Эрик Р. Эддисон

Червь Уроборос

У. Дж. Э. и моим друзьям К. Х. и Дж. К. Л. М. посвящаю я эту книгу.

Это не аллегория и не сказка, но История, которую следует читать ради нее самой.

Имена собственные я старался передавать как можно проще. Звук ё в слове Карсё — долгий и переходящий в э, о в Кротеринг — короткое, с ударением на этот же слог; в имени Корунд ударение падает на первый слог, в Презмира — на второй, а в Брандох Даэй — на первый и четвертый, в Горайс — на последний слог; Кориний рифмуется с Фламинием, Гейлинг — с пеленгом, Ла Файриз — с барбарисом; х в именах и названиях всегда гортанное, как в шотландском «лох».

9 января 1922

Э. Р. Э.

Над быстрой речкой верный Том

Прилег с дороги отдохнуть.

Глядит: красавица верхом

К воде по склону держит путь.

Зеленый шелк — ее наряд,

А сверху плащ красней огня,

И колокольчики звенят

На прядках гривы у коня.

Ее чудесной красотой,

Как солнцем, Том был ослеплен.

— Хвала Марии Пресвятой! —

Склоняясь ниц, воскликнул он.

— Твои хвалы мне не нужны,

Меня Марией не зовут.

Я — королева той страны,

Где эльфы вольные живут.

Побудь часок со мной вдвоем,

Да не робей, вставай с колен,

Но не целуй меня, мой Том,

Иль попадешь надолго в плен.

— Ну, будь что будет! — он сказал. —

Я не боюсь твоих угроз! —

И верный Том поцеловал

Ее в уста краснее роз.

«Томас-рифмач»[1]

Введение

Был человек по имени Лессингем, живший в Уостдейле[2], в старинном приземистом здании, окруженном унылым старым садом, где разрослись тисы, в бытность свою саженцами заставшие еще нашествие викингов на Коупланд[3]. Сад окаймляли цветущие лилии, розы и живокость, а на клумбах у крыльца росли бегонии с багряными, белыми, розовыми и лимонно-желтыми цветами с блюдце размером. Степные розы, жимолость, ломонос и алый талинум карабкались на стены. Со всех сторон сад окружал густой лес, лишь на северо-востоке открывавший взору пустынное озеро и крутые холмы на противоположном берегу: обрывы и утесы Гейбл на фоне пологих и гладких очертаний Скриз[4].

Прохладные тени протянулись через теннисную площадку. Воздух был золотистый. Среди ветвей ворковали голуби, два зяблика резвились на ближнем из столбов, на которых была натянута теннисная сетка, а на тропинке суетилась крохотная трясогузка. Сквозь распахнутое в сад французское окно неясно виднелись отделанная старыми дубовыми панелями столовая и якобитский стол с букетом цветов, серебряным прибором, хрустальными бокалами и посудой из веджвудского фарфора, наполненной фруктами: сливами, персиками и зеленым мускатным виноградом. Лессингем, откинувшись в шезлонге, созерцал сквозь голубоватый дым послеобеденной сигары теплые краски роз «Слава Дижона» возле окна спальни. Он держал ее за руку. Это был их Дом.

— Закончим эту главу саги о Ньяле? — спросила она.

Она взяла массивный том в поблекшей зеленой обложке и начала читать: «В ночь на воскресенье, за девять недель до зимы, он услышал сильный грохот. Ему показалось, что земля и небо трясутся. Тогда он посмотрел на запад и увидел там огненный круг и в нем человека на сером коне. Этот человек скакал во весь опор и быстро пронесся мимо. В руках у него была пылающая головня. Он проехал так близко, что его можно было хорошо рассмотреть. Он был черен как смола и сказал громким голосом такую вису:

Скачет мой конь —

Влажная челка,

Иней на гриве,

Зло я несу.

Горит головня,

Отравы полна.

Козни Флоси —

Огонь на ветру.

Козни Флоси —

Огонь на ветру.

Ему показалось, что человек бросил головню на восток, в горы, и там вспыхнул такой большой пожар, что гор не стало видно. Ему показалось затем, что человек этот поскакал на восток, в огонь, и там исчез.

Затем он лег на кровать и долго лежал без чувств, прежде чем снова пришел в себя. Он помнил все, что увидел, и рассказал своему отцу, а тот велел ему рассказать Хьяльти, сыну Скегги. Он поехал и рассказал ему, но тот ответил, что он видел призрак, и это не к добру»[5].

Некоторое время они молчали, а потом Лессингем вдруг сказал:

— Что, если нам сегодня лечь спать в восточном крыле?

— Где, в Комнате Лотосов?

— Да.

— Мне сегодня не хочется, милый, — ответила она.

— Тогда я пойду один, хорошо? Я вернусь к завтраку. Мне нравится, когда моя госпожа со мной; мы можем попробовать снова, когда следующая луна пойдет на ущерб. Моя лапочка не боится за меня, правда?

— Нет! — рассмеявшись, отозвалась она, но глаза ее слегка расширились. Некоторое время она перебирала пальцами цепочку его часов, а потом сказала:

— Мне бы хотелось, чтобы ты отправился туда попозже и взял меня с собой. Все это кажется таким странным: и Дом и… и мне это нравится. Но ведь, когда ты уходишь в Комнату Лотосов, это может длиться много лет, пусть даже и заканчивается на следующее утро. Мне бы хотелось пойти с тобой вместе. Если что-нибудь случится, нам обоим будет крышка, и тогда это будет уже не так важно.

— Обоим будет что? — переспросил Лессингем, — Боюсь, твоя манера выражаться оставляет желать лучшего.

— Сам же меня и научил! — воскликнула она, и оба рассмеялись.

Они сидели на крыльце, пока тени не укрыли лужайку и деревья в саду, а скалистый склон горы не заалел в вечерних лучах.

— Хочешь пройтись немного по холмам? — предложил он, — Сегодня вечером можно будет увидеть Меркурий. Мы сможем взглянуть на него сразу после заката.

Чуть позже, когда летучие мыши начали охоту, они стояли на склоне холма и наблюдали за тусклой планетой, показавшейся, наконец, на западе, у самого горизонта, меж закатом и ночной тьмой.

— Мне кажется, будто Меркурий зовет меня сегодня, Мэри, — сказал он, — Нет смысла мне пытаться уснуть где-либо кроме Комнаты Лотосов.

Он почувствовал, как напряглась ее рука.

— Меркурий? Это иной мир. Он чересчур далеко.

— Нет ничего чересчур далекого, — рассмеялся он в ответ.

Когда сумерки сгустились, они повернули обратно. Когда они стояли в тени арки ворот, ведущих с холмов в сад, из дома донеслись тихие чистые звуки спинета.

— Послушай, — она подняла палец, — Твоя дочь играет Les Barricades[6].

Они постояли, слушая музыку.

— Ей нравится играть, — прошептал он, — Как хорошо, что мы научили ее играть. — Потом он зашептал снова: — Les Barricades Mystérieuses. Что вдохновило Куперена дать произведению такое таинственное имя? И лишь мы с тобой знаем, что оно означает на самом деле. Les Barricades Mystérieuses.

Той ночью Лессингем лег спать один в Комнате Лотосов. Ее окна были обращены на восток, к спящим лесам и голым склонам Иллгилл Хед[7]. Он спал тихо и крепко, ибо это был Полуденный Дом, Дом Мира.

Глухой ночью, когда ущербная луна выглянула из-за горы, он внезапно проснулся. Серебристые лучи лились из открытого окна на фигурку, сидевшую в ногах его постели — маленькую черную птичку с круглой головой, крохотным клювом, длинными заостренными крыльями и глазами, сияющими, словно две звезды.

— Время пришло, — промолвила птаха.

Лессингем поднялся, закутался в огромный плащ, сложенный на стуле возле кровати, и сказал:

— Я готов, мой маленький стриж.

Ибо это был Дом Зова Сердца.

Звездное сияние глаз стрижа заполнило всю комнату. Комната была старая; на стенах, на кровати и стульях, на стропилах были вырезаны лотосы, и в этом колдовском свете они колыхались, словно лилии на ленивых речных волнах. Он подошел к окну, и маленький стриж устроился на его плече. У окна парила в воздухе колесница цвета лунного ореола, и странное существо было впряжено в нее. Оно было похоже на коня, но с крыльями, как у орла, а передние ноги его были одеты в перья и вооружены орлиными когтями вместо копыт. Лессингем забрался в колесницу, а стриж уселся у него на коленях.

Взмахнув крыльями, дикий скакун рванулся в небеса. Ночь вокруг, казалось, вскипела мириадами пузырьков, словно они нырнули с крутого утеса в глубокий омут под горным водопадом. Скорость поглотила время, мир закружился, и через миг странный скакун, раскрыв свои радужные крылья, начал спускаться сквозь ночь к огромному острову, дремлющему в сонных морях, и окружающим его островам помельче — к многоводной стране скалистых гор и холмистых пастбищ, сияющей в свете луны.

Они опустились на землю у ворот, охраняемых золотыми изваяниями львов. Лессингем вышел из колесницы, и маленький стриж закружился возле него, указывая ему усаженную тисами аллею, ведущую прочь от ворот. Словно во сне он последовал за ним.

I

Замок лорда Юсса

О диковинах приемного зала, прекрасных и для взора приятных, о внешности и качествах лордов Демонланда, о посольстве, направленном к ним королем Горайсом XI, и об ответе, ими данном.

Звезды на востоке начинали тускнеть в лучах рассвета, когда Лессингем шагал за своим провожатым по травянистой дорожке меж шеренг тенистых ирландских тисов, застывшим во мраке подобно таинственным солдатам, изготовившимся к битве. Трава была омыта ночной росой, а огромные белые лилии, дремавшие в тени тисов, насыщали воздух сада своим ароматом. Лессингем не чувствовал земли под ногами, и, когда он протянул руку, чтобы коснуться дерева, та прошла сквозь ветви и листву, будто они были не более материальны, чем лунный свет.

Маленький стриж, усевшийся ему на плечо, усмехнулся у него над ухом.

— Дитя Земли, — сказал он, — Мыслишь, будто мы попали в страну снов?

Лессингем ничего не ответил, и стриж продолжил:

— Это не сон. Ты первым из детей человеческих попал на Меркурий, где мы с тобой постранствуем немного, дабы ты увидел земли и океаны, леса, равнины и древние горы, города и дворцы сего мира, Меркурия, а также деяния живущих здесь. Но ты не сможешь коснуться чего-либо, как не сможешь и быть увиденным или услышанным здешними жителями, хотя бы ты сорвал голос от крика. Ибо мы с тобою здесь неосязаемы и невидимы, будто два призрака.

Они уже достигли мраморных ступеней, что вели от тисовой аллеи к террасе напротив огромных ворот замка.

— Нет нужды отпирать врата для нас с тобой, — промолвил стриж, и они прошли под темной аркой через эти украшенные странными символами древние ворота, прямо сквозь запертые массивные деревянные и испещренные серебряными заклепками двери, во внутренний двор.

— Сейчас мы направляемся в приемный зал, где задержимся на некоторое время. Утро пламенеет высоко в небесах, и вскоре замок будет полон людей, а в Демонланде не принято долго нежиться в постели с началом дня. Ибо да будет известно тебе, о рожденный на Земле, что эта страна зовется Демонланд, замок этот — замок лорда Юсса, а занимающийся день — день его рождения, в который Демоны устраивают в замке Юсса грандиозное торжество во славу его и его собратьев, Спитфайра и Голдри Блусско, которые, как и их отцы до них, правят Демонландом и его народом со времен незапамятных.

Пока стриж говорил, первые лучи восходящего солнца копьями пронзили восточные окна, и утро наполнило свежестью этот величественный зал, изгоняя мрачные синие тени уходящей ночи в укромные уголки и под балки сводчатого потолка. Наверняка ни один земной властитель, ни Крез, ни великий Король Минос в своем королевском дворце на Крите, ни королева Семирамида[8], ни кто-либо из фараонов или королей Вавилона и Ниневии, не обладали тронным залом, что мог бы сравниться в своем великолепии с приемным залом лордов Демонланда. Его стены и колонны были высечены их белоснежного мрамора, каждую прожилку которого украшали крошечные драгоценные камни: рубины, кораллы, гранатамы и розовые топазы. Скрывавшийся в тенях свод потолка поддерживали по семь колонн с каждой стороны; потолочные балки были сделаны из прихотливо изукрашенного золота, а сама крыша — из перламутра. Вдоль каждого ряда колонн вел проход; на западной стене располагались семь картин, а на восточной — семь широких окон. В конце зала на помосте стояли три высоких трона, подлокотники которых изображали двух выкованных из золота гиппогрифов[9] с распростертыми крыльями. Ноги гиппогрифов служили ножками тронов, сами же троны были вырезаны из цельных драгоценных камней чудовищных размеров: трон слева — из искрящегося стально-голубыми блестками черного опала; следующий — из огненного опала, подобного тлеющему углю; третий же — из александрита, что ночью окрашен в цвет пурпурного вина и в глубокий оттенок морской волны днем. Еще десять колонн стояли полукругом позади высоких тронов, поддерживая над ними и помостом золотой полог. Скамьи, тянувшиеся от стены до стены, были сработаны из кедра, инкрустированного кораллом и слоновой костью, как и столы, стоявшие подле скамей. Пол зала был подобен шахматной доске из мрамора и зеленого турмалина, и на каждом турмалиновом квадрате было выгравировано изображение рыбы, как то: дельфин, морской угорь, каракатица, лосось, тунец, кальмар и прочие бестии из морских пучин. Стена позади высоких тронов была завешена гобеленами, украшенными цветами: шахматными лилиями, львиным зевом, орхидеями и им подобными. На панели под окнами были расставлены изваяния птиц, зверей и пресмыкающихся.

Но подлинным дивом этого зала были капители каждой из двадцати четырех колонн, высеченные из цельного драгоценного камня каждая и обращенные некогда рукой неведомого скульптора в почти живое подобие какого-либо чудовища. Здесь была раскрывшая пасть в вопле гарпия, столь изумительно вырезанная из охристого жадеита, что было странно этого вопля не слышать; здесь были огнедышащий дракон из винно-желтого топаза; василиск из цельного рубина; циклоп, вырезанный из звездчатого сапфира лунного цвета таким образом, что лучи звезды мерцали в его единственном глазу; саламандры, сирены, химеры, лесные дикари, левиафаны[10], изваянные из безупречных драгоценностей втрое больше крепко сложенного мужчины: бархатно-синего сапфира, хризолита, берилла, аметиста и желтого циркона, что подобен прозрачному золоту.

Освещали приемный зал семь подвешенных под потолком карбункулов размером с тыкву, а также девять прекрасных лунных камней, расставленных на серебряных постаментах между колонн на помосте. Эти камни, впитывая солнечный свет днем, затем отдавали его в ночные часы в виде розового света и мягкого сияния, подобного лунному. И еще одно чудо: нижняя сторона полога над высокими тронами была украшена лазуритом, и на этом подобии небосвода сверкали двенадцать знаков зодиака, а каждая звезда была из бриллианта, сияющего собственным светом.

В замке между тем закипела жизнь, пара десятков слуг с вениками, щетками и тряпками вошли в зал, чтобы убрать и украсить его, и отполировать все его сокровища. Движения их были проворны, походка бодра, лица свежи, а волосы белокуры. На головах их росли рога. Закончив свою работу, они удалились, и приемный зал стал наполняться гостями. Радостно было видеть этот парад бархата, мехов, прихотливой вышивки и одежд из ткани, газа и кружев, гофрированных воротников, изящных цепочек и ожерелий из золота, этот блеск драгоценностей и оружия, это покачивание плюмажей, что Демоны носили в волосах, едва прикрывая рога, росшие на их головах. Одни сидели на скамьях или склонялись над отполированными столами, другие бродили взад и вперед по сверкающему полу. Были среди них и женщины, столь прекрасные, что хотелось сказать: это, конечно же, светлоликая Елена, это — аркадская Аталанта, это — Фрина, что вдохновила Праксителя на создание его Афродиты, это Таис Афинская[11], ради прихоти которой Александр Великий сжег Персеполис, словно свечу, а это та, что была похищена Темным Богом с цветущих полей Энны, дабы сделать ее королевой мертвых[12]. Тут в дальнем конце зала началось движение, и Лессингем увидел пышно облаченного Демона крепкого сложения и горделивой осанки. Лицо его было румяным и веснушчатым, лоб — широким, глаза — голубыми и спокойными, словно море. Его густая рыжая борода была разделена надвое и зачесана назад.

— Скажи мне, о стриж, — спросил Лессингем, — это и есть лорд Юсс?

— Это не лорд Юсс, — ответил стриж, — и не ровня ему в его величии. Лорд, которого ты видишь, — Волл, живущий в горах Картадза, что у соленого моря. Он великий флотоводец, верой и правдой служивший Демонланду, да и всему остальному миру, в недавних войнах с Вампирами. Но обрати еще раз свой взор к дверям, туда, где в окружении друзей стоит высокий и несколько сутулый муж в серебряных латах и парчовом плаще цвета потускневшего золота, чертами лица немного похожий на Волла, но смуглый и со щетинистыми черными усами.

— Я вижу его, — сказал Лессингем, — Значит, это и есть лорд Юсс!

— Отнюдь, — ответил стриж, — Это лишь Визз, брат Волла. Он богатейший из всех Демонов, кроме троих братьев и лорда Брандоха Даэй.

— А это кто? — спросил Лессингем, указывая на оживленного гостя с легкой походкой и веселым взглядом, в этот момент подошедшего к Воллу и завязавшего с ним беседу. Его пышущее здоровьем и радостью лицо с тонкими и четкими чертами было довольно красиво, лишь нос был несколько длинноват и заострен.

— Тот, кого ты зришь, — ответил стриж, — есть лорд Зигг, прославленный укротитель лошадей. Он обожаем среди Демонов, ибо обладает веселым нравом, но также богатырской мощью, когда ведет свою кавалерию на врага.

Волл откинул свою бороду и громко захохотал в ответ на какую-то шутку, сказанную ему на ухо Зиггом, и Лессингем подался вперед в надежде услышать, о чем шла речь. Слова утонули в шуме разговоров, но зато Лессингем успел заметить, как гобелены за помостом на мгновение раздвинулись, и некто величавой походкой прошел из-за высоких тронов в общий зал. Движения его были плавны и изящны, как у пробудившегося от дремы хищника, когда он с ленивой грацией кланялся многочисленным приветствовавшим его друзьям. Сложением же он был строен и гибок, словно девушка. Его накидка из шелка цвета дикой розы была расшита золотыми изображениями цветов и молний. Самоцветы сверкали на пальцах его левой руки, в золотых браслетах и на ленте, повязанной на его золотых локонах, украшенных плюмажем из перьев королевской райской птицы. Его рога были окрашены шафраном и инкрустированы золотой филигранью. Его высокие башмаки были завязаны золотым шнуром, а на поясе висел меч с узким и острым клинком, рукоять которого бугрилась бериллами и черными алмазами. Во всей его фигуре и внешности сквозили странное изящество и хрупкость, но под этими качествами угадывалась некая спящая сила; так выглядит издали одетый снегом горный пик в алых утренних лучах. Было приятно смотреть на его по-девичьи мягкое лицо, по которому блуждала тень легкой меланхолии, смешанной с презрением; время от времени, однако, в его глазах вспыхивал огонек, и черты решимости проступали возле его губ и завитых усов.

— Наконец-то! — пробормотал Лессингем, — Наконец-то лорд Юсс!

— Не стоит тебя винить в этой ошибке, — сказал стриж, — ибо немногих, кто выглядел бы благороднее, доводилось видеть твоим глазам. Это, однако, не Юсс, а лорд Брандох Даэй, коему подчиняется весь Демонланд к западу от Шалгрета и Стропардона: изобильные виноградники Кротеринга, обширные пастбища Файльце и все западные острова с их горными крепостями. Однако не думай, будто его рука слаба, а отвага изменчива лишь потому, что ему, как королеве, нравятся шелка и драгоценности, а держит он себя изысканно и утонченно, словно серебристая береза на склоне горы. Ибо много лет он почитался третьим по силе воином на всем Меркурии после Голдри Блусско и Горайса X из Витчланда[13]. Но Горайса он сразил в единоборстве девять лет назад, когда Витчи грабили Гоблинланд, и Брандох Даэй повел пятьсот и восемь десятков Демонов на подмогу Гасларку, королю этой страны. И теперь никому не сравниться с лордом Брандохом Даэй в воинском искусстве, кроме, быть может, одного лишь Голдри.

— Но посмотри! — воскликнул стриж, когда зазвучала прекрасная и яростная музыка, гости обернулись к помосту, а драпировки разошлись в стороны, — Вот, наконец, и трое правителей Демонланда! Играй, музыка, улыбайтесь, Парки[14], в этот праздничный день! Да снизойдут счастье и покой на этот мир и на Демонланд! Обрати сначала свой взор на того, кто величаво ступает в середине, в одеждах из оливково-зеленого бархата с тайными эмблемами, вышитыми золотой нитью и бисером из хризолита. Взгляни, как сверкают золотом и янтарем башмаки на его крепких икрах. Взгляни на темный плащ, расшитый золотом и подбитый кроваво-красным шелком; этот плащ, сделанный сильфами[15] в незапамятные дни, заколдован и приносит удачу его носящему, сохраняя в нем мужество и бесстрашие. Взгляни на того, кто носит этот плащ: на его прекрасное угрюмое лицо, на фиолетовый огонь в его глазах, на мрачную теплоту его улыбки, подобной осеннему лесу в солнечном свете. Это владелец сего древнего замка, лорд Юсс, которого почитают в Демонланде, как никого другого. Он сведущ в искусстве магии, но не использует его, ибо искусство это истощает жизненную силу, да и не подобает Демону полагаться на магию более, нежели на собственную силу и разум.

Теперь обрати свой взор на мужа по левую руку от Юсса, пониже того ростом, но, пожалуй, покрепче сложением; на мужа, облаченного в черный шелк, мерцающий золотом при каждом движении, и увенчанного перьями черного орла в желтых волосах меж рогов. Вид у него неистовый и страстный, как у орлана; из-под своих густых бровей он бросает взгляды, острые, словно копья. Бледное пламя, подобное блуждающим огонькам, вырывается из его расширенных ноздрей. Это лорд Спитфайр, неодолимый в битве.

И, наконец, узри по правую руку от Юсса того лорда, что возвышается над толпой будто Геркулес[16], но ступает легко, как нетель. Когда он движется, мышцы и сухожилия вздуваются под его кожей цвета слоновой кости; его золотой плащ усеян самоцветами; на его одеяниях из черного шелка вышиты рубинами и красной шелковой нитью огромные сердца. За его плечами бряцает двуручный меч, в головку эфеса которого вделан громадный звездчатый рубин в форме сердца, ибо сердце является его символом и гербом. Этим мечом, сработанным эльфами, он сразил морское чудовище, каковой подвиг ты можешь видеть на одной из картин на стене. Он имеет благородную внешность, как и его брат Юсс, но волосы его темнее, лицо румянее, а скулы шире. Хорошо рассмотри его, ибо никогда впредь не узрят твои глаза воителя более могучего, нежели лорд Голдри Блусско, военачальник армии Демонланда.

И вот приветствия затихли, напевы лютней и рекордеров затерялись под темным сводом потолка, виночерпии наполнили огромные драгоценные камни в форме кубков старинным вином, и Демоны выпили в честь лорда Юсса и дня его рождения. Теперь они были готовы по двое или по трое начать предаваться развлечениям: кто прогуливаться по прекрасным садам вокруг рыбных прудов, кто охотиться на диких зверей на заросших лесом холмах, кто играть в кольца, или в теннис, или кататься верхом, или заниматься военными состязаниями. Так, в радости и движении и без лишних хлопот, могли они подобающим образом провести этот бесконечный праздничный день, чтобы впоследствии вернуться пировать в приемный зал до глубокой ночи, есть и пить в свое удовольствие.

Но в тот самый момент, когда они собирались идти, снаружи донеслись звуки трубы: три резких ноты.

— Кто там портит все веселье? — произнес Спитфайр. — Труба извещает только о прибытии иноземных странников. Нутром чую, какой-то негодяй явился в Гейлинг, чтобы принести с собой несчастье и омрачить этот праздничный день.

— Не пророчь беды понапрасну, — ответил Юсс. — Кто бы это ни был, мы быстро уладим это дело и без помех предадимся удовольствиям. Кто-нибудь, отправляйтесь к воротам и ведите его сюда.

Один из слуг убежал, но вскоре возвратился со словами:

— Господин, это Посол из Витчланда со своей свитой. Их корабль пристал в Обзорной Гавани с наступлением ночи. Они переночевали на борту, а наутро ваши солдаты сопроводили их в Гейлинг. Посол требует немедленной аудиенции.

— Хм, из Витчланда? — произнес Юсс. — Так и дым обычно предшествует пожару.

— Должны ли мы принимать его во время нашего пиршества? — спросил Спитфайр. — Будет жаль, если подобный посланец отравит нам праздник.

Голдри рассмеялся и сказал:

— Кого он к нам послал? Думаете, Лакса? Чтобы вновь примириться с нами после того низкого трюка, что он выкинул у Картадзы, самым отвратительным образом не сдержав данного нам слова?

— Ты видел Посла? — спросил Юсс у слуги. — Кто он?

— Лорд, — отвечал тот, — Его лицо показалось мне странным. Он невелик ростом и, с позволения вашего высочества, нисколько не похож ни на одного лорда Витчланда, которого я когда-либо видел. И, с вашего позволения, сколь бы ни были богаты и роскошны его одеяния, он больше похож на фальшивый бриллиант в дорогой оправе.

— Так, — сказал Юсс, — Затхлый воздух от времени не свежеет. Пусть Посол войдет.

Лорд Юсс сел на трон посреди помоста, Голдри по правую руку от него на трон из черного опала, а по левую — Спитфайр, на александритовый. На помосте также разместились прочие лорды Демонланда, а менее знатные гости столпились у скамей и полированных столов. В это время двери на серебряных петлях широко распахнулись, и Посол церемонно ступил на сверкающий пол из мрамора и зеленого турмалина.

— Ну и что это за мерзкий тип? — прошептал лорд Голдри на ухо своему брату. — Его волосатые ручищи достают ему до колен. А шаркает он, как хромой осел.

— Не нравится мне гнусная харя этого Посла, — сказал лорд Зигг. — Его нос пришлепнут на лицо, словно комок глины, а в ноздри ему свободно въедет телега. И будь я проклят, если его верхняя губа не выдает в нем редкостного спесивца. Будь она хотя бы в ширину пальца длиннее, и он мог бы заправлять ее за воротник, чтобы согреть подбородок зимними ночами.

— Не нравится мне запах этого Посла, — молвил лорд Брандох Даэй и послал за курильницами и сосудами с лавандой и розовой водой, дабы освежить воздух в зале, а также приказал открыть хрустальные окна, чтобы впустить небесные ветра.

Посол прошествовал по сверкающему полу и остановился перед лордами Демонланда, восседавшими на тронах меж золотых гиппогрифов. Он был облачен в длинную алую мантию, подбитую мехом горностая, с вышитыми золотой нитью крабами, мокрицами и многоножками. Его голова была покрыта шапкой черного бархата с павлиньим пером, приколотым серебряной брошью. Сопровождаемый своей свитой и прислугой он, опираясь на золотой посох, сиплым голосом продекламировал свое послание:

— Юсс, Голдри и Спитфайр, и вы, остальные Демоны, я прибыл сюда как Посол Горайса XI, славного короля Витчланда, лорда и великого герцога Бьютни и Эстремерины, властителя Шулана, Трамне, Мингоса и Пермио, верховного хранителя Эзамосийских Пределов, великого герцога Трейса, верховного короля Бештрии и Неврии и принца Ара, великого лорда Ойедии, Мальтраэйни, Балтари и Торибии, а также властителя многих других государств, блистательнейшего и величайшего, чьи могущество и слава простерлись над всем миром, и чье имя пребудет в памяти всех грядущих поколений. Первое, что я требую от вас, — уважать мой священный долг королевского посланца, как это принято у всех народов и властителей, за исключением самых варварских.

— Говори и ничего не бойся, — ответил Юсс. — Защитой тебе — моя клятва, которая ни разу не была нарушена, ни перед Витчем, ни перед каким-либо иным варваром.

Посол выпятил губы и угрожающе наклонил голову, затем осклабился, обнажив ряды острых неровных зубов, и продолжил:

— Таковы слова короля Горайса, великого и выдающегося, которые мне поручено передать вам, не прибавив ни единого слова и ни единого не упустив: «Мне ведомо, что жителями моей провинции Демонланд не была принесена присяга в верности…»

Словно влекомые внезапным порывом ветра сухие листья прошелестели по вымощенной камнем площади — это поднялся ропот среди гостей. Лорд Спитфайр, не сумев сдержать своего гнева, вскочил на ноги и, ухватившись за рукоять меча, будто намереваясь поразить Посла, выкрикнул:

— Провинции? Разве Демоны не свободный народ? И разве стерпим мы оскорбления от этого посланного Витчландом раба, да еще в нашем собственном замке?

Ропот прокатился по залу, некоторые повставали со своих мест. Посол втянул голову в плечи, словно черепаха, ощерив зубы и моргая маленькими глазками. Но лорд Брандох Даэй, легко коснувшись руки Спитфайра, произнес:

— Посол не закончил свое послание, кузен, а ты напугал его. Сохраняй терпение и не порть комедии. Мы найдем, что ответить королю Горайсу; найдутся у нас и мечи, если ему их так хочется. Но никто не сможет сказать, будто нам здесь, в Демонланде, достаточно неучтивых речей, чтобы забыть о нашей исконной любезности к послам и герольдам.

Так сказал лорд Брандох Даэй, с ленивой полуиздевкой, как будто лишь для того, чтобы вернуть беседу в свое русло, но достаточно громко, чтобы было слышно всем. После этого разговоры стихли, и Спитфайр сказал:

— Я успокоился. Выполняй свое поручение без страха, ибо не ты в ответе за твои слова, а тот, кто послал тебя.

— Тот, чьим смиренным глашатаем я и являюсь, — ответил Посол, несколько осмелев, — И тот, кому достанет и воли, и сил, чтобы отомстить за любое зло, причиненное его слугам. Таковы слова короля: «Настоящим я приказываю и повелеваю вам, Юсс, Спитфайр и Голдри Блусско, поспешить ко мне в Витчланд, в мою крепость Карсё, где покорно облобызать мои пяты во свидетельство того, что я ваш повелитель и король, и законный властитель всего Демонланда».

Лорд Юсс внимал Послу с серьезным и застывшим лицом, откинувшись на троне и положив руки на изогнутые шеи гиппогрифов. Голдри, презрительно улыбаясь, вертел в руках эфес своего огромного меча. Спитфайр был напряжен и сердит; из его ноздрей, потрескивая, вылетали искры.

— Ты все сказал? — спросил Юсс.

— Все, — ответил Посол.

— Ты получишь ответ, — промолвил Юсс, — А пока мы совещаемся, ешь и пей. — С этими словами он приказал виночерпию налить для Посла кубок прозрачного вина. Но Посол принес свои извинения, сославшись на отсутствие жажды и на изобилие провизии и вина на борту его корабля, которых должно хватить на нужды его и его свиты.

Тогда сказал лорд Спитфайр:

— Неудивительно, что витчландское отродье опасается яда в кубке. У тех, кто сам практикует подобную низость по отношению к своим врагам, как было с Резедором из Гоблинланда, которого Корс погубил отравленным напитком, у самих дрожат коленки от страха, что кто-то поступит с ними так же, — с этими словами он схватил кубок и осушил его одним глотком, и затем разбил его вдребезги о мраморный пол перед Послом.

Потом лорды Демонланда поднялись с мест и удалились за цветистые драпировки в отдельное помещение, чтобы обсудить ответ на послание Горайса, короля Витчланда.

Когда они остались одни, Спитфайр сказал:

— Разве мы должны сносить то, как король унижает и издевается над нами? Разве не мог он сделать послом хотя бы сына Корунда или Корса, а не этого, непотребнейшего из всех его служек, бормочущего гнома, который только и способен, что трепать языком и развлекать их на их попойках, когда они налакаются вдрызг?

Лорд Юсс криво усмехнулся.

— Мудро и предусмотрительно поступили в Витчланде, выбрав именно это время для ссоры с нами, — сказал он. — Им известно, что тридцать три наших лучших корабля затонули в проливе Картадзы в битве с Вампирами, и лишь четырнадцать остаются в строю. Теперь, когда Вампиры все поголовно уничтожены и стерты с лица земли, и страшному проклятью и угрозе, нависшей над всем миром, положен конец, — мечами и великой доблестью одних только Демонов — теперь эти недавние союзники сочли момент подходящим, чтобы напасть на нас. Разве не осталось у Витчей мощного флота, который бежал в самом начале нашей с ними битвы против Вампиров, оставив нас тащить ее бремя в одиночку? И теперь они решились на новое предательство, вероломно и внезапно напав на нас в столь неблагоприятном для нас положении. Ибо королю хорошо известно, что мы не сможем сейчас отправить войско в Витчланд или сделать что-либо еще наперекор его воле, и что нам придется долгие месяцы строить новые корабли. И у него, несомненно, стоят наготове в Тенемосе немалые силы, которые он готов бросить на нас, получив тот ответ, который, как он знает, мы ему и дадим.

— Тогда давайте спокойно ждать и точить свои мечи, — предложил Голдри, — а он пускай переправляет свои армии через соленое море. Ни один Витч, ступивший на землю Демонланда, не уйдет отсюда, не оставив здесь своих крови и костей, чтобы удобрить наши нивы и виноградники.

— А еще лучше, — сказал Спитфайр, — арестовать этого мерзавца и выйти в море сегодня же, со всеми четырнадцатью кораблями, что у нас остались. Мы можем застать Витчей в крепости Карсё врасплох, разграбить ее, а короля оставить на съедение воронью, чтобы впредь знал, сколь быстр наш ответ. Таков мой совет.

— Нет, — ответил Юсс, — Мы не станем нападать на него исподтишка. Будь уверен, его суда в полной готовности и стерегут витчландские моря, ожидая такого поспешного натиска. Было бы глупо нам совать свою шею в петлю; и мало будет славы Демонланду, если мы будем дожидаться его прибытия здесь. Вот каков мой замысел: я вызову Горайса на дуэль и предложу ему предоставить разрешить эту ссору фортуне.

— Хороший замысел, если только его удастся воплотить в жизнь, — сказал Голдри. — Но он никогда не отважится выйти с оружием на единоборство с тобой или кем-либо из нас. И все же, стоит попробовать. Разве Горайс не могучий борец? Разве его дворец в Карсё не украшают черепа и кости девяноста девяти великих воинов, которых он победил и убил в этом состязании? Он раздулся в своем тщеславии сверх всякой меры, и, говорят, он опечален тем, что уже столь долгое время никто не отваживается бороться с ним, и всей душой жаждет сотой победы. Но он потерпит поражение в борьбе со мной!

Это предложение всем показалось хорошим. Потому, еще поговорив об этом и решив, что им делать, лорды Демонланда с легким сердцем вернулись в величественный приемный зал. Там лорд Юсс молвил:

— Демоны, все вы слышали те слова, которые король Витчланда передал нам в своей непомерной гордыне и низости устами этого Посла. И вот наш ответ, который даст мой брат, лорд Голдри Блусско; и мы поручаем тебе, Посол передать его правдиво, не прибавив ни единого слова и ни единого не упустив.

Потом заговорил лорд Голдри:

— Мы, лорды Демонланда, всемерно презираем тебя, Горайс XI, величайшего из трусов, за то, что ты подло бежал и бросил нас одних в морской битве против Вампиров, хотя клялся нам в союзничестве. Наши мечи, что в той битве покончили со страшным проклятьем и угрозой, нависшей над всем миром, не сломались и не затупились. Они скорее вонзятся в кишки твои и твоих пешек, а именно: Корса и Корунда, и их сыновей, и Кориния, и всех прочих злодеев, что гнездятся в водянистом Витчланде, чем хотя бы один цветок розовой армерии с утесов Демонланда покорится твоей власти. Но с тем, чтобы ты хоть немного мог ощутить нашу мощь, если ты этого хочешь, я, лорд Голдри Блусско, делаю тебе предложение сойтись один на один в схватке до трех падений наземь во владениях Алого Фолиота[17], который не принимает в этой ссоре ни твою, ни нашу сторону. И мы клятвенно условимся, что если я одолею тебя, то Демоны останутся в мире с Витчландом, как и вы с ними, и Витчи навсегда отрекутся от своих наглых притязаний на Демонланд. Если же победишь ты, Горайс, то тебе достанется слава этой победы, а также полная свобода насадить свои притязания силой меча.

Так говорил лорд Голдри Блусско, стоя во всем своем великолепии и благородстве под сверкающим пологом и бросая столь сердитые взгляды на витчландского Посла, что тот пришел в полное смятение. А Голдри позвал писца и велел ему записать послание королю Горайсу большими буквами на пергаментном свитке. Затем лорды Демонланда скрепили свиток своими печатями и отдали его дрожащему от страха Послу.

Посол схватил свиток и поспешил удалиться, но, подойдя к роскошному выходу из приемного зала, находясь у самых дверей в окружении своих приспешников и вдали от лордов Демонланда, он несколько собрался с духом и, обернувшись, сказал:

— Опрометчиво и к своей неминуемой погибели, о Голдри Блусско, вызвал ты повелителя нашего и короля, состязаться с тобой в борьбе. Ибо, как бы ни был ты могуч и силен, он повергал и не таких. И будет он бороться не забавы ради, а до окончательной твоей смерти; кости же твои будут сохранены вместе с костями других девяноста девяти воинов, которых он одолел ранее в этом состязании.

При этих словах Голдри и остальные лорды нахмурились, а гости возле двери принялись улюлюкать и поносить Витчей, и Посол поспешил прочь по сверкающей лестнице и через двор, словно убегая по темной ночной дороге и не отваживаясь обернуться, из страха увидеть за спиной какое-нибудь ужасное чудовище, готовое схватить его. Второпях ему пришлось подобрать до колен свою бархатную мантию, богато расшитую крабами и прочими ползучими тварями. На улице поднялось громкое гиканье и смех, когда люди завидели его длинный вялый хвост, теперь выставленный на всеобщее обозрение. «Хоть уста его и нечисты, зато есть отличный хвост», — кричали они хором, «Вы видели его хвост? Ура Горайсу, пославшему к нам вместо Посла обезьяну!»

Под не слишком любезные выкрики толпа следовала за Послом и его свитой всю дорогу от замка Гейлинг до пристани, так, что для него было большим облегчением взойти на борт своего добротного судна и поскорее отчалить прочь из Обзорной Гавани. Обогнув на веслах Обзорный Мыс, они подняли паруса и с попутным ветром поплыли по морским волнам на восток, в Витчланд.

II

Схватка за Демонланд

О предвестьях, обеспокоивших лорда Гро и касающихся встречи короля Витчланда и лорда Голдри Блусско; о том, как они сошлись в поединке и об исходе оного.

— Как мог я заснуть? — вскричал Лессингем. — Куда девался замок Демонов, и как мы покинули тот приемный зал, где наблюдали за появлением Посла?

Он стоял на холмистом взгорье, полого сбегавшем к морю, и вокруг, насколько хватало глаз, не было видно ни одного дерева. С трех сторон расстилалась сверкающая на солнце морская гладь; над холмами проносился свежий соленый ветер, гоня через безбрежные воздушные просторы стаи облаков. Маленький стриж ответил:

— Мой гиппогриф перемещается как в пространстве, так и во времени. Позади остались дни и недели, хоть тебе они и показались лишь мигом. Ты находишься на островах Фолиот, в стране, благоденствующей под владычеством доброго и миролюбивого монарха, в день, назначенный королем Горайсом для поединка с лордом Голдри Блусско. Ужасной должна быть схватка меж двумя столь великими бойцами, и неясен исход ее. И на сердце моем тревожно за Голдри Блусско, ибо, хоть и могуч он, и непобедим в битве, однако не рождалось еще на свете борца, который бы сравнился с Горайсом: столь силен тот, столь крепок и неутомим, столь искусен во всех видах нападения и обороны, и равно ловок, жесток и лют, будто змея.

В том месте, где они стояли, холмы рассекало спускавшееся к морю ущелье, над которым и возвышался замок Алого Фолиота, приземистый и хаотичный, с множеством башенок и зубчатых стен, выстроенный из камня, добытого здесь же, в ущелье, так что издали трудно было отличить его от близлежащих утесов. За замком расстилалась плоская луговина, поросшая жесткой травой. По каждую сторону луговины были установлены шатры: на севере располагался витчландский лагерь, а на юге — лагерь Демонов. Посреди луга, в шестидесяти шагах от каждого лагеря, ивовыми прутьями было помечено место схватки.

Ничто не шевелилось вокруг, кроме птиц, реющих на морском ветру, да воинов, числом шесть, прогуливавшихся возле палаток Витчей в полном вооружении, словно в ожидании битвы. На них были кольчуги из сверкающей бронзы, бронзовые же наголенники и щиты, и шлемы, сиявшие на солнце. Пятеро из них были красивыми и стройными юношами, самый старший из которых еще не носил бороды, и все они были чернобровы и широкоскулы. Шестой, огромный, словно бык, превосходил их ростом на полголовы. Годы посеребрили бороду, ниспадавшую по его могучей груди до скрепленного железными заклепками пояса, но энергия юности сквозила в его взгляде и голосе, в его походке и в том, с какой легкостью держал он свое тяжелое копье.

— Смотри же, — воскликнул стриж, — дивись и печалься тому, что невинное око полудня вынуждено взирать на детей предвечной ночи. Это Корунд из Витчланда с его проклятыми сыновьями.

«Сколь непримирим и пылок мой маленький стриж, — подумал Лессингем. — Для него существуют лишь злодеи да ангелы, третьего не дано. Я же ни под чью дудку плясать не стану, а посмотрю, что будет дальше».

Воины перед шатрами Витчей прохаживались взад и вперед, словно львы в клетке, пока Корунд не остановился и, опираясь на свое копье, не обратился к одному из своих сыновей:

— Ступай и отыщи Гро, ибо я хочу поговорить с ним.

Сын Корунда скрылся и тотчас вернулся вместе с лордом Гро, двигавшимся как бы крадучись; был тот, однако, ладно сложен и приятной наружности. Его нос загибался книзу, словно серп, а глаза были огромны и красивы, как у буйвола, и столь же непроницаемы. Был он поджар и худощав. Лицо его было бледным, как и изящные руки, а его длинная черная борода, блестящая, как шерсть ретривера, туго завита.

— Как король? — спросил Корунд.

— Ему не терпится начать поединок, — ответил Гро, — И, дабы убить время, он играет в кости с Коринием; игра у него не идет.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Корунд.

— Не везет в костях — повезет в битве, — сказал Гро.

Корунд пробормотал что-то себе в бороду и положил свою огромную руку лорду Гро на плечо.

— Поговорим в стороне, — сказал он, и когда они остались одни, продолжил: — Ничего не утаивай от меня и моих сыновей. Разве все эти четыре последних года я не был тебе как брат? Разве могут у тебя быть от нас секреты?

Но Гро улыбнулся печальной улыбкой и ответил:

— Зачем разговорами о дурных приметах наносить еще один удар по дереву, что и так уже шатается?

— Приметы! — проворчал Корунд. — Они преследуют нас с тех самых пор, как король на свою беду принял вызов, наперекор твоему совету, и моему, и советам всех знатных людей в государстве. Наверняка сами Боги обрекли его на гибель, предопределив наш крах и поражение от этих Демонов. Дурных знамений все больше, о Гро, — продолжал он. — Сначала ворон, что кружился против часовой стрелки в ночи над замком Карсё, — той самой ночью, когда король принял этот вызов, а мы все были пьяны после пиршества в его залах. Потом король споткнулся, поднимаясь на корму той ладьи, что принесла нас к этим островам. Потом косоглазый виночерпий облил нас всех вином прошлой ночью. И еще эта дьявольская спесь и бахвальство короля. Довольно: он обречен. Да еще и кости против него.

— О Корунд, — заговорил Гро, — Не буду скрывать, под сенью сей грядущей беды на сердце моем столь же тяжко. Ибо ночью, когда я мирно спал под покровом тьмы, к ложу моему явился сон, воззревший на меня взглядом столь ужасным, что я содрогнулся от страха. И привиделось мне во сне, будто шатер над моим ложем распахнулся во тьму космоса, и там, во тьме, блуждала хвостатая звезда, и ночь преисполнилась огненных знаков. И на крыше была кровь, большие сгустки крови на стенах и на моей постели. И голос во сне прокричал, как кричит сова-сипуха: «Утратишь Витчланд, о король!» И показалось мне, что весь мир охватило пламя, и с воплем великим я проснулся.

— Ты мудр, — сказал Корунд, — И сон твой наверняка вещий и ниспослан тебе через врата из рога[18]. По-видимому, он предвещает события великие и зловещие и для короля, и для всего Витчланда.

— Не открывай же этого никому, — сказал Гро, — ибо никому не дано тягаться с Судьбой, и это повергнет остальных в уныние. Нам же следует быть готовыми к плохому повороту событий. Если (да хранят нас от этого Боги) схватка обернется худо, пусть никто из вас не предпринимает ничего, не посоветовавшись со мной. «У кого нет брата, тот не защищен с тыла». Лишь вместе мы сделаем то, что должно.

— За это тебе ручаюсь, — ответил Корунд.

В это время из замка вышло множество людей, занявших места по обе стороны от площадки для поединка. Алый Фолиот восседал в колеснице из полированного эбенового дерева, запряженной шестью черными лошадьми с развевающимися гривами и хвостами; перед ним шли музыканты, дудочники и менестрели, показывавшие свое мастерство, а позади — пятьдесят копьеносцев, закованных в броню и с массивными щитами, закрывавшими их от головы до пят. Их доспехи были окрашены мареной, так что казалось, будто они запятнаны кровью. Алый Фолиот выглядел спокойно, но величественно. Кожа его была алой, как голова зеленого дятла. На нем были серебряная корона и алые одежды, отороченные черным мехом.

Когда Фолиоты собрались, один из них по команде Алого Фолиота вышел вперед и трижды дунул в рог. Тут из шатров появились лорды Демонланда и их солдаты: Юсс, Голдри, Спитфайр и Брандох Даэй, все в полном боевом облачении, кроме Голдри, кутавшегося в плащ из золотой ткани с вышитыми на нем красной нитью огромными сердцами. Из витчландских палаток, в свою очередь, вооруженные, показались тамошние лорды и их воины, и не слишком приветливыми были взгляды, которыми они обменялись с Демонами. В центре выступал король, как и Голдри, закутанный в плащ из черного шелка, подбитый черным медвежьим мехом и расшитый крабами из алмазов. На его нахмуренном челе покоилась корона Витчланда, выполненная в форме ужасного краба и столь густо инкрустированная драгоценными камнями, что невозможно было различить, из какого металла она сделана. Его густая борода в форме лопаты была черной и колючей, а волосы коротко острижены. Его верхняя губа была обрита, обнажая презрительно кривящийся рот, а из тьмы под нависающими бровями сверкали зеленоватым светом подобные волчьим глаза. Корунд шел по левую руку от короля; будучи гигантского сложения, он, тем не менее, уступал в росте королю. Справа шел Кориний в роскошном плаще из небесно-голубой ткани поверх сверкающих доспехов. Высок и подтянут был Кориний, молод и хорош собой, но походка его была развязна, взгляд дерзок, губы выпячены, а черты лица несколько грубоваты. Солнце сияло на его выбритых щеках.

Алый Фолиот приказал протрубить в рог снова и, встав в своей эбеновой колеснице, зачитал условия поединка:

— О Горайс XI, прославленный король Витчланда, о лорд Голдри Блусско, военачальник армии Демонланда, вот договор между вами, скрепленный страшными клятвами, каковых я, Алый Фолиот, являюсь хранителем, и постановляющий, что вы будете бороться до трех падений наземь на следующих условиях: если король Горайс побеждает, то достается ему слава, а также полная свобода силой меча установить свое владычество над гористым Демонландом; если же победа достается лорду Голдри Блусско, то Демоны оставляют Витчей в покое, как и те их, и Витчи отказываются навеки от своих притязаний на Демонланд. И ты, о король, и ты, о Голдри Блусско, равно связаны клятвой бороться честно и подчиняться решению моему, Алого Фолиота, какового вы выбрали арбитром. Я же клянусь судить ваш поединок честно. Правила борьбы воспрещают душить соперника руками, кусать, скрести и царапать его тело, выдавливать ему глаза, бить кулаками и употреблять против него прочие недозволенные приемы; в остальном вы свободны бороться, как сочтете нужным. И тот, кто будет прижат к земле бедром или плечом, будет считаться упавшим.

— Хорошо ли я говорил, о король, и клянешься ли ты соблюдать эти условия? — спросил Алый Фолиот.

И король ответил:

— Клянусь.

Алый Фолиот задал тот же вопрос Голдри:

— Клянешься ли ты следовать этим условиям, о Голдри Блусско?

И Голдри ответил ему:

— Клянусь.

Без лишних слов король вышел на площадку со своей стороны, а Голдри Блусско со своей; они отбросили свои богатые плащи и остались обнаженными для схватки. Окружающие с восхищением взирали на их мускулистые тела, не в состоянии отдать кому-либо предпочтение или предугадать, кому достанется победа. Король был чуть выше ростом, чем Голдри, и руки его казались чуть длиннее. Однако могучая фигура Голдри казалась совершенной в своих божественных пропорциях; и если кто-то из них и был шире в груди и шее, то это был именно он.

Тут король принялся высмеивать Голдри:

— Мятежная собака, тебя давно следовало проучить, и показать тебе, да и этим собравшимся на наш поединок Фолиотам с Демонами, что я твой король и повелитель не только по праву своей короны Витчланда, каковую на время снимаю, но и по праву силы своих мышц. Утешайся тем, что я не отпущу тебя, не забрав твою жизнь и не отправив твою воющую бестелесную душу в неизвестность. Череп же твой и позвоночник я заберу в Карсё, в свой дворец, в знак того, что я одолел в борьбе сотого воина, а ты не самый слабый из умерщвленных мною в этом состязании. А потом, наевшись и напившись, и навеселившись вдоволь в моем королевском дворце в Карсё, я выйду в море со своими армиями, и направлюсь в гористый Демонланд. И я сделаю его подставкой для своих ног, а остальных Демонов — своими рабами, о да, рабами моих рабов.

Но лорд Голдри Блусско лишь беззаботно рассмеялся и сказал, обращаясь к Алому Фолиоту:

— О Алый Фолиот, я явился сюда не для того, чтобы состязаться с королем Витчланда в сотрясании воздуха, но чтобы померяться с ним силою, мощью своих мышц против его мощи.

Они изготовились к поединку, Алый Фолиот подал знак рукой и удары кимвалов возвестили о начале первого раунда.

Двое борцов тут же шагнули навстречу друг другу. Каждый просунул правую руку под подмышку соперника, а левую положил сверху на плечо, и так они стояли, сжимая друг друга, словно в бронзовых тисках, и слегка покачиваясь, будто деревья в бурю, надежно упершись в землю ногами, подобными стволам древних дубов. Ни один из них не уступал, и ни один не мог сделать хороший захват. Долгое время они раскачивались взад и вперед, тяжело дыша. И вот Голдри, собравшись с силами, немного приподнял короля над землей и попытался бросить его наземь. Но, чуть только потеряв опору, король со всей силы подался вперед и ударил Голдри пяткой, попав тому чуть выше лодыжки, так что Голдри был вынужден ослабить хватку, и собравшиеся лишь дивились, как ему удалось после этого избежать падения на спину. И вот они схватились снова, так что на спинах их и на плечах образовались красные волдыри. Внезапно король крутнулся в сторону, обратив правый бок к Голдри, и зацепил того ногой чуть пониже могучей икроножной мышцы. Затем, сжимая Голдри еще крепче, он навалился на него, пытаясь опрокинуть на землю и обрушиться на него всем своим весом. Но Голдри так неистово рванулся вперед, не ослабляя своего захвата, что королю пришлось отказаться от своего замысла, и, все еще сжимая друг друга, они оба рухнули на землю и лежали, ошеломленные, столько времени, что можно было досчитать до десяти.

Алый Фолиот провозгласил в этом раунде ничью, и оба соперника вернулись к своим товарищам, чтобы отдышаться и немного отдохнуть.

Пока они отдыхали, из-за витчландских шатров вдруг вырвалась летучая мышь, облетела площадку против часовой стрелки и беззвучно вернулась туда, откуда появилась. Лорд Гро это видел, и сердце его болезненно сжалось. Он сказал, обращаясь к Корунду:

— Хоть уже и поздно, но мне непременно следует попробовать уговорить короля не рисковать собою далее, дабы не потерять все.

— Поступай, как знаешь, — сказал Корунд, — Только все это будет напрасно.

Тогда Гро подошел к королю и сказал:

— Повелитель, откажитесь от этого поединка. Демон этот выше ростом и мощнее сложением, чем кто-либо из тех, кого вы одолевали прежде, и все же вы его победили. Ибо, как все мы прекрасно видели, вы бросили его наземь, и незаконно Алый Фолиот присудил ничью потому лишь, что ваше величество сами упали на землю. Не дразните судьбу второй раз. Победа в этом поединке ваша, и мы, ваши слуги, ждем лишь сигнала, чтобы напасть на этих Демонов и умертвить их всех, и это будет легко, ибо мы застанем их врасплох. Что до Фолиотов, то это мирный народ, и покорный, как овцы; они вострепещут, лишь завидев, как мы сокрушим Демонов силой наших мечей. Так отступите же, о король, с честью и достоинством, а затем отправляйтесь в Демонланд и покорите его.

Король кисло взглянул на лорда Гро и промолвил:

— Совет твой неприемлем и неуместен. Что за ним стоит?

— Были дурные знамения, о король, — ответил Гро.

— Какие знамения? — спросил король.

— Не скрою от вас, о мой король и повелитель, — проговорил Гро, — что глухой ночью к моему ложу явился сон, воззревший на меня взглядом столь страшным, что волосы мои стали дыбом, и бледный ужас охватил меня. И привиделось мне во сне, что шатер над моим ложем распахнулся в полуночную тьму, исполненную огненных знаков, и хвостатая звезда блуждала в бесприютной ночи. И узрел я, что крыша и стены покрыты запекшейся кровью. И голос во сне прокричал, как кричит сова-сипуха: «Утратишь Витчланд, о король!» И при этих словах весь мир охватило пламя, и с воплем великим в поту я очнулся ото сна.

Но король обратил гневный взор на Гро и воскликнул:

— Хорошие же у меня слуги, коли все они — плетущие интриги проныры вроде тебя. Видно, не в твоих интересах, чтобы я положил конец этому делу собственными руками, и, ослепленный собственной наглостью и безрассудством, ты приходишь пугать меня россказнями для маленьких детей, умоляя меня отказаться от славы, чтобы ты со своими приспешниками могли завоевать себе признание силой оружия.

— Повелитель, это не так, — возразил Гро.

Но король и слушать его не желал:

— Думается мне, верные слуги ищут величия лишь в величии своего короля, не пытаясь добиться собственной славы. Что же до этого Демона, то, говоря, будто я одолел его, ты грубо и нагло лжешь. В этом раунде я лишь сравнялся с ним. Но теперь я знаю наверняка, что он не сможет противостоять мне, когда я начну сражаться в полную силу; и все вы скоро увидите: как ломают стебелек дягиля, так я сломаю и сокрушу члены этого Голдри Блусско. Что до тебя, ложный друг, коварная лиса, неверный слуга, то я, в конце-то концов, устал от того, как ты шныряешь по моему дворцу, занимаясь своими темными делишками, о которых мне ничего не известно. Ты родом не из Витчланда, ты лишь чужеземец, гоблинский изгой, змея, которую я пригрел на своей груди себе на погибель. Но всему этому придет конец. Когда я разделаюсь с этим Голдри Блусско, у меня будет возможность на досуге заняться и тобой.

Опечаленный королевским гневом, Гро поклонился и не вымолвил ни слова.

Вот рог возвестил о начале второго раунда, и они вышли на площадку снова. При звуках кимвалов король бросился на Голдри, как бросается пантера, и с разбега чуть не вытолкнул того с площадки. Но когда они почти врезались в наблюдавших за ходом поединка Демонов, Голдри качнулся влево и попытался, как и раньше, приподнять короля над землей. Однако король увернулся и всем своим огромным телом навалился на него, так что хребет Голдри, казалось, хрустнет в смертельном зажиме его рук. Тогда лорд Голдри Блусско явил свое великое борцовское искусство, ибо, даже будучи обездвижен убийственным захватом короля, он одной только силой мышц своей крепкой груди качнул короля сначала вправо, затем влево; и хватка короля ослабла, и лишь ловкость и мастерство чудом спасли его от болезненного падения. Голдри же не мешкал и, не раздумывая долго над следующим приемом, с быстротой молнии ослабил захват, повернулся и, подставив спину под живот короля, изо всех сил оттолкнулся от земли. Все видевшие это, замерли, ожидая, что Голдри швырнет короля через голову. Однако, как тот ни старался, ему не удавалось оторвать короля от земли. Он пытался сделать это снова и снова, но, казалось, каждый раз был все дальше от цели; король же все усиливал свою хватку. Когда Голдри в четвертый раз попробовал поднять короля и бросить его перед собой, тот подался вперед и подставил ему подножку, и Голдри упал на четвереньки. Король обхватил его под подмышками и попытался опять сомкнуть руки сзади на шее Голдри.

Тогда Корунд промолвил:

— Демон побежден. Этим захватом король одолел более шести десятков великих борцов. Он медлит только чтобы сцепить пальцы на шее проклятого Демона; далее он будет давить его голову вперед, пока шейные позвонки или грудина не треснут.

— На мой взгляд, он медлит слишком долго, — ответил Гро.

Король все еще пытался сомкнуть пальцы на шее Голдри, и дыхание с шумом вырывалось из его рта. От полного поражения лорда Голдри Блусско спасли лишь тугие мышцы на его шее и мощной груди. Стоя на четвереньках, он не мог вырваться из захвата короля, или же сам схватить его; однако благодаря толщине его шеи и груди королю, как он ни старался, не удавалось захватить его покрепче.

Поняв, что лишь зря расходует силы, король сказал:

— Я отпущу тебя и позволю встать на ноги, и мы снова сойдемся лицом к лицу. Ибо не подобает нам возиться в пыли, будто собакам.

Они поднялись и боролись какое-то время молча. Вскоре король снова попробовал свой прием, который он применил в первом раунде, резко повернувшись правым боком к Голдри, зацепив ногой его ногу и одновременно навалившись на него всем своим весом. Когда же Голдри, как и ранее, отчаянно рванулся вперед, усиливая свою хватку, король, все еще раздосадованный тем, что никогда прежде не подводивший его захват на этот раз не удался, безжалостно вонзил пальцы в ноздри Голдри, рвя и скребя их нежную внутренность, так что Голдри был вынужден отпрянуть назад. А король толкнул его что было мочи и обрушился сверху, когда тот упал на землю, оглушенный.

И Алый Фолиот провозгласил победу короля Горайса в этом раунде.

Тогда король обернулся к Витчам, что шумно превозносили его победу над Голдри, и сказал, злобно глядя на лорда Гро:

— Как я и говорил, сначала проверка, затем избиение, а в последнем раунде — умерщвление.

Гро не ответил ни слова, но при виде крови на ногтях и пальцах левой руки короля у него стало тяжело на душе, и подумал он, что королю пришлось в этом раунде несладко, если он пустил в ход такой чудовищный и бесчестный прием.

Лорд Голдри Блусско, придя в себя и оправившись от болезненного падения, в гневе набросился на Алого Фолиота:

— Этот подлец одолел меня обманом, применив позорный прием, воткнув пальцы мне в нос!

При этих словах Голдри сыновья Корунда зашумели, и принялись кричать, что он наглый лжец и трус; то же самое кричали и все остальные витчландцы. Но Голдри воскликнул голосом, подобным звуку медной трубы, так, чтобы его было хорошо слышно даже несмотря на протесты Витчей:

— О Алый Фолиот, рассуди же нас с королем Горайсом по чести, как ты клялся поступать. Пускай покажет свои ногти, и мы посмотрим, нет ли на них крови. Это падение не засчитывается, и я требую начать этот раунд заново.

Лорды Демонланда также требовали, чтобы они боролись вновь.

Теперь Алый Фолиот начал понимать, что произошло, и уже готов был признать последний раунд недействительным. Но он еще медлил из страха перед королем Горайсом, который сверлил его угрожающим взглядом василиска. И, пока Алый Фолиот пребывал в нерешительности, прислушиваясь к гневным выкрикам Витчей и Демонов и размышляя, будет ли безопаснее сохранить свою честь или подчиниться Горайсу, король сказал что-то Коринию, и тот сразу же направился к Алому Фолиоту и зашептал ему на ухо.

— Остерегайся раболепствовать перед Демонами, — угрожал тот Алому Фолиоту. — Законно присудил ты победу в этом раунде повелителю нашему, королю, а все эти речи о тыкании пальцами в нос — лишь отговорки и гнусные выдумки этого Голдри Блусско. Его по всем правилам швырнули наземь на глазах у всех нас, и теперь, чувствуя, что ему с королем не совладать, он думает одержать верх благодаря своему нахальству и при помощи уверток и увиливания избежать поражения. Ежели ты собираешься закрыть на это глаза, пойдя против наших свидетельств и своего обещания, данного королю, и в своем безрассудстве прислушаешься к коварным наветам этих Демонов, подумай о тех девяноста девяти великих бойцах, что король одолел в этом состязании, о том, что этот должен стать сотым. Также подумай и о том, что Витчланд лежит на несколько дней морского плавания ближе к твоим островам, нежели Демонланд. Нелегко тебе будет устоять против мстящего меча Витчланда, если ты пойдешь ему наперекор и, вопреки собственной клятве арбитра, незаконно примешь сторону их врагов в этом споре.

Так говорил Кориний, и Алый Фолиот струсил. В глубине души он верил, что король действительно совершил то, в чем Голдри его обвинял, но из страха перед королем и Коринием, стоявшим рядом и шептавшим угрозы ему на ухо, он не осмелился высказать свои мысли, и в глубокой растерянности отдал приказ трубить в рог о начале третьего раунда.

И вышло так, что при звуке рога летучая мышь вновь вылетела из-за шатров Витчей и, облетев площадку для борьбы против часовой стрелки, беззвучно скрылась там же.

Когда лорд Голдри Блусско понял, что Алый Фолиот не собирается обращать внимания на его обвинения, он весь побагровел. В гневе он являл собой ужасное зрелище; глаза его недобро сверкали, словно полуночные звезды. Весь одеревенев, он яростно скрежетал зубами; на губах его появилась пена, стекавшая струйкой по подбородку. Когда кимвалы возвестили начало раунда, Голдри ринулся на короля, словно сумасшедший, и, ревя на бегу, обеими руками ухватил его за запястье и плечо. И, прежде чем король успел пошевелиться, Голдри оказался спиной к нему и со всей силой, приданной ему гневом, швырнул короля на землю, как швыряют массивное копье. И король грянулся головой оземь, и кости его черепа и позвоночника захрустели, и кровь хлынула ушами и носом. После этого броска гнев Голдри быстро улетучился, оставив его без сил, и он, шатаясь, ушел прочь с площадки. Его братья, Юсс и Спитфайр, поддержали его с обеих сторон и накинули на его могучие плечи его золотой плащ, расшитый красными сердцами.

Между тем Витчи пребывали в полном смятении, видя своего короля застигнутым врасплох и поверженным наземь, лежащим, словно груда обломков, сокрушенным, как сломанный стебель болиголова. Алый Фолиот в тревоге выбрался из своей эбеновой колесницы и поспешил к месту, где лежал король; туда же подошли ошеломленные лорды Витчланда, и Корунд поднял короля на своих могучих руках. Но тот был мертв как камень. Тогда сыновья Корунда сделали из своих копий носилки, возложили на них короля, укрыли его королевской мантией из черного шелка, подбитой медвежьим мехом, водрузили на его голову корону Витчланда и, не говоря ни слова, понесли его к своим шатрам. И остальные лорды Витчланда молча последовали за ними.

III

Алый Фолиот

Об увеселениях Витчей в замке Алого Фолиота; о хитростях и уловках лорда Гро; и о том, как Витчи ночью отплыли от островов Фолиот.

Алый Фолиот вернулся в свой замок и уселся на свой трон. Затем он послал за лордами Витчланда и Демонланда. Те, не заставляя себя долго ждать, сразу явились и расположились на длинных скамьях: Витчи вдоль восточной стены зала, а Демоны вдоль западной; воины же их выстроились позади них. Так сидели они в сумрачном зале, а садящееся в западный океан солнце сквозь высокие окна зала бросало отсвет на сверкающую броню и оружие Витчей.

Алый Фолиот заговорил:

— Сегодня в честном и равном поединке был повержен великий борец. И, в соответствии с данными вами торжественными клятвами, каковых я являюсь хранителем, отныне будет положен конец всей вражде между Витчландом и Демонландом; вам же, витчландцам, надлежит навеки отказаться от своих притязаний на господство над Демонами. Дабы скрепить и упрочить этот священный договор между вами, я не вижу лучшего для вас решения, нежели, забыв о своих раздорах, присоединиться ко мне сегодня и выпить за упокой короля Горайса XI, равных которому в могуществе и величии не было в этом мире, а затем отплыть с миром на родину.

Так говорил Алый Фолиот, и лорды Витчланда согласились с ним.

Но лорд Юсс ответил:

— О Алый Фолиот, касательно клятв, данных нами и королем Витчланда, ты говорил хорошо; мы не отступимся ни от одного слова этих клятв ни на йоту, и Витчи могут жить спокойно и нас не опасаться, если, вопреки своим нравам и повадкам, они воздержатся от враждебных планов против нас. Ибо повадки Витчланда всегда были подобны повадкам блохи, что нападает на человека в темноте. Но мы не преломим хлеба с лордами Витчланда, предательски бросившими нас, своих союзников, в морской битве с Вампирами. Не станем мы также и пить за упокой короля Горайса XI, применившего против моего родича постыдный и бесчестный прием в день, когда они боролись друг с другом.

Так говорил лорд Юсс, и Корунд прошептал на ухо Гро:

— Если бы не собравшееся здесь общество, сейчас был бы самый подходящий момент напасть на них.

Но Гро ответил:

— Прошу, будь терпелив. Это было бы чересчур опасно, ибо удача отвернулась от Витчланда. Лучше застигнуть их врасплох в их постелях сегодня ночью.

Алый Фолиот очень старался убедить Демонов отступиться от своего решения, но все было напрасно: они учтиво поблагодарили его за гостеприимство, но сказали, что предпочтут остаться на ночь в своих шатрах, с тем, чтобы поутру взойти на свой остроносый корабль и отправиться через бурные моря в Демонланд.

После этого поднялся лорд Юсс, и с ним лорд Голдри Блусско, что явился в полном боевом вооружении, в рогатом шлеме из золота и в золотой кольчуге, усеянной рубиновыми сердцами, со своим выкованным эльфами двуручным мечом, которым он однажды убил морское чудовище, и лорд Спитфайр, что смотрел на лордов Витчланда, как сокол смотрит на свою жертву, и лорд Брандох Даэй, взиравший на них, и в особенности на Кориния, с презрительной усмешкой и небрежно поглаживавший украшенный драгоценностями эфес своего меча, пока Кориний, которому стало не по себе от его взгляда, не заерзал на своем месте, с вызовом глядя тому в глаза. Ибо, несмотря на все свои богатые одеяния, на хорошее сложение и красивую внешность, по сравнению с лордом Брандохом Даэй Кориний выглядел неотесанным мужланом, и ненавидели они друг друга всем сердцем. Так лорды Демонланда вместе со своими воинами покинули зал.

Чтобы они не испытывали недостатка в увеселениях, Алый Фолиот отправил в их шатры слуг с винами и изысканными яствами, а также послал к ним музыкантов и менестреля, дабы те развлекали их песнями и старинными сказаниями. Для остальных же своих гостей он приказал принести массивные серебряные кубки и огромные кувшины по два феркина[19] каждый, и велел наполнить кубки Витчей и Фолиотов, и они выпили в память о короле Горайсе XI, погибшем в тот день от руки Голдри Блусско. Когда их кубки вновь наполнили пенистым вином, Алый Фолиот воскликнул:

— О лорды Витчланда, желаете ли вы, чтобы я спел погребальную песнь о короле Горайсе, унесенном сегодня смертью?

Когда те ответили согласием, он позвал к себе музыкантов с теорбой[20] и гобоем, и приказал им:

— Играйте торжественную музыку.

И они начали тихо играть в эолийском ладу[21] мелодию, что была подобна завыванию ветра в голых ветвях безлунной ночью, а Алый Фолиот склонился на своем высоком троне и завел похоронную песнь:

Когда здоров и бодр я был,

Болезнь меня лишила сил

И смерти страх меня пленил.

Timor mortis conturbat me.

Коварен Бес; мы ж, повсеместно,

Слабы духовно и телесно,

И в суете проводим дни.

Timor mortis conturbat me.

Изменчивость — людей натура:

То веселы, то смотрим хмуро.

От колыбелей до могил…

Timor mortis conturbat me.

Все неустойчиво на свете

И, как листву качает ветер,

Колышется наш зыбкий мир…

Timor mortis conturbat me.

В объятьях сметри все едины,

И лорды, и простолюдины,

Прелаты, принцы, короли.

Timor mortis conturbat me.

Смерть заберет к себе любого:

Пусть грозный рыцарь в сталь закован,

Броня его не сохранит.

Timor mortis conturbat me.

Дитя невинно и безгрешно,

Что к матери прильнуло нежно,

Сей злой тиран не пощадит.

Timor mortis conturbat me.

Смерть ждет бойца, что бился трудно,

И кормчего, что правил судном,

И ту, которую любил…

Timor mortis conturbat me.

Ни лорд, властительный и грозный,

Ни муж ученый, столь серьезный,

Конца никто не избежит.

Timor mortis conturbat me.

Напрасно спорят богословы,

Риторики, играя словом,

Сплетают рассуждений нить.

Timor mortis conturbat me.

Лечить от смерти бесполезно,

И врач, что знает все болезни,

От злой судьбы не исцелит.

Timor mortis conturbat me.[22]

Когда Алый Фолиот дошел до этого места, его декламация была прервана не подобающей случаю перебранкой между Коринием и одним из сыновей Корунда. Вышло так, что Кориний, которому было мало дела до музыки и похоронных песней, но который любил играть в азартные игры, принес с собой кости, чтобы сыграть с сыном Корунда. Некоторое время ход игры весьма удовлетворял Кориния, ибо с каждым броском костей он выигрывал, а кошелек его соперника становился чуть легче. Но на этой одиннадцатой строфе сын Корунда выкрикнул, что кости у Кориния жульнические и налиты свинцом с одной стороны, и ударил Кориния коробкой от костей по гладко выбритому лицу, называя его плутом и грязным мошенником. В ответ на это Кориний выхватил кинжал, чтобы перерезать обидчику глотку, но кто-то вклинился между ними и их с большим трудом и множеством проклятий разняли. Когда было доказано, что кости не жульнические, сыну Корунда ничего не оставалось как принести Коринию извинения, и они примирились.

После этого лордам Витчланда вновь налили вина, и Алый Фолиот выпил до дна во славу этой страны и ее повелителей. И еще он приказал:

— Пусть придет моя Кагу[23], и танцует для нас, а потом и другие мои танцоры. Ибо ничто не радует душу Фолиотов более, чем радость танца; и благостно нам созерцать восхитительный танец, будь это величавая пышность паваны, движения которой подобны движению огромных облаков на закате солнца, или грациозная аллеманда, или фанданго, переходящий от прекрасной расслабленности к живости и страсти вакханалий на высокогорных лугах под запутавшейся в ветвях сосен летней луной, или радостная неразбериха гальярды, или милая сердцу Фолиотов джига. Посему не мешкайте, но приведите Кагу, дабы она станцевала для нас.

И вот Кагу вступила в сумрачный зал, двигаясь медленно и чуть вразвалку и кивая головой в такт свои шагам. Легкое волнение угадывалось в ее движениях и в том, как метался по сторонам взгляд ее огромных прекрасных глаз, кротких и застенчивых, подобных раскаленному докрасна золоту. Она немного походила на цаплю, но сложение ее было плотнее, а ноги и клюв короче, чем у той; бледно-серые же перья ее были такими длинными и изящными, что их было трудно отличить от волос. Духовые, лютни и цимбалы заиграли куранту, и Кагу задвигалась в танце меж длинных столов, чуть подпрыгивая и наклоняясь при каждом шаге и превосходно держа ритм. Приблизившись к помосту, где, восхищенный ее танцем, восседал Алый Фолиот, Кагу увеличила шаг и медленно и плавно заскользила к нему. При этом она гордо выпрямилась, пригнула голову, так что ее открытый клюв прижался к грудке, распушила ставшие похожими на широкую юбку с кринолином перья и, раскрыв гребешок на голове на высоту в половину своего роста, величаво поплыла к Алому Фолиоту. Так она делала на каждом круге куранты, перемещаясь по всему залу Фолиотов. Все они радостно улыбались ей, будучи очарованы ее танцем. Когда танец закончился, Алый Фолиот подозвал Кагу к себе, усадил ее на скамью рядом с собой, гладил ее мягкие серые перья и всячески ее обхаживал. Она же робко сидела подле Алого Фолиота, удивленно взирая своими рубиновыми глазами на Витчей.

Затем Алый Фолиот велел позвать своих Панд, и те стали перед ним, красно-бурые и с черными животами, с круглыми покрытыми мехом мордами, с невинными янтарными глазами, с мягкими лапами и рыже-кремовыми полосатыми хвостами.

— О Панды, — сказал он, — танцуйте для нас, ибо великое наслаждение дарит нам ваш танец.

— Повелитель, хочешь ли, чтобы мы исполнили джигу? — спросили они.

И он ответил:

— Джигу, любимые мои.

Тогда струнные заиграли в быстром темпе, тамбурины и треугольники начали отбивать ритм, а лапы Панд засверкали в радостном танце. Музыка струилась и бурлила, а танцоры все танцевали, пока весь зал не был охвачен водоворотом их танца, а от скамей Витчей не донесся одобрительный рокот. Внезапно музыка стихла, танцоры замерли на месте, плечо к плечу, одна покрытая мехом лапа в другой, и робко поклонились гостям, а Алый Фолиот подозвал их к себе, поцеловал каждого в уста и усадил на свои места, где они могли отдыхать и наблюдать за последующими танцами.

Далее Алый Фолиот велел позвать своих белых Павлинов, цветом подобных лунному свету, дабы те станцевали для лордов Витчланда павану. Они развернули свои роскошные хвосты и начали размеренный танец; и дивно было наблюдать те грацию и великолепие, с которыми они двигались под сдержанную и величавую музыку. К ним присоединились Золотые Фазаны в своих золотых воротниках, и Серебряные Фазаны, и Павлиньи Фазаны, и Страусы, и Дрофы; они горделиво выступали, оттягивая носки, кланяясь и отступая под торжественную мелодию паваны. У каждого инструмента была своя партия в величавой паване: у лютней и цимбал, у теорб, у тромбонов и гобоев; у флейт, издававших сладкие трели подобно птицам в небесной вышине, у серебряных тру, у рожков с их низкими исполненными тайны и волнующей сердце неги напевами, у зовущего в битву барабана, у трепещущей арфы и у кимвалов, чье громыхание подобно столкновению двух армий. А соловей, сидевший подле Алого Фолиота, исполнял страстный мотив, в сладкой и скорбной красоте которого таяла сама душа.

Слушая и созерцая неземную павану, Лорд Гро плакал, уткнувшись лицом в свой плащ, ибо под ее звуки, подобно восставшим из могил призракам, к нему вернулись полузабытые воспоминания о счастливой поре в Гоблинланде, еще до того, как он устроил заговор против короля Гасларка, был изгнан со своей дорогой родины и изгоем осел в водянистом Витчланде.

Затем Алый Фолиот приказал исполнить гальярду. Струнные инструменты заиграли радостную мелодию, и по залу закружились две упитанные сони. Все громче звучала музыка, и все резвее отплясывали сони, подскакивая в радостном танце от пола до балок сводчатого потолка, вверх и вниз. К ним присоединились Фолиоты, вертясь и приплясывая в безумном веселье танца. Музыка играла все быстрее, а в зал, кружась, вошли шесть легконогих фавнов и одноножка, что прыгал туда и сюда, как блоха, пока Витчи не охрипли от пения и воодушевленных криков. А сони подскакивали все выше и все неистовее, и их маленькие ножки так быстро мелькали под неудержимую музыку, что невозможно было уследить взглядом.

Но лорда Гро мало радовал этот веселый танец. Тоска и уныние охватили его, омрачая его мысли и делая веселье ненавистным, как ненавистен ночным совам солнечный свет. Поэтому он испытал облегчение, когда заметил, как Алый Фолиот тихо поднялся со своего места на помосте и покинул зал через скрытую гобеленами дверь. Завидев это, Гро тоже незаметно вышел из наполненного движением и радостным смехом зала прямо в разгар гальярды и окунулся в вечернюю тишину. Ветер в безбрежных и безмолвных пространствах небес над пологими холмами улегся, и весь западный горизонт был охвачен оранжевым заревом заката, переходившим в вышине в пурпур и таинственную синь. Не было слышно ни звука, кроме неутомимого шороха морских волн, да пролетали в закатном небе птицы. В безмолвии Гро двинулся на запад вдоль ущелья, пока не оказался на краю обрывавшегося в море мелового утеса и не заметил Алого Фолиота, в одиночестве созерцавшего угасающие краски заката с этого высокого обрыва.

Они стояли некоторое время молча, глядя на море, и, наконец, Гро заговорил:

— Как день умирает в тех западных палатах, так и Витчланд покинуло величие.

Но Алый Фолиот не ответил ему, погруженный в раздумья.

Тогда Гро сказал:

— Хоть там, где зашло солнце, и лежит Демонланд, но на востоке от Витчланда следует искать великолепие утра. Завтра ты узришь там восходящее солнце, и столь же скоро увидишь ты возрождение величия, славы и могущества Витчланда, и под его карающим мечом враги его полягут, словно колосья под серпом.

— Мне по душе мир и спокойствие вечера, — ответил Алый Фолиот. — Оставь меня — или же, если желаешь остаться, не разрушай этих чар.

— О Алый Фолиот, — промолвил Гро, — тебе и впрямь по душе мир? Тогда весть о возрождении Витчланда будет сладкой музыкой для твоих ушей, ибо мы в Витчланде ценим мир, и не мы сеятели раздора, но одни лишь Демоны. Война с Вампирами, что потрясла весь свет, была затеяна Демонландом…

— Вопреки своим намерениям ты возносишь им сейчас великую хвалу, — сказал Алый Фолиот. — Ибо кто сравнится с этими погрязшими в пороке, пожирающими людей Вампирами в их развратности и нечеловеческом вырождении? С Вампирами, которые с незапамятных времен нападали каждый пятый год, а в прошлом году обрушились на нас с доселе невиданной жестокостью? Но если они и плавают ныне, то лишь по темным водам потустороннего мира, не оскверняя более земных морей и рек. Так восхваляй же воинов Демонланда, изгнавших их навеки.

— Этого я и не оспариваю, — ответил лорд Гро. — Но ревущий пожар затушит и гнилая вода. Против своей воли мы, витчландцы, присоединились к Демонам в той войне, предвидя (как в итоге ценой большой крови и произошло) лишь укрепление Демонов в их чванстве, ибо желают они одного: стать тиранами и повелителями всего мира.

— В молодости ты был соратником короля Гасларка, — сказал Алый Фолиот. — Ты родился и вырос Гоблином; ты был молочным братом короля, был вскормлен той же грудью. Почему я должен прислушиваться к тебе, что открыто предал столь доброго короля? К тому, чье вероломство откровенно осуждает даже простой люд (в чем я убедился совсем недавно, прошлой осенью, когда посетил город Зайё Закуло во время празднеств по случаю помолвки кузины короля, принцессы Армеллины, и лорда Голдри Блусско). Они несли по улицам твои непристойные изображения и пели о тебе так:

Вот так гнида,

Он обиду

Затаил.

Башковитый,

А поди ты —

Изменил.

Что ни слово,

То медово

У него,

Только сплошь

Это ложь

Да плутовство.[24]

— Какие сами, такая и поэзия, — сказал Гро, немного поморщившись, — Не думаю, что такому благородному государю как ты следует идти на поводу у завистливых и в наивысшей степени предвзятых настроений черни. Что же до гнусного эпитета «предатель», то я отвергаю и плюю на него. Правда состоит в том, что я, не прислушиваясь к общественному мнению, этому идолу дураков и бабья, следую за своей собственной путеводной звездой. Однако же я пришел сюда не для того, чтобы разглагольствовать на столь незначительную тему, каковой является моя персона. Вот что я скажу тебе со всей серьезностью: не внушай себе мысли, будто Демоны оставят мир в покое, — это менее всего соответствует их намерениям. Они не желают ни слушать твои примирительные слова, ни трапезничать с нами за одним столом, ибо замыслили против нас недоброе. Что сказал Юсс? «Витчланд издревле был подобен блохе»: именно так, блохе, которую он жаждет раздавить меж своих ногтей. О, если тебе и вправду дорог мир, то путь к воплощению твоего желания воистину короток.

Ничего не ответил Алый Фолиот, продолжая вглядываться в тусклые отсветы заката на темнеющем небе, в котором высыпали первые звезды.

— Где не помог елей, там принесет облегчение хирургия, — проговорил Гро голосом, подобным мурлыканью кошки. — Предоставь это мне, хорошо?

Но Алый Фолиот сердито повернулся к нему и воскликнул:

— Какое имею отношение я к вашей вражде? Вы поклялись соблюдать мир, и я не потерплю ни насилия, ни клятвопреступления в моем мирном королевстве.

— Даже будь клятвы чистосердечными, нарушающий их, как сейчас, в открытую, зачастую на самом деле не есть клятвопреступник, — сказал Гро, — ибо клятвы эти уже давно отвергнуты и растоптаны противоположной стороной.

— Какое имею отношение я к вашей вражде, что уподобила вас дерущимся псам? — повторил Алый Фолиот. — С какой стати тому, чьи руки чисты, а душа праведна и свободна от ненависти к кому-либо, ввязываться в смертоубийственные ссоры таких как вы с Демонами?

Лорд Гро посмотрел на него в упор и сказал:

— Ты полагаешь, будто возможность не отдавать ни одной стороне предпочтение все еще открыта для тебя? Если такова была твоя цель, то тебе следовало хорошо подумать, прежде чем ты вынес свое решение после второго раунда. Ибо и нам, и твоим собственным людям, и в первую очередь Демонам было ясно как день, что король в том раунде смошенничал, и, назвав его победителем, ты во всеуслышание провозгласил себя нашим союзником и недругом Демонланда. Неужто ты не заметил, каким недобрым взглядом смотрел на тебя лорд Юсс, покидая зал? Ведь не только с нами одними, но и с тобой отказался он разделить трапезу, дабы сомнения и суеверия не тревожили его, когда он соберется уничтожить тебя. А именно так они и намерены поступить. Это несомненно.

Алый Фолиот опустил голову и погрузился в молчание. Там, где недавно пылали огни заката, сейчас разливались краски смерти и безмолвия, а в безграничных пространствах ночных небес, словно распускающиеся цветы, засияли огромные звезды: Арктур, Спика, Близнецы и Малый Пес, Капелла и ее спутники.

— Витчланд лежит у моих дверей, — сказал Алый Фолиот. — А Демонланд… какое мне дело до Демонланда?

А Гро добавил:

— Утреннее солнце также восходит в Витчланде.

Некоторое время они молчали. Потом лорд Гро вынул из-за пазухи свиток и сказал:

— Плоды этого мира пожинают те, кто тверд духом; нерешительный же оказывается между молотом и наковальней. Пути назад нет: Демоны будут презирать и высмеивать тебя, да и мы, Витчи, тоже. И теперь лишь одним способом можно достичь мира на долгие годы, а именно: усадив на трон Демонланда Горайса из Витчланда и окончательно усмирив этот сброд под пятой Витчей.

— Разве Горайс не погиб? — спросил Алый Фолиот. — Разве мы не пили за упокой души его, погибшего от руки Демона? И разве он уже не второй по счету в этой династии, что был убит Демоном?

— В этот самый момент, — ответил Гро, — двенадцатый Горайс воцарился в Карсё. О Алый Фолиот, знай же, что я разбираюсь в дорогах ночных планет и в тех скрытых силах, что ткут сети судьбы. Потому ведомо мне, что этот двенадцатый король дома Горайсов в Карсё будет чрезвычайно коварным колдуном, полным хитрости и лукавства, и с помощью некромантии и мечей Витчланда превзойдет он все сущие земные силы. И неотвратимой, словно молния небесная, будет его ярость для врагов его, — с этими словами Гро наклонился, подобрал с травы светлячка и ласково обратился к нему: — Посвети нам, малютка, — а затем дохнул на него, и, поднеся его к пергаменту, продолжил: — Подпишись своим королевским именем под этим договором, который совершенно не требует от тебя вступать в войну, но лишь (в том случае, если война начнется) быть нашим союзником и не принимать сторону этих Демонов, что втайне добиваются твоей смерти.

Но Алый Фолиот сказал:

— Как мне убедиться, что слова твои не лживы?

Тогда Гро вынул из своей сумки некий документ и указал на печать, похожую на печать лорда Юсса. Там было написано: «Дорогому и преданному Воллу: не премини при плавании в Витчланд отрядить iij или iv корабля на острова Фолиот, дабы усмирить их и сожечь Алого Фолиота в доме его. Ибо не лиши мы жизни червей сих, срам великий пребудет на нас вовеки».

— Мой слуга украл это у них, пока вы с ними беседовали у тебя в зале нынче вечером, — прибавил Гро.

Алый Фолиот поверил его словам, достал из-за пояса роговую чернильницу и перо и подписался под предложенным ему соглашением.

Лорд Гро спрятал пергамент за пазуху и сказал:

— Итак, хирургия. Нам необходимо застигнуть их сегодня в их постелях, чтобы завтрашний рассвет принес славу и ликование ныне омраченному Витчланду, а всему миру спокойствие и тихое довольство.

Но Алый Фолиот ответил ему:

— Лорд Гро, я подписался под этим соглашением и тем самым состою теперь с Демонландом во вражде. Но гостей своих, что ели мои хлеб и соль, я не предам, сколь бы заклятыми врагами они мне ни были. Знай, что я поставил этой ночью стражу у ваших шатров, равно как и у шатров демонландцев, дабы не допустить никаких стычек между вами. Я это сделал и на том стою; вы же отбудете завтра в мире друг с другом, как и пришли сюда. Я ваш друг и поклялся вам в союзничестве, и потому мои Фолиоты будут на вашей стороне, когда между Витчландом и Демонландом разгорится война. Но я не потерплю никакого кровопролития и убийств на моих островах.

При этих словах Алого Фолиота лорду Гро, словно шедшему по усыпанной цветами тропе к желанному отдыху, показалось, будто в нескольких шагах от цели поперек пути разверзлась бездна, и он остановился перед ней в изумлении и растерянности. Однако он не подал виду и тотчас отозвался:

— Справедливо твое решение и мудро, о Алый Фолиот, ибо верно говорится:

Лишь те, в ком бьются честные сердца,

Сражаются за правду до конца,[25]

и то, что мы посеем во тьме, должно распуститься при свете дня, чтобы не увянуть в самом соку. И не думал я убедить тебя поступить иначе, ибо очень боюсь я этих Демонов, и все мои помыслы были о том, чтобы предотвратить их козни. Сделай же тогда для нас лишь одно. Если мы направимся домой, а они последуют за нами по пятам, то они нападут на нас, ибо имеют более быстрый корабль; если же они выйдут в плавание до нас, то будут поджидать нас в открытом море. Разреши же нам этой ночью отплыть, а их под каким-либо предлогом задержи хотя бы на три дня, дабы мы могли достичь дома еще до того, как они покинут острова Фолиот.

— В этом я не буду тебе перечить, — ответил Алый Фолиот, — ибо здесь нет ничего, что было бы бесчестным и несправедливым или запятнало бы мое имя. В полночь я приду к вашим шатрам и отведу вас на корабль.

Когда Гро вернулся к шатрам Витчей, он обнаружил, что они охраняются, как и говорил Алый Фолиот. Подобным же образом охранялись и палатки демонландцев. Он направился в королевский шатер, где на носилках из древков копий возлежал король, облаченный в королевские одеяния поверх черной, инкрустированной золотом брони, с короной Витчланда на челе. В головах у короля Горайса горели две свечи и две — в ногах. Когда сквозь щели в шатер проникал ночной ветер, пламя свечей мерцало и трепетало, отбрасывая на стены, пол и потолок беспокойно танцующие тени. На скамьях вдоль стен сидели лорды Витчланда; лица их были угрюмы, ибо хмель уже выветрился из их голов. Они смерили вошедшего лорда Гро недобрыми взглядами, а Кориний выпрямился на своем сиденье и произнес:

— А вот и Гоблин, отец и кормилец наших несчастий. Давайте-ка прикончим его.

Гро остановился среди них, не опуская головы, и, глядя Коринию прямо в глаза, сказал:

— Мы, витчландцы, еще не рехнулись, лорд Кориний, чтобы доставлять Демонам счастье, вцепившись друг другу в глотки подобно волкам. Думается мне, хоть Витчланд и не моя родина, но я сделал больше многих из вас, чтобы отвратить ее полный крах в том положении, в которое мы попали. Если у вас есть что-то против меня, скажите об этом вслух и позвольте на это ответить.

— Послушайте этого дурака! — горько расхохотался Кориний. — Ты думаешь, мы все здесь молокососы и несмышленыши? Нам ясно как день, что ты со своими дурацкими советами помешал нам атаковать Демонов, когда мы могли это сделать, убедив дождаться ночи. Ну вот, ночь наступила, и нас держат под стражей в наших же шатрах; и нет никакой возможности напасть на них, не растревожив все осиное гнездо Фолиотов и не предупредив о своих намерениях каждую живую душу на этом острове, включая Демонов. А все из-за твоих козней и интриг, что плетете вы с Алым Фолиотом. Но ты перехитрил сам себя, и теперь мы тебя убьем, положив конец и тебе и твоим махинациям.

С этими словами Кориний вскочил на ноги и выхватил меч. Другие Витчи последовали его примеру. Но лорд Гро, даже не моргнув, промолвил:

— Сначала выслушайте мой ответ. У нас вся ночь впереди, а убить меня — минутное дело.

Тогда лорд Корунд стал между ними, заслонив Гро от Кориния своим огромным телом, и прогремел раскатистым басом:

— Тому, кто направит против него оружие, сначала придется иметь дело со мной, будь это даже один из моих сыновей. Мы его выслушаем. Если он не оправдает себя, мы разрубим его на куски.

С ворчанием они расселись по местам. А Гро заговорил:

— Сначала взгляните на этот пергамент, соглашение о союзничестве, а также на подпись, которую собственноручно поставил на нем Алый Фолиот. Да, его страна слаба в войне, и мы могли бы растоптать его, не оставив от него и мокрого места, и мало пользы нам будет от его поддержки в день сражения. Но его острова расположены очень удачно, и если их займут наши враги, то их флот будет доставлять нам все неприятности, какие только возможно. Так разве этот договор — всего лишь мелкое преимущество в нашем положении? Далее, знайте, что, советуя вам застигнуть Демонов в их постелях вместо того, чтобы напасть на них в зале Фолиотов, я был осведомлен о том, что Алый Фолиот приказал своим солдатам обратиться против тех, кто первыми обнажат мечи, будь это мы или Демоны. И я вышел из зала, как проницательно заметил Кориний, чтобы строить интриги вместе с Алым Фолиотом; но цель своих интриг я вам уже показал — это соглашение о союзничестве. Да и затевай я что-то против Витчланда, в чем меня подло обвиняет Кориний, то вряд ли был бы я настолько простодушен, чтобы вернуться смерти в зубы, вместо того, чтобы отсидеться в безопасности у него во дворце.

Когда Гро почувствовал, что гнев Витчей усмирен его оправдательной речью, в которой были хитроумно сплетены правдивые слова и лживые, он снова обратился к ним:

— Немногое же я получил в награду за все мои помыслы и усилия, потраченные во благо Витчланда. И для Витчланда было бы лучше, если бы к моим советам больше прислушивались. Корунд знает, как я на свой собственный страх и риск убеждал короля окончить схватку после первого раунда, и если бы он последовал моему совету вместо того, чтобы подозревать в измене и угрожать смертью, нам не пришлось бы теперь везти его мертвым на родину, в королевские катакомбы Карсё.

— Ты говоришь правду, — промолвил Корунд.

— Лишь в одном я потерпел неудачу, — добавил Гро, — но и это вскоре будет исправлено. Алый Фолиот, хоть он и наш союзник, не станет атаковать Демонов исподтишка, и не позволит нам на этих островах уничтожить их самим. Его разум завешен паутиной сомнений, и он не желает прикасаться к ней. Однако мне удалось убедить его задержать их здесь на трехдневный срок, тогда как мы отплывем этой же ночью. Я сказал ему, а он простодушно поверил, что мы боимся Демонов и хотим бежать домой, дабы они не подстерегли нас в открытом море. Мы действительно будем дома, когда они только выйдут в море, но отнюдь не из страха перед ними, а чтобы нанести по ним смертельный удар до того, как они достигнут Демонланда.

— Какой еще удар, Гоблин? — спросил Кориний.

— Тот, что я разработаю вместе с нашим королем, Горайсом XII, ждущим нас в Карсё, — ответил Гро. — И я не собираюсь выбалтывать его выпивохе и игроку в кости, который только что обнажил меч против верного сторонника Витчланда.

При этих словах Кориний в ярости вскочил с места, чтобы обрушить свой меч на Гро, но Корунд с сыновьями удержали его.

Когда звезды в своем обращении по небосводу указали полночь, к шатрам Витчей тайно пришел Алый Фолиот со своей стражей. Лорды Витчланда взяли свое оружие, воины тащили прочие вещи, а короля несли на его носилках из древков копий в середине процессии. Так, осторожно выбирая путь в безлунной ночи, они обошли дворец, спустились по извилистой тропинке, ведшей ко дну ущелья, и направились вдоль ручья на запад, к морю. Здесь они уже смогли зажечь факел, чтобы освещать себе путь. Стены ущелья в неровном свете факела выглядели безжизненно и гнетуще. Пламя бросало отсветы на драгоценные камни в короне Витчланда, на торчащие из-под меховой мантии короля бронированные башмаки на его окоченевших ногах, на латы и оружие тех, что несли его носилки или шли рядом, и на холодные черные воды маленькой речушки, по каменистому руслу сбегавшей к морю. Тропа была завалена камнями, и они продвигались медленно, чтобы не оступиться и не уронить тело короля.

IV

Колдовство в Железной Башне

О крепости Карсё, и о полуночных делах в древних покоях короля Горайса XII, готовившего лордам Демонланда беды и несчастья.

Витчи взошли на свой корабль и погрузили все вещи; гребцы расселись по своим скамьям. Затем они попрощались с Алым Фолиотом и вышли на веслах в открытое море, где подняли паруса и направились вдоль суши на восток. В небесах над ними медленно кружились звезды, на востоке забрезжила заря, и, наконец, слева по носу из морских вод поднялось солнце. Так они плыли два дня и две ночи, и на третий день впереди показалась земля. Утреннее небо было застлано туманной дымкой, и над Витчландом пожаром разгорелся восход. Некоторое время они стояли на рейде близ Тенемоса; затем, дождавшись прилива, пересекли отмель и пошли вверх по Друйме мимо дюн и Эргаспийских Болот, пока не достигли излучины реки возле Карсё. Пустынные топи простирались во все стороны, насколько хватало глаз; кое-где виднелись заросли ивы и редкие хутора. С севера над изгибом реки нависал крутой обрыв; линия другого берега пологими склонами убегала вдаль, теряясь среди болотных заводей. На южном склоне чудовищного обрыва, горой возвышавшегося среди этих поросших осокой низин, мрачно чернела крепость Карсё. Она была выстроена из грубо обтесанного черного мрамора; ее внешние укрепления охватывали много акров. Внутренняя стена с башенками на каждом углу образовывала главную цитадель. На ее юго-западном углу над рекой нависал дворец. А на юго-западном углу дворца, в семидесяти или более локтях над поверхностью воды высилась облицованная железом круглая башня; карниз вдоль парапета украшали бесконечно многообразные изваяния Витчландского краба. Внутренний дворик крепости осеняли кипарисовые деревья, неподвижными языками черного пламени пылавшие в колышущемся море тьмы. К востоку от башни были сделаны ворота, от которых через реку вел мост. На противоположном конце моста под зубчатыми стенами замка стояла сторожка с множеством башенок и бойниц. Грозно и зловеще выглядела крепость Карсё, ужасным ночным призраком нависавшая над водами ленивой реки. При свете дня она тенью в ярком солнечном свете, воплощением безжалостной и разрушительной мощи омрачала унылое запустение болот; ночью же была она чернее самого ночного мрака.

Корабль ошвартовался возле ворот, лорды Витчланда и их люди сошли на берег, ворота отворились перед ними, и они скорбной процессией взошли по ведущей во дворец крутой лестнице, неся с собой тело короля. И в огромном зале Карсё был он возложен на смертный одр, и день склонился к закату. От короля Горайса XII ничего не было слышно. Но когда сгустились сумерки, к лорду Гро, гулявшему по веранде с западной стороны дворца, подошел управляющий.

— Мой господин, — сказал он, — Король велит вам сопровождать его в Железную Башню, и приказывает принести ему королевскую корону Витчланда.

Гро поспешил исполнить поручение короля и отправился в огромный пиршественный зал, где в благоговении взял железную корону Витчланда, усеянную драгоценными камнями. Затем он поднялся по витой лестнице в башню, и управляющий шел перед ним. Когда они достигли площадки, управляющий постучал в массивную дверь, тотчас отворенную часовым, и произнес:

— Мой господин, король желает, чтобы вы присоединились к его величеству в его тайных покоях на самом верху.

И Гро удивился, ибо никто не входил в эти покои уже многие годы. Давным-давно Горайс VII занимался там запретными искусствами, и поговаривали, что именно в этих покоях он вызвал тех духов, которые его и погубили. С тех пор покои были заперты, да другие короли и не нуждались в них, ибо не слишком верили в магическое искусство, полагаясь больше на силу рук и остроту мечей Витчланда. Но Гро в душе ликовал, ибо посещение королем этих покоев полностью соответствовало его планам. Среди теней сгущающейся ночи он бесстрашно взбирался по витой лестнице, занавешенной паутиной и покрытой пылью забвения, пока не добрался до маленькой дверцы, ведущей в означенные покои, и после некоторой паузы постучался, прислушиваясь к ответу.

Из-за двери кто-то спросил:

— Кто стучится сюда?

И Гро ответил:

— Господин, это я, Гро.

Засовы отодвинули, дверь открылась, и король сказал:

— Входи.

Гро вошел и застыл перед королем.

Покои были круглыми и занимали весь верхний этаж донжона. Уже почти смерклось, и лишь слабые отблески заката проникали сквозь амбразуры окон, обращенных на все четыре стороны света. Пылавший в очаге огонь отбрасывал на стены и темные уголки помещения причудливые отсветы, озаряя странные сосуды из стекла и глины, колбы и реторты, весы, песочные часы, тигли и астролябии, стоявший на водяной бане[26] чудовищный алембик[27] из фосфоресцирующего стекла с тремя горлышками и прочие инструменты неясного и зловещего предназначения. Возле северного окна прямо напротив дверного проема стоял почерневший от времени массивный стол, на котором лежали переплетенные в черную кожу огромные книги с тяжелыми замками. А в большом кресле у стола восседал король Горайс XII, облаченный в свою колдовскую черно-золотую мантию и подпиравший голову похожей на орлиную лапу костлявой рукой. Сгустившийся в покоях полумрак, начало всех тайн и секретов, словно окутывал неподвижную фигуру короля. Его нос был загнут крючком, как орлиный клюв, его волосы и густая борода коротко острижены, верхняя губа гладко выбрита, скулы высоки, челюсть тяжела и угловата, а из-под темных бровей недобрым огнем сверкали зеленые глаза. Дверь беззвучно закрылась. Гро по-прежнему стоял перед королем. Мрак словно уплотнился, огонь в очаге этих наводящих страх покоев пульсировал и мерцал. Сжав подлокотник и не шевелясь, король уставился на Гро. Было очень тихо, только едва слышно гудело пламя в очаге.

После паузы король промолвил:

— Я послал за тобой потому, что лишь ты один был достаточно отважен, убеждая в разумности своих советов короля, что ныне мертв, славной памяти Горайса XI. И потому, что советы твои были хороши. Удивлен ли ты, что я знаю о твоем совете королю?

— О мой король, — ответил Гро, — Этому я не удивлен. Ибо известно мне: когда тело умирает, душа остается жить.

— Держи уста свои на замке, — сказал король. — Даже мысль об этих таинствах может привести тебя к беде; и кто бы ни говорил о них — пусть даже в таком потайном месте, как это, пусть даже в моем лишь присутствии, — своими словами подвергает себя огромной опасности.

— О король, слова мои не были необдуманны, — ответил Гро, — К тому же вы сами побудили меня говорить своим вопросом. Тем не менее, я полностью подчиняюсь предостережению вашего величества.

Король поднялся из кресла и медленно подошел к Гро. Он был чрезвычайно высок и худощав, словно отощавший баклан.

— Не убоишься ли ты остаться со мной в этих покоях теперь, когда день подходит к концу? — спросил он, положив свои руки на плечи Гро и глядя тому прямо в лицо, — Или же ты не задумывался об этом, обо всех этих инструментах, что ты видишь, об их цели и предназначении, и о том, для чего служили эти покои встарь?

— Не убоюсь я, о мой король, — решительно ответил Гро, не отводя глаз, — Не убоюсь, но возрадуюсь вашему колдовству. Ибо оно совпадает с моими собственными помыслами, что тайно посетили меня после всех бед, обрушенных Парками на Витчланд на островах Фолиот. Ибо в тот день, о король, когда я узрел, как свет Витчланда померк, а мощь его ослабла с падением достославного короля Горайса XI, подумал я о вас, повелитель, о двенадцатом из Горайсов, взошедшем на королевский престол в Карсё. И пришли мне на ум слова древнего прорицателя, который пел:

Вижу, будет их десять,

одиннадцать и двенадцать.

Воин, силач и ученый,

могучи, умелы, искусны,

Один за другим воцарятся

Они в твердыне Карсё.

Учитывая, что он выделяет вас, двенадцатого короля, как сведущего в науках, я обратил все свои усилия на то, чтобы удержать этих Демонов в пределах действия ваших заклинаний, пока мы не доберемся до дома и не известим вас об их делах, дабы вы могли попытаться уничтожить их силой магического искусства прежде, чем они в целости и сохранности доберутся до гористого Демонланда.

Король прижал Гро к своей груди и поцеловал со словами:

— Разве не пример ты мудрости и благоразумия? Дай же мне обнять тебя и любить вечно!

Король отступил на шаг, продолжая держать Гро за плечи, и некоторое время в молчании изучал того пронизывающим взглядом. Затем зажег свечу, что стояла в стальном подсвечнике возле заваленного книгами стола, и поднес ее к лицу Гро.

— Да, ты мудр и благоразумен, — промолвил король, — И в храбрости тебе не откажешь. Но если тебе предстоит послужить мне этой ночью, я должен сначала испытать тебя всевозможными ужасами, чтобы приучить тебя к ним, как и золото очищают в тигле. Если же ты окажешься лишь неблагородным металлом, пусть они пожрут тебя.

— До того, как прибыть в Карсё, повелитель, — ответил Гро, — я многие годы путешествовал по миру и ужасы столь же привычны мне, как ребенку его игрушки. В южных морях, при свете Ахернара и Канопуса, я видел исполинских морских коней, сражающихся с восьминогими каракатицами в водоворотах Корша. Но я не убоялся. Я был на острове Сиона, когда из земли вырвалось адское пламя и раскололо тот остров, как топор раскалывает человеческий череп, и зеленые морские пучины поглотили тот остров, а там, где раскаленный камень вскипятил океан, еще много дней висели в воздухе смрад и пар. Но я не убоялся. Также мы бежали вместе с Гасларком из Зайё Закуло, когда Вампиры захватили дворец, и по залам его при свете дня бродили привидения, а солнце было изгнано с небес их заклинаниями. Но я не убоялся. Тридцать дней и тридцать ночей скитался я в одиночестве по пустошам Моруны в Верхнем Импланде[28], где нет ни одной живой души; и злобные призрачные создания, населяющие эту пустыню, шли по моим следам и бормотали в темноте. Но я не убоялся и в надлежащий срок достиг Морны Моруны, и, стоя на краю обрыва, словно на краю мира, смотрел на южные пространства, коих доселе не касался взгляд смертного, — на нехоженые леса Бхавинана. И там, в голубой дали, я увидел два пика неземной красоты, возвышающиеся над цепями скованных льдом гор, навечно застывшие меж землей и небесами: шпили и изящные выступы Коштры Пиврархи, и чудовищные утесы, вздымающиеся из бездн к царственному и безмолвному снежному куполу Коштры Белорн.

Когда Гро замолчал, король отвернулся, взял с полки реторту с темно-синей жидкостью, поставил ее на водяную баню и зажег под ней огонь. Из горлышка реторты показались бледно-пурпурные испарения, которые король собрал в колбу. Он сделал в воздухе над колбой какие-то пассы и вытряхнул из нее тончайший порошок. Затем он обратился к Гро, протягивая к нему ладонь с порошком:

— Посмотри внимательно на этот порошок.

Гро так и сделал. Король же пробормотал заклинание, и порошок задвигался, будто клещи, кишащие на перезревшем сыре. Шевелящаяся масса на ладони короля увеличилась в размере, и Гро заметил, что у каждой крупинки были лапки. Крупинки все время перемещались и росли на глазах; сначала они были величиной с горчичное семечко, потом с зерно ячменя. Пока он взирал на них в изумлении, они выросли до размеров фасолины, и теперь можно было рассмотреть их форму. Оказалось, что это крохотные жабы и лягушки, которые хлынули с ладони короля на пол, не прекращая расти. Теперь они уже были размером с небольшую собаку, и король не мог удержать более одной такой жабы, свисавшей с его ладони и дрыгавшей лапками в воздухе. Они скакали по столам и кишели на полу, бледные и полупрозрачные, словно сотворенные из рога с едва заметным пурпурным оттенком, как и испарения, их породившие. Сравнявшись величиной с хорошо откормленными боровами, они заполнили покои и уже теснились друг у дружки на спинах, пуча свои глаза на Гро и громко квакая. Король пристально взглянул на Гро, наблюдавшего за этим зрелищем и сжимавшего в руках корону Витчланда. И король заметил, что корона в руках Гро не дрогнула ни на йоту. Тогда он произнес какое-то слово, и жабы и лягушки стали уменьшаться еще быстрее, чем выросли, пока не исчезли совсем.

Затем король взял с полки шар размером со страусиное яйцо, сделанный из темно-зеленого стекла.

— Вглядись в этот шар и скажи мне, что ты видишь, — сказал он.

И Гро ответил ему:

— Я вижу в нем движущиеся тени.

— Швырни его на пол, что есть мочи, — приказал король.

Лорд Гро поднял шар обеими руками над головой, и был он тяжел, словно свинцовый. Затем, повинуясь приказу короля Горайса, он бросил его на пол, так что тот разлетелся вдребезги. Вдруг из осколков шара вырвался клуб густого дыма в форме чудовищно искаженной человеческой фигуры, угрожающе уставившейся на короля и Гро. Ее ноги были подобны извивающимся змеям, а голова касалась сводчатого потолка — настолько она была высока. Король схватил висевший на стене меч и вложил его в руку Гро с криком:

— Отрубай ему ноги! И не мешкай, иначе погибнешь!

Гро нанес удар и отсек левую ногу злобного создания так легко, как будто резал масло. Но из обрубка тут же выросли две новые змеи. Так же случилось и с правой ногой, но король кричал:

— Руби и не останавливайся, или ты покойник!

И каждый раз, когда Гро разрубал одну змею надвое, из раны тут же появлялись две новых, пока покои не заполнились их переплетенными и извивающимися телами. Но Гро продолжал энергично махать мечом, пока на лбу его не выступил пот, и тогда в промежутке между двумя ударами он сказал, задыхаясь:

— О король, теперь у него столько же ног, как и у сороконожки; должен ли я до рассвета превратить его в стоножку?

Король улыбнулся и произнес тайное слово. Тут же вся неразбериха прекратилась, словно унесенная порывом ветра, и на полу не осталось ничего, кроме осколков зеленого шара.

— Не испугался? — спросил король, и, когда Гро ответил отрицательно, продолжил: — Думаю, эти ужасные зрелища должны были задеть тебя за живое, ибо мне хорошо известно, что в магическом искусстве ты несведущ.

— Однако я мыслитель, — ответил лорд Гро, — и знаю кое-что об алхимии и о скрытых особенностях этого материального мира: о свойствах трав, растений, камней и минералов, о дорогах звезд и о влиянии небесных тел. Мне доводилось вести своеобразные беседы с птицами и рыбами; и даже к существам, что ползают по земле, не испытываю я презрения, и часто с удовольствием беседую с тритоном в пруду, со светлячком, и с божьей коровкой, и с муравьем, и с им подобными; все они — мои крошечные друзья. Потому я обладаю некоторыми познаниями, что освещают мне путь к тайному храму науки и запретного искусства, хотя в сам храм этот я и не заглядывал. И мой философский взгляд на жизнь подсказывает мне, о король, что вызванные вами для меня существа есть лишь иллюзии и призраки, способные вселить ужас в душу того, кто незнаком с божественной философией, но лишенные физической силы и сущности. И бояться в них тоже нечего, помимо самого страха, который они внушают невеждам.

— Откуда тебе это ведомо? — спросил король.

И лорд Гро ответил ему:

— О король, вы вызвали этих ужасных созданий так же легко, как дитя плетет гирлянду из цветов. Иначе поступает тот, кто и впрямь взывает к силам из пучин смертельного ужаса: в тяжелом труде и в поту, напрягая ум, волю, душу и мышцы творит он свои чары.

— Истинно то, что ты говоришь, — усмехнулся король. — Теперь, раз твое сердце не дрогнуло от этой фантасмагории, я покажу тебе более вещественные ужасы.

Он зажег свечи в массивных стальных канделябрах и открыл в стене покоев маленькую потайную дверцу у самого пола. За ней Гро увидел железную решетку и услышал из-за прутьев шипение. Король взял серебряный ключик изящной конструкции трех пядей в длину, и отпер зарешеченную дверь.

— Узри же создание, что родилось из яйца петуха, высиженного медяницей, — промолвил король. — Одного его взгляда достаточно, чтобы обратить в камень любое живое существо. Если я хоть на мгновение ослаблю свои чары, которыми держу его в подчинении, в тот самый момент окончатся дни моей жизни, как и твоей — настолько губительными свойствами обладает этот змей, поселенный на этой земле обитающим во тьме древним Врагом; погибель детей человеческих и могущественный инструмент в руках колдунов и чародеев.

Тем временем адово отродье вылезло из своей норы, выпрямившись на двух петушиных ногах. Голова его с розовым гребнем и бородкой также напоминала голову петуха, но внешностью оно напоминало не птицу из подлунного мира, а скорее горгону[29] из Ада. На его шее росли блестящие черные перья, но драконье туловище было покрыто сверкавшей при свечах чешуей, а на спине торчал чешуйчатый гребень. Крылья его походили на крылья летучей мыши, а хвост — на хвост гадюки с жалом на конце; в клюве же его мелькал ядовитый раздвоенный язык. Ростом существо было чуть более локтя. Благодаря связывавшим его заклятьям короля Горайса оно не могло обратить свой гибельный взгляд ни на него, ни на Гро, и лишь бродило по покоям при свете свечей, отводя от них свои глаза. Перья на его шее злобно топорщились, а чешуйчатый хвост постоянно извивался. Тяготясь оковами королевских заклинаний, оно шипело все более яростно, а выдыхаемый им воздух тошнотворными клубами заполнял покои. Так оно расхаживало перед ними некоторое время. Когда оно в очередной раз скользнуло взглядом мимо Гро, тот заметил свет в его глазах, подобный двум бледным лунам, болезненно светящим в ночной тьме сквозь зеленовато-желтый туман. Гро охватило необоримое омерзение, к горлу подкатил ком, а лоб и ладони стали липкими.

— Мой король, — выдавил он, — Я внимательно смотрел на этого василиска, и он нисколько не пугает меня, но отвратителен моему взгляду, и тошно мне смотреть на него.

При этих словах его вырвало, и король приказал чудовищу убираться обратно в свою нору, куда оно и отправилось, гневно шипя.

Король же налил вина, произнес над бокалом заклинание и, как только прозрачное вино привело лорда Гро в себя, сказал:

— Неплохо, о Гро, ты показал себя настоящим мыслителем с неустрашимым сердцем. Однако ни один клинок по-настоящему не испытан, пока не испытают его в битве, где держащего его постигнут беда и кончина, если он сломается. Так же и ты должен этой ночью вынести лютые ужасы еще большего накала, и если ты сдашься, оба мы будем потеряны навеки, а Карсё и весь Витчланд навсегда останутся лежать в руинах и забвении. Рискнешь ли пройти через это испытание?

— Я горю желанием повиноваться вашему приказу, о король, ответил Гро, — Ибо мне хорошо известно, что надеяться устрашить Демонов фантомами и иллюзиями бессмысленно, и что против Демонов даже погибельный взгляд твоего василиска был бы бесполезен. Они отважны и сведущи во всех науках, а волшебник Юсс владеет древним искусством, чары которого способны лишить взгляд василиска его губительной силы. Тот, кто хочет повергнуть Демонов, должен вызвать нечто по-настоящему могущественное.

— Огромны сила и хитрость отпрысков Демонланда, — промолвил король. — Недавно они показали свое превосходство над нами в грубой физической силе, чему печальным свидетельством служит низвержение Горайса XI, против которого ни один смертный не мог бороться и в итоге не погибнуть, покуда проклятый Голдри, опьяненный гневом и завистью, не сразил его на островах Фолиот. Никто доселе не превосходил нас и в ратных подвигах, и Горайс X, победитель бесчисленных одиночных схваток, прославил наше имя по всему миру. Но, в конце концов, и он, сражаясь один на один с этим кудрявым танцором из Кротеринга, вопреки всем ожиданиям нашел свою смерть, не знаю уж из-за какой уловки своего соперника. Но у меня, сведущего в магическом искусстве, есть куда более сильное средство против Демонов, нежели крепкие мускулы или все разрубающий меч. Однако средство это опасно и для того, кто его использует.

С этими словами король открыл одну из лежавших на массивном столе книг и прошептал на ухо Гро, будто боялся, что их подслушают:

— Это страшная магическая книга, при помощи которой Горайс VII в этих самых покоях, такою же точно ночью, потревожил бездонные глубины. Знай же, что именно этот ритуал и привел к гибели короля Горайса VII, ибо, вызвав своим адским колдовством нечто из первозданной тьмы, изможденный приложенными усилиями, он ослабил внимание, и разум его на мгновение затуманился. То ли он забыл слова из этой книги, то ли страницу, на которой они были написаны, то ли язык подвел его, и он не сумел произнести слова, которые нужно было произнести, то ли не смог выполнить действия, которые нужно было выполнить, дабы завершить заклинание. Так или иначе, он не смог удержать свою власть над существом, вызванным им из глубин мрака, и оно набросилось на него и разорвало на куски. Но, если ты будешь без страха стоять подле меня, пока я вызываю к жизни те же самые заклятия, меня не постигнет такая участь. И если ты заметишь, что я ошибся или заколебался, прежде чем все будет закончено, то возьмешь книгу и тигель в свои руки и выполнишь сам все то необходимое, чему я сейчас тебя научу. Или же ты струсишь?

— Повелитель, покажите, что я должен сделать, — сказал Гро. — И я выполню это, даже если все фурии ада соберутся в этих покоях, чтобы помешать мне.

Тогда король обучил Гро всему тому, что должно было быть сделано, указав различные страницы магической книги, на которых были написано то, что надлежало сказать, каждое слово в строго отведенное время и в нужной последовательности. Однако король не произносил этих слов, только показывал на них, ибо обречен тот, кто произносит эти слова впустую и не вовремя. И вот, когда реторты и мензурки, соединительные трубки и прочие приспособления были расставлены по местам, скучный процесс фиксации, конъюнкции, дефлаграции, путрефакции и рубификации[30] подошел к концу, а приближающаяся к зениту зловещая звезда Антарес возвестила о наступлении полуночи, король начертил своим волшебным жезлом на полу три гексаграммы, заключенные внутри семилучевой звезды, а также знаки Рака и Скорпиона, объединенные особыми рунами. Посередине звезды он изобразил фигуру краба, вгрызающегося в солнце. Затем, открыв семьдесят третью страницу огромной черной магической книги, король зычным голосом продекламировал слова, значение которых сокрыто, взывая к имени, которое грешно произносить.

Когда он произнес первое заклинание и замолчал, в покоях воцарилась мертвая тишина. Откуда-то повеяло зимним холодом. В тишине Гро слышал, как, подобно гребцу, тяжело дышит король. Кровь прилила к сердцу Гро, его руки и ноги начали мерзнуть, а на лбу выступил холодный пот. Но, несмотря на это, он сохранял спокойствие и был готов ко всему. Король знаком приказал Гро отломить кончик одной из капель черного стекла, что лежали на столе; при этом вся капля рассыпалась колючим черным порошком. По указанию короля Гро собрал этот порошок и бросил его в большой алембик, где на огне горелки кипела и бурлила какая-то зеленая жидкость. Она тут же покраснела как кровь, и алембик наполнился рыжим дымом, в котором с треском проскакивали яркие как солнце искры. Затем из горлышка алембика начало сочиться белое негорючее маслянистое вещество, обмакнув свой жезл в которое, король начертил вокруг семилучевой звезды фигуру червя Уробороса, кусающего себя за хвост. Под кругом он нарисовал символ краба и произнес свое второе заклинание.

Когда и это было сделано, ночной воздух стал обжигающе холодным, а могильная тишина в покоях еще уплотнилась. Рука короля, переворачивавшая страницы огромной книги, тряслась, как в лихорадке. Зубы Гро застучали. Он сжал челюсти и стал ждать дальше. И вот через окна в покои проник свет, подобный утренней заре. Но не во всем, ибо никогда не бывает зари в полночь, никогда не приходит она так быстро и со всех четырех сторон света сразу, и никогда свет ее не бывает столь жутким. Пламя свечей побледнело, а сияние снаружи все усиливалось: недоброе тусклое свечение несчастья и разложения. В этом сиянии руки и лица короля Горайса и его помощника казались мертвенно-бледными, а губы — черными, как виноградная кожура, с которой стерли налет. Страшным голосом король воскликнул:

— Час приближается!

Потом он схватил хрустальную склянку с отваром из волчьей желчи и крови саламандры, капнул туда семь капель из алембика и вылил полученную жидкость на нарисованную на полу фигуру краба. Гро прислонился к стене, ослабев телом, но не сдавшись. Мороз был таким сильным, что его руки и ноги онемели, а жидкость из склянки застыла там, где коснулась пола. Но на лбу короля блестели бисерины пота — такие огромные усилия он прилагал. Он выпрямился во всепоглощающем небесном сиянии, напрягшись, сжав кулаки и вытянув перед собой руки, и произнес слова: LURO VOPO VIR VOARCHADUMIA[31].

Как только прозвучали эти слова, зарево снаружи исчезло, словно задули лампу, и полночь вновь сомкнулась вокруг башни. Кроме тяжелого дыхания короля не было слышно никаких звуков; казалось, сама ночь замерла в ожидании того, что должно было случиться. Свечи зашипели и запылали голубым пламенем. Король покачнулся, ухватился левой рукой за столешницу и ужасным голосом вновь произнес слово VOARCHADUMIA.

После этого вокруг повисла тишина, как пустельга зависает в притихшей ночи. Их сердца успели ударить десять раз, и вдруг землю и небо разорвал ужасный грохот, и ослепительное пламя пронзило покои подобно молнии. Весь Карсё содрогнулся, и покои наполнились хлопаньем крыльев какой-то чудовищной птицы. Воздух моментально превратился из морозного в обжигающе горячий, словно дыхание вулкана, и Гро чуть не подавился запахами сажи и серы. Покои заходили ходуном, как корабль на высокой волне в ветреный день. Но король, ухватившись за край стола с такой силой, что вены на его худой руке, казалось, вот-вот лопнут, задыхаясь, выкрикнул изменившимся голосом:

— Силой начерченных фигур и произнесенных заклинаний, силой средства из волка и саламандры, силой нечестивого знака Рака, поедающего солнце, и жгучего сердца Скорпиона, что пылает в сей час в зените ночи, ты мой раб и мое орудие. Смирись и служи мне, червь из ада. Иначе я вызову из древнего мрака существа, чей разум и мощь намного превосходят твои, и они послужат моим целям, тебя же скуют они цепями неугасимого огня, и будут истязать тебя в пучинах ночи.

Сотрясения земли прекратились, остались лишь дрожь стен и пола, ветер, поднятый теми невидимыми крыльями, и жаркий запах сажи и серы. И из спертого воздуха покоев донеслись странно мелодичные слова:

— Будь проклят, мерзавец, каково твое желание?

От ужаса при звуках этих слов у Гро пересохло в горле, а волосы на голове встали дыбом.

Король задрожал всем телом, как напуганная лошадь, но голос его оставался ровным, а лицо — спокойным.

— Мои враги отплывают на рассвете от островов Фолиот, — хрипло произнес он. — Я натравливаю тебя на них, словно сокола с моего запястья. Я отдаю их тебе. Поступай с ними, как тебе угодно, но уничтожь их и сотри с лица земли. А теперь прочь!

Но тут силы оставили короля, его колени подкосились, и он осел в свое массивное кресло, как больной человек. Покои наполнились шумом бегущих вод и хохотом, подобным хохоту проклятых душ. И король вспомнил, что еще не сказал того слова, которое должно было отправить его наслань в путь. Но такая усталость охватила его, и так много сил потратил он на свои заклинания, что язык его прилип к небу, и он не мог вымолвить ни слова. Он дико завращал глазами, делая знаки Гро и одновременно переворачивая непослушными пальцами тяжелые страницы магической книги. Гро бросился к нему и рухнул грудью на стол, ибо великий замок Карсё вновь тряхнуло, как встряхивают ящичек с игральными костями. Небеса разодрали молнии, гром гремел не умолкая, звук бегущей воды закладывал уши, и над всем этим шумом продолжал раздаваться ужасный хохот. И Гро понял, что с королем сейчас случилось то же самое, что и с Горайсом VII в минувшие годы, когда силы покинули его и дух разорвал его на части, запятнав стены этих покоев его кровью. Но даже среди этой чудовищной бури ужаса Гро продолжал помнить о девяносто седьмой странице, на которой находилось показанное ему королем заключительное слово заклинания. Он вырвал книгу из трясущихся рук короля и перевернул страницу. Не успел он найти глазами нужное слово, как вихрь града и ледяного дождя ворвался в покои, задув свечи и опрокинув столы. В кромешной тьме, под грохот грома Гро, падая, ощутил хватку когтей на своих голове и туловище. Из последних сил он выкрикнул слово, TRIPSARÉCOPSEM[32], и лишился чувств.

Очнулся Гро в тех же покоях, когда был уже полдень. Яркий весенний солнечный свет лился через южное окно, освещая обломки, оставшиеся после минувшей ночи. Столы были перевернуты, а пол усыпан и забрызган драгоценными эссенциями и порошками из разбитых склянок, кувшинов и шкатулок: лунная пена[33], золотой порошок и золотой шафран[34], электрум[35], амиант[36], милосские квасцы[37] вперемешку с корнем мандрагоры, vinum ardens[38], нашатырем, всепожирающей aqua regia[39], крохотными лужицами и разрозненными шариками ртути, ядовитыми отварами из жабьих испражнений и ягод тиса, аконита, дурмана, волчьего корня и черной чемерицы, настоями из драконьей крови и змеиной желчи. Здесь же, перемешанные и ныне бесполезные, были разлиты эликсиры, в мечтах о которых умерли многие мудрецы: spiritus mundi[40] и великолепный «адский огонь», растворяющий любое погруженное в него вещество, и золотая тинктура, которая, будучи совершенной, делает таковым и любого, ее выпившего. Магические книги также валялись тут и там в этой свалке испорченных драгоценностей, среди разбитых реторт и стеклянных, свинцовых и серебряных сосудов для возгонки, песчаных бань, колб, шпателей, атаноров[41] и прочих бесчисленных инструментов тончайшей работы, сломанных и разбросанных по полу покоев. Кресло короля было опрокинуто в очаг; сам он скорчился на столе, откинув голову назад, обратив свою черную бороду к небу и обнажив жилистое и поросшее щетиной горло. Гро пристально осмотрел его, убедился, что тот выглядит невредимым и глубоко спит, и, зная, что сон — лучшее лекарство от любой болезни, просидел с ним весь день до самого ужина, несмотря на жесточайший голод.

Придя, наконец, в себя, король в изумлении огляделся вокруг.

— Я думал, что оступился на последнем шаге своего вчерашнего путешествия, — проговорил он. — И поистине покои мои носят следы необычайного разгула стихий.

— Повелитель, я претерпел суровые испытания, но выполнил ваш приказ, — ответил Гро.

Король беспечно рассмеялся и, поднявшись на ноги, сказал Гро:

— Подними корону Витчланда и коронуй меня. Пусть эта великая честь достанется тебе, ибо я люблю тебя за то, что ты сделал прошедшей ночью.

Во дворе тем временем собрались лорды Витчланда, направлявшиеся в просторный пиршественный зал трапезничать. К ним из ворот башни и вышел король, облаченный в свою колдовскую мантию. Драгоценные камни удивительно ярко сверкали в железной короне Витчланда на мрачном челе над тяжелыми скулами и жестокими и надменными устами короля, высившегося перед ними во всем своем величии. Гро стоял в почетном карауле в тени ворот.

— Господа мои Корунд, Корс, Кориний и Галланд, — произнес король, — И вы, сыновья Корса и Корунда, и вы, прочие Витчи, узрите своего короля, двенадцатого из Горайсов, коронованного этой короной на престол Витчланда и Демонланда. И все страны мира и их властители, столь же многочисленные, как и солнечные лучи, склонятся предо мной и назовут меня своим королем и повелителем.

Под одобрительные и хвалебные возгласы все они преклонились перед ним. Тогда король сказал:

— Не думайте, будто клятвы, данные Демонам достославным Горайсом XI, хоть в чем-то связывают меня. Я не примирюсь с Юссом и его родичами, но буду считать их всех своими врагами. И прошлой ночью я наслал на них чудовище, которое подстережет их в морских пространствах на пути в гористый Демонланд.

— Повелитель, слова твои для нас, что вино, — сказал Корунд. — Мы догадались, что прошлой ночью на свободу были выпущены силы тьмы, ибо весь Карсё сотрясался, а под фундаментом его ходила ходуном сама земля.

Войдя в пиршественный зал, король сказал:

— Этим вечером Гро будет сидеть по правую руку от меня, ибо он сослужил мне хорошую службу.

Когда они нахмурились и начали перешептываться, он добавил:

— Тому, кто так же как Гро послужит мне и поспособствует процветанию Витчланда, окажу я подобную честь.

Но Гро он сказал:

— С триумфом верну я тебя, изгнанника, обратно в Гоблинланд. Я лишу Гасларка трона и сделаю тебя королем в Зайё Закуло, и отдам тебе в лен весь Гоблинланд, которым ты и будешь править.

V

Наслань короля Горайса

О короле Гасларке; и о явлении Демонам наслани в открытом море; а также о том, как лорд Юсс, подстрекаемый своими соратниками, поддался неблагоразумию и опрометчивости.

Наутро после той ночи, когда король Горайс XII, как уже было описано, воцарился в Карсё, Гасларк плыл по открытому морю, возвращаясь домой с востока. У него было семь военных кораблей, и они тесной колонной следовали на юго-запад. Самым большим и красивым из них был самый первый: огромная боевая ладья, выкрашенная в лазурный цвет летних морей. На носу ее высилась позолоченная змеиная голова, украшенная внахлест золотой чешуей, всем своим изгибом выражавшая вызов и презрение к опасности; на корме же поднимался вверх змеиный хвост. На этой ладье плыли семьдесят пять избранных гоблинландских воинов в пестрых рубахах и сверкающих кольчугах, вооруженные топорами, копьями и мечами. Их щиты, каждый со своей эмблемой, висели на фальшборте. На полуюте восседал король Гасларк, сжимавший своими сильными руками руль. Все, кто плыл на этом большом корабле, были хороши собой и ладно сложены, но король Гасларк в своей красоте, мощи и величии превосходил их всех. На нем была шелковая рубаха цвета тирского пурпура, на запястьях — широкие браслеты, сплетенные из золотых цепочек. Был он темнокож, словно проводил все свое время на жарком солнцепеке, с резкими чертами лица, чуть крючковатым носом, огромными глазами, белыми зубами и закрученными черными усами. Покой был чужд его позе и выражению лица: они полнились стремительностью и страстью; он выглядел диким и прекрасным, словно олень осенней порой.

Рядом с ним стоял Тешмар, шкипер его корабля.

— Разве это не одно из трех великолепнейших зрелищ на свете: грациозный и прекрасный как королева добрый корабль, бороздящий морские просторы и рассеивающий гребни волн сверкающим дождем? — произнес Гасларк.

— Да, повелитель, — ответил тот. — А каковы же два других?

— Одно я к несчастью пропустил, известия о нем слышали мы лишь вчера: созерцать такое противостояние великих бойцов и такую победу лорда Голдри, добытую над бахвалящимся тираном.

— Третье же, я думаю, нам еще предстоит увидеть, — подхватил Тешмар, — когда в вашем королевском дворце Зайё Закуло, в роскоши и празднестве, лорд Голдри Блусско женится на юной принцессе, вашей кузине. Счастливчиком станет муж той, кого по праву считают украшением земли, воплощением небесного ангела, королевой красоты.

— Да приблизят благие Боги этот день, — сказал Гасларк, — Ибо она и вправду прекрасная дева, а родичи из Демонланда — мои лучшие друзья. Если бы не помощь, что они не раз и не два оказывали нам в прошлом, Тешмар, где был бы сейчас я со своим королевством, где был бы ты, да и все вы? — король нахмурился, погрузившись в раздумья, но после паузы продолжил: — Я жажду более значительных дел. Все эти мелкие набеги, разграбление Неврии, охота на эзамосийских дикарей — пустые забавы, недостойные нашего великого и прославленного среди других народов имени. Прежде, чем замолкнуть навеки, я устрою нечто такое, что взволнует и изумит весь мир, как это удалось Демонам, когда они очистили землю от Вампиров.

Тешмар всматривался в южный горизонт. Потом он воскликнул, указывая куда-то рукой:

— Вон плывет огромный корабль, о король. И, по-моему, выглядит он странно.

Мгновение Гасларк разглядывал чужое судно, затем резко повернул руль и направил свою ладью к нему. Он правил молча, глядя прямо перед собой и замечая все больше и больше деталей по мере того, как расстояние между судами сокращалось. Шелковые паруса трепетали на реях, изодранные в клочья. Весла слабо шевелились, и корабль перемещался словно вслепую, едва не ложась в дрейф по ветру кормой вперед. Он колыхался на волнах, будто оглушенный мощным ударом, не зная, где его гавань и куда ему плыть, обуглившийся и закопченный, словно кто-то опалил его пламенем исполинской свечи. Его носовая фигура, также как и весь бак, была разломана, а резные шпангоуты полуюта и стоявшие на нем богатые сиденья обожжены и разбиты. Корабль давал течь, и с десяток матросов, видимо, беспрестанно вычерпывали воду, чтобы сохранить его на плаву. Из пятидесяти весел половина была сломана или потеряна; многие моряки лежали под скамьями израненные или убитые.

Подойдя еще ближе, король Гасларк заметил у руля на разрушенной корме лорда Юсса, а рядом с ним Спитфайра и Брандоха Даэй. Их украшенные драгоценностями доспехи, оружие и богатые одеяния почернели от смрадной сажи, и казалось, будто изумление, скорбь и гнев настолько переплелись в их душах, что ни одно из этих чувств не могло вырваться наружу и отразиться на их застывших лицах.

Когда они достаточно сблизились, Гасларк окликнул их. Не ответив, те лишь отчужденно взглянули на него, но корабль остановили. Подведя свою ладью вплотную, Гасларк перескочил на борт их корабля, поднялся на корму и поприветствовал их:

— Добрая встреча в недобрый час. Что случилось?

Лорд Юсс пошевелился, будто собираясь заговорить, но не произнес ни слова, лишь схватился за Гасларка обеими руками и, отвернувшись, со стоном осел на палубу.

— О Юсс, — промолвил Гасларк, — Много раз ты разделял со мной мои несчастья и поддерживал меня. Разве не должен я разделить твою беду?

— Говоришь, мою беду, о Гасларк? — ответил Юсс странным, сиплым, непохожим на свой голосом. — Что осталось моего в этом мире теперь, когда я лишился услады моего сердца, моего брата, мощи в руке моей, главного оплота моей власти? — тут он заплакал горькими слезами.

Руки лорда Юсса так сильно вцепились в руки Гасларка, что кольца на его пальцах врезались в плоть. Но он почти не замечал боли: такая душевная мука охватила его при известии о потере его друга, такая горечь и удивление при виде этих трех великих лордов Демонланда, рыдающих, словно перепуганные женщины, и всех моряков с их корабля, видавших виды опытных воинов, плачущих и причитающих рядом. И Гасларк понял, что их благородные души были взволнованы каким-то ужасающим событием, оставившим после себя то разорение, которое он опечаленно наблюдал теперь собственными глазами. Подробности пока были ему неясны, но он понимал, что им пришлось столкнуться с неким темным и неизъяснимым ужасом, что заставил бы спасовать любого.

После долгих расспросов он, наконец, узнал, что произошло: узнал, как днем ранее, в ясный полдень, они услышали шум, похожий на хлопанье крыльев, распростертых от одного края неба до другого. В мгновение ока спокойное летнее море взбурлило и заволновалось. Огромные волны с ревом вздымались и опадали вокруг, но корабль оставался на плаву. Их окружила непроглядная тьма, гремел гром, бушевали волны, и вспыхивал огонь. Внезапно все стихло, темнота рассеялась, а море стало пустынно, насколько хватало глаз.

— И нет никаких сомнений, — сказал Юсс, — что это была наслань короля Горайса XII, о котором все прорицатели говорили, как о величайшем некроманте из всех, когда-либо живших в этом мире. Это его месть за то зло, что мы причинили Витчланду на островах Фолиот. Предвидя такую опасность, я приготовил особые амулеты из камня алекториана, что растет в желудке у петуха, вылупившегося безлунной ночью, когда Сатурн пылает в человеческом знаке[42], а правитель третьего дома находится в ассенданте[43]. Они уберегли нас от уничтожения, хоть мы и сильно пострадали, — уберегли всех, кроме Голдри. По какой-то дурацкой случайности он то ли позабыл надеть амулет, то ли цепочка, на которой он висел, порвалась, покуда корабль швыряло по волнам, то ли с ним приключилось что-либо еще. Когда вновь засияло солнце, мы стояли на корме втроем, хотя до того было нас четверо. Вот и все, что я знаю.

— О Гасларк, — произнес Спитфайр, — Похищен наш брат, и мы непременно должны отыскать его и освободить.

Но Юсс простонал в ответ:

— И с какой же звезды в недостижимых высях небес намерен ты начать наш поиск? С какого тайного течения в океанских пучинах, где последние зеленые лучи солнца вязнут во тьме?

Гасларк помолчал, а затем сказал:

— Наиболее вероятным кажется мне, что Горайс утащил Голдри Блусско в Карсё, где и держит его в заточении. Туда нам и следует отправиться, чтобы вызволить его.

Юсс не ответил, но Гасларк схватил его за руку.

— Благодаря нашей извечной дружбе и той поддержке, которую ты неоднократно оказывал Гоблинланду в былые времена, теперь это и мое дело тоже, — промолвил он. — Послушай же моего совета. Плывя с востока через Ринатские Проливы, я узрел могучую армаду парусных судов, числом сорок, и направлялись они на восток в Бештрийское море. Нам повезло, что они не заметили нас: уже смеркалось, и мы легли в дрейф за островами Эллиен. Ибо позднее, пристав к берегу в Норваспе в Пиксиланде, узнали мы, что это был Лакс со всем витчландским флотом, направлявшийся грабить мирные города на бештрийском побережье. Встреча с этими злодеями в открытом море, когда они настолько сильны, для меня с моими семью кораблями была бы подобна встрече антилопы с кровожадным львом. Однако взгляни, как широко теперь распахнута дверь к нашей цели! Лакс со своим флотом занят грабежами на востоке. Сомневаюсь, чтобы в Карсё осталось более двадцати десятков вооруженных солдат. Здесь со мной около пяти сотен моих людей. Никогда еще не предоставлялось лучшего шанса застигнуть Витчланд врасплох, и мы сможем как следует расцарапать ему морду, прежде чем он выпустит свои когти, — Гасларк засмеялся в предвкушении битвы и воскликнул: — О Юсс, неужто не по душе тебе этот мой совет?

— Гасларк, — произнес лорд Юсс, — Благородно с твоей стороны сделать мне такое предложение. Именно эти благородство и чистосердечие я всегда в тебе и ценил. Но так нам Витчланд не одолеть. Мы сможем это сделать лишь после многих дней тяжелого труда, составления планов, постройки судов и сбора войск, сопоставимых по размеру с теми силами, что имели мы в своем распоряжении недавно, уничтожая Вампиров.

И как Гасларк ни старался, ему не удавалось поколебать Юсса ни на йоту.

Но Спитфайр присел рядом с братом и тихо сказал:

— Что тревожит тебя, родич? Разве бесстрашие и решительность покинули Демонланд, оставив нам лишь никчемную выжатую кожуру? Ты не похож на себя такого, каким был всегда, и если бы король Витчланда узрел нас сейчас, то вполне мог бы подумать, будто постыдный страх овладел нами, раз мы, имея такое превосходство в силе, избегаем стычки с ним?

— Дело в том, — произнес Юсс на ухо Спитфайру, — что сомневаюсь я в стойкости Гоблинов. Эта их внезапная храбрость уж слишком похожа на пламя в опавшей листве; не стоит полагаться на нее в настоящем бою. Поэтому будет безрассудством в нападении на Карсё рассчитывать лишь на них. И то, что Голдри унесли в Карсё, — всего лишь безумная догадка.

Но Спитфайр вскочил с места, изрыгая проклятия, и выкрикнул:

— О Гасларк, тебе лучше отправляться домой в Гоблинланд. Мы же в открытую поплывем в Карсё и попросим аудиенции у великого Короля, умоляя разрешить нам лобызать его стопы, и признавая его нашим повелителем, а себя — дурно воспитанными и непослушными детьми. Тогда, покарав нас, он, возможно, вернет нам нашего брата и, если будет на то его воля, отпустит нас домой в Демонланд, дабы прислуживать Корсу или подлецу Коринию, или кого он там пошлет в Гейлинг наместником. Ибо вместе с Голдри из Демонланда ушло все мужество, остались лишь мы — сосунки, оплеванные и достойные презрения.

Пока Спитфайр произносил эти полные гнева и горечи слова, лорд Брандох Даэй все расхаживал по проходу туда и обратно, словно заключенная в клетку давно не кормленная пантера. Временами он хватался за рукоять своего длинного сверкающего меча, наполовину вытягивая его из ножен. Наконец он остановился подле Гасларка, взирая на того насмешливым взором.

— О Гасларк, — промолвил он, — Случившееся с нами породило в душе моей мучительное смятение, подняв бурю в моих мыслях и погрузив мое тело в печаль и безумие. Единственное лекарство от этого — сражение. А потому, если ты любишь меня, Гасларк, то доставай меч из ножен и защищайся. Сражаться мне надобно, или эта страсть убьет меня. Жаль, что приходится обнажать меч против друга, но раз нам не дозволено сражаться с нашими врагами, то что же нам еще остается?

— Нет уж, — рассмеялся Гасларк, шутливо ухватив его за обе руки. — Не стану я драться с тобой, сколь бы красноречиво ты меня об этом ни просил, о Брандох Даэй, спасший Гоблинланд от Витчей, — затем он снова посерьезнел и повернулся к Юссу: — О Юсс, возьми себя в руки. Сам видишь, в каком настроении твои друзья. Все мы, словно гончие, рвущиеся с привязи в стремлении напасть на Карсё в столь удачный момент, какой вряд ли еще когда-либо наступит.

Увидев, что все они против него и все жаждут предпринять эту попытку, лорд Юсс криво усмехнулся и сказал:

— О брат мой и друзья мои, неужели вы думаете приманить к себе мудрость, подражая ее голосу? Вы же просто сошли с ума, каждый из вас, и я с вами вместе. Сломай лед в одном месте, он треснет и в другом. И поистине, жизнь моя не заботит меня теперь, когда Голдри покинул меня. Бросим же жребий, кому из нас троих возвращаться домой в Демонланд на этом судне, от которого мало что осталось после этой наслани. И тот, кому выпадет возвращаться домой, соберет там могучий флот, дабы продолжить нашу войну против Витчей.

Так сказал лорд Юсс, и все они, лишь недавно не видевшие никакой надежды на изменения к лучшему, ощутили воодушевление, и, будто опьяненные, думали лишь о радости битвы.

Лорды Демонланда бросили жребий в шлем Гасларка, тот встряхнул его, и возвращаться выпало лорду Спитфайру. Он сразу пришел в ярость. Потом лорды Демонланда сняли свои доспехи и богатые одеяния, почерневшие от копоти, и велели почистить их. Шестьдесят солдат, которые не пострадали от наслани, перешли на борт одного из кораблей Гасларка, команда же того корабля разместилась на демонландском судне, Спитфайр взял в руки кормило, а раненые Демоны укрылись за бортами. Вместо уничтоженного паруса был поднят запасной, и лорд Спитфайр отплыл на запад, скрывая досаду за веселой улыбкой. А король Гасларк стал у руля своей боевой ладьи, и с ним лорд Юсс и лорд Брандох Даэй, подобный рвущемуся в битву коню. Нос корабля развернулся на север и затем на восток, а его расшитый лилиями парус хлопнул по мачте и наполнился западным ветром. Остальные шесть судов последовали за ним, подняв белые паруса и величественно бороздя необъятные морские просторы.

VI

Когти Витчланда

О командовании короля Гасларка ночной атакой на Карсё; о том, насколько он в ней преуспел; и о героической обороне лорда Юсса и лорда Брандоха Даэй.

К вечеру третьего дня, в виду витчландского берега они взяли паруса на гитовы и стали дожидаться ночи, чтобы пристать после наступления темноты, ибо не хотелось им, чтобы король узнал что-либо об их замысле. План их был таков: вытащить корабли на берег в уединенном заливе двумя лигами[44] севернее Тенемоса, в двух часах перехода по болотам от Карсё. Когда солнце село и все вокруг скрыла тьма, они обмотали весла парусиной и бесшумно подплыли к плоскому берегу, который казался в темноте удивительно близким, но словно отдалялся по мере того, как они гребли к нему. Достигнув, наконец, земли, они вытащили корабли на песок. Около пятидесяти Гоблинов остались охранять их, остальные же вооружились и, построившись, двинулись через песчаные дюны вглубь суши, где простирались обширные болота. Учитывая то, что большую часть войска составляли Гоблины, Юсс с Брандохом Даэй и Гасларком условились, что командовать предприятием будет последний. Они тихо шли по болотам, по достаточно твердой для передвижения почве, осторожно огибая наиболее опасные поросшие мхом трясины и небольшие бочаги, разбросанные здесь и там. Стояла хорошая для этого сезона погода, и дождевой воды накопилось в болоте немного. Однако, когда они приблизились к Карсё, погода ухудшилась и начал моросить мелкий дождь. И хотя идти в промозглой ночной тьме к крепости с недобрым названием и было несладко, лорд Юсс обрадовался дождю, ибо он придавал их вылазке неожиданности, на которую были возложены все их надежды.

Около полуночи они остановились в четырехстах шагах от внешних стен Карсё, призрачно вырисовывавшихся за пеленой дождя. Крепость была безмолвна и казалась скорее надгробием на могиле безжизненного Витчланда, нежели бронированным панцирем, под которым замерла в ожидании могущественная сила. Вид этой затаившейся в дождливой мгле громады зажег в груди Гасларка боевой огонь, и ничто не могло утолить его пыла, кроме продвижения к стенам всеми силами с тем, чтобы потом направиться вдоль них в поисках места, где они могли бы внезапно ворваться внутрь и закрепиться там. Он не желал и слушать советов лорда Юсса, предлагавшего выслать вперед разведчиков, которые бы выбрали подходящее место для штурма, и лишь затем вести вперед основные силы.

— Можете быть уверены, — сказал Гасларк, — что внутри все пьяны вдрызг, налакавшись вина в честь победы, которой он добился своей насланью, и лишь какой-нибудь жалкий стражник оставлен снаружи в такую ночь. Ибо кто, думают они, может выступить против Карсё теперь, когда мощь Демонланда разбита вдребезги? Презренные Гоблины? Ха! Они лишь предметы насмешек и издевательства. Но твой разведывательный отряд может выдать нас до того, как мы воспользуемся их беспечностью. Нет уж, мы возьмем эту крепость Карсё так же, как и Вампиры в тот злосчастный день напали на Зайё Закуло, завладев моим дворцом еще до того, как мы это осознали. Пусть ты и боишься вылазки, но я-то жажду ее всем сердцем. Ибо, если они отворят ворота, у нас достанет сил прорваться внутрь, сколько бы солдат там ни было.

Не понравился Юссу этот план, но его разум все еще окутывала странная вялость, и он ничего не возразил Гасларку. Таясь, они подползли ближе к высоким стенам Карсё. Моросящий дождь не переставал; ветра не было, и во внешнем дворике безмолвно замерли кипарисы. Спящий замок с его стенами из черного мрамора казался пустым и заброшенным в мрачной полночной тишине.

Гасларк отдал команду осторожно продвигаться вдоль стен на север, ибо на юг и восток пути между рекой и высокими стенами не было; однако на северо-востоке он надеялся найти подходящее место, чтобы ворваться в крепость. Они двигались в таком порядке: Гасларк с сотней своих лучших людей шел в авангарде, за ним следовали Демоны. Основные силы Гоблинов шли за ними под предводительством Тешмара. Так, осторожно ступая, они добрались до пологого склона, тянувшегося от обрыва, над которым высился замок Карсё, на север и запад, к болотам. Гоблинландцы были настолько опьянены ожиданием предстоящей битвы, что ринулись вперед, обгоняя Демонов, и Юссу пришлось поспешить за ними, чтобы не отстать и не смешать боевые порядки. Но люди Тешмара так боялись пропустить сражение, что тот не смог их остановить, и они устремились между Демонами и стеной, желая присоединиться к Гасларку.

— Вот он, несдержанный гоблинландский сброд, — шепотом выругался Юсс, — Они еще послужат причиной нашего краха.

Таково было их расположение, и люди Тешмара находились не далее, чем в двадцати шагах от стен, когда внезапно, словно ночная молния, на стенах загорелись факелы, слепя Гоблинов и Демонов и хорошо освещая их для солдат на стенах, которые принялись осыпать их градом копий, стрел и камней. В тот же миг распахнулась потайная дверь, откуда показался лорд Кориний со ста пятьюдесятью отважными витчландскими воинами, кричавший «Тот, кто хочет полакомиться витчландским крабом, пусть сначала отведает клешней, а потом уже берется за панцирь». Они обрушились на Гасларка с фланга и с легкостью рассекли его войско надвое. Кориний высился над битвой, словно могучее дерево, разя вокруг себя обоюдоострой секирой с окованной бронзой рукоятью, и, несмотря на большой численный перевес, люди Гасларка были настолько застигнуты врасплох и приведены в замешательство внезапной атакой Кориния, что не могли сдержать его и отступали по всем фронтам. Многие были ранены, а некоторые убиты, в том числе Тешмар из Гоблинланда, шкипер корабля Гасларка. Ибо, промахнувшись после удара по Коринию, он нагнулся вперед, и тот ударил его своей секирой, попав Тешмару в шею и отрубив ему голову. Гасларк со своими лучшими воинами уже прошел потайную дверь, но когда началось сражение, он сразу обернулся вспять, чтобы встретиться с Коринием, крича своим людям собраться вместе и загнать Витчей обратно в стены замка. Прорвавшись сквозь толчею, Гасларк ударил Кориния копьем, ранив того в руку. Но Кориний секирой разрубил древко копья и бросился на Гасларка, нанеся тому тяжелую рану в плечо. Тогда Гасларк взялся за меч, и они обменялись многими ударами, заставлявшими каждого из них пошатнуться, пока Кориний со страшной силой не ударил Гасларка по шлему сверху вниз, как вбивают деревянным молотком кол. Но благодаря отличному шлему, подаренному ему в былые дни лордом Юссом в знак любви и дружбы, Гасларк уцелел и топор Кориния не разрубил его голову надвое, ибо не мог он разбить этот шлем. Однако от этого удара Гасларк на какое-то время лишился чувств и упал замертво. И с его падением гоблинландцев охватило смятение.

Все это произошло в первые минуты сражения, и лорды Демонланда еще толком не вступили в битву из-за скопления людей Гасларка, отделявших их от Витчей. Но теперь Юсс и Брандох Даэй со своими людьми двинулись вперед и подобрали Гасларка, что лежал, словно мертвый. Юсс приказал отряду Гоблинов отнести его к кораблям, где он был бы в безопасности. Но Витчи во весь голос кричали, что король Гасларк убит, и в это самое время Корунд, незаметно пробравшийся с пятьюдесятью солдатами из потайной двери в западной стене Карсё, ударил Гоблинам в тыл. Поэтому, отступая под напором Кориния и Корунда и скорбя о предполагаемой гибели Гасларка, они преисполнились сомнений и уныния, ибо в дождливой мгле не могли увидеть, насколько превосходят числом витчландцев. Их обуяла паника, и они ударились в бегство от Витчей, наступавших столь же уверенно, как горностай на кролика, и разивших бегущих от Карсё Гоблинов десятками и сотнями. Едва ли больше шести десятков солдат из всего того отважного войска, что выступило с Гасларком на Карсё, сумели пересечь болота и добраться до своих кораблей, избежав безжалостного уничтожения.

Корунд же и Кориний со своими главными силами, не утруждая себя преследованием, обратились против Демонов, и тяжело было сражение между ними, и громок лязг и грохот от их ударов. С бегством Гоблинов перевес в численности сразу перешел к Витчам, ибо пали среди них немногие, и теперь на одного Демона приходилось четверо Витчей, окружавших и давивших на них со всех сторон. Некоторые стреляли в них со стены, пока случайная стрела не попала в шлем Корунда, чуть не пробив его. Тот сразу велел передать, что, как только схватка окончится, он сделает котлету из того тупоголового олуха, кем бы он ни был, который устроил такую стрельбу, портя развлечение своим товарищам и подвергая опасности их жизни. После этого стрельба со стены прекратилась. Сражение стало беспощадным и кровопролитным, ибо Демоны искусно сдерживали напор Витчей, а лорд Брандох Даэй то и дело бросался в наступление на Корунда или Кориния; и ни один из этих могучих воинов не мог долго ему противостоять, и каждый раз пасовали они перед лордом Брандохом Даэй, и горько проклинали друг друга, в свою очередь отступая в безопасность в гущу своих солдат. Никогда прежде никому не доводилось видеть в течение одной ночи столько безрассудной храбрости, сколько проявил тогда лорд Брандох Даэй, обращавшийся с мечом играючи, словно с ивовым прутиком, который, однако, нес смерть. Так были сражены им одиннадцать отважных витчландских мечников, и еще пятнадцать тяжело ранены. Наконец, Кориний, которого насмешки Корунда жалили подобно слепням, еле сдерживаясь от огорчения и стыда за свою неуклюжесть, как помешанный ринулся на лорда Брандоха Даэй, нацелив на него сильнейший удар, который мог бы разрубить того до грудины. Но Брандох Даэй увернулся от этого удара столь же легко, как летящий через ольховые заросли у ручья зимородок увертывается от ветвей на своем пути, и полоснул Кориния мечом по правому запястью. Кориний тут же выбыл из битвы. Не большего успеха добились они и против лорда Юсса, разившего своим мечом наотмашь, обезглавливая одних и разрубая на части других, так что им пришлось отступить под его натиском. Так сражались Демоны в свете факелов и в дождливом тумане с далеко превосходящим их в численности противником, пока не полегли на поле боя все кроме двух лордов, Юсса и Брандоха Даэй.

Тогда на зубчатой стене Карсё появился король Горайс, закованный в инкрустированные золотом черные латы, и воззрился на тех двоих, что бились спина к спине, окруженные со всех сторон Витчами, которые никак не могли одолеть их. И король сказал Гро, что стоял подле него на стене:

— Мои глаза подводят меня в тумане и при свете факелов. Кто эти двое, что так отважно противостоят моим воинам?

— Очевидно, о король, это не кто иной, как лорд Юсс и лорд Брандох Даэй, — ответил ему Гро.

— Итак, моя наслань постепенно приносит свои плоды, — проговорил король, — Ибо через свое искусство знаю я, хотя и не наверняка, что Голдри был унесен моею насланью; именно его, кого ненавижу больше других, и желал я заполучить. Эти же, избежав подобной участи благодаря своему колдовству, спятили, кинувшись прямо в разверстую пасть моей мести.

Король помолчал, наблюдая за боем, затем ухмыльнулся и сказал Гро:

— Прелестно наблюдать, как сотня моих искуснейших людей увертывается и отступает перед этими двумя. До сих пор я полагал, что в Витчланде есть мечи, и думалось мне, Кориний и Корунд не просто малодушные хвастуны, как это видно теперь, ибо, словно хорошо выпоротые мальчишки, съеживаются они при виде сверкающих мечей Юсса и подлого выскочки из Кротеринга.

Но Кориний, оставивший битву и стоявший теперь рядом с королем, полный ярости и с окровавленным запястьем, выкрикнул:

— Вы несправедливы к нам, о король! Справедливо было бы похвалить то, как я подстерег эту великую вражескую армию и разбил их всех наголову. Тому же, что не преуспел я против Брандоха Даэй, вашему величеству не следует удивляться, ибо и куда более могучий боец, чем я, достославный Горайс X, был легко им побежден. И, думаю, мне здесь повезло больше, ибо я отделался лишь пронзенным запястьем, а ему досталась смерть. Что же до этих двоих, то они наверняка заговоренные, которых не берет ни один клинок. И нечего было ожидать иного, имея дело с таким колдуном, как этот Юсс

— Скорее вы все превратились в тряпки, — сказал король. — Я же не намерен дальше наблюдать за этим представлением и тотчас же положу ему конец.

С этими словами король подозвал к себе старого герцога Корса, приказав тому взять сети и опутать ими Демонов. Корс, выйдя с сетями наружу, благодаря большому численному преимуществу и потеряв около двадцати Витчей, наконец, исполнил приказ; лорд Юсс с лордом Брандохом Даэй запутались в сетях, словно шелкопряды в своих коконах, и в таком виде были утащены в Карсё. Много ушибов они получили, пока их волокли по земле, и Витчи были рады наконец обезоружить этих великих воинов. Ибо совершенно измотаны были Корунд и его люди, и валились с ног от усталости.

Когда они вошли в Карсё, король отправил людей с факелами разыскать всех раненых витчландцев, что лежали под стенами крепости, а всех уцелевших Демонов и Гоблинов зарубить мечами. Лорда Юсса и лорда Брандоха Даэй, все еще крепко спутанных сетями, он приказал бросить в углу внутреннего двора замка, словно два тюка негодного товара, и поставить при них стражу до утра.

Готовясь отойти ко сну, лорды Витчланда узрели на западе возле моря багровое зарево и языки огня в ночи.

— Смотри-ка, — сказал Кориний лорду Гро, — твои Гоблины сжигают свои суда, чтобы мы не смогли их преследовать, пока они постыдно бегут домой на своем единственном оставшемся корабле. Одного корабля им хватит, ибо большинство из них уже мертвы.

И Кориний сонно отправился в свою постель, по дороге пнув лорда Брандоха Даэй, надежно стянутого сетью и бессильного что-либо ему сделать.

VII

Гости короля в Карсё

О двух пиршественных залах замка Карсё, старом и новом; и о приеме, оказанном королем Горайсом XII в одном зале лорду Юссу и лорду Брандоху Даэй, а в другом принцу Ла Файризу; и об их уходе, когда пир закончился.

Над Карсё забрезжило утро нового дня. Утомленные ночной битвой обитатели замка долго оставались в постелях, и у стен его ничто не шевелилось, пока солнце не поднялось высоко. Но ближе к полудню из замка вышел отряд, посланный королем Горайсом собирать трофеи. Они собрали тела павших, сложили их всех — Витчей, Демонов и Гоблинов — на правом берегу реки Друймы в полумиле ниже по течению от Карсё в одну могилу, и воздвигли над ними высокий курган.

Солнце уже палило немилосердно, но терраса у западной стены дворца оставалась в тени. Там было прохладно, спокойно и тихо, на этой вымощенной красной яшмой террасе; в стыках между камнями росли костенец, фенхель, бледные поганки, четырехкрыльник и терпкий луносемянник.

На внешнем краю террасы в ряд были посажены кусты туи, приземистые и округлые, как спящие сони, перемежаемые зарослями аконита. На многие сотни футов с севера на юг тянулась эта терраса, и с каждого конца вниз, к внутреннему дворику и укрепленным стенам, вели лестницы из черного мрамора.

У западной стены дворца стояли массивные скамьи из зеленой яшмы с разноцветными бархатными подушками. На ближайшей к Железной Башне скамье удобно устроилась женщина, евшая вафли со сливками и айвовый пирог, принесенные ей на завтрак служанкой на тарелках из белого золота. Высока была эта женщина и стройна, и красота жила в ней, как солнечный свет живет в бурой опавшей листве и серо-зеленых стволах букового леса ранней весной. Ее рыжеватые волосы были собраны вокруг головы и заколоты большими серебряными булавками, головки которых были инкрустированы анахитскими алмазами. Ее платье из серебристой ткани было украшено черным шелковым шнуром и крохотными лунными камнями; поверх него она носила мантию из узорчатого атласа цвета крыла вяхиря, расшитую серебряной нитью. Белокожа была она и грациозна, словно антилопа. Глаза ее были зеленые с яркими золотыми искорками. Она изящно ела пирог и вафли, временами отпивая из резного янтарного кубка прохладное белое вино из погребов Карсё, а девушка, сидевшая у ее ног, играла на семиструнной лютне и пела сладкозвучным голосом такую песню:

Не спрашивай, куда девалась

Июньских роз густая алость:

Веселый жар твоих ланит

Ее таинственно хранит.

Не спрашивай, где золотится

Зари растаявшей частица:

Ее сияющей пыльцой

Припудрен каждый локон твой.

Не спрашивай, где птичьи трели,

Что услаждали нас в апреле:

В гортани трепетной твоей

Зимует нынче соловей.

Не спрашивай, куда пропали

Те звезды, что с небес упали:

В орбитах глаз твоих оне

Горят ясней, чем в вышине.

Не спрашивай, где Феникс-птица

Перед кончиною гнездится:

К тебе слетает он на грудь,

Чтоб надышаться — и уснуть.[45]

— Хватит, — промолвила леди, — Голос твой нынче утром слишком резок. Не видишь ли ты кого-либо, кто мог бы рассказать мне о произошедшем прошлой ночью? Или же все уподобились моему спящему супругу, что лежит, окутанный дремотой, будто вдохнул аромат всех маков из всех садов на земле?

— Вот кто-то идет, — ответила девица.

— Это лорд Гро, — сказала леди, — Он может все мне рассказать. Хотя было бы и впрямь удивительно, если бы он участвовал в сражении прошлой ночью.

С северного края террасы показался лорд Гро, облаченный в мантию из серо-коричневого бархата с серебристым кружевным воротничком, расшитым золотом. Его длинная черная курчавая борода была умащена флердоранжем и ангеликой. Они поприветствовали друг друга, и, велев своим служанкам отойти в сторону, леди промолвила:

— Господин мой, я жажду новостей. Поведайте мне обо всем, что произошло после заката. Ибо я спала крепко, покуда лучи утреннего солнца не заглянули в окна моих покоев, и тогда пробудилась я ото сна, в котором горны трубили боевую тревогу и факелы пылали в ночи. И в покоях моих и взаправду были факелы, освещавшие моему супругу путь к нашему ложу, и он не ответил мне ни слова, но сразу уснул в полном измождении. На нем есть несколько царапин, но в остальном он невредим. Я не стала будить его, ибо сон исцеляет; кроме того, очень не по нраву ему, когда его будят. Но прислуга, как водится, болтает об удивительных вещах: будто бы великое войско из Демонланда высадилось в Тенемосе и было разбито наголову моим супругом и Коринием, а Голдри Блусско убит в единоборстве с королем. Или будто бы Юсс навел чары на Лакса и весь наш флот, и они, ведомые Юссом и прочими Демонами, словно предатели, обратились против этой земли; и все погибли, кроме Лакса и Голдри Блусско, а тех в оковах привели в Карсё, помешанных и изрыгающих пену; Кориний же умер от ран, поразив в поединке Брандоха Даэй. Или же мелют полный вздор, — тут ее зеленые глаза недобро сверкнули, — будто бы это мой брат поднял мятеж, дабы вырвать Пиксиланд из-под власти Горайса, и с этой целью объединился с Гасларком, и армия их побеждена, а оба они взяты пленниками.

Гро рассмеялся и сказал:

— Истина и вправду принимает множество странных обличий, летая на метле по королевским дворцам, о госпожа моя Презмира. Но отчасти она явила вам свое настоящее лицо, ибо истинно вы решили, что меж сумерками и рассветом случилось событие, которое могло потрясти весь мир, и что мощь Витчланда расцвела пышным цветом и достигла невиданного доселе триумфа.

— Напыщенны слова ваши, господин мой, — промолвила леди. — Замешаны ли здесь Демоны?

— Да, госпожа, — ответил он.

— И они побеждены? Убиты?

— Убиты все, кроме Юсса и Брандоха Даэй, которых взяли в плен, — сказал Гро.

— Это сделал мой супруг? — спросила она.

— В основном да, я полагаю, — ответил Гро. — Хотя Кориний, как обычно, претендует на большую часть славы.

— Он претендует на слишком многое, — сказала Презмира. — В сражении участвовали только Демоны?

Угадав ее мысли, Гро усмехнулся и ответил:

— Госпожа, были еще и Витчи.

— Господин мой Гро, — воскликнула она, — не следует вам издеваться надо мной. Вы мой друг. Вы знаете, что мой брат горделив и гневлив. Вы знаете, что не по душе ему подчиняться Витчланду. Вы знаете, что уже много дней минуло с того срока, когда он должен был принести королю его ежегодную дань.

Гро взглянул на леди Презмиру и его большие воловьи глаза смягчились.

— Несомненно, я ваш друг, госпожа моя, — произнес он. — Если уж говорить правду, то вы и ваш муж, вероятно, единственные настоящие друзья, что есть у меня в водянистом Витчланде; вы двое и король: но кто полагается на благосклонность королей? Ах, госпожа, в ночной битве не было никого из Пиксиланда. Так что пусть душа ваша пребудет в покое. Я же был вынужден улыбаться, стоя на крепостной стене подле короля, пока Кориний и наши солдаты собирали кровавую жатву среди четырех или пяти сотен моих соотечественников.

Презмира на мгновение затаила дыхание, затем вымолвила:

— Гасларк?

— Судя по всему, основные силы были его, — ответил лорд Гро. — Кориний похваляется, будто убил его, и несомненно то, что он поверг его наземь. Но меня тайно уведомили, что сегодня утром его не нашли среди убитых.

— Господин мой, — сказала она, — моя жажда новостей утолена, тогда как вы голодны. Кто-нибудь, принесите мяса и вина господину Гро, — и две девицы убежали и вскоре вернулись с кубком игристого золотого вина и блюдом миног в гипокрасе[46]. Тогда Гро уселся на яшмовую скамью и за трапезой подробно изложил леди Презмире события минувшей ночи.

Когда он закончил, она промолвила:

— Как король поступил с этими двоими, лордом Юссом и лордом Брандохом Даэй?

— Он заключил их в старом пиршественном зале в Железной Башне, — ответил Гро. — Жаль, что супруг ваш спит так долго, и потому не явился на совет, где Корс и Кориний при поддержке ваших пасынков и сыновей Корса подстрекали короля обойтись с этими лордами Демонланда непотребным образом. Справедливо двустишие, что предостерегает нас:

Подумай прежде — говорить, иль нет;

Опасно королям давать совет,[47]

а также небезопасно для меня, и мало пользы принесло бы мне, если бы я в открытую выступил против них. Кориний постоянно норовит бросить мне в лицо очередную колкость, потому что я Гоблин. Слово же Корунда в их советах имеет вес, также как рука его имеет вес в битве.

Пока Гро говорил, на террасе появился лорд Корунд, велев принести легкого вина, чтобы промочить горло. Наполняя его кубок, Презмира сказала:

— Порицают тебя передо мной, господин мой, за то, что ты остался в постели, когда тебе надлежало советоваться с королем касательно наших врагов, взятых в плен минувшей ночью.

Корунд сел на скамью возле своей супруги и пригубил вина.

— Если это все, госпожа моя, — промолвил он, — то невеликое бремя лежит на моей совести. Ибо нет ничего более разумного, чем снести им головы, и тем самым положить всему этому достойный и счастливый конец.

— Отнюдь не так решил король, — ответил Гро. — По его приказу лорда Юсса и лорда Брандоха Даэй приволокли пред его очи. «Добро пожаловать в Карсё», — сказал он им с издевкой, — «Пока вы мои гости, стол ваш не будет знать недостатка в яствах, пусть и пришли вы незваными». После этих слов он велел тащить их в старый пиршественный зал. И приказал кузнецам вбить в стену огромные железные скобы, на которых он и распял Демонов, приковав их за запястья и лодыжки железными кандалами. Затем король велел накрыть у их ног стол, будто для пира, чтобы вид и запах причиняли им муки. И позвал он нас туда на совет, дабы мы могли потешить его тщеславие и поглумиться над ними.

— Великий король скорее должен быть подобен псу, что умерщвляет быстро, нежели коту, который забавляется и играет со своей добычей, — промолвила Презмира.

— Истинно, безопаснее умертвить их, — сказал Корунд, поднимаясь на ноги, — И мне было бы нелишне перемолвиться словечком с королем.

— О чем? — спросила Презмира.

— Тот, кто долго спит, — ответил Корунд, глядя на нее с усмешкой, — иногда приносит новости той, что встает вовремя, дабы посидеть на западной террасе. И пришел я сюда сказать тебе, что только что узрел через восточное окно наших покоев едущего к Карсё из Пиксиланда по Королевскому Тракту…

— Ла Файриза? — подхватила она.

— Глаза мои достаточно остры и зорки, — промолвил Корунд, — но вряд ли бы я поклялся, что вижу своего брата с расстояния в три мили. Что же до твоего, то я оставляю клясться тебе.

— Кто же еще может ехать по Королевскому Тракту из Пиксиланда кроме Ла Файриза?! — воскликнула Презмира.

— На это, госпожа моя, пусть тебе ответит Эхо, — ответил Корунд. — И вспоминается мне, что принц и мой шурин хранит память о былых долгах. А также то, что никому он не обязан так, как Юссу, спасшему его от смерти шесть зим назад в Импланде Мор. Поэтому, если Ла Файриз разделит наше веселье нынче вечером, то королю необходимо приказать этим болтунам помалкивать насчет приема, который мы оказали этим лордам в старом пиршественном зале, да и вообще насчет участия Демонланда в этом сражении.

— Пойдем, — сказала Презмира, — Я пойду с тобой.

Они нашли короля и его лордов в самом высоком месте крепостной стены, над прибрежными воротами. Он смотрел на восток, где за низкими пологими холмами лежал Пиксиланд. Но когда Корунд начал излагать королю свои соображения, тот прервал его:

— Ты стареешь, о Корунд, и, как никчемный торгаш, приносишь свой товар на рынок, когда тот уже закрывается. Я уже позаботился об этом, строго наказав своим людям не упоминать ни о чем из происшедшего прошлой ночью, кроме того, что Гоблины напали на Карсё, были разбиты и с большими потерями загнаны мною в море. Тот, кто словом или знаком выдаст Ла Файризу, что в нападении участвовали Демоны, или что эти мои противники веселятся теперь у меня в старом пиршественном зале, лишится жизни.

— Это правильно, о король, — сказал Корунд.

— Главный военачальник, сколько у нас людей? — спросил король, и Кориний ответил: — Семьдесят и еще трое погибли, остальные большей частью ранены, в том числе и я, на время ставший одноруким. Я бы не взялся найти для вас в Карсё, о король, и пятидесяти здоровых солдат.

— Господин мой Корунд, — сказал король, — ты всегда видел на целую лигу дальше самых зорких из нас, будь то молодые или старые. Сколько людей видишь ты в той кавалькаде?

Корунд оперся на парапет и прикрыл глаза от солнца своей широкой, словно копченая пикша, ладонью, покрытой с тыльной стороны редким желтым волосом, похожим на волоски на шкуре молодого слона.

— Он едет с шестью десятками конников, о король. Может, одним или двумя больше; но прокляните меня, если у него меньше шестидесяти всадников.

Король выругался сквозь зубы.

— Проклятая судьба принесла его сюда теперь, когда все мои войска далеко, а у меня осталось слишком мало сил, чтобы усмирить его, если он начнет мне докучать. Пусть один из твоих сыновей, о Корунд, садится в седло и скачет на юг в Зорн и Пермио, где соберет несколько десятков солдат из пастухов и крестьян так быстро, как только сможет. Это приказ.

* * *

Ла Файриз и его воины обменялись с хозяевами приветствиями, дань была уплачена, и для них были выделены спальные покои, а день уже клонился к вечеру. И все собрались в юго-восточном крыле дворца в огромном пиршественном зале, построенном Горайсом XI, когда тот взошел на престол; и далеко он превосходил своими роскошью и величием старый зал, где томились в заточении лорд Юсс и лорд Брандох Даэй. Было в нем семь равновеликих стен из темно-зеленой яшмы с кроваво-красными крапинами. В каждом из семи углов стояла кариатида из массивной глыбы черного змеевика в виде трехглавого великана, склонявшегося под весом чудовищного краба, высеченного из того же камня. Могучие клешни этих семи крабов поддерживали свод крыши, отполированный и покрытый выполненными в темных и дымчатых тонах, под стать мрачному великолепию этого зала, изображениями битв, охоты и поединков. Под окнами на стенах поблескивало охотничье и военное оружие; на двух же глухих стенах были прибиты черепа и кости всех тех воинов, что боролись в свое время с королем Горайсом XI, прежде чем тот в недобрый час ответил на вызов Голдри Блусско. В углу напротив двери стоял длинный стол, а за ним резная скамья; вдоль стен были поставлены два еще более длинных стола со скамьями возле них, доходившие почти до дверей и образовывавшие с первым столом прямоугольник. У центра стола, что справа от дверей, стоял трон из старого кипарисового дерева, большой и красивый, с расшитыми золотом подушками из черного бархата. У стола напротив стоял другой трон, пониже, и подушки на нем были расшиты серебром. В пространстве между столами стояли в ряд пять тяжелых железных жаровен с ножками в форме орлиных когтей, а за скамьями по обе стороны — девять больших подставок для факелов, дабы освещать зал с приходом ночи; еще семь были помещены вровень со стенами и на равных расстояниях друг от друга за поперечной скамьей. Пол был вымощен сливочно-белым стеатитом с сочными коричневыми и черными прожилками и вкраплениями пурпурного и алого. Покоившиеся на огромных козлах столы были вытесаны из тусклого полированного камня, усыпанного крохотными, будто атомы, золотыми искрами.

Женщины сидели на поперечной скамье; в самом центре восседала леди Презмира, превосходившая остальных красотой и величием, как Венера превосходит меньшие планеты ночного небосвода. Зенамбрия, жена герцога Корса, сидела по левую руку от нее, а по правую — Шрива, дочь Корса, необычайно миловидная для такого отца. На скамье повыше, что направо от дверей, по обе стороны от трона короля сидели лорды Витчланда, облаченные в парадные одеяния, а пиксиландцы расположились напротив них на скамье пониже. Трон для Ла Файриза был помещен отдельно у низкой скамьи. На столах были расставлены огромные тарелки и блюда из золота, серебра и расписного фарфора, полные деликатесов. Арфы и волынки заиграли оглушительную музыку, и гости поднялись на ноги, а сверкающие двери отворились, и король Горайс, сопровождаемый своим гостем, принцем, вступил в зал.

В своем величии король шествовал, будто черный орел, окидывающий взором землю с высокой горы. Воротник, рукава и подол его кольчуги из черного металла были окаймлены тусклыми золотыми пластинами, усыпанными гиацинтами и черными опалами. Его черные рейтузы были подвязаны отделанными алмазами полосами тюленьей кожи. На большом пальце его левой руки сверкал массивный золотой перстень, изображавший пожирающего собственный хвост червя Уробороса; голова червя была сделана из рубина персикового цвета величиной с воробьиное яйцо. Его мантия была соткана из кожи черных кобр, сшитых вместе золотой нитью; подкладка же была из усыпанного золотой пылью черного шелка. На его челе тяжело возлежала железная корона Витчланда, клешни крабов на ней тянулись вверх, словно рога, а самоцветы сияли всеми цветами радуги, как лучи Сириуса морозной и ветреной святочной ночью.

Принц Ла Файриз шел в мантии из тонкого черного шелка, украшенной золотыми блестками, а рубаха под ней была из дорогого узорчатого шелка, выкрашенного в пурпурный оттенок цветков сон-травы. Золотой венец на его голове украшали два инкрустированных самоцветами и финифтью и покрытых драгоценными металлами крыла из медных пластин изысканной чеканки в форме крыльев олеандрового бражника. Он был плотен, силен и крепко сложен, хотя и несколько ниже среднего роста, с кудрявыми рыжими волосами, широким и румяным гладко выбритым лицом и высоким носом с широкими ноздрями, а его глаза под кустистыми рыжими бровями, того же цвета морской волны и столь же жгучие, как у его сестры, сверкали, подобно львиным.

Когда король сел на свой трон, Корунд и Кориний — на места по левую и правую руку от него, пожалованные им в честь их великих ратных подвигов, а Ла Файриз — на трон у низкой скамьи напротив короля, вокруг столов засуетились рабы, расставляя блюда с маринованными угрями и устрицами в раковинах, трубачами[48], улитками и сердцевидками[49], поджаренными на оливковом масле и плавающими в красном или белом гипокрасе. И пирующие не замедлили наброситься на эти лакомства, в то время как виночерпий подносил к каждому громадную чашу чеканного золота, наполненную игристым вином цвета желтого яхонта, с шестью золотыми ковшами, чьи рукоятки покоились в шести углублениях в форме полумесяцев, вырезанных по краю этой огромной чаши. Каждому гостю надлежало, когда чаша подносилась к нему, наполнить ковшом свой кубок и выпить во славу Витчланда и его правителей.

С некоторой завистью поглядывал Кориний на принца, а затем прошептал на ухо сидевшему возле него Хемингу, сыну Корунда:

— Истинно то, что Ла Файриз больше всех любит кичиться всем касающимся обмундирования и богатых одежд. Посмотри, как смехотворен он и несдержан в своем стремлении уподобиться демонландцам, со всеми этими драгоценностями, в которых он щеголяет. А с каким обезьяньим нахальством расселся он за столом! Но этот увалень до сих пор жив лишь с нашего позволения, и, как я вижу, не забыл он притащить с собой в Витчланд плату за то, чтобы наша рука не свернула ему шею.

Вот внесли круглые блюда с карпами, сардинами и омарами, а затем изобилие мясных кушаний: зажаренный целиком жирный козленок с горошком на огромном серебряном блюде, мясные пироги, тарелки с телячьими языками и «сладким мясом»[50], молочные крольчата в студне, ежи, испеченные в собственных шкурах, свиные потроха, карбонад[51], требуха и пирожки из соней. Босые рабы постоянно приносили эти и другие лакомства, и теперь, когда голод немного притупился, а сердца были согреты вином, разговор пошел оживленнее.

— Что нового в Витчланде? — спросил Ла Файриз.

— Самое новое, о чем я слышал, — ответил король, — это смерть Гасларка, — и король поведал о ночной битве, откровенно и честно рассказав о численности войск, времени и обо всем произошедшем; однако никто не смог бы догадаться из его повествования, что в этой битве принимали какое-либо участие демонландцы.

— Странно то, что он вот так напал на вас, — промолвил Ла Файриз. — Враг мог бы заподозрить за этим какой-то повод.

— Наше величие, — надменно глядя на него, ответил Кориний, — есть лампа, которая сожгла и других мотыльков, помимо него. Я отнюдь не считаю это странным.

— И впрямь странно было бы, будь это кто-либо, кроме Гасларка, — сказала Презмира. — Но для него ни одна его внезапная прихоть не была чересчур безумной, и под властью своих причуд он, словно чертополоховый пух, отправился бы штурмовать сами небеса.

— Мыльный пузырь, госпожа моя: яркие краски снаружи и лишь воздух внутри. Знавал я таких, — произнес Кориний, все еще не сводя своего нарочито высокомерного взгляда с принца.

Взгляд Презмиры метнулся к нему.

— О господин мой Кориний, — сказала она, — молю тебя, прежде чем приписывать пышные одеяния глупости, сначала смени свой собственный стиль, дабы, глядя на тебя, мы не усомнились в твоих же принципах — или в твоей мудрости.

Кориний осушил свой кубок и рассмеялся. Щеки и выбритый подбородок его красивого надменного лица немного покраснели, ибо действительно никого не было в том зале, кто был бы облачен богаче него. Его широкую грудь обтягивал украшенный серебряными пластинами камзол из недубленой оленьей шкуры. Также на нем были золотой воротник, отделанный смарагдами, и длинный плащ из небесно-голубой парчи, подбитый серебряной тканью. На его левой руке было тяжелое золотое запястье, а на голове — венок из тамуса и паслена.

— Он быстро напивается, а час еще ранний, — прошептал Гро на ухо Корунду. — Это предвещает неприятности, ибо, когда он пьянеет, опрометчивость обычно идет у него след в след за грубостью.

Корунд проворчал что-то в знак согласия, а вслух сказал:

— Любых вершин мог бы достичь Гасларк, если бы не это его безрассудство. Не было ничего более жалкого, чем его великое нашествие на Импланд десятилетней давности, когда он, возомнив вдруг, будто ему предстоит покорить весь Импланд и стать величайшим королем всего мира, нанял Зелдорния, Гелтерания и Ялканая Фоста…

— Трех самых выдающихся полководцев на земле, — произнес Ла Файриз.

— Истинно так, — продолжил Корунд. — Он нанял их, дал им корабли, и солдат, и лошадей, и такое количество боевых орудий, какого не видывали уже более ста лет, и послал их — куда? В богатые и плодородные земли Бештрии? Нет. В Демонланд? Отнюдь. К нам, в Витчланд, куда он, рискнув всем, сунулся с одной двадцатой частью тех сил, что у него были, и был повержен? Нет! В эту проклятую глухомань Верхнего Импланда, безлесного, безводного, где нет ни одной живой души, которая бы платила ему дань, подчини он эти земли себе, — никого, кроме кочующих племен диких Импов, у которых больше вшей на теле, чем денег в кошельке, могу вас заверить. Или он хотел стать королем духов воздуха, призраков и хоб-трашей[52], которых нашел в этой пустыне?

— Бесспорно то, что в Моруне водится семнадцать видов духов, — проговорил Корс настолько громко и неожиданно, что все обернулись к нему. — Огненные духи, духи воздуха, сухопутные духи, если можно так выразиться, а также водяные духи и подземные духи. Семнадцать различных видов хоб-трашей и несколько видов духов, и если бы я был в настроении, то мог бы перечислить наизусть их все.

Необычайно серьезно было широкое лицо Корса с мешками под наливающимися кровью глазами, с отвислыми щеками, толстой верхней губой и щетинистыми седыми усами и бакенбардами. Он ел — в основном для того, чтобы вызвать жажду, — маринованные оливки, каперсы, соленый миндаль, анчоусы, сардину копченую и жареную с горчицей и теперь ожидал соленое говяжье филе, чтобы сдобрить им дальнейшие возлияния.

Леди Зенамбрия спросила:

— Знает ли кто-либо наверняка, какая судьба постигла Ялканая, Гелтерания и Зелдорния и их армии?

— Я как будто бы слышала, — сказала Презмира, — будто блуждающие огни заманили их в гиперборейские края, где они стали королями.

— Не иначе, сорока на хвосте принесла, — сказал Ла Файриз. — Когда я шесть лет назад ехал через Импланд Мор, мне довелось услышать о них много сумасбродных историй, но ни одна не заслуживает доверия.

Вот слуги внесли на огромном золотом блюде филе с луком-шалотом. Слуг было четверо — столь тяжело было блюдо и кушанье на нем. При виде него в тусклых глазах Корса сверкнул огонек, а Корунд поднялся на ноги с полным кубком и Витчи закричали:

— Песню о филе, о Корунд!

Огромный, будто буйвол, возвышался Корунд в своей красновато-коричневой шелковой рубахе, опоясанный отделанным золотом широким ремнем из крокодильей кожи. С его плеч ниспадал плащ из волчьей шкуры мехом вовнутрь, снаружи выдубленный и расшитый пурпурным шелком. Дневной свет почти угас, и факелы отблескивали сквозь поднимающийся над кушаньями пар на его обрамленной густыми седыми кудрями лысой голове, в его острых серых глазах и на его длинной и густой бороде.

— Подпевайте мне, господа! — воскликнул он. — И того, кто не поддержит меня в припеве, я не желаю больше знать.

И он запел песню о филе голосом, что звучностью своей был подобен гонгу, а они ревели припев вместе с ним, заставляя звенеть тарелки на столах:

Тащите-ка старый добрый Филей,

Как с ним я управлюсь, смотрите скорей.

Эх, закушу жирным окорочком,

Запив его добрым мускатным вином.

Как тут не петь, как тут не пить?

Как тут и повара не похвалить?

Свинья обернется и заверещит:

«Оставил бы ты мне хоть ножку, бандит!»

И Гусь с Каплуном, двое верных друзей,

С Индюшкою вместе вам спляшут, ей-ей.

Ах! Мой Филей, мой любимый Филей!

Как тут не петь, как тут не пить?

Как тут и повара не похвалить?

Я брагою горло себе промочу,

Потом хорошенько тебя окачу

И скушаю, парой заев пирогов.

О, милый Филей, ты — пища богов!

Ах! Мой Филей, мой любимый Филей!

Как тут не петь, как тут не пить?

Как тут и повара не похвалить? [53]

Когда филе было разрезано, а кубки наполнены заново, король отдал приказ:

— Позвать сюда моего карлика, и пускай он кривляется перед нами.

Гримасничая и корча рожи, в зал вошел карлик, одетый в куртку-безрукавку из мокадо[54] в желто-красную полоску. Его длинный и вялый хвост волочился по полу следом за ним.

— Чересчур этот карлик фиглярничает, — сказал Ла Файриз.

— Попридержи язык, принц, — ответил Кориний. — Неужели не знаешь, как он хорош? Он был чрезвычайным послом достославного короля Горайса XI к лорду Юссу и прочим демонландским лордам в Гейлинге. И это еще была величайшая любезность с нашей стороны — отправить к ним этого дурня послом.

Карлик кривлялся перед ними к вящему удовольствию лордов Витчланда и их гостей, если не считать его шутку над Коринием и принцем, которых он назвал двумя павлинами, столь подобными друг другу в своих нарядах, что невозможно отличить одного от другого. Эта шутка несколько рассердила их обоих.

Сердце короля смягчилось под действием вина, и он сказал Гро:

— Веселись, Гро, и не сомневайся, я выполню данное мною слово и сделаю тебя королем в Зайё Закуло.

— Повелитель, я ваш навеки, — ответил Гро. — Но, думается мне, не гожусь я в короли. Думаю, мне всегда лучше удавалось распоряжаться удачей других людей, нежели своей собственной.

При этом герцог Корс, развалившийся на столе в полудреме, выкрикнул громким и хриплым голосом:

— Поджарь меня черти, если то, что ты говоришь, — не истина! Если твоя удача ускользает от тебя, к чему суетиться? Дайте мне еще вина, наполните до краев. Ха! Ха! Опрокинем! Ха! Ха! Витчланд! Когда же наденете вы корону Демонланда, о король?

— Что это значит, Корс? — произнес король. — Ты пьян?

Но Ла Файриз сказал:

— На островах Фолиот вы связали себя могучими клятвами в мире с Демонами, и навеки отреклись от претензий на Демонланд. Надеялся я, что ваша вражда окончена.

— Так и есть, — ответил король.

Корс тихонько хихикнул.

— Хорошо говорите, очень хорошо, о король, очень хорошо, Ла Файриз, — сказал он. — Наша вражда окончена. Дальше некуда. Ибо, взгляните-ка, Демонланд — это спелый фрукт, готовый вот так же упасть мне в рот, — с этими словами он, откинувшись назад, широко открыл рот, держа за одну лапку овсянку[55], приготовленную в собственном соку. Тушка птицы выскользнула из его пальцев и шлепнулась ему на щеку, затем на грудь, и, наконец, на пол, забрызгав подливой его бронзовую кольчугу и рукава его бледно-зеленой рубахи.

Кориний разразился хохотом, но Ла Файриз побагровел от гнева и, хмурясь, произнес:

— Опьянение, господин мой, смешит только рабов.

— Тогда сиди и помалкивай, принц, — сказал Кориний, — покуда мы не обсуждаем твои собственные качества. Что же до меня, то я смеюсь над своими мыслями, а они вполне достойны.

Но Корс вытер лицо и принялся распевать:

Как пью я винны соки,

Печаль на ум нейдет.

На что искать заботы,

Хлопот, сует, работы,

Желаешь или нет,

А все конец придет.

Почто ж нам суетиться?

Мы Вакха позовем:

Не смеет к нам явиться

Печаль, когда мы пьем.[56]

После этого Корс опять тяжело осел на стол. Карлик же, чьи шутки все до сих пор принимали благосклонно, даже когда сами становились их мишенью, подпрыгнул на месте и выкрикнул:

— Слушайте! Чудо! Эта колбаса поет. Подать сюда два блюда, рабы! Вы забыли положить ее на тарелку. В одну просто не влезло столько воловьей крови и сала. Скорее, режьте ее, покуда кожура не лопнула.

— Я сам сейчас тебя разрежу, подлец, — взревел Корс, вскакивая на ноги, и, схватив карлика одной рукой за запястье, другой с размаху ударил его по уху. Карлик взвизгнул, прокусил Корсу до кости большой палец, так что тот ослабил хватку, и под радостный смех гостей выбежал из зала.

— Так глупость бежит перед мудростью, каковая заключена в вине, — промолвил король. — Ночь только началась; принести мне ботарго[57], и икры, и хлеба. Пей, принц. Густое, словно мед, красное трамнийское вино побуждает душу к божественной философии. Сколь ничтожно тщеславие! Оно было бичом Гасларка, все предприятия которого, каковы бы ни были их размах и важность, окончились вот так, ничем. А что думаешь ты, Гро, ведь ты мыслитель?

— Увы бедному Гасларку, — сказал Гро. — Даже если бы он взялся за ум, и даже если бы, против всяких ожиданий, ему удалось победить нас, то и тогда он был бы ничуть не ближе к своей заветной цели, нежели изначально. Ибо встарь в Зайё Закуло у него были еда и питье, сады и богатства, музыканты и прекрасная жена, а дни его проходили в сладкой неге и довольстве. Но, в конце концов, какой бы путь мы ни выбирали, всем нам предстоит уснуть и погрузиться в пучины забвения, коих нелегко избегнуть. Сухие и увядшие листья лавра или кипариса, да щепотка пыли. Ничего более не остается.

— С печалью на челе говорю я это, — сказал король. — Мудрым считаю я того, кто пребывает в покое, как Алый Фолиот, и не искушает богов чрезмерным тщеславием, ведущим к собственному краху.

Ла Файриз откинулся на спинку своего трона, опираясь локтями на его высокие подлокотники и расслабленно свесив кисти рук по обе его стороны. Не опуская головы, он с недоверчивой улыбкой прислушивался к словам короля Горайса.

— Необычайную доброту обрел король в кубке, — сказал Гро на ухо Корунду.

— Думаю, мы с тобой единственные, кто еще не пьян, — шепотом ответил Корунд. — Причиной этому то, что ты пьешь в меру, и это хорошо; меня же хранит трезвым этот аметист на моем поясе, так что я никогда не проявляю чрезмерности в питье.

— Любишь ты насмехаться, о король, — произнес Ла Файриз. — Что до меня, то голова моя была бы подобна этой дыне, если бы я был настолько туп, чтобы поддаться тщеславию.

— Если бы не был ты нашим благородным гостем, — ответил Кориний, — то я назвал бы это высказывание достойным мелкого человека. Витчланд не занимается бахвальством, но может позволить себе говорить с достоинством и смирением, как говорил наш король и повелитель. Чванятся и кулдыкают индюки; не таков орел, что распоряжается всем миром.

— Жаль мне тебя, — воскликнул принц, — если эта ничтожная победа так вскружила тебе голову. Над Гоблинами!

Кориний нахмурился. Корс хихикнул и пробормотал себе под нос, но так, что его услышали все:

— Гоблины, ничего не скажешь! Ерунда, кабы там были только они. Вот именно, кабы это были только они.

Лицо короля напоминало ужасную черную тучу. Женщины затаили дыхание. Но Корс, пребывавший в блаженном неведении насчет собирающейся грозы, принялся вяло распевать под унылый мотив, отстукивая ритм по столу своим кубком:

Когда нырнут под воду птицы,

И в небеса вспорхнут плотвицы,

Когда сгорит в огне вода

И устрицы взойдут в садах…[58]

Затем он громко икнул и умолк.

Разговоры замерли. Оробев, лорды Витчланда старались не смотреть в глаза королю. Но Презмира заговорила, и музыка ее голоса пролилась, словно освежающий ливень.

— Песня господина моего Корса, — сказала она, — подала мне надежду получить ответ на философский вопрос, но, как вы видите, Вакх забрал на время его душу в элизий, и, боюсь, из его уст сегодня мы не услышим ни истины, ни мудрости. Вопрос же мой был таков: правда ли то, что все земные животные имеют сородичей в море? Господин мой Кориний, или ты, мой благородный брат, можете ли вы разрешить мои сомнения?

— Что ж, так оно и впрямь считается, госпожа моя, — ответил Ла Файриз. — Можно привести множество хороших примеров: таких как морская лягушка, морская лисица, морская собака, морской конек, морской лев, морской котик. И слышал я, будто варвары Эзамосии питаются кушаньем из морских мышей, размолотых и истолченных в ступе вместе с мясом зверя по имени bos marinus[59], приправленным солью и чесноком.

— Фу! Скорее расскажите о чем-нибудь другом, — воскликнула леди Шрива, — пока я в своем воображении не отведала этого омерзительного мяса. Пожалуйста, дайте мне вон тех золотых персиков и солнечного изюма вместо противоядия.

— Лорд Гро расскажет тебе лучше, чем я, — сказал Ла Файриз. — Что до меня, то, хоть я и хорошего мнения о естествознании, но изучать его мне недосуг. Мне часто приходилось охотиться на барсука, но никогда не задумывался я над вопросом, которым задаются ученые: действительно ли у него лапы с одной стороны короче, чем с другой. Не знаю я также, сколько глаз у миноги, будь то девять или два, хотя съел я миног немало.

— О брат мой, — улыбнулась Презмира, — Боюсь, ты чересчур надышался пыли ратных полей и подвигов, чтобы интересоваться этими тонкими материями. Но есть ли под водой птицы, господин мой Гро?

— В реках — несомненно, — ответствовал Гро, — хотя это лишь воздушные птицы, опустившиеся передохнуть. Во Внешнем Импланде я сам находил их, впавших в зимнюю спячку, на дне озер и рек, по две, клюв к клюву, крыло к крылу. Но весной они вновь оживают, и леса постепенно наполняются их пением. Что до моря, то существуют настоящие морские кукушки, морские дрозды, морские воробьи и многие другие.

— Это очень странно, — сказала Зенамбрия.

Корс запел:

Когда певцы лишатся слуха,

И сдружатся паук и муха…[60]

Презмира повернулась к Корунду и сказала:

— Разве не было между вами, господин мой, забавного спора насчет жабы и паука? Ты настаивал, что один из них отравит другого своим ядом, а господин мой Гро — что все будет наоборот.

— Именно так и было, госпожа, — промолвил Корунд, — И спор все еще не разрешен.

Корс пропел:

Когда дрозды свистеть устанут,

А змеи жалить перестанут,

Тогда любой дурак поймет,

Что старый мир теперь не тот.[61]

и снова нахохлился и замолчал.

— Мой король и повелитель, — воскликнула Презмира, — Заклинаю вас приказать положить конец этому противоречию между двумя вашими приближенными, пока оно не переросло в опасную ссору. Пусть им не откладывая дадут жабу, о король, и пауков, дабы они могли провести над ними опыт перед всей честной компанией.

При этих словах все засмеялись, а король отдал приказ рабу, который вскоре принес жирных пауков числом семь, заключенных вместе с жабой под хрустальным бокалом, и поставил все это перед королем. Все стали внимательно наблюдать.

— Ставлю два бочонка бледного пермийского вина против пучка редиски, — сказал Корунд, — что победа достанется паукам. Смотрите, как легко они уселись ей на голову и ползают по всему ее телу.

— Идет, — сказал Гро.

— Ты проиграешь свое пари, Корунд, — сказал король. — Пауки не причиняют вреда этой жабе; она сидит так тихо из хитрости, заставляя их забыть об осторожности, чтобы подпустить их ближе и проглотить.

Пока они наблюдали за схваткой, внесли фрукты: айву, миндаль, гранаты и фисташковые орехи, и новые чаши и бочки вина, в том числе хрустальный графин с вином персикового цвета, заложенного много лет назад в виноградниках Кротеринга, что простираются к морю на юг от замка лорда Брандоха Даэй.

Кориний сделал большой глоток и выкрикнул:

— Отличный напиток это вино из Кротеринга! Говорят, этим летом оно будет дешево.

Ла Файриз метнул на него быстрый взгляд, а король, заметив это, сказал Коринию на ухо:

— Может, образумишься? Пусть гордыня твоя не заставляет тебя думать, будто ты не поплатишься, как самый ничтожный из моих рабов, если по твоей вине этот принц вынюхает наши секреты.

Час был уже поздний, и женщины одна за другой желали спокойной ночи и уходили, ведомые к дверям своих покоев рабами с факелами. Вскоре, когда все они удалились, Корунд воскликнул:

— Черт побери всех этих пауков! Твоя жаба уже проглотила одного.

— Еще двух, — сказал Гро. — Твоя теория рушится, о Корунд. Она сожрала двух одним махом, еще четверо осталось.

Лорд Кориний, чье лицо пылало от выпитого, поднял свой кубок и крикнул, глядя принцу прямо в глаза:

— Обрати внимание, Ла Файриз, это знак и пророчество. Сначала одного, потом двух одним махом, а скоро, как я думаю, и четверых оставшихся. Не боишься оказаться пауком, когда грянет битва?

— Совсем из ума выжил, Кориний? — тихо спросил король. Его голос дрожал от гнева.

— Он самый остроумный обжора из всех, с кем мне доводилось беседовать, — сказал Ла Файриз. — Но вот не могу понять, какого черта он имеет в виду.

— Такого, — ответил Кориний, что мигом сделает серьезной твою самодовольную рожу. Я имею в виду наших исконных врагов, низменных демонландских ублюдков. Первый — Голдри, сдутый незнамо куда королевской насланью…

— Будь ты проклят! — воскликнул король, — Что за пьяная чепуха?

Но принц Ла Файриз побагровел и сказал:

— Так вот что кроется за этими экивоками: вы собрались войной на Демонланд? Не рассчитывайте на мою помощь в этом.

— Спать хуже из-за этого не будем, — отозвался Кориний. — Наши уста достаточно велики, чтобы проглотить такую крошку от марципана, как ты, если станешь досаждать.

— Твои уста достаточно велики, чтобы выболтать все самые секретные сведения нам на посмешище, — сказал Ла Файриз. — Будь я королем, я бы располосовал твою кожу за твой пьяный лепет и чванство.

— Оскорбление! — закричал лорд Кориний, вскакивая. — Я не потерпел бы оскорблений и от небесных богов. Подай мне мой меч, мальчишка! Я сделаю бештрийскую вышивку из его кишок.

— Мир, во имя ваших жизней! — прогремел король, в то время как Корунд подошел к Коринию, а Гро к принцу, чтобы успокоить их. — Кориний ранен в запястье и не может сражаться; рассудок его также помутился из-за раны.

— Так исцели же его от тех порезов, что нанесли ему Гоблины, и я оскоплю его, — сказал принц.

— Гоблины?! — взревел Кориний. — Знай же, мерзавец, что эту рану нанес мне лучший мечник в мире. Если бы это ты стоял передо мной, я бы порубил тебя на куски, хоть ты и так уже скопец.

Но король поднялся на ноги во всем своем величии и произнес:

— Тишина, во имя ваших жизней!

Глаза его сверкали в гневе.

— Ни твоя пылкая юность и бурлящая кровь, ни вино, что ты влил в свою ненасытную утробу, не смягчат моего неудовольствия тобою, Кориний. Наказание я отложу до завтра. А тебе, Ла Файриз, следовало бы вести себя в моих залах поскромнее. Чересчур дерзким было послание о твоем прибытии нынче утром, доставленное мне твоим герольдом, и слишком оно попахивало приветствием равного равному, и дань была названа даром, хотя она, как и ты, и все твое княжество принадлежит мне по праву, и я могу поступать с ним, как мне заблагорассудится. Но я примирился с этим — и, думаю, поступил неразумно, ибо дерзость твоя, подпитываемая моей терпимостью, за столом расцвела пышным цветом, и ты взялся бросаться оскорблениями и скандалить в моих залах. Утихомирься, или гнев мой обрушит громы и молнии на твою голову.

— Прибереги свое недовольство и свои угрозы для своих неучтивых рабов, о король, — вымолвил Ла Файриз в ответ, — ибо меня они не пугают: я презрительно смеюсь над ними. Не собираюсь я и отвечать на твои клеветнические слова, ибо хорошо тебе известно о моей давней дружбе с твоим домом, о король, и с Витчландом, а также то, какими узами я связан с лордом Корундом, которому я отдал в жены свою сестру. Если мне неохота, как раболепному слуге, превозносить твой сюзеренитет, то тебе нечего брюзжать, ибо дань твоя тебе уплачена, и уплачена сполна. Но я связан узами дружбы с Демонландом, весь мир это знает, и ты скорее заставишь сойти со своих орбит и сражаться за тебя против Демонов светила небесные, нежели меня. Коринию же, который тут похваляется, я скажу, что Демонланд всегда был слишком крепким орешком для вас, Витчей. Голдри Блусско и Брандох Даэй вам это показали. Мой тебе совет, о король, примирись с Демонландом. Мои доводы: во-первых, у тебя нет законных оснований враждовать с ними; далее (и это должно повлиять на тебя больше), если ты будешь упорствовать в борьбе с ними, это приведет к краху и тебя, и весь Витчланд.

Король прикусил пальцы в неимоверном гневе, и некоторое время в зале стояла тишина. Лишь Корунд сказал королю на ухо:

— Господин, ради всего святого, проглотите свою царственную ярость. Вы сможете выпороть его, когда вернется мой сын Хакмон; покуда же он превосходит нас числом, а ваши собственные люди так одурманены вином, что, поверьте мне, если дойдет до схватки, я не дам за наши шансы и пареной репы.

Глубоко обеспокоен был Корунд, ибо хорошо он знал, сколь высоко ценила его жена мир между Ла Файризом и Витчами.

В этот момент Корс, в самое неподходящее время очнувшийся от забытья, разбуженный громкими голосами и движением, запел:

И выйдут узники на волю,

Свободные как ветер в поле.

Ведь уж закона не найти,

Чтобы держать их взаперти.[62]

Между тем вино, сварливость и королевские упреки разожгли в Коринии огонь бездумной и неистовой злобы, в котором все увещевания о благоразумии и предусмотрительности таяли, словно воск в печи, и он громко выкрикнул:

— Не хочешь ли взглянуть на наших пленников в старом пиршественном зале, принц, и убедиться, какой ты болван?

— Каких пленников? — воскликнул принц, вскакивая на ноги. — Фурии ада! Я устал от этих туманных намеков и хочу знать всю правду.

— Зачем ты так бушуешь? — промолвил король. — Парень пьян. Хватит безумств.

— Меня так просто не проведешь. Я желаю знать правду, — настаивал Ла Файриз.

— И ты ее узнаешь, — сказал Кориний. — Вот она: мы, Витчи, — воины получше, чем ты и твои Пикси с цыплячьими сердцами или проклятые Демоны. Ни к чему больше это скрывать. Мы арестовали двоих из их выводка и приколотили их к стене в старом пиршественном зале, как крестьяне приколачивают к амбарной двери ласок и хорьков. Там они и останутся, покуда не сдохнут: Юсс и Брандох Даэй.

— О, какая низкая ложь! — сказал король. — Я прикажу порубить тебя на куски.

Но Кориний ответил:

— Я берегу вашу честь, о король. Незачем нам больше притворяться перед этими Пикси.

— За это ты умрешь, — промолвил король. — И это ложь.

На некоторое время воцарилась мертвая тишина. Наконец, принц медленно сел. Его лицо было бело и искажено, и он медленно и тихо произнес, обращаясь к королю:

— О король, за то, что я был с вами слишком резок, простите меня. И если я упустил какой-то из видов проявления лояльности вам, то знайте, что не в моей это крови — предаваться подобным церемониям, но никогда я не испытывал недостатка дружелюбия к вам, и не подвергал сомнению ваше верховенство. Все, чего бы вы ни потребовали от меня, будь то церемонии, или иные проявления верности, я с радостью исполню, если это не опорочит мою честь. И меч мой готов служить вам против всех ваших врагов, кроме Демонланда. Но теперь, о король, башня нашей дружбы шатается, она готова рухнуть и разлететься на куски. Известно вам, о король, как и всем лордам Витчланда, что мои кости уже шесть лет как белели бы в Импланде Море, если бы лорд Юсс не спас меня от диких Импов под предводительством Факс Фай Фаза, который четыре месяца осаждал меня с моим крохотным воинством в Лиде Нангуне. Моя дружба будет принадлежать вам, о король, если вы выдадите мне моих друзей.

Но король ответил:

— У меня нет твоих друзей.

— Тогда покажите мне старый пиршественный зал, — сказал принц.

— Скоро покажу, — ответил король.

— Я хочу увидеть его сейчас, — сказал принц и поднялся с места.

— Я не стану больше притворяться перед тобой, — сказал король. — Я и впрямь очень ценю тебя. Но когда ты просишь меня выдать тебе Юсса и Брандоха Даэй, то это то, чего тебе не получить за весь твой Пиксиланд и всю кровь твоего сердца. Это мои злейшие враги. Откуда тебе знать, ценой каких усилий и опасностей я, наконец, заполучил их в свои руки. И пусть надежды твои не заставят тебя усомниться в моих словах, когда я поклянусь тебе, что Юсс и Брандох Даэй сгниют и умрут в тюрьме.

И никакими кроткими речами, никакими предложениями богатств, огромных выгод и поддержки в мире и войне не мог Ла Файриз поколебать решение короля. И сказал король:

— Утихни, Ла Файриз, или ты меня разозлишь. Они должны сгнить.

И увидев, что учтивыми словами ему короля не убедить, принц Ла Файриз схватил свой прекрасный хрустальный кубок в форме яйца с тремя золотыми зубцами вместо ножек, прикрепленными посередине к украшенному топазами золотому кольцу, и швырнул его в короля Горайса, так что кубок ударил того по лбу, и хрусталь от удара рассыпался вдребезги, а из головы короля хлынула кровь, и он рухнул без чувств.

В пиршественном зале поднялся шум. Опередив всех, Корунд выхватил свой обоюдоострый меч и вскочил на стол с криком:

— Взгляни на короля, Гро! Вот до чего доводит бражничество!

Вслед за ним за оружие схватились его сыновья, и Галланд, и прочие Витчи; точно так же поступили Ла Файриз и его люди, и в большом зале Карсё началась битва. Кориний, который теперь мог держать оружие только в левой руке, тем не менее, доблестно рванулся вперед, в атаке обрушивая на принца поток оскорблений. Но испарения необузданных возлияний, что довели его до безумия, сделали его ноги ватными и лишили их привычного проворства. Поскользнувшись в луже пролитого вина, он рухнул всем весом на спину, ударившись головой о полированную поверхность стола. А Корс, почти лишившийся дара речи и отупевший после выпитого, взметнул вверх свой кубок и проревел, хотя даже ребенку было бы понятно, что идет нешуточное сражение:

— Пьянство полезнее для тела, чем лекарства! Пей вечно, и никогда не умрешь!

Крича эти слова, он получил прямо в лицо телячьей тушей, брошенной в него Элароном, начальником охраны принца, повалился на Кориния, словно боров, и остался лежать без движения и без чувств. Потом столы были перевернуты, и начался обмен ударами и ранениями; и превосходство вскоре оказалось отнюдь не на стороне Витчей. Ибо, хотя Пикси и не были столь же великими воителями, как витчландцы, им сослужило добрую службу то, что они были почти трезвы, а их враги после продолжительной попойки шатались и покачивались, словно бочки, полные вина. Не слишком помог и аметист Корунда, в жилах которого струилось вино, затруднявшее дыхание и делавшее его удары слабее и медлительнее, чем ему было свойственно.

Из любви к своей сестре Презмире и из своей преданности Витчланду принц наказал своим людям лишь подавить Витчей, по возможности никого не убивая, и под страхом смерти запретил причинять какой-либо вред лорду Корунду. И когда они, наконец, добились победы, Ла Файриз проследил, чтобы его люди взяли винные бочки и щедро окатили Корунда и его людей, пока остальные держали мечи у их горла, так что те под действием вина изнутри и снаружи вскоре лишились чувств. Затем они забаррикадировали просторные двери зала скамьями, столешницами и тяжелыми дубовыми козлами, и Ла Файриз поручил Эларону удерживать двери вместе с большинством воинов и выставить стражу у каждого окна, чтобы никто не мог выбраться из зала.

Сам же принц взял факелы и с шестью своими людьми отправился в старый пиршественный зал, где одолел охрану, выломал двери и остановился перед прикованными к стене лордом Юссом и лордом Брандохом Даэй. Их ослепил свет факелов, но лорд Брандох Даэй поприветствовал принца, и его насмешливый, высокомерный и ленивый голос звучал лишь чуть глуховато, несмотря на голод, долгое бодрствование и думы о приключившейся с ними беде.

— Ла Файриз! — сказал он, — Наконец-то мрак расступился. А я думал, эти лживые хорьки, выросшие в болотной грязи, эти витчландские выродки возвращаются сюда глумиться и насмехаться над нами.

Ла Файриз рассказал им, что произошло, а также добавил:

— Время уходит. Я освобожу вас на том условии, что вы тотчас уедете со мной из Карсё и не станете нынче ночью мстить Витчам.

Юсс согласился с этим, а Брандох Даэй рассмеялся:

— Принц, я так люблю тебя, что не смог бы отказать тебе ни в чем, даже если бы ты попросил меня сбрить полбороды и ходить в бумазее[63] вплоть до страдной поры, спать в одежде и по семь часов в день рассуждать о благочестивых глупостях с собачонкой моей госпожи. Этой ночью мы всецело в твоем распоряжении. Лишь в одном пойди нам навстречу: яства эти слишком хороши, чтобы мы не отведали их после столь долгого созерцания. Было бы невежливо оставить все как есть.

Цепи были сбиты с них, и он проглотил огромный ломоть индейки, а также трех перепелок, что были выпотрошены и поданы в студне; Юсс же съел дюжину яиц ржанки и холодную куропатку. Лорд Брандох Даэй сказал:

— Прошу тебя, когда ешь яйца, кроши скорлупки, Юсс, иначе какой-нибудь колдун может наколоть или нацарапать на них твое имя и тем самым нанести тебе вред.

Затем, налив себе чашу вина, он залпом опорожнил ее и, наполняя ее вновь, промолвил:

— Будь я проклят, если это не мое собственное кротерингское вино! Видали ли вы хозяина любезнее, чем Горайс?

И он выпил вторую чашу за лорда Юсса со словами:

— В следующий раз мы выпьем в Карсё, когда король Витчланда и все его лорды будут убиты.

После этого они взяли свое оружие, что лежало на столе, сложенное там им на муку Витчами, не предполагавшими, что те заполучат его назад. И радостно было у них на сердце, хотя движения их и были несколько скованны, когда они выходили с Ла Файризом из этого пиршественного зала.

Когда они вышли во двор, Юсс заговорил:

— Честь удержала бы нас, даже не будь уговора, который ты заключил с нами, Ла Файриз. Ибо великим стыдом было бы для нас напасть на лордов Витчланда, когда они были пьяны и неспособны биться с нами на равных. Но прежде чем мы уйдем из Карсё, позволь нам обыскать эту крепость в поисках моего родича Голдри Блусско, ибо лишь ради него и в надежде найти его здесь отправились мы в это путешествие.

— Если вы не прикоснетесь ни к чему и ни к кому, кроме Голдри, буде найдете его, то я согласен, — промолвил принц.

Найдя ключи, они обыскали весь Карсё, даже те ужасные покои, где король творил колдовство, а также подвалы и склепы под рекой. Но поиски не принесли плодов.

Когда они стояли во дворе при свете факелов, на балкон вышла разбуженная шумом поисков леди Презмира в своей ночной рубашке. Она казалась бесплотной, словно облако в благоуханной ночи: облако, омытое дыханием еще не взошедшей луны.

— Что за новости? — сказала она. — Демоны во дворе, да еще и на свободе?

— Успокойся, дорогая моя, — сказал принц. — Твой муж в безопасности, да, полагаю, и все остальные; лишь у короля рассечен лоб, о чем я сожалею, хотя он, несомненно, вскоре будет излечен. Сейчас все они лежат в пиршественном зале, слишком сонные и уставшие от пира, чтобы добраться до своих покоев.

— Страхи мои воплотились! — воскликнула Презмира. — Ты рассорился с Витчландом?

— О том не могу судить, — ответил он. — Завтра скажи им, что действовал я не из ненависти, но лишь под давлением обстоятельств. Ибо не такой я трус и подлец, чтобы оставить своих друзей в заточении, если в моих силах освободить их.

— Тебе нужно скорее уезжать из Карсё, — сказала Презмира, — сей же миг. Мой пасынок Хакмон, отправленный собирать силы, дабы устрашить тебя, если потребуется, едет сейчас с юга с огромным войском. Кони твои отдохнули, и у тебя будет большая фора перед королевскими людьми, если они погонятся за тобой. Если не хочешь, чтобы между нами пролегла река крови, изыди.

— Тогда удачи тебе, сестра. И не сомневайся, эта размолвка между мной и Витчландом скоро будет улажена и забыта.

Так сказал принц, веселым голосом, но опечаленный в глубине души. Ибо хорошо он знал, что король никогда не простит ему этого удара, как и кражи его добычи. Она же печально промолвила:

— Удачи, брат мой. И сердце мое говорит мне, что мы никогда больше не свидимся. Вызволив из темницы этих двоих, ты выкопал два корня мандрагоры, которые принесут горе и смерть тебе, мне и всему Витчланду.

Принц промолчал, но лорд Юсс поклонился Презмире со словами:

— Госпожа моя, это находится во власти судьбы. Но не думай, что мы бросим брата твоего без поддержки, пока дыхание и жизнь теплятся в нас. После этой ночи враги его — наши враги.

— Клянешься ли ты? — спросила она.

— Госпожа моя, клянусь в этом и тебе и ему, — ответил он.

Леди Презмира печально удалилась в свои покои. Вскоре она услышала цоканье копыт их коней на мосту и, выглянув в окно, увидела, как они скачут по Королевскому Тракту, еле различимому в медном свете ущербной луны, восходящей над Пиксиландом. Так она сидела у окна Корундовой спальни, вглядываясь в ночь еще долгое время после того, как ее брат со своими людьми, а также лорды Демонланда, скрылись из виду, и стук копыт перестал отдаваться эхо на дороге. Через некоторое время с юга снова раздалось цоканье и шум приближающегося большого войска, и она поняла, что это молодой Хакмон возвращается из Пермио.

VIII

Первый поход в Импланд

О возвращении Демонов домой; и о том, как лорд Юсс во сне узнал, где искать вестей о своем любимом брате; и о том, как они совещались в Кротеринге и решили отправиться в поход в Импланд.

На море опустилась благоуханная летняя ночь в усыпанных звездами одеяниях, а несший Демонов домой корабль приближался к концу своего пути. Плащи спавших на полуюте лорда Юсса и лорда Брандоха Даэй был влажны от росы. Они легко скользили сквозь зачарованную ночь; ветер улегся, и были слышны лишь шепот волн под носом корабля, монотонный напев рулевого да скрип и плеск весел в одном ритме с его пением. У зенита сапфиром сверкала Вега, а над горизонтом на северо-западе светил над Демонландом Арктур. На далеком юго-востоке из моря восходил Фомальгаут, единственное украшение в тусклых созвездиях Козерога и Рыб.

Так гребли они, пока не занялся день и не поднялся легкий и свежий бриз. Юсс проснулся и поднялся, чтобы осмотреть серую морскую гладь, простиравшуюся вдаль, туда, где небо и вода сливались воедино. За кормой у врат дня клубились огромные тучи, подобные темным скалам винного цвета, пылающим в лучах рассвета. В ясном небе над ними, словно влекомая ветром белая тиарелла, плыл тонкий тускнеющий серп луны. Далеко на западе встречал рассвет островерхий горный хребет Картадзы, казавшийся на фоне неба вырезанным из хрусталя. Самые высокие утесы этого острова, первого стража гористого Демонланда, восходящее солнце уже окрасило в бледно-золотые и аметистовые тона, но прочие вершины еще скрывались в ночном мраке. И с наступлением утра обвивавшие горные цепи туманы начали подниматься колышущимися клубами, то растущими, то вновь уменьшающимися, гонимые своенравными ветрами, пробудившимися среди склонов гор, и разрываемые ими на полосы и клочья. Некоторые поднимались ввысь вдоль расщелин до самых вершин, и то и дело какое-нибудь облачко отделялось от склона, недолго парило в воздухе, готовое уплыть в небеса, а затем вновь лениво опускалось на горные утесы, окутывая их невесомым покровом золотого тумана. И вот уже открылось взору восточное побережье Демонланда, простершееся более чем на пятьдесят миль от Северных Шхер, через Дрейкхолм и невысокие холмы Кеставика и Бюланда, за которыми высились горы Скарфа, вдоль зубчатого Иглистого Кряжа и дальних вершин Невердала, нависавших над лесистыми берегами Онвардлайта и Нижнего Тиварандардала, к подернутой дымкой южной оконечности острова, где обрывается в море последний исполинский бастион хребта Римон Армон.

Словно на возлюбленную взирал лорд Юсс на поднимавшуюся из морских волн землю Демонланда. Он не произнес ни слова, пока они не подошли к Обзорному Мысу и не увидели за загибавшимся как клюв выступом пролив между Картадзой и главным островом. В открытом море царило спокойствие, но воздух в проливе был полон брызг от волн, кипевших среди рифов и коварных отмелей: прилив бурлил там, словно в водяной мельнице, и рев волн отчетливо доносился до них с расстояния двух миль. Юсс произнес:

— Помнишь, как я загнал флот Вампиров в это ущелье? Из стыда не говорил я тебе, покуда печаль обуревала меня, но это первый день со встречи с насланью, когда я не желаю в глубине души, чтобы Котел Картадзы тогда поглотил и меня и принес мне ту же кончину, что и проклятым Вампирам.

Лорд Брандох Даэй быстро взглянул на него и промолчал.

Вскоре корабль вошел в Обзорную Гавань и пристал к мраморной набережной. Среди встречающих стоял Спитфайр, поприветствовавший их со словами:

— Я, было, все подготовил к торжественной встрече вас троих, но Волл отсоветовал мне это. Я рад, что прислушался к его совету и отложил все приготовления. Наблюдать это сейчас было бы мучительно.

— О брат мой, — ответил ему Юсс, — стук молотков в Обзорной Гавани, а также эти семь судов на стапелях говорят мне, что по возвращении домой ты был занят более полезными для нас вещами, нежели лавры и увеселения.

Они оседлали коней и по пути рассказали Спитфайру все, что произошло после их поездки в Карсё. Так они проехали от гавани на север через Соломенный Язык и Ручейную Низину, откуда направились по горной дороге на Эвендал, мимо осыпей Голого Пика, и незадолго до полудня прибыли в Гейлинг.

Черная скала Гейлинг высится в конце отрога южного хребта Малого Дрейкхолма, между Бранкдалом и Эвендалом. С трех сторон отвесные утесы обрываются прямо от стен замка в густые дубравы, березняки и рябинники, что покрывают Лунгардскую Лощину и нависают над ущельем, по которому, водопад за водопадом, струится бранкдальский ручей. Лишь с северо-востока могут попасть в замок лишенные крыльев: через поросшую травой луговину шириной в полет брошенного камня. По луговине от бранкдальской дороги к Львиным Вратам ведет мощеная тропа; за вратами же находится тот самый сад с вьющейся меж тисов травянистой дорожкой, где девятью неделями ранее стоял вместе со стрижом Лессингем, впервые оказавшись в Демонланде.

Когда наступила ночь и ужин был окончен, Юсс вышел пройтись в одиночестве по стенам своего замка, наблюдая, как в безлунном небе над погруженными во тьму горами зажигаются созвездия, прислушиваясь к уханью сов в лесах и отдаленному звяканью коровьих колокольцев и вдыхая аромат сада и ночного ветра, что даже в разгаре лета пах горами и морем. Эти прекрасные ночные образы, ароматы и звуки настолько поглотили его, что оставался лишь час до полуночи, когда он покинул стену и позвал сонных слуг, которые при свете факелов отвели его в его покои в южной башне Гейлинга.

Удивительно красивым было ложе лорда Юсса с четырьмя столбами по углам, созданное из цельного золота и занавешенное темно-синими гобеленами с изображенными на них цветами сон-травы. Полог был украшен мозаикой из крохотных камушков: гагатов, змеевиков, темных гиацинтов, черного мрамора, гелиотропов и ляпис-лазури, в своих множественных вариациях оттенков и блеска уподоблявшихся сверкающему ночному небу. Там было подобие почитаемого Юссом за своего покровителя созвездия Ориона, звезды которого, как и на золотом пологе в приемном зале, были драгоценными камнями, сиявшими собственным, хоть и тусклым, светом. Вместо Бетельгейзе сверкал рубин, вместо Ригеля — алмаз, а вместо остальных звезд — бледные топазы. Четыре столба по углам ложа в верхней части были толщиной с руку человека, и с человеческое туловище внизу; их украшали резные изображения птиц и зверей: в ногах был вырезан лев в знак храбрости и сова в знак мудрости, в головах же — мастифф в знак верности и зимородок в знак счастья. На карнизе и панелях над подушкой были вырезаны отчаянные подвиги Юсса, последним из которых был морской бой с Вампирами. По правую руку от ложа стоял стол, заваленный древними песенниками и книгами о звездах, травах, зверях и путешествиях; туда же Юсс имел обыкновение, ложась спать, класть свой меч. На стенах, обшитых темным душистым деревом, висели доспехи и оружие. У стены стояли огромные окованные золотом сундуки и шкафы, в которых он хранил свои одеяния. Окна смотрели на запад и юг, и на каждом подоконнике стояла чаша из бледно-зеленого жадеита, наполненная белыми розами, и воздух в спальне был насыщен их ароматом.

С первыми петухами лорду Юссу явилось сновидение, остановившееся у изголовья и прикоснувшееся к его векам, так, что ему привиделось, будто он проснулся и оглядывает свои покои. И показалось ему, что в его покоях извивается пышущая жаром, словно дракон, ужасная многоглавая тварь, самая злобная из всех, что он когда-либо видел, и с нею пятеро ее детенышей, во всем подобные ей, только помельче. Показалось Юссу, что на столе возле ложа на месте его меча лежит огромное копье превосходной работы. И еще привиделось ему во сне, что копье это принадлежало ему всю его жизнь и было величайшим из его сокровищ, что при помощи него он может совершить все, что угодно, а без него едва ли на что-либо способен. Он попытался протянуть руку и схватить копье, но какая-то сила удерживала его, и несмотря на все свои старания он не мог пошевелиться. Тварь же ухватила копье своей пастью и покинула покои. Юссу показалось, что удерживавшая его сила исчезла вместе с тварью, он вскочил на ноги, сорвал висевшее на стене оружие и набросился на детенышей лютой твари, раздиравших тканые занавеси и портивших своим огненным дыханием фигуру зимородка в изголовье. Покои наполнились запахом горелого, и он подумал, что его друзья Волл и Визз, и Зигг, и Спитфайр, и Брандох Даэй здесь, в покоях, и сражаются с тварями, и те берут верх. Потом показалось ему, что столб кровати, вырезанный в подобии совы, заговорил с ним человеческим языком. «О глупец», — сказала сова, — «Поделом будешь обречен ты на вечные муки, если не вернешь копье. Разве ты забыл, что оно — величайшее твое сокровище и единственная твоя ценность?»

При этих словах в покои вернулась та зловещая и ужасная тварь, и Юсс ринулся на нее, крича сове: «Неучтивая сова, где же мне найти мое копье, которое эта тварь спрятала?»

И показалось ему, что сова ответила: «Узнаешь на Коштре Белорн».

Столь беспокойны были сны лорда Юсса, что проснулся он на покрывавших пол коврах из оленьих шкур, а его правая рука сжимала рукоять огромного меча, что лежал на столе у кровати, там, где во сне он увидел копье. Чрезвычайно взволнованный, он оделся, отправился темными коридорами в покои Спитфайра, сел к нему на кровать и разбудил его. И рассказал ему Юсс о своем сновидении, а после добавил:

— Я считаю, что не в чем мне себя винить, ибо с того самого дня единственной моей заботой было найти моего дорогого брата и вернуть его домой, и лишь затем отомстить Витчам. А кого же означало это копье в моем сне, если не Голдри? Это ночное видение возжигает для нас путеводный огонь, к которому нам и следует стремиться. Мне было сказано справиться о нем на Коштре Белорн, и пока это не исполнено, не успокоюсь я и не помыслю о чем-либо ином.

— Ты — наш старший брат, — ответил Спитфайр, — и я последую за тобой и буду повиноваться тебе во всем.

Тогда отправился лорд Юсс в гостевые покои, где спал лорд Брандох Даэй, и разбудил его, и все ему рассказал. Брандох Даэй устроился в постели поуютнее и произнес:

— Оставь меня в покое и дай поспать еще часа два. Потом я встану, умоюсь, оденусь и закончу свою утреннюю трапезу, и после этого мы с тобой посоветуемся и придем к какому-либо здравому заключению. Я не спал на пуховой постели и батистовых простынях уже много недель. Если ты будешь донимать меня, клянусь Богом, я тотчас оседлаю коня и поскачу через Стайл в Кротеринг, и пошлю тебя и твои затеи к дьяволу.

В ответ на это Юсс рассмеялся и оставил его в покое. Позднее, позавтракав, они вышли пройтись по аллее, где воздух был свеж, а пурпурные тени испещрены яркими пятнами солнечного света. Лорд Брандох Даэй сказал:

— Известно тебе, что Коштра Белорн — огромная гора, рядом с которой наши демонландские горы показались бы лишь крохотными незаметными холмиками, что стоит она в самых отдаленных краях за пустынями Верхнего Импланда, и что ты мог бы годами разыскивать в населенных странах мира хоть одну живую душу, видевшую ее издали.

— Это я знаю, — промолвил лорд Юсс.

— Ты всем сердцем жаждешь предпринять это путешествие? — спросил Брандох Даэй. — Разве это не нелепо и не на руку нашим врагам — по прихоти сновидения мчаться в дальние и опасные края вместо того, чтобы отплатить Витчланду сполна за то бесчестие, что он нам причинил?

— Ложе мое освящено заклинаниями такого свойства, что ни одно худое сновидение не проскользнет сквозь врата из слоновой кости, и никаким недобрым чарам не под силу потревожить сон спящего на нем, — отвечал ему Юсс. — Это сновидение правдиво. Черед Витчланда еще придет. Если ты не хочешь ехать со мной к Коштре Белорн, мне придется отправляться без тебя.

— Довольно, — сказал лорд Брандох Даэй. — Ты же знаешь, что мошна моя для тебя завязана лишь паутинкой. Стало быть, нам надлежит отправиться в Импланд, и в этом я могу помочь тебе. Ибо послушай, что я тебе скажу. Когда я умертвил в Гоблинланде Горайса X, Гасларк преподнес мне в числе прочих отменных подарков нечто весьма необычное: трактат или книгу, переписанную на пергаменте помощником его, Борреоном. Книга сия повествует обо всех путях в Импланд, о том, что за страны и государства лежат близ Моруны, и о чудесах, что имеют место в тех краях. И все, что написано в этой книге, было тщательно записано Борреоном со слов Гро, того самого Гро, что ныне заодно с витчландцами. В большом почете был тогда Гро у Гасларка за свои дальние странствия и за те чудеса, что описаны в этой книге; именно это и побудило Гасларка отправить в Импланд ту экспедицию, что так ослабила его и окончилась столь бесславно. Если ты намерен достичь Коштры Белорн, поедем сегодня же ко мне домой, и я покажу тебе мою книгу.

Так говорил лорд Брандох Даэй, и лорд Юсс сразу же приказал седлать лошадей и послал гонцов к Воллу под Картадзой и к Виззу в Темном Логе, прося их как можно скорее встретиться с ним в Кротеринге. Было четыре часа до полудня, когда Юсс, Спитфайр и Брандох Даэй выехали из Гейлинга и, миновав леса Лунгардской Лощины у озера, свернули на верховую тропу, что вела в Брекингдал по западному берегу Лунного Пруда, под отвесными утесами Скарфа. Они ехали медленно, ибо солнце нещадно пекло их спины. В гладких как стекло бирюзовых водах озера отражались поросшие березами холмы на востоке и на севере и голые иззубренные гребни Стадфелля и Будрафелля. По левую руку от них над тропой нависали скалы Скарфа, громоздившиеся бастионами черного порфира, словно замки великанов, а меж горных отрогов ютились узкие долины, заваленные огромными валунами, среди которых, будто крохотные садовые растения, толпились серебристые березы. Над этими долинами одна за другой высились горные вершины Скарфа, дикие и недоступные, хмуро взиравшие на земли у их колен: Гломри, Миклескарф и Иллстог. К полудню они добрались до верхнего края Брекингдала и остановились на Стайле, возле самого гребня, у отвесной северной стены Илл Дреннока. Дорога через перевал круто ныряла вниз, в Амадардал. В пятнадцати или чуть более милях к западу поблескивали в мареве плесы Двуречья. Ближе к ним, на северо-западе, между пологими холмами Кельяланда и восточными Взгорьями Шалгретской Пустоши, лежало Раммерикское Озеро, а за ним море, и в долине, возле слияния рек, там, где Трансдал граничит с Амадардалом, угадывались крыши домов Зигга в Густолесье.

Спустившись туда, они обнаружили, что Зигг уехал на охоту. Поэтому они оставили послание его жене, подняли кубки на прощанье и поехали дальше на Двуречный Край и вдоль южных берегов Двуречья. Проехав более двенадцати миль, они спустились в Гаштерндал, и золотистым летним вечером, когда тени удлинились, достигли Кротерингского Ската, обогнув западные склоны Орлиных Ворот. Скат полого спускался к западу, где в лиге от них сверкал чеканным золотом на солнце Громовой Фьорд. На другом берегу Фьорда старые как мир сосновые леса Вестмарка взбирались по склонам Оленьего и Бараньего Кряжей, что смыкались на севере, образуя обширный горный цирк, загроможденный голыми скалами и осыпями. Слева вздымались утесы Орлиных Ворот, на юге и юго-востоке простиралось море. Они спускались по Скату, пересекая прекрасные безмятежные луга, поросшие ромашками, колокольчиками, желтым козлобородником и смолевкой, синей горечавкой, репейником и душицей, розовым клевером, вьюнком и нежившимися на солнце огромными желтыми лютиками. А на круто обрывавшемся в море холме возвышались над лесами и садами ониксовые башни Кротеринга, молочно-белые на фоне небес и зеркальной морской глади.

Когда до замка оставалось около полумили, Юсс сказал:

— Посмотри, госпожа Мевриан заметила нас издали и едет навстречу, дабы проводить тебя домой.

Брандох Даэй поскакал к ней. Она была прекрасна, изящно сложена и стройна, словно боевая лошадь; черты лица ее были приятны, кожа гладка, глаза серы, а взгляд горделив; уста же были кротки, но способны не только на кроткие речи. Одеяния ее были из шелка цвета блеклой буйволовой кожи, корсаж паутиной покрывало золотое шитье; кружевные оборки были прошиты золотой и серебряной нитью и усыпаны крошечными бриллиантами. Ее густые волосы цвета воронова крыла были заколоты золотыми заколками, и желтая роза в ее локонах походила на луну, проглядывающую сквозь плотные ночные облака.

— Много событий произошло, сестра моя, — промолвил лорд Брандох Даэй. — После нашего отъезда над одним королем Витчланда взяли мы верх, а потом гостили в Карсё у другого, без особого, впрочем, удовольствия. Обо всем этом я вскоре тебе поведаю. Теперь же путь наш лежит на юг, в Импланд, а Кротеринг — лишь промежуточная остановка.

Она развернула коня, и все вместе они въехали под сень вековых кедров — величавых, раскидистых и суровых, — что столпились к северу от пастбищ и прекрасных садов. Слева, под могучими вязами, простиралось устланное лилиями озеро, на прохладных волнах которого, засунув головы под крыло, дремали у берега черный лебедь и четверо его птенцов, подобные плавающим в воде клубкам серо-коричневого пуха. Дорога к воротам взбиралась по склону холма, петляя меж широких и приземистых балюстрад из белого оникса; на них стояли на равном расстоянии друг от друга угловатые ониксовые горшки, в которых росли желтые розы и некие дивные цветы, крупные и изящные, с хрупкими белыми чашами лепестков. Темные и загадочные пестики с тонкими волосками тычинок были окрашены в бархатистый пурпур с черными и кроваво-красными прожилками и покрыты золотистой пыльцой.

Стоявший на вершине холма замок лорда Брандоха Даэй был окружен широким и глубоким рвом. Железные ворота за подъемным мостом были позолочены и изысканно отделаны. Башенки и сторожка у ворот были из белого оникса, как и сам замок, а по обе стороны от ворот стояло по исполинскому мраморному гиппогрифу более тридцати футов в холке; крылья же, копыта и когти гиппогрифов, а также их гривы и челки были покрыты золотом, а глаза выложены безупречными карбункулами. Над воротами была выполнена золотыми буквами надпись, гласившая:

Бахвалы, эгей!

Бегите шустрей,

Я — Брандох Даэй.

Не поведать и о десятой части всех тех бесценных и прекрасных диковин, коими полнился замок Кротеринг: о его тенистых дворах и колоннадах, усыпанных драгоценностями и благоухающих дорогими пряностями и диковинными цветами; о его спальнях, в которых, казалось, был пойман подобно Афродите в ее золотых сетях сам дух сна, навевавший такую дремоту, что никто не мог долго бодрствовать в этих покоях, борясь со сладким изнеможением; о Солнечном и Лунном Покоях, и об огромном серединном зале с его галереей и лестницами из слоновой кости, — рассказ обо всем этом лишь пресытил бы воображение образами безмерного великолепия и роскоши.

* * *

Этим вечером не случилось больше ничего, помимо прибытия на закате дня Зигга, а поздней ночью — братьев Волла и Визза, что скакали сюда во весь опор, подчиняясь слову Юсса. Наутро лорды Демонланда, позавтракав, предались отдыху, а с ними и леди Мевриан. Они уселись в беседке с крышей из кедровых балок, покоившихся на мраморных колоннах, увитых темно-красными розами, глядя на восток, на утопавший в зелени сад. Погода была чудесная, и густая роса лежала на блеклых лужайках, террасами спускавшихся меж цветочных клумб к пруду, в прохладных зеркальных водах которого распустились навстречу небесам желтые и малиновые лилии. Все цвета были теплы и чисты, но чуть приглушены, подернутые сероватой дымкой летнего утра.

Они расселись кто где: в креслах и на скамьях, у вазы из темно-зеленого жадеита, в которой росли прекрасные зеленовато-желтые лилии с обнажавшими алые пыльники заворачивающимися лепестками, и весь воздух был пропитан их душным и сладким ароматом. Огромная жадеитовая ваза с лилиями была круглой и низкой, как тело черепахи. Она была украшена резной чешуей, будто тело дракона; на одном ее конце разинула пасть голова дракона, а на другом подобно ручке корзины загибался назад его хвост; на хвосте были высечены небольшие передние и задние лапы с когтями, и маленькая головка на кончике хвоста кусала большую. Тело поддерживали четыре ноги, и каждая из ног представляла собой стоящего на задних лапах маленького дракончика, чья голова врастала в туловище большого дракона, как соединяется с телом бедро или плечо. В изгибе драконьей шеи, опираясь спиной на его голову, восседал в непринужденной и грациозной позе лорд Брандох Даэй; одна нога его касалась земли, а другая раскачивалась в воздухе. В руках его была переплетенная в красновато-коричневый с золотом сафьян книга, подаренная ему в былые годы Гасларком. Зигг наблюдал, как он лениво перелистывает страницы, пока остальные беседовали, и затем, наклонившись к леди Мевриан, прошептал ей на ухо:

— Разве не способен он покорить и подчинить себе весь мир, твой брат? Муж он неистовый, но столь прекрасный и милый взору, что диву даешься.

— Это истинная правда, господин мой, — ответила она, улыбнувшись.

Тогда заговорил Спитфайр.

— Молю тебя, почитай же нам из книги Гро, — произнес он, — Ибо душа моя пылает в предвкушении сего путешествия.

— Написана она несколько невразумительно, — сказал лорд Брандох Даэй, — Да еще и чертовски длинно. Половину прошлой ночи провел я в ее изучении, и мне вполне очевидно, что к горам этим нет иного пути, кроме как через Моруну; по Моруне же (если Гро говорит истинно) ведет лишь одна дорога — от Залива Мюэльвы: «xx дней пути с севера на юго-запад». Ибо повествует он здесь о ключах, что встречаются на пути; в прочих же частях пустыни, говорит он, ключей нет, кроме ключей ядовитых, в которых «воды во всякое время бурливы как в кипящем котле, и отчасти сернистый и неприятный дух имеют», а также «Почва здесь не родит ни травы, ни иного растенья, опричь ядовитых шампиньонов и поганок».

— Истинно ли говорит он? — промолвил Спитфайр. — Он перебежчик и изменник. Почему бы не быть ему заодно и лжецом?

— Он ученый, — ответил Юсс. — Прежде, когда он жил в Гоблинланде, я хорошо знал его и считаю, что неверен он лишь в том, что касается политики. Он проницателен и обожает козни и интриги, но, как я думаю, в любой ссоре питает необычную слабость к проигрывающей стороне, из-за чего часто оказывался в беде. Но в этой книге о своих путешествиях он, как мне кажется, наверняка говорит правду, ибо врать ему здесь ни к чему.

Леди Мевриан с одобрением взглянула на лорда Юсса и глаза ее сверкнули, ибо по душе ей было слушать о людях нравов столь благочестивых.

— О Юсс, сердечный мой друг, — сказал лорд Брандох Даэй, — Слова твои исходят, как и всегда, из настоящего кладезя мудрости, и я согласен с тобой. Книга эта послужит нам руководством, которому мы последуем без суматохи, но как опытные воители. Если нужная нам дорога в Морну Моруну начинается у Залива Мюэльвы, то не надлежит ли нам отплыть прямо туда и пристать у берегов Залива, местности вокруг которого никем не населены, вместо того, чтобы направиться в одну из близлежащих гаваней Внешнего Импланда — такую, как Арланское Устье, куда вы со Спитфайром плавали шесть лет назад?

— Нет, на этот раз в Арланское Устье не поплывем, — сказал Юсс. — Будь у нас желание подраться с проклятыми тамошними жителями, мы могли бы нечаянно найти там себе забаву, но каждый день нашей задержки означает для моего брата еще один день в неволе. У имповских принцев и Фазов есть в прибрежных землях множество укрепленных городов и крепостей, и у самого берега, на островке на реке Арлан, что в Орпише, находится великий замок Факс Фай Фаза, в который мы с Голдри загнали его из Лиды Нангуны.

— Это тоже не лучшие места для высадки на берег, — промолвил Брандох Даэй, листая книгу. — Вот, что он говорит: «Импланд Мор начало берет на западном берегу устья Арлан и занимает все земли до самого мыса Сибрион, а оттуда на юг до Корша приблизительно на vij сотен миль, море же там капризный нрав имеет, и нет там гаваней, для судов подходящих».

После долгого обсуждения и изучения этой книги Гро они решили поступить так: отплыть в Импланд через Проливы Меликафказа и Дидорнийское Море, а затем пристать в Заливе Мюэльвы и отправиться через пустыни в Морну Моруну той самой дорогой, которую описал Гро.

— Прежде, чем мы оставим это, — произнес Брандох Даэй, — послушайте, что говорит он о Коштре Белорн. Он видел ее из Морны Моруны, о которой пишет вот что: «Местность холмиста и песчана, и не растут здесь ни древа, ни злаки, однако, как в лесу, вдоволь здесь вереска, торфяников и мхов, а равно и каменистых бугров. На бесплодных песчаных и вересковых пустошах множество нор, где гнездятся змеи; там же, на Омпреннском Обрыве, словно на границе мироздания, стоит небольшая круглая крепость Морны Моруны, выветрившаяся и вся в руинах. Эта крепость сгорела во время войны, разграбленная и разоренная королем Витчланда Горайсом Четвертым в дни незапамятные. Говорят, что проживал там народ безобидный и кроткий, и не было никакой нужды Горайсу обходиться с ними столь жестоко, когда он приказал всем жителям явиться пред ним и затем одних сразу умертвил, а других сбросил в пропасть. Немногие уцелевшие бежали в нехоженые леса Бавинона и, несомненно, погибли там в муках и нужде. Некоторые полагают, что именно за это жестокое деяние и был король Горайс пожран духами Моруны вместе со всем своим войском, из которого лишь один воин вернулся восвояси, дабы рассказать, какая участь их постигла». И вот, слушайте: «Из Морны Моруны узрел я на юге две великих вершины, высившихся над Бавинаном подобно двум прекрасным королевам в небесах на расстоянии примерно xx лиг отсюда, над множеством других высочайших гор, покрытых льдами. Вершины эти, как я узнал, назывались так: одна — Коштро Билорн, а другая — Коштро Пиврарка. Я созерцал их непрерывно до захода солнца, и было это прекраснейшим и наивеличайшим и великолепнейшим из чудес, что когда-либо зрили глаза мои. Вслед за этим беседовал я с малыми созданиями, что живут в руинах и кустах растущих поблизости, как имею я обыкновение, и среди них с теми птицами, что зовутся стрижами, чьи лапки столь малы, что кажется, будто их нет вовсе. И маленький стриж, что сидел в кустах малины или ежевики, поведал мне, что никому не дано живым забраться на Коштру Белурн, ибо горные мантикоры[64] непременно пожрут мозги того, кто придет туда. Если же ему повезет избегнуть этих мантикор, то и тогда ни за что ему не взобраться на громадные ледяные и каменные утесы Коштре Белурн, ибо невозможно одолеть их иначе как искусством магическим, свойство же той горы таково, что никакая магия не действует там, одни лишь сила и мудрость, каковые, как я и сказал, не помогут взобраться по этим скалам и ледяным рекам».

— Что это за горные мантикоры, которые пожирают человеческие мозги? — спросила леди Мевриан.

— Книга эта написана столь замечательно, — сказал ее брат, — что ответ на вопрос твой находится на той же самой странице: «Зверь Мантикора, каковой также является пожирателем людей, обитает, как я слышал, на склонах гор у границы снежных полей. Это страшные чудовища, жуткие и наводящие ужас, враги рода человеческого, окрашены в красный цвет и имеют ij ряда огромных зубов в своих пастях. Зверь этот имеет человеческую голову, козлиные глаза и львиное тело, на спине же у него острые иглы. Хвост его есть хвост скорпионий. И скорее склонен он напасть, нежели отползти. Голос же его подобен реву x львов».

— Мне достаточно этих зверей, чтобы возжелать попасть туда, — сказал Спитфайр. — Госпожа, я привезу тебе одного мелкого, чтобы ты держала его на цепи.

— Это навеки разрушит нашу дружбу, кузен, — сказал Мевриан, поглаживая пушистые уши своей обезьянки, устроившейся у нее на коленях. — В Демонланде те, кто питается мозгами, объедятся до отвала и, наверное, заполонят всю округу.

— Тогда отправь его в Витчланд, — сказал Зигг, — Где он, съев Гро и Корунда, может заморить червячка королем, а затем очень кстати сдохнет от недостатка надлежащей пищи.

Юсс поднялся со своего места.

— Тебе, мне и Спитфайру, — сказал он Брандоху Даэй, — надлежит тотчас приняться за работу и набрать сил, ибо уже середина лета. Вы, Визз, Волл и Зигг, будете охранять наши жилища, пока нас не будет. Мы не можем взять с собой менее двух тысяч воинов в наше путешествие.

— Сколько готовых и испытанных кораблей, Волл, можешь ты дать нам до того, как луна пойдет на ущерб? — спросил лорд Брандох Даэй.

— На плаву четырнадцать, — ответил Волл. — Кроме того, десять кораблей стоят на стапелях в Обзорной Гавани, и еще девять закладываются дома у Спитфайра, в Аулсвике.

— Итого тридцать и еще три, — сказал Спитфайр. — Как видишь, мы не бездельничали, пока вас не было.

Юсс расхаживал взад и вперед, нахмурив лоб и сжав челюсти. После паузы он промолвил:

— У Лакса сорок кораблей, боевых ладей. Я не настолько глуп, чтобы плыть в Импланд без войска, но несомненно и то, что, если наши недруги пойдут на нас войной, мы будем слишком слабы, чтобы отразить их натиск, что здесь, что в дальних краях.

Волл сказал:

— Из девятнадцати строящихся кораблей лишь два мы сможем спустить на воду до исхода этого месяца, и лишь еще семь в ближайшие шесть месяцев, сколь бы усердно мы ни трудились.

— Лето кончается, а брат мой томится в заточении. Мы обязаны отплыть до следующего полнолуния, — сказал Юсс.

— Тогда плыви с шестнадцатью кораблями, о Юсс, — ответил Волл, — И тогда ты оставишь нас без единого корабля до тех пор, пока не будут закончены и спущены на воду новые.

— Как же можем мы так поступить? — воскликнул Спитфайр.

Но Брандох Даэй взглянул на свою сестру, встретился с ней взглядом и остался удовлетворен.

— Выбор, лежащий перед нами, прост, — произнес он. — Если мы собираемся съесть яйцо, то ни к чему спорить о том, как быть со скорлупой.

Мевриан со смехом поднялась с места и сказала:

— Тогда давайте прекратим совещаться, господа мои, — тут ее взгляд посерьезнел и она добавила: — Неужто будут слагать о нас стишки, будто мы, демонландцы, которых во всем мире почитают за самых могучих воинов, не решились на это столь важное для нас деяние из страха, что, пока наши величайшие воители будут в отъезде, враги наши застанут нас у себя дома врасплох? Не скажут о женщинах Демонланда, будто они поддерживали такие поступки.

IX

Холмы Салапанты

О высадке лорда Юсса и его соратников во Внешнем Импланде; и об их встрече с Зелдорнием, Гелтеранием и Ялканаем Фостом; и о новостях, принесенных Миваршем; и о деяниях трех великих полководцев на холмах Салапанты.

На тридцать первый день после совета в Кротеринге флот Демонланда — одиннадцать боевых ладей и два больших грузовых судна — вышел в море из Обзорной Гавани, направляясь в дальние моря на поиски лорда Голдри Блусско. Восемнадцать сотен Демонов отправились в это путешествие, и не было среди них никого кроме бывалых воинов. Пять дней они гребли на юг при полном безветрии, а на шестой день из тумана справа по борту показались прибрежные утесы Гоблинланда. Они продолжили грести на юг вдоль суши и на десятый день после выхода из Обзорной Гавани миновали Мыс Озам, откуда через четыре дня плавания с попутным ветром по открытому морю достигли Сибриона. Но когда они обогнули угрюмый мыс и, находясь менее чем в десяти днях пути от гавани Мюэльвы, направились на восток вдоль берегов Импланда Мор, на них внезапно обрушилась свирепая буря. Сорок дней их, сбившихся с пути и осыпаемых градом и мокрым снегом, носило по бушующему океану, пока одной грозной ночью ветер и ревущие волны не швырнули корабли Юсса и Спитфайра и еще четыре судна на подветренный берег и не разбили их в щепы. После долгой и изнурительной борьбы с огромными валами, измученные и уставшие, братья достигли суши. В унылом свете сырого и ветреного утра они собрали на берегу всех, кто уцелел в кораблекрушении; и всего их оказалось триста тридцать и еще трое.

Спитфайр промолвил, оглядываясь вокруг:

— Отвратительный вид этой земли вызывает у меня некие воспоминания, точно так же как один лишь взгляд на недозрелое яблоко наполняет кислятиной уста любого, кто хоть однажды его отведал. Припоминаешь ли ты эти места?

Юсс всматривался в низменные берега залива, простиравшиеся на север и запад и терявшиеся там в потоках дождя и брызгах морской воды. Одинокие птицы уныло парили над буйством волн. Он сказал:

— Это наверняка Арланское Устье, где менее всего хотели мы высадиться со столь малым числом людей. И все же, здесь ты, как обычно, убедишься, что любое случайное событие — лишь ступень на пути к нашей славе.

— Наши корабли пропали, — воскликнул Спитфайр, — также как и большая часть наших людей, и, что хуже всего, Брандох Даэй, который стоит десяти тысяч! Скорее крохотный муравей осушит этот океан до дна, чем мы преуспеем в нашем предприятии.

Затем он принялся браниться и сквернословить:

— Будь проклято злобное море, что, лишив нас нашего могущества, теперь выплевывает нас на берег на нашу беду; хорошую службу сослужило оно королю Витчланда, прочему же миру принесло лишь ущерб.

Но Юсс отвечал ему:

— Отнюдь не случайно прилетели сюда эти неистовые ветры, и не под влиянием недобрых и жгучих звезд. Эта непогода явилась из Карсё. Каждая волна, что ты видишь, отступая, порождает обратное течение; точно также за каждой насланью следует череда несчастий, которые, хотя и будучи не столь ужасными по своей сути, поглотили и унесли с собой многих из тех, кто выстоял против первого вала. Так и мы уже дважды с того дня оказывались на волосок от гибели: сначала когда наш разум помутился от отчаяния и мы пошли вместе с Гасларком на Карсё; и теперь, когда буря потопила наши корабли здесь, у Арланского Устья. Хоть и притупил я своим искусством силу королевской наслани, но против последовавшего за нею губительного отлива заклятья мои бессильны, как и свойства всех известных мне волшебных трав.

— Раз так, неужто ты хочешь отказаться от своих намерений? — спросил Спитфайр.

— Не беспокойся, — ответил Юсс. — Конец уже близок. Этот поток бед продлится недолго и уже наверняка почти иссяк; для короля же опасно творить повторно чары, подобные тем, что он сотворил в Карсё в мае.

— Кто тебе это сказал? — спросил Спитфайр.

— Это лишь догадка, — ответил тот. — Я изучал кое-какие пророческие труды, касающиеся монархов его крови и его рода, из которых следует (хотя и не напрямик, а обиняками и недомолвками), что, если один и тот же король, затеявший предприятие такого рода повторно, потерпит неудачу, то силы тьмы уничтожат его, и тогда будет загублена не только его собственная жизнь (как случилось прежде с Горайсом VII при его первой попытке), но конец будет положен и всему дому Горайсов, что столько поколений правили в Карсё.

— Ну, тогда у нас есть шанс, — сказал Спитфайр, — Когда-нибудь и старые навозные кучи зацветут.

* * *

Девятнадцать дней двигались братья и их войско по Внешнему Импланду на восток; вначале они шли через местность, изрезанную извилистыми сонными речушками и множеством заросших камышом озер, затем по холмистым взгорьям и по равнине. Наконец, к вечеру они достигли пустоши, простиравшейся на восток к гряде обрывистых холмов. Холмы не выглядели ни высокими, ни крутыми, но очертания их были иззубренными, а склоны усеяны скалами и валунами; этот лабиринт возвышенностей и лощин порос вереском, папоротником и пожухлой травой; в расселинах ютились чахлые кусты боярышника и можжевельника. На похожем на лошадиную холку гребне, с которого открывался вид на красный октябрьский закат на западе и дальнюю линию Дидорнийского моря на юге, они наткнулись на потайной форт, старый и заброшенный; на воротах форта кто-то сидел. И сердца их растаяли от радости, ибо перед ними был не кто иной, как Брандох Даэй.

Они обрадовались ему так, будто он восстал из могилы. Он же промолвил:

— Меня пронесло по Проливам Меликафказа и выбросило на пустынный берег в десяти лигах к югу от этого места. Я добрался сюда один, потеряв свой корабль и всю его команду. Подумалось мне, что именно этой дорогой пойдете вы к Мюэльве, если потерпели кораблекрушение на дальних берегах Импланда.

— Слушайте же, — продолжал он, — я поведаю вам о чуде. Семь ночей ждал я вас в этом курятнике, полном галок и сов. Оказалось, это караван-сарай проходящих по этой глуши великих армий, и, переговорив с двумя из них, ожидаю я третью. Ибо, думается мне, что разгадал я великую головоломку, многие годы занимавшую умы мудрецов. В день, когда я пришел сюда, когда закат, как и сейчас, пылал огнем, узрел я армию, марширующую сюда с востока с развевающимися на ветру огромными знаменами и с музыкой. При виде этого подумалось мне, что, если это враги, то дни моей жизни окончатся во славе, если же друзья, то в фургонах, следующих за армией, наверняка есть провизия. Это был веский довод, ибо после кораблекрушения не слышал я и запаха пищи, если не считать отвратительных орехов и ягод, растущих здесь. Потому, прихватив свое оружие, поднялся я на стены этого форта и окликнул их, спросив, кто они такие. Тот, кто был их военачальником, подъехал к стене и поприветствовал меня со всей учтивостью и благородством. И кто, вы думаете, это был?

Они ничего не ответили.

— Тот, кто славился по всей земле как доблестнейший и храбрейший наемник, — сказал он, — Разве забыли вы о предприятии Гасларка в Импланде, что потерпело там крах?

— Был ли он невысоким и смуглым, словно острый кинжал в ночи? — спросил Юсс. — Или же сиял великолепием, словно вымпел на рыцарском турнире в праздник? Или имел он зловещий вид, словно древний меч, заржавленный посредине, но сверкающий по краям, вытащенный из ножен, дабы вершить судьбы в роковой день?

— Стрела твоя трижды попала в самое яблочко, — произнес лорд Брандох Даэй. — Высок ростом был он и весь сиял в своих роскошных доспехах; ехал же он на могучем и черном как смоль скакуне. Я учтиво обратился к нему со словами: «О великолепнейший и божественнейший Гелтераний, победитель сотни боев, что делаешь ты все эти долгие годы во Внешнем Импланде вместе с этим полчищем воинов? Что за темный магнит влек тебя сюда все эти девять лет, с тех пор, как под звуки труб и цоканье копыт вы с Зелдорнием и Ялканаем Фостом отправились в Импланд, дабы подчинить его Гасларку; в то время, как весь мир считает вас заблудившимися и погибшими?» Он отстраненно взглянул на меня и ответил: «О Брандох Даэй, пускай мир повинуется своим глупым прихотям; я же неизменно следую за своей целью. Будь это девять лет, девять месяцев или девять веков, что мне за дело? Хочу я повстречаться и сойтись в битве с Зелдорнием, что все убегает от меня. Ешь и пей со мною нынче вечером, но не вздумай удерживать меня или отвращать меня от моей цели пустыми рассуждениями. Ибо с рассветом мне надобно отправляться на поиски Зелдорния».

Я ел и пил, и веселился той ночью с Гелтеранием в его шатре из шелка и золота. Но на заре он построил свое войско и отправился на запад к равнинам.

На третий день, сидя у стены и проклиная вас за вашу медлительность, я узрел марширующую с востока армию, глава которой восседал на мышастой лошаденке; был он облачен в черную броню, сверкающую подобно воронову крылу, на его шлеме был плюмаж из черных орлиных перьев, а глаза его сверкали огнем, словно глаза пантеры. Был он невелик, лицо его выглядело свирепым; сам же он казался гибким, крепким и неутомимым, словно горностай. Я окликнул его со своего места: «О достойнейший и могущественнейший Ялканай Фост, сокрушитель воинств, куда направляешься по этим заброшенным пустошам ты и твое великое войско?» Он соскочил с коня, взял мои руки в свои, и промолвил: «Если человек разговаривает во сне с мертвецами, это предвещает удачу. А разве не мертв ты, о Брандох Даэй? Ибо в незапамятные дни, распускающиеся в моих мыслях подобно цветам в задушенном сорняками саду после стольких лет, точно так же цвел ты в моей памяти: величайший среди великих мира сего — ты и твой дом в Кротеринге над морскими заливами в гористом Демонланде. Но забвение, словно бурное море, простерлось между мною и теми днями, шум прибоя затыкает мне уши, а морской туман застилает глаза мои, что алкают узреть те времена и тогдашние деяния. Во имя тех утраченных дней ешь и пей со мною нынче вечером, ибо вновь остановлюсь я на ночлег здесь, в холмах Салапанты. Завтра же я продолжу свой путь. Ибо никогда отдых не будет бальзамом для моей души, покуда не найду я Гелтерания и не снесу его голову с плеч. Великий стыд для него, хотя и невеликое чудо, что он до сих пор бегает от меня подобно зайцу. Ибо предатели всегда были трусливы. И разве доводилось кому-либо слышать о более мерзком, проклятом и отвратительном предателе, чем он? Девять лет назад, когда мы с Зелдорнием приготовились разрешить нашу ссору в бою, в добрый час дошло до меня известие, что Гелтераний, словно хитрый уж, злобная гадюка и коварный ползучий гад, обошел меня, дабы напасть с тыла. Тогда повернул я свое войско, чтобы сокрушить его, но этот жирный подлец сбежал».

Так говорил Ялканай Фост; и я ел и пил с ним той ночью, и пировал с ним в его шатре. А на рассвете он свернул лагерь и отправился на запад вместе со своим войском.

Брандох Даэй замолк и посмотрел на восток, где сгущались сумерки. И вот на вересковых пустошах показалась армия, двигавшаяся к гряде холмов, где они находились. Конники и пешие шли тесным строем, а впереди на крупном буром коне ехал их предводитель. Был он длинноног и худощав, и весь закован в пыльную и ржавую броню, изрубленную и помятую в сотне схваток; на руках его были надеты изношенные кожаные рукавицы, а на плечи накинут выцветший походный плащ. Шлем его был приторочен к луке седла и голова его была непокрыта. Это была голова старой и тощей охотничьей собаки: откинутые назад белые волосы, обнажавшие морщинистый лоб с синими прожилками вен, крупный нос и худощавое лицо с кустистыми седыми усами и бровями, и голубые глаза, сверкавшие из темных глазниц. Конь его с прижатыми ушами и налитыми кровью недобрыми глазами выглядел ужасно, всадник же возвышался в седле, прямой и негнущийся, словно копье.

Приблизившись к холмам, он натянул поводья и поприветствовал Демонов. И сказал он:

— Вот уже девять лет каждый девятый день вижу я этот пустынный уголок земли, преследуя Ялканая Фоста, который до сих пор ускользает и бежит от меня; и странно это, ибо всегда был он великим воином и девять лет назад вступил со мной в бой. Но теперь страх охватывает меня, ибо старость простерла пелену иллюзии пред моими глазами, предвещая приближение смерти, которая помешает мне исполнить задуманное. Ибо здесь, предо мной, в неясном вечернем свете восстают образы и очертания тех, кто был гостями короля Гасларка в Зайё Закуло в былые дни, старых друзей Гасларка из гористого Демонланда: Брандоха Даэй, что сразил короля Витчланда, и Спитфайра из Аулсвика, и его брата Юсса, что правил всеми Демонами, когда мы отправлялись в Импланд. Призраков и пришельцев из забытого мира. Если же вы — из плоти и крови, то говорите и не таитесь.

Юсс отвечал ему:

— О отважнейший Зелдорний, непобедимый в сражении, не диво было бы повстречать средь этих молчаливых холмов духов умерших в столь поздний час. И если таковыми считаешь ты нас, то не надлежит ли нам, кто чудом уцелел после кораблекрушения в ненасытных морях, и подавно принимать тебя лишь за тень, а великое воинство твое — за призраки тех, кого с нами больше нет, за привидения, что вырываются из Эреба[65], когда свет дневной угасает?

— О прославленнейший и отважнейший Зелдорний, — промолвил Брандох Даэй, — был ты однажды моим гостем в Кротеринге. Чтобы разрешить и твои и наши сомнения, пригласи нас на ужин. Было бы и впрямь удивительно, если бы бестелесные духи могли хлестать вино и поглощать земные яства.

Тогда Зелдорний приказал поставить шатры и пригласил лордов Демонланда отужинать с ним в пятом часу до полуночи. Перед тем как собраться у шатра Зелдорния, они решили посовещаться между собой, и Спитфайр сказал:

— Невиданное это чудо и прискорбная выходка Судьбы, что заставляет этих трех великих полководцев растрачивать остаток своих дней в этой глуши. Вне сомнений, здесь замешано колдовство, принуждающее их все эти долгие годы неизменно маршировать по кругу, в котором каждый убегает от жаждущего встречи с ним, и преследует другого, что от него бежит.

— Не доводилось мне видеть такого взгляда, как у Зелдорния, — сказал Юсс, — и взгляд этот принадлежит человеку зачарованному.

— Такой же взгляд был и у Гелтерания с Ялканаем, — сказал Брандох Даэй. — Но это наш шанс. Неплохо было бы рассеять чары и попросить их помощи в нашей затее. Откроем старому льву глаза нынче ночью?

Так говорил Брандох Даэй, и братья сочли его замысел хорошим. Потому за ужином, когда они вдоволь попировали и пришли в хорошее расположение духа, лорд Юсс сел возле Зелдорния и завел с ним разговор:

— О знаменитый Зелдорний, как случилось, что все эти девять лет преследуешь ты Ялканая Фоста, сокрушителя воинств, и что за спор рассорил вас?

Зелдорний промолвил:

— О Юсс, разве можно постичь разумом пути звезд небесных и Судьбы, что подчиняет людей своей воле? Достаточно сказать, что вражда пролегла между мной и могучим Ялканаем, и договорились мы, что на бранном поле разрешим сей раздор. Но он не дождался меня, и все эти девять лет я втуне ищу встречи с ним.

— Был с вами и кое-кто третий, — сказал Юсс. — Какие известия есть у тебя от Гелтерания?

— Никаких известий, — ответил ему Зелдорний.

— Желаешь ли, — спросил Юсс, — чтобы я рассказал тебе о нем?

Зелдорний сказал:

— Ты и твои товарищи — единственные, кто говорил со мной с тех пор, как все это началось. Ибо те, кто жил здесь, бежали отсюда давным-давно, считая эти места проклятыми. Ничтожной и жалкой пищей для наших мечей были они. Говори же, если чисты помыслы твои, и открой мне все.

— Гелтераний, — промолвил лорд Юсс, — преследует тебя все эти девять лет, точно так же, как ты преследуешь Ялканая Фоста. Мой кузен видел его в этом самом месте шесть дней назад, и разговаривал с ним, и пожимал ему руку, и узнал о его намерениях. Несомненно, все вы трое находитесь под властью некоего колдовства, раз такие старые собратья по оружию столь странным образом и столь бесцельно жаждут лишить друг друга жизни. Прошу тебя, позволь нам быть посредниками между вами, чтобы вновь примирить вас и освободить из этой странной неволи.

Но при этих словах побагровел Зелдорний и после паузы сказал:

— Какое черное вероломство! Ни за что в это не поверю.

Но лорд Брандох Даэй отвечал ему:

— Из его собственных уст услышал я это, о Зелдорний, и в этом даю тебе свое слово. Девять лет назад Ялканай Фост уклонился от битвы с тобой (как он сам сказал мне, скрепив свои слова самыми страшными клятвами), так как разведка донесла ему, что Гелтераний в тот час собирался напасть на него с тыла.

— Верно, — сказал Спитфайр, — И до сих пор идет он по следу Гелтерания, как ты — по его.

После этих слов лицо Зелдорния пожелтело, как старый пергамент, а седые усы встопорщились, словно львиные. Некоторое время он сидел молча, а затем, вперив в Юсса холодные и немигающие голубые глаза, произнес:

— Свет истины возвращается ко мне, а с ним и воспоминание о том, что демонландцы всегда говорили правду, будь перед ними друг или недруг, и всегда считали недостойным обманывать и лгать.

Они мрачно поклонились, а он продолжал, и в глазах его пылало пламя гнева:

— Теперь-то я вижу, что этот Гелтераний замышляет против меня то самое предательство, в котором его ошибочно подозревал Ялканай Фост. Нет более подходящего места, чтобы сокрушить его, нежели эта Салапантская гряда. Если я останусь здесь и подожду его появления, рельеф будет мне на руку, а Ялканаю, который ударит ему в тыл, достанутся объедки от моего пиршества.

Брандох Даэй шепнул на ухо Юссу:

— Наша миротворческая попытка принимает интересное положение — вверх тормашками. Леди так вести себя не подобает!

Но никакие их увещевания не могли поколебать Зелдорния. В конце концов, они предложили ему свою поддержку в этом деле:

— И когда битва будет выиграна, ты поддержишь нас в нашем предприятии и окажешь нам помощь в наших будущих сражениях с Витчландом.

Но Зелдорний ответил:

— О Юсс, и вы, лорды Демонланда, я приношу вам свою благодарность, но не следует вам вмешиваться в эту битву. Ибо мы, три полководца, пришли в эту страну со своими воинствами, завладели ею и подчинили ее себе. Она принадлежит нам, и если кто-либо свяжется с нами, то, сколь бы глубока ни была вражда между нами, объединимся мы и принесем ему погибель. Так что сидите спокойно и наблюдайте за тем поворотом, который примет судьба на холмах Салапанты. Но если я выживу, то обещаю вам свою дружбу и помощь в любых ваших начинаниях.

Он еще посидел молча, сцепив свои сильные руки в прожилках вен на столе перед собой, затем встал и, не сказав ни слова, вышел из шатра посмотреть на ночное небо. Вскоре он вернулся и сказал лорду Юссу:

— Знай же, что, когда этой луне было три дня от роду, я подхватил простуду или насморк, которые все еще меня беспокоят. А тебе хорошо известно, что тот, кто заболеет на третий день месяца, умрет. Сейчас опять новолуние, да еще и суббота, а это предвещает битву и кровопролитие. К тому же, ветер дует с юга, а тому, кто принимается за дело с южным ветром, достанется победа. Вот с такими темными и светлыми предзнаменованиями открываются предо мною врата Судьбы.

Юсс склонил голову и промолвил:

— О Зелдорний, истинны слова твои.

— Я всегда был бойцом, — сказал Зелдорний.

До глубокой ночи сидели они в шатре знаменитого Зелдорния, выпивая и беседуя о жизни, судьбе, былых битвах, удаче в сражении и великих приключениях. В час пополуночи они разошлись, и Юсс, Спитфайр и Брандох Даэй отправились отдыхать в сторожевую башню на Салапантской гряде.

* * *

Так прошло три дня: Зелдорний вместе со своей армией ждал на холме, а Демоны каждый вечер ужинали с ним. И на третий день он выстроил войска для битвы, ожидая Гелтерания. Но ни в тот, ни в последующие два дня Гелтерания не было ни видно, ни слышно, и странным это показалось им, и трудно было представить, какая прихоть судьбы задержала его появление. Шестая ночь была облачной, и землю укрыл непроглядный мрак. Когда ужин был окончен и Демоны отправились на ночлег, они услышали звуки потасовки и голос шедшего впереди Брандоха Даэй, кричавшего:

— Я поймал щенка дикой собаки. Дайте света. Как мне с ним быть?

Проснувшиеся люди принесли факелы, и Брандох Даэй рассмотрел своего пленника, пойманного у входа в форт. На смуглом лице того испуганно блестели звериные глаза, в уши были продеты золотые кольца, а в густую коротко подрезанную бороду вплетены золотые нити. Был он в безрукавке из шкуры выдры и в широких меховых штанах, прошитых серебряной нитью; на голове его красовался золотой обруч, а вьющиеся темные волосы были заплетены в две толстые косы, свисавшие ему на плечи. Рот его был осклаблен, словно у рычащей собаки, одолеваемой страхом и злобой, а белые заостренные зубы и белки глаз сверкали в свете факелов.

Они взяли его с собой в башню и усадили перед собой, а Юсс сказал:

— Не бойся, но поведай нам свое имя и род, а также, почему ты таился в ночи возле нашего жилища. Мы не желаем тебе зла, если ты ничего не затеваешь против нас и наших жизней. Житель ли ты этих импландских земель, или, как и мы, странник из заморских краев? Есть ли у тебя спутники, и если так, то где они, кто они и сколько их?

Незнакомец заскрежетал зубами и выкрикнул:

— О заморские дьяволы, не глумитесь, но убейте сразу!

Юсс был дружелюбен и дал ему поесть и напиться, а потом вновь задал ему вопрос:

— Как твое имя?

На что тот ответил:

— О заморский дьявол, стыдись своего невежества, коль не знаешь ты Миварша Фаза, — и тут он разрыдался, громко выкрикивая: — Будь проклят жребий, что выпал землям Импланда!

— Что случилось? — спросил Юсс.

Но Миварш продолжал стенать и причитать:

— Увы Факс Фай Фазу, и Илларош Фазу, и Лурмеш Фазу, и Гандассе Фазу, и всем властителям сей земли!

Когда они вновь спросили его, в чем дело, он опять заплакал:

— Будь навеки проклят Филпритц Фаз, который продал нас в руки загорного дьявола в замке Орпиш.

— О каком дьяволе ты говоришь? — спросил Юсс.

— Он явился из-за гор, из северных стран, — отвечал тот, — И лишь он один мог противостоять Факс Фай Фазу. И звук его голоса подобен реву буйвола.

— Из северных стран? — повторил Юсс, давая ему еще вина и обменявшись взглядами со Спитфайром и Брандохом Даэй, — Я хочу услышать об этом поподробнее.

Миварш выпил и продолжил:

— О заморские дьяволы, вы даете мне крепкую влагу, что успокаивает мою душу, и говорите мне добрые слова. Но разве не надлежит мне бояться добрых слов? Добры были слова этого загорного дьявола, когда они вместе с проклятым Филпритцем произносили перед нами в Орпише свои медоточивые речи: передо мной, Факс Фай Фазом, и Гандассой, и Илларошем, и всеми нами после нашего поражения в битве против него на берегах Арлана.

— Как он выглядит? — спросил Юсс.

— У него длинная желтая борода с седыми прядями, — ответил Миварш, — Сам же он лыс как колено и высок ростом, как бык.

— Если это правда, то это уже интересно, — произнес Юсс так, что слышал его только Брандох Даэй.

Тот налил Миваршу еще и предложил ему снова выпить со словами:

— О Миварш Фаз, мы — лишь странники и гости в необъятном Импланде. Да будет известно тебе, что могущество наше лежит за пределами понимания, а богатство превосходит людское воображение. Но наше дружелюбие, что под стать нашей силе и богатству, словно мед изливается из наших сердец на тех, кто принимает нас открыто и говорит без утайки. Однако знай также, что для того, кто солжет нам или попытается ловко обвести нас вокруг пальца, окажемся страшнее мы мантикор, обитающих за Моруной.

Миварш весь затрясся, но ответил:

— Нет нужды вам плохо обходиться со мной. Вы были добры ко мне как никто, и не услышите вы от меня ничего, кроме правды. Сначала покорил он нас своим мечом, а затем искусными речами заманил нас в Орпиш на переговоры, прикинувшись нашим другом. Но все, кто прислушался к его речам, теперь мертвы. Ибо, заперев их в зале для совещаний в Орпише, он тайком вышел оттуда, а его люди набросились на Гандассу Фаза, и на Иллароша Фаза, и на Факс Фай Фаза, который был величайшим среди нас, и на Лурмеша Фаза, и отрубили им головы, и насадили их на колья за воротами. И наши войска, ожидавшие у ворот, видя головы Фазов Импланда на кольях и зная об угрожающих им погибелью армиях загорных дьяволов, пришли в смятение. А этот огромный лысый бородатый дьявол обратился к импландцам с красивыми речами, убеждая их, будто те, кого он умертвил, были угнетателями, и будто он исполнит все их желания, если они подчинятся ему, и освободит их всех, и поделит между ними весь Импланд. Так он одурачил этих простофиль, которые покорились этому лысому дьяволу из-за гор, и теперь во всем Импланде никто не противостоит ему. Но мне, что уклонился от совета в Орпише в опасении предательства, с трудом удалось ускользнуть от своего собственного народа, поднявшегося против меня. И я бежал в леса и пустыни.

— Где ты в последний раз его видел? — спросил Юсс.

— В трех днях пути отсюда на северо-запад, у Тормериша в Ахери, — ответил ему Миварш.

— Что он там делал? — спросил Юсс.

— Снова замышлял зло, — ответил Миварш.

— Против кого? — спросил Юсс.

— Против Зелдорния, заморского дьявола, — ответил Миварш.

— Дайте мне еще вина, — промолвил Юсс, — и наполните снова кубок для Миварша Фаза. Ничего не люблю я так, как ночные истории. С кем замышлял он зло против Зелдорния?

Миварш ответил:

— С другим дьяволом из-за моря, я забыл его имя.

— Пей и вспоминай, — сказал Юсс, — или, если не можешь, опиши его.

— Он приблизительно с меня ростом, — произнес Миварш, который был невысок. — У него ясный взгляд, и он слегка напоминает вот его, — продолжил он, указывая на Спитфайра, — хотя, наверное, у него не такое жестокое лицо. Он худощав и смугл, и ходит в черных латах.

— Это Ялканай Фост? — спросил Юсс.

И Миварш ответил:

— Да.

— Речи твои — словно мускус с амброй, — промолвил Юсс. — Я хочу услышать больше. Что они собираются делать?

— Вот что, — сказал Миварш, — Сидя в темноте возле их шатра, я услышал, что этот Ялканай был введен в заблуждение, полагая, будто другой заморский дьявол, которого зовут Гелтераний, намеревался вероломно напасть на него, тогда как лысый дьявол убедил его, что ничего подобного не было. И они сошлись на том, что Ялканай пошлет к Гелтеранию гонцов, дабы заключить с ним мир, и они объединятся, чтобы убить Зелдорния, напав на него вместе, один с фронта, другой с тыла.

— А что будет дальше? — спросил Спитфайр.

— Убив Зелдорния, — продолжал Миварш, — они должны помочь этой лысой башке в его затеях.

— И тем самым отплатить ему за его совет? — спросил Юсс.

И Миварш ответил:

— Именно так.

— Еще об одном хочу я узнать, — сказал Юсс. — Много ли у него людей в Импланде?

— Он собрал так много сил, как только мог, — ответил Миварш. — Я думаю, только загорных дьяволов не меньше сорока сотен. Кроме того, к нему присоединились многие из Импов, но у них лишь наше местное оружие.

Лорд Брандох Даэй взял Юсса под руку и вышел с ним в ночь. Заиндевевшая трава хрустела у них под ногами; на юге, в открытых всем ветрам пространствах меж облаками и спящей землей мерцали незнакомые звезды, а находившийся у зенита Ахернар затмевал все меньшие светила своим сиянием.

— Итак, на нас словно орел с ясного неба обрушился Корунд, чтобы преградить нам путь в Моруну, — произнес Брандох Даэй. — Силы его превосходят наши в двенадцать раз, и весь Импланд, словно собачонка, жмется к его ногам. Если только этот простак говорит правду, в чем я не сомневаюсь.

— Тебя охватывает радость при первом же признаке большой опасности, — сказал Юсс.

— О Юсс! — воскликнул Брандох Даэй, — Ведь и у тебя становится легче на душе, и речи твои теперь более оживленны. Разве здешняя земля и сами небеса не заодно против нас, и разве не грядут великие дела, что не позволят затупиться нашим мечам?

Юсс промолвил:

— Перед сном я расскажу Зелдорнию о том, откуда дует ветер. Теперь, чтобы победить, ему придется сражаться на два фронта. Он не должен проиграть в этой битве, ибо его враги обязались (если Миварш сказал правду) предоставить свои мечи в распоряжение Корунда.

Они направились к шатру Зелдорния, и по дороге Юсс сказал:

— Одно хорошо: Корунд не будет участвовать в сражении здесь, на холмах Салапанты. У короля достаточно разведчиков, которые держат его осведомленным обо всех зачарованных кругах мира, и хорошо ему известно, что за силы властвуют здесь, и какая опасность подстерегает иноземцев, обнаживших здесь свои мечи, когда свершится то, что предначертано этим трем полководцам девять лет назад. Поэтому наученный пославшим его хозяином Корунд будет стремиться разделаться с нами в каком-либо другом месте, но не на этом заколдованном клочке земли. Он не полезет на рожон и не станет вмешиваться в надвигающуюся битву, чтобы три закаленных войска не объединились против него.

Произнеся пароль, они миновали стражу, разбудили Зелдорния и все ему рассказали. Закутавшись в свой большой выцветший плащ, он вышел удостовериться, что стража на месте, и что все готово к нападению с любой стороны. Затем, остановившись у своего шатра пожелать лордам Демонланда спокойной ночи, он произнес:

— Так даже лучше. Я всегда был бойцом — ну так одной битвой больше.

* * *

Завтрашний день наступил и прошел без происшествий, также как и последующий. Но на третье утро после появления Миварша на востоке и западе показались огромные армии, марширующие по равнинам, и войско Зелдорния, сверкая оружием, выстроилось на гряде под хрупанье лошадей и звуки труб, играющих боевой сигнал. Не последовало ни приветствий, ни даже вызова на битву; Ялканай со своими черными всадниками перешел в наступление с запада, а Гелтераний — с востока. Но Зелдорний, словно старый огрызающийся серый волк, устоял под их натиском. Тогда началось великое и жестокое сражение, продолжавшееся весь день. Трижды Зелдорний вместе с большим отрядом избранных бойцов переходил в атаку на каждом из флангов, так что враги бежали перед ним, словно куропатка перед ястребом-перепелятником, но трижды Гелтераний и трижды Ялканай Фост собирались с силами и отбрасывали его назад, вновь занимая гряду.

Но когда начало смеркаться и черный день перешел в черную ночь, битва прекратилась и внезапно воцарилась тишина. Лорды Демонланда вышли из своей башни и направились мимо груд мертвых тел к каменным плитам в седловине меж холмов. Здесь в одиночестве на бранном поле стоял, опираясь на свое копье и глядя себе под ноги, Зелдорний, обняв одной рукой за шею своего старого бурого коня, что повесил голову и обнюхивал землю. В разрыве меж западных облаков показалось солнце, но и его лучи были не столь красны, как вереск и полевица на полях Салапанты.

Пока Юсс и его товарищи шли по полю, вокруг не было слышно ни звука; лишь из форта раздавались нестройные созвучия арфы и голос Миварша, который бродил вдоль стен, распевая такую песенку:

Вот вместе, верхом,

Во мраке ночном

И ведьма, и дьявол ужасный

Сквозь чащу и луг

Мелькают вокруг

В объятьях погоды ненастной.

Ей терн, что остер,

Пригоден для шпор,

А плеть у нее — ежевика;

Сквозь вереск вперёд

Над мутью болот

Ведет ее дух многоликий.

Охотиться зверь

Не смеет теперь,

И молча скрывается в норах,

Пока они зло,

Свое ремесло,

Средь ночи творят на просторах.

Грозы полоса

Пронзит небеса

Сей ночью; и призрак могилы,

Рождающий страх,

Покинет свой прах

Под гром ужасающей силы.[66]

Когда они приблизились к Зелдорнию, лорд Юсс обратился к нему:

— О отважнейший Зелдорний, прославленный в битвах, твои предсказания по луне оказались истинны. Взгляни, какую выдающуюся победу одержал ты над своими врагами.

Но Зелдорний не ответил, продолжая всматриваться себе под ноги. Там лежал павший Гелтераний, чье сердце пронзил меч Ялканая Фоста, а правая рука все еще сжимала его собственный меч, нанесший Ялканаю смертельную рану.

Так смотрели они некоторое время на этих двух погибших великих полководцев. И Зелдорний промолвил:

— Не говори мне сладких слов о победе, о Юсс. Пока хозяева этих мечей были живы, жаждал я своей безопасности не более чем смерти их, кто вместе со мной в прежние дни завоевал необъятный Импланд. Посмотри, с какой ядовитой жестокостью добивались они моего краха, и какая неожиданная погибель настигла их ныне, — и словно в глубокой грусти, он сказал: — В ком еще было столько героизма, как в Гелтерании? И проще было соткать облачение для луны, чем сравниться с выдающимися подвигами великого Ялканая, что оставил свое тело на удобрение земли, которая недавно содрогалась от ужаса перед ним. Я в крови по колено, и теперь, в мои годы, мир обернулся для меня лишь видением и подделкой.

С этими словами он взглянул на Демонов, и было что-то в его глазах, что заставило их промолчать.

Потом он снова заговорил:

— Я поклялся вам в помощи, если я одержу победу. Но теперь моя армия исчезла, как исчезает у огня воск, и я жду черного паромщика, что сам не дожидается никого. Но, поскольку я никогда не хранил свои обязательства лишь в зыбких воспоминаниях, а также, поскольку победа таки досталась мне, примите эти дары; и прежде всего ты, о Брандох Даэй, — вот мой меч, ибо еще до того, как тебе исполнилось восемнадцать, ты считался самым могучим из воинов. Он может сослужить тебе добрую службу, как сослужил ее в свое время мне. А тебе, о Спитфайр, дарю я этот плащ. Стар он, но все же может оказаться полезным тебе, ибо достоинство его состоит в том, что носящий его никогда не попадет живым в руки врагов. Носи его ради меня. Тебе же, о Юсс, не дарю я подарка, ибо вдоволь у тебя отличных даров. Лишь благословение свое даю я тебе, пока земля не приняла меня.

Они поблагодарили его; он же сказал:

— Оставьте меня, ибо приближается то, что положит конец этому дню.

Они отправились обратно в потайной форт, и на холмы опустилась ночь. Западный ветер, завывая, разорвал облака, словно драное платье, обнажив плывущую меж ними одинокую луну. Оглянувшись назад, туда, где в лунном свете стоял, глядя на трупы, Зелдорний, Демоны услышали заглушивший вой ветра грохот, от которого содрогнулась сама земля. И увидели они, как земля приняла Зелдорния.

Потом луна скрылась, и ночная тишина повисла над полями Салапанты.

X

Рубежи Моруны

О путешествии Демонов от Салапанты к Эшграр Ого, а также об их встрече с леди Ишнаин Немартры и прочих примечательных вещах.

Рано утром Миварш Фаз подошел к лордам Демонланда; те готовились пуститься в дорогу. Он спросил их, куда они направляются, и они ответили:

— На восток.

— Все дороги на восток ведут в Моруну, — сказал Миварш. — Каждый, кто попадает туда, погибает.

Но они рассмеялись и ответили:

— Ты недооцениваешь наши силы, дорогой Миварш, соизмеряя их со своими способностями. Знай же, что наше путешествие — вопрос решенный; оно прибито алмазными гвоздями к стене неизбежности.

Они попрощались с ним и отправились в путь вместе со своим небольшим отрядом. Четыре дня они продвигались по густым лесам, где земля была устлана тысячелетним ковром из листвы и где даже в яркий полдень царил полный приглушенными лесными шумами полумрак, а по ночам меж стволов зажигались глаза, мрачно взиравшие на идущих или отдыхающих Демонов.

На пятый день, и на шестой, и на седьмой, они шли по южному берегу моря гравия, в котором не было ни капли воды, лишь песок и галька, но которое беспрестанно волновалось, вздымалось и опадало, как и обыкновенное море, никогда не успокаиваясь и не затихая. И пока они шли по пустыне, до них день и ночь доносился ужасный шум, словно бы производимый тамбуринами и трубами, однако места эти казались безлюдными, и кроме их двигавшегося на восток отряда там не оказалось ни одной живой души.

На восьмой день они покинули берега этого безводного моря и по растрескавшемуся скалистому склону спустились в открытую всем ветрам обширную и бесплодную долину, по дну которой пролегало широкое каменистое русло мелкой речонки. Глядя оттуда на восток, они увидели в ярких лучах садящегося солнца замок из красного камня, высившийся на горном уступе на другой стороне долины. Юсс сказал:

— Мы можем добраться туда до наступления ночи и там остановиться на ночлег.

Когда солнце уже село, а луна еще не взошла, они заметили, что на валуне, лежавшем на их пути приблизительно в фарлонге[67] от замка, кто-то сидит и словно бы смотрит на них, ожидая их прихода. Но, приблизившись к валуну, они никого там не обнаружили. Они прошли мимо и продолжили путь к замку, однако, обернувшись назад, вновь увидели сидящего на валуне человека, который держал свою голову в своих руках — странное зрелище, способное любого заставить содрогнуться.

Ворота замка были распахнуты настежь. Они вошли и, пройдя по внутреннему дворику, попали в огромный зал, где стоял накрытый для пиршества стол, а в неподвижном воздухе горели яркие факелы и сотни свечей. Однако во всем замке не было видно ни одной живой души, не слышно ни одного голоса. Брандох Даэй произнес:

— В этой стране хотя бы час без чудес — уже величайшее чудо. Перекусим же и отойдем ко сну.

Они сели к столу, и ели, и пили сладкое как мед вино, пока все мысли о сражениях, невзгодах, подстерегающих в пустыне невообразимых опасностях и враждебной армии Корунда не покинули их, и дремота не окутала их усталые тела.

В воздухе поплыла тихая, тревожная в своей безумной и сладостной чувственности музыка, и они увидели, как на помост восходит леди, казавшаяся прекраснее любой из смертных женщин. В ее темных волосах они увидели подобие рогатого полумесяца, украшенного медовыми хризобериллами, в каждом из которых был заключен прямой луч света, что мерцал и трепетал подобно солнечным лучам в прозрачных глубинах летнего моря. Она была облачена в облегающее котарди[68] из тонкого малинового шелка, которое очень ей шло; ее же собственная красота делала ее одеяния еще великолепнее.

— Господа мои, гости Ишнаин Немартры, — промолвила она, — Пуховые ложа и батистовые простыни приготовлены для вас, что устали с дороги. Но знайте, что в восточной башне на насесте сидит мой ястреб-перепелятник, и к тому, кто в одиночку сумеет за всю эту ночь не дать ему уснуть, приду я наутро и дарую любое из мирских благ, о котором он попросит, — с этими словами она исчезла, словно видение.

— Бросим жребий, кому из нас попытать счастья, — сказал Брандох Даэй.

Но Юсс воспротивился этому.

— Здесь наверняка какой-то подвох, — сказал он. — В этой проклятой земле ничто не должно отвратить наши умы от избранной нами цели. Негоже было бы нам отправиться за шерстью, а вернуться острижеными.

Брандох Даэй и Спитфайр посмеялись над ним и бросили жребий между собой. И выпало лорду Брандоху Даэй.

— Не запрещай мне этого, — сказал он лорду Юссу, — иначе никогда ты не дождешься моей поддержки.

— Я никогда не мог тебе ничего запретить, — ответил Юсс. — Разве мы с тобою не пальцы одной руки? Однако, что бы ни случилось, не забывай, зачем мы пришли сюда.

— Разве мы с тобою не пальцы одной руки? — сказал Брандох Даэй. — Не бойся ничего, о друг моего сердца, я не забуду.

И вот, пока остальные спали, Брандох Даэй всю ночь не давал уснуть ястребу в восточных покоях. Хотя склон холма за стенами замка промерз и покрылся инеем, в этих покоях воздух был теплым и спертым, и от него очень сильно клонило ко сну. Однако он не смежил век, а все наблюдал за ястребом, рассказывая ему истории и дергая его за хвост, когда тот начинал дремать. И ястреб коротко и резко вскрикивал в ответ, злобно поглядывая на него.

С первыми золотыми лучами зари в сумрачном дверном проеме показалась леди. Как только она вошла, ястреб встрепенулся, словно в гневе, затем быстро засунул голову под крыло и уснул. А прекрасная леди заговорила, глядя на лорда Брандоха Даэй:

— Проси же у меня, господин мой Брандох Даэй, любое из мирских благ, какого пожелаешь.

Но он, словно ослепленный, поднялся на ноги и проговорил:

— О госпожа, разве красота твоя на заре дня не то самое лучезарное сияние, что способно разогнать все туманы ада? Очарование твое пленило мое сердце, и лишь видеть тебя оно жаждет. Потому желаю я лишь твоего тела, и никакого из других мирских благ мне не нужно.

— Глупец! — воскликнула она, — Не ведаешь ты, о чем просишь. Мог ты выбрать любое из мирских благ, я же миру сему не принадлежу.

Он ответил:

— Ничего другого мне не нужно.

— Тогда подвергнешься ты великой опасности, — сказала она, — а также утратишь удачу свою и друзей своих.

Но, видя, что ее лицо вдруг стало подобно только что распустившейся розе на заре, а глаза расширились и потемнели от вожделения, Брандох Даэй подошел к ней и начал целовать и обнимать ее. Так прошло некоторое время; он же не замечал ничего вокруг, кроме сводящего с ума прикосновения ее волос, их аромата, вкуса ее поцелуя и движения вздымающейся и опадающей груди, что прижималась к его. Она нежно прошептала ему на ухо:

— Вижу я, что ты слишком своеволен. Вижу я, что тебе нельзя воспретить чего-либо, если к этому лежит твое сердце. Пойдем.

И, миновав тяжелые портьеры, они прошли во внутренние покои, где воздух благоухал миррой, нардом и амброй — ароматом дремлющей красоты. Здесь, в полумраке, среди богатых занавесей и слабых золотых отблесков располагалось широкое ложе с пуховыми подушками, освещенное теплым сиянием ламп под абажурами. И долгое время они предавались здесь любовным утехам.

Но всему на свете приходит конец, и вот он промолвил:

— О госпожа моя и повелительница сердец, ради твоей любви я мог бы остаться здесь навеки, позабыв обо всем прочем. Но мои спутники ждут меня внизу, в твоих залах, и великие дела предстоят мне. Позволь еще раз поцеловать твои божественные уста и прощай.

Теплая, белокожая, она лежала у него на груди, словно уснув, и ее гладкое и изящное горло белело на фоне пряной темной массы распущенных волос. Один пышный и роскошный локон, словно питон, свернулся между белой рукой и грудью. Стремительно, словно змея, она повернулась и страстно прижалась к нему, жадно впившись в его губы своими сладкими и пылкими устами, моля его остаться с ней навечно в опьянении совершенной любви и неги.

Но когда он, наконец, нежно отстранил ее, поднялся и начал одеваться и вооружаться, леди накинула на себя полупрозрачный халат, сверкавший серебром подобно летней луне, что лишь прикрывает, но не прячет свое великолепие в облачной дымке, и, стоя перед ним, заговорила:

— Тогда иди. К чему метать бисер перед свиньями? Не могу я умертвить тебя, ибо нет у меня иной власти над твоим телом. Но знай, гордец: дабы не слишком ты радовался, потребовав от меня того, что не входило в наш договор, насладившись, а затем пренебрегши мною и бросив меня, три дара преподнесу я тебе по своему собственному выбору. Обречен ты на войну, мира же не достигнешь. Тот, кого ты более всех ненавидишь, низвергнет тебя и лишит тебя твоей власти в Кротеринге и прилегающих землях. И хотя и будешь ты отомщен, но не своей рукой; ты же такого права будешь лишен.

С этими словами она расплакалась, а лорд Брандох Даэй решительно вышел из покоев. Оглянувшись с порога, увидел он, что в покоях нет более ни леди, ни ястреба. И внезапно страшная усталость навалилась на него. Спустившись по лестнице, он обнаружил спящих на холодном каменном полу лорда Юсса и своих соратников, в зале же было пусто и сыро, все вокруг было покрыто мхом и занавешено паутиной, а в растрескавшихся потолочных балках спали головами вниз летучие мыши, и ни следа не осталось от пиршества прошлой ночью. Брандох Даэй разбудил своих спутников, и рассказал Юссу о том, что с ним произошло, и о доле, предреченной ему той женщиной.

И в глубоких размышлениях покинули они проклятый замок Ишнаин Немартра, довольные, что остались невредимыми.

* * *

На девятый день пути от Салапанты они попали в каменистые и скалистые области, где не было ни одного живого существа. Здесь и там землю разрезали трещины — сумрачные каменные лабиринты, куда никогда не проникал ни солнечный, ни лунный свет, — в темных глубинах которых неустанно и неумолчно бушевали и пенились водные потоки. В тот день путь их был извилистым, ибо в поисках бродов им приходилось двигаться вдоль речных берегов то в одну, то в другую сторону.

Когда в полдень они становились у наиболее глубокого разлома из ими встреченных, кто-то нагнал их и упал перед Юссом ничком, уткнувшись лицом в землю и тяжело дыша после долгого бега. Подняв его на ноги, они увидели, что это был Миварш Фаз, облаченный в доспехи черного всадника Ялканая Фоста и вооруженный топором и мечом. Он был очень возбужден, но настолько запыхался, что не мог вымолвить и слова. Они встретили его дружелюбно и дали ему напиться из большого меха с вином, подарка Зелдорния. Наконец, он выговорил:

— Он вооружил многие сотни наших людей оружием с полей Салапанты. Ведомые его дьяволами-сыновьями и проклятым богами Филпритцем, они отправились вперед, чтобы преградить вам все пути на восток. Без остановок скакал я верхом и бежал, чтобы предупредить вас. Сам же он вместе с большим отрядом загорных дьяволов едет по вашим следам.

Они поблагодарили его, подивившись, что он приложил такие усилия, дабы оповестить их об опасности.

— Я был вашим гостем, — отвечал он, — к тому же вы против этого лысого нечестивца, явившегося из-за гор, чтобы поработить нас. Потому готов я оказывать вам поддержку. Но могу я немного, ибо, хоть и было у меня вдоволь земли и богатств, ныне я беден. И я совсем один, хотя прежде было в моих чертогах пять сотен копьеносцев, готовых исполнить любые мои пожелания.

— Нам надлежит поспешить в нашем деле, — сказал лорд Брандох Даэй. — Насколько ты его опередил?

— Он будет здесь через час или два, — ответил Миварш и разрыдался.

— Сойтись с ним в открытую означало бы для нас великую славу, — промолвил Юсс, — и верную смерть.

— Дай мне подумать минуту, — сказал Брандох Даэй. И пока они занимались приготовлениями, он бродил в раздумьях по краю ущелья, сталкивая в пропасть камушки своим мечом. Потом он произнес: — Это, несомненно, река Атраша, о которой упоминает Гро. О Миварш, не струится ли этот поток Атраша на юг, к соленым озерам Ого Морвео, и нет ли там поблизости крепости под названием Эшграр Ого?

Миварш отвечал:

— Это так. Но никогда не слышал я о ком-либо настолько выжившем из ума, чтобы пойти туда. Здесь, где мы находимся, и так достаточно страшные земли, но Эшграр Ого расположена на самом краю Моруны. Никто не искал там убежища вот уже сотню лет.

— Она еще стоит? — спросил Брандох Даэй.

— Насколько мне известно, — ответил Миварш.

— Она хорошо укреплена? — продолжал тот.

— В старые времена считалось, что нет места столь же неприступного, — ответил Миварш. — Но умереть здесь от рук загорных дьяволов ничуть не хуже, чем быть разорванными на куски злобными духами.

Брандох Даэй повернулся к Юссу.

— Решено? — спросил он.

— Да, — ответил Юсс, и они поспешили на юг вдоль реки.

— Думалось мне, что вы ушли намного дальше, — сказал по дороге Миварш. — Это место лишь в девяти или десяти днях пути, а сейчас идет уже шестнадцатый день с тех пор, как вы оставили меня на холмах Салапанты.

— Шестнадцатый? — расхохотался Брандох Даэй. — Если ты подсчитываешь золотые слитки так же, как и дни, то быть тебе богачом. Это лишь девятый день нашего пути.

Но Миварш твердо стоял на своем, уверяя, что Корунд достиг Салапанты лишь на седьмой день после их отбытия.

— И на девятый день своего бегства от него наткнулся я на ваши следы, а потом вопреки ожиданиям и на вас самих, — продолжал он.

Как бы они ни насмехались, он оставался непоколебим. И когда на пути на юг через пустыню они увидели садящееся в безоблачном небе солнце и луну, недавно миновавшую полнолуние, Юсс убедился, что прошло уже семь суток с того вечера, когда они пришли в Ишнаин Немартру. Он поделился своими наблюдениями с Брандохом Даэй и Спитфайром, и очень они изумились.

— Вам следует поблагодарить меня, — сказал Брандох Даэй, — что я не заставил вас ждать целый год. Будь я проклят, но эти семь дней показались мне лишь часом!

— Тебе — очень может быть, — с завистью произнес Спитфайр. — Мы же целую неделю спали на холодных камнях, и у меня до сих пор все болит после этого сна.

— Нет уж, — рассмеялся Юсс, — Не позволю я тебе винить его.

Луна взошла уже высоко, когда они достигли соленых озер, что плескались в скалистых бассейнах одно чуть выше другого. Их воды были подобны необработанному серебру, а изрытая поверхность пустыни чернела и отливала серебром в лунном свете. Бесплодные и тусклые земли эти были усыпаны мертвыми костями. Между озерами поднимался исполинский скальный столб, со всех сторон отвесно обрывающийся вниз; на вершине же его над утесами темнело кольцо крепостных стен. Туда они и поспешили, и, пока они карабкались и взбирались по утесам, на зубчатых стенах прокричала сова, отправляясь в свой призрачный полет. Зубы Миварша застучали, но Демоны были рады одолеть утесы и, наконец, вступить в заброшенную крепость. Ночь была тихой, но в пустыне на востоке пылали огни, и, пока они наблюдали, другие огни загорелись на западе, и вскоре кольцо мигающих огненных точек сомкнулось вокруг Эшграр Ого и озер.

— На час мы опередили их, — сказал Юсс. — И вот он окружает нас, как люди окружают пламенем скорпиона.

Они осмотрели крепость, выставили стражу и уснули до утра. Лишь Миварш не спал, опасаясь хоб-трашей Моруны.

XI

Твердыня Эшграр Ого

Об осаде лордом Корундом твердыни у озер Ого Морвео, и о том, что произошло между ним и Демонами; а также пример того, как иногда ведет себя мудрый в смертельной опасности.

Когда лорд Корунд убедился, что поймал демонландцев в ловушку в Эшграр Ого, он приказал накрыть в своем шатре ужин и до отвала наелся пирогов с олениной, тетеревов и озерных раков. Вдобавок он почти до дна осушил мех сладкого темного трамнийского вина, так, что за час до полуночи утратил способность связно разговаривать и был отведен Гро к его ложу, где крепко уснул до самого утра.

Гро бодрствовал в шатре, подперев щеку правой рукой, а левую вытянув перед собой и теребя изящными пальцами то свою лоснящуюся и обильно надушенную бороду, то кубок, из которого он то и дело потягивал бледное вино из Пермио. Словно мошки в летнем саду, его переменчивые мысли мчались по кругу, обращаясь то к огромной туше погруженного в дрему полководца, то к иным образам, отделенным от него гигантскими безднами времени или утомительными и опасными лигами расстояния. И в один миг увидел он в своем воображении леди в Карсё, встречающую своего победоносного супруга, возможно, коронованного на престол вновь завоеванного Импланда; в следующее же мгновение, перенесясь из будущего в прошлое, узрел он снова отправление из Зайё Закуло огромной армии: нарядно одетого Гасларка, прощающегося на золотой лестнице с тремя военачальниками и их непревзойденными войсками, обреченными стать пищей шакалов и воронья на холмах Салапанты. И омрачающим его мысли темным облаком на заднем плане постоянно маячила зияющая пустота, что простерлась за спинами окруживших врага войск Корунда: тусклые и продуваемые ветрами пустоши Моруны.

От таких мыслей душу его, словно огромная птица, сжала в своих когтях тоска. Факелы сонно мерцали в своих гнездах, и, наконец, большие влажные глаза Гро сомкнулись от усталости. Слишком утомленный, чтобы подняться с места и добраться до своего ложа, он осел на стол, положив голову на руки. Красноватое пламя жаровни бросало все более слабые отсветы на стройное тело и блестящие черные кудри Гро и на могучую фигуру Корунда, вытянувшего на ложе одну обутую в сапог со шпорой ногу и упирающегося пяткой другой в землю.

* * *

Оставалось лишь два часа до полудня, когда пробившийся сквозь щель в шатре солнечный луч озарил веки Корунда, и тот проснулся свежим и бодрым, словно юноша в утро перед охотой. Он разбудил Гро и, хлопнув того по плечу, сказал:

— Ты проспал прекрасное утро. Пусть черт меня измажет в черный как пахта цвет, если это твое деяние не достойно великого стыда, и если я, родившийся в этот же день шесть лет назад и еще сорок, не нахожусь на ногах с самого рассвета.

Гро зевнул и улыбнулся, потягиваясь.

— О Корунд, — произнес он, — если хочешь убедить меня, будто ты видел рассвет, то изобрази в своих глазах больше удивления. Ибо, полагаю я, это было бы для тебя одним из самых новых и необычайных зрелищ, какие предстоит тебе увидеть в Импланде.

Корунд ответил:

— И впрямь, нечасто я был настолько невежлив, чтобы застать Госпожу Аврору в ее ночной рубашке. Те же три или четыре раза, когда я был вынужден это сделать, научили меня, что это час промозглых туманов, порождающих в теле холодные и темные соки, час, когда светоч жизни пылает слабее всего. Сюда, слуги! Принести мне мою утреннюю чашу!

Мальчик внес два кубка белого вина, и, пока они пили, Корунд сказал:

— Вода из ключа — слабый и никчемный напиток, что годится лишь для болезненных юнцов да желторотых птенцов, но не для мужей. Подобен ей и рассвет: неблагодарный и безжизненный час, час изменников и хладнокровных предателей. Подайте же мне вина, — воскликнул он, — и дневных пороков, и бесстыдства, и беззакония!

— Однако многие полезные дела совершаются в сумраке, — заметил Гро.

— Верно, — согласился Корунд, — Всякие темные дела, в которых, господин мой, я до сих пор тебе и в подметки не гожусь. Пошли, займемся делом.

И он вышел из шатра, подхватив свой шлем и оружие и застегнув на себе огромный плащ из волчьей шкуры, ибо воздух снаружи был морозен. Гро закутался в свой меховой плащ, натянул перчатки из овчины и последовал за ним.

— Если хочешь моего совета, — сказал лорд Гро, пока они взирали на залитую мертвенным солнечным светом крепость Эшграр Ого, — то предоставь эту честь Филпритцу, который, несомненно, только того и желает. Пускай он и его люди попробуют первыми разгрызть этот орешек. Твердыня эта выглядит крепкой. Жаль было бы проливать добрую витчландскую кровь на первом же приступе, когда эти убогие марионетки только и ждут нашего приказа.

Корунд что-то проворчал себе в бороду и в сопровождении Гро молча двинулся через свой лагерь, внимательно изучая утесы и стены Эшграр Ого, пока по прошествии получаса не остановился вновь возле своего шатра, описав вокруг крепости круг. Затем он заговорил:

— Если бы я был в этой крепости, даже будь у меня лишь пятьдесят умелых парней на стенах, я удержал бы ее против десяти тысяч.

Гро некоторое время молчал, но затем сказал:

— Ты опечален?

— Очень опечален, — ответил Корунд, распрямив плечи и глядя на крепость.

— И не будешь ее осаждать?

Корунд рассмеялся:

— Не осаждать ее? Ну ты скажешь! Так прямо и заявлю в Карсё в перерыве между супом и жарким: «Я не стал осаждать ее»!

— Просто задумайся, — промолвил Гро, беря его за руку. — Я вижу это так: их мало, и они окружены на небольшом участке в этих дальних краях, где никто не придет им на помощь. Будь они хоть дьяволами, а не людьми, даже и тогда численность наших войск и твои собственные проверенные в бою качества должны обескуражить их. Как бы ни было укреплено это место, будь уверен, сомнения отравят их ощущение собственной безопасности. Поэтому, прежде чем встретить их отпор, который эти сомнения рассеет, воспользуйся своим преимуществом. Пригласи Юсса на переговоры. Предложи ему какие-нибудь условия, неважно, какие. Вымани их на открытое место.

— Неплохой план, — сказал Корунд. — Ты удостоишься короны мудреца, если сможешь назвать мне те условия, которые они примут. И пока ты ломаешь над этим голову, помни, что, хотя здесь мы с тобой и хозяева, но иной правит в Карсё.

Лорд Гро усмехнулся.

— Хватит острить, о Корунд, — сказал он, — и не думай убедить меня в том, что ты так уж неопытен в политике. Неужто король будет винить нас, если мы пообещаем Юссу Демонланд, да и весь мир в придачу, чтобы выманить его наружу? Если, конечно, мы не будем настолько небрежны, что позволим ему, выйдя из крепости, ускользнуть из наших тисков.

— Гро, — произнес Корунд, — ты мне нравишься. Но вряд ли ты воспринимаешь вещи так же, как я, который всю свою жизнь провел, атакуя и обороняясь на поле битвы. Я не мешал тебе в твоем грандиозном предательстве этих жалких импландских змеенышей, которых мы изловили в Орпише. Против подобных отбросов все средства хороши. Кроме того, мы тогда были в глубокой нужде, а пустой мешок стоять не будет. Здесь же дело другое. Мы уже победили, осталось лишь сорвать яблоко. И я всей душой стремлюсь усмирить этих Демонов в открытую, устрашив их силой меча, и поэтому не стану использовать против них жульничество, обман и прочие твои дьявольские уловки, которые принесут мне в глазах будущих поколений больше презрения, нежели славы.

С этими словами он отдал приказ послать под стены крепости герольда с флагом перемирия. И герольд во весь голос прокричал:

— От Корунда Витчландского лордам Демонланда. Так говорит лорд Корунд: «Я держу эту твердыню Эшграр Ого, как орех держат в щипцах. Выходите на переговоры со мной на ничейной земле перед твердыней, и я клянусь во время переговоров хранить мир и не причинять вам вреда, чему залогом моя воинская честь».

И вот, когда со всеми церемониями было покончено, из Эшграр Ого вышел лорд Юсс и с ним лорды Спитфайр и Брандох Даэй, а также двадцать человек эскорта. Корунд отправился на встречу с ними вместе со своей охраной и с четырьмя своими сыновьями, что прибыли с ним в Импланд: Хакмоном, Хемингом, Виглусом и Дорманесом — замкнутыми и мрачными молодыми людьми, похожими внешне на своего отца, но не столь неистовыми. Гро, изящный и стройный, словно скаковая лошадь, шел рядом с ним, по уши закутавшись в горностаевый плащ, а за ними следовал Филпритц Фаз в крылатом шлеме из железа и золота. На Филпритце были позолоченные латы и штаны из шкуры пантеры, и он крался по пятам за Корундом, как шакал крадется за львом.

Когда они встретились, Юсс заговорил:

— Первым делом хотел бы я узнать, господин мой Корунд, как ты попал сюда, а также, зачем и по какому праву преграждаешь ты нам дорогу на восток из Импланда.

Опираясь на копье, Корунд ответил:

— Не обязан я тебе отвечать. И все же, я это сделаю. Как я попал сюда? Отвечаю: через холодный горный хребет Акра Скабрант. И никому на людской памяти не удавалось повторить этот подвиг с таким большим войском и за такое короткое время.

— Это замечательно, — сказал Юсс, — Признаюсь, ты превзошел мои ожидания.

— Далее, спрашиваешь ты, зачем, — продолжал Корунд. — Достаточно тебе знать, что король проведал о ваших делишках в Импланде и о ваших замыслах. Явился я сюда, чтобы этим замыслам помешать.

— Много бочонков вина осушили в Карсё, — добавил Хакмон, — И многие дворяне напились от радости до бесчувствия и блевали до утра, когда с проклятым Голдри было покончено. Не хотелось нам, чтобы все выпитые тогда тосты оказались напрасными.

— Не до того ли это было, как ты вернулся из Пермио? — осведомился лорд Брандох Даэй. — Если мне не изменяет память, веселый бог был тогда на нашей стороне.

— Наконец, господин мой Юсс, — сказал Корунд, — спрашиваешь ты, по какому праву преграждаю я ваш путь на восток. Так знай же, что не от своего имени говорю я с тобой, но как наместник в необъятном Импланде господина нашего, Горайса XII, короля из королей, величайшего и знаменитейшего из всех. У вас нет отсюда другой дороги, кроме как в мои руки. Поэтому давайте, как и подобает великим воителям, согласимся на почетные условия. Мое предложение таково, о Юсс. Сдайте эту твердыню Эшграр Ого, а с нею скрепленное печатью письменное признание господина нашего короля властителем Демонланда и обязательство от вас быть столь же смирными и послушными подданными, как и мы. Я же со своей стороны поклянусь вам именем господина нашего короля в том, что вы отбудете в мире и безопасности туда, куда вам вздумается, и предоставлю вам заложников.

Лорд Юсс нахмурился и сердито взглянул на него.

— О Корунд, — сказал он, — так же, как не понимаем мы бездумного ветра, не понимаем мы и твоих слов. Много раз разгорался огонь раздора между нами и вами, витчландцами, ибо дом Горайсов всегда был подобен отвратительной жабе, что не может вынести сладкого благоухания цветущей виноградной лозы. Потому мы пока останемся в этой крепости и будем отражать все твои настойчивые атаки.

— Честно и с открытым сердцем сделал я тебе это предложение, которое ты отвергаешь, — сказал Корунд. — Я же не твой лакей, чтобы повторять его.

Гро сказал:

— Все написано и скреплено печатью, нужна лишь твоя подпись, господин мой Юсс, — и с этими словами он дал знак Филпритцу Фазу, который подошел к лорду Юссу с пергаментом.

Юсс отстранил пергамент и сказал:

— Довольно, вы получили ответ, — и повернулся, было, на каблуках, когда внезапно ринувшийся вперед Филпритц с силой ткнул ему меж ребер вытащенным из рукава кинжалом. Под одеждой у Юсса была кольчуга, которая отразила кинжал, однако от силы удара он пошатнулся.

Спитфайр схватился за меч, а вслед за ним и остальные Демоны, однако Юсс громко воскликнул, чтобы они не нарушали перемирия, но посмотрели, что предпримет Корунд. И Корунд промолвил:

— Слышишь меня, Юсс? Я в этом не принимал участия.

Брандох Даэй презрительно искривил губы и сказал:

— Ничего другого не следовало и ожидать. Странно уже то, о Юсс, что ты протягиваешь этому грязному псу руку без зажатого в ней хлыста.

— Такие удары или достигают цели или промахиваются лишь ненамного, — тихо произнес Гро на ухо Корунду, обхватив себя руками под плащом и поглядывая на Демонов с затаенным интересом.

Но Корунд, побагровев от гнева, спросил:

— Это и есть твой ответ, о Юсс?

— Это наш ответ, о Корунд, — ответил Юсс.

Тогда Корунд зло процедил:

— В таком случае объявляю я вам лютую войну, и подтвержу нашу честь вот этим, — он схватил Филпритца Фаза и собственными руками оторвал его голову от тела на глазах у обеих своих армий. Затем он зычным голосом произнес: — Кроваво отомстил я этому Филпритцу за честь Витчланда, кроваво же я отомщу за нее и всем вам, прежде чем уведу свои войска от этих озер Ого Морвео.

Демоны отправились в крепость, а Гро и Корунд пошли назад к своим шатрам. Гро сказал:

— Неплохо было придумано — прикрываться флагом честности и тут же в один ход избавить нас от того, кто норовил стать нам помехой на нашем троне в Импланде.

Корунд не ответил ни слова.

В том же часу Корунд выстроил своих людей и пошел на приступ Эшграр Ого, поставив импландцев в авангарде. Они совершенно не преуспели. Многие полегли той ночью под стенами крепости, и омерзительные пустынные твари пировали на их трупах в свете луны.

* * *

Наутро лорд Корунд отправил герольда и вновь вызвал Демонов на переговоры. И на этот раз он говорил только с Брандохом Даэй, склоняя того выдать ему братьев Юсса и Спитфайра:

— И если ты сдашь их, как я того желаю, то ты и все остальные твои люди сможете отбыть отсюда с миром и без всяких условий.

— Вот так предложение, — произнес лорд Брандох Даэй. — Если это, конечно, не насмешка. Скажи-ка это громко, чтобы мои люди услышали.

Корунд так и сделал, и Демоны все услышали со стен крепости.

Лорд Брандох Даэй стоял чуть в стороне от Юсса, Спитфайра и их охраны.

— Напиши мне все это, — сказал он, — Ибо, хоть слово твое и можно теперь считать честным, но прежде, чем мои соратники согласятся на такое, я должен буду показать им твои подпись и печать.

— Запиши все это, — сказал Корунд Гро. — Я только и умею, что написать свое имя.

И Гро достал свою чернильницу и красивым и размашистым почерком записал это предложение на пергаменте.

— Скрепи его самыми страшными клятвами, что тебе известны, — сказал Корунд, и Гро записал их, прошептав:

— Он просто насмехается над нами.

Но Корунд промолвил:

— Неважно. Попытка не пытка, — и медленно и старательно вывел на документе свое имя, а затем передал его лорду Брандоху Даэй.

Брандох Даэй внимательно прочитал его и засунул за пазуху своей кольчуги.

— Это, господин мой Корунд, — сказал он, — будет мне подарком на память от тебя, напоминающим мне, — тут его взгляд посерьезнел, — что, покуда в Витчланде жива хоть одна душа, я еше смогу показать миру, что ждет того, кто осмелился бросить мне в лицо такое предложение.

Корунд ответил ему:

— А ты щеголь. Странно смотреть, как ты расхаживаешь среди палаток в этом своем бабьем облачении. Это что, твой щит? Сколько, по-твоему, этих сверкающих побрякушек останется в нем, если дело дойдет до схватки?

— Я тебе расскажу, — ответил лорд Брандох Даэй. — Ни разу не возвращался я из сражения, не принеся с собой за каждый выбитый из моего щита в битве камень во сто крат больше драгоценностей, захваченных у моих врагов, дабы вновь его украсить. И вот что я предлагаю тебе, о Корунд, за твои насмешливые речи. Здесь и в этот час я вызываю тебя на поединок, уклонившись от которого, ты покажешь себя настоящим трусом.

Корунд усмехнулся себе в бороду, но несколько нахмурился.

— Смилуйся, за кого ты меня принимаешь? — сказал он. — Я носил меч, когда ты еще лежал в пеленках. Взгляни на мои армии и на то, какое у меня перед вами преимущество. Ох, да и меч мой заколдован, господин мой, не вынимается из ножен.

Брандох Даэй презрительно улыбнулся и сказал Спитфайру:

— Посмотри-ка на этого великого витчландского лорда. Сколько на самом деле пальцев на левой руке у Витча?

— Столько же, сколько и на правой, — ответил Спитфайр.

— Отлично. А сколько на обеих?

— На два меньше пары, — сказал Спитфайр, — Ибо они до кончиков пальцев — трусливые плуты.

— Хорошо сказано, — промолвил лорд Брандох Даэй.

— Вы забавны, — сказал Корунд. — Но ваши бородатые подколки нисколько меня не задевают. Было бы и впрямь слишком просто принять твое предложение, когда вся мудрость подсказывает мне пусть в ход свою мощь и сокрушить вас.

— Скоро ты убьешь меня своей болтовней, — сказал Брандох Даэй. — Короче говоря, ты храбрец, когда дело касается рева и ругани, а также известный выпивоха, ибо, говорят, тебе свойственно напиваться пьяным каждый день недели. Но, боюсь, сражаться ты не осмеливаешься.

— У тебя нос от этого не распух? — спросил Спитфайр.

Но Корунд лишь пожал плечами.

— К черту ваши подначки! — ответил он. — Не обязан я оказывать любезность вам, демонландцам, отказавшись от своего преимущества и сражаясь с таким головорезом один на один. Старые лисы редко попадаются в капканы.

— Я так и думал, — сказал Брандох Даэй. — Скорее у лягушки вырастет шерсть, чем витчландцы отважатся противостоять мне.

Так окончились вторые переговоры у Эшграр Ого. В тот же день Корунд вновь попытался взять крепость штурмом, и тяжелой была битва, и нелегко пришлось удерживавшим стены демонландцам. Но, в конце концов, после жестокой резни люди Корунда были отброшены. Настала ночь, и они вернулись к своим шатрам.

* * *

— У меня в запасе, — промолвил Гро на следующий день на совещании, — есть кое-какие задумки, которые могут нам пригодиться, если мы решим воплотить их в жизнь. Но, боюсь, придутся они тебе не по душе.

— Ну так выкладывай, а я выскажу тебе свое неодобрение, — ответил Корунд.

Гро сказал:

— Как видно, нам не свалить это дерево, рубя его ствол. Давай же подкопаем его корни. Сначала дадим им семь дней поразмыслить о своих шансах и с утра до вечера понаблюдать за окружившими их твоими армиями. Затем, когда их надежды будут этим зрелищем несколько поумерены, а разум их от безделья обратится к печальным мыслям, вызови их на переговоры прямо из-под стен, и на этот раз обращайся только к простолюдинам, предлагая им самые щедрые и выгодные условия, какие только сможешь придумать. Чего бы они ни попросили, мы им охотно пообещаем, с тем, чтобы они выдали нам своих вожаков.

— Мне это не нравится, — ответил Корунд. — А может и сгодится. Но ты будешь в этом деле моим представителем. Ибо никогда не просил я покорно одолжения у черни, не сделаю этого и теперь.

— О, но ты должен, — сказал Гро. — Твоим словам они поверят, а мои сочтут за обычное мошенничество.

— Это верно, — сказал Корунд. — Но я на это не пойду. К тому же, я слишком резок на язык.

Гро улыбнулся.

— Тот, кому что-то нужно от пса, зовет его «Сэр Пес», — промолвил он. — Давай, давай, я тебя научу. Разве это не мелочь по сравнению с месяцами скуки и лишений в этой замерзшей пустыне? Подумай и о том, сколь почетно было бы отправиться домой в Карсё, ведя Юсса, Спитфайра и Брандоха Даэй за собою на веревке.

Нелегко было уговорить Корунда на это, но, в конце концов, он согласился. Семь дней и семь ночей его войска сидели перед крепостью, ничего не предпринимая, а на восьмой день он пригласил Демонов на переговоры, и когда те согласились, отправился вместе со своими сыновьями и двадцатью воинами к огромному скальному столбу меж озер, и остановился у восточной стены твердыни. Подморозило. Порошил легкий снег и скалы были скользкими из-за невидимой ледяной корки. Лорд Гро, сославшись на озноб, остался в своем шатре.

Корунд встал у стены, окруженный своими людьми.

— У меня к вам важное дело, — прокричал он, — И необходимо, чтобы меня услышали все, вплоть до самых низших из вас. Прежде, чем я начну, призовите их всех на эту часть стены; дозорного вам хватит, чтобы не опасаться внезапного нападения, которое, к тому же, клянусь вам, совершенно не входит в мои планы, — и, когда они собрались на стене над ним, он начал: — Солдаты Демонланда, с вами я никогда не ссорился. Взгляните, как благодаря мне расцвел здесь, в Импланде, цветок свободы. Я снес головы Филпритца Фаза, и Иллароша, и Лурмеша, и Гандассы, и Факс Фай Фаза, что прежде были здешними господами и правителями, погрязшими в вопиющих и кровавых грехах, притеснении, обжорстве, праздности, жестокости и грабительстве. И по собственной мягкости я передал все их имущество их же подданным, дабы те распоряжались им по своему собственному хотению; подданным, которые, хоть и были недовольны, но терпеливо сносили тиранию этих Фазов, покуда не обрели во мне избавление и свободу. Подобно же, не против вас я борюсь, о люди Демонланда, но против тиранов, что ради собственных целей обрекли вас на невзгоды и погибель в этих дальних краях, а именно: против Юсса и Спитфайра, что явились сюда в поисках своего проклятого братца, благополучно изгнанного могуществом великого короля. Также борюсь я против Брандоха Даэй, высокомерия невиданного, что ведет изнеженную и праздную жизнь, объедаясь, опиваясь и наслаждаясь тиранией, в то время как славные земли Кротеринга, Файльце и Стропардона и жители островов Сорбея, Морвея, Струфея, Далнея и Кенарвея, а также Вестмарка и всех западных областей Демонланда стонут и пухнут с голода, содержа его в роскоши. Лишь беды приносили вам эти трое, ведя вас на убой, словно скот. Выдайте их мне, дабы я покарал их; я же, великий королевский наместник в Импланде, освобожу вас и пожалую вам титулы: по титулу каждому из вас в этом моем импландском королевстве.

Пока Корунд говорил, Брандох Даэй ходил среди солдат, приказывая им сохранять спокойствие и не роптать против Корунда. Самым же горячим головам он поручил заняться приготовлениями того, что было у него на уме. Поэтому, когда лорд Корунд закончил свою речь, все уже было готово, и стоявшие на стене солдаты лорда Юсса в один голос выкрикнули:

— Вот твои слова, о Корунд, а вот и наш ответ, — и обрушили на него из горшков, бадей и прочих сосудов ливень помоев, нечистот и всех отбросов, что подвернулись под руку. Целая бадья вылилась Корунду прямо на лицо, замарав всю его великолепную бороду, так что он отпрянул, отплевываясь. Он и его люди, стоявшие у самой стены и никак не ожидавшие столь внезапного и столь худого ответа, оказались жестоко унижены, вымазавшись в дерьме и отбросах.

Со стен раздавались взрывы хохота. Но Корунд выкрикнул:

— О демонландские негодяи, это был мой последний разговор с вами. Пусть хоть десять лет придется мне осаждать эту крепость, но я все равно возьму ее наперекор вам. И худо вам тогда придется со мной — могучим, гордым, жестоким и кровожадным завоевателем.

— Ну что, ребята? — промолвил лорд Брандох Даэй, стоя на крепостной стене. — Вдоволь напоили мы эту тварь помоями, а она все что-то вынюхивает и роется у наших ворот. Дайте-ка мне еще ведро.

Так Витчи с позором вернулись к своим шатрам. Корунд был столь разъярен поступком Демонов, что по возвращении от Эшграр Ого, даже не перекусив, сразу построил своих солдат и пошел на самый бешеный штурм из всех предпринятых до этого. С ним пошли избранные витчландские воины, а сам он вел их в атаку. Благодаря неистовому натиску трижды они врывались в крепость, но все, кто вступал туда, были убиты, а юный сын Корунда, Дорманес, смертельно ранен. Ни с чем вернулись они в свой лагерь. В этом сражении пало сто восемьдесят Демонов, пятьсот Импов, а Витчей — триста девяносто девять. И с каждой стороны было много раненых.

За ужином Корунд был грозен и полон гнева. Он яростно вгрызался в мясо, запихивая его в рот целыми кусками, кроша зубами кости, словно зверь, и время от времени делая большие глотки вина, которое пока что не разогнало его мрачное настроение. По другую сторону стола молча сидел Гро, который никак не мог унять дрожь, хотя и был закутан в свой горностаевый плащ, а возле локтя его стояла жаровня. Он почти ничего не съел и лишь потягивал мелкими глотками подогретое вино, макая в него небольшие кусочки хлеба.

Так, в молчании, и тянулась эта невеселая и недобрая трапеза, пока лорд Корунд, внезапно взглянув через стол на Гро и поймав его внимательный взгляд, не промолвил:

— Твоя звезда тебя не подвела, когда тебя охватил этот приступ лихорадки и ты не пошел со мной к крепости, чтобы быть облитым нечистотами.

— Кто мог предположить, — ответил Гро, — что они предпримут столь низкую и постыдную выходку.

— Уж конечно не ты, — сказал Корунд, злобно глянув на Гро и заметив, как ему показалось, некий блеск в его глазах. Гро снова содрогнулся, пригубил вина и нервно отвел глаза от его недоброго взора.

Некоторое время Корунд пил молча, затем, внезапно побагровев, навалился на стол, наклоняясь к Гро, и спросил:

— Знаешь, почему сказал я «не ты»?

— Мне, твоему другу, это было бы ни к чему, — ответил Гро.

— Я сказал это, — промолвил Корунд, — ибо знаю, что, притворяясь здесь больным, ты рассчитывал на другое.

— На другое?

— Не сиди здесь, словно чопорная девица, изображающая невинность, когда всем известно, что она ее утратила, — сказал Корунд. — А то прикончу. Ты рассчитывал на мою смерть от руки Демонов. А поскольку в душе твоей нет ни крупицы чести, то ты не мог и подумать, что их благородство не позволит им пойти на такое коварство, как ты себе воображал.

Гро сказал:

— Это или несмешная шутка, или бред сумасшедшего.

— Трусливый притворщик, — сказал Корунд. — Знай, что держащий лестницу столь же виновен, как и взбирающийся на стену. По твоему замыслу они должны были ударить по нам исподтишка, когда мы поднимались к ним с этим предложением, к которому ты так горячо склонял меня.

Гро начал было подниматься, но Корунд проревел:

— Сядь! Отвечай, разве ты не подстрекал бедного идиота Филпритца броситься на Юсса?

— Он упоминал мне об этой идее, — сказал Гро.

— А ты хитер, — сказал Корунд. — И в этом тоже видно твое предательство. Если бы они напали на нас, ты мог бы спокойно отдаться на их милость.

— Это глупость, — сказал Гро. — Мы были намного сильнее.

— Верно, — ответил Корунд. — А разве я обвинял тебя в мудрости и трезвости суждений? Зато вероломством ты пропитан насквозь.

— И ты еще зовешься моим другом! — воскликнул Гро.

После паузы Корунд промолвил:

— Я всегда знал тебя как проницательного хитреца и притворщика, и теперь я не могу тебе доверять, дабы и далее не подвергаться опасности. Я намерен убить тебя.

Гро откинулся на своем сиденье и взмахнул руками.

— Я бывал здесь прежде, — сказал он. — Я видел все это: и в лунном свете, и в безжизненном сиянии дня, в хорошую погоду, и в град, и в снег, и когда могучие ветры проносились над пустошами. И понял я, что эта земля проклята. Еще до того, как был рожден я, или ты, или любой из нас, в Морне Моруне зародились предательство и жестокость, что чернее ночи, и принесли своему родителю и его народу погибель. Из Морны Моруны мчится через пустыни этот ветер, губя нашу любовь и принося разрушение. Давай, убей меня, я и не подумаю защищаться.

— Это дело нехитрое, Гоблин, — ответил Корунд, — Хоть защищайся, хоть нет. Ты — лишь вошь в моих пальцах, умертвить или отшвырнуть которую было бы для меня только полезно.

— Был я подданным короля Гасларка, — произнес Гро, словно во сне, — И еще будучи пятнадцатилетним мальчишкой, служил я ему верой и правдой. Но это время окончилось, не оставив мне после себя ничего, кроме бороды на лице да сожаления в сердце. С какой стати стал бы я вынашивать против него заговор? Жалость Витчланда, того самого Витчланда, что скатывался тогда в пропасть неудач, — вот что придало мне сил. И я хорошо послужил Витчланду — но судьба всегда была на стороне противника. Это я посоветовал королю Горайсу XI уклониться от битвы при Картадзе. Но распутница Фортуна уселась на чашу весов Демонланда. Я умолял его не сражаться с Голдри на островах Фолиот. Ты поддержал меня. Ничего, кроме упреков и смертельных угроз, не получил я взамен; и, поскольку к моим советам не прислушались, с Витчландом случилась беда. Я помогал господину нашему, королю, когда он творил колдовство и вызывал на Демонов наслань. За это он относился ко мне дружелюбно и поддерживал меня, но из-за этого же многие в Карсё стали завидовать мне великой завистью. Однако и это я стерпел, ибо дружба твоя и твоей супруги были для меня светочами тепла в холодах вражды. И вот из любви к тебе я отправился с тобою в Импланд. И именно здесь, близ Моруны, где я когда-то печально скитался, окруженный опасностями, довелось мне, наконец, осознать бессмысленность всей моей жизни.

После этого Гро на минуту замолчал, а потом заговорил вновь:

— О Корунд, я открою тебе свою душу, прежде чем ты убьешь меня. Воистину, до сих пор, пока мы стояли у стен Эшграр Ого, было для меня очевидно, сколь велико наше превосходство над Демонами; и великолепна была их доблестная защита столь малыми силами против столь многих, и то, как они раз за разом отбрасывали нас назад. Меня всю жизнь настолько очаровывал вид великих воителей, продолжающих сражаться под ударами враждебной судьбы, что, даже будь они моими врагами, не в силах я воздержаться от восхищения ими и едва ли не любви к ним. Но никогда не был я неверен тебе, и даже не думал строить козни тебе на погибель, в чем ты меня столь злобно обвиняешь.

— Ты хнычешь и цепляешься за свою жизнь, словно баба, — сказал Корунд. — Трусливые собаки никогда не вызывали во мне жалости, — он, однако, не двинулся и лишь сердито смотрел на Гро.

Гро вытащил свой меч и придвинул его через стол к Корунду рукоятью вперед.

— Слышать такие слова от тебя еще хуже, чем быть проткнутым мечом, — сказал он. — Посмотри же, как я встречу смерть. Король похвалит тебя, когда ты расскажешь, что произошло. А для Кориния и прочих ненавидевших меня известие о том, что я лишился твоей любви и ты, наконец, избавился от меня, окажется слаще меда.

Но Корунд не шевелился. После паузы он наполнил кубок снова, осушил его и сел. Гро неподвижно сидел перед ним. Наконец, Корунд тяжело поднялся со своего места и оттолкнул меч Гро через стол обратно.

— Лучше ложись спать, — сказал он. — Ночной ветер слишком пронизывающ для твоей лихорадки. Спи нынче ночью на моем ложе.

* * *

Занялась холодная и серая заря, и на рассвете Корунд приказал своим солдатам оцепить Эшграр Ого и начать осаду. Десять дней сидел он перед крепостью, и с утра до вечера ничего не происходило, лишь часовые прохаживались по стенам, да Корундовы люди расставляли стражу. На одиннадцатый день из Моруны на запад приползла пелена тумана, промозглого и холодного, сделав все вокруг неясным и призрачным. Пошел снег, а туман все висел над землей, и наступившая ночь была столь черна, что даже при свете факела нельзя было увидеть вытянутую перед собой руку. Туман держался пять дней. На пятую ночь, а это было двадцать четвертого ноября, в третьем часу пополуночи, раздался сигнал тревоги, и с севера прибежал вестовой, сообщивший Корунду, что из Эшграр Ого сделана вылазка. Войска ринулись в этом направлении, и завязалось сражение во мгле. Корунд не успел еще вооружиться и выйти из шатра, когда второй вестовой примчался с юга, принеся новости о жаркой схватке. Все смешалось в темноте, и ничего не было понятно, кроме того, что Демоны выбрались из Эшграр Ого. Через некоторое время, когда Корунд и его люди вступили в битву на севере, от его сына Хеминга пришло известие, что Спитфайр вместе со своими солдатами прорвался на другом участке и ушел на запад, и в погоню за ним в направлении Внешнего Импланда пустился большой отряд. Также они узнали, что более сотни Демонов окружены и прижаты к берегу озера, а крепость захвачена и занята людьми Корунда, но о Юссе и Брандохе Даэй не было никаких вестей, помимо того, что они были не со Спитфайром, а с теми, кто прорывался на север, где Корунд сражался лично. Битва продолжалась всю ночь. Незадолго до рассвета Корунд видел Юсса в разрыве тумана и обменялся с ним ударами копий, а его сын заметил там же Брандоха Даэй и получил от того глубокую рану.

Когда ночь прошла и Витчи вернулись после погони, Корунд дотошно опросил своих офицеров и сам отправился на поле боя, выслушивая рассказы каждого солдата и осматривая убитых. Те Демоны, что были окружены у озера, погибли все до одного; еще нескольких нашли мертвыми в других местах, а кое-кого и живыми. Офицеры хотели приказать умертвить их, но Корунд сказал:

— Поскольку я правлю в Импланде до тех пор, пока король не примет у меня бразды правления, эта горстка мокриц не угрожает моей безопасности, и, пожалуй, я дарую жизнь тем, что так стойко сражались против нас.

И он отпустил их, а затем сказал Гро:

— Пусть бы взамен каждого Демона, убитого при Ого Морвео, против нас вышли десятеро, если бы только были убиты Юсс и Брандох Даэй.

— Я поддержу тебя, если ты объявишь их мертвыми, — сказал Гро. — И вполне вероятно, что, если они отправились в Моруну вдвоем или втроем, то так оно и произойдет еще до того, как мы принесем эту весть в Карсё.

— Тьфу! — воскликнул Корунд. — К черту это вранье. Сделанное нами и без того выглядит внушительно: Импланд покорен, войско Юсса раскрошено на мелкие кусочки, а сам он вместе с Брандохом Даэй подобно беглому рабу изгнан в Моруну. И если их там растерзают дьяволы, то это будет исполнением моих самых заветных желаний. Если же нет, то ты о них еще услышишь, помяни мое слово. Думаешь, если они выживут, то не поднимут шума, который докатится отсюда до Карсё?

XII

Коштра Пиврарха

О путешествии лордов Демонланда по Морне Моруне, откуда узрели они Зимиамвийские горы, также виденные в прошлом Гро; и об увиденных ими чудесах, пережитых опасностях и совершенных деяниях в попытке покорить Коштру Пиврарху, единственную из всех гор на земле, что взирает сверху вниз на Коштру Белорн, и никому не дано взобраться на Коштру Белорн, сначала не посмотрев на нее сверху вниз.

Теперь следует сказать о том, как лорд Юсс и лорд Брандох Даэй, потеряв своих товарищей в тумане и будучи совершенно не в состоянии их найти, дождались, пока звуки сражения затихнут вдали, вытерли свои окровавленные мечи и вложили их в ножны, а затем быстрым шагом направились на восток. Из их отряда с ними остался лишь Миварш. Его губы были несколько поджаты, обнажая зубы, но в остальном он держался гордо, словно приговоренный к смертной казни на пути к эшафоту. День за днем они шли, то при ясной погоде, то в туман или мокрый снег, по неизменной пустыне, где не было никаких ориентиров, кроме ленивой речонки, или небольшой возвышенности, или пруда, или груды камней, которые были настолько незначительны, что терялись из виду уже на расстоянии полумили. Каждый последующий день походил на предыдущий. И страх постоянно следовал за ними по пятам, или поджидал рядом, когда они останавливались на ночлег: шум крыльев на ветру, угрожающая тишина солнечного дня и доносившиеся из темной пустоты звуки, похожие на клацанье зубов. И вот, на двенадцатый день они достигли Морны Моруны и остановились на равнине в скорбных сумерках вблизи небольшого молчаливого круглого замка на Омпреннском Обрыве.

От их ног утесы обрывались отвесно вниз. Странно это было — стоять на замерзшей кромке Моруны, словно на краю мира, взирать на летнюю страну на юге и вдыхать слабый летний аромат цветущих деревьев и усыпанных цветами гор. Перед ними простиралась необъятная страна, покрытая ковром исполинских деревьев, среди которых виднелся серебристый изгиб Бхавинана, несшего напоенные одиночеством гор воды к неведомому морю. За рекой синели дремучие леса, взбиравшиеся на вершины холмов, за которыми неясно угадывались заостренные очертания еще более высоких гор. Демоны напрягали зрение, силясь проникнуть сквозь таинственную завесу за этими предгорьями, но великие горные пики скрывались от их любопытных взоров, словно прекрасные леди, и они не смогли рассмотреть вечные снега.

Морна Моруна выглядела, словно склеп, в котором покоилось что-то некогда прекрасное. Стены были опалены огнем. Красивая галерея главного зала, отделанная деревом, вся обгорела и частично обрушилась, и в дырах торчали почерневшие концы поддерживавших ее балок. Среди разломанных и изъеденных червями резных кресел и скамей гнили обрывки узорчатых гобеленов, в которых теперь копошились жуки и пауки. О некогда прекрасных и изящных картинах теперь напоминали лишь цветные пятна и неясные линии на стенах, за две сотни лет отсыревших и покрывшихся плесенью, да превратившиеся в мумию останки давно и безвременно усопшей королевской дочери. Пять дней и пять ночей жили в Морне Моруне Демоны и Миварш, которые настолько привыкли к недобрым предзнаменованиям и чудесам, что придавали им значения не более, чем смотрящий в окно человек ласточкам. Глухой ночью можно было увидеть огни и кружащие в лунном свете тусклые образы; в безлунные же и беззвездные ночи им слышались стоны и бессвязное бормотание. Видения навещали их в их ложах и носились в небесах, и бесплотные и невидимые пальцы вцеплялись в Юсса, когда он выходил созерцать ночь.

Небо на юге было постоянно затянуто облаками и туманом, и лишь предгорья великих хребтов виднелись за Бхавинаном. Но вечером за шесть дней до Йоля[69], а это было девятнадцатого декабря, когда Бетельгейзе в полночь стоит в зените, с северо-запада подул ветер, то приносивший мокрый снег, то разгонявший тучи. Когда они вышли на утес, уже смеркалось. Леса лежали в синих тенях надвигающейся ночи; река тускло мерцала серебром; очертания поросших лесом вершин вдали перемежались со столбами и грядами неустанно клубившегося в вышине синего тумана. Внезапно в тучах образовался разрыв, и над лесистыми холмами проглянуло бледное ясное небо. Юсс затаил дыхание, видя приоткрывших свои завесы нерушимых исполинов, сиявших в прозрачном воздухе: отдаленных, огромных и одиноких, словно создания недосягаемых небес, состоящие лишь из ветра и огня, слишком чистые, чтобы содержать какую-либо толику низменных элементов земли или воды. Казалось, розовый свет заката застыл в кристалле, из которого они были высечены, чтобы навечно остаться стоять неизменно средь буйства рожденных землею туманов и неспокойных небес над ними. Разрыв в облаках расширился на восток и запад, открывая другие пики и пылающие в закате снега. И простершаяся на юг радуга рассекала этот вид сияющим мечом.

Неподвижные, словно ястребы, взирали Юсс и Брандох Даэй со своего высокого утеса на вожделенные вершины.

Юсс проговорил, запинаясь, словно во сне:

— Этот чудесный аромат, этот порывистый ветер, сама скала, на которой мы стоим, — все это мне знакомо. Не прошло и ночи с нашего отплытия из Обзорной Гавани, чтобы не видел я эти горы в сновидениях, узнавая их по именам.

— Кто сказал тебе их имена? — спросил лорд Брандох Даэй.

— Мой сон, — ответил Юсс. — Впервые увидел я его на своем собственном ложе в Гейлинге, вернувшись от тебя домой в прошлом июне. А все сновидения, что привидятся там, — истинны.

И еще сказал он:

— Видишь темную долину, глубоко врезающуюся в горную цепь, там, где предгорья расступаются, открывая взору сами горы от вершины до подножия? Посмотри на те угрюмые утесы за ближним кряжем, испещренные паутиной исполинских занесенных снегом расселин, что устремляются в небо бастионами каменных башен. Это великий хребет Коштры Пиврархи, а высочайший из этих шпилей — ее таинственная вершина.

Пока он говорил, его глаза блуждали вдоль очертаний восточного кряжа, где подобные нисходящим с небес темным богам горы образовывали парапет над покровами принесенных лавинами снегов. Он замолк, обратив взор к пылавшему в лучах заката соседнему пику на востоке от ущелья, чьи обрывистые утесы вздымались к грациозной заснеженной вершине, что изяществом линий была подобна девичьей щеке, чистотой — росе, а красотой — мечте.

Они наблюдали, как закатные лучи на склонах гор тускнеют, оставляя после себя лишь бледные оттенки смерти и тишины.

— Если сон твой, — промолвил Брандох Даэй, — зовет тебя спуститься с этого Обрыва, пересечь Бхавинан по этим лесам и холмам, преодолеть лиги льда и застывших скал, отделяющие нас от основного хребта, а затем найти дорогу к снегам на вершине Коштры Белорн, то такое и впрямь может привидеться лишь во сне.

— Мне был явлен весь путь, — сказал Юсс, — вплоть до скал у самого подножия великого северного контрфорса Коштры Пиврархи, которую должен покорить всякий, кто хочет попасть на Коштру Белорн. Но дальше этих скал не забирались даже сновидения. Прежде чем день угаснет, я покажу тебе, где мы перевалим через ближний кряж, — и он указал туда, где от изрытого снежного поля, что круто поднималось к седловине, сползал меж мрачных склонов ледник. К востоку от него возвышались два белоснежных пика, а к западу — вытянутая и похожая на крепость гора с отвесными склонами, приземистая и темная на фоне нависавших над ней утесов Коштры Пиврархи.

— Долина Зиа, что спускается к Бхавинану, — сказал Юсс. — Туда и лежит наш путь: к тому темному бастиону, что наречен Тетрахнампфом.

* * *

Наутро лорд Брандох Даэй подошел к Миваршу Фазу и сказал:

— Сегодня нам нужно спуститься с Омпреннского Обрыва. Я бы ни за что не оставил тебя в Моруне, но спуск по этой стене — нелегкое дело. Ты скалолаз?

— Я, — ответил тот, — был рожден в высокогорной долине Пераршин у истоков реки Бейрун, что в Импланде. Мальчишки там выучиваются лазать по горам раньше, чем ходить. Спуск не пугает меня, как и эти горы. Но земли внизу неизведанны и ужасны, и множество отвратительных созданий обитает там, различные призраки и пожиратели людей. О заморские дьяволы, разве этого мало? Давайте вернемся назад, и, если Боги уберегут наши жизни, мы навеки прославимся, побывав в Морне Моруне и вернувшись живыми обратно.

Но Юсс промолвил в ответ:

— О Миварш Фаз, знай, что не ради славы отправились мы в это путешествие. Величие наше и без того осеняет весь мир подобно огромному кедру, простирающему над садом свою тень; и предприятие это, сколь бы грандиозно оно ни было, добавит к нашей славе столько же, сколько добавило бы к этим лесам Бхавинана еще одно посаженное там дерево. Но случилось так, что великий король Витчланда, занявшийся во тьме своего королевского замка Карсё такими колдовскими искусствами и магическими заклинаниями, каких мир доселе не знал, наслал на нас лихо, унесшее моего брата, лорда Голдри Блусско, который столь же дорог мне, как и моя собственная душа. И Они, что покрыты тайной, посредством сна указали мне искать вестей о моем дорогом брате на Коштре Белорн. Потому, о Миварш, ты можешь идти с нами, если захочешь, если же нет — что ж, тогда прощай. Ибо ничто кроме смерти моей не остановит меня на пути туда.

И Миварш, подумав, что даже быть пожранным горными мантикорами вместе с этими двумя лордами — более легкая судьба, чем остаться наедине со всем тем, что ему было известно о Моруне, обвязался веревкой и, препоручив себя заботе своих богов, последовал за Брандохом Даэй по выветрившимся склонам, по камням и замерзшей почве к началу ущелья, ведшего вниз.

Несмотря на то, что отправились они в путь рано, было уже за полдень, когда они спустились с утеса. Опасаясь падающих камней, они выбрались из ущелья сначала на восточный контрфорс, а затем, когда тот стал слишком отвесным, вернулись на западную стену. Через час-два ущелье сузилось и сошло на нет, и, глядя оттуда меж своих ног, Брандох Даэй увидел, как в нескольких длинах копья под ним гладкие плиты, словно срезанные ножом, терялись из виду за краем скалы и взгляд сразу обращался к похожему на мох мерцающему ковру древесных крон, отделенных от них невидимой воздушной пропастью. Тогда, чуть отдохнув, они вернулись по ущелью немного вверх, выбрались на скальный склон, откуда сделали рискованный траверс к новому ущелью к западу от первого, и, наконец, скатившись по обширной осыпи, оказались на мягкой и нежной траве у подножия холма.

Крохотные цветы горной горечавки росли у их ног, а перед ними, словно море, простирался непроходимый лес. Вдали высились вершины Зиа: белоснежные фронтоны Исларгина, указывавший в небо тонкий темный палец Тетрахнампф нан Тшарка, что нависал над Зийским Перевалом, и торчавший над долиной к западу от него массивный бастион Тетрахнампф нан Тсурма. Более высокие горы были по большей части скрыты за этим ближним хребтом, но Коштра Белорн по-прежнему возвышалась над Перевалом. Словно смотрящая из своего окна в высокой башне королева озирала она эти дремлющие в полуденном свете зеленые леса, и чело ее было прекрасно, словно звезда. За их спинами обзор ограничивали уступы и нагромождения огромных усеянных трещинами контрфорсов, вздымавшиеся от края листвы и водоемов к невидимым холодным равнинам Моруны.

* * *

Той ночью они спали на холмике под звездами, а на следующий день, спускаясь к лесам, набрели в сумерках на опушку на берегу полноводного Бхавинана. Трава была мягка, как подушка — на ней могли бы танцевать эльфы. Другой берег в полумиле от них зарос серебристыми березами, что спускались к самой воде, стройные, словно горные нимфы. Их ветви мерцали в сумеречном свете, а их отражения колыхались в глубинах могучей реки. В небесной вышине день еще окрашивал слабым теплым светом очертания исполинских гор, а на западе у верховий реки над деревьями показалась юная луна. К востоку от опушки поднималась от речного берега небольшая поросшая деревьями возвышенность размером не крупнее дома, а в склоне ее была пещера.

— Как тебе здесь? — спросил Юсс. — Наверняка мы не найдем ничего лучше этого места, чтобы жить тут, пока не растают снега и мы не сможем двигаться дальше. Ибо, хоть в этой блаженной долине и царит круглый год лето, но в горах сейчас зима, и до прихода весны было бы безумием продолжать наше путешествие.

— Чтож, тогда побудем пока пастухами, — сказал Брандох Даэй. — Ты будешь играть мне на дудке, я же стану отплясывать так, что даже дриады останутся не у дел. А Миварш будет богом с козлиными копытами, которому придется за ними гоняться, ибо, по правде говоря, деревенские девицы давно мне наскучили. О, что за жизнь! Но прежде, чем мы предадимся ей, подумай, о Юсс, вот о чем: время бежит, и мир не стоит на месте. Что случится в Демонланде до наступления лета, когда мы вернемся домой?

— Тяжело у меня на сердце и из-за моего брата Спитфайра, — промолвил Юсс. — О, что за дурацкая буря и дурацкие задержки!

— Довольно напрасных жалоб, — сказал лорд Брандох Даэй. — Ради тебя и твоего брата отправился я в это путешествие, и, как тебе известно, ни разу не случалось такого, чтобы я протянул свою руку и не взял то, что намеревался, и не воплотил в жизнь свои замыслы.

И они устроили себе жилье в этой пещере возле бурливого Бхавинана. У этой самой пещеры праздновали они Йоль, и был этот праздник самым странным в их жизни: сидели они не как прежде, на высоких тронах из рубина и опала, а на поросших мхом берегах, где дремали ромашки и ползучий тимьян; свет им давали не зачарованные карбункулы величественного приемного зала в Гейлинге, а колеблющееся пламя питаемого валежником костра, что освещал не чудесные увенчанные чудовищами колонны, а могучие стволы спящих буков. И вместо усыпанного сияющими самоцветами золотого полога в Гейлинге, изображавшего небосвод, над ними простиралось небо волшебной летней ночи, в котором великие зимние звезды и созвездия — Орион, Сириус и Малый Пес — сверкали в зените, уступая свои привычные пути по южному небу Канопусу и чужим звездам юга. Когда начали перешептываться деревья, был это не скрипучий зимний голос голых ветвей, но шепот листвы и жужжащих в благоуханном воздухе жуков. Кусты были покрыты белоснежными цветами, а не инеем, а неясные белые пятна под деревьями были не снегом, а дикими лилиями и ветреницами, спавшими в ночи.

На это празднество явились все лесные создания, ибо им, никогда не встречавшим человека лицом к лицу, страх был неведом. Маленькие древесные обезьянки, попугаи, синицы, лазоревки, крапивники, тихие лемуры с круглыми глазами, кролики, барсуки, сони, пестрые белки, речные бобры, аисты, вороны, дрофы, вомбаты, и коата с детенышем у груди — все они пришли посмотреть на путников. И не только они, но и свирепые звери из лесов и джунглей: дикий буйвол, волк, когтистый тигр, медведь, огнеглазый единорог, слон и полные величия лев с львицей, привлеченные костром, явились на эту тихую поляну.

— Похоже, нынче вечером у нас в лесу собрание, — сказал лорд Брандох Даэй. — Очень мило. Но будь готов бросить в них пару головней, если им вздумается напасть. Весьма вероятно, что многие из этих зверей не слишком знакомы с придворными церемониями.

Юсс ответил:

— Во имя своей любви ко мне, не делай ничего такого. На всей этой земле Бхавинана лежит проклятье, и любой, будь то человек или зверь, кто совершит в этой земле убийство или любое иное насилие, будет в тот же миг уничтожен и навеки сметен с лица земли. Потому-то, когда мы спустились с Омпреннского Обрыва, я и забрал у Миварша его лук со стрелами, чтобы он не убил для нас какую-нибудь дичь и не накликал на себя что-нибудь похуже.

Миварш не слушал его, но сидел, весь трясясь, завидев крокодила, что неуклюже вполз на берег. Вдруг он завопил от ужаса:

— Спасите! Бежим! Отдайте мне мое оружие! Было мне предсказано знахаркой, что когда-нибудь меня пожрет змей-кокадрилл!

Услышав это, звери взволнованно отпрянули, и крокодил, напуганный воплями Миварша и его резкими движениями, распахнул свои крохотные глазки и, переваливаясь, со всех ног кинулся обратно к воде.

* * *

В этом месте лорд Юсс, лорд Брандох Даэй и Миварш Фаз оставались в течение четырех месяцев. Они не испытывали нужды в мясе и питье, ибо лесные создания, обнаружив, что они настроены мирно, делились с ними своими запасами. К тому же, незадолго до окончания года с юга прилетел стриж, севший на грудь Юссу и сказавший:

— Питомица Богов, благородная королева Софонисба, проведала о вашем приходе. И, зная, что оба вы могучие и отважные воины, послала она меня поприветствовать вас.

Юсс сказал:

— О маленький стриж, мы хотели бы увидеться с твоей королевой лицом к лицу и поблагодарить ее.

— Вы сможете поблагодарить ее, — ответила птица, — на Коштре Белорн.

Брандох Даэй произнес:

— Так мы и сделаем. Лишь туда устремлены все наши помыслы.

— Подтверждением вашим словам — ваше могущество, — сказал стриж, — И знайте, что проще покорить себе силой оружия весь мир, нежели взобраться на эту гору.

— Крылья твои слишком слабы, чтобы поднять меня, а то я бы их позаимствовал, — сказал Брандох Даэй.

Но стриж ответил:

— Даже орел, что взмывает к солнцу, не может достичь вершины Коштры Белорн. Ничья нога не ступит на нее, кроме тех благословенных, кому Боги многие века назад даровали на то свое дозволение. И продлится это до тех пор, пока не явятся те, кого терпеливо ожидали все эти годы: люди, красотой и могуществом подобные Богам, которые, полагаясь лишь на собственные силы, без помощи магического искусства доберутся до ее безмолвных снегов.

Брандох Даэй рассмеялся.

— Орел не может? — воскликнул он. — А как же ты, крохотная птаха?

— Не может ни один из имеющих ноги, — сказал стриж. — У меня их нет.

Лорд Брандох Даэй нежно взял его в свои руки и поднял высоко над собой, глядя на горы на юге. Качавшиеся на берегах Бхавинана березы не казались более изящными, чем он, а отдаленные горные утесы более неукротимыми.

— Лети к своей королеве, — сказал он, — и передай, что говорил ты у Бхавинана с лордом Юссом и лордом Брандохом Даэй из Демонланда. Скажи ей, что мы — те, кому было предопределено явиться сюда, те, кто, полагаясь лишь на собственные силы, еще до того, как весну сменит лето, поднимутся к ней на Коштру Белорн отблагодарить ее за ее любезные приветствия.

И вот, когда настал апрель, солнце на своем пути по небесам почти покинуло знак Овна и вступило в знак Тельца, а все реки и ручьи вздулись, напоенные тающими высокогорными снегами, наполняя могучую реку, мчавшуюся в своих берегах, словно сулой, лорд Юсс промолвил:

— Вот и настало благоприятное время пересечь поток Бхавинан и направиться в горы.

— Охотно, — ответил лорд Брандох Даэй. — Но как будем мы пересекать его: вброд, вплавь, или отрастив крылья? Для меня, много раз переплывавшего Громовой Фьорд, чтобы разжечь аппетит перед завтраком, пересечь эту реку — дело невеликое, сколь бы быстра она ни была. Но с нашими доспехами, оружием и прочими вещами все уже не так просто.

— Неужто напрасно подружились мы с теми, кто населяет здешние леса? — сказал Юсс. — По первой просьбе крокодил перевезет нас через Бхавинан.

— Худое это создание, — сказал Миварш, — и жестоко ненавидит меня.

— Тогда тебе придется остаться здесь, — сказал Брандох Даэй. — Да не бойся, я отправлюсь с тобой. Это создание может перенести нас обоих разом и не пойти ко дну.

— Знахарка предсказала мне, — ответил Миварш, — что змей этого вида станет моей погибелью. Но будь по-вашему.

Они подозвали свистом крокодила; и первым на спине этого змея через Бхавинан переехал лорд Юсс вместе со всеми своими вещами и оружием, и сошел на берег в нескольких сотнях шагов вниз по течению, ибо оно было очень сильно; затем крокодил вернулся на северный берег за лордом Брандохом Даэй и Миваршем Фазом и подобным же образом перевез их через реку. Миварш храбрился, но расположился настолько близко к хвосту, насколько это было возможно, перебирая в своей сумке особые травы, что служат средством против змей, и шевеля губами в отчаянных мольбах к своим богам. Достигнув берега, они поблагодарили крокодила, попрощались с ним и без промедления пустились в путь через лес. И Миварш, словно освобожденный из темницы, легким шагом шел впереди, распевая и щелкая пальцами.

Три или четыре дня они блуждали в предгорьях, а затем остановились на сорок дней в долине Зиа, над ущельями. Здесь долина расширяется, образуя амфитеатр с плоским дном, который со всех сторон обрамляют устремленные в небо тонкие известковые скалы. Высоко на юге, меж крутых серых морен, сморщенный, словно какой-то выживший в первозданном хаосе древний дракон, простирает в долину свой хобот ледник Зиа. Здесь в ледяных пещерах берет начало бурливая река, и в брызгах ее в ясный день висят радуги. С ледника дует пронизывающий ветер, и горные цветы и кусты пьют солнечный свет.

Здесь они собрали большой запас пищи. И каждое утро они вставали до рассвета и отправлялись взбираться по горам, упражняясь перед восхождением на более высокие пики. Так они исследовали все отроги Тетрахнампфа и Исларгина, и сами эти пики, скалистые вершины невысокого хребта Нуаннер, откуда открывался вид на Бхавинан, заснеженные пики к востоку от Исларгина: Авсек, Киюрмсур, Мирсу, Биршнаргин и высочайший в этой цепи, Борх Мехефтарск со всеми его гребнями, остановились на неделю на моренах ледника Мехефтарск над высокогорной долиной Фоаны, а также побывали на западе на доломитовых горах Бурдьязаршры и великой стене Шилака.

От этих упражнений мышцы их уподобились стальным канатам, сами же они стали выносливыми, как горные медведи, а поступь сделалась столь же тверда, как у горных козлов. И на девятый день мая они пересекли Зийский Перевал и разбили лагерь на скалах у южной стены Тетрахнампф нан Тшарка. Словно окровавленное, солнце в безоблачном небе зашло за горизонт. Впереди и по обе стороны от них простирались молчаливые синие снега. Воздух на этих высокогорных снежных полях был обжигающе холоден. Примерно в лиге к югу чашу ледника окаймляли очертания черных утесов. За этой черной стеной, в двадцати милях от них, в опаловых небесах возвышались Коштра Белорн и Коштра Пиврарха.

За ужином в угасающем свете дня Юсс сказал:

— Стена, которую вы видите, зовется Барьерами Эмшира. И, хотя за ними и лежит прямой путь на Коштру Пиврарху, путь этот нехорош, и мы по нему не пойдем. Ибо, во-первых, этот барьер до сих пор оставался неприступным, и одни лишь полубоги безуспешно пытались покорить его.

— Я не стану дожидаться твоего второго довода, — сказал Брандох Даэй. — До сих пор мы поступали по-твоему, и теперь настал твой черед уступить мне, пойдя завтра со мной и показав, что для нас с тобой такие барьеры — что клуб дыма, если они стоят на пути между нами и нашей целью.

— Если бы дело было лишь в этом, — ответил Юсс, — то я не стал бы тебе перечить. Но если мы выберем эту дорогу, то нам придется столкнуться не только с безжизненными скалами. Видишь место, где Барьеры заканчиваются у вон той чудовищной пирамиды в нагромождении утесов и нависающих глетчеров, что закрывает нам обзор на востоке? Люди зовут ее Менксур, но в небесах у нее более страшное название: Эла Мантиссера, то бишь Логово Мантикор. О Брандох Даэй, я взберусь с тобой на любой утес, который ты выберешь, и буду сражаться с тобой против самых ужасающих чудовищ, что когда-либо населяли берега потоков Тартара[70]. Но затевать и то и другое одновременно было бы безрассудно и глупо.

Но Брандох Даэй засмеялся и ответил ему:

— Не могу я уподобить тебя никому, о Юсс, кроме воробья-верблюда. Которому говорят «Лети», а он отвечает «Не могу, ибо я верблюд», а когда приказывают «Вези», отзывается «Не могу, ибо я птица».

— Долго еще будешь меня подстрекать? — произнес Юсс.

— Да, — сказал Брандох Даэй, — если будешь упрямиться.

— Хочешь ссоры? — спросил Юсс.

— Ты же меня знаешь, — ответил Брандох Даэй.

— Хорошо, — сказал Юсс. — План твой оказывался правильным и спасал нас однажды, другие же девять раз был он неверен, и лишь мой план спасал тебя от несчастья. Если беда настигнет нас, то случится это только из-за твоего своенравия.

После этого они закутались в свои плащи и уснули.

На следующий день они проснулись затемно и пустились в путь на юг по покрытому настом после морозной ночи снегу. Перед ними чернели Барьеры, до которых, казалось, было рукой подать, но звездный свет скрадывал размеры и расстояния, делавшиеся очевидными лишь после долгой ходьбы; сколько бы они ни шли, каменная стена, казалось, не становилась ни ближе, ни больше. Дважды или трижды они спускались в долины или переваливали через гребень ледника, и на рассвете остановились у голой стены, холодной и суровой, преграждавшей им путь на юг. На стене не было видно ни одного выступа, который был бы достаточно велик, чтобы на нем скопился снег.

Они сделали привал и поели, изучая простершуюся перед ними стену. И ничего хорошего ее вид не обещал. Выбирая, откуда лучше начать подъем, они, наконец, нашли одно место на расстоянии менее мили от западного плеча Элы Мантиссеры, где ледник взбирался чуть повыше. Здесь утес возвышался всего на четыре или пять сотен футов, но выглядел достаточно гладким и труднопроходимым. Тем не менее, это было наиболее подходящее место.

Долгое время они не могли подступиться к этой стене, но наконец Брандох Даэй, стоя на плечах у Юсса, нашарил выступ, которого не было видно снизу, и с огромным трудом вскарабкался по скале на высоту примерно ста футов над ними. Затем, надежно устроившись на уступе, достаточно широком, чтобы вместить шестерых или семерых, он легко втянул туда на веревке Юсса, а за ним и Миварша. Это короткое восхождение стоило им полутора часов.

— Северо-восточный контрфорс Иллстога — что жидкая каша по сравнению с этим, — промолвил лорд Юсс.

— Впереди еще труднее, — сказал лорд Брандох Даэй, опираясь на отвесную стену, сцепив руки за головой и болтая ногами над бездной. — К твоему сведению, Юсс: еще раз по такому склону первым я не пошел бы за все богатства Импланда.

— Раскаялся и хочешь вернуться? — спросил Юсс.

— Только если ты будешь спускаться последним, — ответил тот. — Если же нет, то я охотно рискну. Если дальше окажется хуже, я становлюсь атеистом.

Держась за скалу правой рукой, лорд Юсс вытянулся, осматривая стену вокруг и над ними. Мгновение он висел так, а затем вернулся на место. Его массивные челюсти были сжаты, а под его черными усами свирепо поблескивали зубы, словно зарница меж темным небом и морем в грозовую ночь. Его ноздри расширились, как у заслышавшего сигнал к битве боевого коня, его глаза метали фиолетовые молнии, все его тело напряглось, будто натянутая тетива. Он схватился за свой острый меч и со скрежетом и звоном вытащил его из ножен.

Брандох Даэй вскочил на ноги и выхватил свой меч, подарок Зелдорния.

— Что случилось? — воскликнул он. — Ты выглядишь устрашающе. Так выглядел ты, надевая свой шлем, когда наши суда скользили на запад к Проливу Картадзы, а судьбы Демонланда и всего остального мира были в твоих руках.

— Здесь мало места, чтобы размахнуться, — сказал Юсс и опять выглянул на восток и вверх.

Брандох Даэй посмотрел через его плечо. Миварш взял свой лук и наложил стрелу на тетиву.

— Оно учуяло нас по запаху, — сказал Брандох Даэй.

Перескакивая над головокружительной пропастью с выступа на выступ, как обезьяна прыгает с ветки на ветку, чудовище приближалось. Формой туловища оно напоминало льва тускло-красного цвета, но было крупнее и выше, а на спине, как у дикобраза, топорщились иглы. Лицо его было человеческим — если, конечно, что-либо столь ужасное можно считать принадлежащим человеку, — с выпученными глазами, низким морщинистым лбом, слоновьими ушами, каким-то куцым и убогим подобием львиной гривы, огромными угловатыми челюстями, и коричневыми клыками с пятнами засохшей крови в ощеренной пасти. Оно направлялось прямо к уступу, и, когда они были уже готовы к отпору, вдруг взвилось в воздух на высоту человеческого роста и приземлилось на уступе между Юссом и Брандохом Даэй прежде, чем они поняли, что происходит. Брандох Даэй обрушил на него могучий удар и отсек его скорпионий хвост, но оно, оцарапав Юссу плечо, опрокинуло Миварша и, подобно льву, ринулось на Брандоха Даэй, и тот, оступившись на узком выступе скалы, сорвался с утеса спиной вперед и упал в снег сотней футов ниже.

Чудовище свесилось со скалы, намереваясь отправиться следом и покончить с ним, но Юсс нанес ему удар в заднюю часть, срубив плоть с бедренной кости, и меч лязгнул о бронзовые когти его лапы. Со страшным воплем оно повернулось к Юссу, став на дыбы, словно лошадь; и было оно на три головы выше самого высокого человека, а грудь его была шириной с медвежью. Юсс задохнулся в его зловонном дыхании, и стало ему дурно, но все же мощным и плавным движением он полоснул его по брюху, выпустив наружу кишки. Он снова рубанул по нему, но промахнулся, и его меч, встретившись со скалой, разлетелся на куски. И когда зловонный хищник бросился на него, рыча, будто тысяча львов, Юсс схватил его, пригнувшись и запустив руки в его внутренности, чтобы попытаться вырвать какие-либо жизненно важные органы. Он держал его так близко, что тот не мог дотянуться до него своими смертоносными зубами; однако, когтями рассек его плоть от левого колена до лодыжки, и обрушился на него, вдавив его в камни и пытаясь сокрушить его грудную клетку. И несмотря на ужасную боль и мучения, почти задохнувшись в чудовищной вони его дыхания, крови и потрохов, вывалившихся на его лицо и грудь, Юсс продолжал сражаться с этим свирепым и мерзким людоедом. Раз за разом погружал он правую руку с зажатой в ней рукоятью своего сломанного меча глубоко в брюхо чудовища, пока не отыскал его сердце и не рассек его, словно лимон, перерезая и разрывая все связанные с ним крупные сосуды, пока кровь не хлынула на него ручьем. Словно гусеница, чудовище свернулось и снова выпрямилось в предсмертных конвульсиях, а затем скатилось с уступа и рухнуло рядом с Брандохом Даэй, окрашивая своей кровью девственно чистый снег: омерзительнейшее из живых существ рядом с прекраснейшим из них. И росшие на спине чудовища иглы то втягивались, то появлялись обратно, будто жало только что раздавленной осы. Оно упало не прямо в снег, как волею небес посчастливилось Брандоху Даэй, но ударилось недалеко от подножия о скальный выступ, выпустивший ему мозги. Так оно и валялось в своей крови, обратив оскаленную пасть к небесам.

Юсс, словно мертвый, лежал ничком на узком выступе скалы. Миварш спас его, схватив за ногу и втянув в безопасное место, когда чудовище упало. Он являл собой ужасное зрелище, с головы до ног перепачканный кровью своей и чудовища. Миварш перевязал его раны и как мог заботливо уложил его спиной к стене, а затем долгое время смотрел вниз со скалы, чтобы убедиться, что чудовище действительно мертво.

Он пристально вглядывался вниз, пока его глаза не заслезились от напряжения, а чудовище все не шевелилось. Тогда Миварш пал ниц и громко вознес такую молитву:

— О Шлимфли, Шламфи и Шебамри, боги отца моего и отцов моего отца, смилуйтесь над своим дитем, если, как я горячо верую, могущество ваше простирается до этой дальней и запретной страны от самого Импланда, где я, дитя ваше, всегда поклонялся вам в ваших священных местах, и учил сыновей своих и дочерей чтить ваши священные имена, и по наущению звезд, как в стародавние времена, построил в своем доме алтарь, и принес в жертву своего седьмого сына, и намеревался на нем же принести в жертву и седьмую дочь в смирении и праведности пред вашей священной волей, но не смог совершить этого, ибо не удостоили вы меня седьмой дочерью, но лишь шестью. Потому заклинаю вас, ради ваших священных имен, дайте сил моим рукам, чтобы благополучно спустить этого моего спутника вниз на веревке, а затем опустите меня с этой скалы в целости и сохранности. Каким бы ни был он дьяволом и неверным, о, спасите его жизнь, спасите жизни их обоих. Ибо уверен я, что, если эти двое не выживут, то дитя ваше никогда не возвратится, но умрет от голода в этой дальней стране, как поденка, что живет лишь один день.

Так молился Миварш. И возможно, высокие боги были тронуты его простодушием, когда он так тщетно взывал о помощи к своим идолам; а возможно, не входило в их замыслы, чтобы этих лордов Демонланда постигла столь злая и безвременная кончина, и они невоспетыми канули в безвестие. Как бы то ни было, Миварш поднялся и обвязал лорда Юсса веревкой, соорудив у него под подмышками хитроумный узел, который бы при спуске не затянулся и не раздавил ему грудь и ребра, и с большим трудом опустил его к подножию утеса. Затем Миварш сам отправился по этой опасной стене, и, хотя много раз ему казалось, что настала его погибель, но искусство скалолазания, подкрепленное холодной неизбежностью, наконец, позволило ему спуститься вниз. Там он немедля принялся помогать своим спутникам, которые с тяжелыми стонами пришли в себя. Очнувшись, лорд Юсс применил свое искусство врачевания и на себе и на лорде Брандохе Даэй, так что вскоре оба смогли встать на ноги, хотя и были несколько скованны в движениях, утомлены и боролись с тошнотой. Шел уже третий час пополудни.

Пока они отдыхали, лорд Юсс заговорил, глядя на то место, где лежала в своей крови чудовищная мантикора:

— Нужно сказать о тебе, о Брандох Даэй, что сегодня совершил ты и наихудший и наилучший поступки. Наихудшим было то, когда ты в упрямстве своем настоял на этом восхождении, которое чуть не закончилось гибелью и для меня, и для тебя. Наилучшим же было то, как ты отрубил ее хвост. Это было замыслом или случайностью?

— Ну, — ответил тот, — я никогда не был таким уж неумехой, чтобы напускать на себя излишнюю важность. Он подвернулся мне под меч, да и не нравилось мне, как он болтается. А что в нем такого?

— Жала на ее хвосте, — ответил Юсс, — было достаточно, чтобы уничтожить любого из нас, даже царапни оно лишь наш мизинец.

— Ты говоришь, как по книге, — сказал Брандох Даэй. — Иначе я вряд ли признал бы в тебе своего благородного друга, ибо вымазан ты в крови, как буйвол в грязи. Не серчай на меня, но я рад, что ветер не дует от тебя ко мне.

Юсс рассмеялся.

— Если ты не слишком щепетилен, — промолвил он, — то отправляйся к чудовищу и тоже обрызгай себя кровью из его потрохов. Нет, я не шучу, это необходимо. Враги не только человеку, но и друг другу, они бродят каждое само по себе и так ненавидят всех своих сородичей, живых или мертвых, что нет для них в мире ничего более отвратительного, чем кровь своих сородичей, одного запаха которой они боятся, как бешеная собака боится воды. И запах этот стоек. Поэтому мы после этой стычки находимся от них в полной безопасности.

Той ночью они стали лагерем у подножия отрога Авсека, а на заре двинулись в путь на восток по длинной долине. Весь день они слышали рев мантикор на безжизненных склонах Элы Мантиссеры, которая теперь казалась не пирамидой, а протяженной грядой, замыкавшей долину с юга. Идти было нелегко, а они еще не оправились полностью. День почти закончился, когда за восточными склонами Элы они достигли места, где белые воды реки, вдоль которой они следовали, с гулом встречались с черным потоком, мчавшимся с юго-запада. Ниже по течению река по широкой долине устремлялась на восток, в поросшие деревьями низины. В месте слияния рек между рукавами высился обрамленный скалами зеленый холм, будто осколок другой, более отрадной страны, каким-то образом переживший эпоху разорения.

— И сюда, — промолвил Юсс, — приводили меня мои сны. И даже если перевал, где этот поток разделяется на несколько водопадов чуть выше слияния рукавов, окажется нелегким, думаю я, это наш единственный выбор.

И, пока не смерклось, они миновали этот опасный перевал над водопадами и уснули на зеленом холме.

Холм этот Юсс назвал Дроздовым Гнездом в честь разбудившего их на следующее утро дрозда, распевавшего в избитом ветрами небольшом кусте боярышника, что рос среди скал. Необычно звучала эта неприхотливая песня на холодных склонах горы, под недобрыми вершинами Элы, у самой границы тех зачарованных снегов, что окружают Коштру Белорн.

С Дроздового Гнезда самые высокие горы были не видны, как и из той узкой, прямой и круто поднимавшейся вверх долины, где струился черноводный поток и где пролегал теперь их путь. Хаотичные уступы и контрфорсы закрывали обзор. Они продвигались по высокому левому берегу над водопадами, борясь с налетавшими из-за утесов порывами ветра; рев воды закладывал уши, а глаза застилала несомая ветром водяная пыль. И Миварш следовал за ними. Они шли молча, ибо путь круто поднимался вверх, а при таком ветре и таком шуме потоков пришлось бы кричать во весь голос, чтобы быть услышанным. Совершенно бесплодна была эта долина и казалась мрачной и жуткой, как могли бы выглядеть адские долины Пирифлегетона и Ахерона[71]. Им не встретилось ни одного живого существа, кроме парившего временами в вышине орла и силуэта чудовища, показавшегося однажды из пещеры в склоне горы. Оно замерло, подняв свое отвратительное плоское человечье лицо и разглядывая путников налитыми кровью огромными, словно блюдца, сверкающими глазами, но, почуяв кровь своего сородича, сорвалось с места и скрылось среди утесов.

Так они шли в течение трех часов и вдруг, обогнув склон холма, очутились у выхода из этой долины на краю плоскогорья. Там они узрели вид, что затмил бы собой все земные красоты, а хвалители его были бы ошеломлены его великолепием. Обрамленная горными утесами, укрытая пологом синих небес, перед ними возвышалась Коштра Пиврарха. Столь громадна была она, что даже отсюда, с шестимильного расстояния, ее нельзя было увидеть целиком, и, словно озирая обширный пейзаж, приходилось переводить взгляд от массивного черного подножия, круто поднимавшегося вверх от ледников, вдоль ее обширного склона, где в слепящем сверкании покрытых льдом утесов и заполненных снегом расселин контрфорс громоздился на контрфорсе, а скала на скале, к неприступным высотам, где, будто грозно устремленные ввысь копья, небеса рассекали белые зубья вершинного гребня. Она заполняла собой четверть неба справа налево, от выглядывавшего из-за ее западного плеча изящного пика Айлинона до загораживавших обзор заснеженных склонов Ялхи на востоке, скрывавших Коштру Белорн.

Этим вечером они разбили лагерь на левой морене Верхнего Ледника Темарма. Просвечивающие, словно газ женской вуали, длинные и легкие полосы облаков, устремлялись от горных шпилей на восток, и это означало, что в вышине буйствует неистовый ветер.

Юсс сказал:

— Воздух прозрачен, словно стекло. Это не предвещает хорошей погоды.

— Что ж, подождем, если потребуется, — сказал Брандох Даэй. — Жажда подвига столь громко взывает ко мне с тех ледяных пиков, что, единожды их узрев, я охотнее умру, чем покину их непокоренными. Но тебе дивлюсь я, о Юсс. Тебе было сказано искать вестей на Коштре Белорн, а ее достичь было бы, несомненно, легче, чем Коштры Пиврархи, обойдя Ялхи по снеговым полям и тем самым избегнув ее огромных западных утесов.

— В Импланде есть пословица, — ответил Юсс, — «Берегись высокой жены». Точно так же падет проклятие на каждого, кто попытается одолеть Коштру Белорн, сперва не взглянув на нее сверху, и сделавшего это смерть постигнет прежде, чем он добьется своего. И лишь с одного места на земле может человек взглянуть сверху на Коштру Белорн — это и есть тот доселе непокоренный ледяной зубец, на котором тлеют последние лучи солнца. Ибо это самый высокий пик Коштры Пиврархи. И высочайшая вершина в мире.

С минуту они молчали. Затем Юсс заговорил:

— Как скалолаз, ты всегда был величайшим среди нас. Какой путь к вершине кажется тебе наилучшим?

— О Юсс, — промолвил Брандох Даэй, — на льду и снегу ты превосходишь меня. Потому посоветуй мне ты. Для собственного развлечения я бы уже давно избрал взойти к седловине меж двумя горами, а оттуда повернуть на запад к восточному хребту Пиврархи.

— Весьма страшно на вид это восхождение, — сказал Юсс, — а равно и наиболее сложно, и по обеим причинам я готов был спорить, что это и будет твоим выбором. Эта седловина зовется Вратами Зимиамвии. Она, как и примыкающий к ней ледник Коштры, находится под властью предсказания, о котором я тебе сказал. Смерть поджидала бы нас, отважься мы подняться туда, не взглянув сверху на Коштру Белорн. Когда же это будет сделано, заклятье перестанет на нас действовать, и впредь лишь наши собственные силы, умение и мужество потребуются, чтобы осуществить все, что нам захочется.

— Ну, тогда великий северный контрфорс, — воскликнул Брандох Даэй. — Так она не увидит нас во время восхождения, пока мы не окажемся на самом верхнем зубце, не посмотрим на нее и не подчиним ее своей воле.

Затем они поужинали и легли спать. Но среди утесов всю ночь выл ветер, а наутро горы скрыла из виду пелена мокрого снега. Буря бушевала весь день, и во время затишья они свернули лагерь и вновь спустились к Дроздовому Гнезду, где провели девять дней и девять ночей на ветру, под дождем и сыплющимся градом.

На десятый день непогода утихла. Они направились вверх по склону, пересекли ледник и приютились в пещере у подножия великого северного контрфорса Коштры Пиврархи. На рассвете Юсс и Брандох Даэй вышли, чтобы осмотреть окрестности. Они пересекли горловину задушенной снегом долины, круто поднимавшейся к главному хребту меж Ашниланом на западе и Коштрой Пиврархой на востоке, обогнули подножие Айлинона и взобрались с запада на заснеженный перевал примерно в трех тысячах футов по гребню этой горы, откуда могли осмотреть контрфорс и избрать направление своей попытки восхождения.

— До вершины два дня подъема, — сказал лорд Брандох Даэй. — Если ночью на склоне мы не замерзнем насмерть, иных препятствий я не опасаюсь. То черное ребро, что вздымается на милю над нашим лагерем, доведет нас до самого гребня контрфорса, достигнув его над огромной скалой у его северного края. Если скалы там подобны тем, на которых мы поставили лагерь, — твердые, как алмаз, и грубые, как губка, — то подвести нас сможет лишь собственная небрежность. Сколько живу, никогда не видел столь удобных для скалолазания камней.

— Хорошо, — сказал Юсс.

— Далее, — продолжал Брандох Даэй, — я мог бы везти тебя на колеснице вплоть до первого крупного уступа гребня. Его нам придется обойти, иначе дальше мы не продвинемся. Отсюда он выглядит достаточно неприятно из-за нависающих скал. Если они покрыты льдом, это будет та еще работа. Дальше я ничего не могу предсказывать, о Юсс, ибо ничего не видно как следует, помимо того, что гребень весь усеян расселинами и башнями. Как мы их преодолеем, еще только предстоит узнать. Слишком высоко и слишком далеко, чтобы говорить наверняка. Скажу лишь одно: туда, куда мы направимся, шли мы и до сих пор. И за этим гребнем, если туда вообще ведет хоть одна дорога, находится путь к вершине горы, намереваясь взобраться на которую, мы пересекли весь мир.

На следующий день, как только начало светать, все трое поднялись и направились на юг по хрустящим снегам. У подножия ледника, спускавшегося от седловины с высоты около пяти тысяч футов, где главный хребет понижается перед Ашниланом и Коштрой Пиврархой, они связались друг с другом веревкой. Еще до того, как самые яркие звезды померкли в утреннем свете, они уже пробивались сквозь лабиринт башен и разломов ледопада. Вскоре свет нового дня затопил снеговые поля Верхнего Ледника Темарма, окрашивая их в зеленый, шафрановый и нежно-розовый цвета. Далеко на севере, направо от белого купола Эмшира, рдели снега Исларгина. На северо-востоке обзор закрывала Эла Мантиссера. Контрфорс, ограничивавший с востока их долину, погрузил ее в синюю тень, уподобив ее летнему морю. В вышине по другую сторону хребта на великих пиках-близнецах Айлинона и Ашнилана, пробужденных теплыми лучами от морозного ночного безмолвия, время от времени рокотали лавины и падающие камни.

По ледопаду во главе шел Юсс, ведя их то вдоль высоких гребней, по обе стороны обрывавшихся в безмерные глубины, то по самым кромкам этих пропастей, мимо оснований ледяных башен. Башни эти, высотою в пять раз превосходившие человеческий рост, одни прямоугольные, другие заостренные, третьи — рассыпавшиеся или погребенные в обломках своих соседок, нависали над ними, словно готовые обрушиться и завалить скалолазов и навеки погрести их кости здесь, в этом зелено-голубом царстве мороза и безмолвия, где осколки льда глухо позвякивали, когда Юсс вырубал ступени топором Миварша, пробиваясь вперед. Наконец, уклон стал более пологим, они вышли на нетронутую поверхность ледника, и, перейдя огромный разлом между ледником и склоном горы по снежному мосту, за два часа до полудня достигли основания скального ребра, которое осматривали с Айлинона.

Теперь пришел черед вести их Брандоху Даэй. Медленно и без передышек взбирались они лицом к скале, ибо оказалась она столь твердой и монолитной, что выступы были малы и редки, а утесы круты. То здесь, то там им удавалось подняться вверх по расщелине, но в основном их путь лежал по небольшим трещинам и отвесным скальным стенам. Такое испытание силы и выносливости могли бы вынести лишь немногие, да и те недолго; однако, стена эта была лишь трехсот футов в высоту. К полудню они добрались до гребня и устроились отдыхать на камнях, слишком изможденные, чтобы разговаривать, глядя вдоль сглаженных лавинами склонов Коштры Пиврархи на нависавший карнизом парапет, что упирался в западные утесы Коштры Белорн.

На некоторое расстояние хребет контрфорса был широким и плоским. Затем он внезапно сужался до ширины лошадиной спины и вздымался в небеса более чем на две тысячи футов. Брандох Даэй вышел вперед и взобрался на несколько футов по утесу. Над ним нависал выступ, гладкий и без опор. Он попытался еще раз, и еще, а затем спустился вниз со словами:

— Без крыльев не выйдет.

Затем он направился налево. Здесь в вышине громоздились нависающие ледники, и, пока он смотрел, по склону прокатилась лавина ледяных глыб. Тогда он пошел направо, и здесь скалы поднимались почти отвесно, а покатые уступы были усыпаны каменным крошевом и скользки от снега и льда. Уйдя совсем недалеко, он вернулся и сказал:

— О Юсс, двинемся прямо — и нам придется лететь, ибо ухватиться там не за что; или пойдем на восток и станем увертываться от лавин; или же на запад, где все рыхло и скользко, и оступиться будет для нас погибелью?

После обсуждения они, наконец, решили избрать восточный путь. Нелегко было обогнуть выпирающий угол башни, ибо немного было там опор для рук и ног, а скалы внизу были словно срезаны, так что сорвавшемуся оттуда камню или человеку предстояло разом пролететь три или четыре тысячи футов до ледника Коштры и разбиться там. Широкие выступы за углом позволили им продвинуться вдоль стены башни, которая теперь выгибалась вовнутрь, обращаясь к югу. Высоко над их головами, ослепительно белые на фоне небесной синевы, торчали изломанные края ледяных глыб и осколков, а с каждого уступа свисали сверкающие сосульки размером больше человека. Это был вид неземной красоты, но им он доставлял немного радости, ибо они как никогда в жизни торопились, чтобы избежать опасности быть сметенными лавиной льда.

Внезапно над ними раздался звук, подобный щелчку гигантского хлыста, и, глядя вверх, они увидели заслонившую небо темную массу, распускавшуюся, словно цветок, и рассыпавшуюся на сотни осколков. Демоны и Миварш замерли на месте и вжались в утесы, но укрытия там почти не было. Воздух наполнился свистом камней, проносившихся вниз, будто возвращающиеся в преисподнюю дьяволы, и грохотом, когда они сталкивались со скалами и раскалывались на куски. Раскаты эхо отдавались среди утесов, и тело горы, казалось, корчится под ударами бича. Когда все закончилось, Миварш стонал от боли в левом запястье, поврежденном камнем. Другие остались невредимы.

Юсс сказал Брандоху Даэй:

— Назад, сколь бы ни было это тебе не по душе.

Они двинулись назад, и по склону пронеслась лавина льда, которая уничтожила бы их, если бы они продолжили подъем.

— Неверно ты обо мне судишь, — сказал Брандох Даэй со смехом. — Дай мне случай, когда моя жизнь зависит лишь от моей собственной силы и мощи; тогда опасность — что пища и питье для меня, и ничто не обратит меня назад. Но здесь, на этом проклятом утесе, по выступам которого легко ходить только калеке, мы — лишь игрушки в руках судьбы. И было бы полным безрассудством задержаться там мгновением дольше.

— Два пути осталось нам, — сказал Юсс. — Повернуть назад и навеки покрыть себя позором, или попытаться пройти на западе.

— И это станет погибелью для любого, кроме нас с тобой, — сказал Брандох Даэй. — А если и нашей погибелью тоже — что ж, мы уснем крепко.

— Миварш, — сказал Юсс, — не обязан участвовать в этом предприятии. Он храбро следовал за нами, и храбро оставался нашим другом. Но сейчас нам предстоит такой переход, что я глубоко сомневаюсь, будет ли ему опаснее для жизни остаться одному, нежели пойти с нами.

Но Миварш сделал мужественное лицо. Он не промолвил ни слова, лишь кивал головой, словно говоря: «Вперед».

— Сначала я стану твоим лекарем, — сказал Юсс и перевязал запястье Миварша.

И поскольку день уже заканчивался, они стали лагерем у подножия этой огромной башни в надежде на следующий день достичь невидимой оттуда вершины Коштры Пиврархи в шести тысячах футов над ними.

* * *

На следующее утро, когда было уже достаточно светло для скалолазания, они отправились в путь. За два часа восхождения не было ни одного мгновения, когда им не грозила бы немедленная смерть. Они не были связаны, ибо, оступившись на этих скользких камнях, один утащил бы за собой к погибели целую дюжину. Выступы были покаты и завалены щебнем и грязью. Мягкий красноватый камень крошился под руками; обломки падали на ледник далеко внизу. То вниз, то вверх, то в обход прокладывали они свой путь, огибая основание огромной скалы, и наконец по осыпающейся расселине добрались невредимыми до гребня над нею.

Пока они взбирались по скалам, легкие белые облачка, собиравшиеся утром в верхних ущельях Айлинона, выросли в громадную черную массу, скрывшую все горы на западе. Длинные полосы облаков тянулись от нее меж горами, переплетаясь и устремляясь ввысь, вздымаясь и опадая, словно море в час прилива, и наконец достигли гребня, где стояли Демоны, окутав их покровом тумана, в складках которого таился холодный ветер, и в разгар дня погрузив все вокруг во тьму. Они остановились, не видя скал перед собой. Завыв среди растрескавшихся утесов, поднялся ветер. Налетел мелкий и колючий снег. Туча приподнялась и вновь опустилась, словно осенявшая их своими крыльями гигантская птица. Кругом сверкали молнии, вырывавшиеся из ее недр. За ними неотступно грохотал гром, и его раскаты отдавались эхо среди отдаленных утесов. Их покрытое снегом оружие пылало шипящим голубым огнем: Юсс посоветовал не держать его в руках и положить рядом, дабы не погибнуть. Скрючившись во впадине в снегу между скал гребня Коштры Пиврархи, лорд Юсс, лорд Брандох Даэй и Миварш Фаз переждали эту ужасную ночь. Они не знали, когда наступила настоящая ночь, ибо буря принесла с собой темноту задолго до заката солнца. Они не могли заснуть из-за слепящего снега, ледяного дождя, вспышек и грома, и неистовых ветров, свистевших в трещинах и, казалось, сотрясавших гору до основания. Они почти замерзли и желали лишь смерти, что принесла бы им избавление от этого адского буйства.

День занялся тусклым серым светом, и буря стихла. Изможденный, Юсс поднялся на ноги, не в силах заговорить. Миварш произнес:

— Вы-то дьяволы, но себе дивлюсь я. Ибо я всю жизнь прожил возле снежных гор, и многих знал я, кого застигли в снегах ночь и непогода. И немало погибло от холода. Я говорю лишь о тех, кого нашли. Многих не нашли, ибо их поглотили духи.

При этих словах лорд Брандох Даэй расхохотался и сказал:

— О Миварш, похоже, ты просто неблагодарная собака. Посмотри на того, кто своей отвагой и выносливостью ко всем лишениям превосходит меня настолько же, насколько я превосхожу тебя. Но из нас троих он устал больше всех. Хочешь знать, почему? Я тебе расскажу. Всю ночь он сражался с холодом, пытаясь не только себя, но и нас с тобой уберечь от мороза. И, будь уверен, лишь это и спасло твою шкуру.

К тому времени туман немного рассеялся, и они могли видеть гребень на сотню шагов вперед: один неясный и нематериальный зубец на фоне другого, еще более неясного. В тумане зубцы казались просто чудовищными, приближаясь размерами к горным вершинам.

Они связались веревкой и продолжили путь, взбираясь на скалы, огибая их то с одной, то с другой стороны, останавливаясь на выступах скалы, которые казались отрезанными от всей остальной земли, одни в море движущегося тумана, или спускаясь в глубокую расселину, на другой стороне которой вздымалась глухая стена, а слева и справа зияла пропасть. Скалы были прочными и надежными, как и те, по которым они начинали взбираться от ледника. Но продвигались они медленно, ибо подъем был сложным и опасным из-за покрывавшего камни свежего снега и льда.

Днем ветер стих, и все было спокойно, когда они, наконец, остановились перед твердым ледяным гребнем, что круто вздымался перед ними, словно лезвие меча. Восточная его сторона слева от них была почти отвесной и обрывалась в невидимую бездну. Западный склон, чуть менее крутой, был укрыт ровной белой пеленой замерзшего снега; затем его заволокли тучи.

Брандох Даэй остановился на последнем тупом зубце у подножия ледяного хребта.

— Остальное — твое, — прокричал он лорду Юссу. — Думаю, никому, кроме тебя, не следует ступать на нее первым, ибо это твоя гора.

— Без тебя я бы ни за что сюда не добрался, — ответил Юсс. — И не годится мне присваивать себе славу первым ступить на вершину, если большая часть успеха твоя. Иди первым.

— Не пойду, — сказал лорд Брандох Даэй. — Да и это не так.

Тогда Юсс пошел вперед, вырубая своим топором огромные ступени вдоль западного склона хребта, а лорд Брандох Даэй и Миварш Фаз следовали за ним.

Внезапно из невидимых небесных пространств налетел ветер и разорвал туман, словно обветшавшие одежды. В просветах сверкнули копья солнечного света. Солнечные земли виднелись на юге, в невообразимой дали, за гребнем исполинской стены, что поднималась по другую сторону бездны, за нагромождением черных скал, испещренным тысячей заполненных искрящимся снегом трещин, и увенчанным, словно зубцами, рядом слепивших глаза своим великолепием диких горных пиков — изящных шпилей вершинного гребня Коштры Пиврархи. Столь долго бывшие для Демонов недоступными как небеса, лежали они теперь у их ног. Лишь пик, на который они взбирались, теперь столь близкий и отчетливо видимый, все еще вздымался над ними, обнажая на северо-востоке утес с нависавшим над ним снежным карнизом. Юсс заметил этот карниз и снова принялся вырубать ступени, и через полчаса после того, как тучи разошлись, стоял на этой доселе непокоренной вершине, а у ног его лежал весь мир.

* * *

Они спустились на несколько футов по южному склону и уселись на камни. Прекрасное усыпанное островами озеро лежало в обрамлении лесов и скалистых холмов у начала глубокой долины, что спускалась от Врат Зимиамвии. Невдалеке, на западе, возвышались Айлинон и Ашнилан, а между ними виднелась изящная белая вершина Акры Гарш. Дальше гора следовала за горой, подобно волнам в море.

Юсс смотрел на юг, туда, где подернутая туманной дымкой страна холм за холмом простиралась в синеющие дали, пока не сливалась в них с небесами.

— Мы с тобой, — промолвил он, — первые из сынов человеческих, что при жизни видят сказочную страну Зимиамвию. Как ты думаешь, правда ли то, что говорят нам об этой блаженной земле ученые: будто бы ноге смертного не дано ступить туда, и населяют ее лишь благословенные души усопших, что оставили нас, несмотря на все свое земное величие и совершенные ими при жизни славные дела; тех, что ценили земную жизнь, ее радость и великолепие, но в то же время поступали справедливо и не были ни трусами, ни угнетателями?

— Кто знает? — сказал Брандох Даэй, опираясь подбородком на руку и глядя на юг, словно во сне. — Кто может утверждать, будто знает?

Некоторое время они молчали. Затем Юсс заговорил:

— Если мы с тобой когда-нибудь придем сюда, о друг мой, будем ли мы помнить Демонланд?

И когда тот не ответил ему, Юсс продолжил:

— Я бы охотнее плавал по Лунному Пруду под звездами летней ночи, нежели был королем всей страны Зимиамвии. И охотнее наблюдал бы я за восходом на Скарфе, чем проживал свои дни в блаженстве на острове на этом заколдованном озере Равари, у подножия Коштры Белорн.

Облачный полог, что все еще цеплялся за восточные вершины, теперь был изорван в клочья, и Коштра Белорн, словно невеста, стояла пред ними в двух или трех милях к востоку, в косых лучах садящегося солнца. На ее исполинских утесах не было видно ни единой голой скалы: все они были укрыты ослепительным снежным покровом. Еще прекраснее и изящнее прежнего казался ее грациозный силуэт. Юсс и Брандох Даэй поднялись на ноги, будто приветствуя великую королеву. В молчании взирали они на нее несколько минут.

Затем Брандох Даэй произнес:

— Узри свою невесту, о Юсс.

XIII

Коштра Белорн

О том, как лорд Юсс, наконец, выполнил повеление из своего сна искать вестей на Коштре Белорн, и о том, какой ответ он получил.

С благословения Богов эту ночь они провели спокойно, укрывшись в окруженной снежными сугробами впадине у подножия гигантских утесов Коштры Пиврархи. Шафрановая заря распустилась подобно лилии; лишь с севера протянулись дымно-серые полосы. Огромные пики островами высились в ровном море облаков, из которого шаром красно-золотого огня показалось солнце. За час до его появления Демоны и Миварш связались веревкой и отправились на восток. Трудным был гребень огромного северного контрфорса, по которому они взобрались на вершину, но ведший к Коштре Белорн восточный кряж оказался всемеро труднее. Он был уже, обрамлен более глубокими пропастями, и сильнее иссечен трещинами; твердые и надежные скалы вероломно и неожиданно сменялись крошащимися и опасными. Был этот кряж также загроможден шатающимися камнями, опоясан ненадежными снежными карнизами и окружен гладкими и лишенными выступов, как крепостная стена, утесами. Неудивительно, что спуск по этому кряжу стоил им тринадцати часов. Солнце склонялось к западу, когда они, наконец, добрались до того острого как серп замерзшего гребня, что возвышался во Вратах Зимиамвии. Они были измотаны и лишились веревки, ибо, не привязав ее у вершины, никак иначе не смогли бы они спуститься с последней огромной скалы. Яростный северо-восточный ветер весь день метался среди хребтов, неся на своих крыльях буран. Их пальцы онемели от холода, а бороды лорда Брандоха Даэй и Миварша Фаза обледенели.

Слишком усталые, чтобы устраиваться на привал, они продолжили путь, ведомые Юссом. Пройдя много сотен шагов по этому ледяному гребню, когда солнце уже почти село, они, наконец, остановились совсем недалеко от утесов Коштры Белорн. С позднего утра по этим утесам беспрестанно грохотали лавины; теперь же, с приходом вечерней прохлады, все стихло. Ветер унялся. На темно-синем небе не было ни облачка. Закатные огни ползли по исполинским белым скалам, пока каждый выступ, складка или замерзший пик не запылали розовым, а каждая тень не превратилась в изумруд. Тень Коштры Пиврархи погрузила в холод нижнюю часть склона на зимиамвийской стороне. Край этой тени, казалось, отделял живых от мертвых.

— О чем задумался? — спросил Юсс Брандоха Даэй, который взирал на все это великолепие, опираясь на свой меч.

Брандох Даэй встрепенулся и взглянул на него.

— А вот о чем, — сказал он. — Возможно, сон твой был лишь приманкой, посланной тебе королем с тем, чтобы подвигнуть нас на великие деяния, которые привели бы к нашей гибели. По крайней мере, с этой стороны хорошо видно, что на Коштру Белорн пути нет.

— А как же маленький стриж? — спросил Юсс, — Стриж, который, пока мы еще были далеко отсюда, прилетел с юга нам навстречу со своим любезным посланием?

— Хорошо, если это был не один из его дьяволов, — сказал Брандох Даэй.

— Я не поверну назад, — сказал Юсс. — Тебе не обязательно идти со мной, — и он снова отвернулся к замерзшим утесам.

— Неужели? — сказал Брандох Даэй. — Как и тебе со мной. Смотри, рассердишь меня, столь грязно истолковывая мои слова. Просто не расслабляйся и держи этот топор наготове, как я свой меч, для более приятной работы, нежели вырубание ступеней. Если же ты надеешься взобраться на нее по этой стене, что перед нами, то королевское колдовство свело тебя с ума и обрекло на погибель.

К тому времени солнце уже зашло. Под распростершимися с востока крыльями ночи неизмеримые небесные выси окрасились в еще более глубокий синий цвет и кое-где, тусклые и еле различимые, замерцали крохотные светящиеся точки: наиболее яркие звезды подняли свои веки навстречу сгущающейся темноте. Вверх по склонам пополз мрак, морским приливом заполняя долины далеко внизу. Мороз и безмолвие сопровождали вновь вступающую в свои права вечную ночь. Мрачные утесы Коштры Белорн стояли в полном молчании, мертвенно-бледные на фоне неба.

Юсс отступил вдоль гребня на шаг и сказал, положив руку на руку Брандоха Даэй:

— Помолчи и взгляни на это чудо.

Чуть выше по склону горы с зимиамвийской стороны, казалось, остатки вечерней зари запутались среди обломков и замерзших снежных покровов. По мере сгущения сумрака этот отблеск рос и становился ярче, заполняя разлом, который словно уходил вглубь горы.

— Это для нас, — тихим голосом произнес Юсс. — Она пылает в ожидании нас.

Не было слышно ни звука кроме их дыхания, ударов топора Юсса да звяканья разлетавшихся в тишине ледяных осколков, когда он прорубал дорогу вдоль гребня. И с наступлением ночи все ярче горел перед ними этот странный закатный свет. Опасными были эти пятьдесят или более футов подъема от гребня, ибо у них не осталось веревки, путь был еле различим, скалы круты и покрыты льдом, а каждый выступ занесен глубоким снегом. Но, в конце концов, они невредимыми взобрались по короткой и крутой трещине к тому месту, где она, расширяясь, переходила в эту расселину дивного света. Здесь двое могли идти рядом, и лорд Юсс и лорд Брандох Даэй, достав свое оружие, вступили в расселину. Миварш хотел позвать их, но не смог вымолвить ни слова. Он последовал за ними, словно жмущийся к ногам пес.

Сначала пещера вела вверх, а затем стала полого спускаться вглубь горы. Воздух был холоден, но казался теплым после стоявшего снаружи мороза. Розовато-красный свет тепло сиял на стенах и полу этого прохода, но нельзя было определить, откуда он исходит. Вверху виднелись странные скульптуры: люди с бычьими головами, олени с человеческими лицами, мамонты и допотопные бегемоты — огромные и неясные формы, вырезанные прямо в скале. Юсс и его спутники следовали этим путем несколько часов, петляя и спускаясь вниз, забыв, где север и где юг. Понемногу свет угас и через час или два они уже шли в темноте, но темнота эта не была полной и походила на беззвездную летнюю ночь с ее нескончаемыми сумерками. Они шли медленно, опасаясь западней.

Через некоторое время Юсс остановился и втянул носом воздух.

— Я чую свежескошенное сено, — сказал он, — И аромат цветов. Это мне мерещится, или вы тоже это чувствуете?

— Да, почуяли еще полчаса назад, — ответил Брандох Даэй. — К тому же, этот коридор расширяется перед нами, а потолок уходит ввысь по мере нашего продвижения.

— Это великое чудо, — сказал Юсс.

Они двинулись дальше, и вскоре уклон уменьшился и они ощутили под ногами гальку и песок, а потом и мягкую почву. Они наклонились и коснулись земли, и на ней росла трава, а на траве была ночная роса, и клонились во сне маргаритки. Справа журчал ручей. В темноте они пересекли этот луг и остановились у подножия смутно видневшейся перед ними громады. В глухой стене, столь высокой, что верх ее терялся в темноте, открывались ворота. Они переступили порог и ступили на мощеный двор, стуча башмаками по булыжникам. Перед ними поднималась лестница, ведшая к раздвижным дверям под аркой. Лорд Брандох Даэй почувствовал, как Миварш тянет его за рукав. Зубы карлика стучали от ужаса. Брандох Даэй улыбнулся и положил руку ему на плечо. Юсс ступил на нижнюю ступень.

В тот же миг раздались звуки музыки, но что за инструменты исполняли ее, они не могли понять. Она началась с громких и грохочущих аккордов, словно звали в битву трубы: сначала высоко, затем низко, затем завибрировав и затихнув; потом вновь раздался этот могучий звук, в котором слышался вызов. Затем зазвучали новые голоса, блуждая во тьме, возносясь горестными стенаниями и замирая на ветру, пока не осталось ничего, кроме рокота, словно бы приглушенного грома, долгого, низкого, тихого, но весьма угрожающего. И вот это мрачное вступление разорвалось тремя мощными и тяжеловесными ударами, будто это были обрушивающиеся на пустынный берег буруны; пауза, снова эти удары, мучительная пауза, шорох крыльев, словно фурии вырвались из ада, еще одна дробь, ужасная в своей неумолимости, затем безумный взлет и снова падение, адская сумятица, протянувшиеся сквозь ночное небо пылающие змеи. Затем неожиданно, издалека — сладкозвучная мелодия, протяжная и чистая, словно сияние садящегося солнца, пронизывающее облака пыли над бранным полем. Это была лишь интерлюдия перед ужасом основной темы, что, гремя, вновь поднялась из глубин, дойдя в своем буйстве до грандиозной кульминации и опять замерев в тишине. Вот вступил величественный мотив, неторопливый и спокойный, родясь из того ужаса и вновь к нему возвращаясь; темы сталкивались и боролись во многих тональностях, и наконец с новой силой прогремел могучий тройной удар, словно чугунной булавой круша всю сладость и веселье, обращая корни самой жизни в бесформенное крошево. Но даже в разгаре своего ужасного буйства эта великая сила, казалось, чахла. Рокот грома стал слабее, грубые удары утратили мощь, и вся необъятная картина битвы и опустошительного неистовства обрушилась и, задыхаясь, колеблясь и погромыхивая, бесславно затихла.

Словно в трансе, лорды Демонланда прислушивались к последним эхо могучего и печального аккорда, на котором эта музыка испустила дух, будто это сам дух гнева оказался повергнут. Но это был еще не конец. Холодная и безмятежная, как давшая Богам обет непорочная дева, чьи ясные глаза не видят ничего, кроме великих небес, тихая мелодия восстала из этой могилы ужаса. Поначалу казалась она слабой и незначительной после того катаклизма, будто первая распустившаяся весенняя почка после губительного царствования мороза и льда. Но она продолжала спокойно звучать, набираясь красоты и мощи. И внезапно раздвижные двери распахнулись настежь, залив лестницу сиянием.

Лорд Юсс и лорд Брандох Даэй смотрели в эти сияющие врата, будто ожидая восхода звезды. И вскоре они и впрямь увидели, как, подобно звезде или безмятежной луне, излучая мягкое розовое сияние, появляется та, чья голова, как у королевы, была увенчана диадемой из облачков, будто похищенных у горного заката. Она стояла одна под огромным портиком с его могучими и неясными образами крылатых львов на и черном как гагат камне. Юной казалась она, словно только что распрощалась с детством, с печальной складкой сладких губ, печальными черными глазами и подобными ночи волосами. На каждом ее плече сидело по маленькому черному стрижу, а еще дюжина их носилась в воздухе над ее головой, столь быстрокрылые, что глаз едва мог за ними уследить. Между тем, та утонченная и незамысловатая мелодия все нарастала, пока не взорвалась всеми огнями лета, сгорая до последнего уголька, неистовая и непреодолимая в своем буйстве любви и красоты. И до того, как последние торжественные аккорды затихли, эта музыка воскресила в памяти Юсса все великолепие гор, закатные огни на Коштре Белорн, первый взгляд на великие пики из Морны Моруны, и надо всем этим, будто явившийся взору дух музыки, царил образ этой королевы, столь прекрасной в своей юности. Ее ясное и печальное чело было преисполнено гордости и обещания; в каждой линии и каждой черте ее прекрасной фигуры, словно в цветке, жила девственная красота, и вся она сияла изнутри тем неземным светом, перед которым слово и песня бессильны, а люди могут лишь затаить дыхание и благоговеть.

Когда она заговорила, ее голос был подобен хрусталю:

— Слава и хвала святым Богам. Вот, прошли годы и настают дни, предопределенные Богами. А вы — те, кому было предназначено явиться.

А великие лорды Демонланда стояли перед ней, словно мальчишки. Она снова заговорила:

— Разве вы не лорд Юсс и лорд Брандох Даэй из Демонланда, явившиеся ко мне в Коштру Белорн дорогой, что закрыта для всех прочих смертных?

Тогда лорд Юсс ответил за них обоих:

— Действительно, о королева Софонисба, мы — те, кого ты назвала.

Тогда королева отвела их в свой дворец, в просторный парадный зал, где находился ее трон. Колонны в этом зале были подобны огромным башням, а над ними ярус за ярусом уходили ввысь галереи, куда не достигал взгляд или свет освещавших столы и пол ажурных светильников на подставках. Стены и колонны были из темного необработанного камня. На них висели странные картины: львы, драконы, морские кони[72], орлы с распростертыми крыльями, слоны, лебеди, единороги и прочие, живо изображенные и богато расписанные чудными красками. Все звери были гигантских, невиданных человеком размеров, так что находиться в этом зале было, словно ютиться на крохотном пятачке света и жизни, объятого и окруженного неведомым.

Королева села на свой трон, сверкавший, словно взволнованная ветром поверхность реки под серебристой луной. Помимо маленьких стрижей никто ее не сопровождал. Она усадила лордов Демонланда перед собой, и невидимые руки принесли и поставили перед ними столы, полные драгоценных блюд с неведомыми кушаньями. И заиграла тихая музыка, сотворенная прямо в воздухе каким-то неизвестным им способом.

Королева промолвила:

— Взгляните, это амброзия, которую вкушают Боги, и нектар, который они пьют. С благоволения святых Богов этой пищей и этим питьем питаюсь и я. И вкус ее не истощается, а жар и аромат ее никогда не иссякает.

И они отведали амброзии, что была бела, сладка и хрустела на зубах, и, будучи съеденной, восстанавливала телесные силы лучше, чем изобилие говяжьего мяса, а также нектара, что пенился и сверкал, словно огни заката. Что-то от спокойствия Богов было в этом божественном нектаре.

Королева промолвила:

— Поведайте мне, зачем вы пришли?

Юсс ответил:

— Был мне явлен сон из роговых ворот, о королева Софонисба, и говорилось в нем здесь искать вестей о том, кого я больше всего жажду вернуть, от разлуки с которым душа моя томится в тоске весь этот прошедший год — о моем дорогом брате, лорде Голдри Блусско.

Слова застряли у него в горле, ибо при звуке этого имени прочные стены дворца затрепетали, словно листья в лесу под внезапным шквалом ветра. Цвета поблекли, будто кровь отхлынула от лица испуганного человека, и все стало бледного оттенка, как пейзаж, который можно увидеть ярким летним днем, полежав на спине с закрытыми глазами под жарким солнцем: все стало серым и неприветливым, все теплые цвета обратились в пепел. Потом из стыков камней пола, стен и колонн появились омерзительные маленькие существа: одни, словно кузнечики с человечьими головами и мушиными крыльями, другие, словно рыбы с жалами на хвостах, или толстые, как жабы, или извивающиеся, как угри с собачьими головами и ослиными ушами — отвратительные, чешуйчатые, мерзкие и неуместные в этом прекрасном дворце.

Кошмар минул. Цвета вернулись. Королева сидела с приоткрытыми устами, словно истукан. Потом она промолвила тихим дрогнувшим голосом, потупив взор:

— Господа, просите вы о необычном, с чем мне доселе не приходилось сталкиваться. Благородны вы, и я заклинаю вас не произносить вновь это имя. Во имя святых Богов, не произносите его вновь.

Лорд Юсс промолчал. Невеселы были его мысли.

В надлежащее время маленький стриж по приказу королевы проводил их в их спальные покои. И там, на больших, мягких и душистых ложах, они улеглись спать.

Юсс долго бодрствовал в неверном свете, и на сердце у него было тревожно. Наконец, он погрузился в беспокойный сон. Мерцание светильников смешалось с его снами, а сны — с мерцанием, так что он не знал, во сне или наяву видит он, как стены спальни расходятся в стороны, открывая дорогу лунному свету, и одинокая горная вершина поднимается, обнаженная, из моря сияющих под луной серебристых облаков. Ему показалось, что он обладает способностью летать, и полетел он к этой горе, и завис в воздухе, глядя с близкого расстояния на нее и на окружавшее ее кольцо призрачного огня. И на вершине горы он увидел подобие крепости или цитадели из позеленевшей от старости меди, иссеченной вековыми морозами и ветрами. На крепостных стенах собралась большая призрачная толпа мужчин и женщин, которые ни на миг не останавливались и то бродили по стене, вздымая руки вверх, будто вознося мольбу к хрустальным небесным светилам, то падали на колени у медных зубцов, закрывая лица руками, то таращились, будто лунатики, в пустоту перед собой. Одни казались воинами, другие своими дорогими одеждами напоминали придворных: правителей, королей и королевских дочерей, мрачных бородатых советников, юношей, дев и венценосных королев. И когда они двигались, и когда останавливались, и когда будто бы громко и горестно кричали, все оставалось безмолвно, как могила, а лица этих плакальщиков были мертвенно бледны, как у трупов.

Потом показалось Юссу, что он видит справа едва возвышающуюся над стенами медную башню с плоской обрамленной зубцами крышей. Он тщился закричать, но казалось, будто какой-то бес душил его, ухватив за горло, ибо не раздалось не звука. И в середине крыши, на каменной скамье склонилась некая фигура; подбородок покоился на могучей правой руке, а локоть опирался на подлокотник скамьи. Человек был закутан в пышный плащ из золотой ткани, а его массивный двуручный меч был подле него, тускло сверкая сердцевидной рубиновой головкой эфеса в лунном свете. Ничто в нем не изменилось с тех пор, как Юсс в последний раз видел его на своем корабле, перед тем, как их поглотила тьма; лишь румянец жизни будто покинул его, и чело его, казалось, было омрачено печалью. Его глаза встретились с глазами брата, но в них не промелькнуло узнавания, и он продолжал смотреть, будто вглядываясь в некую удаленную точку по ту сторону звездного света. Юссу показалось, что именно таким он и ожидал найти своего брата Голдри: не склонившим голову перед тиранией державших его в неволе темных сил, терпеливо бодрствующим, подобно богу, одинаково пренебрегающим жалобами тех, что разделяли его темницу, и угрозой окружающей его бесприютной ночи.

Видение прошло, и лорд Юсс снова обнаружил себя в своей постели. Меж гардинами на окнах пробивался холодный утренний свет, умерявший мягкое сияние светильников.

* * *

Они жили в этом дворце семь дней. Им не встретилось ни одного живого существа кроме одной лишь королевы и ее маленьких стрижей, но все необходимое и все королевские угощения приносились им невидимыми руками. Однако у лорда Юсса было тяжело на сердце, ибо, сколько бы ни спрашивал он королеву о Голдри, столько избегала она ответа, умоляя его не произносить второй раз это ужасное имя. Наконец, прогуливаясь вместе с ней прохладным вечером по протоптанной через луг тропинке, где у тихого ручья рос асфодель и другие священные цветы, он сказал:

— Знай, о королева Софонисба, что, когда я пришел сюда и заговорил с тобой, полагал я, что ты поможешь мне в моем деле. И разве не обещала ты мне когда-то свою благосклонность и поддержку впоследствии?

— Это так, — сказала королева.

— Тогда почему, — продолжал он, — когда я спрашиваю тебя о том, что для меня наиболее важно, ты постоянно пренебрегаешь мной и уходишь от ответа?

Она молчала, склонив голову. Он с минуту искоса взирал на ее прекрасные черты, на серьезные и четкие линии ее уст и подбородка.

— У кого еще мне спрашивать, — произнес он, — как не у тебя, королевы Коштры Белорн, что должна знать об этом?

Она остановилась и посмотрела на него темными глазами, невинными, словно у младенца, и прекрасными, словно у богини.

— Господин мой, то, что я уводила разговор в сторону, злому умыслу не приписывай. Это было бы бессердечно по отношению к вам, демонландцам, что исполнили предсказание и вернули мне свободу снова посещать мир людей, чего я столь сильно желаю, несмотря на все горести, постигшие меня там в прежние времена. И разве могу я забыть, что вы враждуете с этим нечистым домом Витчланда, а потому мои друзья вдвойне?

— Это докажут поступки, о королева, — сказал лорд Юсс.

— Видели ли вы Морну Моруну? — воскликнула она. — Видели, как она одичала? — и, когда он взглянул на нее, все еще мрачно и недоверчиво, она продолжила: — Разве все это забыто? А мне казалось, это должно было остаться в памяти до скончания веков. Скажи мне, господин мой, сколько тебе лет?

— Я взираю на этот мир трижды десять лет, — ответил лорд Юсс.

— А я, — сказала королева, — лишь семнадцать лет. Но столько же мне было, когда родился и ты, и твой дед до тебя, и его дед. Ибо Боги навеки даровали мне юность, перенеся меня сюда после постигшего наш дом краха, и поселив меня в этой горе.

Она замолчала и замерла, сцепив руки перед собой, склонив голову и отвернувшись немного в сторону, так что ему была видна лишь белая дуга ее шеи и мягкие очертания ее щеки. Воздух был наполнен закатным светом, хотя там не было солнца; лишь рассеянное сияние лилось с каменного свода, подобного лучезарному небу. Она вновь заговорила, очень тихо, и ее хрустальный голос звенел, словно слабые звуки колокольчика, звучащего вдали, в тихом воздухе летнего вечера:

— Время тенью пронеслось с тех дней, когда я была королевой в Морне Моруне и жила там вместе со своей матерью и своими кузенами-принцами в мире и радости. Покуда не явился с севера Горайс III, великий король Витчланда, в своей гордыне и высокомерии желавший разведать эти горы, и дорого это ему обошлось. Вечером в начале лета мы увидели, как он и его свита скачут по цветущим лугам Моруны. Мы его прекрасно приняли, но, узнав, куда он собирался направиться, посоветовали ему вернуться назад, иначе мантикоры разорвали бы его на части. Но он посмеялся над нашими советами и наутро уехал вместе со своими людьми к Омпреннскому Обрыву. И ни один из живущих больше никогда их не видел.

Невелика была потеря, но из-за нее случилась ужасная беда. Ибо весной следующего года их водянистого Витчланда явился с огромным войском Горайс IV, в открытую оклеветав нас и назвав убийцами короля — нас, мирный народ, который не совершил бы злодеяния и за все богатства Импланда. Они пришли ночью, когда все кроме стражи на стенах спали в своих постелях, ни о чем не подозревая. Они схватили моих кузенов, принцев, и всех наших людей, и самым жестоким образом умертвили их на наших глазах. И, видя это, моя мать упала в глубокий обморок и вскоре умерла. А король приказал поджечь дом и разрушил священные алтари Богов, и осквернил их святые места. Мне же, молодой и красивой, он предложил на выбор пойти с ним и стать его рабыней или быть брошенной с Обрыва и переломать себе все кости. Конечно, я выбрала последнее. Но Боги, что помогают в каждом праведном деле, сделали мое падение мягким и невредимой отвели меня сюда через все опасности, пропасти, холод, мимо рыщущих вокруг чудовищ, даровав мне навеки мир и юность здесь, на границе между живыми и мертвыми.

И Боги обрушились в гневе на землю Моруны, чтобы опустошить ее и изгнать оттуда всех людей и зверей, в напоминание о нечистых деяниях короля Горайса, также как король Горайс опустошил наш маленький замок и нашу славную страну. Земля была поднята ввысь, туда, где обитают морозы, так что утесы Омпреннского Обрыва, по которым вы спустились, сейчас в десять раз выше, чем были, когда по ним прошел Горайс III. Так настал конец цветущей Моруне, и с ним навеки окончились весна и лето.

Королева закончила говорить, и лорд Юсс некоторое время изумленно молчал.

— Вот и суди, — промолвила она, — являются ли твои враги и моими врагами. Ведомо мне, господин мой, что ты считаешь меня лишь равнодушным другом и никудышным помощником в вашем предприятии. Но, пока вы были здесь, не прекращала я искать и разузнавать, и отправляла своих маленьких стрижей на запад и на восток, на юг и на север, за вестями о том, кого ты назвал. Они быстры, словно кружащиеся над миром крылатые мысли, и вернулись они ко мне усталые, но не принесли ни слова о твоем великом родиче.

Юсс взирал в ее влажные от слез глаза. Истина ангелом сияла в них.

— О королева, — воскликнул он, — к чему твоим прислужникам обыскивать весь мир, когда мой брат находится здесь, на Коштре Белорн?

Она покачала головой и промолвила:

— Я могу поклясться тебе, что за эти двести лет ни один смертный не взошел на Коштру Белорн, кроме тебя и твоих спутников.

Но Юсс заговорил снова:

— Мой брат здесь, на Коштре Белорн. Первой ночью я видел его своими глазами, окруженного огнями. И томится он в неволе в медной башне на вершине горы.

— Здесь нет гор, — сказала она, — кроме той, во чреве которой мы находимся.

— Но я видел моего брата там, — сказал Юсс, — под серебристыми лучами полной луны.

— Здесь нет луны, — сказала королева.

Тогда лорд Юсс пересказал ей свое ночное видение, передав его до мельчайших подробностей. Она мрачно слушала, а когда он закончил, чуть содрогнувшись, промолвила:

— Эта загадка, господин мой, находится за пределами моего разумения.

Она ненадолго замолчала. Затем заговорила приглушенным голосом, словно сами слова и дыхание ее могли вызвать к жизни что-то ужасное:

— Он унесен гибельной насланью короля Горайса XII. Как только кто-нибудь из дома Горайсов умирает, на его месте всегда появляется другой, наследуя его могущество. И смерть не ослабляет дом Витчланда, но, как рассеченное и раздробленное семя одуванчика, он поднимается еще сильнее. Знаешь, почему?

— Нет, — ответил он.

— Святые Боги, — сказала она еще тише, — явили мне многое из скрытого, о чем сыны человеческие не знают и не могут даже вообразить. Узнай же тайну. Есть лишь один Единый Горайс. И с соизволения небес (чьи пути наш слабый ум зачастую тщетно пытается постигнуть) этот жестокий и злобный Единый, умерев от меча или под грузом лет, переселяется душой и духом в новое крепкое тело, и проживает еще одну жизнь, чтобы угнетать и притеснять весь мир, пока и это тело не умрет, и следующее в свою очередь, и так постоянно. Тем самым он в некотором смысле живет вечно.

Юсс сказал:

— Рассказ твой, о королева Софонисба, выше понимания смертных. То, о чем ты поведала мне, — великое чудо, о котором я отчасти догадывался и прежде, но главного не знал. По праву, имея столь бесконечную жизнь, носит король на большом пальце этого червя Уробороса, издавна почитаемого учеными мужами за символ вечности, в котором конец есть начало, а начало есть конец.

— Теперь ты понимаешь, насколько все это сложно, — сказала королева. — Но я не забыла, господин мой, что на уме у тебя более насущная задача: освободить того (не называй его!) о котором ты меня спрашивал. Касательно этого, к твоему утешению, вижу я некий луч света. Не допытывайся у меня ни о чем, пока я не проведу испытание, дабы рассвет не оказался ложным. Если будет так, как я думаю, то все испытанное тобой меркнет перед тем, что тебе предстоит.

XIV

Озеро Равари

О поддержке, оказанной лорду Юссу и лорду Брандоху Даэй королевой Софонисбой, питомицей Богов; о том, как возле зачарованного озера было высижено яйцо гиппогрифа, и о том, что из этого вышло.

На следующий день королева пришла к лорду Юссу и лорду Брандоху Даэй и велела им следовать за ней, а вместе с ними и Миваршу, через луга вдоль тропы, подобной той, по которой они вошли в гору, только эта тропа вела вниз.

— Возможно, дивитесь вы, видя дневной свет в чреве этой великой горы. Но все это лишь скрытые силы Природы. Ибо солнечные лучи, весь день освещая Коштру Белорн и ее снежный покров, впитываются в снег подобно воде и, проникая сквозь недоступные каменные толщи, вновь сияют в этой пещере, где мы живем, а также в этих коридорах, проложенных Богами, чтобы дать нам возможность входить и выходить. И когда закат сменяет ясный день, окрашивая небо разноцветными огнями, и когда лунный свет или темнота следует за закатом, или рассвет сменяет ночь, вновь ведя за собой ясный день, все эти чередования тьмы и света происходят и внутри горы.

Они продолжали спускаться вниз, пока после многих часов пути не вышли внезапно на ослепительный солнечный свет. Они стояли у входа в пещеру на белом и чистом песчаном берегу, о который плескались волны сапфирового озера. Это было огромное озеро, усеянное скалистыми островками и окаймленное деревьями и буйно цветущими травами. Озеро изобиловало заливами и таинственными плесами, что скрывались за мысами, которые представляли собой отроги обрамлявших его гор: одни поросли лесом или были покрыты зеленой травой и усыпаны цветами до самой воды, другие вздымались из воды голыми скалами, третьи были увенчаны изломанными утесами, от которых к озеру тянулись каменистые осыпи. Был благоуханный полдень, испещренный тенями облаков и полный изменчивого света. Над озером кружили белые птицы, и время от времени мимо проносился зимородок, подобный вспышке лазурного пламени. Пляж, на котором они стояли, был обращен на запад и находился на конце мыса, что, одетый сосновыми лесами со светлыми опушками, тянулся от отрога Коштры Белорн. На севере, у начала узкой прямой долины, поднимавшейся к Вратам Зимиамвии, стояли две высокие горы. Они казались Демонам еще больше, чем прежде, возвышаясь над озером на целых шестнадцать тысяч футов на расстоянии шести или семи миль от них. Ни с какого другого места не казались они столь же прекрасными: Коштра Пиврарха была словно распростерший темные крылья орел, а Коштра Белорн — будто дремлющая богиня, изящная, как утренняя звезда в небесах. Удивительно ярко сверкали в солнечном свете их снега, но в летней дымке казались они призрачными и нематериальными. В нижних долинах росли серые оливковые деревья, очертаниями напоминавшие застывший туман, взгорья покрывали дубовые, березовые и прочие леса, а в теплых складках горных склонов вплоть до морен над нижними ледниками и до самой границы снегов взбирались пояса кремовых рододендронов.

Королева наблюдала за лордом Юссом, чей взгляд скользнул налево мимо Коштры Пиврархи, мимо тупоконечного нижнего гребня Голио, к удаленной на много миль огромной одинокой вершине, что хмуро взирала на нависавший над озером лабиринт горных хребтов. Ее южное плечо длинной величавой линией утесов простиралось к заостренному пику; на севере же она обрывалась более круто. На отвесных каменных склонах снега было немного, он скопился лишь в испещрявших их трещинах. Изяществом и красотой даже Коштра Белорн едва ли могла превзойти эту вершину, но выглядела она жутко, словно жилище древней ночи, из которого даже ясный полдень не мог окончательно изгнать темноту.

— Вот стоит великая и прекрасная гора, которая скрывалась в тучах, пока мы были наверху, — сказал лорд Брандох Даэй, — Она выглядит, будто припавшее к земле чудовище.

Но королева продолжала следить за лордом Юссом, который все еще смотрел на этот пик. Затем он повернулся к ней, сжав руками пряжки нагрудных пластин. Она спросила:

— Все так, как я и думаю?

Он сделал глубокий вдох.

— Такой я узрел ее в самом начале, — сказал он, — Будто бы с этого самого места. Но мы слишком далеко, чтобы увидеть медную цитадель, или быть уверенными, что она действительно там.

И он сказал Брандоху Даэй:

— Нам предстоит взобраться на эту гору.

— Этого вам никогда не суметь, — сказала королева.

— Еще посмотрим, — сказал Брандох Даэй.

— Слушайте, — сказала она. — Безымянна эта гора на земле, ибо до сего часа не достигал ее взгляд живущих, за исключением нас с вами. Но у Богов имя для нее имеется, а также у населяющих эту землю духов блаженных, и у тех несчастных душ, что томятся на ее холодной вершине: Зора Рах нам Псаррион, что стоит поодаль над молчаливыми и безжизненными снеговыми полями, питающими ледники Псарриона, самая одинокая и таинственная из всех гор на земле, и самая проклятая. О господа мои, — продолжала она, — На Зору взобраться не думайте. Кольцо колдовства окружает Зору, и вы не доберетесь даже до края снеговых полей, когда погибель уже настигнет вас.

Юсс улыбнулся:

— О королева Софонисба, мало ты нас знаешь, если думаешь, будто это обратит нас вспять.

— Я говорю сие, — сказала королева, — отнюдь не с этой напрасной целью, но чтобы показать вам необходимость пути, о котором я сейчас вам расскажу, ибо хорошо мне известно, что не отступитесь вы от своего замысла. Никому кроме Демона не решилась бы я открыть эту тайну, дабы не держать ответ перед небесами за его смерть. Но вам я могу дать этот опасный совет с меньшим риском, если правда то, что, как учили меня давным-давно, над Демонландом встарь видели гиппогрифа.

— Гиппогрифа? — произнес лорд Брандох Даэй. — Что это, как не эмблема нашего величия? Тысячу лет назад гнездились они в Невердальском Горле, и там до сих пор остались на камнях отпечатки их копыт и когтей. Ездивший на них был предком моим и лорда Юсса.

— Вновь оседлавший его — единственный из смертных, кому дано достичь Зоры Рах, — промолвила королева Софонисба. — И если он достаточно отважен, то сможет высвободить из рабства того, о ком мы думаем.

— О королева, — сказал Юсс, — Я немного сведущ в науке и богословии, но за такие сведения вынужден я склониться пред тобой, что живешь здесь от поколения к поколению и общаешься с мертвыми. Как отыскать нам этого скакуна? Их немного, и высоко над миром летают они, и за триста лет родился лишь один.

Она отвечала:

— У меня есть яйцо. Во всех прочих землях такое яйцо осталось бы бесплодным, но только не в священной стране Зимиамвии, что принадлежит благородному народу мертвых. И вот как родится этот скакун: когда кто-либо, превосходящий остальных людей силами тела и души, уснет в этой стране, держа яйцо за пазухой, сильно желая некоего свершения, огонь его страстного сердца согреет яйцо и из него вылупится гиппогриф — поначалу слабый, как появившаяся из куколки бабочка. Только тогда сможешь ты сесть на него верхом, и если у тебя достанет сил подчинить его своей воле, он отнесет тебя в самые дальние края, куда только пожелает твое сердце. Но если ты недостаточно могуч, берегись этого скакуна и седлай лишь земных коней. Ибо если в тебе есть какой-либо порок, и если сердце твое дрогнет, или воля твоя недостаточно горяча, или забудешь ты о своей намеченной цели, то сбросит он тебя на твою погибель.

— У тебя оно есть, о королева? — воскликнул лорд Юсс.

— Господин мой, — тихо произнесла она, — Я нашла его более сотни лет назад, бродя по утесам, что окружают зачарованное озеро Равари. И здесь я спрятала его, узнав от Богов, что именно я нашла и зная, что кому-то из смертных было предначертано когда-нибудь прийти к Коштре Белорн. В душе я предполагала, что пришедший может оказаться из тех, кого гложет великое и неосуществленное желание, и у него может хватить сил отправиться к своей желанной цели на таком скакуне.

Почти не разговаривая, они оставались на берегу зачарованного озера до вечера. Затем они поднялись и направились за ней к шатру у озера, возведенному в роще цветущих деревьев. Прежде, чем они легли спать, она принесла им яйцо гиппогрифа, огромное, как тело человека, шероховатое и цветом подобное золоту. И сказала она:

— Кому из вас, господа мои?

Юсс ответил:

— Ему, если бы считались только мощь и отвага, но мне, ибо это моего брата должны мы вызволить из этого зловещего места.

И королева дала яйцо лорду Юссу, а тот, держа его в руках, пожелал ей спокойной ночи, промолвив:

— Не нужно мне иного снотворного, чтобы уснуть.

И наступила благоуханная ночь. И спокойный сон, безмятежнее любого сна на земле, смежил им веки в этом шатре у зачарованного озера.

* * *

Миварш не спал. Не радовал его вид этого озера Равари и не заботили его красоты. Все его мысли были заняты увиденными им ненасытными тушами, что грелись на его берегах на протяжении всего этого золотистого дня. Он спросил о них у одного из стрижей королевы, а тот посмеялся над ним и поведал, что это были крокодилы, стражи озера, кроткие и неопасные тем блаженным героям, что приходят сюда для омовения и развлечений.

— Но если туда сунется такой как ты, — сказала птица, — то тебя мигом сожрут.

Это опечалило его. И впрямь, немного радостей было у него с тех пор, как он покинул Импланд, и горячо желал он вернуться в родные края, пусть даже были они разграблены и выжжены, и к людям своей родной крови, пусть даже те оказались бы его врагами. И думал он о том, что, если Юсс с Брандохом Даэй улетят верхом на гиппогрифе на ту холодную вершину, где томятся в рабстве души великих, то ему в одиночку ни за что не добраться до мира людей по замерзшим горам, мимо мантикор и крокодила, что жил у Бхавинана.

Тихо плача, он лежал без сна час или два, пока из бездонных недр полуночи со жгучей ясностью не явились ему слова королевы, сказавшей, что жаром великой страсти держащий яйцо высидит его, и что этот человек должен затем оседлать вылупившегося скакуна и помчаться вместе с ветром навстречу зову своего сердца. Миварш сел, его руки были влажны от смешанного с желанием страха. Ему, бодрствующему и одинокому среди спящих в этой неподвижной ночи, казалось, будто ни одно желание не могло сравниться с его желанием. Он сказал про себя: «Я встану, тайком заберу яйцо у заморского дьявола и буду держать его сам. Этим я не причиню ему зла, ибо разве не сказала она, что это опасно? И потом, своя рубашка ближе к телу».

Потом он поднялся и тихо подошел к Юссу, что лежал, обхватив яйцо своими сильными руками. Луч лунного света падал через окно на лицо Юсса, подобное лицу бога. Миварш склонился над ним и принялся осторожно извлекать яйцо из его объятий, не переставая пылко молиться. И, поскольку Юсс крепко спал, и душа его взмывала во сне высоко над землей, над этим неземным берегом, в те уединенные области, где с вершины Зоры, застыв в скорбной и терпеливой неподвижности, взирал Голдри, Миварш, наконец, вытащил яйцо и отнес его к своему ложу. Оно было очень теплым и чуть потрескивало в его объятиях, словно некая сила шевелилась внутри.

Так Миварш и заснул, сжимая яйцо, будто оно было самым дорогим, что у него было. И незадолго до рассвета оно треснуло и развалилось в его руках, и он очнулся ото сна, обнимая руками за шею странного скакуна. Тот выбрался наружу в бледном свете занимающейся зари, и, крепко вцепившись в него, Миварш последовал за ним. Грива гиппогрифа блестела, словно павлинья шея, его глаза сверкали, как мерцающие огоньки звезд ветреной ночью. Его ноздри раздувались в предчувствии рассвета. Его крылья раскрылись и напряглись, перья на них были подобны перьям в хвосте у павлина, белые с пурпурными глазками и твердые на ощупь, словно стальные клинки. Миварш, дрожа, уселся верхом, обеими руками хватаясь за блестящую гриву. Он уже, было, хотел сойти наземь, но гиппогриф фыркнул и взвился на дыбы, и ему пришлось прижаться сильнее, опасаясь падения. А тот ударил серебряными копытами, взмахнул крыльями и, словно львица, стал на задние лапы, раздирая когтями траву. Миварш завопил, разрываясь между надеждой и страхом. Зверь устремился вперед, прянул в воздух и взлетел.

Разбуженные шумом крыльев, Демоны бросились вон из шатра и воззрились на это чудо, взмывающее в темные западные небеса. Безумным был его полет, будто полет мечущегося вверх и вниз бекаса. И, глядя на него, увидели они, как всадник вылетел из седла, и несколькими мгновениями спустя услышали глухой шлепок и всплеск упавшего в озеро тела.

Устремившись ввысь, дикий скакун исчез. По воде от места падения расходились кольца, тревожа спокойную гладь озера, искажая темное отражение Зоры Рах в его спящих водах.

— Бедный Миварш! — воскликнул лорд Брандох Даэй. — После всех тягостных лиг, что я вел его за собой.

И он отбросил свой плащ, взял в зубы кинжал и длинными гребками оверармом[73] поплыл к тому месту, где упал Миварш. Но Миварша он не нашел. Он лишь увидел на берегу острова поблизости большого и раздувшегося крокодила, который виновато посмотрел на него и, не дожидаясь его приближения, неуклюже нырнул в воду и пропал. И Брандох Даэй развернулся и поплыл обратно на берег.

Лорд Юсс стоял, словно окаменев. В отчаянии он повернулся к королеве, которая вышла к ним, закутавшись в мантию из лебединого пуха, но голову держал высоко.

— О королева Софонисба, вот и наступил наихудший миг наших жизней, что явился вместе с утренней свежестью.

— Господин мой, — сказала она, — Поденки рождаются вместе с солнцем и умирают вместе с росой. Но ты, если ты и впрямь велик, не опустишь руки в отчаянии. Пусть печальная кончина этого бедного твоего слуги отвратит тебя от подобной ошибки. Один ливень землю не смоет. Вернись со мной в Коштру Белорн.

Он посмотрел на великий пик Зоры, темнеющий на фоне пробуждающегося востока.

— Госпожа, — сказал он, — Мне почти вдвое больше лет, чем тебе, но по другим расчетам ты всемеро старше меня. Я не легкомыслен, и не выставлю себя перед тобой глупцом. Давайте вернемся в Коштру Белорн.

Они в молчании позавтракали и отправились обратно тем же путем, которым пришли. И королева сказала:

— Господа мои Юсс и Брандох Даэй, немного есть коней, которые могли бы отнести вас на Зору Рах нам Псаррион, и даже вы, хоть и превосходите полубогов своей силой и мужеством, не смогли бы оседлать их, если не выведете их из яйца. Столь высоко летают они и столь робки, что не поймать вам их, даже прожди вы десять людских жизней. Я пошлю своих стрижей узнать, есть ли в мире еще одно яйцо.

И она отправила их на север, запад, юг и восток. И в должное время птахи вернулись, усталые, и без новостей — все, кроме одной.

— Все вернулись ко мне, — сказала королева, — кроме одной лишь Арабеллы. Много опасностей подстерегает их: хищные птицы и люди, убивающие маленьких птах ради забавы. Но будем надеяться, что она все же вернется.

Однако лорд Юсс промолвил:

— О королева Софонисба, не в моей природе ждать и надеяться, но свойственно мне быть быстрым, твердым и решительным, если вижу я путь перед собой. Я всегда считал, что даже в зарослях крапивы растет земляника. Я попытаюсь взойти на Зору.

И все ее мольбы не могли отвратить его от этого безрассудного поступка, в котором к его тому же горячо поддерживал лорд Брандох Даэй.

Их не было две ночи и два дня, и с большой тревогой в сердце королева ожидала их в своем шатре возле зачарованного озера. На третий вечер к шатру вернулся Брандох Даэй, неся на себе находившегося при смерти Юсса, да и сам он был смертельно изможден.

— Ничего мне не говори, — сказала королева. — Наилучшее и единственное лекарство — это забвение, которое я буду всеми силами своего мастерства стремиться вызвать в твоем и его мозгу. Я уже отчаялась снова увидеть вас живыми, столь опрометчиво отправились вы в те запретные области.

Брандох Даэй улыбнулся, но выглядел он ужасающе:

— Не вини нас сильно, дорогая королева. Стреляющий по полуденному солнцу должен знать, что никогда не попадет в цель, но равно знает он и то, что попадет выше, чем целящийся лишь в куст.

Тут его голос прервался, глаза закатились и он вцепился в руку королевы, словно перепуганное дитя. Затем, огромным усилием справившись с собой, сказал:

— Молю, не трать много времени на меня. После доброй трапезы это пройдет. Умоляю, взгляни на Юсса. Ты думаешь, он мертв?

Проходили дни, месяцы, а лорд Юсс все лежал в том шатре у озера на грани смерти под уходом своего друга и королевы. Наконец, когда в серединном мире прошла зима и весна давно минула, вернулся тот последний усталый стриж, которого они уже долгое время считали пропавшим. Птица устроилась на груди своей госпожи, полумертвая от усталости. Но королева ухаживала за ней, поила ее нектаром, и та, набравшись сил, проговорила:

— О королева Софонисба, питомица Богов, ради тебя летала я на восток, юг, запад и север, над морем и над землей, в жару и в мороз, на замерзшие полюса и вокруг земли. И, наконец, добралась я до Демонланда, до хребта Невердал. Там, меж гор, есть озеро, которое люди называют Дул. Оно очень глубоко, и живущие поблизости люди считают его бездонным. Но у него есть дно, и на дне этом лежит яйцо гиппогрифа, которое я увидела, пролетая над ним на большой высоте.

— В Демонланде! — воскликнула королева. И сказала она Брандоху Даэй: — Это единственное яйцо в мире. Вам следует отправляться домой и достать его.

Брандох Даэй произнес:

— Домой в Демонланд? После того, как мы истратили все свои силы и пересекли в поисках весь мир?

Но как только лорд Юсс узнал об этом, надежда возродилась в нем и его недуг начал оставлять его, так что через несколько недель он полностью выздоровел.

А к этому времени прошел целый год с тех пор, как Демоны пришли к Коштре Белорн.

XV

Королева Презмира

О том, как леди Презмира открыла лорду Гро, каким образом задумала она поступить с Демонландом к вящей славе и величию своего господина; и о том, как ее слишком громкие речи о своих замыслах привели к тому, что лорд Кориний познал сладость грядущего блаженства.

Той же самой ночью двадцать шестого мая, когда лорд Юсс и лорд Брандох Даэй с высочайшей вершины на земле озирали земли Зимиамвии и Коштру Белорн, Гро прогуливался с леди Презмирой по западной террасе Карсё. До полуночи оставалось еще два часа. Воздух был теплым, а небо пронизано лунным и звездным светом. Время от времени веял слабый ветерок, словно ворочалась во сне сама ночь. Стены дворца и Железная Башня укрывали террасу от лунного света, и освещенные колеблющимся светом факелов места чередовались с темнотой. Из дворца раздавались веселые звуки музыки и шум пира.

Гро промолвил:

— Если за вопросом твоим, о королева, скрывается пожелание, чтобы я ушел, то я повинуюсь быстрее молнии, сколь бы ни было это для меня печально.

— Это был просто праздный интерес, — сказала она. — Оставайся, если хочешь.

— Следовать за светом — неотъемлемая черта мудрости, — сказал он. — Когда ты вышла из зала, мне показалось, будто яркие огни потускнели.

Когда они проходили мимо пылающего факела, он искоса взглянул на нее, изучая выражение ее лица, будто омраченного мучительными раздумьями. Прекраснее всех казалась она, величавая и горделивая, увенчанная усеянной темными аметистами золотой короной. На челе ее сверкала прихотливо выделанная серебряная фигурка краба, сжимавшего в каждой клешне по хризолитовому шару размером с яйцо дрозда.

Лорд Гро сказал:

— Также в намерениях моих было взглянуть на те звезды небесные, что зовутся Волосами Вероники, и узнать, затмят ли они своим великолепием твои волосы, о королева.

Они шли дальше в молчании.

— Эти напыщенные любезности не вяжутся с нашей дружбой, господин мой Гро, — вдруг сказала она. — Если я и не сержусь, то потому лишь, что приписываю их тем тостам за здоровье господина нашего короля, что поднял ты в эту ночь из ночей, когда по прошествии года вновь наступает дата его наслани и нашего мщения Демонланду.

— Госпожа моя, — сказал он, — Я бы хотел, чтобы ты отринула это уныние. Разве такой уж мелочью представляется тебе та необычайная честь, что оказал король мужу твоему Корунду, даровав ему высокий титул короля и весь Импланд в подчинение? Все заметили, как невесело принимала ты королевскую корону, когда король вручал ее тебе нынче вечером в честь твоего великого супруга, дабы ты носила ее вместо него, покуда он не вернется за нею домой. Это, а также возданные Корунду королем щедрые похвалы, думается мне, должно было бы окрасить румянцем гордости твои щеки. Но от всего этого не много толку пред твоими ледяными презрением и грустью, как и от слабого зимнего солнца, что неспособно растопить замерзшие пруды в трескучий мороз.

— Короны нынче — ничтожный хлам, — сказала Презмира, — ибо король, имея двадцать королей у себя в лакеях, возводит теперь своих лакеев в короли. Стоит ли удивляться, что радость моя по поводу этой короны несколько умерилась, когда я увидела другую, что король даровал Лаксу?

— Госпожа моя, — сказал Гро, — тебе не следует серчать на Лакса. Ведомо тебе, что он и ногой не ступил в Пиксиланд, и если теперь ему предстоит зваться его королем, то тебя скорее должно порадовать, что эта честь не досталась Коринию, который вел там войну и благодаря умению либо удаче одолел твоего доблестного брата и отправил того в изгнание.

— В этой осечке, — отвечала она, — пусть Кориний отведает вкуса тех неудач или несчастий, что, молюсь я, постигнут всех жаждущих поживиться на крахе моего брата.

— Тогда горе Кориния должно развеселить тебя, — сказал Гро. — Но верно и то, что Судьба слепа; не полагайся на нее.

— Разве я не королева? — сказала Презмира. — Разве мы не в Витчланде? Разве не достанет у нас мощи придать силы нашим проклятиям, коли Судьба и впрямь окажется слепа?

Они остановились у спускавшейся во внутренний дворик лестницы. Леди Презмира облокотилась на балюстраду из черного мрамора, глядя в сторону моря за залитыми лунным светом пустошами болот.

— Что мне за дело до Лакса? — наконец произнесла она. — Что мне за дело до Кориния? Стая соколов, науськанная королем на жертву, которая в своем величии и благородстве затмит сотню таких, как они. И не позволю я своему негодованию заигрывать со справедливостью и заставить меня винить во всем Витчланд. Несомненно то, что брат мой принц вместе с нашими врагами уготовал наш крах, в неведении своем отворив врата погибели и для себя и для нас в ту ночь, когда обратил он наше пиршество в сражение, а наше хмельное веселье в кровавую драку, — она помолчала некоторое время, затем продолжила: — Клятвопреступники — вот имя этим мерзавцам, которым чужда человечность. Два лица под одним капюшоном. О, пусть вздыбится земля и поразит грешников, что ступают по ней!

— Вижу, ты смотришь в море на запад, — сказал Гро.

— А ты и во мраке кое-что различаешь, господин мой Гро, — сказала Презмира.

— Как-то ты поведала мне, — сказал он, — с какими любезностями, клятвами и деланными обещаниями дружбы прощался с тобой Юсс во время своего бегства из Карсё. Но можно ли винить тебя, о королева, в том, что ты принимаешь слишком близко к сердцу нарушение таких, данных в крайней нужде, обещаний, которые обычно подобны рыбе: сначала свежей, затем тухлой, а через три дня смердящей.

— И впрямь, какая мелочь, — сказала она. — Мой брат отбрасывает все узы выгоды и союзничества, дабы уберечь этих великих мужей от лютой смерти, а те, оказавшись на свободе, швыряют ему никчемное спасибо и, нимало не заботясь, отправляются восвояси, обрекая его на изгнание из своей собственной страны, а возможно и смерть. Пусть сам великий Дьявол Ада терзает их души!

— Госпожа моя, — сказал лорд Гро, — Я бы хотел, чтобы ты взглянула на дело трезво, без этой горечи и вспышек гнева. Демоны однажды уже спасали твоего брата в Лиде Нангуне, и их освобождение из лап господина нашего короля было лишь платой. Теперь они квиты.

Она ответила:

— Не оскверняй мой слух их оправданиями. Они обошлись с нами бесчестно, и моя глубокая ненависть к ним за их черное дело день ото дня все крепнет. Разве не достаточно сведущ ты в жизни и ее премудростях, чтобы мне учить тебя, как женская злоба может сравниться с ядом смертоносной чемерицы или жабьей блевотины?

Огромная темная облачная гряда, простершаяся с юга, поглотила лунный свет. Презмира повернулась, чтобы продолжить свою неспешную прогулку по террасе. В неровном свете факелов в ее глазах вспыхивали жгучие желтые искры. Она выглядела опасной, словно львица, но изящной и грациозной, словно антилопа. Гро шел подле нее.

— Разве Корунд не загнал их этой зимой на Моруну, и разве смогут они выжить там, среди множества смертельных опасностей? — промолвил он.

— О господин мой! — воскликнула она, — Рассказывай эти добрые вести кухаркам, но не мне. Ты ведь и сам в былые годы бывал в самом сердце Моруны и остался жив, а иначе ты величайший лжец. Душу мою гложет лишь одно: проходят дни, месяцы, король Витчланда подминает под себя все народы, и лишь главных из спесивцев, демонландских мятежников, не попрал он еще своей пятой. Кажется ли ему, что лучше пощадить врага, чем потерять друга? Это было бы неуместное и странное решение. Или он обречен, как и Горайс XI? Упаси от этого небеса, но ему может выпасть столь же горестный конец, а всех нас постигнет полный крах, если он будет удерживать от Демонланда свою карающую длань, пока снова не объявятся Юсс и Брандох Даэй.

— Госпожа моя, — сказал лорд Гро, — В этих немногих словах ты выразила то, что на уме и у меня. И прости меня, что поначалу обращался я к тебе с осторожностью, ибо это вопросы большой значимости, и прежде, чем открыть тебе свои мысли, я хотел убедиться, что они совпадают с твоими. Пусть король ударит сейчас, пока эти великие бойцы столь удачно отсутствуют. Тогда у нас будет преимущество, если они снова вернутся — быть может, вместе с Голдри.

Она улыбнулась, и, казалось, сама душная ночь просветлела и наполнилась благоуханием от ее улыбки.

— Ты так дорог мне, друг мой, — сказала она. — Печаль твоя для меня — словно тенистая летняя роща, где я могу танцевать, если захочу, — а это случается нередко — или грустить, если захочу, — и в эти дни это случается чаще, чем мне бы хотелось, — и ты никогда не сердишь меня. Разве что недавно, когда ты изводил меня своими вычурными угодливыми словесами, покуда я не решила, будто ты обменялся обличьями с Лаксом или юным Коринием, прибегнув к тем соблазняющим речам, какими пользуются ухажеры, дабы забраться к женщинам под юбку.

— Я лишь хотел избавить тебя от этой вновь обретенной печали, — сказал Гро, и добавил: — Но ты можешь мне доверять, ибо я не говорил ничего, кроме правды.

— О, хватит, господин мой, или я прогоню тебя! — воскликнула она.

Они пошли дальше, и Презмира тихо запела:

Я не могу любить того,

Кто влюбчив чересчур;

Любовь — неволя для него,

Тиран ему — Амур.

Но и разборчивых особ

Любить — опасный труд;

Такой легко изменит, чтоб

Отведать новых блюд.

Душе претит тот верхогляд,

Кто лишь к красоткам льнет;

Но если кто уродке рад,

Тот сам в душе урод.

Я остряков…[74]

Внезапно она оборвала пение и сказала:

— Ну вот, я избавилась от дурного расположения духа, что вызвал во мне вид Лакса и его дешевой короны. Давай подумаем о деле. И первым делом я кое-что тебе скажу. Я обдумывала то, о чем мы говорили, все эти два или три месяца, с начала похода Кориния на Пиксиланд. И когда до меня дошла весть о том, что мой супруг уничтожил войско Демонов и, словно беглых рабов, загнал Юсса и Брандоха Даэй в Моруну, я отправила ему с Виглусом письмо, в котором говорилось о дарованном ему господином нашим королем королевском титуле в Импланде. Там я написала, что корона Демонланда была бы для нас более достойной наградой, нежели импландская, как бы та ни сверкала, и заклинала его убедить короля послать в Демонланд армию, во главе которой стоял бы мой супруг. И если он в тот момент не мог вернуться домой и попросить об этом, я молила его сделать меня своим посланцем, который дал бы королю такой совет и просил бы поручить это предприятие Корунду.

— Есть ли его ответ в тех письмах, что я принес тебе? — спросил Гро.

— Да, — сказала она, — И весьма жалкий, убогий и подхалимский ответ для такого великого лорда в ответ на такое дело, какое я предложила. Увы, все мое супружеское почтение испаряется при мысли об этом, и я начинаю браниться, будто нищенка.

— Я отойду, госпожа моя, — сказал Гро, — если ты желаешь уединения, дабы излить свою душу.

Презмира рассмеялась.

— Все не так уж плохо, — сказала она, — И все же, это злит меня. Само предприятие он полностью одобряет, и разрешает мне вынести его на суд короля от его лица, и настаивать на нем изо всех сил. Но касательно своей главенствующей роли, он ее брать на себя не хочет. Пусть она достанется Корсу или Коринию. Подожди, давай я прочту вслух, — и, став в свете одного из факелов, она достала из-за пазухи пергамент. — Тьфу! Как ничтожно! Я не осрамлю господина моего, прочтя это даже тебе.

— Ну, будь я королем, — промолвил Гро, — Корунд был бы моим военачальником при покорении Демонланда. Он может послать Корса, ибо тот в свое время совершил немало великих дел, но, на мой взгляд, он не годится для такого поручения. Кориния же он еще не простил за его выходку на пиру год назад.

— Кориния?! — воскликнула Презмира. — Значит, ты думаешь, что резня, устроенная им на моей дорогой родине не только останется без вознаграждения, но и даже не вернет ему расположение короля?

— Думаю, не вернет, — сказал лорд Гро. — Кроме того, он взбешен тем, что сорвал этот колючий плод для другого. Вечером он держал себя в зале весьма вызывающе, насмехаясь над Лаксом и поддевая его, так что тот едва не хватался за меч, да и вообще был настолько бесстыден, дерзок и разнуздан, среди прочего пытаясь заигрывать со Шривой в первый же месяц ее обручения с Лаксом, что будет удивительно, если до исхода ночи меж ними не прольется кровь. Думается, неохота ему снова выходить на поле битвы, не будучи уверенным в какой-нибудь награде, и, полагаю я, король, догадываясь о его мыслях, не предложит ему новое предприятие, дабы не предоставить ему возможности гордо его отклонить.

Они стояли возле арки ворот, ведших на террасу из внутреннего дворика. Из великого пиршественного зала Горайса XI все еще доносилась музыка. Под сводом арки и в тени могучих стен казалось, будто элементалы тьмы, изгнанные из освещенных факелами кругов, собрались вместе, сделав темноту вдвое непрогляднее.

— Итак, господин мой, — промолвила Презмира, — одобряет ли твоя мудрость мое намерение?

— Каково бы оно ни было, да, ибо оно твое, о королева.

— Каково бы оно ни было?! — воскликнула она. — Ты еще сомневаешься? Что же еще, кроме аудиенции у короля ближайшим же утром? Разве у меня нет на то распоряжения моего супруга?

— И разве не превосходит твое рвение его собственное? — добавил Гро.

— Да, пожалуй! — ответила она. — И если до завтрашнего полудня я не сообщу тебе, что отдан приказ идти на Демонланд, и господин мой Корунд назван военачальником этого похода, и письма для его скорейшего отзыва из Орпиша уже запечатаны…

— Тс-с! — прошипел Гро. — Шаги во дворе.

Они повернули к арке, и Презмира тихо запела:

Я остряков не выношу

Их желчь несносна мне;

Но и болванов попрошу

Держаться в стороне.

Богач подарками скует

И сделает рабой;

Но много ль толку от свобод,

Коль кавалер скупой?

Кого же выбрать из мужчин,

Без страха полюбя?

Всего надежней — без причин —

Любить саму себя[75].

В арке им встретился шедший из пиршественного здания Кориний. Он остановился, преградив им путь и пристально вглядываясь в темноте в Презмиру, так что та ощутила жар его пропитанного вином дыхания. Было слишком темно, чтобы различать лица, но он узнал ее по росту и осанке.

— Молю вашего прощения, госпожа, — сказал он. — На миг мне показалось, что это… неважно. Вы прекрасны.

С этими словами он с глубоким почтением посторонился перед ней, одновременно грубо толкнув Гро. Тот, не желая ссоры, уклонился и последовал за Презмирой во внутренний двор.

* * *

Лорд Кориний уселся на ближайшей скамье, с наслаждением опираясь на подушки своей могучей спиной, играясь со своими пальцами и напевая про себя:

Что за дуралей?

Бабы добивается,

Хоть потом раскается;

Околпачен ей,

Так и будет маяться.

Что за дуралей?

Мне в ее любви

Проку никакого.

Выберет другого —

Что же, се ля ви.

Звоном золотого

Баб лишь позови.

Коли покрасивей

Встречу я красавицу,

Как не позабавиться

Мне тогда и с ней?

Нравится — не нравится,

Воля мне милей.[76]

Шорох слева за спиной заставил его обернуться. Из глубокой тени у пилястра возле арки выскользнула фигура. Он вскочил и оказался у ворот первым, загораживая их распростертыми руками.

— Ах, — воскликнул он, — А в тени то дремлют пташки, а? Какую плату получу я от тебя за то, что без толку прождал тебя всю прошлую ночь? Да и сейчас ты кралась прочь отсюда, чтобы одурачить меня еще раз — вот только я тебя поймал.

Женщина рассмеялась:

— Прошлой ночью отец мой удержал меня при себе, нынче же не будет ли это тебе надлежащим уроком за твою бесстыдную песенку? Это ли сладкозвучная серенада для женских ушей? Распевай ее себе на здоровье, и покажи себя полным дуралеем.

— Весьма нагло с твоей стороны злить меня теперь, госпожа моя, когда ни одна звездочка не увидит, если я тебя прикончу. Эти факелы — старые гуляки, поседевшие от вида насилия. Они не разболтают.

— Ну нет, господин мой, если ты пьян, то я ухожу, — и когда он шагнул к ней, она добавила: — И не вернусь ни сюда, ни куда-либо еще, но брошу тебя навсегда. Я не потерплю, чтобы со мной обращались, как со служанкой. Я и так слишком долго терпела твои нарочитые солдафонские замашки.

Кориний обхватил ее руками, приподняв и прижав к своей широкой груди, так что ее носки едва касались земли.

— О Шрива, — прохрипел он, склоняясь к ее лицу, — Надумала разжечь такой огромный костер, а потом пройти сквозь него и не обжечься?

Ее руки были крепко прижаты к бокам в этом могучем объятии. Она словно бы сомлела, будто лилия, чахнущая в жаркий полдень. Кориний склонился и страстно поцеловал ее, сказав:

— Клянусь всеми сладостями тьмы, сегодня ночью ты моя.

— Завтра, — выдавила она, будто задыхаясь.

Но Кориний сказал:

— Сегодня, дорогая моя.

— Мой милый господин, — тихо проговорила леди Шрива. — Раз уж ты так стремишься завоевать мою любовь, не будь грубым и торопливым завоевателем. Клянусь всеми ужасными силами земли, этой ночью у меня дело к моему отцу, и мне нужно идти сей же миг. Лишь это заставляло меня до сих пор избегать тебя, а вовсе не глупое желание тебя позлить.

— Он может подождать, пока мы предаемся удовольствию, — сказал Кориний. — Он старый человек и часто засиживается за книгой.

— Что? И ты оставил его пьянствовать? — воскликнула она. — Мне нужно кое-что передать ему, пока вино окончательно не затуманило его рассудок. Даже эта задержка опасна, сколь бы ни была она сладка для нас.

Но Кориний ответил:

— Не пущу.

— Хорошо, — согласилась она, — прояви тогда себя животным. Но знай, что я позову на помощь, и весь Карсё сбежится сюда и увидит нас, и мои братья, да и Лакс тоже, если он настоящий мужчина, сполна отплатят тебе за насилие надо мной. Но если ты хочешь сохранить свое благородство и отплатить уважением и дружбой за мою любовь, то отпусти меня. И если в час пополуночи ты тайно придешь к дверям моих покоев, то, думаю, не обнаружишь на них засова.

— Ха, клянешься ли ты? — спросил он.

Она ответила:

— Пусть меня тут же настигнет погибель.

— В час пополуночи. Это промедление для меня — словно год, — сказал он.

— Вот это говорит мой благородный возлюбленный, — произнесла Шрива, позволив ему поцеловать себя еще раз. Затем она поспешно скользнула сквозь темную арку и через двор, где в северной галерее находились покои ее отца Корса.

Лорд Кориний вернулся на свое место, и сидел там некоторое время, праздно развалившись и напевая на тот же мотив:

Моя любимая — волан

Из перьев и из пробки.

Ей шлепнуть так и хочется

Ракеткою по попке.

Но чуть ударишь посильней —

К другому мчит она скорей.

Фа-ла-ла-ла-ла-ла.[77]

Он потянулся и зевнул.

— Ну что ж, Лакс, мой пухлощекий слабак, лекарство это замечательно утолит мою досаду. Раз уж я лишился своей короны, то будет только справедливо, если и ты лишишься своей возлюбленной. И, по правде говоря, учитывая, сколь ничтожно, крохотно и заурядно это королевство Пиксиланд и сколь прелестна и мила эта вертихвостка Шрива, на которую я за прошедшие два года ни разу не мог взглянуть без вожделения, — что ж, я могу считать себя частично в расчете с тобой, покуда не устану от нее.

Я любви алкать

Буду вновь и вновь,

Но мою любовь

Не окольцевать…[78]

— В час пополуночи, а? Что может быть лучше этого вина для влюбленных? Пойду-ка, выпью и сыграю в кости с кем-нибудь из ребят, чтобы скоротать время.

XVI

Затея леди Шривы

Как герцог Корс счел уместным поручить своей дочери дело государственной важности; и как она в этом преуспела.

Шрива направилась прямиком в кабинет своего отца, и, обнаружив свою клюющую носом мать в кресле за шитьем с двумя свечами по левую и правую руку от нее, сказала:

— Госпожа моя матушка, королевская корона ожидает свою владелицу. Она попадет в руки чужой женщины, если вы с моим отцом не будете пошевеливаться. Где он? Все еще в пиршественном зале? Нам с тобой нужно тотчас привести его.

— Фу! — воскликнула Зенамбрия. — Ну и напугала ты меня! Говори помедленнее, девочка моя. В такой спешке я не могу понять, ни о чем ты говоришь, ни в чем вообще дело.

Но Шрива отвечала:

— Дело государственной важности. Ты идешь? Ладно, я сама его приведу. Скоро ты обо всем узнаешь, матушка, — и она повернулась к двери. И никакие выкрики ее матери о скандале, который разразится, если они вернутся в пиршественный зал через столько времени после ухода всех женщин, не могли остановить ее. Видя, сколь та упряма, леди Зенамбрия сочла за меньшее зло пойти самой, и удалилась, чтобы вскоре вернуться вместе с Корсом.

Корс сидел в своем большом кресле напротив своей жены, пока его дочь вела свой рассказ.

— Дважды или трижды, — говорила она, — они прошли мимо меня столь же близко, как я сейчас стою от тебя, о отец мой, и она весьма фамильярно опиралась на руку своего кудрявого философа. У них, очевидно, не было и мысли, что кто-то мог их подслушивать. Она сказала то-то и то-то, — и Шрива поведала все, что было сказано леди Презмирой о походе на Демонланд, и о ее будущей беседе с королем, и о ее намерении предложить, чтобы в этом плавании командовал Корунд, и о письмах о его скорейшем отзыве из Орпиша, что будут отправлены завтра.

Герцог слушал, не шевелясь, тяжело дыша, все телом наклонившись вперед, опираясь локтем на колени и закручивая и отпуская редкую седую поросль усов своей толстой и могучей рукой. Его взгляд мрачно метался по покоям, а его алые от пира дряблые щеки заливала все более густая краска.

Зенамбрия сказала:

— Увы, но не говорила ли я тебе давным-давно, господин мой, что не к добру Корунд взял в жены молодую. Отсюда и проистекает весь этот позор, какого и следовало ожидать. И впрямь, жаль такого видного человека, чьи лучшие годы уже минули, и с чьей честью она так забавляется, пока он находится на другом краю земли. Воистину, воистину надеюсь я, что он отплатит ей за это по возвращении. Ибо уверена я, Корунд слишком горд, чтобы добиваться продвижения по такой позорной цене.

— Речи твои, жена, — промолвил Корс, — содержат много болтовни и мало смысла. Говоря проще, ты дура.

Он помолчал, затем поднял глаза на Шриву, что полусидела, опираясь на массивный стол тонкой, сверкающей драгоценностями рукой, что была подобна поддерживавшей ее прекрасную фигуру изящной белой колонне. Остановившись на ней, его тусклый взгляд несколько прояснился.

— Иди сюда, — сказал он, — Ко мне на колени, вот так.

Когда она села, он сказал:

— Нарядное на тебе сегодня платье, милая моя фея. Красное, в знак веселого нрава, — он полуобнимал ее своей могучей рукой, а его ладонь, огромная, словно тарелка, подобно щиту покоилась под ее грудью, — Как приятно ты пахнешь.

— Это молодая кассия-вера[79], — ответила она.

— Рада, что тебе нравится, господин мой, — сказала Зенамбрия. — Моя служанка по-прежнему не соглашается, что, сваренная в вине, она дает аромат, превосходящий все прочие.

Корс все смотрел на Шриву. Потом он спросил:

— Что ты делала на террасе в темноте, а?

Она потупила взор и сказала:

— Это Лакс умолял меня встретиться с ним там.

— Хм! — сказал Корс, — Странно, он собирался ожидать тебя в этот час на мощеной аллее во внутреннем дворе.

— Он не понял меня, — сказала Шрива, — И поделом ему за такую небрежность.

— Ну ладно. А ты, что же, моя киска, превратилась в политика? — промолвил Корс. — И разнюхала о походе на Демонланд? Вполне вероятно. Но, думаю, король пошлет Кориния.

— Кориния? — отозвалась Шрива. — Другие так не считают. Все достанется Корунду, если, конечно, ты не подтолкнешь короля к нужному решению сегодня же, о отец мой, прежде чем эта проныра уединится с ним завтра.

— Ба! — воскликнул Корс. — Ты всего лишь девчонка, и ни черта не знаешь. У нее не хватит ни духу, ни решимости провернуть это дело. Нет, это не Корунд стоит на нашем пути, а Кориний. Именно поэтому король отказал ему в Пиксиланде, который ему причитался, и швырнул эту побрякушку Лаксу.

— Но это же будет чудовищно, если Коринию достанется Демонланд, — воскликнула Зенамбрия, — Ведь это намного почетнее пиксиландской короны. Неужто этот молокосос получит все мясо, а тебе, потому лишь, что ты стар, не достанется ничего, кроме костей и обрезков?

— Попридержи язык, женщина, — сказал Корс, глядя на нее, как глядят на кислую микстуру. — Что ж ты не пускала в ход свои мозги, дабы заполучить его для своей дочери?

— Воистину, супруг, я сожалею об этом, — сказала Зенамбрия.

Леди Шрива расхохоталась, обняв отца за его бычью шею и играя с его бакенбардами.

— Успокойся, госпожа моя матушка, — сказала она. — Я могу выбрать, и это бесспорно, любого из них, да и из всех остальных в Карсё. И, если поразмыслить о лорде Коринии — что ж, он и впрямь достойный мужчина; к тому же, у него бритое лицо, которое, как тебе подскажет твой опыт, намного лучше этих вот усов.

— Хорошо, — промолвил Корс, целуя ее, — Как бы там ни было, я отправлюсь сегодня к королю, чтобы внести мое предложение. Тем временем, госпожа моя, — обратился он к Зенамбрии, — я хочу, чтобы ты тотчас отправилась к себе в покои. Задвинь засов, а для пущей безопасности я еще и запру тебя снаружи. Нынче идет большое веселье, и я не хочу, чтобы эти шатающиеся пьяные мужланы оскорбили тебя, что вполне может произойти, пока я занят государственными делами.

Зенамбрия пожелала ему спокойной ночи и хотела, было, забрать дочь с собой, но Корс воспротивился этому, сказав:

— Я о ней позабочусь.

Когда они остались одни и леди Зенамбрия была заперта в своих покоях, Корс достал из дубового буфета большую серебряную бутыль и два кубка в оправе. Он наполнил их игристым желтым вином из бутыли и заставил Шриву выпить с ним вместе не однажды, но дважды, каждый раз осушая кубок до дна. Затем он пододвинул свой стул и, тяжело осев в него, уронил голову на сложенные на столе руки.

Шрива в нетерпении расхаживала взад-вперед, озадаченная странной позой и молчанием своего отца. Разумеется, вино распалило огонь в ее жилах, и в этих безмолвных покоях ей снова пришли на ум горячие поцелуи Кориния на ее устах и сила сжимающих ее в объятьях рук, подобных бронзовым обручам. Пробило полночь. Ее кости словно таяли, когда она думала об обещании быть у себя через час.

— Отец, — наконец, промолвила она, — Уже за полночь. Если не пойдешь, будет слишком поздно.

Герцог поднял голову и взглянул на нее.

— Нет, — ответил он и повторил: — Нет. В чем моя выгода? Я становлюсь стар и слаб, дочь моя. Мир принадлежит молодым. Коринию, Лаксу, тебе. Но более всех прочих — Корунду, что, хоть и немолод, имеет множество сыновей, а также, самое важное, жену, и все они станут его лестницей, по которой он взойдет на любой трон.

— Но ты только что сказал… — начала Шрива.

— Да, когда здесь была мамочка. Она преждевременно впадает во второе детство, потому я и говорю с ней, как с ребенком. Не к добру Корунд взял в жены молодую, да? Тьфу! Да разве это не самый главный оплот и бастион его удачи? Встречала кого-нибудь, кто бы лез наверх столь же резво? Когда я командовал в былых войнах против Вампиров, он был моим помощником, и вот, он уже превзошел меня, что на девять лет его старше. Воистину, он уже сделался монархом, а вскоре, по всей видимости, станет Dominus fac totum[80] (под одним лишь королем) над всей страной, если только использует эту женщину как надо. Неужто король, да за такую плату, которую она предложит, не променяет Демонланд на Импланд со всем миром в придачу? Черт возьми, да и я бы променял, если бы это предложили мне.

Он поднялся, неуверенно протягивая руку к винному кувшину. Украдкой он наблюдал за дочерью, каждый раз отводя взгляд, когда их глаза встречались.

— Корунд, — произнес он, наливая себе еще вина, — лопнул бы от смеха, услыхав чопорное ворчание твоей матери. Нет никакого сомнения, что он же и приказал своей жене устроить все это, и когда он явится к ней по возвращении домой, то будет лишь жарче любить и благодарить ее за все, что она для него сделает нам назло. Поверь мне, не каждая стоящая женщина добьется расположения у короля.

Створка окна была распахнута, и, пока они стояли молча, со двора внизу донеслись дрожащие звуки лютни и мужской голос, мягкий и глубокий, певший такую песню:

Зевес быкам дал роги,

Копыты лошадям;

Он скорый бег дал зайцу,

Льву — полный зев зубов,

Способность плавать — рыбам,

Он птицам дал полет,

А мужество — мужчинам.

Немного что для жен

Осталось в награжденье.

Что ж дал им? Красоту

В замену копий, шлемов:

И щит, и огнь, и меч

Красавица сражает.[81]

Леди Шрива поняла, что это пел под окнами ее покоев Лакс. Ее кровь яростно забилась, а предприимчивая натура повлекла ее воображение отнюдь не навстречу ему, и не к Коринию, но путями небезопасными и странно манящими, доселе ей и не снившимися. Ее герцог-отец подошел к ней сзади, расталкивая стулья по дороге, и произнес:

— У Корунда множество сыновей. У Корунда молодая королева. Если он колдует с белой розой, почему бы нам с тобой не поколдовать с красной? Она не менее прекрасна, черт меня подери, и благоухает столько же сладко.

Она уставилась на него широко раскрытым глазами, заливаясь румянцем. Он взял ее руки в свои.

— Неужто эта иностранка и ее болезненный ухажер будут чинить нам препоны? — промолвил он, — Длинные бороды, что белые, что черные, слишком уж режут наш глаз, думается мне. Совершенно неприемлемо, чтобы эта щепетильная дамочка со своими чуждыми замашками… Боишься выйти против нее?

Шрива уткнулась лбом в его плечо и еле слышно прошептала:

— Увидишь, если до этого дойдет.

— Это должно произойти сейчас, — произнес Корс. — Презмира, как ты мне сказала, будет просить аудиенции с самого утра. Да и женщины слаще всего ночью.

— Вдруг Лакс тебя услышит! — сказала она.

Он ответил:

— Пф, ему не в чем тебя винить, а если даже он узнает, то с этим мы как-нибудь управимся. Твоя слабоумная мать только что кудахтала о чести. Но это всего лишь слово, а если даже и нет, то скажи-ка, откуда еще бьет такой источник чести, как не от короля из королей? Если он примет тебя, то этим почтит тебя, также как и всех, кто связан с тобой. Что-то я не слышал, чтобы бесчестие ложилось на мужчину или женщину, которых почтил сам король.

Она рассмеялась, поворачиваясь к окну и все еще не отпуская его рук.

— Ох и крепкое зелье ты мне дал! Думаю, о отец мой, оно влияет на меня больше, чем все твои доводы, которые я, по правде говоря, не слишком-то и запомнила, потому что не особо в них верю.

Герцог Корс взял ее за плечи. Он смотрел на нее сверху вниз, ибо она была невысока ростом.

— Клянусь Богами, — сказал он, — аромат красной розы пьянит великого мужа сильнее, чем белой, хоть та и более крупный цветок, — и добавил: — А почему бы не позабавиться, не устроить сумасбродную проказу? Вот тебе плащ с капюшоном, и маска, и мой перстень, чтобы удостоверить, что ты послана мною. Я проведу тебя через двор к подножию лестницы.

Она ничего не сказала и улыбнулась ему, поворачиваясь, чтобы накинуть на плечи огромный бархатный плащ.

— Ха, — сказала она, — Теперь видно, что дочь стоит десяти сыновей.

* * *

В это время король Горайс сидел в своих личных покоях и писал на пергаменте, разложенном перед ним на столе из полированного мармолита[82]. У его левого локтя горел серебряный светильник. Король отложил свою корону, тускло поблескивавшую в тени у светильника, положил перо и перечитал написанное. Вот, что он написал:

«От меня, Горайса Двенадцатого, Великого Короля Витчланда, Импланда и Демонланда, и всех королевств подлунного мира, слуге моему Корсу. Настоящим повелеваю тебе со всей возможной скоростью направляться с достаточным числом людей и кораблей в Демонланд, ибо населяющему его непокорному и вероломному скоту надлежит испытать всю силу моего наказания. Я желаю, чтобы ты, будучи моим военачальником там, силою вторгся в означенную страну и со всем тщанием грабил, чинил насилие и расправу в этой земле, порабощая, угнетая и предавая смерти способом, какой ты сочтешь нужным, всех тех, кто попадет под твою власть, и в особенности снес и разорил все их твердыни и замки, как то: Гейлинг, Дреппабю, Кротринг, Аулсвик и прочие. Сие предприятие является одним из величайших, ибо необходимо раздавить Демонланд и раз и навсегда отрубить их рога, что могут угрожать нам; и тебе следует понимать, что без твоего исключительного опыта и прежних заслуг я не поручил бы тебе столь важное дело, в особенности теперь. И ввиду того, что все великие предприятия должно осуществлять внезапно и решительно, сие необходимо выполнить, самое позднее, до конца следующей страдной поры. Посему повелеваю, дабы ты, Корс, взял под свое командование немедленную подготовку кораблей, моряков, солдат, конников, офицеров и прочих лиц, оружия, амуниции и всего необходимого для армии, а также средств, каковые нужно собрать для сего предприятия, чему это письмо будет для тебя достаточным основанием. Дано под Моей печатью Уробороса в Моем дворце Карсё xxix мая, vij дня года II Моего властвования».

Король взял из массивного золотого письменного набора воск и свечу и скрепил приказ рубиновой головой червя Уробороса, при этом сказав:

— Рубином, что благотворно влияет на сердце, разум, энергию и память человека. Вот и готово.

В тот же миг, пока воск на скрепляющей поручение Корсу королевской печати еще не застыл, кто-то тихо постучал в двери покоев. Король разрешил войти, и перед ним встал начальник его охраны, доложивший о ком-то, кто остался ждать снаружи и просит немедленной аудиенции.

— И он показал мне вместо знака, о господин мой король, кольцо с вырезанной из черного опала бычьей головой с раздувающимися ноздрями, в котором я признал печать господина моего Корса, какую его светлость всегда носит на большом пальце левой руки. Лишь это побудило меня доставить вашему Величеству сообщение в столь неурочный час. И, если это было ошибкой, то смиренно надеюсь, что ваше Величество извинит меня.

— Ты узнал этого человека? — спросил король.

Тот ответил:

— Я не мог узнать его, досточтимый господин, ибо на нем маска и огромный плащ с капюшоном. Человек он невысокий и разговаривает сиплым шепотом.

— Впусти его, — велел король Горайс, и когда облаченная в маску и капюшон Шрива вошла и протянула ему кольцо, сказал: — Ты выглядишь подозрительно, и лишь этот знак открыл тебе дорогу сюда. Сними этот наряд и покажись, кто ты есть.

Но она, все еще говоря сиплым шепотом, взмолилась, чтобы перед тем они остались наедине. Тогда король приказал оставить их одних.

— Досточтимый господин, — сказал солдат, — Желаете ли, чтобы я остался наготове за дверью?

— Нет, — ответил король. — Покинь прихожую, поставь стражу и пусть никто меня не беспокоит.

Шриве же он сказал:

— Если дело твое окажется не менее сомнительным, нежели твой вид, то этот твой визит окончится для тебя худо. Одним движением пальца я способен превратить тебя в мандрагору. Если, конечно, ты и сейчас представляешь собой что-либо иное.

Когда они остались одни, леди Шрива сняла маску и откинула капюшон, обнажив голову с темно-каштановыми волосами, что были заплетены надо лбом и ушами в две тяжелые сетки и заколоты серебряными булавками, украшенными гранатами цвета пылающих углей. Король мрачно взирал на нее из-под темных бровей, ни одним движением века или мускула своего худощавого лица не выдав своих мыслей при этом разоблачении.

Она задрожала и проговорила:

— О господин мой король, надеюсь, что вы простите мне мое прегрешение. Я и сама дивлюсь своей дерзости, что решилась прийти к вам.

Король жестом предложил ей сесть в кресло возле стола по правую руку от него.

— Тебе не следует бояться, госпожа моя, — сказал он. — То, что я впустил тебя, само по себе должно убедить тебя, что я не сержусь. Расскажи мне о своем деле.

Когда она уселась в круге света наедине с королем Горайсом XII, разожженный в ней вином ее отца огонь задрожал и притух, словно слабое пламя при порыве ветра. Она глубоко вдохнула и со все еще трепещущим сердцем заговорила:

— О король, я очень боялась идти к вам со своей просьбой. Для вас, господин, это мелочь, но для меня, незначительнейшей из ваших служанок, это было бы величайшим благом. Но теперь, когда я все же пришла, не решаюсь я просить об этом.

Блеск его глаз из темных глазниц лишал ее решимости; не легче ей было и от вида усыпанной драгоценностями и ощетинившейся воздетыми когтями железной короны у его локтя, или от переплетения медных змей в подлокотниках кресла, или от яркого отражения светильника на столешнице, где красные, будто кровавые, и черные, подобные лезвиям мечей, прожилки пронизывали сверкающую зеленую каменную поверхность.

Но она собралась с духом, чтобы произнести:

— Будь я великим лордом, который служил вашему величеству так, как служил мой отец, или те другие, кого вы чествовали нынче вечером, о король, все было бы иначе.

Он ничего не сказал, и, набравшись смелости, она продолжила:

— Я тоже послужила бы вам, о король. И я пришла спросить, как.

Король улыбнулся:

— Я весьма признателен тебе, госпожа моя. Веди себя, как и прежде, и я буду вполне доволен. Пируй и веселись, и не забивай свою головку этими полночными вопросами, а то истощаешь от чрезмерной дотошности.

— Истощала ли я, о король? Сами посудите, — с этими словами леди Шрива поднялась и стала перед ним в свете лампы. Медленно развела она свои руки вправо и влево, отбрасывая с плеч свой темный бархатный плащ, что, складками свисая с ее поднятых рук, уподобился крыльям приготовившейся взлететь птицы. Ослепительно прекрасны были ее обнаженные плечи, голые руки, горло и грудь. Один огромный гиацинт, свисавший на золотой цепочке с ее шеи, покоился в ложбинке меж ее грудями. Он вспыхивал и гас вместе с ее дыханием.

— Лишь только что, господин, угрожали вы превратить меня в мандрагору, — сказала она. — А могли бы вы преобразовать меня в мужчину?

Она ничего не могла прочесть на его подобном скале мрачном лице, на стальных устах, в глазах, что походили на пульсирующие в пещерах костры.

— Я могла бы послужить вам лучше, господин, нежели моя жалкая красота. Будь я мужчиной, я бы пришла к вам ночью и сказала: «О король, не позвольте нам больше терпеть этого подлеца Юсса. Дайте мне меч, о король, и я покорю для вас Демонланд, и втопчу его в землю».

Она легко опустилась в кресло, позволив своему бархатному плащу упасть на его спинку. Король в раздумье водил пальцем по воздетым когтям короны на столе.

— Это и есть то, о чем ты просишь меня? — наконец, промолвил он. — Поход на Демонланд?

Она ответила утвердительно.

— И отплыть необходимо сегодня же? — спросил король, все еще наблюдая за ней.

Она глупо улыбнулась.

— Я лишь хочу понять, — сказал он, — что за овод безотлагательности укусил тебя, заставив столь неожиданным и непривычным образом явиться ко мне после полуночи.

Она с минуту помолчала, набираясь смелости.

— Чтобы к вам не пришла другая, о король, — ответила она. — Поверьте, мне известно о замыслах той, что придет к вам наутро с той же просьбой ради другого. Как бы сообразительны ни были некоторые, я уверена, что ни в чем им не уступаю.

— Другая? — переспросил король.

Шрива ответила:

— Господин, я не буду называть имен. Но есть те, о король, кто, представляясь смиренными просителями, возлагают свои надежды на иные вещи, нежели мы.

Она склонила голову над полированной столешницей, с любопытством вглядываясь в ее глубины. Ее корсаж и платье из алой парчи были подобны чашечке огромного цветка, ее белые руки и плечи — его лепесткам. Наконец, она подняла глаза.

— Ты улыбаешься, госпожа моя Шрива, — сказал король.

— Я улыбнулась собственным мыслям, — сказала она. — Вы будете смеяться, услышав о них, о господин мой король, ибо они столь отличны от того, о чем мы говорили. Но воистину, в женских мыслях не больше постоянства и покоя, нежели во флюгере, что поворачивается перед всеми ветрами.

— Давай послушаем, — сказал король, наклоняясь вперед и свесив свои худые волосатые руки с края стола.

— Ну что ж, господин, они таковы, — сказала она. — Мне вдруг пришли на ум слова леди Презмиры, которые она произнесла, едва выйдя за Корунда и поселившись здесь, в Карсё. Она сказала, что правая половина ее тела принадлежала Витчланду, но левая осталась Пикси. И наши люди весьма радовались, что она отдала правую часть тела Витчланду. На что она ответила, что сердце-то у нее слева.

— А твое где? — спросил король. Она не осмеливалась взглянуть на него, и потому не видела озорного выражения, промелькнувшего на его темном лице подобно летней молнии при упоминании имени Презмиры.

Он уронил руку с края стола, и Шрива ощутила, как та касается ее колена. Она задрожала, будто наполненный парус, внезапно и на мгновение потерявший ветер. Она сидела совершенно неподвижно и тихим голосом произнесла:

— Есть одно слово, господин мой король, и едва вы произнесете его, луч света явит вам мой ответ.

Но он наклонился еще ближе и промолвил:

— Думаешь, я стану с тобой торговаться? Ответ я узнаю и в темноте.

— Господин, — прошептала она, — Я бы не пришла к вам в этот поздний и глухой ночной час, если бы не знала, что вы благородный и великий король, а не влюбленный сластолюбец, который дурно обойдется со мной.

Ее тело дышало пряностями, слабые жаркие запахи кружили голову: аромат истолченной в вине кассии-веры и взращенных в саду Афродиты желтоватых лилий. Король притянул ее к себе. Она обвила руками его шею, говоря ему на ухо:

— Господин, я не смогу заснуть, пока вы не скажете мне, что они отплывут, и Корс будет их военачальником.

Король держал ее в своих объятьях, будто дитя. Он поцеловал ее в губы долгим и страстным поцелуем. Затем он вскочил на ноги, словно куклу усадил ее перед собой на столе возле светильника и вновь уселся в свое кресло, изучая ее со странной и недоброй улыбкой.

Внезапно он нахмурился приблизил свое лицо к ее. Его густая квадратная черная борода топорщилась под изгибом его бритой верхней губы.

— Девчонка, — процедил он, — кто послал тебя с этим поручением?

Он взглянул на нее таким взглядом горгоны, что вся кровь прилила к ее сердцу и она еле слышно ответила:

— Воистину, о король, мой отец послал меня.

— Он был пьян, когда посылал тебя? — спросил король.

— Воистину, господин, полагаю, так и было, — сказала она.

— Так пусть же всю свою жизнь холит и лелеет тот кубок, что опьянил его, — сказал король Горайс. — Ибо, если бы он в трезвом рассудке оценивал меня столь низко, чтобы пытаться купить мое расположение распутной девкой, то, клянусь душой, разум его помрачился, ибо это стоило бы ему всего лишь собственной жизни.

Шрива начала всхлипывать:

— О король, смилуйся надо мной.

Но король расхаживал по комнате, словно рыщущий лев.

— Он боялся, что я поставлю на его место Корунда? — промолвил он. — Именно так бы я и поступил, если бы его затея вообще как-то подействовала на меня. Пусть научится впредь приходить ко мне самолично, если надеется чего-либо от меня добиться. В противном случае пускай убирается из Карсё ко всем чертям Ада и не попадается мне на глаза.

Наконец, король остановился подле Шривы, что все еще сидела на столе, довольно прелестная в своих слезах, и весьма жалобно рыдала, закрыв лицо обеими руками. Некоторое время он смотрел на нее, затем снял ее со стола и, сев в свое огромное кресло, усадил к себе на колени, придерживая одной рукой, а другой нежно отводя ее ладони от лица.

— Ну, будет, — сказал он, — Я не виню тебя. Перестань плакать. Подай мне со стола вон то письмо.

Она повернулась и протянула руку к пергаменту.

— Узнаешь мою печать? — спросил король.

Она утвердительно кивнула.

— Читай, — сказал он, отпуская ее. Она стала возле светильника и начала читать.

Король подошел к ней сзади. Он обнял ее, наклонившись, чтобы жарко прошептать ей на ухо:

— Видишь, я уже выбрал своего полководца. Я позволяю тебе об этом знать потому, что не собираюсь отпускать тебя до утра, и не хочу, чтобы ты думала, будто твоя красота, как бы ни была она мне приятна, обладает достаточно могучими чарами, чтобы повлиять на мои замыслы.

Расслабившись и обессилев, она откинулась ему на грудь, а он целовал ее шею, глаза и горло. Затем ее губы встретились с его губами в долгом и чувственном поцелуе. Руки короля жгли ее тело, словно угли.

Думая о Коринии, кипящем от злости перед открытыми дверями в пустые покои, леди Шрива, тем не менее, была довольна.

XVII

Король выпускает своего сокола

Как леди Презмира явилась к королю с делом государственной важности, и как она в этом преуспела, и почему король решил отправить в Демонланд герцога Корса; и о том, как на пятнадцатый день июля лорды Корс, Лакс, Гро и Галланд отплыли со своим флотом из Тенемоса.

Наутро леди Презмира пришла просить аудиенции у короля и, будучи впущена в его личные покои, остановилась перед ним, прекрасная и величавая.

— Господин, — промолвила она, — Я явилась, чтобы поблагодарить вас, для чего мне не представилось подходящего случая прошлым вечером в пиршественном зале. Поистине, нелегкая это задача, ибо, если я буду говорить начистоту, может показаться, будто позабыла я о Корунде, который это королевство заслужил; если же заговорю чересчур напыщенно, то покажется, будто я преуменьшаю вашу щедрость, о король. А неблагодарность есть ужасный порок.

— Госпожа моя, — ответил король, — Тебе не нужно благодарить меня. На мой взгляд, великие дела славят себя сами.

Тогда она поведала ему о полученных из Импланда письмах Корунда.

— Легко заметить, господин, — сказала она, — как в эти дни вы подминаете под себя все народы и усаживаете на престолы новых вассальных королей к вящей славе вашей и всего Карсё. О король, доколе будет порочить нас этот демонландский сорняк, что все еще не втоптан в землю?

Король не ответил ни слова. Лишь чуть искривилась губа, на миг обнажив зубы, будто у потревоженного за едой тигра.

Но Презмира отважно продолжала:

— Господин, не гневайтесь на меня. Думается мне, верному слуге, удостоенному чести своим хозяином, подобает искать, как еще ему услужить. И какую еще услугу может оказать вам Корунд, как не повести за море на запад военный флот и не покончить с ними, пока их мощь не восстановилась после того удара, что вы нанесли им в прошлом мае?

— Госпожа моя, — произнес король, — Это моя забота. Я скажу, когда мне потребуется твой совет, и сейчас — не этот момент, — и, вставая, словно желая положить конец беседе, добавил: — Я собираюсь сегодня поохотиться. Говорят, будто у тебя есть ручной сокол, что в полете превосходит лучшего из соколов Кориния. Погода ясная и тихая. Не возьмешь ли его с собой и не покажешь ли, как он настигнет цаплю?

Она ответила:

— С радостью, о король. И все же, заклинаю вас добавить одну любезность ко всей ранее оказанной доброте и выслушать еще кое-что. Что-то подсказывает мне, что вы уже обдумали это предприятие, и, боюсь, своим отказом даете мне понять, что руководить им будет не Корунд, но кто-то другой.

Темный и неподвижный, словно встречающая ясное утро его черная крепость, стоял, глядя на нее, король Горайс. Сочившийся сквозь восточные окна солнечный свет окрашивал тяжелые кольца ее волос в тлеющие красно-золотые тона и сверкающими лучами отражался от бриллиантов, которыми они были заколоты. После паузы он сказал:

— Представь, что я садовник. Я не обращаюсь за советом к бабочке. Пусть радуется, что для нее растут розовые кусты и красный очиток, и если ей их недостаточно, я по первой просьбе дам еще, как и тебе дам я в Карсё еще балов и пирушек, и прочих забав. Но война и политика — не для женщин.

— Вы забыли, о король, — произнесла леди Презмира, — Корунд сделал меня своей посланницей, — но, видя, как потемнело лицо короля, поспешно добавила: — Однако не все эти слова принадлежат ему, о король. Я буду откровенна с вами. Он настаивал на походе, но не себя он видел во главе его.

Король недобро посмотрел на нее.

— Я рад это слышать, — сказал он. Затем чело его прояснилось: — Знай же, госпожа моя, что приказ об этом уже отдан. Прежде, чем зимние ночи возвратятся, Демонланд окажется под моей пятой. Посему напиши своему супругу, что я удовлетворил его желание загодя.

Глаза Презмиры торжествующе просияли.

— О, счастливый день! — воскликнула она. — Таков ли он и для меня, о король?

— Если ты желаешь того же, что и он, — ответил король.

— Ах, — сказала она, — Вы знаете, что мои желания обгоняют его.

— Тогда приучи их скакать в упряжке, госпожа моя, — сказал король, — Почему, думаешь, отправил я Корунда в Импланд, как не потому, что знал: его острого разума и выдающейся отваги хватит, чтобы править великим королевством? Ты бы хотела, чтобы Импланд, словно неоконченное вышивание, выхватило у него своенравное дитя?

И, прощаясь с ней, он добавил более любезно:

— Значит, мы будем ожидать тебя, госпожа моя, в третьем часу до полудня, — и ударил в гонг, вызывая начальника своей стражи: — Солдат, проводи королеву Импланда. И проси герцога Корса немедля явиться ко мне.

* * *

В третьем часу до полудня лорд Гро встретился с Презмирой в ведших во внутренний двор воротах. На ней был костюм для верховой езды из темно-зеленого шелка и тесный воротник, украшенный жемчугом. Она сказала:

— Едешь с нами, господин мой? Воистину, я буду очень тебе признательна. Я знаю, что ты не любишь охоту, но ты должен быть со мной, дабы уберечь меня от Кориния. Все утро он изводит меня необычайной любезностью, хотя почему он вдруг так себя повел, я сказать не могу.

— В этом, — ответил лорд Гро, — как и в более важных делах я твой слуга, о королева. Однако еще достаточно времени. Король не будет готов выехать в ближайшие полчаса. Я оставил их с Корсом наедине, и речь сейчас идет о его вооружении против Демонов. Ты слышала об этом?

— Разве я глуха, — сказала Презмира, — чтобы не слышать колокол, звонящий на весь Карсё?

— Увы, — сказал Гро, — мы слишком долго бодрствовали прошлой ночью и слишком долго лежали в постелях утром.

Презмира ответила:

— Я — нет. И, тем не менее, я зла на себя, что не поступила именно так.

— Как? Ты видела короля перед их совещанием?

Она утвердительно наклонила голову.

— И он тебе отказал?

— С бесконечным терпением, — сказала она, — но окончательно и бесповоротно. Моему супругу придется удерживать Импланд, пока тот не станет достаточно ручным для седла. И воистину, если подумать, в этом есть смысл.

Гро промолвил:

— Ты воспринимаешь это, госпожа моя, с тем самым благородством и здравомыслием, каких я от тебя и ожидал.

Она рассмеялась:

— Главное мое желание будет исполнено, и Демонланд будет покорен. Однако весьма удивительно, что король выбирает для этой работы столь грубую дубину, когда под рукой лежит столь много добрых клинков. Но посмотри на эту армию.

Ибо, стоя в воротах у начала крутого спуска к реке, они увидели съезжающихся к мостику лордов Витчланда, собравшихся на соколиную охоту. И Презмира сказала:

— Разве не прекрасно жить в Карсё, господин мой Гро? Разве не чудесно находиться в Карсё, что правит всем миром?

И они спустились вниз и, преодолев мост к Королевскому Тракту, присоединились к остальным в чистом поле на левом берегу Друймы. Презмира сказала ехавшему на черном с множеством светлых волосков мерине Лаксу:

— Вижу, ты взял сегодня своих ястребов, господин мой.

— Да, госпожа моя, — ответил тот, — нет более сильных ястребов, чем эти. К тому же, они весьма свирепы и раздражительны, и мне приходится держать их отдельно, чтобы они не истребили всех прочих.

Ехавшая рядом Шрива протянула руку, чтобы погладить их.

— И в самом деле, — сказала она, — мне они очень нравятся, твои ястребы. Они смелые и гордые как короли, — затем она рассмеялась и добавила: — А сегодня я, пожалуй, ни на кого, рангом ниже короля, и смотреть-то не стану.

— Посмотри тогда на меня, — сказал Лакс, — хоть я и не беру корону на охоту.

— Потому-то я тебя и не замечаю, — сказала она.

Лакс обратился к Презмире:

— Ты тоже восхищаешься моими ястребами, о королева?

— Я восхищаюсь ими, — ответила она, — но сдержанно. Ибо, думается мне, они больше подходят твоей натуре, нежели моей. Эти ястребы хороши, господин мой, для возни в кустах. Мне же больше по душе высокий полет.

Ее пасынок Хеминг, чернобровый и печальный, усмехнулся про себя, поняв, что она поддевает его с мыслями о Демонланде.

Между тем Кориний, восседавший верхом на огромном, словно серебряном, коне серой масти с черными кончиками ушей, грива, хвост и все четыре ноги которого были черны как уголь, подъехал к леди Шриве и тихо заговорил с ней, чтобы его не слышал никто, кроме нее:

— В следующий раз, тебе уже не выкинуть что-либо подобное, и я возьму тебя там и тогда, где и когда я этого захочу. Можешь дурачить своим вероломством дьявола, но меня ты во второй раз не обманешь, хитрая и лживая лисица.

Та спокойно ответила:

— Грязное животное, я исполнила каждую букву своей клятвы и оставила для тебя прошлой ночью дверь открытой. Если ты и ожидал обнаружить меня внутри, то я-то этого не обещала. А теперь знай, что мне нужен кое-кто получше тебя, кто нравится мне больше; кто-то, кто не норовит лечь с каждой кухонной потаскухой. Я знаю твои повадки, господин мой, как и то, кто ты есть.

Его лицо налилось краской.

— Если бы это и было в моих привычках, я это исправлю. Ты — соломинка из той же подстилки, что и они, и они так же отвратительны мне, как и ты.

— Ого, — ответила она, — умно сказано, честно, и как раз в стиле неотесанного конюха, каковым ты и являешься.

Кориний вонзил шпоры в бока коня так, что тот подпрыгнул на месте, и выкрикнул, обращаясь к Презмире:

— Несравненная госпожа, я покажу тебе своего нового коня, его аллюры, скачки и остановки, которые он выполняет на полном скаку, — с этими словами он рысью подъехал к ней, заставил коня круто развернуться на одной ноге и пустил его иноходью прочь, а затем после нескольких виражей галопом вернулся назад и остановился возле Презмиры.

— Замечательно, господин мой, — сказала она. — Но я твоей лошадью не стану.

— Вот как, госпожа? — воскликнул он. — И почему же?

— Да потому, — ответила она, — что, даже будь я самой кроткой, сильной и породистой кобылой в мире, ретивой и стремительной во всех курбетах и каприолях, то и тогда, боюсь, в конце концов, была бы я загнана и измучена уколами твоих шпор.

При этих словах леди Шрива расхохоталась.

Тут к ним подъехал король Горайс вместе со своими сокольничими и егерями, ведшими на поводках сеттеров, спаниелей и огромных свирепых гончих. Он сидел верхом на черной кобыле с огненно-красными глазами, такой высокой, что голова рослого человека оказалась бы почти вровень с ее холкой. На его правой руке была кожаная рукавица, а запястье сжимал когтями неподвижный орел, голова которого была накрыта колпачком. Он промолвил:

— Все готово. Корс с нами не поедет: ему предстоит более важное дело. Его сыновья, не теряя ни часа, сопровождают его в приготовлениях к путешествию. Остальные, развлекайтесь охотой.

Они отсалютовали королю и направились прочь, оставив его позади. Леди Шрива прошептала на ухо Коринию:

— В Карсё, господин мой, властвует колдовство, и, должно быть, благодаря ему никто не сможет ни увидеть, ни коснуться меня меж полночным часом и первыми петухами, кроме того, кому предстоит стать королем в Демонланде.

Но Кориний сделал вид, что не слышит ее, и повернулся к леди Презмире, которая тут же повернулась к Гро. Шрива рассмеялась. В этот день она казалась очень веселой и живой, словно сидевший на ее кулаке небольшой кречет, и на каждом повороте стремилась перемолвиться словом с королем Горайсом. Но король не обращал на нее никакого внимания и не удостаивал ее ни взглядом, ни словом.

Так, шутя и беседуя, они ехали некоторое время в направлении пиксиландской границы, по дороге подняв цапель, с чем лучше всех справились соколы Презмиры, за много сотен шагов срывавшиеся с ее кулака, когда дичь взлетала в воздух, и спиралью взмывавшие за нею под облака, виток за витком, все выше и выше, пока добыча не превращалась в точку на небе, а соколы в сопровождавшие ее две точки поменьше.

Но когда они выехали на покрытую чахлым кустарником возвышенность, король выпустил своего орла. Тот ринулся прочь от него так, будто и не собирался возвращаться, но вскоре вернулся на оклик хозяина и взмыл ввысь, паря над его головой, пока гончие не подняли в чаще волка. Тогда он устремился вниз подобно молнии, король же спешился и помог ему своим охотничьим ножом. Так повторялось вновь и вновь, и в третий, и в четвертый раз, пока не было убито четверо волков. И это была отличная охота.

Король баловал своего орла, предоставив ему для насыщения глаза и печень последнего волка. Затем он отдал его своему сокольничему и сказал:

— Поедем теперь на равнины Армани, ибо я хочу спустить своего дикого орла, пойманного в марте в холмах Ларгоса. Много бессонных ночей провел я, будя и приручая его, и обучая узнавать мой оклик и подчиняться ему. Нынче я спущу его на большого черного вепря Ларгоса, что притесняет тамошних крестьян вот уже два года, принося им смерть и убытки. Так что нам предстоит хорошая охота, если только птица не окажется слишком робкой и пугливой.

Королевский сокольничий принес птицу, и король усадил ее себе на кулак. Это был великолепный черный орел с красным клювом. Путы его были сделаны из красной кожи с маленькими серебряными колечками, на которых была выгравирована крохотная фигурка витчландского краба. Колпачок его был из красной кожи с серебряной кисточкой. Сначала он рвался из королевского кулака, крича и хлопая крыльями, но вскоре успокоился. И король тронулся, отправив вперед своих огромных пестрых гончих, дабы вспугнуть вепря, а остальные поехали за ним следом.

В скором времени они подняли вепря с налитыми кровью глазами, что в бешенстве набросился на королевских гончих и разодрал самую первую из них, так что ее кишки вывалились наружу. Король снял колпачок со своего орла и спустил его с запястья. Но тот, будучи диким и неукрощенным, устремился не к вепрю, но к гончей, что ухватила того за ухо. Он безжалостно вцепился когтями в шею гончей и выклевал ей глаза прежде, чем кто-либо успел окликнуть его.

Ехавший подле короля Гро пробормотал:

— Ох, не нравится мне это. Недобрый знак.

К тому времени король подъехал к месту схватки и пронзил вепря насквозь своим копьем, которое вошло чуть выше и позади его плеча, так, что острие проткнуло сердце вепря и тот, обливаясь кровью, осел наземь. Затем король в гневе ударил своего орла древком копья, но удар был легким и скользящим, и тот полетел прочь и скрылся из виду. И король был зол из-за потери своей гончей и своего дикого орла, и из-за его дурного поведения, несмотря на то, что вепрь был убит. И он приказал своим егерям освежевать вепря и принести в замок его шкуру в качестве трофея, а затем отправился восвояси.

Через некоторое время король подозвал лорда Гро проехаться немного рядом с ним за пределами слышимости остальных. Король сказал ему:

— У тебя недовольный вид. Это оттого, что я не послал в Демонланд Корунда, дабы завершить труд, начатый им у Эшграр Ого? Кроме того, ты что-то бормочешь о дурных знаках.

Гро ответил:

— Господин мой король, извините мне мои страхи. Что касается знаков, то часто бывает так, как говорится в пословице: «Дуракам закон не писан» Я говорил опрометчиво. Кому дано отвратить судьбу от ее намеченной цели? Но раз уж вы упомянули имя Корунда…

— Я упомянул его, — сказал король, — потому что у меня до сих пор стоит в ушах женская болтовня. В которую, не сомневаюсь, ты также посвящен.

— В том лишь отношении, — ответил тот, — что я считаю его лучшим у нас, о король.

— Возможно и так, — сказал король. — Но что же мне, по-твоему, воздержаться от удара, когда случай сам стучится в двери? Я могуществен в колдовском искусстве, скажу я тебе, но и мне едва ли удалось бы сдержать крылья времени, пока я вызывал бы Корунда из Импланда и готовил его в путь на запад.

Гро сохранял молчание.

— Ну же, — сказал король. — Я хочу услышать от тебя больше.

— Господин, — ответил тот, — мне не нравится Корс.

Король рассмеялся ему в лицо. Гро снова замолк, но, видя, что король чего-то ждет от него, заговорил:

— Раз вашему величеству угодно выслушать мой совет, я выскажу его. Вам известно, господин, что из всех людей в Карсё Кориний наименее дружелюбен ко мне, и если я поддержу его, то вряд ли вам покажется, будто мною движет личная выгода. По моему убеждению, если в это путешествие нельзя отправиться Корунду (по причине того — в чем я полностью с вами согласен, — что он должен остаться в Импланде, дабы собрать там плоды своих побед и вместе с тем преградить дорогу Юссу и Брандоху Даэй, если вдруг они возвратятся из Моруны; к тому же, время, как вы справедливо отметили, о король, требует незамедлительных действий), если это нельзя сделать ему, то у вас нет никого лучше Кориния. Искусный боец, испытанный полководец, молодой, свирепый и решительный, он не присядет, пока не завершит однажды им начатое. Пошлите в Демонланд его.

— Нет, — сказал король, — Кориния я не пошлю. Разве не видел ты соколов, что находятся в расцвете сил и полны гордости за свою красоту и прочие добродетели, но которых нужно приручить, прежде чем спустить на добычу? Он именно таков, и я буду жестко приручать его в неволе, пока полностью в нем не уверюсь. Также, когда в прошлом году он, будучи пьяным, выдал мой замысел и расстроил все наши планы, рассорил меня с Пиксиландом и выпустил моих узников на свободу, я пообещал ему, что буду предпочитать ему Корунда, Корса и Лакса, и продвигать их прежде него, покуда он своей верной службой не завоюет вновь мое расположение.

— Тогда отдайте всю славу Корсу, а Коринию — всю грязную и утомительную работу. Отправьте его помощником Корса, и ваше задание будет выполнено еще лучше, о король.

Но король сказал:

— Нет. Ты глупец, если думаешь, что он согласится с этим — он, который, даже будучи в немилости, не смог смириться, но важничает еще больше, чем прежде. И конечно, я не стану спрашивать его, чтобы не дать ему возможности для гордого отказа.

— Господин мой король, — промолвил Гро. — Когда я сказал вам, что мне не нравится Корс, вы подняли меня на смех. Но сказал я это не просто из учтивости, а потому, что, боюсь я, он окажется негодным и не выдержит испытаний, как и ткань садится от влаги.

— Клянусь Сатаной! — воскликнул король. — Что это за бред? Забыл Вампиров двенадцать лет назад? Да, тебя там не было. И все же, это ведь что-то да значит? Когда по всему свету гремела молва об их сокрушительном поражении, а Витчланд пребывал в затруднении большем, чем когда-либо, и больше, чем кого-либо, следует восхвалять за наше избавление Корса. И потом, пятью годами позже, когда он удерживал Харкем против Голдри Блусско и, наконец, вынудил того отказаться от осады и вернуться домой ни с чем, тогда как в противном случае весь берег Сибриона был бы уделом Демонов, а не нашим.

Гро опустил голову, не зная, что сказать. Король помолчал, а затем осклабился.

— Когда я буду сжигать жилище своих врагов, — сказал он, — я выберу хорошую смолистую головню, которая будет гореть как следует и поджарит их на славу. Таков и Корс с тех самых пор, когда десять лет назад он отплыл в Гоблинланд в тот бесславный поход, на который, будь я королем, я никогда бы не согласился, когда Брандох Даэй взял его в плен на Лормеронском поле и жестоко с ним обошелся, гладко выбрив его голову с одной стороны, словно теннисный мяч, выкрасив желтой краской и отправив домой к вящему позору Витчланда. Поглоти меня преисподняя, но думаю я, в это предприятие он вложит душу. Думаю, ты еще узнаешь о его смелых подвигах в Демонланде, когда он туда доберется.

Но Гро по-прежнему молчал, и через некоторое время король заговорил:

— Полагаю, я привел тебе достаточно доводов в пользу своего решения отправить Корса в Демонланд. Но есть и еще один, что сам по себе ничтожен, но вкупе с остальными склоняет чашу весов еще сильнее, если для тебя это так уж важно. Прочим моим слугам я давал великие задания и великие вознаграждения: Корунду — Импланд и королевскую корону в нем, Лаксу — то же самое в Пиксиланде, тебе — предположительно, Гоблинланд. Но этот мой старый охотничий пес по-прежнему сидит в своей конуре, и ему не достается ни одной кости, чтобы занять работой свои зубы. Это нехорошо, и так дальше продолжаться не будет, ибо для этого нет причин.

— Господин, — сказал Гро, — своими доводами и мудрым предвидением вы смутили меня. Но сердце мое предчувствует беду. Вы хотите въехать в Гейлинг. Вы выбрали коня, у которого нет ни одной звезды на лбу. Вместо этого я вижу на его морде пятно, а такие скакуны обычно оказываются неистовыми, упрямыми, и приносят беды и несчастья.

Они уже ехали по Королевскому Тракту. Перед ними простирались на запад болота, а главным их ориентиром был высившаяся на удалении восьми или десяти миль громада Карсё и нарушавшие ровную линию горизонта за ним башни Тенемоса. После долгого молчания король взглянул на Гро. Его грубое худощавое лицо было четко очерчено на фоне неба, темное, ужасное и надменное.

— И ты тоже, — сказал он, — отправишься в Демонланд. Лакс будет властвовать на море, ибо вода — его стихия. Галланд будет помощником Корса, а ты станешь советником их обоих. Но основная власть, как я постановил, принадлежит Корсу. Я не урежу его полномочий, нет, даже на волосок. Раз Юсс назвал очко, то я сыграю Корсом. Если я с ним пробросаюсь, то будь проклята эта вероломная кость[83]. Но это не тот бросок, которым я могу лишиться всего состояния. У меня в кошельке есть кости с секретом, что позволят мне выиграть все хитростью, сколько бы ни жульничали Демоны.

* * *

Так закончилась эта охота. И в тот день, и на следующий, и еще почти месяц, герцог Корс был занят приготовлениями своего великого войска. И на пятнадцатый день июля флот был снаряжен и стоял на Тенемосском Рейде, а огромная армия из пяти тысяч воинов вместе с лошадьми и всяческими военными орудиями выступила из своего лагеря у стен Карсё к морю.

Впереди ехал Лакс в короне Пиксиланда и его морская гвардия, шумно салютовавшая ему, своему королю, и Горайсу Витчландскому, его сюзерену. Он выглядел отважным, подтянутым и крепким и был хорошо вооружен; лицо его с ясными глазами моряка было открыто и окаймлено курчавой каштановой бородой и кудрявыми волосами. За ними шла основная часть пешего войска, тяжело вооруженная топорами, копьями и короткими витчландскими кортиками — йомены[84] и крестьяне из окружавших Карсё низменностей, из южных виноградников или из холмистой местности близ Пиксиланда, важные и крепкие мужчины, могучие как медведи, выносливые как бизоны, шустрые как обезьяны, — четыре тысячи лучших бойцов, отобранных Корсом по всей стране для этого великого похода. Сыновья Корса, Декалай и Горий, ехали перед ними в ряд вместе с двадцатью волынщиками, игравшими боевую песню. Поступь этого великого войска по мощеной дороге была подобна поступи надвигающейся с востока судьбы. Ноздри короля Горайса, сидевшего на помосте на крепостной стене над воротами, раздувались, словно у учуявшего кровь льва. Было раннее утро, дул южный ветер, и огромные знамена, синие и зеленые, пурпурные и золотые, с изображенным на них железным крабом, гордо развевались на солнце.

Вот показались четыре или пять конных отрядов, общим числом четыреста или более, в бронзовых латах, со щитами и сверкающими копьями, а последним из всех ехал сам Корс с замыкавшим шествие отборным легионом из пяти сотен ветеранов, неистовых воинов с побережий, что издавна сопровождали его в восточные моря и в Гоблинланд и стояли с ним плечо к плечу, когда он разбил в Витчланде Вампиров. Слева и справа от Корса, чуть позади него, ехали Гро и Галланд. Румян лицом был Галланд, подтянут осанкой и хорош собой, долговяз, с длинными каштановыми усами и большими добрыми глазами, похожими на собачьи.

Презмира стояла подле короля, а с ней леди Зенамбрия и Шрива, наблюдавшие за длинной колонной, двигавшейся к морю. Сын Корунда Хеминг опирался на крепостную стену. За ним, скрестив руки, стоял Кориний, презрительно крививший губы, великолепный в своем праздничном наряде, с венком из белладонны на голове и золотой эмблемой главного королевского военачальника Карсё на могучей груди.

Проезжая под ними, Корс насадил свой огромный бронзовый шлем, увенчанный плюмажем из выкрашенных в зеленый цвет страусиных перьев, на острие своего меча и высоко поднял его над головой, принося присягу королю. Его редкие седые волосы развевались на ветру, а на его грубом лице ноябрьским закатом пламенела гордость. Он ехал на напоминавшем сложением медведя могучем гнедом коне, тяжеловесно ступавшем под грузом тела своего всадника и его военного снаряжения. Следовавшие за ним ветераны подняли свои шлемы на копьях, мечах и алебардах, распевая свою старую походную песню в такт лязгу одетых в броню ног, маршировавших по Королевскому Тракту:

Стоял у моря Тенемос,

Жилище Корса, Тенемос,

Тирра-лирра-лей.

Пришли Вампиры в Тенемос,

Спалили славный Тенемос,

Даун-дерри-даун-дей.

Но подал Корс такое блюдо,

Что не едали и они,

Пустил кишки их на ремни.

Уж как Вампирам стало худо,

Когда приплыл он в Тенемос,

Домой вернулся в Тенемос

Даун-дерри-даун-дей.

Король поднял свой скипетр, отдавая Корсу честь, и весь Карсё разразился криками с крепостных стен. Так выехал к кораблям лорд Корс со своей великой армией, которой предстояло принести в Демонланд бедствия и горе.

XVIII

Убийство Корсом Галланда

О войне, развязанной королем Горайсом XII в Демонланде, а также о том, как в старом вояке упрямство и жестокость могут пережить искусство полководца, и как немилость великого короля длится лишь до тех пор, пока согласуется с его политикой.

После отплытия флота из Тенемоса не случилось ничего, о чем стоило бы рассказать, пока август не подошел к концу. Тогда с запада прибыл витчландский корабль, и поплыл вверх по реке к Карсё, и ошвартовался у ворот крепости. Шкипер сразу же сошел на берег и направился в королевский дворец в Карсё, в новый пиршественный зал, где в это время король Горайс XII трапезничал вместе со своими людьми. И шкипер передал письмо прямо в руки короля.

К тому времени наступила ночь и в зале зажглись яркие огни. Празднование было почти закончено, и рабы наливали королю и делившим с ним трапезу темные вина, что венчают пиршество. И перед пирующими были расставлены изумительные яства: буйволы, свиньи, грифоны и прочие, изготовленные из пастилы, внутри наполненные разными винами, и у каждого в брюхе была затычка, чтобы этих вин отведать, и серебряная вилочка. Веселье и радость царили той ночью в великом зале в Карсё, но сейчас все замолкли, всматриваясь в лицо короля, пока тот читал письмо. Однако никому было не под силу прочесть выражение королевского лица, что было столь же непроницаемо, как и нависавшие над топью высокие глухие стены Карсё. В напряженной тишине, сидя на своем троне, читал он это посланное Корсом письмо, которое гласило следующее:

«Прославленный король и высочайший государь и господин, Горайс Двенадцатый, правитель Витчланда и Демонланда, и всех королевств, что солнце осияло своими лучами, слуга ваш Корс простирается ниц перед вашим Высочеством. Боги да даруют вам, благороднейший господин, здравие, благополучие и долгие лета. Получив приказ и дозволение от вашего Величества, каковым вы в своем королевском великодушии поручили мне быть главнокомандующим всех военных сил, снаряженных и отправленных в Демонланд, дабы угодить вашему Величеству я со всею поспешностью направил свою армию, и все орудия, снаряжение, провизию и прочие запасы к тем частям Демонланда, что лежат на берегах восточных морей. Там, вместе с xxvij кораблями и большей частью моих людей заплыв в лиман Миклефиорд, я обнаружил у Обзорной Гавани x или xi кораблей Демонов под командованием Вола, и вскоре потопил все суда означенного Волла без исключения, и умертвил большую часть тех, кто был с ним на кораблях.

И да будет вам известно, о господин мой король, что, прежде чем причалить, я, разделив мою армию на ij отряда, отправил Галланда с xiij кораблями на север, дабы пристать к берегу с xv сотнями воинов у Экканойса, приказав ему оттуда направляться в горы через Келиаланд и тем самым перекрыть перевал, именуемый Стайл, дабы никого не пропустить с запада; ибо это хорошее место для битвы, где любой человек сможет без труда обороняться против большого войска, если он не осел.

Итак, избавившись от Вола, и, как я надеюсь и по сведениям моей тайной разведки и всего их флота, ныне потопленного и уничтоженного мною, что было и впрямь ничтожной работой и весьма легкой, столь малы были их силы по сравнению с моими, я пристал к берегу в месте под названием Грунда у северного берега лимана, где река из Брекингдала впадает в море. Здесь я приказал разбить мой лагерь, оградив его валами до самого берега соленого моря и спереди и сзади, подтянул провиант, и жег, и убивал, и выслал конников на разведку. И на iv день я получил известия о крупных силах, подходящих с юга из Аулсвика, дабы напасть на меня в Грунде. И я сразился с ними, и отбросил их назад, а было их iv или v тысяч воинов. Когда они возвращались на следующий день в Аулсвик, я последовал за ними и напал на них в месте, именуемом Ручьи Кроссбю, где они ухитрились очень хорошо укрепить броды и подходы к реке Этрей. Здесь произошло ужасное побоище, в котором ваш слуга своим умением подавил и опрокинул этих Демонов, устроив среди них такую кровавую и жестокую резню, какой доселе не случалось ни единожды, ни дважды на людской памяти, и радостно сообщаю вам о том, что их главнокомандующий Визз погиб от ран, полученных на поле Кроссбю.

Так что теперь, добившись этой победы, я покорил и держу в своих руках всю страну Демонланда, и нынче намерен заняться их замками, деревнями, богатствами, скотом, домами и людьми по всему этому восточному побережью в окружности L миль, чиня насилие, убийства, поджоги и прочие жестокие кары в соответствии с волей вашего Величества. Я стою со своей армией у Аулсвика, под великим замком и крепостью чертова Спитфайра, что единственный уцелел в этой стране из всех ваших опасных, непримиримых и злонамеренных врагов, и Спитфайр сей при моем приближении бежал в горы, а прочие сдались и стали вассалами вашего Величества. Но я не буду договариваться или заключать перемирие ни с мужчиной, ни с женщиной, ни с ребенком, а умерщвлю их всех, постоянно держа в уме удовлетворение вашей Государевой Воли.

Дабы не быть многословным, я завершаю на этом свое письмо, не упомянув о многих необычайных и замечательных происшествиях, которые я, тем не менее, храню в своей памяти, дабы ознакомить вас с ними по моем возвращении домой или в последующих письмах. Лакс, носящий титул короля, кичится тем, что выиграл битву на море, но я уверяю ваше Величество в обратном. Гро переносит сражения настолько хорошо, насколько его худое и тощее сложение ему позволяет. О Галланде следует сказать, что он слишком часто вмешивается в мои планы, убеждая меня сделать то-то и то-то, чего я делать не желаю. Он и прежде временами обращался со мной в подобной же неуважительной манере, и я это проглатывал, но более не стану. И если он вздумает оклеветать меня в чем-либо, я молю вас, господин, дать мне знать, хоть я и презираю его и ему подобных. И в знак признания Вашего расположения ко мне целую руку вашего Величества.

Господину моему королю со смирением и преданностью, за моею печатью.

КОРС.»

Король положил послание себе за пазуху.

— Принесите мне кубок Корса, — сказал он.

Это было исполнено, и король промолвил:

— Наполните его трамнийским вином. Бросьте в него изумруд, дабы вызвать удачу, и выпьем за его успех, мудрость и победу.

Презмира, что до сих пор наблюдала за королем, как мать наблюдает за своим ребенком, охваченным приступом лихорадки, сияя, поднялась со своего места и воскликнула:

— За победу!

И все разом зашумели и принялись колотить по столам, так что балки стропил затряслись от их криков, а король пригубил первым и передал кубок дальше, чтобы все могли выпить из него по очереди.

Но король Горайс сидел среди них мрачный, словно утес из змеевика, что хмурится над танцующими волнами весеннего или летнего моря.

Когда женщины покидали пиршественный зал, леди Презмира подошла к королю и промолвила:

— Чело ваше чересчур мрачно, господин, если даже новости эти — единственное, что озаряет ваше сердце и разум изнутри.

Король ответил:

— Госпожа моя, новости очень хорошие. Но помни, как тяжело поднять полный кубок и не пролить ни капли.

* * *

Лето подошло к концу и урожай был собран, когда на двадцать седьмой день после описанных выше событий с запада по изобильным морям приплыл еще один витчландский корабль, с приливом пройдя на веслах вверх по Друйме и через Эргаспийские Болота, и отдал якорь перед Карсё за час до ужина. Был тихий, ясный и солнечный ветер, и в тот миг, когда корабль ошвартовался у ворот, король Горайс возвращался верхом с охоты. И на борту корабля был лорд Гро, и лицо его, когда он сошел на берег и остановился поприветствовать короля, было цвета гашеной извести.

Король пристально посмотрел на него, а затем, поприветствовав его с показной радостью и беспечностью, пригласил его к себе в королевские покои. Там король дал Гро осушить огромный графин красного вина и сказал ему:

— Я весь вспотел после охоты. Пойдем со мной в мою баню, где ты все мне расскажешь, пока я совершаю омовение перед ужином. Правителям приходится тяжелее прочих, ибо люди боятся приносить им недобрые вести. Ты сам не свой. Знай, что, даже объяви ты мне, будто весь мой флот и вся армия в Демонланде разбиты наголову, это не испортит мне аппетита на сегодняшнем пиру. Витчланд не настолько беден, чтобы я не смог отплатить за эту потерю втрое и вчетверо дороже, и в кошельке моем еще останутся деньги после этого.

С этими словами король вместе с Гро прошел в огромные банные покои, стены и пол которых были облицованы зеленым змеевиком, и из этого же камня были вырезаны дельфины, извергавшие воду в утопленные в пол широкие и глубокие бассейны, выложенные белым мрамором. И слева от них находился горячий бассейн, а справа — холодный, во много раз больше первого. Король отпустил всех своих слуг и предложил Гро присесть на заваленную подушками скамью возле горячего бассейна и выпить еще вина. И король снял свой камзол из черной воловьей шкуры, рейтузы и рубашку из белой бештрийской шерсти и опустился в окутанный паром бассейн. Гро с интересом взирал на могучие члены короля Горайса, столь худощавого и столь сильного на вид, словно он был сделан из стали; и удивительно было то, как король, избавившись от своих одеяний и королевских украшений и сойдя в бассейн совершенно нагим, казалось, не утратил ни на йоту присущих ему величия, стати и грозности.

Окунувшись в бурлящие воды, намылившись с головы до ног и нырнув еще раз, король с наслаждением откинулся на стенку бассейна и сказал Гро:

— Расскажи мне о Корсе и его сыновьях, и о Лаксе с Галландом, и обо всех моих людях за морем на западе, и делай это так, будто их жизнь и смерть значат для нас не более, чем жизнь и смерть жука-скарабея. Говори и не бойся, ничего не утаивай и не приукрашивай. Бояться меня тебе следует только в том случае, если ты попытаешься меня обмануть.

Гро заговорил:

— Господин мой король, полагаю, вы получили письмо от Корса, в котором он рассказал, как мы прибыли в Демонланд, и как добились победы над Воллом в морском сражении, как сошли на берег в Грунде и дважды бились с Виззом, и, наконец, одолели его, и что он мертв.

— Ты видел это письмо? — спросил король.

Гро ответил:

— Да.

— То, что там говорится — правда?

Гро ответил:

— В основном, о король, хоть время от времени он немного перевирает события, чересчур преувеличивая собственные заслуги. Как, например, в Грунде, где он пишет об огромной армии Демонов, хотя по справедливому подсчету их было меньше, чем нас, да и победа в битве не досталась ни нам, ни им, ибо, пока наш левый фланг теснил их к морю, они напали на наш лагерь справа. И, думаю, более вероятно, что Визз отступил ночью к Аулсвику с тем, чтобы заманить нас вглубь страны. Что же касается битвы у Ручьев Кроссбю, то здесь Корс не слишком сильно бахвалится. Он превосходно спланировал и провел бой, в гуще битвы также убив Визза собственными руками и одержав над ними великую победу, и рассеяв их силы, внезапно набросившись на них и застигнув их врасплох.

С этими словами Гро протянул свои изящные белые пальцы к кубку подле себя и пригубил.

— А теперь, о король, — промолвил он, облокотившись на колени и запустив пальцы в надушенные черные локоны у себя за ушами, — я поведаю вам о росте недовольства, что отравило наш успех и расстроило наши планы. Из Брекингдала спустился Галланд с несколькими своими людьми, оставив основные свои силы — четырнадцать сотен бойцов или около того — удерживать Стайл, как было договорено заранее. До Галланда дошли известия о Спитфайре, что находился во время нашего прибытия в Демонланд на западе, развлекаясь в горах охотой на обитающих там медведей, а ныне спешно двигался на восток, собирая в Гейлинге людей. И по настоятельной просьбе Галланда через три дня после битвы у Ручьев Кроссбю был созван военный совет, на котором Галланд предложил нам двинуться на север к Гейлингу и рассеять их.

Все кроме Корса сочли этот план хорошим. Но он воспринял его очень плохо, в своем упрямстве желая исполнить свое ранее задуманное дело, которое заключалось в том, чтобы закрепить эту победу у Ручьев Кроссбю жестокими убийствами, насилием и поджогами по всем окрестностям Верхнего и Нижнего Тиварандардала, а также внизу, в Онвардлайте и на южном побережье, дабы показать этому сброду, что он теперь их властелин и бич в вашей руке, о король, что рассечет их плоть до самой кости.

На что Галланд ответил, что приготовления в Гейлинге требуют что-то предпринять, и незамедлительно, и что «Хорошенькое выйдет дельце, если Аулсвик и Дрепабю заставят нас оглядываться через плечо, покуда те, что перед нами (то есть в Гейлинге), молотят нам по голове». Корс отвечал на это чрезвычайно неучтиво: «Я не стану прислушиваться к этим вестям, пока они не будут получше обоснованы». И он не желал ничего слушать, утверждая, что таково его решение, и всем нам следует ему подчиниться, или недобрая участь постигнет нас, что после жестокого и безжалостного захвата этой юго-восточной области шея демонландского сопротивления будет сломана, и что у всех прочих, будь то в Гейлинге или где-либо еще, не осталось выбора, кроме как умереть подобно собакам, и что напасть на Гейлинг было бы полным безрассудством из-за недружественного характера этой местности, и что он быстро покажет Галланду, кто здесь главный. И совет был прекращен к всеобщему неудовольствию. И Галланд остался под Аулсвиком, который, как вы знаете, о король, является хорошо укрепленным местом, расположенным на мысу, что простирается в море у края бухты, и ведет туда скрытая под водой мощеная дорога, которая обнажается только при отливе. И мы подтянули туда большие запасы провизии для осады, если таковую придется начать. Но Корс со своими основными силами двинулся на юг вглубь страны, убивая и грабя все на пути к новому жилищу Голдри Блусско в Дрепабю, объявив, что отныне не будут больше говорить о Дрепабийских Топях и Дрепабийской Гари, которую устроили Вампиры, но что все там вскоре сгорит до последнего уголька.

— Так, — сказал король, поднимаясь из бассейна, — И что же, сжег он их?

Гро ответил:

— Да, о король.

Король вытянул руки над головой и нырнул в огромный плавательный бассейн с холодной водой. Вскоре вынырнув, он взял полотенце, держа его обеими руками за концы, подошел к Гро, вытирая спину, и сказал:

— Продолжай, рассказывай дальше.

— Господин, — сказал Гро, — Случилось так, что они, наконец, сдали Аулсвик Галланду, а Корс вернулся после поджога Дрепабийских Топей. Он причинил всевозможные страдания в их наиболее суровых проявлениях всем жителям этой части Демонланда. Но теперь ему предстояло на собственном опыте узнать, к чему привела его небрежность, когда он отказался ехать на север в Гейлинг, как ему советовал Галланд.

Ибо стало известно, что Спитфайр идет из Гейлинга с двадцатью двумя десятками пеших и двумястами пятьюдесятью конными. Услышав эти новости, мы вооружились и направились на север им навстречу, и в последнее утро августа сошлись с их войском в месте под названием Бримовы Рапсы в равнинной части Нижнего Тиварандардала. На душе у всех было весело, ибо у нас было преимущество перед ними как в численности (ибо у нас было более трех тысяч и четырех сотен бойцов, из них четыреста верховых), так и в позиции, так как мы находились на гребне небольшой долины, глядя на Спитфайра и его людей сверху. Там мы оставались некоторое время, ожидая, что он предпримет, пока Корсу это не надоело и он не сказал: «Нас больше, чем их. Я пойду на север, а потом на восток через устье долины, отрезав им отступление, так что они не смогут после битвы вернуться на север в Гейлинг, когда мы одержим верх».

Галланд горячо возражал против этого, убеждая его остаться и переждать их натиск, ибо, если мы будем сохранять спокойствие, они, будучи горцами, могут в конце концов решиться атаковать нас вверх по склону, и это будет очень нам на руку. Но Корс, с которым день ото дня становилось все сложнее иметь дело, не желал его слушать и, наконец, не удержался и обвинил его перед всеми (притом ложно), что тот пытается заполучить власть в свои руки и подстроил так, чтобы Корса и его сыновей подстерегли и убили, когда они возвращались от него прошлой ночью.

И Корс приказал выступить в том направлении, о котором я вам сказал, о король, и это и впрямь было планом глупца. Ибо Спитфайр, завидев нашу колонну, что пересекала долину справа от него, приказал наступать, ударил нам во фланг, рассек нас надвое, и в течение двух часов наше войско была разбито, словно яйцо, сброшенное с башни на гранитную мостовую. Никогда не доводилось мне видеть столь тяжелого поражения столь великой армии. С большим трудом пробились мы назад в Аулсвик, но осталось у нас лишь семнадцать сотен воинов, из них несколько сотен тяжело раненых. И удивительно и неожиданно будет, если с противоположной стороны пало хотя бы двести человек — столь сокрушительной была победа Спитфайра над нами у Бримовых Рапсов. Наши же несчастья усугубились новостями от беглецов с севера, которые поведали, как Зигг напал на те небольшие силы, что были оставлены стеречь Стайл, и разбил их наголову. И мы оказались заперты в Аулсвике и окружены Спитфайром и его армией, которые, если бы не дьявольская глупость Корса, ни за что бы с нами не справились.

Недоброй была эта ночь, о господин мой король, в Аулсвике у моря. Корс напился, как и оба его сына, кубок за кубком заглатывая вина из погребов Спитфайра в Аулсвике. Наконец, он свалился, блюя на пол между столами, и стоявший с нами Галланд, близко к сердцу принявший наше бесчестье и крушение наших замыслов, выкрикнул: «Воины Витчланда, я устал от этого Корса — мятежника, распутника, обжоры, драчуна, рассеивателя армий — наших, а не нашего врага, — неужто он сведет нас в преисподнюю, а мы ничего не предпримем, чтобы ему помешать?» И еще он сказал: «Я отправляюсь домой в Витчланд, и не стану больше принимать участия в этом позоре». Но все закричали: «К дьяволу Корса! Будь нашим предводителем!»

Гро помолчал минуту.

— О король, — заговорил он наконец, — если злая воля Богов и моя неудачливость привели к тому, что и я частично виновен в произошедшем, не осуждайте меня чрезмерно. Не думал я, что какие-либо из моих слов могли бы помочь Корсу и привести к успеху его никчемной затеи. Когда все закричали Галланду: «Эй, Галланд! Выполи сорняки, чтобы не сгнило доброе зерно! Будь нашим предводителем!», он отвел меня в сторону, чтобы поговорить, и сказал, что хочет выслушать мое мнение, прежде чем согласиться на такое. И я, видя в этих беспорядках смертельную угрозу и полагая, что наша безопасность зависела лишь от него, настоящего воина, чьи помыслы вместе с тем были направлены на высокие и благородные подвиги, уговорил его принять это предложение. И наконец, хотя и неохотно, он согласился. И все это одобрили, Корс же ничего не сказал наперекор, как мы думали, слишком захмелев, чтобы говорить или двигаться.

И мы отправились тем вечером ко сну. Но рано утром в главном дворе Аулсвика раздался оглушительный шум. И, выбежав из своих покоев в одной рубашке навстречу серому туманному рассвету, я увидел Корса, стоявшего в коридоре у покоев Галланда, что находились наверху. Он был обнажен до пояса, его волосатая грудь и руки до самых подмышек были покрыты сгустками крови, а в руках его были два окровавленных кинжала. Он воскликнул зычным голосом: «Измена в лагере, но я ее подавил. Те, кто хочет Галланда предводителем, пусть подходят, и я смешаю их кровь с его».

К этому времени король натянул свои шелковые рейтузы, надел чистую шелковую рубашку и собирался завязать свой черный камзол, украшенный бриллиантами.

— Ты поведал мне, — промолвил он, — о двух совершенных Корсом промахах. Один — когда он проиграл мне битву и потерял почти половину своих людей, а другой — когда в гневе убил Галланда, хотя тот мог все исправить.

— Убил Галланда во сне, — добавил Гро, — и отправил его из тени сна в замок мрака.

— Что ж, — сказал король, — в каждом месяце есть два дня, в которые ни одно начатое дело не получит должного завершения. И, думаю, именно в такой день он и исполнил свои намерения касательно Галланда.

— Весь лагерь, — продолжил лорд Гро, — поднял мятеж против него, глубоко потрясенный убийством столь достойного воина. Но никто не решился выступить против него в открытую, ибо его охраняют его ветераны, и он приказал выпустить кишки еще дюжине или более тех, кто роптал против него громче всех, так что остальные не решились на открытый бунт. Говорю вам, о король, ваша армия в Демонланде находится в большой опасности. Спитфайр с большими силами осадил Аулсвик, и нет оснований полагать, будто мы выстоим достаточно долго без поддержки. Также существует опасность того, что Корс предпримет какой-нибудь отчаянный поступок. Не представляю, как с такой мятежной армией сможет он добиться чего бы то ни было. Но мысли его заняты его репутацией, а также бесчестьем, которому он подвергнется, если в скором времени не исправит свой промах у Бримовых Рапсов. Считается, что у Демонов нет кораблей и Лакс безраздельно властвует над морем. Но наладить сообщение между флотом и Аулсвиком нелегко, а в Демонланде множество удобных гаваней и бухт для строительства судов. Если им удастся помешать нам вызволить Корса и сдержать наступление флота Лакса, то нас может ожидать большое несчастье.

— Как удалось уйти тебе? — спросил король.

— О король, — ответил лорд Гро, — После этого убийства в Аулсвике я постоянно опасался удара ножом, так что ради собственного благополучия, также как и благополучия Витчланда, я продумывал все возможные способы сбежать. И наконец, я хитростью добрался до флота, где держал совет с Лаксом. Тот был весьма зол на Корса за его худой поступок, из-за которого все наши надежды могут рассеяться как дым, и упросил меня ради него, как и ради меня самого, и ради всех, кто предан Витчланду и жаждет вашего величия, а не падения, о король, направляться к вам, дабы вы выслали подмогу, пока еще не все потеряно. Ибо несомненно, что некое безумие пошатнуло в Корсе его былое искусство, и теперь он вполне способен, упав на спину, сломать себе нос. Молю вас, ударьте до того, как сама Судьба нанесет удар первой, подвергнув нас огромному риску.

— Тьфу! — воскликнул король. — Нечего помогать мне подняться, пока я еще не упал. Уже время ужина. Сопровождай меня на пир.

К этому времени король Горайс был в полном праздничном облачении, в своем расшитом бриллиантами камзоле из черного шелка с бархатными полосами, черных бархатных рейтузах, крест-накрест перевязанных шелковыми лентами в серебряных блестках, и в огромной черной мантии из медвежьей шкуры с тяжелым золотым воротником. На его голове была железная корона. Проходя мимо, он снял со стены покоев меч с рукоятью из вороненой стали, украшенной гелиотропом в форме черепа мертвеца. Когда они вошли в пиршественный зал, он нес его обнаженным.

Те, кто уже был там, в молчании поднялись на ноги, выжидающе глядя на короля, стоявшего в дверном проеме с высоко поднятым острым мечом, и усыпанный драгоценностями витчландский краб сверкал на его челе. Но больше всего выделялись его глаза. Огонь в глазах короля под нависшими бровями был подобен отсвету пламени преисподней на облаках в небе.

Он не вымолвил ни слова, но жестом подозвал к себе Кориния. Кориний поднялся и медленно, словно завороженный его ужасным взглядом лунатик, подошел к королю. Его мантия из небесно-голубого шелка развевалась на его плечах. Его широкая, как у быка, грудь вздымалась под сияющей серебряной чешуей его кольчуги, чьи короткие рукава выставляли напоказ его сильные руки с золотыми браслетами на запястьях. Горделиво стоял он перед королем: надежно усаженная на могучей шее голова, надменный и чувственный, созданный для винных бокалов и женских губ, рот над угловатым выбритым подбородком, густые светлые локоны волос, украшенные тамусом, таившееся в темно-синих глазах высокомерие, временно укрощенное перед лицом того гибельного зеленого света, что трепетал в неподвижном взоре короля.

Они стояли молча, и можно было бы насчитать двадцать вдохов, прежде чем король заговорил:

— Кориний, прими королевство Демонланда, которое господин твой и король жалует тебе, и принеси мне за это присягу.

Изумленный ропот прокатился по залу. Кориний стал на колени. Король протянул ему обнаженный меч, который держал в руке, и сказал:

— Этим мечом, о Кориний, ты сведешь позорное пятно, что до сих пор лежало на тебе в моих глазах. Корс проявил себя слабаком. Он потерпел в Демонланде поражение. Из-за его дурацких выходок он оказался заперт в Аулсвике и потерял половину моей армии. Его зависть, которую он столь злобным и кровавым образом обратил против моих друзей вместо моих врагов, стоила мне хорошего военачальника. Поразительный беспорядок в его армии, если ты это не исправишь, одним махом обратит нашу судьбу от счастья к беде. Если ты будешь умело обращаться с этим мечом, один хороший удар сможет исправить любое дело. Иди же, и загладь свои изъяны.

Лорд Кориний поднялся, держа меч острием вниз. Его лицо пылало, словно осеннее небо, когда свинцовые тучи внезапно расступаются на западе и меж ними проглядывает солнце.

— Господин мой король, — сказал он, — дайте мне сесть, а где лечь я найду. Еще до следующего полнолуния я выступлю из Тенемоса. Если в скором времени я не верну вам ту удачу, которую этот проклятый глупец так старательно загубил, плюньте мне в лицо, о король, лишите меня света вашего лика и наложите на меня заклятья, что сотрут меня с лица земли навеки.

XIX

Тремнирова Круча

Об осаде лордом Спитфайром Витчей в своем собственном замке Аулсвик; и о том, как он сражался с Коринием у Тремнировой Кручи, и как витчландцы одержали победу.

Лорд Спитфайр сидел в своем шатре под Аулсвиком в большом раздражении. Жаровня с горячими углями распространяла вокруг приятный аромат, и факелы наполняли богатый шатер своим светом. Снаружи доносился шум беспрестанно лившего в темной осенней ночи дождя, шлепавшего по лужам и барабанившего по шелковому пологу. Возле Спитфайра на ложе сидел Зигг, его ястребиное лицо было непривычно озабочено и мрачно. Его меч упирался острием в пол между его ног. Он слегка поворачивал его то влево, то вправо, печально наблюдая, как мерцает и отблескивает шар из шпинели в головке эфеса.

— Все действительно сложилось так отвратительно? — промолвил Спитфайр. — Говоришь, все десять, на Раммерикском Взморье?

Зигг утвердительно кивнул.

— Где же он был, что не уберег их? — сказал Спитфайр. — О, какая неудача!

Зигг ответил:

— Это была стремительная и тайная высадка в темноте в миле к востоку от гавани. Не стоит винить его, не выслушав.

— Что еще нам остается? — сказал Спитфайр. — Успокойся, я его выслушаю. Важнее то, сколько у нас осталось кораблей. Три у Северных Песков, под Элмерстедом, пять на Ущельном, два у Лихнесса, еще два у Аурвата, шесть стоят по моему приказу в Стропардонском Фьорде, да еще семь здесь, на берегу.

— Помимо этого четыре у устья фьорда в Вестмарке, — сказал Зигг. — И на Островах заложены еще суда.

— Двадцать девять, — сказал Спитфайр. — И еще те, что на Островах. И ни один не на плаву, и не будет на плаву до весны. Если Лакс пронюхает и захватит их столь же легко, как те, что он сжег под носом у Волла на Раммерикском Взморье, то, строя их, мы лишь вспахиваем бесплодную пустыню.

Он поднялся и принялся расхаживать по шатру.

— Тебе следует собрать для меня новые силы, чтобы пробиться в Аулсвик. Клянусь Небесами! — воскликнул он, — мне за два месяца уже осточертело торчать под своими собственными воротами, будто нищему, пока Корс и эти два щенка, его сыновья, опиваются допьяна и забавляются с моими сокровищами.

— По другую сторону стены, — заметил Зигг, — строитель может оценить достоинства собственного творения.

Спитфайр остановился возле жаровни, протянув к пламени свои сильные руки. Через некоторое время он заговорил более сдержанно:

— Не эти несколько сожженных на севере кораблей меня тревожат, да и у Лакса нет пяти сотен человек на весь его флот. Но он удерживает море, и с самого его отплытия из Обзорной Гавани вместе с тридцатью судами жду, что к нему прибудет свежее подкрепление из Витчланда. Вот что заставляет меня в нетерпении грызть удила, покуда эта крепость не отвоевана обратно, ибо так мы могли бы хотя бы без помех встретить их во время высадки. Но в это время года было бы совершенно неуместно продолжать осаду на низменной и заболоченной местности, когда армия противника налегке и ничем не ограничена. Поэтому замысел мой таков, о друг мой: ты спешно отправишься за Стайл и соберешь мне подкрепление. Оставь отряды охранять строящиеся суда, где бы они ни были, а также хороший гарнизон в Кротеринге и окрестностях, ибо не хочу я оказаться плохим защитником для своей сестры. Также позаботься и о своем доме. Но, покончив с этим, вырежи ратную стрелу[85] и приведи мне с запада пятнадцать или шестнадцать сотен бойцов. Ибо, думаю я, мы с тобой во главе такого множества демонландцев сможем сокрушить ворота Аулсвика и выковырять оттуда Корса, как улитку из раковины.

Зигг отвечал ему:

— Я отправлюсь на рассвете.

Они поднялись, взяли свое оружие, закутались в большие походные плащи и вышли вместе с факельщиками, чтобы, как было заведено у Спитфайра каждый вечер перед сном, пройтись по лагерю, посетив всех командиров и выставив стражу. Дождь несколько утих. Ночь была беззвездная. Влажный песок сверкал отблесками огней Аулсвикского Замка, из которого волнами доносились звуки пиршества, перекрывавшие шум и вздохи печального бессонного моря.

Когда они все осмотрели и вновь приблизились к шатру Спитфайра, и Зигг уже собирался пожелать ему спокойной ночи, из тени шатра показался древний старец, который подошел и стал между ними в свете факелов. Он выглядел иссохшим, морщинистым и согнутым, будто был очень стар. С его свисавших колтуном волос и бороды капала дождевая вода. Уста его были беззубы, а глаза подобны глазам мертвой рыбы. Своей костлявой рукой он дотронулся до плаща Спитфайра и прокаркал:

— Спитфайр, остерегайся Тремнировой Кручи.

Спитфайр произнес:

— Что такое? Как этот дьявол пробрался в мой лагерь?

Но старец все еще держал его за плащ, говоря:

— Спитфайр, разве Аулсвик — не твой дом? Разве это не самое укрепленное и прекрасное место во всей этой стране?

— Отцепись от меня, падаль! — воскликнул Спитфайр, — Иначе я тотчас же проткну тебя мечом и отправлю в тартарары, где тебя, не сомневаюсь, уже заждались черти.

Но старец повторил:

— Горячие головы легко попадаются в капкан. Держись, Спитфайр, за то, что принадлежит тебе по праву, и остерегайся Тремнировой Кручи.

Тут лорд Спитфайр не на шутку разозлился, и, поскольку старик продолжал сжимать в руке край его плаща и не отпускал его, он выхватил свой меч, намереваясь ударить того по голове плоской стороной. Но в миг удара налетел порыв ветра, и факелы почти задуло. И это было очень странно для столь безветренной ночи. И вместе с этим шквалом старик исчез, словно облако в ночи.

Зигг промолвил:

— Тонкая конституция духов перед оружием неуязвима.

— Чушь! — воскликнул Спитфайр. — Разве это дух? Думаю, это скорее видимость или иллюзия, подосланная нам коварными витчландцами, дабы расстроить наши планы и поколебать нашу решимость.

* * *

Наутро, когда восход окрасил небо в багровый цвет, лорд Зигг спустился на берег моря, чтобы искупаться в одном из огромных каменных бассейнов, что смотрят на юг через небольшой Аулсвикский залив. Соленый воздух был свеж после дождя. Ветер, сменивший направление на восточное, налетал холодными и пронизывающими порывами. В разрыве меж синевато-серыми тучами пылало низко стоявшее кроваво-красное солнце. Далеко на юго-востоке, там, где воды Миклефьорда впадали в море, неясно виднелись похожие на гряду облаков невысокие утесы Обзорного Мыса.

Зигг отложил свой меч и копье и взглянул на юго-восток через залив, и вдруг увидел огибавший мыс на всех парусах корабль, что правил влево, к северу. И когда, сняв рубаху, он посмотрел опять, из-за мыса показались еще два корабля, шедших следом за первым. Тогда он снова надел свою рубаху и собрал оружие, и к тому времени по заливу уже плыли в ряд пятнадцать судов, военных ладей.

Он поспешно направился к шатру Спитфайра и обнаружил того еще в постели, ибо сладкий сон все еще окутывал порывистого Спитфайра. Его голова была откинута на украшенную шитьем подушку, обнажая его сильную шею и выбритый подбородок; его пылкие уста под щетинистыми светлыми усами смягчились во сне, а его яростные очи под встопорщенными желтыми бровями были смежены.

Зигг схватил его за ногу, и разбудил его, и рассказал ему обо всем:

— Пятнадцать кораблей, и на каждом судне (мне было хорошо видно, ибо они подошли близко) столько же людей, сколько икры у сельди. Вот и сбываются наши ожидания.

— Итак, — сказал Спитфайр, вскакивая с постели, — Лакс явился в Демонланд со свежим мясом для наших мечей.

Он подхватил свое оружие и побежал к небольшому холмику, что возвышался на берегу напротив замка Аулсвик. И все войско поспешило взглянуть на эти плывшие по заливу на рассвете ладьи.

— Они спускают паруса, — сказал Спитфайр, — И направляются к Скарамсею. Кое-чему я этих витчландцев у Бримовых Рапсов научил. Видевший разгром их войска Лакс теперь считает острова более безопасными, чем материк, хорошо зная, что у нас нет ни парусов, ни крыльев, чтобы ударить по нему через залив. Но, прячась на островах, он едва ли разорвет осаду Аулсвика.

Зигг сказал:

— Хотел бы я знать, где остальные его пятнадцать кораблей.

— На пятнадцати кораблях, — сказал Спитфайр, — он не может везти более шестнадцати или семнадцати сотен бойцов. Против такого количества, если они посмеют высадиться на берег, у меня и теперь достанет сил, чтобы сбросить их в море и при этом продолжать сдерживать Корса, если тот предпримет вылазку. Если же прибудет подмога, у меня шансов меньше. Тем важнее, чтобы ты отправился в задуманную нами поездку на запад.

И лорд Зигг созвал дюжину воинов и оседлал коня. К тому времени все корабли вышли на веслах на берег южной косы Скарамсея, где расположена хорошая якорная стоянка. Там они были почти целиком скрыты от взора, и только их мачты виднелись из-за косы, так что Демоны не могли наблюдать за их высадкой. Спитфайр проехал с Зиггом три или четыре мили, спустившись с ним до бродов через Этрей, и там попрощался с ним.

— Я помчусь быстрее молнии, — сказал Зигг, — и вернусь как можно скорее. Между тем, я бы хотел, чтобы ты с меньшим презрением отнесся к тому старцу.

— Воробьиное чириканье! — ответил Спитфайр. — Я уже и забыл, что он болтал, — однако его взгляд метнулся на юг, мимо Аулсвика, к огромному увенчанному деревьями обрыву, что подобно часовому высится над лугами Нижнего Тиварандардала, оставляя лишь узкий проход между скалами и морем. Он рассмеялся: — О мой друг, похоже, я в твоих глазах еще мальчик, хотя мне уже почти двадцать девять лет.

— Смейся надо мной, сколько тебе угодно, — сказал Зигг. — Но если ты мне этого не пообещаешь, я никуда не уеду.

— Ладно, — сказал Спитфайр, — чтобы успокоить твои страхи, я не стану вить гнезд на Тремнировой Круче, пока ты не вернешься.

* * *

И в течение недели или более не происходило ничего, о чем стоило бы рассказать, помимо того, что войско Спитфайра стояло под Аулсвиком, а те, что на острове, то и дело внезапно отправляли по три или четыре корабля по Обзорной Гавани, или к устью залива, или на юг, за Дрепабю, вдоль берегов у подножия Римон Армона, где совершали грабежи и поджоги. И как только против них собирались достаточные силы, они возвращались на борт и плыли обратно на Скарамсей. В те дни с запада явился некто с сотней человек и присоединился к Спитфайру.

На восьмой день ноября погода ухудшилась и с запада и юга набежали облака, и наконец все небо оказалось затянуто покровом огромных насыщенных влагой свинцовых туч, отделенных друг от друга маслянистыми белыми прожилками. К концу дня ветер стал порывистым. Море потемнело, как матовая сталь. Начали падать крупные капли дождя. Неясно вырисовывались громады гор: одни чернильно-синие, другие, что на западе, подобные стенам и бастионам из комковатого тумана на фоне бесцветной дымки небес. Вечер окончился громом, дождем и разрываемым молниями туманом. Всю ночь рокотал зловещий гром, и всю ночь гряды грозовых туч сталкивались, расходились и сталкивались вновь. И луны не было видно, свет же давали только вспышки молний, костры в лагере под Аулсвиком да огни пиршества в самом замке. Поэтому стоявшие лагерем перед замком Демоны не подозревали о тех пятнадцати кораблях, что снялись с якоря у Скарамсея и отплыли в бушующее море, где в двух или трех милях к югу пристали к берегу у огромного утеса Тремнировой Кручи. Не знали они и о тех, кто сошел с этих кораблей: о пятнадцати или шестнадцати сотнях воинов во главе с Хемингом Витчландским и его младшим братом Карго. А корабли на веслах сквозь ярящийся шторм и непогоду пошли назад на Скарамсей — все, кроме одного, что затонул в Ботрейском проливе.

Но наутро, когда буря стихла, все могли видеть, как четырнадцать военных кораблей отплывают со Скарамсея, и каждый из них набит воинами. Они быстро пересекли залив и высадились в двух милях к югу от Аулсвика. И корабли вновь отошли от берега, а войско выстроилось для битвы на лугах над Мингарнской Лощиной.

Лорд Спитфайр приказал своим людям построиться и поехал от лагеря у Аулсвика на юг. Когда они приблизились к витчландской армии на расстояние полумили и могли ясно различить их шерстяные рубахи, щиты и бронзовые латы и тусклый блеск клинков их мечей и наконечников их копий, ехавший подле Спитфайра Волл заговорил:

— Видишь ли ты, о Спитфайр, того, что разъезжает перед ними взад-вперед, подгоняя их войско? Так всегда ездил Кориний, и ты легко сможешь его узнать даже издали по его рисовке и небрежной осанке. Но взгляни на это диво: кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы этот юный сорвиголова сбегал с поля битвы? А теперь, когда мы уже на расстоянии броска копья…

— Клянусь светлым оком дня! — воскликнул Спитфайр, — Ты прав! Неужто он уклонится от сражения со мной? Я выпущу против них нескольких конников, чтобы задержать их прежде, чем они скроются с глаз.

С этими словами он отдал команду своим конникам скакать на врага. И они поскакали во главе с Астаром с Реттрея, который приходился Зиггу зятем. Но витчландская конница встретила их у отмелей Аронской Бухты и удерживала там, пока Кориний с большей частью своей армии переправлялся через реку. И когда подтянулись основные силы Демонов и брод был занят, витчландцы были уже далеко и направлялись по заливным лугам к полоске земли между берегом и обрывами Тремнировой Кручи.

Тогда Спитфайр сказал:

— Они не останавливаются для построения даже в узком проходе между морем и Кручей. В этом было бы их спасение, если бы у них достало духа повернуться и отразить наш натиск, — и он громко закричал своим людям наступать на врага и не дать ни одному Витчу пережить это побоище.

И тогда пешие взялись за стремянные ремни конных, и они все вместе хлынули в узкий проход, и Спитфайр постоянно был впереди своих людей, рубя в толчее налево и направо, катясь на гребне вала битвы, который словно нес его к триумфу.

Но вдруг тот, кто с двенадцатью сотнями человек так рьяно преследовал пятнадцать сотен до узкой полоски под Тремнировой Кручей, запоздало обнаружил, что ему предстоит сражаться с тремя тысячами: Кориний, собрав своих людей, развернулся в проходе подобно волку в западне, в то время как сыновья Корунда, которые, как было сказано, высадились на берег в бурю под покровом ночи, набросились на них вместе со своими батальонами с лесистых склонов за Кручей. Так получилось, что ничего не предвещало для Спитфайра беды, пока она не грянула сокрушительным ударом во фланг, спереди и сзади.

Затем между утесами и морем началась ужасная бойня. Застигнутые врасплох Демоны были подобны человеку, споткнувшемуся о натянутую через дорогу веревку. Под жестоким натиском Витчей они были выдавлены на отмель, и морская пена побагровела от крови. И лорд Кориний, покончив с ложным отступлением, вступил в битву подобно потоку неугасимого огня, и никто вокруг не мог сдержать его ударов.

Конь Спитфайра был убит под ним ударом копья, когда тот, увязая в податливом песке, собирал своих людей, чтобы бросить их на Хеминга. Но Бремери из Рощ привел ему другого коня, и он столь яростно насел на Витчей, что сыновья Корунда были вынуждены отступить под его напором, и то крыло витчландской армии оказалось притиснуто к скалам у подножия Кручи. Но от этого было немного пользы, ибо Кориний прорвался с севера, вновь оттеснив Демонов обратно в море, так что те оказались зажаты между ним и Хемингом. Тогда Спитфайр с отрядом отборных бойцов перешел в наступление на Кориния, и некоторое время казалось, что могучие силы Витчей будут сокрушены и потонут в соленых волнах. И сам Кориний был в это время в большой опасности, ибо его конь завяз в мягких песках и не мог выбраться, сколько бы ни брыкался.

В этот самый миг к нему сквозь толчею прорубился Спитфайр вместе с отрядом Демонов, разя всех на своем пути. Ужасным голосом он прокричал:

— О Кориний, ненавистный мне и моим собратьям пуще врат Ада, сейчас я убью тебя, и твой бездыханный труп послужит удобрением для душистых лугов Аулсвика.

Кориний ответил ему:

— Проклятый Спитфайр, последний из трех ублюдков, ибо братья твои уже мертвы и сгнили, сейчас ты у меня отведаешь железной груши[86].

Тогда Спитфайр швырнул в него ременное копье. Оно не попало в наездника, но ударило в плечо его могучего коня, так что тот дернулся и осел кулем, раненный насмерть. Однако лорд Кориний, проворно приземлившись на ноги, поймал лошадь наезжавшего на него Спитфайра под уздцы и ударил ее по морде, так что та стала на дыбы и вильнула в бок. Спитфайр нанес ему мощный удар топором, но тот попал наискосок по гребню шлема и отскочил. Тогда Кориний ткнул мечом под щит Спитфайра, и острие вошло в мышцу на руке возле подмышки, и, скользнув по кости, рассекло мышцы плеча с другой стороны. И это была серьезная рана.

Тем не менее, Спитфайр не уклонился от схватки, но ударил снова, намереваясь отрубить ему кисть руки, которой он все еще сжимал поводья. Кориний принял топор на щит, но его пальцы отпустили уздечку, и он едва не повалился наземь под этим мощным ударом, а на добром бронзовом щите осталась большая вмятина.

Почуяв, что поводья отпущены, лошадь Спитфайра прянула вперед, унося его от Кориния к морю. Но он обернулся и окликнул его:

— Достань себе коня. Ибо я считаю недостойным биться с тобой, имея над тобой такое преимущество, будучи верхом, тогда как ты пеш.

Кориний прокричал в ответ:

— Тогда слазь со своей лошади и сразись со мной. И знай, милый петушок, что я король Демонланда, каковой титул я получил от короля из королей, Горайса Витчландского, моего единственного сюзерена. Иди же, и я в поединке покажу тебе, считающему себя величайшим из выживших в этом моем королевстве мятежников, насколько моя мощь превосходит твою.

— Это слова громкие и напыщенные, — сказал Спитфайр. — Я затолкаю их тебе обратно в глотку.

С этими словами он хотел, было, спешиться, но в это мгновение глаза его застлал туман и он покачнулся в седле. Его люди бросились между ним и Коринием, а начальник его охраны поддержал его и сказал:

— Вы ранены, господин мой. Вам не следует больше сражаться с Коринием, ибо ваша светлость сейчас не в состоянии драться и не может даже стоять без помощи.

И все они столпились вокруг, поддерживая могучего Спитфайра. И бой, что утих, было, пока эти лорды сражались один на один, возобновился на том же месте с новой силой. И долго еще продолжалась битва под Тремнировой Кручей, и невиданна была храбрость Демонов, ибо много сотен было убито или смертельно ранено, и лишь небольшая кучка их по-прежнему билась против Витчей.

* * *

Те, кто был со Спитфайром, как могли тайно отступили с поля боя, обернув его бледно-синим плащом, чтобы скрыть его сияющую броню. Они остановили кровь, бежавшую из огромной раны на плече, тщательно ее перевязали и по приказу Волла перевезли его на коне в Треммердал, где по тайным горным тропам поднялись к заброшенной пещере к востоку от ущелья Стерри, под огромной осыпью, что примыкает к утесам южного пика Дины. Долгое время он лежал там без чувств, словно мертвый. Ибо много ран получил он в том неравном бою, и во многих местах был ушиблен и помят, но хуже всего была та тяжелая рана, которую нанес ему Кориний, прежде чем они расстались на границе между сушей и морем.

И когда наступила ночь и все вокруг скрыла темнота, к этой уединенной пещере приехал изможденный лорд Волл с несколькими товарищами. Ночь была тиха и безоблачна, и луна подобно деве плыла высоко в небесах, и черные тени великих горных вершин были словно акульи зубы на фоне ночного неба. Спитфайр лежал на ложе из вереска и плащей под защитой большого валуна. Мертвенно бледно было его лицо в серебристом лунном свете.

Волл оперся на копье, мрачно взирая на него. Они спросили у него, что нового. И Волл ответил, по-прежнему глядя на Спитфайра:

— Все потеряно.

Они сказали:

— Господин мой, мы остановили кровь и перевязали рану, но его высочество все еще без чувств. И мы сильно опасаемся за его жизнь, ибо эта тяжелая рана может оказаться для него смертельной.

Волл опустился возле него на колени на холодные острые камни и стал ухаживать за ним, как мать ухаживает за своим больным ребенком, прикладывая к ранам листья черного белокудренника, тысячелистника и прочих лечебных трав, давая ему напиться из фляги с драгоценным аршалмарским вином, выдержанным в глубоких погребах под Кротерингом. И вскоре Спитфайр открыл глаза и проговорил:

— Поднимите балдахин над кроватью, ибо много дней не просыпался я в Аулсвике. Или сейчас ночь? И как прошла битва?

Его глаза всматривались в голые скалы и голое небо за ними. Затем с громким стоном он приподнялся на правом локте. Волл положил ему на плечо свою сильную руку со словами:

— Выпей доброго вина и наберись терпения. Впереди великие дела.

Спитфайр некоторое время озирался вокруг, а затем яростно воскликнул:

— Разве мы лисицы или беженцы, чтобы жить в горных пещерах? Стало быть, ясные дни закончились, так? Тогда к черту эти путы, — и он принялся разрывать повязки на своих ранах.

Но Волл твердой рукой удержал его и сказал:

— Подумай о том, что лишь на тебя, о доблестный Спитфайр, на твое мудрое сердце и отважную душу, что наслаждается неистовой схваткой, теперь вся наша надежда уберечь наших жен и детей, и всю нашу милую страну и владения, от бешенства витчландцев, и сохранить славное имя Демонланда. Не позволяй своему гордому сердцу погрузиться в пучины отчаяния.

Но Спитфайр застонал и промолвил:

— Верно, беды и несчастья предстоят Демонланду, пока мои родичи не вернутся обратно домой. А день этот, как я думаю, никогда не настанет, — и он заплакал: — Не хвалился ли он, что теперь он король Демонланда? А я так и не смог выпустить ему кишки. Ты думаешь, я стану жить с этим позором?

С этими словами он снова попытался сорвать повязки, но Волл ему не позволил. Тот же продолжал бредить:

— Кто увез меня с поля битвы? Как он мог так меня опорочить? Лучше умереть, чем бежать от Кориния, словно побитый щенок. Отпустите меня, предатели! Я это исправлю. Я умру, сражаясь. Дайте мне вернуться назад.

Волл сказал:

— Подними свой взор, великий Спитфайр, и узри деву-луну, и то, сколь свободно плывет она по необъятным полям небес, и красоту звезд небесных, что во множестве сопровождают ее. И земные туманы и штормы не заставят ее свет померкнуть, и, хотя иногда она и сокрыта, но когда буря утихнет и небо очистится от облаков, она вновь появляется на своих неизменных путях, повелительница приливов и времен года и владычица судеб смертных. Таково и великолепие окруженного морями Демонланда, и великолепие твоего дома, о Спитфайр. И, также как небесные стихии неспособны стереть эти вечные горы, так и страшная война, даже такая, как та великая битва, чтобы была сегодня проиграна, не сможет поколебать нашу мощь, ибо издавна были мы сильнейшими в битве и можем весь мир заставить склониться перед нашим величием.

Так говорил Волл. И лорд Спитфайр взглянул через залитую туманом дремлющую долину на смутно видимые в лунном свете крутые горные склоны и на изящные пики, молчаливо и величаво высившиеся под луной. Он ничего не сказал, то ли от бессилия, то ли околдованный могучими чарами ночи и одиночества гор и звучавшим в его ушах низким и тихим голосом Волла, будто это был голос самой ночи, умеряющий земные раздоры и отчаяние.

Через некоторое время Волл вновь заговорил:

— Братья твои вернутся домой, в этом я не сомневаюсь. Но до тех пор ты — наша сила. Потому наберись терпения, исцели свои раны и собери силы вновь. Если же ты в отчаянии и безумии лишишь себя жизни, то мы и впрямь пропали.

XX

Король Кориний

О въезде лорда Кориния в Аулсвик, и о том, как он был коронован на сапфировом троне Спитфайра вице-королем Демонланда после короля Горайса; и о том, как все, кто был в замке Аулсвик, приняли и признали его.

Одержав эту великую победу, Кориний вместе со своим войском вернулся на север в Аулсвик, когда уже начинало смеркаться. Для него опустили разводной мост и распахнули настежь огромные ворота, что были усыпаны серебряными заклепками и отделаны адамантом; и с большой помпой въехал он и его люди в замок Аулсвик по вымощенной огромными грубо вырубленными из гранита глыбами дороге, ведшей из Треммердала. Большая часть его войска осталась в лагере Спитфайра перед замком, но тысяча человек поехала в Аулсвик вместе с ним, в том числе сыновья Корунда, а также лорды Гро и Лакс, ибо, когда стало ясно, что победа достигнута, флот переплыл залив и пристал у замка.

Корс хорошо их принял и хотел, было, препроводить их в их покои неподалеку от своих, чтобы они могли снять свои доспехи и облачиться в чистое белье и праздничные одеяния к ужину. Но Кориний вежливо отказался, напомнив, что не ел ничего с самого завтрака:

— Так что не будем тратить время на церемонии, но, прошу тебя, отведи нас тотчас в пиршественный зал.

Кориний вместе с Корсом шел впереди, по-дружески обнимая того за плечи своей рукой, что была вся вымазана в грязи и запекшейся крови. Ибо он не задержался даже, чтобы помыть руки. И едва ли это хорошо сказалось на богато расшитой мантии из пурпурной тафты, что была накинута на плечи Корса. Однако Корс сделал вид, что ничего не заметил.

Когда они вошли в зал, Корс огляделся и сказал:

— Так уж вышло, господин мой Кориний, что зал этот маловат для всей той толпы, что соберется здесь. Многим из моих достаточно значимых людей по давнему обычаю надлежит сидеть вместе с нами. Но здесь не осталось для них мест. Прошу тебя, прикажи кому-нибудь из простолюдинов, что пришли с тобой, уступить место, дабы все уладить, как полагается. Негоже моим офицерам тесниться в кладовке.

— Сожалею, господин мой, — откликнулся Кориний, — но нам необходимо подумать и о моих парнях, на которых в основном и пришелся весь груз битвы, и я уверен, ты не откажешь в чести трапезничать за одним с нами столом тем, кого ты более прочих должен благодарить за освобождение Аулсвика и снятие осады, в которой наши враги столь долго тебя держали.

Они расселись по местам, и перед ними был накрыт ужин: фаршированные грецкими орехами, миндалем и фисташками козлята, цапли под камелиновым соусом[87], говяжье филе, гуси и дрофы, и огромные чаши и кувшины с рубиновым вином. Кориний и его люди были весьма рады доброй трапезе, и некоторое время в зале царила тишина, нарушаемая лишь звоном посуды и чавканьем пирующих.

Наконец, Кориний, залпом осушив большой кубок вина, заговорил:

— Сегодня на лугу у Тремнировой Кручи состоялась битва, господин мой герцог. Ты в этой битве был?

Толстые щеки Корса слегка покраснели. Он ответил:

— Сам знаешь, что не был. И я считаю, что вылазка в тот момент, когда Спитфайр, казалось, одержал победу, была бы опрометчивым поступком, достойным всяческого порицания.

— О господин мой, — сказал Кориний, — не думай, будто я сказал это, ища с тобой ссоры. Позволь мне показать тебе, сколь высоко я тебя ценю.

С этими словами он подозвал стоявшего возле его сиденья мальчишку, и тот убежал, чтобы вскоре вернуться с диадемой из полированного золота, усыпанной выдержанными в огне топазами; спереди же на ней была маленькая фигурка краба из матовой стали с глазами из двух зеленых бериллов на серебряных стебельках. Мальчик положил ее на стол перед лордом Коринием, будто это была тарелка с едой. Кориний достал из своей мошны письмо и разложил его на столе перед Корсом. И на нем была печать в виде червя Уробороса алого воска, и собственноручная подпись короля Горайса.

— Господин мой Корс, — промолвил он, — и вы, сыновья Корса, и остальные Витчи, знайте, что господин наш король настоящим письмом пожаловал мне сан наместника в его провинции Демонланд, и пожелал, чтобы я носил титул короля этой страны, и чтобы после него все здесь повиновались мне.

Корс, смотревший на корону и королевский приказ, в один миг весь смертельно побледнел, а в следующий побагровел.

Кориний сказал:

— Тебе, о Корс, из всех великих мужей, собравшихся нынче в Аулсвике, хочу я доверить честь венчать меня этой короной на престол короля Демонланда. Теперь ты можешь увидеть и прочувствовать, как глубоко я тебя почитаю.

Все притихли, ожидая, пока Корс заговорит. Но тот не вымолвил ни слова. Декалай тихо шепнул ему на ухо:

— О отец мой, если обезьяна дорвалась до власти, пляши перед ней. Со временем нам представится возможность восстановить справедливость.

И Корс, не пренебрегши этим здравым советом, хотя и не смог до конца справиться с выражением своего лица, все же заставил себя проглотить оскорбления, которые готов был произнести. И без лишней неучтивости исполнил он этот обряд, возложив на голову Кориния новую корону Демонланда.

Потом Кориний уселся на место Спитфайра, которое освободил для него Корс, — на Спитфайров трон из дымчатого жада, прихотливо изукрашенный и усеянный бархатисто сверкающими сапфирами, по правую и левую руку от которого стояли два высоких канделябра из чистого золота. Его широкие плечи заняли все пространство меж столбами этого просторного кресла. Суровым выглядел он, облеченный юностью и силой, вооруженный и все еще пышущий жаром сражения.

Усаживаясь меж своими сыновьями, Корс процедил:

— Ревеня! Дайте ревеня заесть эту горечь!

Но Декалай прошептал ему:

— Спокойно, не спеши. Не дай завести нас в западню, раскрыв наши замыслы. Задобри его, чтобы он утратил бдительность — это будет нашим спасением и даст нам возможность смыть этот позор. Разве Галланд не был столь же выдающимся мужем?

Хмурые глаза Корса сверкнули. Он поднял наполненный до краев кубок, чтобы провозгласить тост за Кориния. И Кориний откликнулся:

— Господин мой герцог, прошу тебя, зови сюда своих офицеров и провозгласи меня королем, чтобы и они в свою очередь могли это сделать перед всей собравшейся в Аулсвике армией.

Хотя это было ему совсем не по душе, Корс так и сделал, не сумев найти предлога для отказа.

Когда со двора донеслись рукоплескания в честь его коронования, Кориний снова заговорил:

— Я и мои люди устали, господин мой, и скоро отправимся на отдых. Прошу тебя, прикажи, чтобы были приготовлены мои покои. И пусть это будут те же покои, где жил, находясь в Аулсвике, Галланд.

При этих словах Корс едва сдержался, чтобы не броситься на него. Но взгляд Кориния был устремлен на него и он отдал приказ.

В ожидании, пока приготовят его покои, лорд Кориний предавался веселью, потребовав принести витчландским лордам еще вина и новых яств: взятые из изобильных хранилищ Спитфайра оливки, ботарго и густо приправленную гусиную печенку.

В это время Корс тихо сказал своим сыновьям:

— Не нравится мне, что он упомянул Галланда. Но кажется он беззаботным, как человек, который не опасается измены.

И Декалай ответил ему на ухо:

— Возможно, Боги предопределили его погибель, заставив его избрать эти покои.

И они расхохотались. А пир с его весельем и развлечениями подошел к концу.

Тогда появились слуги с факелами, чтобы проводить их в их покои. Они поднялись со своих мест, чтобы пожелать друг другу доброй ночи, и Кориний сказал:

— Сожалею, господин мой, если я доставлю тебе какие-либо неудобства, нарушающие твой ставший уже привычным порядок. Но не сомневаюсь я, что Аулсвикский замок утомил тебя и твоих сыновей, ведь вы столь долго были в нем заточены, и вы, несомненно, устали от этой осады и затяжной войны. Потому воля моя будет, чтобы вы немедленно отбыли домой в Витчланд. У Лакса наготове корабль, чтобы отвезти вас туда. Чтобы положить достойный и дружеский конец нашим празднествам, мы проводим вас на корабль.

У Корса отвалилась челюсть. Но он заставил себя выговорить:

— Господин мой, да будет так, как тебе угодно. Но позволь мне узнать твои мотивы. Наши с моими сыновьями мечи не будут в этой стране наших недругов лишними для Витчланда, чтобы нам убирать их в ножны и отправляться восвояси. Как бы то ни было, это дело не терпит спешки. Мы обсудим это утром.

Но Кориний ответил ему:

— Умоляю тебя, необходимо, чтобы этой самой ночью ты взошел на борт, — и, злобно взглянув на него, добавил: — Раз я буду спать нынче ночью в Галландовых покоях, то, думаю, моим охранникам, господин мой герцог, стоит занять твои, что, как я недавно узнал, к ним примыкают.

Корс не произнес ни слова. Но Горий, его младший сын, который уже был пьян, выскочил вперед и воскликнул:

— Кориний, в недобрый час явился ты в эту страну, чтобы потребовать от нас рабского повиновения. И отца моего оговорили перед тобой, если ты боишься нас из-за Галланда. Это все эта сидящая возле тебя гадюка, гоблинский подлец, это он наклеветал на нас. И жаль, что он все еще пользуется твоим расположением, ибо по-прежнему строит он козни против Витчланда.

Декалай оттолкнул его в сторону и сказал Коринию:

— Не обращай внимания на моего брата, сколь бы ни был он опрометчив и неучтив, ибо говорит он во хмелю, а хмель подменяет человека. Но справедливо то, о Кориний, и мы с герцогом, отцом моим, подтвердим и поклянемся в том самыми ужасными из известных тебе клятв, что Галланд пытался захватить власть для того лишь, чтобы предать всю нашу армию врагу. И лишь за это Корс умертвил его.

— Это наглая ложь, — сказал Лакс.

Гро весело засмеялся.

Но Кориний наполовину выдернул меч из ножен и шагнул к Корсу и его сыновьям.

— Называйте меня королем, когда обращаетесь ко мне, — сказал он сердито. — Вы, сыновья Корса, еще недостаточно возмужали, чтобы помыкать и вертеть мною. А тебе, — промолвил он, свирепо глядя на Корса, — лучше бы покорно убраться отсюда, а не перебрасываться со мной словами. Дурак! Думаешь, я такой же, как Галланд? Его ты зарезал — меня не зарежешь. Или думаешь, будто я вызволил тебя из беды, в которую твоя собственная глупость и безрассудство тебя завели, лишь затем, чтобы позволить тебе снова распоряжаться здесь и снова все профукать в своем злобном безумстве? Вот стража, которая проводит вас на корабль. И радуйся, что я не снес тебе голову.

Корс и его сыновья немного помедлили, раздумывая, будет ли лучше броситься на Кориния с мечами наголо, рискнув всем в сражении в зале Аулсвика, или смириться с необходимостью идти на корабль. И они сочли за лучшее спокойно отправиться на борт, ибо вокруг стояли Кориний, Лакс и их люди, и совсем немного там было людей Корса, чтобы быть уверенными в исходе схватки, если бы таковая произошла. Кроме того, у них не было никакого желания биться с Коринием, даже если бы силы были более сопоставимыми. Так что, в конце концов, затаив в сердцах злобу и горечь, они смирились с его волей, и в тот же час Лакс отвел их на корабль, и отправил их через залив к Скарамсею.

Здесь они были в надежных руках, ибо Кадар, шкипер этого судна, был верным вассалом лорда Лакса, а его команда лояльна и предана Коринию и Лаксу. Корабль простоял всю ночь на якоре с подветренной стороны острова и с первыми лучами рассвета вышел в залив, унося Корса с его сыновьями из Демонланда домой.

XXI

Переговоры перед Кротерингом

В которой расказано, как воинственность и женский портрет принесли войну на запад; и о том, как лорд Гро отправился послом к воротам Кротеринга, и об ответе, который он там получил.

Теперь следует рассказать о Зигге, который не преминул исполнить наказ Спитфайра и быстро собрал войско из более чем пятнадцати сотен конных и пеших в северных долинах и селениях у Шалгретской Пустоши, и на пастбищах Кельяланда и Двуречного Края, и в окрестностях Раммерика, и спешно пересек Стайл. Но Кориний, узнав об их приближении с запада, отправился с тремя тысячами человек им навстречу к Лунному Истоку, чтобы преградить им путь в Гейлинг. Однако Зигг, еще преодолевавший верхние ущелья Брекингдала, услышал о большом побоище у Тремнировой Кручи и о том, что силы Спитфайра и Волла были разбиты и рассеяны, а сами они бежали в горы, и, сочтя бессмысленным с таким маленьким войском давать бой Коринию, без лишней суеты повернул назад и поспешно возвратился за Стайл, откуда и явился. Кориний отправил вперед небольшие силы, чтобы затруднить их отступление, но, на тот момент не собираясь следовать за ними в западную часть страны, приказал построить на выгодном месте в горловине горного прохода крепость и оставил там достаточно людей, чтобы охранять ее, а сам вернулся обратно в Аулсвик.

Войско Кориния в Демонланде насчитывало теперь более пяти тысяч воинов; это была большая и грозная армия. С ними он при хорошей и благоприятной погоде в краткие сроки покорил весь восточный Демонланд, кроме одного только Гейлинга. Бремери из Рощ с горсткой из семидесяти людей отражал все атаки, храня Гейлинг для лорда Юсса. Тогда Кориний, сочтя, что плоду еще надлежит дозреть и самому упасть ему в руки, когда остальные будут уже собраны, решил к концу зимы вместе со своей армией двинуться на запад страны, оставив лишь небольшие силы для того, чтобы сохранять восточные области и удерживать Бремери в Гейлинге. Он пришел к этому решению, учтя все правила военного искусства, которые по удачному стечению обстоятельств соответствовали его собственным намерениям. Ибо помимо воинственности его влекли на запад еще два не менее слабых магнита: во-первых, старая глодавшая его сердце злоба на лорда Брандоха Даэй, сделавшая Кротеринг наиболее вожделенной для него добычей; а во-вторых, неистово воспылавшая в нем похоть к леди Мевриан. Она охватила его при виде ее портрета, найденного им в кабинете Спитфайра среди перьев, чернильниц и прочих безделиц, и, однажды этот портрет увидев, он поклялся, что с дозволения Небес (да и без такового, если уж так сложится) она должна стать его возлюбленной.

И на четырнадцатый день марта, ясным морозным утром, он вместе со своей армией пересек Брекингдал и перевалил через Стайл той же самой дорогой, по которой ехали лорд Юсс с лордом Брандохом Даэй тем летним днем, когда направлялись в Кротеринг держать совет перед походом в Импланд. И Витчи спустились к слиянию рек и повернули к Густолесью. Там они не обнаружили ни Зигга, ни его жены, ни кого-либо из его людей — лишь покинутый дом. Они разграбили и подожгли его, а затем поехали дальше. Также они разорили и сожгли замечательный замок Юсса в землях Кельяланда, и еще один, на Двуречном Краю, и летний дворец Спитфайра на невысоком холме у Раммерикского Озера. Так они победоносно шли по Двуречному Краю, и некому было остановить их продвижение, ибо с приближением этой великой армии все бежали и прятались в тайных горных укрытиях, спасаясь от смерти и рока.

Пройдя через теснины Гаштерндала к Кротерингскому Скату, Кориний приказал разбить лагерь у Орлиных Ворот, у подножия круто вздымающихся к западному склону горы осыпей, где подобно стене на фоне небес высятся тонкие зубчатые утесы.

Кориний пришел к лорду Гро и сказал ему:

— Тебе я поручаю быть моим послом к этой Мевриан. Ты пойдешь с флагом перемирия, дабы проникнуть в замок, а если они не впустят тебя, то проси ее о переговорах под стенами. Потом ты используешь все свое фантастическое подхалимство и всю находчивость, и скажешь: «Кориний, с соизволения великого короля и по праву собственной силы король демонландский, как тебе хорошо видно, стоит с непобедимой армией перед этим замком. Но он повелел мне передать тебе, что пришел не для того, чтобы драться с женщинами и девами, и ты можешь быть уверена, что ни тебе, ни твоей крепости не причинит он ущерба ни словом, ни делом. Он лишь хочет оказать тебе честь, взяв тебя в жены, заключив узы брака и сделав тебя своей королевой в Демонланде». И если она согласится, то все в порядке, и мы с миром войдем в Кротеринг и завладеем и им, и женщиной. Если же она меня отвергнет, то со всем пылом скажи ей, что я наброшусь на замок подобно льву, и не буду знать отдыха и не отступлюсь, пока не сровняю его с землей у нее на глазах, и не перережу всех его жителей. И то, что она отказывается дать мне с миром, любовью и добровольно, я заполучу силой, дабы она и ее самоуверенные Демоны знали, что я их король и властелин всего принадлежащего им, а все они — лишь рабы, служащие исполнению моих прихотей.

Гро промолвил:

— Господин мой Кориний, прошу тебя, выбери кого-нибудь другого, кто более подходит для этого поручения, нежели я.

И еще долгое время он упрашивал и убеждал его. Но, чем яснее Коринию становилось, что эта работа Гро не по душе, тем тверже он был в своем решении, что именно Гро ее и надлежит выполнить. В конце концов, Гро пришлось волей-неволей согласиться, и он в тот же час отправился с одиннадцатью людьми к воротам Кротеринга, и перед ним несли белый флаг перемирия.

Он отправил к воротам герольда, чтобы вызвать на переговоры леди Мевриан. И вскоре ворота распахнулись, и она вышла в сопровождении своей свиты навстречу лорду Гро в неогороженный сад у моста перед воротами. Было уже за полдень, и яркое солнце плыло низко над землей среди испещренных розовыми прожилками вытянутых облаков, и его лучи, отражаясь в водах Громового Фьорда, заставляли их пылать. Из-за горизонта, из-за поросших соснами холмов Вестмарка, протянулась гряда плотных стальных туч, столь резко очерченных на фоне подернутого дымкой закатного неба, что они казались настоящими горами, а не тучами: неземными горами, что (как можно было вообразить) боги воздвигли ради Демонланда, среди древних вершин которого не осталось более убежища от его врагов. Здесь, у ворот Кротеринга, благоухали ароматом зимоцвет и маленькие багряные кусты волчеягодника, что цветет прежде, чем распускается листва. Но отнюдь не это благоухание взволновало лорда Гро, и не великолепие заката, что слепил его глаза, но вид стоявшей в воротах леди, белокожей и темноволосой, будто божественная Охотница[88], высокой, величавой и прекрасной.

Видя, что он лишился дара речи, Мевриан, наконец, заговорила:

— Господин мой, я слышала, будто у тебя есть какое-то послание для меня. И, видя этот огромный военный лагерь под Орлиными Воротами и зная о грабителях и злодеях, которыми страна кишит уже много месяцев, я не ожидаю приятной беседы. Потому соберись с духом и прямо скажи, что за зло ты замышляешь.

Гро промолвил в ответ:

— Сначала скажи мне, действительно ли ты и есть леди Мевриан, дабы я знал, говорю ли я с человеком или с Богиней, сошедшей из сияющих небесных чертогов.

Она ответила:

— Твои любезности мне ни к чему. Я — та, кого ты назвал.

— Госпожа моя, — сказал лорд Гро, — Я не стал бы доставлять вашему высочеству это послание, если бы не знал, что, откажись я, его со всей готовностью принес бы тебе другой, но с меньшей любезностью и сожалением, нежели я.

Она серьезно кивнула, будто говоря «Продолжай». И он со всем возможным спокойствием пересказал свое послание, добавив в конце:

— Так, госпожа моя, говорит король Кориний, и так наказал он мне передать вашему высочеству.

Мевриан внимательно выслушала его с высоко поднятой головой. Когда он закончил, она немного помолчала, изучая его. Затем она заговорила:

— Думается, теперь я тебя узнаю. Ты, принесший мне это послание, — лорд Гро из Гоблинланда.

Гро ответил:

— Госпожа моя, тот, кого ты назвала, покинул этот мир много лет назад. Я лорд Гро из Витчланда.

— Судя по твоим речам, так оно и есть, — сказала она и вновь замолчала.

Рассматривавший его пристальный взгляд леди был подобен ножу, царапавшему его нежную кожу, так что ему стало почти невыносимо неловко.

После паузы она сказала:

— Я помню тебя, господин мой. Позволь освежить твою память. Одиннадцать лет назад брат мой отправился в Гоблинланд на войну против Витчей и одолел их на Лормеронском поле. Там он сразил в поединке великого короля Витчланда, Горайса X, который до той поры считался самым могучим воином во всем мире. Моему брату тогда было восемнадцать зим, и это был первый отблеск его великой славы и известности. И король Гасларк устроил в Зайё Закуло великое пиршество и великое празднование в честь избавления своей страны от захватчиков. Я была на том празднике. Я видела тебя там, господин мой, и, будучи крохотной одиннадцатилетней девочкой, сидела на твоих коленях в залах Гасларка. Ты показывал мне книги с удивительными картинками, выкрашенными золотым, зеленым и алым, с птицами и зверями, и дальними странами, и чудесами света. И я, маленькая невинная девочка, думала, что ты хороший и добрый сердцем, и полюбила тебя.

Она остановилась, а Гро, будто проглотив некое снотворное средство, стоял, огорошенно глядя на нее.

— Поведай мне, — попросила она, — об этом Коринии. Он действительно такой воитель, как о нем говорят?

— Да, — ответил Гро, — один из величайших военачальников, что жили когда-либо. Этого не станут отрицать даже его злейшие враги.

Мевриан сказала:

— Думаешь, это подходящий супруг для леди из Демонланда? Помни, я отказывала королям. Я бы хотела узнать твое мнение, ибо ты, несомненно, его очень близкий друг, раз он поручил тебе сватовство.

Гро увидел, что она издевается, и заволновался.

— Госпожа моя, — сказал он, и его голос немного дрогнул, — не глумись столь жестоко над этой моей гнусной ролью. Поистине, это принесенное мною тебе послание постыдно, и сделал я это наперекор собственной воле. Но что я мог сделать под таким давлением, кроме как с безучастным как мрамор лицом пересказать тебе его слово в слово?

— Зато язык твой горяч, как железо на наковальне, — сказала Мевриан. — Возвращайся к своему хозяину. Если ему нужен ответ, пусть прочтет его, он написан золотыми буквами над воротами.

— Здесь нет твоего доблестного брата, госпожа моя, дабы подкрепить этот ответ делом, — сказал Гро. Он подошел к ней, промолвив тихим голосом, чтобы никто кроме нее не смог этого услышать: — Не обманись. Этот Кориний — порочный, злобный и разнузданный юнец, который будет обращаться с тобой без всякого уважения, если ему удастся вломиться в замок Кротеринг. Было бы мудрее для вида пойти ему навстречу и любезностями сбить его с толку — тогда ты еще сможешь спастись.

Но Мевриан ответила:

— Ты мой ответ получил. Я не стану даже слушать его требований. Также передай, что мой кузен, лорд Спитфайр, уже исцелил свои раны и готовит армию, которая в скором времени вышвырнет этих Витчей от моих ворот.

С этими словами она презрительно удалилась в замок.

А лорд Гро вернулся в лагерь к Коринию, который спросил его, как все прошло.

Тот ответил, что она решительно отказалась.

— Ну и ну, — сказал Кориний. — Неужто киска воротит носик? Это ненадолго воспрепятствует моим желаниям, и тем сильнее они обрушатся на нее потом. Ибо я ее заполучу. А эта ее скромность и дерзкий отказ еще больше укрепили мою решимость.

XXII

Аурват и Двуречье

О том, как леди Мевриан взирала со стен Кротеринга на витчландскую армию и ее полководцев; и о принесенных ей вестях о войне на западе, об Аурватском поле и великом побоище на Двуречном Краю.

На четвертый день после вышеописанных событий леди Мевриан прогуливалась по стенам крепости Кротеринг. С северо-востока налетал неистовый ветер. Небо было безоблачно: чисто-голубое в зените и жемчужно-серое по краям. В воздухе висела легкая дымка. Рядом шагал ее старый управляющий, крепкий и подтянутый, в шлеме и наголенниках, и в камзоле из бычьей шкуры с нашитыми на него металлическими пластинами.

— Час вот-вот пробьет, — промолвила она. — Гостя здесь, господин мой Зигг говорил о сегодняшнем или завтрашнем дне. Мы сможем легко одолеть их, если только гоблинландцы явятся, как условлено.

— Прихлопнем ладонями, словно мошку, ваша светлость, — сказал старик и вновь уставился на юг, на море.

Мевриан устремила свой взгляд туда же.

— Ничего, лишь туман да брызги, — произнесла она через несколько минут. — Я рада, что послала лорду Спитфайру тех двести конников. В такой день у него на счету каждый человек, которого только можно найти. Как ты думаешь, Равнор, если король Гасларк не приплывет, достанет ли лорду Спитфайру сил справиться с ними в одиночку?

Равнор усмехнулся в бороду.

— Думаю, если бы господин мой, ваш брат, был здесь, он бы ответил на это вашему высочеству утвердительно. Когда я еще обруч катал, меня учили, что Демон сдюжит с пятью Витчами.

Она задумчиво посмотрела на него.

— Ах, — сказала она, — если бы только он был дома. И если бы Юсс был дома.

Затем она внезапно повернулась на север и указала на лагерь.

— Если бы они были дома, — воскликнула она, — то ты не увидел бы осаждающих Кротерингский Скат чужеземцев, посылающих мне постыдные предложения и заперших меня в этом замке, словно птицу в клетке. Разве случалось такое в Демонланде доселе?

В это время по стене с дальней стороны башни прибежал мальчик. Он кричал, что с юга и востока показались корабли:

— И они направляются к фьорду.

— Чьи они? — спросила Мевриан на ходу, спеша взглянуть на корабли.

— Чьи же еще, как не Гоблинланда? — ответил Равнор.

— О, не торопись с выводами! — воскликнула она.

Они прошли вдоль стены башни и перед ними открылись пустынные просторы моря и Стропардонского Фьорда.

— Я ничего не вижу, — сказала она. — Или вон та стая чаек и есть тот флот, что ты видел?

— Он имеет в виду Громовой Фьорд, — сказал шедший впереди Равнор, указывая на запад. — Они правят к Аурвату. Это несомненно король Гасларк. Только взгляните на его сине-золотые паруса.

Мевриан наблюдала за ними, нервно барабаня пальцами в перчатке по мраморному зубцу стены. Закутанная в ниспадающую мантию из белого муара с воротником и оторочкой из горностаевого меха, она выглядела весьма величаво.

— Восемнадцать кораблей! — промолвила она. — Я и не мечтала, что Гоблинланд сможет выставить столь большие силы.

— Ваша светлость может убедиться, — сказал Равнор, возвращаясь к ней по стене, — что, пока эти суда входили в гавань, витчландцы не дремали.

Она последовала за ним и взглянула на витчландскую армию. Там царила суматоха: солдаты строились перед лагерем в боевые порядки, снуя взад-вперед и вскакивая в седла; и ветер доносил звуки их труб до ушей Мевриан, взиравшей на них со своей высокой башни. Войско строем двинулось по лугу, сверкая бронзой и сталью. Они шли на юг по лугам Кротеринга, так близко, что со стен был хорошо виден каждый проезжавший внизу человек.

Мевриан подалась из бойницы вперед, опираясь обеими руками на зубцы стены слева и справа от себя.

— Я бы хотела знать их имена, — произнесла она. — Ты, столь много раз бывавший на войне, мог бы поведать их мне. Гро с его длинной бородой я знаю, и тяжко у меня на сердце при виде гоблинландского лорда в такой компании. Кто же тот, что едет подле него, бородатый щеголь в крылатом шлеме с диадемой поверх него, словно у короля, вооруженный мечом с малиновой рукоятью? Он выглядит благородным.

Старик отвечал:

— Лакс Витчландский, тот самый, что был командующим их флота в битве с Вампирами.

— На вид он выглядит мужем отважным и достойным лучшего занятия. Кто тот, что проезжает под нами сейчас во главе их конницы: румяный, смуглый и худощавого сложения, чье чело подобно грозовой туче, закованный в латы с головы до ног?

Равнор отвечал:

— Ваше высочество, я не знаю точно, кто это: сыновья Корунда столь похожи друг на друга. Но, думается мне, это юный принц Хеминг.

Мевриан расхохоталась:

— Принц, говоришь?

— Таковы уж пути этого мира, ваше высочество. С тех пор, как Горайс посадил Корунда на импландский престол…

Мевриан сказала:

— Прошу тебя, именуй его Хемингом Фазом. Ручаюсь, им теперь не избавиться от этих варварских титулов. Хеминг Фаз, удачи в овладении Демонландом!

— Сдается мне, — промолвила она через некоторое время, — что самый главный забияка держится позади. О, вот и он. Благие небеса, какое мастерство! Воистину, он умеет держаться в седле, Равнор, и обладает могучим сложением атлета. Взгляни, как он, простоволосый, мчится вдоль строя. Полагаю, ему потребуется нечто еще помимо золотых кудрей, дабы удержать свою голову на плечах, когда он встретится с Гасларком, да и с нашими собственными людьми, собирающимися на севере. Я вижу, он везет свой шлем у луки седла. Чтобы покривляться перед нами! — воскликнула она, когда тот подъехал ближе. — Весь в шелках и серебре. Я бы поклялась, что никто кроме Демонов не отправлялся еще на битву столь богато разодетым. О, срезать бы его петушиный гребень ножницами!

С этими словами она свесилась наружу так далеко, как только могла, чтобы понаблюдать за ним. А он, проносясь внизу, бросил взгляд вверх и, заметив ее, резко осадил своего огромного гнедого коня, так натянув поводья, что тот едва не уселся на круп. И, когда конь поднялся на дыбы, Кориний зычным голосом окликнул ее:

— Доброе утро, госпожа! Пожелай мне победы, и я вскоре вернусь в твои объятья!

Он проезжал столь близко, что она могла рассмотреть каждую черточку его лица и изучить его, пока он смотрел вверх, выкрикивая свое приветствие. Он отсалютовал своим мечом и пришпорил коня, чтобы догнать ехавших впереди Гро и Лакса.

Почувствовав дурноту, будто едва не наступив на смертельно ядовитую гадюку, леди Мевриан прислонилась к мрамору зубчатой стены. Равнор шагнул к ней:

— Вашей светлости плохо? В чем дело?

— Всего лишь тошнота, — едва слышно выговорила Мевриан. — Если хочешь излечить ее, покажи мне сверкание копий Спитфайра на севере. Пустой горизонт слепит меня.

Так прошел день. Мевриан дважды или трижды выходила на стены, но не смогла увидеть ничего кроме моря, фьордов и прекрасной и мирной весенней равнины, обрамленной горами: ни следа людей или боевых сигналов. Лишь мачты кораблей Гасларка виднелись из-за мыса в трех или более милях к юго-западу. Но она знала наверняка, что у этих кораблей близ гавани Аурвата сейчас должно было кипеть отчаянное сражение, в котором Гасларк яростно бился против Лакса, Кориния и витчландских воинов. Вот уже солнце склонилось над темными сосняками Вестмарка, а севера по-прежнему не было вестей.

— Ты отправил кого-нибудь за известиями? — спросила она Равнора, выходя на стену в третий раз.

Он отвечал:

— Рано утром, ваше высочество. Но гонец будет продвигаться небыстро, пока не окажется в миле или двух от замка, ибо ему придется ускользать от их отрядов, что шныряют по округе.

— Отведи его ко мне тотчас, как только он вернется, — сказала она.

Уже ступив на лестницу, она обернулась.

— Равнор, — сказала она.

Он подошел к ней.

— Ты, — промолвила она, — достаточно много лет был управляющим у моего брата в Кротеринге, а до него у нашего отца, и тебе известно, какой склад ума и какой дух присущи нашему роду. Скажи мне искренне и без прикрас, что ты об этом думаешь. Лорд Спитфайр задерживается, гоблинландцы же наоборот явились слишком рано (и это исстари было их изъяном). Как тебе это видится? Отвечай мне так, как отвечал бы господину моему Брандоху Даэй, если бы это он спросил тебя.

— Ваше высочество, — промолвил старик Равнор, — Я выскажу вам то, что думаю, а думаю я вот что: будь проклят Гоблинланд! Раз господин мой Спитфайр все еще не явился с севера, короля могут спасти лишь бессмертные Боги, низошедшие с небес. По самому скромному расчету Витчи превосходят его числом вдвое, а Гоблин против Витча — то же самое, что гончая против медведя. И хоть те и неистовы и полны пыла и бесстрашия, в конце концов медведь их одолевает.

Мевриан слушала, глядя на него печальным и пристальным взглядом.

— А он столь благородно устремился на помощь Демонланду в лихую годину, — наконец промолвила она. — Как судьба может быть столь беспощадной? О Равнор, какой позор! Сначала Ла Файриз, теперь Гасларк. Разве кто-нибудь теперь поддержит нас когда-либо? Какой позор, Равнор!

— Я бы предостерег ваше высочество от поспешных самообвинений, — сказал Равнор. — Если их план и их соглашение не заладились, то виной тому скорее небрежность короля Гасларка, нежели лорда Спитфайра. Мы не знаем наверняка, на какой день была намечена эта высадка.

Говоря это, он смотрел мимо нее в сторону моря, чуть к югу от багрового пламени заката. Его глаза расширились. Он тронул ее за руку и указал туда. На мачтах у Аурвата взвились паруса. В небо, будто от пожара, поднимался столб дыма. Он наблюдали, как большая часть кораблей вышла в море. На оставшихся пяти или шести судах плясали языки огня и клубились черные облака дыма. Остальные, выйдя из-под защиты суши, на веслах и парусах двинулись на юг, в открытое море.

Оба молчали. Леди Мевриан, облокотившись на парапет стены, спрятала лицо в ладонях.

Наконец, вернулся из поездки вестник Равнора, и старик привел его к Мевриан в ее будуар в южной части Кротеринга. Вестник сказал:

— Ваше высочество, я не привез письма, ибо это было бы слишком опасно, попади я в руки Витчей. Но я получил аудиенцию у господина моего Спитфайра и господина моего Зигга у врат Гаштерндала. И их светлости приказали передать вам, что ваше высочество может чувствовать себя спокойно, ибо они удерживают все пути к Кротерингу, и витчландской армии не проскользнуть по этой местности меж Громовым и Стропардонским Фьордом и морем, не дав бой их светлостям. Если же они предпочтут остаться здесь, под Кротерингом, то наши армии окружат и навалятся на них, ибо наши силы превосходят их почти на тысячу солдат. Что и произойдет завтра, как бы все ни сложилось, ибо это день, в который королю Гасларку назначено высадиться со своими силами у Аурвата.

Мевриан промолвила:

— Стало быть, они не знают об этом ужасном просчете: что Гасларк уже был здесь задолго до срока и уже сброшен обратно в море? — и еще она добавила: — Мы должны оповестить их об этом со всей поспешностью, сегодня же.

Когда гонец все понял, он ответил:

— Десять минут, чтобы перекусить и выпить на дорогу, и я к услугам вашей светлости.

И вскоре этот человек в сумерках тайно выехал из Кротеринга, чтобы передать лорду Спитфайру весть о том, что произошло. И дозорные на стенах Кротеринга увидели на севере под Орлиными Воротами костры Витчей, сверкавшие подобно звездам.

* * *

Прошла ночь и занялся день, а лагерь Витчей оказался пуст, словно пустая раковина.

Мевриан промолвила:

— Они уехали ночью.

— Тогда вскоре ваше высочество получит важные вести, — сказал Равнор.

— Похоже, нынче вечером у нас в Кротеринге будут гости, — сказала Мевриан.

И она приказала всем подготовиться к их приходу, и приготовить отборные спальные покои для Спитфайра и Зигга. Так, в приготовлениях, и прошел день. Но никто не появился с севера, и с наступлением вечера тени нетерпения и тревожных сомнений вместе с сумерками вползли в замерший в напряженном ожидании Кротеринг. Ибо гонец Мевриан не вернулся. Леди Мевриан отошла ко сну поздно и с первым светом уже была на ногах, закутавшись от пронзительных утренних ветров в огромную мантию из бархата и лебяжьего пуха. Она направилась наверх, на стены, и вместе со старым Равнором озирала пустые окрестности. Бледное утро занялось над пустой местностью, и так они и провели весь день до вечера: всматриваясь, ожидая, с тревогою в сердцах.

Наконец, на третий вечер после Аурватского сражения, они приступили к ужину. И, прежде чем ужин был даже наполовину закончен, из внешнего двора донесся шум, грохот опускаемого моста и цоканье лошадиных копыт по мосту и по мощеному яшмой двору. Мевриан выпрямилась в ожидании. Она кивнула Равнору, и тот, не дожидаясь дальнейших указаний, торопливо вышел, чтобы через мгновение вернуться столь же торопливо и с омраченным лицом. Он сказал ей на ухо:

— Новости, госпожа моя. Было бы хорошо, если бы вы приняли его наедине. Сначала осушите этот кубок, — добавил он, наливая ей вина.

Она поднялась, сказав управляющему:

— Иди и приведи его.

Когда они пришли, он прошептал ей:

— Астар с Реттрея, посланный лордом Зиггом с поручением чрезвычайной важности для ушей вашего высочества.

Леди Мевриан уселась в свое кресло из слоновой кости с подушками из богатых шелков Бештрии с прихотливо и ярко вышитыми на них крохотными золотыми птичками и земляничными листьями, цветами и сочными красными ягодами. Она протянула руку Астару, что стоял перед нею в своем боевом облачении, окровавленный с головы до пят. Он поклонился и поцеловал ее руку, а затем замер в молчании. Он высоко держал голову и смотрел ей в лицо, но глаза его были залиты кровью и выглядел он ужасно, и было понятно, что вести его дурны.

— Сударь, — промолвила Мевриан, — не стой в нерешительности, но расскажи все. Ты знаешь, не в нашей крови трястись перед опасностями и бедами.

Астар сказал:

— Зигг, мой шурин, передал мне поручение для тебя, госпожа моя.

— Продолжай, — сказала она. — Наши последние новости тебе известны. С тех пор час от часу мы ждали победы. Я подготовила к вашему приходу хорошее пиршество.

Астар застонал.

— Госпожа моя Мевриан, — сказал он, — не пир вам нужно сейчас готовить, а мечи. Вы послали гонца к лорду Спитфайру.

— Да, — сказала она.

— Тем же вечером он передал нам известия о поражении Гасларка, — сказал Астар. — Увы, гоблинландцы явились днем раньше и приняли весь удар на себя. Но, как мы полагали, мы были в состоянии отомстить. Ибо каждый переход и каждая тропа охранялись, и наши силы были больше. Всю ту ночь мы ждали, видя костры Кориния в его лагере на Кротерингском Скате, собираясь сокрушить его на рассвете. Ночью сгустился туман и луна села рано. И столь же верно, сколь и печально, то, что все витчландское войско прошло во тьме мимо нас.

— Что? — воскликнула Мевриан, — А вы все спали и позволили им пройти?

— В полночь, — ответил он, — у нас были достоверные известия, что он снялся с лагеря, а все еще горевшие там огни были лишь уловкой, чтобы обхитрить нас. По всем признакам мы поняли, что он прорвался на северо-западе, где ему предстояло пойти верхней дорогой на Миланд над Оленьим Горлом. Зигг с семью сотнями конных поскакал к Хитбю, чтобы преградить ему путь, в то время как наши основные силы как можно скорее поехали в Малый Ворондал. Как видишь, госпожа моя, Кориний вынужден был ехать вдоль дуги лука, а мы — вдоль тетивы.

— Да, — промолвила Мевриан, — Вам нужно было лишь остановить его у Хитбю, и ему пришлось бы либо драться, либо отступить к Юстдалу, где он наверняка потерял бы половину своих людей в Меммерийских Мшаниках. Чужаки едва ли найдут там дорогу ночью.

— Воистину, мы бы его схватили, — сказал Астар. — Но истинно и то, что он сделал петлю, словно заяц, и знатно одурачил нас: как мы потом заключили, он вернулся по своим следам где-то близ Гусиных Песков и вместе со всем своим войском ускользнул на восток за нашими спинами. И это был самый удивительный трюк из когда-либо проделанных за всю историю войн.

— Фи, славный Астар, — сказала Мевриан. — Не трать сил на восхваления витчландцев, и не воображай, будто я стану хуже думать о полководческом искусстве Спитфайра или Зигга лишь потому, что Кориний с благоволения судьбы обхитрил их в темноте.

— Дорогая госпожа, — сказал он, — все же ожидайте худшего и готовьтесь к нему же.

Ее серые глаза пристально следили за ним.

— До нас дошли кое-какие вести, — сказал он, — о том, что они со всей возможной скоростью устремились на восток, через Двуречье, и прежде, чем солнце поднялось над Бараньим Кряжем, мы уже шли за ними по пятам, зная, что наши превосходящие силы — наша единственная надежда втянуть их в битву до того, как они достигнут Стайла, где у них хорошо укрепленная крепость, из которой нам едва ли удалось бы их выкурить, прорвись они туда.

Он замолчал.

— Итак? — промолвила она.

— Госпожа моя, — заговорил он, — То, что мы, демонландцы, могучи и непобедимы в битве, несомненно. Но в эти дни бьемся мы, как бьется хромой калека, или человек без половины своих доспехов, да еще и едва пробудившийся после сна. Ибо нет с нами величайших из нас. Без них на нас обрушиваются такие беды и такие несчастья, как то, что произошло прошлой осенью у Тремнировой Кручи, когда наши силы были разбиты наголову, или то, что случилось сегодня, в этот самый день, когда мы оказались еще более сокрушительно разгромлены на Двуречном Краю.

Щеки Мевриан побелели, но она не промолвила ни слова, ожидая продолжения.

— Мы рьяно пустились в погоню, — сказал Астар, — Я уже поведал тебе, почему, госпожа моя. Тебе известно, как близко возле гор пролегает дорога через Двуречье, и на многие мили вдоль пути и вдоль горных отрогов тянутся берега озера, склоны гор одеты лесами, и меж отрогами врезаются в них лощины и ущелья. День был туманный, туманы висели и над берегами Двуречья. Когда мы прошли достаточно далеко и наш авангард почти поравнялся с хутором Верхний Берег, что стоит на дальнем побережье, началось сражение. Все было им на руку, ибо Кориний разместил в холмах по правому флангу от нас большие силы и тем самым заманил нас в засаду и застал врасплох. Дабы не печалить тебя скорбным рассказом, госпожа моя, скажу лишь, что мы были жесточайшим образом разбиты и армия наша просто истреблена. И в разгар бойни Зигг улучил момент, чтобы наказать мне во имя моей любви к нему скакать в Кротеринг, будто от этого зависела моя жизнь и благополучие всех нас, и предложить вам бежать отсюда в Вестмарк, или на острова, или куда вы пожелаете, прежде чем Витчи вернутся и окружат вас здесь. Ибо помимо этих стен и этой горстки храбрых солдат, сии стены защищающих, ничто больше не стоит между вами и этими чертовыми Витчами.

Она по-прежнему молчала. Он сказал:

— Да не буду я ненавистен вам, милосерднейшая госпожа, за этот жестокий рассказ о несчастье. Внезапность произошедшего исключает всякие смягчающие слова. И я и вправду полагал, что вам больше по душе придется прямота, нежели попытка какой-то ложной учтивостью утешить вас там, где утешения нет.

Леди Мевриан поднялась и взяла его за руки. Сияние глаз этой женщины было подобно свету нового утра, сверкнувшего сквозь туманы на тихой серой глади горного озера, а звук ее голоса сладок, словно голоса утренних птиц. Она сказала:

— О Астар, но считай меня столь нелюбезной или столь глупой. Спасибо, добрый Астар. Но ты еще не поужинал, а великая битва и быстрая и дальняя скачка вызывают у гонца голод, какими бы дурными ни были его новости. Оказанный тебе прием не будет холоднее из-за того, что мы, увы, ждали не только тебя и совсем иных вестей. Для тебя приготовлены покои. Ешь и пей, а когда пройдет ночь, у нас достанет времени поговорить обо всем этом.

— Госпожа моя, — сказал он, — Вы должны уехать сейчас же, или будет слишком поздно.

Но она ответила ему:

— Нет, благородный Астар. Это дом моего брата. Покуда я могу хранить его к его возвращению, я не уползу из Кротеринга подобно крысе, но буду нести свою стражу. И ни за что не отворю Витчам ворот Кротеринга, пока я и мои люди живы и способны отстоять его от них.

* * *

Она отправила его ужинать, а сама допоздна просидела в Лунных Покоях, которые были расположены в донжоне во внутреннем дворе Кротеринга. Это были пиршественные покои лорда Брандоха Даэй, построенные и отделанные им в минувшие годы, и здесь они обычно и трапезничали, используя пиршественный зал на другом конце двора лишь когда собиралась большая компания. Круглыми были эти покои, повторявшие форму заключавших их круглых стен башни. Все колонны, стены и сводчатый потолок были сделаны из странного камня, белого и гладкого, но так сверкавшего бледным золотым светом, как сверкает полная золотая луна теплой летней ночью. Светильники, представлявшие собой лучившиеся собственным светом молочные опалы, наполняли покои мягким сиянием, в котором во всей красе представали барельефы на изысканно вырезанных высоких деревянных панелях, изображавшие бессмертные цветы амаранта, непентеса, моли и элизийского асфоделя, а также прекрасные портреты лорда Кротеринга, его сестры и лорда Юсса над огромным очагом, и висевшие слева и справа изображения Голдри и Спитфайра. Там было и несколько других картин поменьше: принцесса Армеллина Гоблинландская, Зигг и его жена, и другие, удивительно прекрасные.

Здесь леди Мевриан сидела долгое время. С ней была небольшая лютня, вырезанная из сладкозвучного сандалового дерева и слоновой кости и выложенная драгоценностями. Ее пальцы лениво блуждали по струнам, пока она сидела, погрузившись в раздумья; затем она начала петь тихим и приятным голосом:

Ворон к ворону летит,

Ворон ворону кричит:

Ворон! где б нам отобедать?

Как бы нам о том проведать?

Ворон ворону в ответ:

Знаю, будет нам обед;

В чистом поле под ракитой

Богатырь лежит убитый.

Кем убит и отчего,

Знает сокол лишь его,

Да кобылка вороная,

Да хозяйка молодая.

Сокол в рощу улетел,

На кобылку недруг сел,

А хозяйка ждет милого,

Не убитого; живого.[89]

С последним сладким вздохом трепещущих струн она отложила лютню и сказала:

— Разлад в моих мыслях, милая лютня, плохо вяжется с гармонией твоих струн. Оставим это.

Она стала рассматривать портрет своего брата, лорда Брандоха Даэй, что стоял в своей усыпанной драгоценными камнями и отделанной золотом кольчуге, положив руку на меч. И в глазах его, удивительно живо переданное искусством художника, застыло то ленивое, полное скрытого веселья, но в тоже время властное выражение, что было присуще ему и в жизни, а в прекрасных чертах его лица, губ и подбородка дремали мощь и грозная решимость, как мог бы дремать бронзовый Арес в объятиях Королевы Любви.

Долго Мевриан смотрела на эту картину и размышляла. Затем, уткнувшись лицом в подушки длинного низкого сиденья, на котором сидела, она расплакалась горькими слезами.

XXIII

Предсказание Ишнаин Немартры начинает сбываться

О совете Витчей касательно ведения войны, после которого замок лорда Брандоха Даэй с пятой попытки стал добычей Кориния.

Спорить и строить предположения оставалось недолго: на утро следующего дня витчландское войско вновь подошло к Кротерингу, и Кориний отправил к Мевриан герольда с требованием сдать замок и сдаться самой, дабы с ними не приключилось чего похуже. Требование это она решительно отвергла, и Кориний сразу же приказал штурмовать замок, но захватить его не смог. В последующие три дня он трижды шел на штурм Кротеринга и, понеся некоторые людские потери, но так и не сумев ворваться внутрь, взял его в глухую осаду.

И он созвал к себе на совещание прочих витчландских лордов:

— Что скажете? Что нам следует предпринять? У них едва хватает людей, чтобы охранять стены, и для нас и для всего Витчланда великим позором будет не взять эту крепость, будучи столь многочисленными и имея столь хороших полководцев во главе.

Лакс промолвил:

— Ты король Демонланда. Тебе и решать, как поступить. Если же ты хочешь услышать моего совета, то я его тебе дам.

— Я желаю, чтобы каждый из вас честно и открыто изложил мне свои соображения, — сказал Кориний. — И знайте, что не стремлюсь я ни к чему, кроме славы Витчланда и укрепления нашего господства здесь.

— Что ж, — сказал Лакс, — совет свой я тебе уже давал, и ты рассердился на меня. Ты одержал великую победу на Двуречном Краю, закрепи мы которую, вонзив меч нашего превосходства по самую рукоять в грудь нашего противника, мы могли бы уже уничтожить все их гнездо: Спитфайра, Зигга и Волла. Но теперь они скрылись черт знает куда и вострят новые шипы, чтобы колоть ими нас в бока.

Кориний сказал:

— Легко быть мудрым задним числом, господин мой. Не это ты советовал. Ты уговаривал меня оставить в покое Кротеринг, чего я, единожды занеся над ним руку для удара, делать не стану.

Лакс отвечал ему:

— Не только я советовал тебе то, что я только что сказал, но рядом был и Хеминг, который слышал, как я предлагал, чтобы он или я с небольшими силами удерживали эту коробку сладостей закрытой, покуда ты будешь заниматься основным делом.

— Это так, — сказал Хеминг.

Но Кориний ответил:

— Это не так, Хеминг. А если и так, то нетрудно догадаться, почему он или ты так жаждете первыми отведать этого сладкого плода. Однако не столь легко уяснить, с какой стати я должен его вам отдавать.

— Это, — промолвил Лакс, — сказано очень дурно. Я вижу, что тебе не помешает освежить память, и что ты скатываешься к неблагодарности. С тех пор, как мы сюда пришли, сколько уже вкусил ты этих плодов, на срывание которых мы потратили все наши силы?

— О, помилуй, господин мой, — ответил Кориний. — Я должен был помнить, что мечты о влажных губах Шривы берегут тебя от блужданий на сторону. Но хватит валять дурака, ближе к делу.

Лорд Лакс залился краской.

— Клянусь честью, — сказал он, — куда уж ближе. Было бы неплохо, Кориний, если бы кто-нибудь уберег от блужданий твои распущенные мысли. Тратить людей на осаду крепости? Тогда лучше осадить Гейлинг — такая добыча упрочила бы нашу безопасность и господство здесь.

— Верно, — сказал Хеминг. — Отыскать врага. За этим мы сюда и пришли — а не затем, чтобы искать тебе женщин.

При этих словах лорд Кориний нанес ему через стол мощный удар в лицо. Разгневанный, Хеминг выхватил кинжал, но Гро и Лакс удержали его, схватив за руки. Гро промолвил:

— Господа, господа, не следует произносить столь опасные и злые слова. У нас здесь лишь одна цель: возвеличить господина нашего короля и его славу. Ты, Хеминг, не забывай, что король вложил власть в руки Кориния, так что, направляя на него свой кинжал, ты тем самым вероломно направляешь его на его королевское величество. А тебя, господин мой, молю я быть более сдержанным в своем могуществе. Именно от жажды открытой битвы столь скоры мы на эти мелкие перебранки.

Когда возбуждение улеглось под действием этих рассудительных слов, Кориний попросил Гро высказаться о том, что, по его мнению, им надлежит делать. Гро ответил:

— Господин мой, я придерживаюсь мнения Лакса. Оставаясь здесь, у Кротеринга, мы уподобляемся ленивым поварам, что увлеклись сладостями, в то время как жаркое подгорает. Нам следует разыскать и уничтожить тех из них, кто пока остается на воле, прежде чем их силы снова возрастут и станут представлять для нас опасность. Ибо, куда бы ни бежали эти лорды, не сомневайтесь: они готовят нам какие-то неприятности.

— Понятно, — сказал Кориний. — Вы все трое сговорились против меня. Только грош цена всей этой вашей болтовне, ибо как бы вы ни старались задурить мне голову, я вас насквозь вижу.

— Истинно то, — сказал Лакс, — что к войнам с женщинами мы относимся с некоторым пренебрежением.

— Да ну, долой крышку с блюда! — воскликнул Кориний. — Под нею-то сущие помои! Вы жаждете женщин, каждый из вас, и это туманит ваш взор, заставляя думать, будто меня обуревают те же глупости. Ты только и думаешь, что о своей темноглазой шлюшке, которая, готов поклясться, уже много месяцев назад променяла тебя на другого. А этот Хеминг — не знаю уж, о какой прелестнице сохнет его юное сердце. Гро, ха-ха! — тут он разразился смехом. — Зачем король взвалил на меня этого Гоблина, известно лишь ему одному, да его помощнику дьяволу, не мне. Клянусь Сатаной, у тебя столь страдальческий вид, что я начинаю думать, будто поручение, с которым отправлял я тебя к кротерингским воротам, не пошло тебе на пользу. Не находишь ли, что девичьи волосы цвета воронова крыла заставляют сильнее биться в жилах твою холодную кровь, нежели рыжевато-каштановые? Или думаешь, будто у нее помягче грудь, чем у твоей королевы, и тебе приятней будет зарываться туда своей надушенной бородой?

При этих словах все трое вскочили с мест. Гро с пепельно-серым лицом промолвил:

— На меня можешь извергать любую брань, какую пожелаешь. Я к такому привычен и снесу ее ради Витчланда, пока ты не подавишься собственным ядом. Но одного я не позволю тебе, пока я жив — ни тебе, ни кому-либо другому: осквернять своим грязным языком имя королевы Презмиры.

Кориний замер в кресле в нарочито спокойной позе, однако меч его был наготове. Его могучие челюсти были крепко сжаты, презрительный взгляд его дерзких синих глаз обращался то на одного, то на другого лорда.

— Тьфу! — сказал он, наконец. — Кто назвал ее имя, как не ты, господин мой Гро? Уж никак не я.

— Лучше не начинай сначала, Кориний, — сказал Хеминг. — Разве мы не следовали за тобой и не поддерживали тебя? Так мы будем поступать и впредь. Но помни, я сын короля Корунда. И если ты еще раз произнесешь эту гнусную ложь, я заставлю тебя заплатить за нее своей жизнью, если смогу.

Кориний простер к ним руки и рассмеялся.

— Ну же! — вставая, воскликнул он радостным и дружелюбным тоном. — Это была всего лишь шутка, и, я легко это признаю, шутка неудачная. Я сожалею о ней, господа мои.

А теперь, — продолжил он, — вернемся к делу. От Кротерингского Замка я не отступлюсь, ибо не по мне это — сворачивать со своего пути, ни ради смертного человека, ни даже ради всемогущих Богов, если я его единожды выбрал. Но я заключу с вами сделку, и она будет такова: завтра мы пойдем на приступ крепости в последний раз, бросив на штурм всех своих людей и все силы. И если — что, по моему мнению, маловероятно и для нас весьма постыдно — взять ее нам не удастся, тогда мы отправимся прочь согласно твоему совету, о Лакс.

— Уже четыре дня потеряно, — сказал Лакс. — Их уже не вернешь. Как бы там ни было, будь по-твоему.

Так окончился их совет. Однако в мыслях и на сердце у лорда Гро было неспокойно, но переполняли его всевозможные надежды, страхи и старые страсти, что переплетались подобно змеям, извиваясь и противоборствуя. И ничто не представлялось ему ясным, кроме испытываемых им смутной тревоги и неудовольствия, и казалось, будто осознание какой-то сделанной им самому себе уступки внезапно простерло между ним и его мыслями некую пелену, которую он не решался отдернуть.

Рано утром Кориний приказал всем войском двигаться на Кротеринг. Лакс подходил с юга, Хеминг и Карго — с востока, со стороны главных ворот, а сам он — с запада, где стены и башни выглядели неприступнее всего, но сама местность была более удобна. В крепости осталось мало людей, ибо Мевриан отправила к Зиггу две сотни конных, и из Двуречья они не вернулись. День все тянулся, а битва продолжалась, стороны по-прежнему обменивались ударами, и чаша весов все сильнее клонилась отнюдь не в сторону демонландцев, и замок все больше держался за счет собственных укреплений, ибо способных оборонять стены людей было недостаточно. И вот Кориний почти уже захватил замок, взяв стену к западу от донжона и принявшись вместе со своими людьми очищать ее от врагов, устремившись на тех подобно волкам. Но Астар с Реттрея остановил его столь мощным ударом меча по шлему, что тот сорвался со стены и, оглушенный, упал в ров, однако его люди вытащили и спасли его. Так лорд Кориний был выведен из битвы, хоть и продолжал неистово подгонять своих людей. И в пятом часу пополудни сыновья Корунда взяли главные ворота.

В тот час затишья в сражении леди Мевриан собственными руками поднесла Астару чашу вина. Пока тот пил, она сказала:

— Астар, настал час потребовать от тебя клятвы в повиновении, как поклялись мне мои люди и Равнор, что командует моим гарнизоном в Кротеринге.

— Госпожа моя Мевриан, — ответил тот, — Пока это обеспечивает вашу безопасность, я буду повиноваться вам.

Она сказала:

— Никаких условий, сударь. Слушай и запоминай. Во-первых, я хочу поблагодарить тебя и твоих доблестных людей, что столь отважно обороняли нас и золотой Кротеринг от наших врагов. Таково было мое намерение — оборонять его до последнего, ибо это дом моего дорогого брата, и я считаю неприемлемым, чтобы Кориний ставил своих лошадей в наши покои и осквернял своим кутежом вместе со своими пропойцами наш прекрасный пиршественный зал. Но вот, по суровой воле разрушительной войны, это произошло, и в его руках все, кроме одной лишь этой башни.

— Увы, госпожа моя, — сказал он, — К нашему стыду я не могу этого отрицать.

— О, искорени все помыслы о стыде, — сказала она. — У них по два десятка бойцов на одного нашего; слава о нашей обороне будет жить в веках. Но это в основном из-за меня он все еще обрушивает на Кротеринг столь могучие и обильные удары, подобные льющемуся с небес дождю. И теперь ты должен повиноваться мне и исполнить мое распоряжение, иначе все мы погибнем, ибо даже эта башня, в которой мы находимся, не способна удержать его надолго.

— Божественная Леди, — промолвил Астар, — но прежде мы пройдем сквозь врата жестокой смерти. Я и наши люди будем защищать вас до самого конца.

— Сударь, — сказала она, возвышаясь перед ним подобно королеве, — Теперь я смогу защитить себя и все наши ценности Кротеринга лучше, чем это под силу вам, воинам, — и она кратко поведала ему, каков был ее замысел: сдать крепость Коринию под обещание отпустить с миром Астара, Равнора и всех ее людей.

— И отдать вас этому Коринию? — воскликнул Астар.

Но она ответила:

— Меч твой, вероятно, на некоторое время подрезал ему коготки. Я не боюсь его.

Поначалу Астар не хотел об этом и слышать, а старый управляющий просто взбесился. Но она была столь тверда в своем намерении и ясно дала им понять, что это была их единственная надежда спасти ее и Кротеринг, ибо в противном случае Витчи, разграбив крепость, через несколько дней взяли бы и башню:

— И тогда нам останется лишь горькое отчаяние, и вина за это будет лежать не на фортуне, а на нас самих, что не смогли фортуной воспользоваться.

И после этих слов они с тяжелым сердцем согласились исполнить ее волю.

Без лишних промедлений объявили они переговоры, и Мевриан говорила сама за себя из высокого окна, открывавшегося во двор, а за Кориния говорил Гро. В этих переговорах было достигнуто соглашение, что она сдаст башню, а находившиеся внутри воины будут с миром отпущены на все четыре стороны, и что ни в Кротеринге, ни в прилежащих землях не будет учинено ни ущерба, ни насилия, и что все это должно быть записано и скреплено печатями Кориния, Гро и Лакса, и ворота для Витчей будут открыты, а все ключи переданы им в течение получаса после вручения запечатанного договора в руки Мевриан.

Все так и было исполнено, и башня Кротеринга была сдана лорду Коринию. Астар, Равнор и их люди хотели остаться вместе с Мевриан в качестве пленников, но Кориний не допустил этого, поклявшись страшными клятвами, что прикажет тотчас умертвить любого из них, кого через час застанут на расстоянии менее трех миль от Кротеринга. И по настоянию Мевриан они уехали.

XXIV

Король в Кротеринге

Как Кориний задумал завести себе королеву Демонланда и устроил для этого свадебный пир; а также поучительный пример того, как для возлюбленных Богами помощники и утешители находятся даже в стане врага.

Тем же вечером Кориний приказал готовить пиршество в Лунных Покоях примерно для четырех десятков его главнейших людей. Мероприятие это было пышное и величественное, и, полагая, будто теперь ему удастся утолить свою страсть к леди Мевриан, он через одного из своих дворян передал ей приглашение на пир. Она же наказала учтиво ответить ему, что все в замке было в его распоряжении, но сама она очень устала и более всего желает покоя и отдыха этой ночью, на что он громко расхохотался и сказал:

— Совершенно неуместное желание, которое, к тому же, отдает притворством, ибо ей хорошо известно, чего этой ночью желаю я. Передайте ей направляться к нам тотчас же, или я сам ее приведу.

В ответ на это послание она вскоре явилась сама, вся облаченная в траурный черный цвет, в платье и тесном корсаже из легкого черного шелка и тафты и с ожерельем из тускло сверкающих сапфиров на шее. Голову она держала весьма горделиво. Обрамленное завитой и заплетенной массой ее полночно-черных волос, лицо ее выглядело очень бледным, но невозмутимым и бесстрашным.

При ее появлении все поднялись, чтобы поприветствовать ее, а Кориний промолвил:

— Госпожа, быстро же ты передумала, хотя поначалу утверждала, что никогда не отдашь мне Кротеринг.

— Так быстро, как могла, господин мой, — сказала она, — ибо поняла я, что ошибалась.

С минуту он хранил молчание, сальным и сластолюбивым взором осматривая ее прекрасную фигуру. Затем он сказал:

— Ты хотела уберечь своих друзей?

Она ответила:

— Да.

— На твоем собственном положении, — сказал Кориний, — это не сказалось ни на йоту. Да будут мне свидетелями всеведущие Боги, от которых ничего не скрыть, я желаю тебе лишь добра.

— Господин мой, — сказала она, — Радостно слышать мне эти обнадеживающие слова. И знай, что добро для меня — моя свобода, а не условия, поставленные мне кем бы то ни было.

На что он, уже изрядно захмелев, отвечал со всем дружелюбием, какое только мог изобразить на лице:

— В этом я не сомневаюсь, но нынче вечером, госпожа моя, тебе лучше принять эти условия, ту высочайшую честь, доселе невиданную, что я окажу тебе: быть королевой Демонланда.

Она поблагодарила его со всей возможной учтивостью, но сказала, что предпочтет отказаться от этого, несомненно, высокого титула.

— Почему? — спросил он. — Это, что, слишком мало для тебя? Или, что более вероятно, ты насмехаешься надо мной?

Она промолвила:

— Господин мой, не подобает мне, наследнице многих поколений воинов, услаждать свои думы показным величием, которое покинуло меня. Но прошу тебя не забывать вот что: величие Демонов всегда было выше простой королевской власти, и, словно дневное око, взирало на королей свысока. И, говорю тебе, тот предлагаемый мне тобою титул королевы — лишь довесок, который ни к чему мне, сестре того, кто высек ту надпись над воротами, и в справедливости ее все вы убедились бы, будь он здесь, чтобы выйти вам навстречу.

Кориний сказал:

— Воистину, кое-кто в своем хвастовстве переплюнул весь мир, но я и прежде относился к ним, как к лакеям. Сапог мой познал в Карсё такие места, госпожа моя, упоминанием о которых я не стану терзать твое сердце, — но, заметив вспыхнувший в глазах Мевриан жгучий огонь презрительного гнева, продолжил: — Прошу прощения, несравненная госпожа, это было некстати. Я не хочу пачкать нашу новую дружбу воспоминаниями об… Эй, там! Кресло для королевы подле меня.

Но Мевриан заставила их поставить его у дальнего конца стола и села там, промолвив:

— Молю тебя, господин мой Кориний, возьми назад эти слова. Ты знаешь, как они мне не по душе.

Минуту он молча смотрел на нее, наклонившись через стол. Его губы приоткрылись, и меж ними часто и быстро вырывалось дыхание.

— Что ж, — сказал он, — сиди там, если тебе так больше нравится, госпожа моя, и доставляй мне удовольствие по частям. В прошлом году между нами лежал весь мир, в этом году — горы, вчера — стены Кротеринга, сейчас — лишь ширина стола, а еще до исхода ночи — не более, чем…

Гро увидел во взгляде леди Мевриан выражение глаз загнанного оленя. Она сказала:

— Это речи, понимать которые я не обучена, господин мой.

— Я тебя обучу, — ответил Кориний, его лицо пылало. — Любящие живут любовью. Клянусь Сатаной, я люблю тебя, как если бы ты была сердцем в моем собственном теле.

— Господин мой Кориний, — сказала она, — мы, северные женщины, не имеем вкуса к подобным манерам, как бы ни превозносили их в водянистом Витчланде. Если хочешь завоевать мою дружбу, окажи мне за это услугу, притом тогда, когда я этого попрошу. А это не застольный разговор.

— Ну что же, — сказал он, — тогда по рукам. Я с радостью сделаю это, и кое-что еще более приятное в придачу, в твоих собственных покоях. Но я и надеяться не смел, что ты поддашься мне столь скоро. Неужто все так просто?

В великой досаде и гневе леди Мевриан встала из-за стола. Кориний несколько неуверенно вскочил на ноги. При всем его росте столь высока она была, что смотрела ему прямо в глаза. А он, как рыщущий в ночи зверь, которому внезапно ткнули в морду ярким факелом, оцепенел под этим взглядом, и все его члены будто застыли. Он угрюмо произнес:

— Госпожа моя, я солдат. Воистину, не на комплиментах зиждется моя любовь. В том, что я нетерпелив, вини свою красоту, но не меня. Прошу тебя, сядь.

Но Мевриан ответила:

— Язык твой, господин мой, чересчур бесстыден и груб. Если желаешь, приходи ко мне завтра, но я хочу, чтобы ты знал: лишь терпение и учтивость помогут тебе со мной.

Она повернулась к дверям. Он, как будто с этим движением чары ее взгляда распались, громко крикнул своим людям остановить ее. Но никто не шевельнулся. Тогда он, словно не в состоянии сдержать свои необузданные желания, перевернул скамью и стол в страстном стремлении схватить ее, и так вышло, что он споткнулся и растянулся на полу. И прежде, чем он поднялся на ноги, леди Мевриан покинула зал.

Он тяжело поднялся, изрыгая из уст грязный поток грубой и непотребной брани, так, что Лаксу, помогавшему ему встать, пришлось пожурить его:

— Господин мой, не опускайся до скотского состояния. Разве уже сняли мы доспехи в этом вновь завоеванном королевстве, старые повелители которого, пусть и разгромлены в битве, но не взяты в плен и не убиты, и, вероятнее всего, готовятся бросить против нас новые силы? И в такой гуще дел ты хочешь предаться соблазнам любви?

— Именно! — ответил тот. — И не такому никчемному простофиле как ты перечить мне в этом. Спроси-ка у своей шаловливой малютки Шривы, когда вернешься домой, чтобы жениться на ней, не превосхожу ли я тебя в способности удовлетворить женщину. Уж ей-то есть, что тебе порассказать! Не лезь, когда не просят, в дела, недоступные таким как ты.

Гро и сыновья Корунда были поблизости и слышали эти слова. Лорд Лакс заставил себя рассмеяться. Он повернулся к Гро и сказал:

— Военачальник перепил вина.

Заметив, что лицо Лакса, несмотря на всю его напускную небрежность, залилось краской до самых ушей, Гро мягко ответил ему:

— Это верно, господин мой. Но истина в вине.

Кориний, сочтя, что еще слишком рано и пир только начался, приказал выставить стражу во всех коридорах, ведших к покоям Мевриан, дабы она не могла выскользнуть оттуда, пока он не явится к ней. Затем он распорядился продолжать празднество.

Роскошных яств и вин было полно, и витчландские лорды вновь уселись, готовые продолжать пир. Лакс тихо сказал Гро:

— Я хорошо знаю, что тебе очень не по душе все происходящее. Пусть тебе будет предельно ясно, что, если ты сочтешь уместным сыграть с ним шутку и выкрасть у него эту леди, я не стану этому препятствовать.

— В колоде карт, — промолвил Гро, — валеты подчиняются королям. Было бы не так уж плохо, если бы и мы так поступили. Недавно пташка напела мне, что у тебя была с ним ссора.

— Не стоит тебе так думать, — ответил Лакс. — Мне есть, чем крыть, ведь очевидно, что ты сам влюблен в эту леди.

Гро сказал:

— Ты приписываешь мне сладкое безрассудство, которое совершенно чуждо моей натуре, ибо, будучи серьезным ученым, я, даже если и занимался в прошлом подобными забавами, давно их избегаю. Мне просто кажется, что нехорошо будет, если она достанется ему против ее воли. Ты знаешь его как грубого солдафона, не говоря уж о его распутствах с прочими женщинами.

— Тьфу! — сказал Лакс. — Пускай бы себе разевал на меня свою пасть, пускай бы был близок с этой леди. Но благоразумнее было бы избавиться от нее. Я не хочу быть замешанным в этом. В остальном я всячески тебя поддержу. Если он все лето проваляется здесь в любовной праздности, то король вполне справедливо сможет обвинить нас в том, что в день охоты мы раскормили его лучшего сокола и тем самым упустили добычу.

— Понятно, — произнес Гро, улыбаясь про себя. — Ты — человек трезвых суждений и в первую очередь заботишься о Витчланде. И это одновременно и справедливо и уместно.

Пир продолжался, сопровождаемый неумеренностью в еде и вине. Служанки Мевриан, которые против своей воли были вынуждены прислуживать за столом, ставили перед пирующими все новые блюда и наливали им золотые, темно-желтые и рубиново-красные вина в кубки из жадеита, хрусталя и чеканного золота. Воздух в прекрасных покоях был пропитан ароматом яств и винным дыханием пирующих, так что свет опаловых светильников стал медным, и каждый светильник окружал ореол медных лучей, подобных лучам пылающего в тумане факела. Громко лязгали кубки и звенело стекло, когда Витчи в опьянении швыряли на пол бесценные кувшины, разбивая их вдребезги. Среди оглушительного смеха и песен слышались поющие женские голоса, хотя они почти тонули в шуме. Ибо они заставили кротерингских служанок Мевриан петь и танцевать перед ними, сколь бы печально ни было у них на сердце. Да и к иным развлечениям помимо пения и танца пытались при каждом удобном случае принудить их некоторые чернобородые гуляки, но все это они делали тайком и за спиной своего военачальника. Ибо велик был его гнев, павший на тех, кто необдуманно резвился на его глазах, намереваясь преуспеть в тех сферах, где их повелитель все еще постился.

Через некоторое время сидевший возле Гро Хеминг зашептал тому на ухо:

— Дурен этот пир.

— А мне думается, пир вполне неплохой, — сказал Гро.

— Хотел бы я увидеть иной его исход, — сказал Хеминг, — нежели тот, которого он желает. А ты как думаешь?

— Едва ли я могу его винить, — ответил Гро. — Эта леди прекрасна.

— Но разве этот человек не омерзительнейшая скотина? И разве можно позволить ему исполнить свои похотливые намерения над столь прелестной женщиной.

— Что мне за дело до этого? — сказал Гро.

— То же, что и мне, — сказал Хеминг.

— Тебе это не по душе? — спросил Гро.

— Ты мужчина или нет? — сказал Хеминг. — Черт возьми, да она ненавидит его, как саму Атропос[90]!

Гро взглянул ему прямо в глаза пристальным изучающим взглядом. Затем он прошептал, склонившись над изюмом, который перебирал:

— Если таковы твои мысли, это хорошо.

И тихим голосом, время от времени прерываясь на громкий разговор или шутку, чтобы не показалось, что они секретничают, он четко и обстоятельно поведал Хемингу, что тому надлежит делать, открыв ему и то, что уязвленный ревностью Лакс также находится с ними в сговоре.

— Твой брат Карго лучше всех подходит для этого. Ростом он примерно с нее и пока безбород по причине своей юности. Иди и отыщи его. Передай ему слово в слово все то, о чем мы с тобой говорили. Кориний относится ко мне слишком подозрительно, чтобы нынче вечером спустить с меня глаз. Потому вам, сыновьям Корунда, и достанется выполнить эту задачу; я же, оставшись подле него, возможно, смогу удержать его здесь, в зале, пока все не будет сделано. Иди же, и пусть вам сопутствуют мудрость и стремительность.

* * *

Леди Мевриан, удалившись в свои собственные покои в южной башне, уселась у восточного окна, смотревшего через сады и озеро, через заливы Стропардона и темные холмы Эстмарка, на величественные горные цепи, что нависали вдали над Мосдалом, Мюркдалом, Темноречьем и внутренним морем Ущельным. Последние отблески дня еще не угасли на высочайших пиках: на Железном Клюве, на мрачной стене Скарты и на отдаленной двойной вершине Дины, что виднелась за невысоким хребтом Мосдала в ложбине Невердальского Горла. За ними по небосклону катилась колесница тихой Ночи: священной Ночи, матери Богов, матери сна, ласковой покровительницы всех живущих в поле пташек и зверьков и изможденных сердец, но также и мать внебрачных детей, испугов, изнасилований и ночных убийств.

Мевриан сидела там, пока все вокруг не скрыла темнота, а небо не замерцало звездным светом, ибо оставался еще час до восхода луны. И она молилась леди Артемиде, называя ее тайными именами:

— Богиня и дева непорочная и святая, триединая Богиня на небесах и божественная Охотница на земле, чье жилище в скрытых бессолнечных местах под землей озирает обширные владения мертвых, спаси и сохрани меня, свою служанку.

Она повернула на пальце кольцо и начала рассматривать его камень в сгущающемся мраке. Это был хризопраз, который прячется на свету и становится видимым в темноте, похожий ночью на язык пламени, а в дневное время бледно-желтый. И вот он замерцал изнутри, будто тысяча золотых искр заплясала и закружилась в камне.

Пока она размышляла, как правильнее истолковать это внезапное и непривычное сияние в хризопразе, появилась одна из ее служанок, принесшая свечи и сказавшая:

— Двое витчландских лордов хотят поговорить с вашей светлостью наедине.

— Двое? — переспросила Мевриан. — Это успокаивает. Кто они?

— Ваше высочество, они высокие и худощавые. Темны их намерения. Они ведут себя сдержанно, словно мыши, и трезвы, что весьма похвально.

Мевриан спросила:

— Это лорд Гро? Есть среди них такой, с большой черной курчавой и обильно надушенной бородой?

— Ваше высочество, я не заметила, чтобы кто-либо из них носил бороду, — ответила женщина, — И имен их я также не знаю.

— Что ж, — промолвила Мевриан, — впусти их. А сама вместе со своими товарками останься со мной, пока я принимаю их.

Все было сделано, как она велела. И в покои вошли двое сыновей Корунда.

Они уважительно поприветствовали ее, и Хеминг произнес:

— Дело наше, милостивейшая госпожа, предназначено лишь для твоих ушей, если тебе будет угодно.

Мевриан приказала своим служанкам:

— Заприте двери и ждите в передней. А теперь, господа мои… — сказала она и замолкла в ожидании.

Она сидела боком в оконном проеме, меж светом и тьмой. В сиянии освещавших комнату хрустальных светильников ее волосы казались темнее, чем сама ночная темнота снаружи. Изгиб ее покоившихся на коленях белых рук был подобен молодому месяцу, нарождающемуся в лучах заката. Легкий южный ветерок принес издалека, из-за полей и виноградников, шепот моря, что даже в тихую погоду неустанно вздымается среди гротов Стропардона. Казалось, облекшие Демонланд море и ночь задохнулись от возмущения тем, что Кориний, уже считавший себя безраздельным властелином предмета своих желаний, задумал совершить в Кротеринге этой ночью.

Братья стояли в замешательстве перед такой необыкновенной красотой. Хеминг глубоко вдохнул и заговорил:

— Госпожа моя, сколь бы невысоким ни было твое мнение о нас, витчландцах, прошу тебя, будь уверена, что я и мой родич пришли к тебе сейчас с чистым сердцем, чтобы оказать тебе услугу.

— Принцы, — промолвила она, — Едва ли вы могли бы винить меня, если бы я в вас усомнилась. Но, поскольку дни мои прошли не среди предателей и плутов, но среди тех, чьи руки чисты, а поступки открыты, то даже после того, что я вынесла этим вечером, сердце мое не поверит, будто в Витчланде не осталось учтивости. Разве не впустила я Кориния, открыв ему свои ворота, твердо веря, что он окажется королем, а не ненасытным волком?

Тогда Хеминг сказал:

— Можешь ли ты носить доспехи, госпожа моя? Ты примерно одного роста с моим братом. Если ты будешь в латах, то я проведу тебя мимо стражи, и выпитое ими вино будет твоим союзником. Я приготовил коня. Прикинувшись моим братом, ты можешь нынче вечером выбраться из замка и уехать прочь. Но в своем истинном обличье ты ни за что не сможешь покинуть эту обитель, ибо он поставил стражу, вознамерившись во что бы то ни стало явиться этой ночью к тебе в твои покои, госпожа моя.

Из пиршественного зала доносился шум неистового празднества. Мевриан слышала обрывки распеваемой Коринием непристойной песни. Будто ощущая некую грозившую ей бедой темную силу, что, хоть и не осознаваемая ею, тем не менее, заставляла холодеть ее кровь и трепетать сердце, взирала она на братьев. Наконец, она промолвила:

— Это был ваш план?

Хеминг ответил:

— Это лорд Гро составил этот хитроумный план. Но Кориний, который никогда ему не доверял, особенно когда выпьет лишнего, удерживает его при себе.

Тут Карго снял свои доспехи и Мевриан, приказав служанкам взять эти и прочие вещи, сразу удалилась в дальние покои, чтобы переодеться.

Хеминг сказал своему брату:

— Тебе нужно будет вести себя очень осмотрительно и выбраться отсюда так, чтобы тебя не заметили. Будь я на твоем месте, я бы не устоял перед соблазном подшутить над ним, дождавшись его прихода, и проверить, сможешь ли ты столь же хорошо сыграть роль поддельной Мевриан, как она — поддельного Карго.

— Тебе, — промолвил Карго, — легко смеяться и веселиться, ибо это ты провожаешь ее. И ставлю свою голову против репы, ты намерен попытаться лишить Кориния того блаженства, что он уготовил себе на ночь, и заполучить ее себе.

— Ты впал в гнуснейшее заблуждение, — ответил Хеминг. — Может ли язык мой пойти наперекор моему сердцу и сказать, будто я не люблю эту леди? Да ты сложи вместе ее красоту и мою юность, как же может быть иначе? Но столь пылко люблю я ее, что скорее учиню насилие над звездой небесной, чем потребую от нее чего-либо, кроме подлинных чувств.

Карго ответил:

— Что сказал своему старшему брату мудрый маленький мальчик? «Раз тебе достался пирог, я обойдусь крошками». Когда вы уйдете и все стихнет, а я останусь здесь, среди служанок, мне придется нелегко, но кое-чему я их научу, прежде чем отойти ко сну.

Тут открылась дверь в дальние покои и к ним вышла леди Мевриан в доспехах и шлеме. Она сказала:

— Нелегко изображать хромого перед калекой. Думаете, в темноте это сойдет, господа мои?

Они ответили, что все великолепно и выше всяких похвал.

— Я благодарю тебя, принц Карго, — произнесла она, протянув руку. Он молча поклонился и поцеловал ее. — Эти латы, — сказала она, — будут мне подарком на память от благородного врага. Однажды я хотела бы назвать тебя своим другом, ибо таковым ты показал себя этой ночью.

После этого, попрощавшись с юным Карго, она и его брат вышли из покоев через переднюю на сумрачную лестницу, где стояли на страже солдаты Кориния. Они не были чересчур внимательны после своих возлияний (ибо больше народу утонуло в кувшине, чем в океане), и, видя двоих, идущих вместе и лязгающих доспехами, и узнав голос Хеминга, ответившего на оклик, не усомнились, что перед ними сыновья Корунда, возвращающиеся на пир.

Так они легко миновали стражников. Но когда они шли по высокому коридору мимо Лунных Покоев, двери внезапно распахнулись настежь и оттуда появились факельщики и менестрели, шедшие по двое, словно на параде. Гремели кимвалы, флейты и тамбурины, и коридор наполнился сверканием факелов и шумом. В гуще процессии шагал лорд Кориний. Его сияющее лицо было красным от прилившей к нему крови, наполнившей подобные веревкам жилы на его мощной шее и руках. С выбившихся из-под пасленового венца густых кудрей капал пот. Было ясно, что после сильного удара по голове, нанесенного ему в этот день Астаром он не в состоянии много пить. Он шел между Гро и Лаксом, тяжело опираясь на локоть то одного, то другого, и размахивая правой рукой в такт свадебной песне.

Мевриан прошептала Хемингу:

— Если хотим остаться в живых, нужно держаться как ни в чем ни бывало.

Они посторонились, надеясь остаться незамеченными, ибо отступать или прятаться было уже поздно. Но Кориний, устремив на них свой взор, остановился и окликнул их, схватив каждого за руку и выкрикнув:

— Хеминг, ты пьян! Карго, ты пьян, милый мальчик! Что за безрассудство напиваться так, как вы, да при тех красотках, что я вам дал. Что, по-вашему, я им скажу, когда они завтра явятся ко мне с жалобами, что им пришлось всю ночь сидеть, держа на коленях голову храпящего пьяницы?

Хорошо игравшая свою роль Мевриан все это время тяжело опиралась на Хеминга, повесив голову.

Хеминг не сумел придумать ничего более подходящего, чем:

— Воистину, Кориний, мы трезвы.

— Ты врешь, — сказал Кориний. — Отрицание всегда было признаком опьянения. Посмотрите, господа мои, я не отрицаю, что пьян. И это признак того, что я пьян… то есть, признак того, что я трезв. Но настал час для других дел, нежели обсуждение этих высоких материй. Вперед!

С этими словами он тяжело навалился на Гро и (словно движимый неким незримым предчувствием, что шептало ему о строящихся кознях, и, вкупе с выпитым им вином, заставляло его подозревать предательство повсюду, но не у себя под носом) схватил того за руку и выговорил:

— Тебе лучше оставаться подле меня, Гоблин. Любовь моя к тебе весьма умеренна, и я буду держать тебя за уши, чтобы ты ненароком не цапнул меня и не шнырял тут вокруг.

Так, удачно избежав опасности, Хеминг и Мевриан со всей благоразумной поспешностью и без каких-либо неприятностей или помех добрались до лошадей и проехали через главные ворота меж мраморных гиппогрифов, чьи могучие фигуры выделялись в низких лучах восходящей луны. В молчании они миновали сады и пастбища, а оттуда направились к дремучим лесам, пустив лошадей галопом по податливому дерну. Они ехали столь быстро, что воздух безветренной апрельской ночи ураганом хлестал их лица. Топот копыт и мелькание деревьев по сторонам накладывались на стук крови в висках юного Хеминга, возбужденного этой ночной скачкой и присутствием скакавшей подле него леди. Но в душе Мевриан, ехавшей по этим лесным тропам и залитым лунным светом опушкам, все это, вкупе с ночью и неподвижными звездами, звучало неземной музыкой, и на сердце у нее внезапно воцарились удивительное спокойствие и твердая уверенность, что с великими переменами в мире слава не покинет Демонланд, и неприятели их лишь ненадолго присвоили себе место ее дорогого брата в Кротеринге.

Они натянули поводья на прогалине у обширного плеса. На дальнем берегу, темнея в лунном свете, поднимались сосновые леса. Мевриан въехала на небольшой бугор, что возвышался над водой, и обратила взор к Кротерингу. Лишь ее привычному и любящему взгляду мог быть доступен он, лежавший во многих милях к востоку от них, смутно различимый в тусклом и мягком сиянии луны. Так она сидела некоторое время, взирая на золотой Кротеринг, пока ее лошадь тихо щипала траву, а Хеминг подле нее молчал, глядя лишь на нее.

Наконец, обернувшись и встретившись с его взглядом, она сказала:

— Принц Хеминг, отсюда на север мимо фьорда пролегает тайная тропа, затем сухой путь через болото, брод и высокогорная проезжая дорога, ведущая в Вестмарк. Отсюда я доберусь до любого места в Демонланде даже вслепую. И здесь мы попрощаемся. Язык мой — плохой оратор. Но я вспоминаю слова поэта, который сказал:

Мой разум камню асбесту подобен,

Что, накалившись в пламени жарком,

Теперь уж нескоро остынет.[91]

Обернись эта война — в чем я твердо убеждена — великой победой моих родичей или же победой Горайса, не забуду я того благородства, что явил ты мне этой ночью.

Но Хеминг, продолжая созерцать ее, не промолвил ни слова.

Она спросила:

— Как дела у королевы, твоей мачехи? Семь лет назад была я в Норваспе на свадебном пиру лорда Корунда и стояла на свадьбе возле нее. Она по-прежнему столь же прекрасна?

Он отвечал:

— Госпожа моя, как июнь делает совершенной золотую розу, так растет с годами и ее красота.

— Мы с нею подруги детства, — сказала Мевриан. — Она старше меня на два года. Она все так же своенравна?

— Госпожа моя, она королева, — промолвил Хеминг, пристально глядя на Мевриан. Ее лицо было полуобернуто к нему, сладкие уста приоткрыты, ясный взор обращен на восток, залитый лунным сиянием, а линии ее тела подобны дремлющей в полночь у зачарованного озера лилии. С пересохшим горлом он выговорил:

— Госпожа, доселе не думал я, что живет на земле женщина прекраснее ее.

При этих словах любовь ветром взметнулась в нем и тенью затмила его рассудок. Подобно тому, кто, будучи несмел и нерешителен, слишком долго не поднимал задвижку на двери к своему сердцу, он обхватил ее руками. Щека ее под его поцелуем была мягка, но ужасно холодна; глаза ее походили на глаза пойманной в сети дикой птицы. И облекавшие ее тело доспехи его брата не были бы столь же безжизненны и тверды под его рукой, как эта податливая щека пред его любовью, этот чужой взгляд. Он проговорил, словно ошеломленный какой-то неожиданной случайностью:

— Ты не любишь меня?

Мевриан покачала головой, мягко отстраняя его.

Как гаснет летом пожар на сухой вересковой пустоши, так угасло и пламя его страсти, оставив после себя лишь тлеющее опустошение презрения и мрачного гнева: гнева на себя и на судьбу. Тихим и пристыженным голосом он произнес:

— Прошу простить меня, госпожа моя.

Мевриан сказала:

— Да пошлют тебе Боги спокойную ночь, принц. Будь добр к Кротерингу. Я оставила там худого управителя.

С этими словами она натянула поводья и повернула свою лошадь на запад, к фьорду. Мгновение Хеминг наблюдал за ней, голова его кружилась. Затем, вонзив шпоры в бока коня, так, что тот встал на дыбы и прянул вперед, он во весь опор помчался обратно, на восток, через леса Кротеринга.

XXV

Лорд Гро и леди Мевриан

Как лорд Гро под влиянием странного наваждения с неясными причинами, ведомый лишь им одним, отправился в Невердал, и узрел там чудеса, и вновь вкусил ненадолго благость того, чего больше всего желал.

Через девяносто один день после вышеописанных событий, в последний час перед закатом, лорд Гро ехал на тускнеющий восток от холмов Эстмарка к бродам Мардардала. Его конь шагом спустился к берегу и остановился по копыто в воде. Бока его были влажными, а дыхание тяжелым от продолжавшейся с полуночи быстрой скачки по пустошам. Он вытянул шею, понюхал чистую речную воду и стал пить. Гро обернулся в седле и прислушался, вытянув вперед левую руку с ослабленными поводьями, а правой упершись в круп. Но ничего не было слышно, кроме журчания воды на отмелях, издаваемого пьющим конем шума да плеска и скрипа гальки, когда тот переступал с ноги на ногу. Впереди и позади по обе стороны в сером полумраке вырисовывались леса, долина и опоясывавшие ее холмы. Звезды скрывала легкая дымка. Ничто не шевелилось, лишь сова выпорхнула подобно призраку из куста падуба на скалистом утесе на расстоянии полета стрелы или более вниз по течению, пересекши дорогу Гро и усевшись на ветви мертвого дерева слева от него, будто для того, чтобы понаблюдать за человеком и конем, вторгшимися в эту долину в ночной тиши.

Гро наклонился, чтобы потрепать конскую шею.

— Давай, дружище, нам пора, — сказал он, — И не удивляйся, если мы не остановимся на ночлег, ведь ты идешь вместе со мной, кто никогда не мог найти себе места под луной.

Они перешли реку и поехали через низменные и дикие луга на другом берегу, затем по окраине леса до вересковой пустоши, и еще на милю или две на восток, где свернули направо в широкую долину и пересекли реку над притоком, а затем отправились дальше на восток, вверх по каменистому руслу ручья, по ухабистой горной тропе, ведшей через заболоченную местность, взбираясь все выше и выше над сужающейся долиной к седловине меж холмов. Наконец, уклон стал более покатым и они, словно сквозь ворота, проехали меж двух возвышенностей, отвесно вздымавшихся по обе стороны от них, а затем выбрались на поросшую вереском и восковницей пустошь, усыпанную озерцами и изобиловавшую ручьями, мшистыми трясинами и обнажениями горной породы. И горные пики вдали окружали эту пустошь, словно воинственные короли. В восточных небесах просыпались рассветные краски, и ясное сияющее утро омыло землю. Из-под конских копыт бросались врассыпную кролики, из вереска вспархивали крохотные пташки, в зарослях папоротника замер и затем умчался на юг благородный олень, вскрикнула куропатка.

Гро сказал себе:

— Разве не сочтут меня безумцем, столь опрометчиво и самонадеянно подвергшим свою жизнь опасности? Нет, это противоречит всякому здравому смыслу. И я поддался этому безрассудству в тот самый момент, когда благодаря своему терпению, смелости и политической мудрости и вопреки укусам фортуны добился всего того, в чем она до сих пор упрямо мне отказывала: когда после всех трагических событий я чудесным образом завоевал расположение и милость короля, который весьма благородно принял меня ко двору и, как я полагаю, лелеет меня, словно зеницу ока.

Он снял шлем, обнажив утреннему ветерку бледный лоб и черные вьющиеся локоны, и откинул голову назад, чтобы втянуть ноздрями душистый воздух с его торфяным ароматом.

— Но дураки они, не я, — произнес он. — Надеяться после всех трудов обрести вечное счастье — то же, что толочь воду в ступе. Разве недостаточно в диком буйстве природы примеров, чтобы высмеять подобные глупости? Словно в сказке о великих людях, завоевывающих и порабощающих целые народы, заря одолевает тирана-ночь. Сколь нежен дух ее, поднимающейся на горы подобно лани: бледный и ничтожный свет в сравнении с первородной тьмой. Но в ее войске идут все самые прекрасные и божественные силы: прохлада своенравных утренних ветерков, пробуждающиеся цветы, поющие птицы, роса, искрящаяся на искусных паутинках, что крохотные пряхи протянули от папоротника к боярышнику, а от боярышника — к влажному и изящному березовому листику, и юная заря смеется, полная сил, опьяненная собственной красотой, и в каждом аромате и оттенке — пламя жизни, вновь родившейся, чтобы восторжествовать над хаосом, медлительной тьмой и безродной ночью.

Но оттого, что заря в эти часы так пленила меня, должен ли я по-прежнему любить ее, когда, пресытившись триумфом, она превращается в ослепительный полдень? Скорее обращусь я, как сейчас к Демонланду, к печальному закату ее славы. И кто осмелится назвать перебежчиком меня, который, как и всю свою жизнь до этого, лишь следует этой великой мудрости — любить рассвет и закат, утреннюю и вечернюю звезду? Ибо лишь в них одних живет дух благородства, истинная любовь, и чудо, и великолепие надежды и страха.

Так размышляя, он медленно ехал, забирая по вересковой пустоши на восток и немного на север и впав вследствие странной гармонии, что воцарилась меж окружающим миром и его мыслями, в глубокую задумчивость. Он достиг края пустоши и поехал предгорьями, пересекая невысокие перевалы, прокладывая путь через лес и речные русла, то вверх, то вниз. Конь вез его куда глаза глядят, ибо тот никак им не управлял и не понукал его по причине глубокого раздумья, в которое погрузился.

Был уже полдень. Конь и его всадник оказались в поросшей зеленой травой небольшой лощине, посреди которой петлял в каменистом русле ручей с прохладной водой. Над лощиной возвышались высокие и стройные деревья. Над деревьями в жарком мареве виднелись пекшиеся на солнце призрачные горные утесы. Журчание воды, шум порхавших от цветка к цветку крохотных крыльев да звуки, издаваемые пасшимся на заросшей травой лужайке конем, — больше ничего не было слышно. Не шевелились ни один листок, ни одна птица. Затишье летнего полдня — неподвижное, насквозь пропаленное солнцем, более ужасное, чем любой ночной образ, — замерло над этой уединенной лощиной.

Гро, словно разбуженный самой этой тишиной, быстро осмотрелся вокруг. Конь, видимо, нутром почуявший тревогу всадника, перестал пастись и насторожился, выкатив глаза и подрагивая. Гро погладил и приласкал его, а затем, ведомый неким внутренним чутьем, по непонятной ему самому причине свернул на запад вдоль бокового ручейка и спокойно поехал к лесу. Там он остановился перед купой деревьев, росших столь близко друг к другу, что, пустившись напролом, он вылетел бы из седла. Тогда он спешился, привязал коня к дубу и стал взбираться вдоль русла ручейка, пока не добрался до места, откуда можно было взглянуть над вершинами деревьев на север на зеленую террасу примерно на одной высоте с ним в пятидесяти шагах вдоль склона, загороженную с севера тремя или четырьмя огромными рябинами на дальнем ее краю, и на небольшое, но очень холодное и глубокое озеро или пруд с чистой водой.

Он замер, держась левой рукой за поросший смолевкой скальный выступ. Несомненно, не дети людей танцевали сейчас на той тайной лужайке у ключа, да и не были это смертные создания. Возможно и принадлежали к таковым козлы, козлята и козочки с кроткими глазами, весело плясавшие там на задних ногах, но никак не прочие: существа с человеческим телом и заостренными волосатыми ушами, лохматыми ногами и раздвоенными копытами или белокожие девы, под поступью которых крохотные цветы голубой горечавки и золотистой лапчатки не склоняли своих головок, столь воздушно-легким был их танец. Для них играли сидевшие на покрытом дерном выступе скалы дувшие во флейты Пана маленькие дети с козлиными ногами и длинными заостренными ушами, тела которых на ветру и солнце стали цвета красной почвы. Но, то ли потому, что музыка их была слишком тонкой для смертного уха, то ли по какой-то иной причине, Гро не мог услышать ни звука из их игры. Над пейзажем царило тяжелое молчание пустого белого полдня, а горные нимфы и духи осоки, ручьев, скал и безлюдных вересковых пустошей двигались в фигурах танца.

Лорд Гро недвижно стоял в великом изумлении, говоря про себя: «К чему мой сонный разум воображает себе такие чудеса? Доселе лишь злых духов наблюдал я в их проявлениях; видел я фантастические образы, созданные и явленные магическим искусством; ночами мне снились необычайные сны. Но до этого часа считал я лишь никчемной выдумкой праздных поэтов то, что средь рощ, лесов, плодородных полей, на морских побережьях, берегах великих рек и ключей, а также на вершинах огромных гор все еще являются счастливому взгляду всевозможные нимфы и разные полубоги. Что я сейчас как раз и наблюдаю, и великое это чудо, хорошо объясняющее ту странную привлекательность, каковой эта угнетенная земля недавно пленила мои чувства». И он снова задумался, рассуждая так: «Если это лишь видимость, то она неспособна мне навредить. Если же, напротив, создания эти вещественны, то они наверняка с радостью примут меня и хорошо со мной обойдутся, будучи настоящими живыми духами гористого Демонланда, на поддержку и восстановление былых славы и величия которого я со столь странной решимостью направил все свои мучительные помыслы».

Движением он выдал свое присутствие и окликнул их. Дикие животные метнулись прочь и скрылись за склоном холма. Козлоноги, прекратив на миг свою игру на дудках и танцы, все сжались, наблюдая за ним недоверчивыми и испуганными глазами. Лишь ослепительные ореады[92] продолжали хоровод: кроткие девичьи уста, прекрасные груди, стройные и гибкие тела, одна изящная рука в другой, расходясь, сближаясь, и расходясь вновь в постоянно изменяющихся ритмах. Вот одна, чьи белые руки были сцеплены на затылке, а заплетенные волосы сверкали, словно золото, описала круг и томно склонилась; вот другая подпрыгнула и замерла, балансируя на носках, словно стрела солнечного света, пробившаяся сквозь крышу крон старого соснового леса, когда теплый ветер с холмов колышет макушки деревьев и открывает крошечный клочок неба.

Гро пошел к ним по травянистому склону холма. Когда он прошел дюжину шагов, силы покинули его конечности. Рыдая, он упал на колени и взмолился:

— Земные божества, не препятствуйте мне и не отвергайте меня; хоть и жестоко угнетал я до сего мига вашу землю, но так более делать не стану. Мои втоптанные в грязь добродетели лежат горьким укором мне. Поведайте милосердно, где мне найти владевших этой землей, дабы искупить свою вину перед теми, что были изгнаны из-за меня и моих сотоварищей, и стали изгоями, скрывающимися в лесах и горах.

Так молвил он, склонив голову в печали. И услышал он подобный пению серебряной лютневой струны голос, воскликнувший:

На севере, на севере!

К чему нам помогать?

Он поднял глаза. Видение исчезло. Вокруг него и над ним были лишь полдень и лес — тихие, пустынные, залитые солнцем.

Лорд Гро вернулся обратно к своему коню, взобрался в седло и ехал на север среди холмов весь этот летний день, полный туманных образов. Когда подошел вечер, он уже высоко взобрался по крутому склону горы меж осыпей и травянистых лужаек, следуя по протоптанной дикими овцами узкой тропке. Далеко внизу, в долине, текла каменистая речушка, вившаяся среди холмиков древних морен, подобных волнам в море одетой травой земли. Июльское солнце склонилось низко, и тени холмов простерлись на обращенные к западу склоны, по которым ехал Гро, но там, где он находился, а также над ним, холмы все еще пылали в теплом свете садящегося солнца; замыкавший же вход в долину и вздымавшийся ввысь подобно фронтону здания отдаленный пик с его широко распростертыми скалистыми отрогами и осыпями и гребнем, подобным огромному буруну, окаменевшему в разгар своего величия, все еще купался в жемчужном сиянии.

Обогнув склон холма в месте, где тот был рассечен неглубоким оврагом, он увидел перед собой ложбину или укромную впадину. Там, защищенные громадой холма от восточных и северных ветров, росли в расселинах скал над ручьем две рябины и падуб. В их тени скрывалась пещера, размера небольшого, но достаточного для того, чтобы человек мог жить в ней, оставаясь сухим в непогоду, а справа за нею — маленький водопад, удивительно прекрасный на вид. Выглядел он так: каменная плита вдвое выше человеческого роста, чуть наклоненная вперед от холма таким образом, что вода тонким потоком ниспадала с ее верхнего края в каменную чашу. Вода в чаше была чистой и глубокой, но беспрестанно пенилась и пузырилась от низвергавшейся сверху струи, а скалы вокруг нее покрывали мхи, лишайники и крохотные цветочки, питаемые водой ручья и освежаемые его брызгами.

Лорд Гро сказал про себя: «Здесь и жил бы я вечно, если бы только мог сделаться маленьким, словно тритон. И построил бы я себе дом в пядь высотой возле вон той моховой подушки изумрудного цвета, а дверь мою заслоняла бы наперстянка, что качает своими розовыми головками над пенистыми водами. Я пил бы из этих робких цветов белозора, чьи белоснежные чашечки венчают тончайшие стебельки, а пологом над моим ложем была бы эта влаголюбивая песчанка, что молочно-белыми звездочками усыпала зеленый небосвод тенистых склонов этих скал».

Погрузившись в мечтания, он долгое время провел, созерцая этот сказочный уголок, столь укромно приютившийся в расщелине голой горы. Затем, не желая покидать столь прекрасное место, и напомнив себе, что после стольких часов его конь устал, он спешился и лег подле ручейка. И вскоре, когда прекрасные образы всех увиденных им чудес вытеснили из его дум все прочее, он был вынужден позволить длинным темным ресницам смежить свои большие ясные глаза. И глубокий сон одолел его.

* * *

Когда он проснулся, все небо пламенело закатным багрянцем. Тень чьей-то фигуры пролегла между ним и западным сиянием: кто-то склонился над ним и произнес властным тоном, в котором, однако, казалось, навечно смешались и собрались воедино эхо и отзвуки всего самого прекрасного:

— Лежи спокойно, господин мой, и не зови на помощь. Видишь, это твой собственный меч; я взяла его, пока ты спал, — тут он осознал, что в его горло, в то место, где пролегает подъязычная артерия, упирается острый меч.

Он не шелохнулся и ничего не сказал, лишь поднял глаза на нее, подобную очаровательному видению из блуждающего сонма грез.

Леди промолвила:

— Где твои спутники? Сколько их? Отвечай быстро.

Он проговорил, будто во сне:

— Как мне ответить тебе? Как мне счесть тех, кому нет числа? Как указать мне вашей милости обитель тех, кто даже сейчас ближе ко мне, чем мои руки и ноги, а в следующий миг могут унестись за океаны, возможно, более необъятные, чем те, что преодолевал когда-либо звездный луч?

Она сказала:

— Не говори загадками. Тебе же лучше будет ответить мне.

— Госпожа моя, — сказал Гро, — те спутники, о которых я поведал тебе, — мои безмолвные мысли. И, не считая моего коня, это все, кто явился сюда вместе со мной.

— Ты один? — не поверила она. — И столь безмятежно спишь в стране своих врагов? Странная самоуверенность.

— Не врагов, сказал бы я, — ответил он.

Но она воскликнула:

— Но ты — лорд Гро Витчландский?

— Он давно был болен смертельной болезнью, — ответил он, — И прошли уже день и ночь с тех пор, как он скончался.

— Кто же ты тогда? — спросила она.

Он ответил:

— С позволения вашей милости, лорд Гро Демонландский.

— А ты весьма искусный перебежчик, — промолвила она. — Наверное, и они устали от тебя и твоих интриг. Но увы мне, — продолжила она вдруг изменившимся голосом, — Прошу твоего прощения! Ведь это, несомненно, из-за твоего великодушного поступка по отношению ко мне, когда ты столь благородно оказал мне свою поддержку, они и поссорились с тобой.

— Я расскажу вашей светлости всю правду, — ответил он. — Ничто не стояло между мной и кем-либо из них, когда прошлой ночью я решил их оставить.

Леди Мевриан молчала, лицо ее было омрачено. Затем она сказала:

— Я одна. Потому не сочти, будто я труслива или забыла об оказанной в прошлом помощи, если, прежде чем позволить тебе подняться, я потребую от тебя поклясться мне, что ты не выдашь меня.

Но Гро сказал:

— Что толку тебе от моей клятвы, госпожа моя? Клятвы не остановят худого человека. Если бы я намеревался причинить тебе зло, то с легкостью принес бы тебе все клятвы, каких ты бы потребовала, и с легкостью же нарушил бы их в следующий миг.

— Сказано плохо, — промолвила Мевриан, — и не на пользу тебе. Вы, мужчины, думаете, будто женские сердца слабы и безвольны, но я своим примером докажу тебе обратное. Постарайся меня убедить. Иначе, поверь мне, я зарублю тебя на смерть твоим же собственным мечом.

Лорд Гро откинулся на спину, сцепив худые руки на затылке.

— Прошу тебя, — произнес он, — встань по другую сторону от меня, дабы я мог видеть твое лицо.

Она так и сделала, по-прежнему не сводя с него меча. И он, улыбаясь, промолвил:

— Божественная леди, всю мою жизнь опасность была моей супругой, а смертельная угроза — моим близким другом: и ведя изысканную жизнь при королевском дворе, где в винном кубке или в алькове таится смерть, и путешествуя в одиночестве по еще более опасным краям, нежели этот, — например, по Моруне, где все кишит злобными тварями и ползучими ядовитыми гадами, а бесов — словно кузнечиков летом на жарком склоне холма. Тот, кто страшится, — раб, сколь бы ни был он богат, сколь бы ни был могуч. Но тот, кому неведом страх, есть король над всем миром. У тебя мой меч. Рази. Смерть будет для меня сладким отдохновением. Рабство, не смерть, — вот что пугает меня.

Она помедлила мгновение, затем ответила ему:

— Господин мой Гро, однажды ты оказал мне очень большую услугу. Конечно, я могу считать себя в безопасности, ибо коршуну никогда не породить доброго сокола, — она перехватила меч и, держа за рукоять, весьма изящно протянула ему со словами: — Я возвращаю его тебе, господин мой, не сомневаясь, что ты используешь благородно то, что было с благородством отдано.

Но он сказал, поднимаясь на ноги:

— Госпожа моя, ты и твои великодушные слова настолько укрепили пакт доверия между нами, что теперь может распуститься соцветие любых клятв, каких ты только пожелаешь, ибо клятвы есть цвет дружбы, а не ее корень. И ты обретешь во мне верного хранителя обещанной мною дружбы к тебе без пятнышка и изъяна.

* * *

Несколько дней и ночей провели Гро и Мевриан в этом месте, временами охотясь, чтобы добыть себе пропитание, и утоляя жажду сладкой ключевой водой. Ночами она спала в своей пещере под кустами падуба и рябинами возле водопада, а он — в трещине в скалах чуть ниже по ущелью, где мох образовывал подушки столь же мягкие и упругие, как и огромные пуховые ложа в Карсё. За эти дни она рассказала ему о своих приключениях с той апрельской ночи, когда бежала из Кротеринга: о том, как сначала нашла убежище в Бю в Вестмарке, но, заслышав через день или два шум и крики, вновь направилась на восток, и, поселившись ненадолго у Ущельного, около месяца назад, наконец, добралась до этой пещеры у маленького ключа, и осталась здесь. Она намеревалась пробраться через горы к Гейлингу, но после первой попытки оставила этот замысел из страха перед вражескими отрядами, в чьи лапы едва не попала, спустившись в нижние долины, что обращены к восточному взморью. И она вновь вернулась в это укрытие в холмах, столь же укромное и труднодоступное, как и любое другое в Демонланде. Ибо долина эта, как поведала она ему, была Невердалом, куда не вела ни одна дорога, кроме троп оленей и горных коз; не было в той долине ни одного двора, и дувший там ветер не был насыщен дымом людских очагов. А пик с крышеобразным гребнем у входа в долину был южным из Зубцов Нантреганона, обители грифов и орлов. И правый склон этой горы огибала тайная тропа, ведшая через зубчатый кряж у Невердальского Горла к верховьям рек Тиварандардала.

В один душный и знойный летний полдень случилось так, что они остановились отдохнуть у горловины ущелья на выступавшей над юго-западным склоном скале. У их ног склон резко уходил вниз головокружительными обрывами, опоясывавшими гигантский цирк, над которым крепостью Тартара возвышалась громада горы, суровая, как море, и печальная, иссеченная и изрезанная линиями огромных трещин, словно часть горы была снесена ударом топора великана. Далеко внизу дремали мирные и бездонные воды озера Дул.

Гро растянулся на краю утеса лицом вниз, упершись в землю обоими локтями и разглядывая темные воды.

— Великие горы нашего мира, — промолвил он, — есть лекарство сами по себе, если бы только люди знали об этом в своем извечном недовольстве и тщеславии. В горах — кладезь мудрости. Они погружены во время. Им известны пути солнца и ветра, пламенная поступь молнии, мороз, что сокрушает их, дождь, что их занавешивает, снег, что скрывает их наготу покрывалом мягче самой ухоженной лужайки, и они в своей глубокой задумчивости не допытываются, подвенечное ли это платье или саван. И разве этот безмятежный покой не оправдан сменой времен года, и разве не служит он примером, делающим смехотворными все наши заботы? Мы — ничтожные дети праха, дети дня, до того обременяющие себя столь многими ношами, раздумьями, страхами, желаниями и замысловатыми интригами, что стареем до своего времени и утомляемся прежде, чем этот краткий день закончится, и один взмах серпа, наконец, забирает нас несмотря на все наши усилия.

Он поднял голову, и она встретилась с взглядом его огромных глаз. Они казались глубокими ночными омутами, где, невидимые, могли двигаться странные образы, омутами тревожными, но и наполненными мягким сонным очарованием, что успокаивало и убаюкивало.

— Ты грезил наяву, господин мой, — сказала Мевриан. — Тяжело последовать за тобой в твои грезы мне, бодрствующей в разгар дня и жаждущей действия.

— Поистине, нехорошо то, — сказал Гро, — что ты, кто была вскормлена не в нищете или нужде, но в изобилии, пышности и достатке, вынуждена скрываться в своих собственных владениях и жить вместе с лисицами и прочими зверьми в диких горах.

Она промолвила:

— Даже так жить слаще, чем ныне в Кротеринге. Потому-то мне и не терпится что-нибудь сделать. Например, пробиться в Гейлинг, это уже было бы кое-что.

— Что хорошего в Гейлинге без лорда Юсса? — сказал Гро.

Она ответила:

— Ты хочешь сказать, что он — как Кротеринг без моего брата.

Искоса глянув на нее, сидевшую подле него во всеоружии, он увидел слезу, дрожавшую на ее ресницах. Он мягко произнес:

— Кому дано предвидеть пути Судьбы? Возможно, здесь вашей светлости будет лучше.

Леди Мевриан встала. Она указала на отпечаток в камне под ее ногами.

— След копыта гиппогрифа! — воскликнула она, — Его столетия назад оставило в скале это крылатое создание, что издревле является символом предначертанного нашему роду величия, дабы вести нас к славе, лежащей за обителью сверкающих звезд. Истинно говорят, что страна, которой правит одна лишь женщина, находится в ненадежных руках. Я не стану более праздно оставаться здесь.

Глядя на нее, стоявшую с оружием у кромки высокого утеса, совместившую в своем совершенстве женскую красоту с мужской отвагой, Гро подумал, что это и есть подлинное воплощение утра и вечера, те самые чары, которые позвали его прочь из Кротеринга, и благодаря которым пророческие духи гор, леса и поля указали ему путь к небесному блаженству, направив его на север к истинному дому его сердца. Он стал на колени и взял ее руку в свою, держа и целуя ее, будто она принадлежала той, на кого были возложены все его надежды, и пылко воскликнул:

— Мевриан, Мевриан, позволь мне только вооружиться одной лишь твоею милостью, и я справлюсь со всем, что обратилось или может обратиться против меня. Как солнце озаряет в полдень небесные просторы, что несут свет этой безотрадной земле, так и ты есть истинный светоч Демонланда, приносящий великолепие всему миру. Любые страдания желанны для меня, если только я смогу быть желанным для тебя.

Она отпрянула, отдернув руку. Ее меч со звоном вылетел из ножен. Но Гро, восхищенный и ошеломленный настолько, что не помнил ни о чем мирском, кроме увиденного им лица своей леди, остался неподвижным. Она выкрикнула:

— Спина к спине! Быстрее, или будет поздно!

Он вскочил как раз вовремя. Шестеро крепких витчландских солдат, тихо подкравшись сзади, окружили их. Не было времени на переговоры, уже звенела сталь. Он и Мевриан стояли спиной к спине на каменной плите, а те шестеро наседали на них со всех сторон.

— Убить Гоблина, — кричали они. — Взять леди невредимой; если хоть волос упадет с ее головы, мы все погибли.

Некоторое время эти двое оборонялись из всех сил. Но при таком численном перевесе исход схватки не мог долго вызывать сомнения, и пыл Гро не мог возместить его недостаток физических сил и мастерства. Леди Мевриан фехтовала искусно, в чем они убедились на собственной шкуре, ибо первому из них, огромному тупоголовому детине, задумавшему одолеть ее, навалившись на нее всем своим весом, она проткнула горло ловким уколом, проникшим сквозь его защиту, и после его гибели его товарищи стали несколько осторожнее. Но Гро, наконец, оказался на земле с множеством ранений, и в следующее же мгновение они схватили Мевриан сзади, пока остальные наседали на нее спереди, однако в один миг, словно благодаря божественному вмешательству, все обратилось вспять и все пятеро вскоре лежали друг возле друга на камнях, истекая кровью.

Оглянувшись вокруг и увидев то, что увидела, Мевриан внезапно ослабела и лишилась чувств на руках у своего брата, переполненная столь лучезарным счастьем после всего напряжения схватки, собственными глазами видя возвращение, о котором было ведомо духам этой земли и, предвидя которое, те и веселились на виду у Гро: Брандох Даэй и Юсс вернулись домой в Демонланд, словно восстав из мертвых.

— Цела, — ответила она им, — Но позаботьтесь о господине моем Гро — боюсь, он ранен. Заботьтесь о нем хорошо, ибо он показал себя нашим истинным другом.

XXVI

Битва на Кротерингском Скате

Как лорду Коринию принесли весть о том, что лорды Юсс и Брандох Даэй вернулись в страну, и как он решил дать им битву на Скате, под Орлиными Воротами; и о великом обходном марше лорда Брандоха Даэй через горы из Трансдала; и о великой битве и ее исходе.

Лакс и сыновья Корунда прогуливались в полдень по лугам близ Кротеринга. Небо над ними было раскалено и окрашено в свинцовый оттенок, предвещавший грозу. Ни дуновения не было в кронах деревьев, серовато-зеленых на фоне свинцовой пелены. Из замка беспрерывно доносился шум мотыг и ломов. Там, где были сады и милые тенистые беседки, теперь остались лишь руины: разрушенные колонны да разбитые порфировые вазы искусной работы, кучи земли и гниющих растений. Могучие кедры, служившие символами высокого положения и величия своего владельца, теперь лежали поверженные, с обнажившимися корнями, среди сухой хвои и клубков изломанных ветвей, засохшие и безжизненные. Над этим смертным одром погубленной красоты угрожающе возвышались ониксовые башни.

— Разве не счастливо число семь? — проговорил Карго. — На прошлой неделе мы уже в шестой раз думали, было, будто схватили угря за хвост в этих чертовых Миландских холмах, но вернулись домой ни с чем. Когда, по-твоему, Лакс, мы их изловим?

— Когда на яблонях вырастут яичные пироги, — ответил Лакс. — Нет, наш полководец придает больше значения своим воззваниям касательно юной женщины (которая, скорее всего, их и не слышит, и уж наверняка они не заманят ее обратно домой), и также этому вздору насчет мести, а не правильному ведению войны. Слышишь?! Вот они, все его труды.

Они обернулись на крик от ворот и увидели, как тот из двух золотых гиппогрифов, что стоял севернее, покачнулся и рухнул в ров с водой, взметнув ввысь тучу камней и пыли.

Лорд Лакс помрачнел. Он прикоснулся к руке Хеминга со словами:

— В эти времена нам понадобится любой мудрый совет, какой мы только сможем получить, если господину нашему королю действительно суждено одержать победу в этом походе на Демонланд вопреки всем своим недоброжелателям. Помните, какой великой потерей для нас было, когда ушел Гоблин.

— К черту эту змею! — сказал Карго. — В одном Кориний был прав, не доверяя этой скользкой скотине. Он не прослужил и месяца-двух, как уже сбежал к врагу.

— Кориний, — промолвил Лакс, — еще слишком зелен для своего положения. Неужто он думает, будто все его правление будет состоять из забав и наслаждения королевским титулом? Его могут низвергнуть малейшие удары судьбы, пока он выплескивает свою молодость в кутежах и совокуплениях и холит свою злобу на эту леди. Необузданная молодость должна опираться на совет старшего, иначе все пойдет насмарку.

— А ты, видимо, и есть весьма почтенный старый советник! — воскликнул Карго, — В твои-то тридцать шесть лет.

Хеминг сказал:

— Нас трое. Бери власть в свои руки. Мы с братом поддержим тебя.

— Я хочу, чтобы ты проглотил эти слова, — сказал Лакс, — так, как будто они никогда не были произнесены. Вспомни Корса и Галланда. К тому же, хотя сейчас он и кажется скорее измотанным, нежели в здравом уме, но, будучи трезвым, Кориний является храбрым и сильным воином и благоразумным и осмотрительным военачальником, равных которому не найти в Демонланде, да даже и в Витчланде, если не считать вашего доблестного отца; к тому же, он еще молод.

— Это правда, — сказал Хеминг. — И одернул меня совершенно справедливо.

Пока они разговаривали, из замка явился посыльный и, поклонившись Лаксу, проговорил:

— Вас вызывают, о король. Благоволите пройти в северные покои.

Лакс сказал:

— Это из-за того вестника, что приехал недавно с востока?

— Именно так, с вашего позволения, — ответил тот, поклонившись.

— Кориний еще не принял его?

— Он испросил аудиенции, — сказал тот, — но ему было отказано. Дело не терпит отлагательства, и потому он велел мне обратиться к вашей светлости.

По пути к замку Хеминг сказал Лаксу на ухо:

— Ты знаешь об этом отменном новом правиле в придворной церемонии? Теперь, уничтожив что-нибудь, дабы разозлить леди Мевриан, как сегодня он уничтожил этого орла с конской головой, он не дает аудиенций до заката солнца. Ибо, исполнив акт мести, он удаляется в собственные покои вместе с девицей, самой прелестной и игривой, какую только может раздобыть, и тем самым, на два или три часа погрузившись в океан удовольствия, ненамного и ненадолго умеряет любовные муки.

Выйдя после беседы с посланцем с востока, Лакс без промедления направился к покоям Кориния. Там, растолкав в стороны стражников, он распахнул настежь сверкающие двери и обнаружил лорда Кориния в благостном расположении духа. Тот разлегся на диване, на мягких подушках из дорогого темно-зеленого бархата. У его локтя на инкрустированном серебром и эбеновым деревом столе из слоновой кости стоял хрустальный графин пенистого вина, на две трети опустошенный, и красивый золотой кубок подле него. На нем была длинная свободная рубаха без рукавов из белого шелка, отороченная золотой бахромой, распахнутая от шеи и обнажавшая его грудь и одну сильную руку, что в тот миг, когда вошел Лакс, как раз тянулась к винному кубку. На коленях он держал девицу лет семнадцати, прекрасную и свежую, словно роза, с которой, очевидно, вот-вот должен был перейти от дружеской беседы к любовным утехам. Он злобно воззрился на Лакса, который без церемоний заговорил:

— Весь восток охвачен беспорядками. Крепость, что мы построили на Стайле, взята. Спитфайр перебрался в Брекингдал, дабы снабдить провизией Гейлинг, и уничтожил наше войско, что его осаждало.

Кориний сделал глоток и сплюнул.

— Тьфу! — сказал он. — Много шума, мало дела. Хотел бы я знать, по какому такому праву ты беспокоишь меня с этими сплетнями, пока я предаюсь веселью и отдыху. Это не могло подождать до ужина?

Прежде, чем Лакс успел что-либо сказать, с лестницы донеслось громыхание и в покои вошли сыновья Корунда.

— Разве я не король? — воскликнул Кориний, запахивая на себе свое одеяние. — Разве я должен допускать, чтобы мне докучали? Изыдите, — затем, видя, что они молча стоят в замешательстве, спросил: — В чем дело? Голова закружилась? Или совсем из ума выжили?

Хеминг ответил:

— Мы не безумны, господин мой. Здесь управлявший для нас Стайлской крепостью Дидар, что прискакал с востока со всей прытью, на которую была способна его лошадь, и явился сюда сразу вслед за предыдущим посланцем, с вестями более свежими и достоверными, на четыре дня свежее, чем у того. Прошу тебя выслушать его.

— Я его выслушаю, — сказал Кориний, — За ужином. И не ранее, пусть хоть крыша горит.

— Горит земля под твоими ногами! — выкрикнул Хеминг. — Юсс и Брандох Даэй снова дома, и половина страны была утрачена еще до того, как ты об этом узнал. Эти дьяволы снова дома! Будем по-прежнему полоскаться в кубке?

Кориний слушал со скрещенными на груди руками. Его могучие челюсти были сомкнуты. Его ноздри раздувались. С минуту он хранил молчание, вперив взгляд своих холодных голубых глаз куда-то вдаль. Затем промолвил:

— Снова дома? И на востоке неспокойно? Охотно верю. Поблагодарите Дидара за его новости. Он еще усладит мой слух за ужином. До той же поры оставьте меня, если не хотите быть повешенными.

Но Лакс с мрачным и серьезным видом подошел к нему и произнес:

— Господин мой, не забывай, что ты здесь — наместник и легат короля. Пусть корона на твоей голове заставит тебя обуздать свои мысли и спокойно выслушать тех, кто хочет дать тебе добрый и мудрый совет. Если сегодня вечером мы выступим к Двуречью, то еще можем сдержать эту угрозу и задушить ее до того, как она станет слишком велика. Если же мы, напротив, впустим их в эти западные области, то вполне вероятно, их уже будет не остановить, и они наводнят всю страну.

Кориний уставился на него.

— Неужто нет ничего, — сказал он, — что заставило бы тебя проявить послушание? Следи за своим собственным хозяйством. Флот находится в надлежащем состоянии? Ведь в нем — сила, надежность и якорь нашего могущества, используй мы его для снабжения, или чтобы переместить наше давление на них так, как это нам угодно, или чтобы найти на нем надежное убежище, если до этого дойдет. Что тебя беспокоит? Разве все эти четыре месяца мы не жаждали больше всего, чтобы эти Демоны нашли в себе мужество выйти против нас в открытую? Если правда то, что сам Юсс и Брандох Даэй опрокинули мои замки и войска на востоке и двинулись вместе с армией против нас, что ж, тогда они уже в кузнечном горне, а я теперь ударю по ним молотом. И будьте уверены, я сам изберу, где и как мне сражаться с ними.

— Все же следует торопиться, — сказал Лакс. — Один дневной переход приведет их к Кротерингу, если мы им не воспрепятствуем.

— Это, — ответил Кориний, — полностью согласуется с моим собственным замыслом. Я не пойду за семь верст киселя хлебать, чтобы преградить им путь, но дождусь их здесь, где местность наиболее благоприятна для встречи с противником. И преимущество это я использую в полной мере, став на Кротерингском Скате и прикрыв свой фланг горой. Флот отправится в гавань Аурвата.

Лакс погладил свою бороду и минуту молчал, обдумывая это. Затем он поднял глаза и сказал:

— Это разумная стратегия, не стану этого отрицать.

— В этом и заключается замысел, господин мой, — сказал Кориний. — Я давно приберегал его для этого случая. Посему оставьте меня в покое с тем, что мое по праву. Есть и еще одна выгода в том, как все складывается: вид его жилища доставит этой поганке страдания прежде, чем я его убью. Полагаю, после моих трудов он обнаружит это зрелище мучительным.

* * *

На третий день после этих событий хуторянин из Хольта стоял на крыльце, обращенном к западу, на Тиварандардал. Это был старик, скрюченный, словно куст горного боярышника. Но взгляд его черных глаз был ясен, а над челом его еще вились кудрявые волосы. Было за полдень, и небо заволокло тучами. Взъерошенные овчарки спали у дверей. В небесах собирались ласточки. Возле него сидела девица, изящная, словно луговой конек, гибкая, словно антилопа, и молола зерно в ручной мельнице, напевая:

Мели, мельница, мели,

Всех нас смелет Кориний,

В овдовевшем Кротеринге.

Старик начищал щит и шлем-морион[93], а прочее военное снаряжение лежало у его ног.

— Что ты все возишься со своими доспехами, о отец мой, — сказала она, подняв взгляд от работы и перестав напевать. — В дурные времена что остается старику, кроме как печалиться и помалкивать?

— На это время и потом найдется, — промолвил старик. — А покуда рука еще радуется удару.

— Если они вернутся, то наверное подожгут стропила, — сказала она, продолжая молоть.

— Ты непослушная девчонка. Если бы ты укрылась, как я тебя просил, в хижине в холмах, то мне бы и дела не было до их поджогов.

— Пускай горит, если так суждено, — сказала она. — К чему тогда нам с тобой оставаться здесь? Тебе, видавшему времена и получше, и мне, которую в покое не оставят.

Лежавший возле нее большой пес проснулся и встряхнулся, затем подошел и уткнулся носом ей в колени, глядя на нее добрыми серьезными глазами.

Старик сказал:

— Ты непослушная девчонка, и если бы не ты, то пускай бы приходили хоть с мечом, хоть с огнем — мне дела нет, ведь я знаю, что эта буря пройдет, — теперь, когда господин мой снова дома.

— Они отняли землю у господина Спитфайра, — сказала она.

— Да, голубушка, — промолвил старик, — и ты еще увидишь, как господин мой заберет ее обратно.

— Правда? — проговорила она.

И продолжила молоть и петь:

Мели, мельница, мели,

Всех нас смелет Кориний.

Через некоторое время старик сказал:

— Тс! Не лошадиная ли это поступь на дорожке? Отправляйся-ка в дом, пока я не убедился, что все в порядке, — и он с трудом нагнулся, чтобы подобрать свое оружие. Оно ужасно тряслось в его слабых руках.

Но она, узнав шаги и не обращая внимания ни на что другое, уже вскочила на ноги; лицо ее сначала покраснело, затем побледнело, затем вновь залилось краской, и она побежала к калитке двора. И овчарки рванулись за ней. У калитки ее встретил молодой человек верхом на усталом коне. Он был одет как солдат. И конь и человек были так вымазаны в грязи и пыли, что представляли собою жалкое зрелище, и так изнурены, что, казалось, им не проехать еще и фарлонга. Они остановились сразу за калиткой, и все собаки наскакивали на них, подвывая и лая от радости.

Не успел солдат спешиться, как женщина была в его объятьях.

— Тише, дорогая, — сказал он, — Мое плечо немного побаливает. Нет, это сущий пустяк. Я привез тебе всего себя в целости и сохранности.

— Было сражение? — спросил старик.

— Было ли сражение, отец? — воскликнул он. — На Кротерингском Скате, скажу я тебе, мертвецов больше, чем овец в нашем дворе во время стрижки.

— Ох, какая страшная рана, дорогой, — сказала девушка. — Ступай в дом, я промою ее и наложу на нее истолченный с медом тысячелистник; это наилучшее средство от боли и потери крови, которое подсушивает края раны и заживляет ее так быстро, что ты и не поверишь. Ты пролил слишком много крови, дурень. Как смог бы ты выздороветь без жены да без ее ухода?

Хуторянин обнял его и промолвил:

— Досталась ли победа нам, парень?

— Я расскажу тебе все по порядку, старик, — ответил тот, — но сначала мне нужно поставить его в конюшню, — и конь ткнулся носом ему в грудь. — А вам надо сперва меня накормить. Сохрани нас бог, это не та история, которую стоит рассказывать натощак.

— Ох, отец, — промолвила девушка, — Разве то, что он снова с нами, — не сладчайшая сдоба для наших уст? И каков бы ни был следующий кусок, сладок или кисел, ни к чему торопить его.

Они промыли его раны, наложили на них целебные травы и перевязали чистым полотном, облачили его в новую одежду, усадили на скамейку у крыльца и дали ему наесться и напиться: лепешек из ячменной муки, темного верескового меда и терпкого белого вина из Тиварандардала. Собаки разлеглись вокруг него, будто там, где он находился, было тепло и безопасно. Его молодая жена держала его за руку и, казалось, могла бы сидеть так вечно. А старик, проглотив свое нетерпение подобно ждущему звонка школьнику, поглаживал трясущейся рукой свою алебарду.

— Ты получил весть, что я послал тебе, отец, после битвы под Гейлингом?

— Да. Хорошую весть.

— Той ночью был совет, — сказал солдат. — Все великие мужи собрались вместе в высоком зале Гейлинга, и видеть это было божественно. Я был одним из виночерпиев, ибо сразил знаменосца Витчей в той самой битве под Гейлингом. Мне казалось, я не сделал ничего выдающегося, а тут, уже после битвы, смотри-ка, ко мне подходит сам господин и говорит: «Арнод» (да-да, по имени, отец), «Арнод», — говорит он, — «ты поверг флаг Витчланда, что гордо реял наперекор нашей свободе. В эти недобрые времена Демонланду больше всего нужны такие, как ты», — говорит он. — «В награду будь моим виночерпием нынче вечером». Хотел бы я, любимая, чтобы ты увидела тогда его глаза. Да, наш господин придает силы держащей меч руке, такой уж он человек.

Они разложили огромную карту мира, карту Демонланда, чтобы обдумать свои планы. Я был рядом, наливая вино, и слышал их обсуждения. Это изумительная карта, весьма искусно сработанная в хрустале и бронзе; вода на ней блестит, а горы возвышаются над поверхностью и их можно пощупать. Тут господин мой указывает мечом. «Здесь», — говорит он, — «по всем сведениям стоит Кориний и никуда не выходит из Кротеринга. И клянусь Богами», — говорит он, — «это разумное поведение. Ибо, взгляните, если мы пойдем через Гаштерндал, а именно так нам надо идти, чтобы добраться до него, то он ударит по нам, как молот бьет по наковальне. А если мы двинемся к вершине Громового Фьорда», — тут он указывает на него своим мечом, — «то он подойдет к нам с фланга, и повсюду уклон местности благоприятствует ему и не на руку нам».

Я запомнил эти слова, — сказал молодой человек, — потому что господин мой Брандох Даэй рассмеялся и промолвил: «Разве после наших странствий мы стали настолько чужими, что наша собственная земля будет бороться на стороне противника? Дайте мне еще подумать».

Я наполнил его кубок. Благие Боги, после всего, через что мы прошли вместе, я бы наполнил его чашу кровью собственного сердца, если бы он потребовал этого от меня, отец. Но об этом позже. Это отважнейший из дворян и несравненный военачальник.

Но господин Спитфайр, что в это время расхаживал взад и вперед по залу, воскликнул: «Безрассудно следовать той дорогой, которую он для нас заготовил. Навалимся на него с той стороны, откуда он меньше всего ожидает: с юга, из-за гор, и ударим ему в тыл из Мардардала».

«Ага, — говорит господин мой, — и будем оттеснены обратно в Мюркдальские Трясины, если потерпим поражение в первой схватке. Это слишком опасно. Это еще хуже Гаштерндала».

Так все и продолжалось: на каждое «да» находилось свое «нет», и ничто не могло их удовлетворить. Пока, наконец, господин Брандох Даэй, что все это долгое время изучал карту, не промолвил: «Теперь, когда вы обмолотили весь стог и не нашли иглы, я раскрою вам свой замысел, дабы вы не говорили, будто я дал опрометчивый совет».

Они попросили его рассказать, что у него за замысел. И он сказал господину моему: «Ты и главные наши силы пойдут вдоль Двуречного Края. И пусть по всей округе будет известно о вашем приближении. Завтра вечером вы расположитесь в удобном для сражения месте, где у него не будет преимущества перед вами: возможно, на старых выгонах за Рентвейтом или в любом подходящем месте до того, как дорога нырнет на юг в Гаштерндал. А с наступлением дня снимитесь с лагеря и пройдите по Гаштерндалу вплоть до Ската, чтобы сразиться с ним. И все получится именно так, как он надеется и ожидает. Но я», — говорит господин мой Брандох Даэй, — «с семью сотнями отборных конных к тому времени проберусь вдоль горного хребта от Трансдала до самых Орлиных Ворот, и когда он обратит все свои силы на север, вниз по Скату, чтобы раздавить вас, он подставит под удар свой фланг и тыл, о чем не будет даже и подозревать. Если мой натиск на его фланг не застанет его врасплох, когда спереди на него будешь наседать ты, и если, имея столь малое преимущество в силе перед нами, он выстоит — ну что же, спокойной ночи! Значит, Витчи превосходят нас в битве, и мы можем снять перед ними шляпы и больше не пытаться защитить свою землю».

Так говорил господин мой Брандох Даэй. Но все назвали его слабоумным за такие мысли. За столь короткое время провести конное войско по столь ужасной местности? Это невозможно. «Что ж», — молвит он, — «Раз вы считаете это невозможным, то он — тем более. Осторожные действия на сей раз нам не помогут. Дайте мне лишь тех людей и коней, что я отберу сам, числом семьсот, и я устрою вам такое представление, что вы и не захотите иного распорядителя празднества».

И в конце концов он добился своего. И, насколько я знаю, они и после полуночи продолжали строить планы и размышлять.

На заре вся армия выстроилась на лугах близ Лунного Пруда, и господин мой обратился к солдатам и рассказал нам, что намеревается идти в западные области и изгнать Витчей из Демонланда; и он попросил каждого, кто считает, что с него хватит яростных битв, и кому милее отправиться восвояси, все высказать без страха, и он отпустит его и даст ему с собой хорошие дары, ибо все служили ему мужественно; но он не хотел бы, чтобы был кто-либо в этом предприятии, кто пошел бы на него, не будучи предан ему всем сердцем и душой.

Женщина сказала:

— Я знаю, ни один не принял это предложение.

— Поднялся такой крик, такой топот, такой грохот мечей о щиты, — сказал солдат, — что земля содрогнулась и до высокогорных лощин Скарфа, подобно грому, докатились эхо выкриков «Кротеринг!», «Юсс!», «Брандох Даэй!», «Веди нас на Кротеринг!». Без лишней суеты все вещи были собраны, и еще до полудня вся армия перешла через Стайл. Когда мы остановились на привал возле Чернолесья в Амадардале, господин Брандох Даэй проехал вдоль рядов, чтобы отобрать семь сотен наших самых искусных конников. Он не доверил это своему офицеру, но каждого, кто казался ему подходящим, называл по имени и спрашивал, хочет ли тот отправиться с ним. Думаю, он ни разу не услышал «нет» в ответ. Когда он подъезжал, изящный, словно король, мое сердце похолодело при мысли, что он может меня пропустить. Но он натянул поводья и говорит: «Крепкий у тебя конь, Арнод. Довезет ли он тебя нынче утром от Орлиных Ворот на свиную охоту?» Я отсалютовал ему и сказал: «Не только туда, господин, но и до огненных врат Ада, если вы будете вести нас». «Ну что ты», — говорит он, — «Я поведу тебя к воротам получше: мы будем в зале Кротеринга еще до вечера».

И вот наше войско разделилось, и основная часть приготовилась идти на запад вдоль Двуречного Края; во главе конницы был господин Зигг, а господин Волл, сам господин мой и брат его, господин Спитфайр, ехали в гуще войска. И с ними этот заморский предатель, господин Гро, но его я считаю скорее палочкой пастилы, нежели воином. И много достойных мужей ехали с ними: Гисмор Глим из Юстдала, Астар с Реттрея и Бремери из Рощ, и много других выдающихся людей. А с господином моим Брандохом Даэй остались Арнунд из Бю и Тармрод с Кенарвея, Камерар из Стропардона, Эмерон Гальт, Геспер Голтринг из Элмерстеда, Стюркмир из Чернолесья, Мельхар со Струфея, трое сыновей Квазза с Далнея и Стюпмар из Файльце, юноши неистовые и вспыльчивые, как, наверное, и он сам, отличные всадники, не слишком далеко заглядывающие в будущее, но любимцы фортуны, слишком безрассудные, чтобы управлять войском, но наилучшие из всех, чтобы подчиняться и следовать за ним в столь славном предприятии.

Прежде, чем мы расстались, господин мой подошел, чтобы поговорить с господином Брандохом Даэй. И господин мой взглянул ввысь, а там все было в темных тучах и ветрено, и молвит: «Не опоздай на встречу, кузен. Ты сам говорил, что мы с тобой — указательный и большой палец одной руки; и никогда это не проявится лучше, нежели завтра».

«О друг моего сердца, успокойся, — отвечает господин Брандох Даэй. — Разве я когда-нибудь пренебрегал своими гостями? И разве я не пригласил тебя позавтракать со мною завтра утром на Кротерингских лугах?»

И вот, все мы, семьсот избранных, свернули налево у притока и направились по Трансдалу в горы. И разыгралась вокруг нас непогода, самая ужасная из всех, что я видел. В Трансдале, как ты знаешь, отец, почва мягкая и дорог немного, и тяжело было продвигаться, когда каждая оленья тропа превратилась в ручей, а под ногами лишь грязь да жижа, и ничего не видно, кроме белого тумана и дождя вокруг тебя, мокрого склона холма да воды под копытами коня. Мы сами не заметили, как достигли перевала, и не было туч плотнее и ветров неистовее, нежели те, что бушевали вокруг нас. Все промокли насквозь, и в башмаках у каждого было по пинте воды.

Когда мы остановились на Седле, господин Брандох Даэй отдыхать не стал, но передал поводья своей лошади своему человеку, а сам пошел к нам. И для каждого у него находилась шутка или улыбка, и видеть или слышать его было для нас лучше любой еды и питья. Но лишь ненадолго позволил он нам остановиться; затем мы свернули направо и поехали вверх вдоль хребта, где дорога была еще хуже, чем в долине, со всеми ее скрытыми в вереске камнями, ухабами и скользкими гранитными плитами. Клянусь честью, ни один конь, что не был рожден и выращен для такой езды, думаю, не смог бы пройти по таким местам, что в плохую погоду, что в хорошую, но, не прошло бы и двух часов езды по этим кряжам, как он охромел бы или переломал ноги себе и шею всаднику. Но мы, ведомые господином Брандохом Даэй к Кротерингскому Скату, ехали так уже десять часов, если не считать остановок, чтобы напоить коней, и более длинных привалов, чтобы накормить их, причем последняя часть пути проходила в непроглядном ночном мраке, и ветер постоянно впивался в нас своими зубами, и нес похожий на морские брызги дождь, а временами и град. И когда дождь закончился, ветер сменил направление на северо-западное и высушил горные кряжи. И тогда мелкая гранитная крошка полетела нам в лицо, будто градины на ветру. Не было никакого укрытия, даже под защитой скал, но повсюду штормовой ветер мешал и препятствовал нам, и хлопанье его крыльев среди утесов было подобно грому. Благие небеса, мы так устали, что чуть не падали, промерзнув до костей, почти ослепнув, а ужасное напряжение не уходило. И господин Брандох Даэй то выезжал вперед, то отправлялся в арьергард, подымая дух людей; был он жизнерадостен, хотя претерпел все те же тяготы, что и самый последний из его солдат, и больше походил на человека, спокойно едущего на великий свадебный пир, крича: «Эй, ребята, веселей! Эти болотные жабы с Друймы слишком поздно поймут, что наши горные пони могут карабкаться по горам, словно олени».

Когда начало светать, мы подошли к месту нашего последнего привала, и все наши семьсот конных укрылись в лощине под высокими утесами Орлиных Ворот. Мы шли осторожно, чтобы ни одна подозрительная витчландская свинья не заметила снизу очертаний человека или лошади на фоне неба. Его высочество сперва поставил часовых, а затем приказал сделать перекличку и проследил, чтобы каждый человек получил свой завтрак и каждый конь — свой корм. Затем он занял позицию за скалой, откуда ему была видна вся местность внизу. Он взял меня с собой быть у него на посылках. С первым светом мы посмотрели на запад, за гребень горы, и увидели Кротеринг и морские заливы, и можно было уже различить их флот, стоявший на якоре на Аурватском рейде, и их лагерь, подобный кучке пчелиных ульев, в который можно было бы швырнуть сверху камень. Это был первый раз, когда я пошел с ним на битву. Клянусь, на него было приятно смотреть, когда он лежал на вереске, уперев подбородок в сложенные руки и отложив в сторону шлем, чтобы они не заметили снизу его блеска, бесшумный, как кот, и, можно было подумать, что он уснул, но глаза его были открыты и взирали вниз, на Кротеринг. Даже с такого большого расстояния было хорошо видно, как мерзко они с ним обошлись.

Огромное красное солнце вышло из-за облачных гряд на востоке. В их лагере внизу началось шевеление: поднимались знамена, собирались люди, выстраивались ряды, звучали рога, а затем в лагерь прискакал по дороге с Гаштерндала отряд конников. Его высочество, не поворачивая головы, дал мне рукой знак позвать командиров. Я побежал и привел их. Он отдал им краткие приказания, указывая вниз, где витчландская сволочь, эти воры и пираты, что лишили подданных его высочества их собственных владений, строилась перед битвой, поднимая штандарты и вымпелы, сверкая наконечниками копий и выдвигаясь от палаток на север. И тут в тишине раздался звук, от которого забилось сердце: из-за дальних лощин Гаштерндала едва слышно зазвучали боевые трубы господина моего Юсса.

Господин Брандох Даэй на миг замер, глядя вниз. Затем он обернулся и лицо его пылало, как само утро. «Милостивые господа», — говорит он, — «а теперь скорее в седла, ибо Юсс уже сражается с врагами». Думаю, он был доволен. Думаю, он был уверен, что в тот день рассчитается со всеми теми, кто причинил ему зло.

Долог был путь от Орлиных Ворот. Кровь стучала в наших жилах, призывая нас поторапливаться, но нам нужно было идти осторожно, выбирая дорогу среди скал, крутых, словно скат крыши, неровных и лишенных опоры для ног, изобилующих поросшими влажным мхом расщелинами, выступающими камнями и движущимися осыпями. Мы не прошли и половины пути вниз, когда услышали и увидели, как армии сшиблись. Витчландцы были настолько захвачены сражением с основным войском моего господина, что мы уже, наверное, спустились со склона и строились перед наступлением, когда они заметили нас. Наши трубачи сыграли его боевой клич, «Кто на Брандоха Даэй?», и мы двинулись по Кротерингскому Скату, словно катящиеся валуны.

Я плохо помню, как шло сражение, отец. Это было похоже на столкновение двух потоков в паводок. Думаю, они расступились в стороны перед нами, чтобы смягчить удар. Те, что стояли перед нами, полегли, словно колосья в град. Мы хлынули в обе стороны, одни — на их правое крыло, что было отброшено обратно к лагерю, а большая часть вместе с господином Брандохом Даэй — направо уже для нас. В сражении я был с этими последними. Его высочество скакал на разгоряченном и неистовом коне, весьма проворном и своенравном; колено к колену с ним ехали Стюркмир из Чернолесья по одну сторону и Тармрод по другую. Ни человек, ни конь не могли выстоять против них, а они, словно в лабиринте, двигались то туда, то сюда, топча и коля пеших, отсекая головы и руки, разрубая людей надвое от макушки до живота, да-да, или до самого седла, среди обезумевших коней без седоков, шлепая по лужам крови, словно по болотной жиже.

Так продолжалось некоторое время, пока их замешательство от нашего внезапного натиска не прошло и мы впервые не прочувствовали всю величину их силы. Ибо Кориний, как оказалось, сам вернулся с передовой, где ненадолго отбросил наше основное войско назад, и насел на господина Брандоха Даэй вместе с конниками и копейщиками, а пращникам своим приказал швырять в нас камни и гнать нас к лагерю.

И вот могучее течение битвы вновь повлекло нас назад, к лагерю, и началась сущая дьявольщина: кони и люди путались в веревках палаток, обрушивались шатры, билась посуда, а с кораблей явился король Лакс с моряками, подрезая поджилки нашим лошадям, пока Кориний теснил нас с севера и востока. Этот Кориний в битве ведет себя как дьявол из Ада, а не как смертный. Первыми двумя взмахами меча он сразил двоих из наших лучших командиров: Роменарда с Далнея и Эмерона Гальта. Стюркмира, что встал у него на пути, чтобы остановить его, он поверг наземь ударом копья — и коня, и всадника. Говорят, в тот день он дважды сходился с господином моим Брандохом Даэй, но каждый раз толпа разделяла их прежде, чем они могли как следует схватиться.

Я участвовал во многих крупных сражениях, отец, как тебе хорошо известно: сначала в иноземных краях вместе с господином моим и Голдри Блусско, а в прошлом году в великом побоище у Ручьев Кроссбю, и опять же с господином моим Спитфайром, когда тот разгромил Витчей у Бримовых Рапсов, и в сокрушительном поражении под Тремнировой Кручей. Но никогда не бывал я в сражении, подобном вчерашнему.

Никогда не видывал я такого геройства. Например, Камерар из Стропардона, который огромным двуручным мечом отрубил ногу своему врагу по самое бедро, и столь могучим был удар, что клинок прошел сквозь ногу, седло и коня. Или Стюркмир из Чернолесья, что подобно дьяволу поднялся из груды убитых и, хотя шлем его потерялся, а сам он истекал кровью от трех или четырех огромных ран, смертоносными выпадами и ударами меча сдерживал дюжину Витчей, пока те не сдались и не отступили перед ним — двенадцать против одного, которого уже все считали мертвым. Но все великие подвиги казались чепухой в сравнении с подвигами господина Брандоха Даэй. За короткое время коня под ним трижды сражали наповал, но на нем самом не было ни царапины, и это большое диво. Ибо он беспечно сновал туда-сюда, поражая их лучших бойцов. Я помню один момент, когда коня под ним зарубили насмерть, и один из этих витчландских лордов ударил его, когда он вскакивал на ноги, а он схватил копье обеими руками и одной лишь силой рук выбил противника из седла. Это был принц Карго, младший из сыновей Корунда. Долго могут напрягать зрение витчландские женщины, но никогда они не увидят больше этого милого мальчика, плывущего обратно домой. Пока он падал на землю, его высочество нанес ему такой мощный удар по шейным позвонкам, что его голова взлетела в воздух, словно теннисный мяч. И в мгновение ока господин мой Брандох Даэй уже был верхом на лошади неприятеля и вновь ринулся на них. Можно было бы подумать, что его рука когда-нибудь откажет от усталости, столь он строен и худощав на вид. Но я думаю, его последний удар в той битве был ничуть не слабее, чем первый. И удары камней, копий и мечей, казалось, причиняли ему не больше вреда, чем может повредить адаманту удар соломинки.

Не знаю, как долго длилось это сражение среди шатров. Но это было самое лучше сражение, в котором я участвовал, и самое кровавое. И, как говорят, славная схватка была и с другой стороны, где господин мой и его люди пробивались вверх по Скату. Но об этом мы ничего не знали. Ясно лишь то, что мы все были бы покойниками, если бы господин мой не преуспел в этом, как ясно и то, что не преуспеть бы ему, не ударь мы в их фланг, когда они в первый раз пошли на него в наступление. Но в тот последний час, пока мы бились среди палаток, каждый человек думал лишь о том, как ему сразить еще одного Витча, и еще одного, прежде чем погибнуть самому. Ибо Кориний в тот час бросил все свои силы, чтобы сокрушить нас, и на месте каждого поверженного врага, казалось, вырастали двое новых. А наши люди гибли быстро, и шатры, столь белые до этого, теперь были все в крови.

Когда я был маленьким мальчиком, отец, у нас была такая забава: мы плавали в глубоких омутах реки Тиваранди, и один мальчик хватал другого и держал под водой, пока тот не начинал задыхаться. Я думаю, нет жажды на свете мучительней, чем жажда воздуха, когда другой сильнее тебя и продолжает удерживать тебя под водой, и нет ничего прекраснее глотка сладкого воздуха в твоих легких, когда он позволяет тебе вынырнуть на вольный свет дня. Так было и с нами, что уже попрощались с надеждой и считали себя утратившими все, кроме самой жизни, да и той уже немного оставалось, когда мы внезапно услышали гром труб моего господина, играющих сигнал к наступлению. И прежде чем наши опешившие умы осознали, что это означает, все вокруг смешалось и рассыпалось, словно воды озера под внезапным шквалом, и вся та огромная масса врагов, что окружала нас столь плотным кольцом из стали и ударов, повернулась сначала вперед, затем назад, затем вновь ринулась вперед, на нас, в ужасном смятении. Думаю, в наших руках появились новые силы, а мечи наши раскрыли свои пасти. Ибо на севере увидели мы стяг Гейлинга, реющий подобно пламенной звезде, а вскоре и самого господина моего высоко над сечей, и Зигга, и Астара, и сотни наших конников, прорубавшихся к нам, пока мы прорубались к ним. И пришло для нас время жатвы, время расплаты за все те изнурительные и кровавые часы, когда мы зубами держались за жизнь среди палаток на Кротерингском Скате, пока с другой стороны они, господин мой и его соратники, ярд за ярдом продвигались к победе там, где сама местность была против них. И вот, прежде чем мы сами это поняли, битва была выиграна, победа одержана, а враг разбит и разгромлен столь сокрушительно, как не доводилось видеть никому из живущих.

Этот лже-король Кориний, задержавшись, чтобы увидеть окончание битвы, с немногими своими людьми ускользнул из великого побоища и, как позже выяснилось, поднялся на борт в Аурватской гавани и с тремя или четырьмя кораблями бежал в море. Но большая часть их флота была сожжена там же, в гавани, чтобы ей не попасть в наши руки.

Господин мой отдал распоряжение подобрать раненых и позаботиться о них, как своих, так и чужих. Среди них был король Лакс, оглушенный ударом булавы или чем-то вроде этого. Его привели к лордам, пока те отдыхали поодаль на Скате, за пастбищами Кротеринга.

Он гордо и мужественно взглянул им прямо в глаза. Затем он говорит господину моему: «Возможно, это и болезненно, но не позорно для нас — быть побежденными после столь равной и столь великой битвы. Удача изменила мне лишь в том, что не позволила пасть в бою. Теперь ты, о Юсс, можешь снести мне голову за предательство, которое я совершил три года назад. И так как я знаю тебя за человека учтивого и благородного, не погнушаюсь я просить тебя о любезности: чтобы ты не медлил и сделал это прямо сейчас».

Господин мой поднялся, словно боевой конь после передышки. Он взял того за руку. «О Лакс», — говорит он, — «Я отдам тебе не только твою голову, но и твой меч», — и тут он протянул его ему рукоятью вперед, — «Что же касается твоего поступка в битве при Картадзе, то пускай время, что умеет обращать все в пыль, так же поступит и с воспоминаниями о нем. С тех пор ты показал себя нашим благородным противником, каковым мы тебя по-прежнему и считаем».

После этого господин мой приказывает отвести короля Лакса к морю и посадить его в лодку, ибо Кориний все еще держался у берегов вместе со своими судами, несомненно, надеясь, что удастся спасти еще кого-то из его людей.

Но когда король Лакс готов был отплыть, господин мой Брандох Даэй заговорил с большой беспечностью, будто ему случайно на ум пришла некая безделица. «Господин мой», — говорит он, — «Я никогда не прошу кого-либо об услуге. Лишь в ответ на оказанные любезности, думалось мне, ты мог бы пожелать выслушать мои слова к Коринию, ибо иного посланника у меня нет».

Лакс отвечает, что он с легкостью это сделает. Тогда его высочество говорит: «Передай ему, я не виню его за то, что он не дождался нас на поле битвы, когда она была уже проиграна, ибо это было бы слишком глупо и вопреки всем правилам военного искусства, и привело бы лишь к тому, что он распрощался бы с жизнью. Виню же я капризную Фортуну, что отделила нас друг от друга, когда нам надлежало сегодня быть вместе. Он вел себя в моих залах, как мне стало известно, скорее подобно свинье или грязной обезьяне, нежели человеку. Проси его сойти на берег перед тем, как вы отплывете домой, чтобы мы с ним свели свои счеты, и чтобы никто не стоял меж нами. Мы клянемся ему в мире, неприкосновенности и безопасном возвращении на корабли, если он одолеет меня или если я заставлю его молить о пощаде. Если он не примет это предложение, то он трус, и таковым и прославится на весь мир».

«Сударь, — говорит Лакс, — я в точности передам твое послание».

Выполнил ли он это или нет, отец, мне неведомо. Но если он это и сделал, то, сдается мне, послание пришлось Коринию не по нраву. Ибо, как только Лакс поднялся на борт его корабля, там подняли паруса, вышли в открытое море и скрылись прочь.

* * *

Молодой человек замолк, и все трое некоторое время молчали. Слабый ветерок колыхал листву дубрав Тиварандардала. За величавым Иглистым Кряжем садилось солнце, и все небо от края до края занялось закатным пламенем. Сквозь пестрые облака здесь и там проглядывали небеса, и лишь на западе меж облаками и землей открывалась огромная и ясная арка; лазурь неба словно пылала: столь чиста и глубока она была, столь насыщена теплотой — не слепящая полуденная голубизна, не роскошная и таинственная восточная синь приближающейся ночи, но яркая небесная синева, переходящая в зелень, — глубокую, нежную и хрупкую, словно дух вечера. Посреди этого просвета протянулась гряда облаков с острыми краями, словно зубья цвета тлеющих и потухших углей, то пламенная, то темно-стальная, простершаяся, словно иззубренный меч. Облака над аркой были бледно-розовыми, а в зените — словно черный опал, темно-синего и грозового серого цвета, усыпанные блестками огня.

XXVII

Второй поход в Импланд

Как лорд Юсс, которого было не отвратить от избранной цели, обрел там, где этого меньше всего следовало ожидать, поддержку в своем решении; и о плавании армады к Мюэльве по Проливам Меликафказа.

Когда они собрали этот урожай на Кротерингском Скате, догорали уже последние угли красного лета. Пришла осень, а за нею зимние месяцы, и в новом году дни опять стали удлиняться. И с первым дыханием весны гавани заполонили военные корабли в столь большом количестве, какого в прежние времена не видели в этих землях, и по всем деревням, от западных Островов до Бюланда, от Шалгрета и Кельяланда до мысов под стенами Римон Армона, собирались воины, кони и все боевые принадлежности.

Лорд Брандох Даэй приехал с запада в тот день, когда на утесах под Орлиными Воротами впервые распустилась сон-трава и примулы украсили березняки Гаштерндала. Он выехал рано и скакал быстро, и въехал в Гейлинг через Львиные Врата в полуденный час. Лорд Юсс был в своих личных покоях и поприветствовал его с большой радостью и приязнью. И Брандох Даэй спросил:

— Как дела?

А Юсс ответил:

— Тридцать кораблей и еще пять спущено на воду в Обзорной Гавани, из них все кроме четырех — военные ладьи. Зигга я ожидаю завтра с новобранцами из Кельяланда; Спитфайр находится в Аулсвике с пятнадцатью сотнями людей из южных земель; Волл явился лишь три часа назад еще с четырьмя сотнями. Всего у меня наберется четыре тысячи, включая корабельные команды и наших собственных охранников.

— У меня восемь военных судов в Стропардонском Фьорде, — сказал лорд Брандох Даэй, — все снаряжены и готовы. Еще пять в Аурвате, пять у Лорнагея на Морвее и три на миландском побережье у Стакрей Ойса, да еще четыре на Островах. И еще у меня шестнадцать сотен копьеносцев и шесть сотен конных. Все они готовы воссоединиться с твоими в Обзорной Гавани по мановению моей руки, лишь дай мне знать за семь дней.

Юсс схватил его за руку.

— Спина моя была бы незащищенной без тебя, — сказал он.

— В Кротеринге я не передвинул ни одного камушка, не вымел ни одних покоев, — сказал Брандох Даэй. — Это выгребная яма. Всех, кого я мог найти, я бросил только на подготовку. И вот, все готово.

Он резко повернулся к Юссу и с минуту взирал на него молча. Затем с серьезностью, что нечасто посещала его уста, произнес:

— Позволь мне поторопить тебя еще раз: бей и не медли. Не оказывай ему снова той любезности, какую мы оказали прежде, рассеяв наши силы по проклятым берегам Импланда и у зачарованных вод Равари, дабы он мог без помех отправить сюда Корса и Кориния разорять нашу страну, и тем самым покрыть нас величайшим позором, какой когда-либо испытывал смертный, — а мы рождены не для того, чтобы терпеть позор.

— Ты сказал, за семь дней, — ответил Юсс. — Махай же рукой и созывай свои армии. Я не задержу тебя ни на час.

— Да, но я имел в виду Карсё, — сказал тот.

— Карсё, а что же еще? — сказал Юсс. — Но я возьму с собой своего брата Голдри.

— Но я имел в виду, заняться Карсё в первую очередь, — сказал Брандох Даэй. — Подчинись хоть раз моему мнению. Да любой школяр тебе скажет: сначала обезопась свой фланг и тыл, а затем двигайся вперед.

Юсс улыбнулся.

— Мне нравится твоя вновь приобретенная осторожность, кузен, — сказал он. — Она тебе весьма к лицу. Однако я задаюсь вопросом, а не является ли истинной причиной то, что Кориний не принял твой вызов прошлым летом, но оставил его без внимания, и это не позволило тебе утолить твой голод?

Брандох Даэй искоса посмотрел на него и расхохотался.

— О Юсс, — сказал он, — Ты почти попал. Но дело не в этом. Это было еще в проклятии, которое наложила на меня та прелестная леди в заброшенном замке ястреба в Импланде: что тот, кого я более всего ненавижу, разорит мои прекрасные владения, и что моей руке отомстить ему будет не дано. И это я должен снести! О нет! Но вдумайся, промедление опасно. Давай, соглашайся. Не упрямься как осел.

Но лицо лорда Юсса было серьезно.

— Не уговаривай меня более, дорогой друг, — сказал он. — Сон твой крепок. Ко мне же, как только я засыпаю, часто приходит образ Голдри Блусско, заключенный зловредными чарами на вершине Зоры Рах, что высится вдали от прочих гор, там, куда не достигает солнечный свет и все звуки и теплота жизни. Давным-давно поклялся я не сворачивать ни направо, ни налево, пока не освобожу его.

— Он твой брат, — сказал лорд Брандох Даэй. — К тому же, он мой близкий друг, которого я люблю едва ли меньше, чем тебя. Но, раз уж ты упомянул о клятвах, вспомни, что есть и Ла Файриз. Что он подумает о нас после всех клятв, принесенных ему нами три года назад той ночью в Карсё? А тут одним ударом мы поможем и ему.

— Он поймет, — сказал Юсс.

— Он приедет с Гасларком, и ты сказал, что ожидаешь их уже сейчас, — промолвил Брандох Даэй. — Я уйду. Мне стыдно будет сказать ему: «Терпение, друг, сегодня это и впрямь некстати. Тебе будет уплачено в свое время». Клянусь небесами, я бы и со своим портным погнушался так обращаться. А это наш друг, который потерял все и чахнет в изгнании за то, что спас наши жизни.

С этими словами он поднялся в большом недовольстве и гневе и собрался, было, покинуть покои. Но Юсс поймал его за запястье:

— Несправедливо ты укоряешь меня, и в душе хорошо это знаешь, и именно это заставляет тебя злиться. Слышишь, в воротах трубит рог, это Гасларк. Я не позволю тебе уйти.

— Что ж, — сказал лорд Брандох Даэй, — будь по-твоему. Только не проси меня отстаивать перед ними твою дурацкую затею. Если я и заговорю, то лишь чтобы пристыдить тебя. Все, ты предупрежден.

Они прошли в приемный зал, где собралось немало прекрасных леди, военачальников и дворян со всех концов страны, и остановились на помосте. По сверкающему полу прошел король Гасларк, а за ним парами проследовали его гоблинландские командиры и советники. Принц Ла Файриз шагал подле него, гордый как лев.

Они весело поприветствовали демонландских лордов, что поднялись им навстречу под звездным пологом, и леди Мевриан, что стояла рядом со своим братом и лордом Юссом, так что было сложно сказать, кто из них троих прекраснее, столь сильно они отличались в своем великолепии. Стоявший поблизости Гро произнес про себя: «Я знаю и четвертую. И если бы только она присоединилась к ним, то весь цвет всего прекрасного, что есть в мире, собрался бы в одном этом зале — несомненно, достойной для них шкатулке. И Боги на небесах (если Боги вообще существуют), верно, побледнеют от зависти, не найдя в своей звездной галерее никого, кто смог бы с ними сравниться: ни Феб-Аполлон, ни непорочная Охотница, ни сама рожденная в пене Королева».

Но Гасларк, как только его взгляд коснулся длинной черной бороды, худощавой и слегка сутулой фигуры, бледного лица, умащенных душистыми мазями кудрей, серповидного носа, огромных влажных глаз и лилейных рук, увидев и узнав эти знакомые черты, в миг потемнел, словно грозовая туча, кровь прилила к его загоревшему на солнце лицу, и одним могучим движением он выхватил свой меч, словно намереваясь без лишних предостережений пронзить того насквозь. Гро поспешно отступил. Но лорд Юсс встал между ними.

— Отойди, Юсс! — выкрикнул Гасларк. — Разве не знаешь ты этого типа, этого подлого врага и гадюку? Напомаженный негодяй, что столь много лет ткал против меня паутину мятежей и беспорядков, в то время как его льстивый язык продолжал тянуть из меня деньги! Какая счастливая случайность! Сейчас я выпущу из него дух.

Но лорд Юсс положил свою руку на сжимавшую меч руку Гасларка.

— Гасларк, — промолвил он, — отбрось свой гнев и убери свой меч. Год назад ты не сделал бы мне ничего дурного. А ныне хочешь убить одного из моих людей, да еще и демонландского лорда.

Покончив с приветствиями, они омыли руки и уселись пировать за отменно накрытый стол. И лорд Юсс примирил Гро и Гасларка, хотя и нелегко было убедить Гасларка простить того. После этого они удалились вместе с Гасларком и Ла Файризом в отдельные покои.

Король Гасларк заговорил:

— Никто не станет отрицать, о Юсс, что сражение, которое ты выиграл прошлой страдной порой, было величайшим из наземных сражений за многие годы, и последствия его огромны. Но пташка напела мне, что не пройдет и нескольких месяцев, как случатся еще более значительные события. Потому мы и приплыли сюда к тебе, я и Ла Файриз, твои давние друзья, дабы просить тебя позволить нам отправиться с тобой через весь свет на поиски твоего брата, в скорби по утрате которого чахнет весь мир, а потом позволь нам быть с тобой в твоем походе на Карсё.

— О Юсс, — сказал принц, — мы не хотели бы, чтобы впоследствии люди сказали: «В то время Демоны отправились в опасные колдовские земли и своей силой и доблестью вызволили лорда Голдри Блусско (или, если так суждено, окончили свои дни в этих славных поисках); но Гасларк и Ла Файриз не участвовали в этом, они попрощались со своими друзьями, повесили на стену свои мечи и жили тихой и радостной жизнью в Зайё Закуло. Так пусть же сотрется память о них».

Лорд Юсс некоторое время сидел молча, весьма растроганный.

— О Гасларк, — воскликнул он, наконец, — Я приму твое предложение без лишних слов! Но перед тобой, дорогой принц, я должен немного приоткрыть свою душу. Ибо, явившись сюда, ты не обязан проливать свою кровь в наших раздорах, да и мы лишь еще больше окажемся у тебя в долгу. И едва ли можно было бы винить тебя, если бы ты поносил меня последними словами, называя, как многие это делают, ложным другом и клятвопреступником.

Но принц Ла Файриз прервал его:

— Прошу тебя, прекрати, или весьма меня оскорбишь. Что бы я ни сделал в Карсё, это была лишь плата за спасение тобою моей жизни в Лиде Нангуне. Так что мы квиты. И не думай больше об этом, и не запрещай мне отправиться с тобой в Импланд. Но на Карсё я с тобой не пойду, ибо, хоть я и порвал с Витчландом, против Корунда и его родичей меча не обнажу, как и против моей сестры. Будь проклят черным проклятьем тот день, когда я отдал ее белую руку Корунду! В ней слишком много от нашего племени, сдается мне: ее символ — сердце, а не рука. Но, отдав свою руку, отдала она и сердце. Сколь чуден мир.

— Ла Файриз, — промолвил Юсс, — мы не столь уж легкомысленно относимся к своим обязательствам перед тобой. Но я должен продолжать свой путь, поклявшись страшной клятвой, что не сверну ни направо, ни налево, пока не вызволю своего дорогого брата Голдри из плена. Так поклялся я перед тем неудачным плаванием в Карсё, и был заключен в темницу, и вызволен тобою. Ни упреки друзей, ни несправедливые оскорбления, ни какая-либо другая сила не поколеблют меня в моей решимости. Но как только это будет выполнено, мы не будем знать отдыха, пока не отвоюем для тебя принадлежащее тебе по праву королевство Пиксиланд, а также много других добрых вещей в знак нашей любви.

Принц сказал:

— Ты поступаешь правильно. Если бы ты поступил иначе, я сам укорил бы тебя.

— И я тоже, — сказал Гасларк. — Думаешь, меня не печалит видеть, как принцесса Армеллина, моя прелестная юная кузина, бледнеет и чахнет с каждым днем? И все от печали и скорби о своем возлюбленном, лорде Голдри Блусско. Она была заботливо воспитана своей матерью, и ничто не считалось настолько дорогим или сложным, чтобы не быть сделанным по ее желанию, ибо полагала она, что создание столь благородное и совершенное невозможно изнежить сверх меры. Я считаю, лучше сегодня, чем завтра, а завтра лучше, чем послезавтра, поднять парус и отплыть к необъятному Импланду.

За все это время лорд Брандох Даэй не произнес ни слова. Они откинулся в своем кресле из слоновой кости и хризопраза, то перебирая свои золотые кольца, то крутя желтые завитки своих усов и бороды. Через некоторое время он зевнул, поднялся с места и стал лениво расхаживать взад-вперед. Он зажал локтями за спиной свой меч так, что кончик ножен торчал из-под одной руки, а украшенный драгоценностями эфес — из-под другой. Пальцы его выстукивали короткие мотивы на отворотах облегавшего его грудь богатого камзола из розового бархата. Когда он, проходя мимо высоких окон, шагал от освещенных участков к затененным и вновь выходил на свет, весеннее солнце будто ласкало его лицо и тело. Казалось, весна смеялась от счастья при виде его, своего сына, облаченного в столь красивые и изысканные наряды, но внутри до кончиков пальцев и до глаз наполненного огнем и жизненными соками, словно весенние почки, распускающиеся в рощах Бранкдала.

Наконец, он перестал расхаживать и остановился возле лорда Гро, что сидел чуть поодаль от остальных:

— Что ты думаешь, Гро, о нашем обсуждении? Ты за прямую дорогу или за окольную? За Карсё или Зору Рах?

— Из всех дорог, — отвечал Гро, — мудрый выберет ту, что не ведет напрямик. Ты великий скалолаз, потому взгляни на это так: жизненный путь есть высокий утес. Мне нужно взобраться по нему, иногда идя вверх, иногда вниз. Я спрошу, где проходит прямая дорога на такой утес. Да нигде. Ибо, если я стану подниматься прямой дорогой, это окажется невозможно, и мне останется взирать, как ты окольными путями достиг вершины. Или вот, вниз спуститься можно легко и быстро, но тогда не взбираться мне больше никогда. А ты, карабкаясь вниз окольным путем, обнаружишь мой бездыханный и неприглядный труп у подножия.

— Большое спасибо за твои «я» и «ты», — промолвил лорд Брандох Даэй. — Что ж, это весомый довод, подкрепленный хорошим и жизненным описанием. Как же ты истолкуешь свою максиму применительно к нашему нынешнему вопросу?

Лорд Гро поднял взгляд на него:

— Господин мой, вы хорошо со мною обошлись, и, дабы заслужить вашу любовь и приблизить ваш успех, я много думал над тем, как вам, демонландцам, лучше всего отомстить свои врагам. И, ежедневно размышляя над этим и рассматривая в своем мозгу различные возможности, я не могу придумать ничего помимо того, что кажется мне наилучшим, и состоит оно вот в чем…

— Позволь мне услышать это, — сказал лорд Брандох Даэй.

Гро продолжал:

— У вас, Демонов, всегда был один недостаток: вы не понимали, как зачастую выгодно вытащить змею из ее норы рукой другого человека. Рассмотрим ваше положение. У вас есть большие силы и на суше, и на море. Не слишком полагайтесь на это. Часто имеющий малые силы одолевает могущественнейших врагов, заманив их в ловушку своей хитростью и предусмотрительностью. Но подумайте и вот о чем. У вас есть нечто, более могущественное, чем вся ваша конница, копьеносцы, боевые ладьи, сильнее даже твоего собственного меча, господин мой, а ведь ты считаешься лучшим мечником во всем мире.

— Что же это? — спросил тот.

Гро ответил:

— Слава, господин мой Брандох Даэй. Слава о вас, Демонах, играющих в открытую даже со злейшими своими врагами.

— Тьфу! — воскликнул тот, — Это всего лишь наш путь в жизни. Более того, это, полагаю, вещь естественная для великих людей, в какой бы стране они ни родились. Предательство и двурушничество обыкновенно проистекают из страха, а это то, что, думаю, незнакомо ни одному человеку в этой стране. Что касается меня, то я считаю, когда великие Боги создают человека моего сорта, они помещают нечто меж его глаз, не знаю, что именно, нечто такое, на что обычные люди не смеют взглянуть без трепета.

— Лишь дайте мне дозволение, — сказал лорд Гро, — и я в краткие сроки добьюсь для вас большего триумфа, чем за два года могут принести вам ваши мечи. Говорите витчландцам дружелюбные слова, предложите им соглашение, позовите их короля на совет, и всех его видных людей в придачу. Я все устрою так, что ночью их застанут врасплох и умертвят, возможно, прямо в их постелях, или любым способом, какой мы сочтем нужным. Всех, кроме Корунда и его сыновей: их мы можем мудро пощадить и заключить с ними мир. Это не задержит и на десяток дней вашего отплытия в Импланд, куда вы сможете отправиться с легким сердцем и не обремененные думами.

— Честное слово, неплохо задумано, — сказал Брандох Даэй. — Я бы посоветовал тебе не говорить в такой манере с Юссом. По крайней мере, не сейчас, когда его ум столь занят важными и насущными делами. Не говорил бы я этого и моей сестре Мевриан. Женщины часто принимают такие вещи близко к сердцу, хотя это всего лишь разговоры и рассуждения. Со мною все иначе. Я и сам немного философ, и твоя шутка мне весьма по душе.

— Веселись на здоровье, — сказал лорд Гро. — Доселе многие, как показали события, отвергали мои здравые советы на свою же беду.

Но Брандох Даэй небрежно произнес:

— Не бойся, господин мой Гро, мы не отвергнем искренних наставлений столь мудрого советчика, как ты. Однако, — и тут в его глазах сверкнул огонек, заставивший Гро вздрогнуть, — если бы кто-либо всерьез осмелился убеждать меня пойти на такой трусливый поступок, он заполучил бы мой меч в самую ценную часть своего тела.

Затем лорд Брандох Даэй обернулся к остальным.

— Юсс, — сказал он, — друг сердца моего, сдается мне, все вы заодно и никто не заодно со мной. Я даже попрощаюсь с вами. Прощай, Гасларк, прощай, Ла Файриз.

— Но куда ты? — воскликнул Юсс, поднимаясь с кресла. — Ты не должен оставлять нас.

— Куда же еще, как не к себе домой? — ответил тот и вышел из покоев.

Гасларк произнес:

— Он весьма разгневан. Чем ты его так рассердил?

Мевриан сказала Юссу:

— Я пойду за ним и успокою его.

Она вышла, но вскоре вернулась со словами:

— Бесполезно, господа мои. Он ускакал прочь из Гейлинга так быстро, как мог нести его конь.

Все пришли в большое волнение, одни предлагали одно, другие другое. Лишь лорд Юсс хранил молчание и спокойное выражение лица, да еще леди Мевриан. И наконец Юсс сказал Гасларку:

— Все дело в том, что его тяготит каждый день, отдаляющий его от встречи с Коринием. Воистину, я не стану винить его, зная об ущербе, который тот ему нанес, а также о его дерзости по отношению к тебе, госпожа моя. Не беспокойтесь. Когда придет время, его собственная натура приведет его обратно ко мне, и ни одна другая сила не сможет сделать этого вопреки его доброй воле, и даже Небесам не дано силой покорить его великое сердце.

Так и случилось. Следующей ночью, когда все лежали в постелях и спали, Юсс, засидевшийся в своей высокой опочивальне за книгой, услышал звяканье сбруи. Он позвал своих слуг спуститься с ним с факелами к воротам. А там в пляшущем свете факелов в Замок Гейлинг въезжал лорд Брандох Даэй, и что-то размером с большую тыкву, завернутое в шелковую ткань, висело у луки его седла. Юсс встретил его в воротах один.

— Помоги мне слезть с коня, — промолвил тот, — и прими от меня то, с чем тебе придется спать в одной постели у озера Равари.

— Ты достал его? — воскликнул Юсс. — Яйцо гиппогрифа из озера Дул, в одиночку? — и он бережно взял сверток обеими руками.

— Да, — ответил тот, — Оно было там, где мы и ожидали его увидеть прошлым летом, в соответствии со словами ее маленького стрижа, что нашел его для нас. Озеро замерзло, нырять туда нелегко, и было чертовски холодно. Неудивительно, что тебе так везет в твоих затеях, о Юсс, раз у тебя есть такой дар заручаться поддержкой своих друзей.

— Я так и думал, что ты не оставишь меня, — сказал Юсс.

— Думал? — воскликнул Брандох Даэй. — Ты думал, я мог бы оставить тебя одного в твоем безрассудстве? Нет уж, сначала я отправлюсь к зачарованному озеру вместе с тобой, а Карсё пусть пока подождет. Однако сделаю я это вопреки своим устремлениям.

* * *

В сборах прошло уже шесть дней, и на второй день апреля все в Обзорной Гавани было готово к отплытию этой могучей армады: пятьдесят девять военных кораблей, пять грузовых и трижды две тысячи воинов.

Леди Мевриан сидела верхом на своей молочно-белой кобыле, озирая гавань, где, темно-серые в солнечном мерцании моря, выстроились на якоре корабли. То здесь то там виднелось цветное пятно — малиновое, синее или травяно-зеленое — от их раскрашенных корпусов или от солнечного луча, отразившегося от их золотых мачт и носовых фигур. Гро стоял, держа поводья ее лошади. Гейлингская дорога, петляя, спускалась мимо них от Соломенного Языка вдоль морского побережья к причалам Обзорной Гавани. Утоптанная земля этой дороги звенела под ногами вооруженных людей и коней, а легкий западный ветерок доносил до Гро и Мевриан на их травянистом холме обрывки зычных боевых песен или стремительные звуки труб, волынок и барабанов, что заставляют человеческие сердца трепетать.

Впереди ехал лорд Зигг, а перед ним выступали четверо трубачей, одетых в золото и пурпур. Его латы от подбородка до пят сияли серебром, а на его воротнике, перевязи и эфесе его длинного прямого меча сверкали драгоценные камни. Он ехал на черном скакуне с дикими глазами, прижатыми ушами и хвостом, что мел по земле. Большой конный отряд следовал за ним и вполовину меньше высоких копейщиков в бурых куртках, обшитых пластинами из латуни и серебра.

— Эти, — произнесла Мевриан, — из Кельяланда и хуторов на берегах Стрелового Фьорда, а также его собственные вассалы из Раммерика и Амадардала. Это Геспер Голтринг едет чуть позади по правую руку от него; он любит на свете две вещи: доброго коня и быстрый корабль. Тот, что слева, в украшенном вороновыми крыльями шлеме из тусклого серебра, с такими длинными ногами, что, сиди он верхом на невысокой лошадке, мог бы шагать и сам, — Стюркмир из Чернолесья. Он наш родич, ему нет еще и двадцати, но после Кротерингского Ската он считается одним из самых искусных.

И она показывала ему всех, кто проезжал мимо: Перидора из Сула, предводителя миландцев, и его племянника Стюпмара; Фендора с Шалгрета и его младшего брата Эмерона Гальта, недавно исцелившегося от той тяжелой раны, что нанес ему на Кротерингском Скате Кориний, — эти двое вели пастухов и скотоводов с великих пустошей к северу от Двуречья, которые, держась за стремена, пойдут в битву на неприятеля вслед за скачущей во весь опор конницей со своими легкими круглыми щитами и короткими воронеными мечами; Бремери в его золотом шлеме с бараньим рогом и в вышитом плаще из алого бархата, ведшего долинных жителей Онвардлайта и Тиварандардала; Трентмара из Скоррадала с новобранцами с северо-востока, из Бюланда, с Взморья и из Брекингдала; Астара с Реттрея, тощего и гибкого, с худым лицом, смелым взглядом, белой кожей и ярко-рыжими волосами и бородой, ехавшего на своем отменном чалом во главе двух отрядов копейщиков с огромными склепанными железом щитами: людей из окрестностей Дрепабю и из юго-восточных долин, землевладельцев и арендаторов Голдри Блусско. За ними шли островитяне с запада во главе со старым Кваззом с Далнея, что величаво смотрелся со своей белоснежной бородой и сверкающими доспехами, хотя их настоящими предводителями в бою были мужи помоложе: Мельхар со Струфея, с могучей грудью, пронзительным взглядом и густыми вьющимися каштановыми волосами, верхом на неистовом гнедом коне, в сверкающей золотом кольчуге и наброшенной на широкие плечи богатой мантии из кремовой парчи, и Тармрод на своей небольшой черной кобыле, в серебряной кольчуге и шлеме с крыльями летучей мыши, державший в лене у Брандоха Даэй Кенарвей, подвижный и готовый к бою, как стрела на натянутой тетиве. За ними шли люди из Вестмарка во главе с Арнундом из Бю. А за ними — четыре сотни конников, непревзойденных по красоте или выправке кем-либо из всей этой армии, с ехавшим во главе юным Камераром, что был огромен как великан, прям как копье, наряден как король, и нес на своем громадном копье вымпел лорда Кротеринга.

— Рассмотри их хорошенько, — сказала Мевриан, когда они проезжали мимо. — Это наши люди со Ската, из Громового Фьорда и Стропардона. Можешь обыскать весь необъятный мир, но не найти им ровни в скорости, пыле и прочих воинских достоинствах, и в готовности исполнить приказ. Ты выглядишь печальным, господин мой.

— Госпожа моя, — сказал лорд Гро. — Для слуха того, кто привык, подобно мне, считать суетной всю мирскую пышность, в музыке всей этой мощи и славы различим глубокий тон грусти. Короли и правители, что упиваются могуществом, красотой, силой и богатыми одеяниями, ненадолго выходя на сцену этого мира и небесных просторов, — кто они, как не позолоченные летние мухи, что умирают вслед за умирающим днем?

— Не годится моему брату и остальным дожидаться нас, — сказала леди. — Он собирались взойти на борт, как только армия спустится в гавань, ибо их корабли первыми выйдут из фьорда. Уже действительно решено, что ты отправишься в это путешествие с ними?

— Я так решил, госпожа моя, — ответил тот.

Она двинулась по дороге к гавани, но Гро положил руку на поводья и остановил ее.

— Дорогая госпожа, — сказал он, — все эти три ночи мне снился сон, странный сон, все детали которого указывали на великую тревогу, растущую опасность и большую беду, предвещая некий ужасный исход. Сдается мне, если я отправлюсь в это путешествие, ты больше меня не увидишь.

— Фи, господин мой, — воскликнула она, протягивая ему руку, — не предавайся этим тщетным раздумьям. Это просто луна светила тебе в глаза. А если нет, останься здесь, с нами, и обмани Судьбу.

Гро поцеловал ее руку и удержал в своей.

— Госпожа моя Мевриан, — промолвил он, — Судьбу не обманешь, сколь бы искусно мы ни ловчили. Думаю, немного осталось в наши дни столь отважных людей, что страшились бы лика смерти менее чем я. Я отправлюсь в это путешествие. Лишь одно может остановить меня.

— И это?.. — сказала она, ибо он внезапно замолк.

Он помедлил, глядя на ее руку в перчатке, которую держал в своей руке.

— Человек хрипнет и немеет, — сказал он, — если волк увидит его первым. Разве ты раздобыла себе волка, что я немею, когда хочу все сказать тебе? Но однажды я это сделал, и этого было достаточно, чтобы дать тебе понять. О Мевриан, помнишь ли ты Невердал?

Он взглянул на нее. Но Мевриан сидела прямо, словно ее божественная Покровительница; сладкие и спокойные уста ее были сомкнуты, а пристальный взгляд устремлен на гавань и корабли. Она осторожно высвободила свою руку из рук Гро, и он не попытался удержать ее. Она отпустила поводья. Гро вскочил в седло и последовал за нею. Бок о бок они тихо двинулись по дороге на юг, к гавани. Прежде чем они оказались в пределах слышимости от причала, Мевриан заговорила:

— Не считай меня неучтивой или забывчивой, господин мой. Все, что мне принадлежит, лишь попроси, отдам тебе обеими руками. Но не проси у меня того, что не принадлежит мне, или того, что, отдай я это, обернулось бы лишь фальшивым золотом. Ибо не принесет это пользы ни тебе, ни мне, и я бы не поступила так и с врагом, тем более с тобой, моим другом.

* * *

И вот, вся армия взошла на борт, и они обменялись прощаниями с Воллом и теми, кому предстояло остаться дома вместе с ним. Друг за другом корабли вышли на веслах во фьорд, были распущены шелковые паруса, и вся великая армада отплыла на юг, в открытое море под ясными небесами. Всю дорогу ветер благоприятствовал им, и плавание их было быстрым, так что уже на тридцатое утро с их отплытия из Обзорной Гавани они увидели серевшую в морских брызгах длинную обрывистую береговую линию Импланда Мора и колонной двинулись через Проливы Меликафказа, ибо два корабля едва ли прошли бы в ряд в этом узком канале. Черные утесы смыкались по обе стороны пролива, и тысячи морских птиц покрывали каждый выступ этих утесов подобно снегу. Огромные их стаи поднимались и кружили над проплывавшими кораблями, и воздух полнился их стенаниями. Справа и слева подобно дыханию молодых китов постоянно вздымались с поверхности моря столбы белых брызг. Это ловили рыбу в проливе ширококрылые олуши. Они летали в линию по три или по четыре, одна за другой, на высоте многих мачт, и время от времени одна из них замирала в полете, будто пораженная молнией, и ныряла головой вперед с полусложенными крыльями, будто ослепительно-белая стрела с широким наконечником, пока в нескольких футах над поверхностью не складывала крылья вместе и не врезалась в воду с шумом, словно от брошенного в воду огромного камня. А через мгновение она уже всплывала, белая и щеголеватая, с добычей в глотке, какое-то время качалась на волнах, чтобы отдохнуть и подумать, а затем мощными взмахами крыльев вновь поднималась ввысь и продолжала свой полет.

Через милю или две теснина расступилась в стороны, а утесы стали пониже, и флот устремился мимо красных рифов Уаймназа и белых от чаек высоких пиков Пашнемартры в пустынные синие просторы Дидорнийского Моря. Весь день они плыли на юго-восток при слабеющем ветре. Берега Меликафказа уменьшались за кормой, скрываемые дымкой расстояний, и наконец потерялись из виду, и лишь квадратные изрезанные очертания Пашнемартрийских островов нарушали прямую линию морского горизонта. Затем и они скрылись, а корабли гребли на юго-восток при мертвом штиле. Солнце склонилось к западным водам, окунувшись в свою купель кроваво-красного пламени. Затем оно утонуло и все погрузилось во тьму. Всю ночь они медленно гребли под чужими южными звездами, и рассекаемые ударами весел морские волны пылали огнем. Затем из моря на востоке поднялась утренняя звезда, предвестница рассвета, более яркая, чем все звезды ночи, плывшая по своей золотой орбите над водами. Затем — заря, заполнившая восточные небеса у горизонта флотилией крохотных раковин яркого золотого огня, а затем — огромный лик сияющего солнца. И с восходом солнца поднялся легкий ветер, наполнивший справа их паруса, так что до исхода дня по левому борту над ними уже нависали белевшие в тумане брызг утесы Мюэльвы. Они вытащили корабли на белый от ракушек пляж за мысом, что огораживал его с востока и севера. Здесь барьер утесов чуть отдалялся от берега, уступая место плодородной долине с зелеными лугами и островками леса у подножия утесов и маленьким родником посредине.

Той ночью они спали на борту, а на следующий день разбили лагерь, разгрузив корабли с лошадьми и вещами. Но лорд Юсс не собирался медлить в Мюэльве ни часом дольше, нежели было необходимо для того, чтобы отдать Гасларку и Ла Файризу все необходимые распоряжения о том, что им следует делать и когда ожидать его обратно, а также чтобы заготовить провизию для себя и тех, кто отправится вместе с ним за эти тенистые утесы в населенные призраками пустыни Моруны. Еще до полудня все это было сделано, прощания произнесены, и лорды Юсс, Спитфайр и Брандох Даэй двинулись по берегу на юг, по направлению к тому месту, которое казалось наиболее подходящим, чтобы взобраться на утесы. С ними шел лорд Гро, одновременно и по собственному желанию, и потому, что изучил Моруну ранее, в том числе эту ее часть; также с ними шли два их родича, Зигг и Астар, несшие драгоценное яйцо, ибо именно эту честь доверил им Юсс по их горячей просьбе. И с некоторым трудом, через час или чуть больше, они преодолели барьер и остановились ненадолго на краю утеса.

Кожа рук Гро была изранена острыми камнями. Он осторожно натянул свои перчатки из овечьей шерсти и немного поежился, ибо дыхание пустыни было свежим и морозным, и казалось, будто в воздухе на юге сгустилась некая тень, хотя внизу, откуда они пришли, погода была ясной и тихой. И, хотя его хилое тело дрожало, но, когда он стоял на краю этого скалистого утеса, высокие и величественные образы подняли его дух. Безоблачный свод небес, безбрежные пространства моря, этот тихий уголок внизу, и эьт военные корабли, и эта армия, что разбивала возле кораблей лагерь, одиночество продуваемых всеми ветрами пустошей на юге, где каждый камень казался похожим на череп мертвеца, а каждый пучок травы — проклятым, осанка тех демонландских лордов, что стояли подле него, как будто в их погоне за своей целью ничто не было им более знакомо, чем повернуться спинами к обитаемым землям и вступить во владения мертвых, — от всего этого, словно от могучей музыки, дыхание перехватило в горле у Гро, а на глаза навернулись слезы.

Вот так, более чем через два года, лорд Юсс начал свой второй переход через Моруну в поисках своего дорогого брата, лорда Голдри Блусско.

XXVIII

Зора Рах Нам Псаррион

О полете лорда Юсса на гиппогрифе на Зору Рах, и о напастях, встретившихся ему в том проклятом месте, и о том, как он завершил свое великое предприятие по освобождению своего брата из уз.

Убаюканное легкими ветерками, слишком слабыми, чтобы потревожить его зеркальную гладь, ветерками теплыми и благоуханными, напоенными ароматом неумирающих цветов, зачарованное озеро Равари дремало под луной. Оставался еще час до рассвета. Заколдованные лодки, будто сотканные из сияния светлячков, колыхались на сверкающей озерной глади. Над лесистыми склонами нависали в лунном сиянии горные отроги: неизмеримые, громадные, загадочные. Далеко за ними в ночной вышине мерцали шпили Коштры Пиврархи и девственные снега Ромшира и Коштры Белорн. Ни птица, ни зверь не шелохнулись в тиши, лишь пел звездам соловей в оливковой рощице у шатра королевы на восточном берегу. И была эта песнь не похожа на пение птицы из срединного мира; песнь эта была способна заворожить летящих в дуновении ветра духов или пленить бессмертные разумы Богов, причащающихся святой Ночи, и даровать в их глазах совершенство ей и всем ее светилам и голосам.

Вратами в видение раздвинулись перед королевой, питомицей всевышних Богов, закрывавшие вход в шатер шелковые занавеси. Она приостановилась в шаге или двух за порогом, взирая туда, где демонландские лорды, Спитфайр и Брандох Даэй, вместе с Гро, Зиггом и Астаром, закутавшись в плащи, лежали на спускавшихся к воде росистых берегах, усыпанных маргаритками.

— Спят, — прошептала она. — Как спит до самого рассвета и то, что заключено внутри. Воистину, лишь на груди у великого мужа сон обретает столь мягкое ложе, когда грядут великие события.

Словно лилия или пробравшийся в молчаливый лес сквозь полог листвы лунный луч, стояла она там, подняв глаза к звездной ночи, чей воздух был весь пропитан серебристым сиянием луны. И тихим голосом начала она молиться Богам из вечности, по очереди взывая к ним по их священным именам: к сероглазой Палладе, к Аполлону и быстроногой Охотнице Артемиде, к Афродите, и к Гере, Небесной царице, к Аресу, и к Гермесу, и к темнокудрому Сотрясателю Земли[94]. Не страшилась она обращать свои святые молитвы ни к тому, кто из своей затененной галереи у Ахерона и Леты подчиняет своей воле подземных бесов[95], ни к великому Отцу Всего Сущего[96], в чьих глазах время от начала и до нынешнего дня — лишь жезл, погруженный в безбрежный океан вечности. И молилась она святым Богам, настоятельно прося их, чтобы под их покровительством протекал сей полет, подобного которому мир не знал: полет на гиппогрифе не безрассудного осла, приведший того к гибели, как это произошло ранее, но мужа из мужей, что чистотой своих помыслов и несокрушимой твердостью заставит его отнести его туда, куда рвется его сердце.

И вот, на востоке, за подернутыми дымкой вершинами и огромной снежной стеной Ромшира отворились врата дня. Спящие проснулись и поднялись на ноги. Из шатра доносился сильный шум. Они обернулись, вытаращив глаза, и из-за занавесей у входа показалось вновь вылупившееся существо, слабое и нерешительное, будто мерцавший в небесах новорожденный свет. Подле него ступал Юсс, погрузив руку в его сапфировую гриву. Возвышенным и полным решимости был его взгляд, когда он пожелал доброго утра королеве, своему брату и друзьям. Те не промолвили ни слова, лишь один за другим пожали ему руку. Час настал. Ибо, как вступающий в снеговые поля на востоке день изгонял ночь из небесных высей, так, такою же стремительной и сверкающей волной, зарождались и телесная мощь и жажда полета в этом диком скакуне. Он засиял, будто освещенный изнутри неким неуемным светом, втянул носом сладкий утренний воздух и заржал, топча траву у воды и вырывая ее своими золотыми когтями. Юсс потрепал изогнутую шею существа, осмотрел узду, что приладил к его пасти, проверил застежки на своих латах и выдвинул из ножен свой огромный меч. И тут появилось солнце.

Королева промолвила:

— Помни, когда увидишь своего лорда-брата в его собственном обличье, это не будет иллюзией. Всему же прочему не верь. И да защитят и поддержат тебя всемогущие Боги.

Тут гиппогриф, словно обезумев от солнечных лучей, рванулся, будто дикая лошадь, широко раскрыл свои радужные крылья, стал на дыбы и взмыл в воздух. Но лорд Юсс вскочил на него верхом, и колени его, сжимавшие ребра зверя, были подобны бронзовым тискам. Земная твердь будто устремилась под ним назад, и в одно мгновение озеро, берег и острова стали крохотными и далекими, а фигурки королевы и его спутников показались игрушечными, затем превратились в точки, а затем и вовсе исчезли, и безбрежное безмолвие небес простерлось перед ним и окутало его полным одиночеством. В этом безмолвии земля и небо кружились, будто взболтанное в кубке вино, пока дикий скакун взмывал огромными спиралями все выше и выше. Волнисто-белое облако выросло в небе перед ними; все ярче и ярче становилось оно в своей ослепительной белизне, а они все неслись к нему, пока не коснулись его и все великолепие не растаяло серым туманом, становившимся все темнее и холоднее, но вот они внезапно вынырнули с дальней стороны облака в ослепительное голубое и золотое сияние. Некоторое время летели они без какого-либо определенного направления, лишь подымались все выше, пока, наконец, послушный власти Юсса, гиппогриф не прекратил свою гонку и не повернул покорно на запад, стремительно мчась по прямой линии и постоянно поднимаясь над Равари вслед за уходящей ночью. И вот уже, казалось, они и впрямь обогнали ночь в ее западных владениях. Ибо небеса вокруг них становились все темнее, пока высившиеся вокруг Равари великие вершины не скрылись и вся зеленая страна Зимиамвия со всеми ее равнинами, извилистыми реками, холмами, возвышенностями и зачарованными лесами не потерялись из виду в недобрых сумерках. А небесная высь кишела предзнаменованиями: целыми армиями сражавшихся в воздухе людей, драконами, дикими зверями, кровавыми полосами, пылающими кометами, огненными вспышками и прочими неисчислимыми видениями. Но вокруг было безмолвно и холодно, так что руки и ноги Юсса онемели от холода, а усы его заиндевели.

Перед ними, доселе невидимый, показался суровый пик Зоры Рах: черный, мрачный и огромный, все нависавший над ними, сколь бы высоко они ни воспаряли, величественно и одиноко высившийся над застывшими пустошами Псаррионских Ледников. Юсс смотрел на этот пик, пока бивший ему в лицо ветер не застлал его глаза слезами, но он был еще слишком далеко, чтобы можно было различить то, что он так жаждал увидеть: не было ни медной цитадели, ни огненного венца, ни часового на вершине. Зора, будто темная царица Ада, исполненная презрения к дерзкому смертному взгляду, осмелившемуся взирать на ее страшную красоту, скрыла свое чело вуалью грозовых туч. Они летели и летели, и этот стально-синий покров грозовых испарений накатывался на них, пока не закрыл все небо над ними. В поисках тепла Юсс засунул обе руки в покрытые перьями подмышечные впадины гиппогрифа, туда, где крылья присоединялись к телу зверя. Был такой пронизывающий мороз, что даже его глаза замерзли и застыли, но боль эта была незначительной по сравнению с гнездившимся в нем теперь чувством, подобия которому он доселе не знал: со сжимавшим его сердце смертельным ужасом перед бесприютным одиночеством и пустотой.

Наконец они опустились на утес из черного обсидиана чуть пониже облака, что скрыло самые высокие скалы. Припав к крутому склону, гиппогриф повернул голову, чтобы взглянуть на Юсса. Тот почувствовал, как дрожит тело зверя под ним. Его уши были прижаты к голове, а глаза расширены от ужаса.

— Бедный детеныш, — сказал он. — Я взял тебя в худое путешествие, а ты всего час назад вылупился из яйца.

Он спешился, и в тот же самый миг лишился скакуна. Ибо гиппогриф с лошадиным воплем ужаса расправил крылья и растворился во тьме, стремительно прянув прочь, на восток, обратно в мир жизни и солнечного света.

И лорд Юсс остался один во владениях страха, мороза и угнетающего душу мрака, у черных скал вершины Зоры Рах.

Обратив, как посоветовала ему королева, свое сердце и разум к той единственной поставленной перед собой грозной цели, он повернулся к ледяному утесу. По мере подъема холодное облако окутало его, но оно не было чересчур густым, и он мог видеть на расстояние десять шагов перед собой и вокруг себя. Недобрые образы, способные поколебать решимость даже сильного человека, маячили на его пути: фигуры отвратительных демонов и страшилищ из ада преграждали ему дорогу, грозя смертью и злым роком. Но Юсс, стиснув зубы, продолжил лезть вверх и прошел сквозь них, ибо были они нематериальны. Тогда раздался жуткий вопль: «Что это за человек из срединного мира, потревоживший наш покой? Покончить с ним! Позвать василисков. Позвать Золотого Василиска, что одним выдохом воспламеняет все, что видит. Позвать Звездного Василиска, и все, что он видит, тут же съеживается и гибнет. Позвать Кровавого Василиска, и если он увидит или коснется любого живого существа, оно тут же истечет, не оставив ничего, кроме костей!»

От этого голоса кровь стыла в жилах, но он продолжал путь, говоря про себя: «Все здесь иллюзия, кроме того, о чем она мне сказала». И ничего не случилось, лишь сгущались безмолвие и холод, да скалы становились все круче, а ледовая корка на них все опаснее, уподобляясь своей сложностью тем Барьерам Эмшира, по которым он взбирался вслед за Брандохом Даэй два года назад и на которых повстречал и убил чудовище мантикору. Проплывали тягостные часы, и вот уже наступила ночь, морозная, черная и безмолвная. Мучительная усталость охватила Юсса, и душа его была изнурена, а сам он близок к смерти, когда забрался в укрытую снегом расселину, что глубоко врезалась в склон горы, чтобы дождаться там дня. Он не осмеливался уснуть в эту морозную ночь; он едва решился отдохнуть из страха, что холод одолеет его, но ему приходилось постоянно двигаться, притопывать и растирать руки и ноги. И по мере того, как неспешно проползала мимо ночь, смерть казалась желанной, ибо способна была положить конец этой запредельной усталости.

Настало утро, лишь чуть изменив оттенок тумана с черного на серый и обнажив засыпанные снегом молчаливые, угрюмые и мертвые скалы. Заставив свое полузамерзшее тело продолжить подъем, Юсс столкнулся со скорбным зрелищем, слишком ужасным для глаз: молодой человек в шлеме и латах из темной стали, чернокожий, пучеглазый и с оскаленными белыми зубами, держал за шею прекрасную юную леди, стоявшую перед ним на коленях и обхватившую его колени, будто в мольбе, и кровожадно воздевал ввысь свое копье шести футов в длину, словно намереваясь лишить ее жизни. Увидев лорда Юсса, эта леди весьма жалобно взмолилась к нему о помощи, зовя его по имени: «Лорд Юсс из Демонланда, смилуйся и остановись на мгновение в своем триумфе над силами ночи, дабы вызволить меня, бедную страдалицу, из рук этого жестокого тирана. Разве твой возвышенный дух, что порабощал королевства, не справится с ним? О, это лишь подтвердит твое благородство и принесет благословение навеки!»

И само сердце застонало в нем, и он уже схватился, было, за меч, желая исправить столь жестокую несправедливость. Но в этот момент вспомнил он об уловках обитающего в этих местах зла и о своем брате, и с громким стоном прошел мимо. И в тот же миг он увидел краем глаза, как жестокий убийца ударил копьем эту хрупкую леди и рассек две главные артерии на ее шее, так что та упала, обливаясь кровью. Юсс быстро добрался до верхнего края расселины, а, оглянувшись назад, увидел, что и чернокожий и леди превратились в двух змей. И он продолжил взбираться, потрясенный в душе, но довольный, что ускользнул от сил, пытавшихся заманить его в ловушку.

Все темнее становился туман, все тяжелее нависал страх, что, казалось, являлся составной частью воздуха вокруг этой горы. Остановившись, почти обессиленный, на крохотном пятачке снега, Юсс увидел фигуру вооруженного человека, катившегося навстречу, широко расставив руки, цепляясь ногтями за твердые камни и смерзшийся снег, и снег за человеком представлял собой сплошное кровавое месиво, а сам человек сдавленным голосом заклинал его не идти дальше, но поднять его и отнести к подножию горы. И когда Юсс после мига колебаний между жалостью и решимостью уже, было, прошел мимо, человек воскликнул: «Стой, ведь я и есть твой брат, которого ты ищешь, хотя король своими чарами придал мне иной образ, надеясь обмануть тебя. Ради любви своей, не дай себе обмануться!» И теперь голос его стал похож на голос его брата Голдри, хотя и был слаб.

Но лорд Юсс вновь вспомнил о словах королевы Софонисбы, что он должен увидеть своего брата в его собственном обличье, а всему прочему верить не следует, и подумал: «И это, это тоже иллюзия». И тогда он сказал:

— Если ты действительно мой дорогой брат, прими свое истинное обличье.

Но человек воскликнул будто бы голосом лорда Голдри Блусско: «Не могу, пока не спущусь с горы. Отнеси меня вниз, или проклятие мое останется на тебе навеки».

Лорд Юсс разрывался между состраданием, сомнением и удивлением, снова слыша взывающий к нему голос своего дорогого брата. Но он ответил:

— Брат, если это и впрямь ты, то подожди, пока я не взберусь на вершину горы к цитадели из меди, что видел я во сне, дабы убедиться наверняка, что ты не там, но здесь. Тогда я вернусь и помогу тебе. Но пока я не увижу тебя в твоем собственном обличье, не буду я доверять ничему. Ибо я явился сюда с края земли, чтобы вызволить тебя, и не поставлю все на один сомнительный бросок, лишившись столь многого и столь многое подвергнув опасности ради тебя.

И с тяжелым сердцем он вновь схватился за эти черные скалы, обледеневшие и скользкие под его руками. Тут раздался жуткий крик: «Возрадуйтесь, ибо этот смертный безумен! Возрадуйтесь, ибо не настоящий друг тот, кто бросил своего брата в беде!» Но Юсс продолжал взбираться, и, через некоторое время оглянувшись назад, увидел, что на месте мнимого человека извивается отвратительная змея. И он был рад, насколько можно радоваться на этой горе горя и отчаяния.

И вот, когда силы его почти иссякли, а день опять перешел в ночь, он взобрался на последние утесы перед пиком Зоры. И он, что всю свою жизнь пил вдоволь из родника радости существования, великолепия и чуда жизни, еще сильнее и глубже ощутил в своей душе то одиночество и темный ужас, которые впервые вкусил за день до этого, в первый раз увидев вблизи Зору, когда летел сквозь холодный и насыщенный предзнаменованиями воздух, и сердце его зашлось от боли.

И вот он добрался до огненного кольца, что опоясывало вершину горы. Он был уже по ту сторону страха или жажды жизни и пошел через огонь, будто это был порог его собственного дома. Голубые язычки пламени умирали под его шагами, давая ему дорогу. Медные ворота стояли, распахнутые настежь. Он вошел, он поднялся по медной лестнице, он остановился на том верхнем ярусе, что видел в своих снах, он будто во сне посмотрел на того, в поисках кого пересек владения мертвых: на лорда Голдри Блусско, несшего свой одинокий дозор на нечестивой вершине Зоры. Нисколько не изменился Лорд Голдри, ни на волосок, по сравнению с тем, когда Юсс видел его той первой ночью в Коштре Белорн, столь давно. Он полулежал, облокотившись на медную скамью, подняв голову, вперив взгляд словно бы куда-то вдаль, всматриваясь в пучины за звездным сиянием, будто ожидая конца времен.

Он не обернулся на приветствие своего брата. Юсс подошел и стал возле него. Лорд Голдри Блусско не шевельнул и веком. Юсс заговорил снова и коснулся его руки. Она была окостенелой и походила на ощупь на сырую землю. Ее холод пронзил тело Юсса и поразил его в самое сердце. Он сказал про себя: «Он мертв».

При этом ужас окутал душу Юсса подобно безумию. Он испуганно огляделся вокруг. Туча поднялась над вершиной горы и пеленою повисла над ее наготой. Ледяной воздух, словно дуновение из могилы всего мира, необъятные и пустые стены туч, неясные и отдаленные образы, скованные снегом и льдом, безмолвные, одинокие, бледные, будто горы мертвых, — все было так, будто открылось дно мира, обнажив истину: извечное Ничто.

Чтобы не впустить ужас в свою душу, Юсс обратился воспоминаниями к славной земной жизни, к тем вещам, которые были ему дороже всего, к мужчинам и женщинам, которых он больше всего в жизни любил, к битвам и победам его возмужания, великим празднествам в Гейлинге, золотым летним полдням под вестмаркскими соснами, утренней охоте на высокогорных вересковых пустошах Миланда, ко дню, когда он впервые сел на коня, весеннему утру на усеянной примулами опушке, выходившей к Лунному Пруду, когда его крошечные смуглые ножки были не длиннее его теперешнего предплечья, а его любимый отец придерживал его за ногу, когда он ехал верхом, и показывал ему, где белка устроила свое гнездо на старом дубе.

Он наклонил голову, словно уворачиваясь от удара: столь явственно послышалось ему, как что-то внутри него кричит высоким и громким голосом: «Ты ничто. И все твои желания, воспоминания, мечты и любовь — ничто. Крохотная мертвая мокрица была бы полезнее тебя, если бы не была таким же ничем, как и ты. Ибо все есть ничто: и земля, и небо, и море, и все, кто там живет. И не утешит тебя иллюзия, что, когда ты исчезнешь, все это продолжит существовать, звезды — вращаться, месяцы — сменять друг друга, люди — стареть и умирать, а новые мужчины и женщины — жить, любить, умирать и быть забытыми. Ибо что в том тебе, который будет подобен задутому пламени? И все сущее на земле и на небесах, все прошедшее и будущее, вся жизнь и смерть, и сами элементы пространства и времени, бытия и небытия — все будет ничто для тебя, ибо ты будешь ничем, навечно».

И лорд Юсс громко застонал в муке:

— Бросьте меня в Тартар, отдайте меня черным адским фуриям, пусть меня ослепят и сварят в горящем озере. Ибо и тогда еще будет надежда. Но в этом ужасном Ничто нет ни надежды, ни жизни, ни смерти, ни сна, ни пробуждения, навечно. Навечно.

В этом черном ужасе пребывал он какое-то время, пока звук плача и рыданий не заставил его поднять голову и не увидел он одного за другим ступавших по медному полу плакальщиков, облаченных в траурные черные одежды и скорбящих о гибели лорда Голдри Блусско. И они перечисляли его славные деяния и восхваляли его красоту и доблесть, стать и силу. Стенали мягкие женские голоса, и душа внимавшего им лорда Юсса словно вновь воспарила из Пустоты отрицания, и его сердце снова смягчилось, дав волю слезам. Он ощутил на своей руке прикосновение и, подняв голову, встретился с взглядом кротких, как у голубя, глаз, наполненных слезами и взиравших на него из темноты под траурным капюшоном. Раздался женский голос:

— Сегодня годовщина смерти лорда Голдри Блусско, который мертв уже год, и мы, его товарищи по заточению, оплакиваем его, как ты видишь, и будем оплакивать снова, год за годом, пока живы. О тебе же, великий господин, скорбим мы еще безутешнее, ибо за все твои великие труды это — ничтожная награда, точка рядом с твоими устремлениями. Но сейчас утешься, ибо всякой власти Судьба положила свой конец, и нет короля на дороге смерти.

И лорд Юсс, оцепенев от горя и отчаяния, позволил ей взять себя за руку и препроводить вниз по винтовой лестнице, что вела с этой медной площадки во внутренние покои, благоуханные и восхитительные, освещенные колеблющимся светом ламп. И жизнь с ее суетой будто поблекла и превратилась в отдаленный и никчемный шорох, а ужас пустоты казался там, в гнетущей сладости этих покоев, лишь праздной игрой воображения. Ощутив головокружение, он повернулся к своей закутанной с головы до ног провожатой. Внезапным движением она сбросила свой похоронный плащ и предстала перед его взглядом обнаженная, во всей своей красе, с распростертыми объятиями — зрелище, способное помрачить рассудок любовью и жаждой наслаждения.

Он уже, было, прижал к своей груди это ослепительно прекрасное видение. Но фортуна, или высокие Боги, или сила его собственной души, вновь пробудили в его одурманенном мозгу воспоминание о его цели, и яросто он отвернулся от приманки, приготовленной ему на погибель, и вышел из покоев на крышу, где, будто мертвый, восседал его брат. Юсс схватил его за руку:

— Заговори со мной, родич. Это я, Юсс. Это Юсс, твой брат.

Но Голдри не шевельнулся и не ответил ни слова.

Юсс взглянул на руку, покоившуюся в его руках, столь похожую на его собственные вплоть до самой формы ногтей и до волосков на тыльной стороне кисти и пальцев. Он отпустил ее, и рука безжизненно упала.

— Несомненно, — сказал он, — ты каким-то образом заморожен, и дух твой и сознание замерзли и застыли в тебе.

С этими словами он наклонился, чтобы заглянуть Голдри в глаза, касаясь его руки и плеча. Тот не шевельнулся, не мигнул и веком. Он схватил его за кисть и за рукав, словно пытаясь силой поднять его со скамьи, громко зовя его по имени и грубо тряся:

— Заговори со мной, своим братом, что пересек весь мир, чтобы найти тебя.

Но тот оставался висеть мертвым грузом в руках Юсса.

— Если ты мертв, — сказал Юсс, — то и я умру вместе с тобой. Но до тех пор я ни за что не поверю, будто ты мертв.

И он сел на скамью подле своего брата, взяв его руку в свою, и оглянулся вокруг. Ничего, лишь полное безмолвие. Опустилась ночь, и спокойное сияние луны и сверкание звезд смешались с бледными огнями, опоясывавшими вершину этой горы неверным светом. Ад не подослал больше ни одного из своих обитателей, и с того момента, как Юсс в тех внутренних покоях стряхнул с себя то последнее наваждение, ни единого таинственного образа не увидел он, ни единого подобия человека или дьявола, кроме одного лишь своего брата Голдри; и тот ужас не способен был больше подчинить себе его благородное сердце, но воспоминание о нем было, словно пронизывающий холод зимнего моря, что на миг захватывает дыхание пловца, когда тот бросается в ледяные воды.

Так, со спокойным и непоколебимым рассудком, провел там Юсс свою вторую ночь без сна, ибо не осмеливался он уснуть в этом проклятом месте. Но, довольный тем, что вновь нашел своего брата, хотя и казалось, будто не осталось в том ни голоса, ни зрения, ни слуха, Юсс едва ли осознавал свою огромную усталость. И он насытился амброзией, что дала ему королева, ибо хорошо знал, что все силы его тела понадобятся ему для выполнения той задачи, которую он теперь себе поставил.

Когда наступил день, он встал и, подняв своего брата Голдри на спину, пошел прочь. Через ворота из меди нес его Юсс, и через стену огня, и с трудом и постепенно спустился по длинному северному гребню, что нависает над Псаррионскими Ледниками. Весь тот день, всю следующую ночь и еще день находились они на горе, и полумертв был Юсс от усталости, когда на второй день, за час или два до заката, они достигли морены. Но в сердце его было ликование и счастье от свершенного великого подвига. Они пролежали ту ночь в роще земляничных деревьев под крутыми утесами у подножия горы в каких-нибудь десяти милях от западного берега Равари, и встретили Спитфайра и Брандоха Даэй, что две ночи дожидались с лодкой в назначенном месте, с наступлением вечера на следующий день.

Как только Юсс унес его с горы, бывший как замороженный лорд Голдри оттаял настолько, что мог стоять на своих ногах и ходить, но ни слова не мог он произнести, и ни взгляда не бросил на них, и взор его по-прежнему оставался неподвижным и неизменным, будто он смотрел сквозь своих спутников на что-то позади них, что-то далекое и туманное. И каждый был втайне встревожен, боясь, что это состояние лорда Голдри Блусско окажется неизлечимым, и что они привели из темницы лишь жалкие остатки того, кого так жаждали обрести.

Они пристали к берегу и отвели его к королеве Софонисбе, которая поспешила встретить их на красивой лужайке перед своим шатром. Королева, будто уже зная наперед об их беде и о средстве против нее, взяла лорда Юсса за руку и сказала:

— О господин мой, тебе, одолевшему ужасы за пределами понимания человека, чтобы привести его обратно, остается сделать еще кое-что, дабы освободить его окончательно: венчающий твое здание крохотный камушек, без которого, однако, все было бы напрасно, как и сам он оказался бы напрасен без всего того, что ты сделал. Принадлежит он мне, и с чистым сердцем дарую я его тебе.

С этими словами она заставила лорда Юсса наклониться, чтобы она могла нежно и печально поцеловать его в губы, одним легким поцелуем. И она промолвила:

— Отдай это своему брату.

И Юсс так и сделал, поцеловав своего дорогого брата подобным же образом в губы, а она сказала:

— Возьмите его, дорогие мои лорды. Я же полностью стерла воспоминания обо всем этом из его сердца. Возьмите его и благодарите за это высоких Богов.

При этих словах лорд Голдри Блусско взглянул на них и на прекрасную королеву, на горы и леса, и на прелестное прохладное озеро, будто очнувшись от глубокого сна.

И радость пребывала в их сердцах весь тот день.

XXIX

Флот в Мюэльве

О том, как демонландские лорды вернулись к своим кораблям в Мюэльве, и о новостях, которые они там получили.

Девять дней оставались демонландские лорды с королевой Софонисбой в Коштре Белорн и у озера Равари, вкушая таких возвышенных и чистых удовольствий, каких, вероятно, не вкушал никто, кроме благословенных духов Элизия. Когда она прощались с королевой, та сказала:

— Мои маленькие стрижи будут приносить мне вести о вас. И когда вы положите конец нечистому владычеству Витчланда и вернетесь на свою милую родину, придет то время, господин мой Юсс, о котором я часто говорила тебе и весьма радовалась при мысли об этом — вновь посетить землю и людские обители и быть вашей гостьей в гористом Демонланде.

Юсс поцеловал ее руку и сказал:

— Не забывай же об этом, дорогая королева, что бы ни случилось.

И королева приказала провести их тайными тропами к высокогорным снеговым полям, что лежат между Коштрой Белорн и Ромширом, откуда они сошли в узкую долину с текущей по ней темной рекой, что спускается от ледника Темарм, и после многих дней опасных приключений они прошли Моруну и достигли Мюэльвы и кораблей.

Там Гасларк и Ла Файриз, когда было покончено с приветствиями и радостными восклицаниями, сказали лорду Юссу:

— Мы оставались здесь слишком долго. Мы влезли в бочку, и затычка воткнута.

С этими словами они привели к нему Геспера Голтринга, который, три дня назад отплыв к Проливам за провиантом, только вчера вернулся в тревоге с сообщением, что повстречал какие-то витчландские корабли, и ввязался с ними в битву, и потопил один из них прежде, чем те прекратили бой, и взял нескольких пленников.

— После допроса которых, — сказал он, — также как по моим собственным ощущениям и сведениям, выходит, будто Лакс держит Проливы с шестнадцатью десятками боевых кораблей, величайших из всех, что до сего дня носило море, явившись сюда с целью уничтожить нас.

— Шестнадцать десятков кораблей? — переспросил лорд Брандох Даэй. — У Витчланда нет и половины, и даже трети такой силы, с тех пор, как мы разбили их прошлой страдной порой в Аурватской гавани. Это невероятно, Геспер.

Геспер отвечал ему:

— Ваше высочество само убедится в истинности этого, и тем сильнее будут его печаль и удивление.

— Это наскребли его подданные и союзники, — сказал Спитфайр. — Не так уж сложно будет разделаться с ними после всего того, что мы совершили.

Юсс обратился к лорду Гро:

— Что думаешь ты об этих новостях, господин мой?

— Я думаю, удивляться нечему, — отвечал тот. — Память у короля Витчланда хорошая, он помнит о ваших морских подвигах у Картадзы. Он не привык бездействовать или ставить все на одну карту. И не тешь себя надеждой, господин мой Спитфайр, будто это лишь прогулочные галеры, позаимствованные у мягкотелых бештрийцев или простодушных Фолиотов. Это новые суда, построенные для нас, господа мои, и на нашу погибель; говорю это вам не по наитию, но из собственных знаний, хотя число выглядит намного больше, чем я полагал ранее. Но перед моим отплытием в Демонланд вместе с Коринием, в Тенемосе началось великое строительство морского флота.

— Охотно верю, — сказал король Гасларк, — что никто не знает об этом лучше тебя, ибо ты сам и посоветовал им это.

— О Гасларк, — сказал лорд Брандох Даэй, — тебе непременно хочется поиграть в вишенки[97], когда время вишен прошло? Оставь его в покое. Он теперь наш друг.

— Шестнадцать десятков кораблей в Проливах, — сказал Юсс. — А у нас сотня. Хорошо видно, сколь велика разница и каково неравенство между нами. И с этим нам придется столкнуться, или мы никогда больше не попадем домой, не говоря уже о Карсё. Ибо из этого моря нет водного пути для кораблей помимо этих Проливов Меликафказа.

— Мы, — сказал лорд Брандох Даэй, — сделаем с Лаксом то, что он намеревается сделать с нами.

Но Юсс промолчал, подперев подбородок рукой.

Голдри Блусско сказал:

— Я бы принял неравный бой и сокрушил его.

— Большой позор тебе будет, о Юсс, — сказал Брандох Даэй, — если тебя это приведет в замешательство. Если даже они превосходят нас числом, что с того? В надежде, в мастерстве и в силе они намного нам уступают.

Но Юсс, все еще пребывая в раздумьях, протянул руку и поймал его за рукав, подержал пару мгновений, а затем взглянул на него и сказал:

— Ты величайший спорщик из всех моих друзей, какого я когда-либо знал, и, будь я гневливым человеком, я бы не стерпел. Неужто не могу я три минуты поразмыслить над возможностями, чтобы ты не обозвал меня тряпкой?

Они засмеялись, а лорд Юсс поднялся и промолвил:

— Созовем военный совет. И пусть на нем будет Геспер Голтринг, и все его шкиперы, что были с ним в этом плавании. И собирайте вещи, ибо утром мы отплываем. Если блюдо это придется нам не по вкусу, мы сможем еще его выплюнуть. Хотя выбора не остается. Если Лакс преградит нам проход через Проливы Меликафказа, то, думаю, там раздастся такой грохот, что, услышав его, король поймет: это мы уже стучимся в ворота Карсё.

XXX

Вести из Меликафказа

О новостях, принесенных королю Горайсу в Карсё с юга, где лорд Лакс, заняв Проливы со своей армадой, запер демонландский флот во внутреннем море.

Поздним летом, клонившимся к осени, ночью, через восемь недель после отплытия Демонов из Мюэльвы, о котором упомянуто выше, леди Презмира сидела перед своим зеркалом в спальных покоях Корунда в высокой башне в Карсё. Ночь за окном была спокойна и полна звезд. Желтое пламя ровно горевших по обе стороны от зеркала свечей испускало вокруг сияющие лучи двумя ореолами или светящимися сферами тепла. В этом мягком сиянии плыли и кружились крупицы золотого огня, терявшиеся на границе с темнотой, в которой массивная мебель, гобелены и узорчатый полог над кроватью казались лишь неясными областями и сгустками тьмы. Лучи отражались от волос Презмиры, путались в их рыжеватой блестящей массе, обрамлявшей ее голову и плечи и ниспадавшей к изумрудным пряжкам ее пояса. Ее глаза лениво взирали на ее прекрасное отражение в сверкающем зеркале; она переговаривалась о каких-то пустяках со своей служанкой, что стояла с гребнем в руках за ее креслом из золота и черепахового панциря.

— Подай мне вон ту книгу, няня, дабы я могла снова прочесть слова той серенады, что сочинил для меня лорд Гро той ночью, когда мы впервые получили вести от господина моего из Импланда о завоевании им этой страны, и когда король сделал его там своим наместником.

Старая женщина дала ей переплетенную в сафьян книгу, отделанную позолотой, снабженную золотыми застежками и украшенную крохотными драгоценными камнями, смарагдами и жемчужинами, вделанными в обложку. Презмира перевернула страницу и прочла:

О, скромная краса ночей,

Пленил числом Ваш хоровод,

А не сиянием лучей.

Что вы, небес простой народ,

Забрезжит солнца лишь восход?

Певуньи леса, обратив

К Природе мелодичность нот,

Признанья ждёте за мотив

Простой. Но что хвала тех од

Лишь Филомела[98] запоет?

Фиалки, первенцы полей,

Как девы, Вы полны причуд

В лиловой мантии своей,

Весной владея словно тут.

Что вы, лишь розы зацветут?

Когда же госпожа моя

Красой ума всех озарит,

Чиста, супруга короля,

Она сама свой дивный вид

Сиять заставит иль затмит?[99]

Она замолкла. Затем, негромким и приятным голосом, в котором будто дремали музыкальные созвучия, промолвила:

— На следующий Йоль исполнится три года с тех пор, как я впервые услышала эту песню. И до сих пор не привыкла я к титулу королевы.

— Жаль, нет господина моего Гро, — сказала няня.

— Ты так думаешь?

— Радость чаще жила на вашем лице, о королева, когда он был здесь, а вы все навевали на него уныние и разбивали в пух и прах его фантастические и смехотворные предчувствия.

— Зачастую не сомневаясь в его дальновидности, — сказала Презмира, — даже когда поднимала его на смех. Но ни разу еще не видела я, чтобы грозный гром проявлял такие деспотичные наклонности, сокрушая противостоящего ему лицом к лицу, но пропуская того, кто перед ним дрогнул.

— Он был преданнейшим слугой вашей красоты, — сказала старуха. — И все же, — добавила она, краем глаза наблюдая за своей хозяйкой и за тем, как она это воспримет, — потерю эту было бы несложно восполнить.

Некоторое время она работала гребнем в тишине. Затем сказала:

— О королева, владычица мужских сердец, нет ни одного лорда в Витчланде, да и во всем мире, которого вы не смогли бы связать по рукам и ногам одним лишь вашим волоском. Достойнейшие и красивейшие были бы вашими по одному вашему взгляду.

Леди Презмира мечтательно вглядывалась в собственные глаза цвета морской волны, отраженные в зеркале. Затем насмешливо спросила:

— Кого же считаешь ты достойнейшим и красивейшим мужем во всем мире?

Старуха улыбнулась.

— О королева, — ответила она, — это как раз то, о чем мы спорили между собой за ужином этим самым вечером.

— Хорошенький спор! — сказала Презмира. — Позабавь же меня. Кто же был признан вашим высоким судом прекраснейшим и доблестнейшим?

— Это так и не было решено, о королева. Соник выбрала бы господина моего Гро.

— Увы, он слишком женоподобен, — сказала Презмира.

— Другие — господина нашего короля.

— Нет никого более великого, чем он, — сказала Презмира, — и никого более почитаемого. Но, говоря о мужьях, ты с тем же успехом могла бы выйти за грозу или за алчное море. Называй еще.

— Кое-кто избрал господина Адмирала.

— Это, — сказала Презмира, — уже ближе. Не желторотый юнец и не изнеженный придворный подхалим, но храбрый, высокородный, учтивый дворянин. Только вот слишком уж водянистая планета пылала в день его рождения. Он чересчур похож на статую. Нет, няня, тебе придется предложить мне кого-нибудь получше него.

Няня сказала:

— Истинно то, о королева, что большинство сошлись со мной во мнении, когда я назвала им свой выбор: короля Демонланда.

— Фу! — воскликнула Презмира. — Не называй так того, у кого недостало сил удержать эту землю против наших врагов.

— Говорят, это благодаря коварным проискам и магическому искусству был он разбит на Кротерингском Скате. Говорят, это дьяволы, а не лошади, мчали Демонов с горы на нас.

— Говорят! — выкрикнула Презмира. — Я говорю тебе, он нашел более удобным для себя щеголять в своей короне в Витчланде, нежели заставить их преклонить перед ним колени в Гейлинге. Ибо перед истинным королем истово преклоняются и сердце и колени. А этот, разве что, получил от них коленом под зад и был вышвырнут восвояси.

— Фи, госпожа моя! — сказала няня.

— Придержи язык, няня, — отозвалась Презмира. — Надо было бы всех вас высечь, как стадо глупых кобыл, что не могут отличить коня от осла.

Наблюдая за ней в зеркало, старуха почла за лучшее промолчать. Презмира пробормотала, будто разговаривая сама с собой:

— Я знаю человека, который не потерпел бы в этом неудачи.

Старая няня, не любившая лорда Корунда с его надменными манерами, грубыми речами и любви к вину, а также недовольная тем, что столь грубому невеже досталась столь роскошная драгоценность, каковой была ее госпожа, не поняла, что та имеет в виду.

Через некоторое время старуха тихо заговорила:

— Нынче вы вся в раздумьях, госпожа моя.

Глаза Презмиры встретились в зеркале с ее глазами.

— Почему бы и нет, если мне так хочется? — ответила она.

Этот холодный взгляд, будто гонг, вызвал в сердце няни воспоминания двадцатилетней давности: маленькая своенравная девчонка, которую было трудно заставить, но легко захватить, проступала на лице королевы сквозь годы. Внезапно она упала на колени и обхватила руками талию своей госпожи.

— Зачем вам тогда было выходить замуж, сердечко мое, — сказала она, — если вы всегда стремились поступать так, как вам хочется? Мужчинам не нравятся печальные взгляды их жен. Вы можете гонять любовника в хвост и в гриву, госпожа моя, но как только вы выйдете за него, все становится наоборот, все по его, госпожа, и приходит мысль «Если бы я только знала».

Ее хозяйка насмешливо взглянула на нее.

— Я замужем уже семь лет. Уж это-то я знаю.

— А этим вечером! — воскликнула няня. — Уже только час до полуночи, а он все сидит за столом.

Леди Презмира откинулась на спинку кресла и снова посмотрела на свое прекрасное отражение. На ее горделивых устах появилась улыбка.

— Будешь учить меня простой женской мудрости? — промолвила она, и чувственная сладость зазвенела в ее голосе. — Я расскажу тебе историю, как ты рассказывала их мне в старые времена в Норваспе, дабы заманить меня в постель. Не слышала ли ты, как старый герцог Гильманес из Мальтраэйни среди прочих образов, являющихся многим по ночам в различных местах, увидел подобие женщины со сморщенным лицом и маленького роста, что чистила его горшки и кастрюли и делала все, что должна делать служанка, добровольно и не причиняя никакого вреда? И при помощи своего искусства он узнал, что это существо обязано подчиняться ему и приносить ему все, чего бы он ни пожелал, до тех пор, пока его будет радовать то, что оно ему приносит. Но герцог этот, будучи человеком глупым и алчным, заставил своего духа-хранителя принести ему разом все времена года и все их достоинства и забавы, а также сразу все хорошее, что есть на земле. И через шесть месяцев, пресытившись всем этим и не имея более ничего такого, чего можно было бы ожидать или желать, он повесился от скуки. Я бы никогда не вышла замуж, няня, если бы не знала, что способна каждый раз давать ему новые небеса и новую землю, и никогда — дважды одно и то же.

Она взяла руки старой женщины в свои и прижала их к своей груди, будто бы желая показать им, убаюканным ненадолго в бесконечной и изобильной сладости этого места, сколь глупы были эти страхи. Вдруг Презмира сильнее сжала ее руки в своих и содрогнулась. Она наклонилась, чтобы прошептать на ухо няни:

— Я не хочу умирать. Мир без меня был бы, словно лето без роз. Карсё без меня был бы ночью без звездного света.

Ее голос замер, как ночной ветерок в летнем саду. В тишине они услышали плеск весел на реке, оклик часового, ответ с корабля.

Презмира быстро встала и подошла к окну. Она могла различить темное пятно корабля у речных ворот и суету людей вокруг него, но четко ничего видно не было.

— Вести с флота, — сказала она. — Заплети мои волосы.

Но прежде, чем это было исполнено, к дверям ее покоев подбежал маленький паж, и когда ему отворили, остановился, задыхаясь после бега, и сказал:

— Король, ваш муж, приказал передать вам, госпожа моя, дабы вы спустились к нему в большой зал. Боюсь, вести могут быть худые.

— Ты боишься, молокосос? — сказала королева. — Я прикажу выпороть тебя, если будешь досаждать мне своими страхами. Что-нибудь знаешь? В чем дело?

— Корабль сильно потрепан, о королева. Шкипер, он уединился с господином нашим королем. Никто не смеет что-либо рассказывать. Опасаются, что высокородный Адмирал…

— Опасаются! — воскликнула она, поворачиваясь, чтобы няня накинула на ее белые плечи мантию из шелка и серебряной ткани, мерцавшую у воротника пурпурными аметистами и надушенную кедром, гальбанумом и миррой[100]. Она прошла через темный коридор, вниз по винтовой мраморной лестнице и через внутренний двор, торопясь в пиршественный зал. Двор был полон переговаривавшихся людей, охваченных тревогой и любопытством, но ничего определенного известно не было, лишь слухи о большом морском побоище на юге и о великой победе, одержанной Лаксом над Демонами, о том, что Юсс и остальные демонландские лорды мертвы, а пленники прибудут вместе с утренним приливом. Однако то здесь, то там аккомпанементом к этим победоносным известиям слышались и противоположные слухи, передаваемые шепотом, подобным тому, как шипит гадюка из своего затененного логова: будто все плохо, господин Адмирал ранен, половина кораблей потеряна, исход битвы неясен, Демоны ускользнули. Леди вошла в большой зал; там уже собрались лорды и предводители Витчей, все в тревожном и молчаливом ожидании. Герцог Корс навалился на поперечную скамью перед собой, дыхание его было затруднено, а маленькие глазки остановились в пьяном оцепенении. По другую сторону, огромный и неподвижный, хмурый и молчаливый, сидел Корунд, упершись локтем в стол, положив подбородок на ладонь и уставившись в стену. Остальные собрались кучками, негромко переговариваясь. Лорд Кориний расхаживал взад-вперед за поперечной скамьей, сцепив руки за спиной, временами нетерпеливо щелкая пальцами, высоко задрав свою тяжелую челюсть и глядя надменно и дерзко. Презмира подошла к Хемингу, стоявшему рядом с тремя или четырьмя людьми, и тронула его за руку.

— Мы ничего не знаем, госпожа моя, — сказал тот. — Он у короля.

Она подошла к своему супругу.

— Ты посылал за мной?

Корунд взглянул на нее.

— Да, посылал, госпожа моя. Новости с флота. Может, что-то важное, а может, и нет. Но тебе лучше быть здесь в этот момент.

— Хорошие ли новости, плохие ли — это не пошатнет стен Карсё, — сказала она.

Вдруг тихий гул разговоров затих. В занавешенном портьерами дверном проеме стоял король. Они все поднялись навстречу ему — все, кроме Корса, который сидел пьяный в своем кресле. Корона Витчланда бросала недобрые отблески, а подобное крепостной стене лицо короля Горайса было темно, страшные глаза сверкали, а под суровой линией уст топорщилась квадратная черная борода. Подобно башне возвышался он, а за ним, в его тени, стоял посланец с флота с лицом цвета жидкого известкового раствора. Король заговорил:

— Господа мои, есть вести, в правдивости которых я убедился сам. И речь идет о гибели всего моего флота. Была битва близ Меликафказа в импландских морях. Юсс потопил наши суда; все корабли, кроме того, что принес нам эти вести, потоплены вместе с Лаксом и всеми людьми, что с ним были, — он замолчал и затем продолжил: — Это тяжелые известия, и я хочу, чтобы вы встретили их по старой витчландской традиции: чем сильнее удар, тем сильнее ответный.

В необыкновенной болезненной тишине раздался тихий задыхающийся возглас, и леди Шрива упала без чувств.

Король сказал:

— Пусть ко мне придут короли Импланда и Демонланда. Остальным приказываю тотчас же отправляться в постель.

Проходя мимо, лорд Корунд промолвил на ухо своей супруге, обняв ее за плечи:

— Что такое, девочка? Если бульон и пролит, мясо-то осталось. Иди спать и не волнуйся, мы им еще за это отплатим.

И они с Коринием последовали за королем.

Было уже за полночь, когда совет окончился, и Корунд пришел в свои покои в восточной галерее над внутренним двором. Он обнаружил свою супругу по-прежнему сидящей у окна и наблюдающей за ложной зарей над Пиксиландом. Отпустив сопровождавших его слуг со светильниками, он закрыл и запер на засов огромную проклепанную железом дверь. Когда он повернулся, его широкие плечи заслонили сумрачный дверной проем, а голова едва не коснулась притолоки. Трудно было прочесть выражение его лица там, где он стоял, в неверном полумраке за пределами освещенного свечой круга, но глаза Презмиры могли различить, какая озабоченность омрачила его чело, и в осанке его могучей фигуры были королевская стать и некая твердая решимость.

Она поднялась, глядя на него, на мужа, которому могла быть верна, оставаясь при этом верной и себе.

— Ну что? — спросила она.

— Фигуры расставлены, — сказал он, не шелохнувшись. — Король назначил меня главным военачальником в Карсё.

— Уже и до этого дошло? — промолвила Презмира.

— Они отрубили нам руку, — ответил он. — У них достаточно ума, чтобы понять, что следующий удар должен быть в сердце.

— Неужели все это правда? — сказала она. — Восемь тысяч людей? В два раза больше той армии, с которой ты завоевал для нас Импланд? Все утонули?

— Это все дьявольское мореходное искусство этих проклятых Демонов, — сказал Корунд. — Судя по всему, Лакс занял Проливы, которые они должны были миновать, если хотели вновь попасть домой, и намеревался напасть на них в теснине и раздавить их как мух мощью своих судов, имея огромное преимущество и в кораблях, и в людях. Они же, со своей стороны, держались в море, изо всех сил пытаясь выманить его на открытое пространство, где могли бы использовать свои мореходные трюки. Неделю или больше он не поддавался на это, пока на девятый день (дьявол побери этого дурака, и почему он не мог проявить терпение?), на утро девятого дня, устав от бездействия и при относительно благоприятном ветре и течении… — лорд Корунд застонал и презрительно щелкнул пальцами. — О, я расскажу тебе эту историю завтра, госпожа моя. Нынче я ею уже пресытился. В общем, Лакс утонул, и все, кто был с ним, а Юсс вместе со всей своей огромной армадой движется к Витчланду.

— И все безбрежные моря в его руках. Когда нам ожидать его, со дня на день?

— Держится восточный ветер. Со дня на день, — сказал Корунд.

Презмира промолвила:

— Правильно было передать командование тебе. Ну а что насчет нашего всеведущего молодого человека, который занимал эту должность прежде? Будет ли он играть на этих условиях?

Корунд ответил:

— Голодный пес и потроха съест. Думаю, играть он будет, хотя поначалу показывал зубы.

— Пусть прибережет свои зубы для Демонов, — сказала она.

— Сам этот корабль был ими захвачен, — сказал Корунд, — и отправлен восвояси, дабы похвастаться произошедшим перед нами — глупый и наглый поступок, который дорого им обойдется, ибо тем самым они предупредили нас. У шкипера письмо для тебя; он передал его мне под страшным секретом.

Презмира соскребла воск и открыла письмо, и сразу поняла, кто его написал. Она протянула его Корунду:

— Прочти его мне, господин мой. Я утомилась, глядя в окно; плохо вижу при этом мерцающем свете свечей.

Но тот сказал:

— Я тот еще грамотей, госпожа моя. Прошу тебя, прочти его ты.

И в свете свечей, норовивших погаснуть под дуновениями восточного ветра, что дул перед рассветом, она прочла это письмо, написанное следующим образом:

«Весьма благородной, могущественной и почитаемой Принцессе, Королеве Импланда, от того, кто был вашим слугой, а ныне, будучи предателем и многократно нарушившим клятву предателем, которого ненавидят небеса в вышине и презирает земля под ногами, солнце, луна и звезды стыдятся, а все существа проклинают и считают недостойным дышать и жить, жаждет лишь умереть в раскаянии пред вами. В глубокой печали шлю я сии слова, каковые я покорнейше прошу ваше Величество хорошо обдумать, предвидя в противном случае ваше неизбежное и скорое низвержение и крах. И, хотя в Карсё вы находитесь в защищенности, но бесспорно, что это столь же безопасно, как держаться за листья дерева в конце осени, когда листья начинают опадать. Ибо в недавней баталии в Меликафказском Море все морские силы Витчланда были побеждены и разбиты, а благородный Адмирал всего военного флота пропал и погиб, имена же великих и значительных мужей, и тем более простолюдинов, что были убиты в баталии, перечислить я не могу, в наибольшей степени потому, что основная часть утонула в море и пропала без вести. А Демонланд не потерял и ij корабельных команд, и с великою силою бороздят они просторы на пути к Карсё. С ними этот Голдри Блусско, странным образом спасенный из своей тюрьмы по ту сторону могилы, и великая армия самых необычайных и лютых людей, каких я когда-либо видел или о каких слышал упоминания. Таковы превратности войны. Благороднейшая Принцесса, я буду говорить с вами не загадками или темными образами, но напрямик, дабы вы не упустили эту возможность. Ибо мне пригрезился недобрый сон, предрекающий крах Витчланду, и в канун той самой баталии ужаснулся и поразился я видению армады Лакса, кричащей высоким и громким гласом: конец, конец, конец Всему. Потому со всею серьезностью заклинаю я ваше Величество и вашего благородного супруга, который был моим другом прежде, чем я по причине своей ядовитой измены утратил и вас, и его, и всех прочих, надлежащим образом позаботиться о вашей безопасности, и это требует от ваших Величеств поспешности. И вот что следует вам делать: сразу же отправляться в вашу собственную страну Пиксиланд и поднимать там силы. Опередив этих демонландских мятежников и упрямцев в их гордых устремлениях, ударить по Витчланду и тем самым завоевать дружбу их, кто, совершенно бесспорно, окажутся с неодолимыми силами перед Карсё прежде, чем Витчланд успеет сокрушить вас. Совет этот я даю, будучи совершенно уверенным, что мощь и владычество Демонов ныне необоримы и противостоять им бесполезно. Потому не задерживайтесь на тонущем судне, но делайте так, как я говорю, иначе все пропало.

Еще одно скажу вам, и, возможно, это побудит вас последовать моему совету, наиболее тяжелую новость из всех».

— Тяжелая новость — это то, что такой двуличный сплетник пережил столь многих честных людей, — сказал Корунд.

Леди Презмира протянула письмо своему супругу.

— Мое зрение притупилось, — сказала она. — Прочти остальное ты.

Корунд обнял ее, сев за стол перед зеркалом, и углубился в письмо, ведя одним пальцем по строчкам. Он плохо знал грамоту, и прошло некоторое время, прежде чем он усвоил смысл. Он не читал вслух; лицо его супруги подсказало ему, что она прочла все еще до того, как он начал.

Последняя новость, о которой говорилось в письме Гро, была такой: принц, ее брат, погиб в морской битве, сажаясь за Демонланд; погиб и утонул в море у Меликафказа.

Презмира подошла к окну. Занимался рассвет, безрадостный и серый. Через минуту она обернулась. Она выглядела, словно львица, горделивая и опасная. Она была очень бледна. Ее слова, ровные и тихие, были полны ярости, как отдаленная барабанная дробь. Она проговорила:

— Вот и поддержка Демонланда: поздно или никогда.

Корунд взволнованно наблюдал за ней.

— Их клятвы мне и ему, — воскликнула она, — принесенные нам той ночью в Карсё! Ложные друзья! О, я бы съела их сердца с чесноком.

Он обнял ее своими огромными руками за плечи. Она сбросила их.

— В одном, — выкрикнула она, — Гро советует нам верно: не задерживаться на тонущем судне. Нам нужно поднимать силы. Но не для того, чтобы, как хочется ему, поддержать этих Демонов, этих клятвопреступников. Мы должны уехать этой же ночью.

Ее супруг скинул свою огромную мантию из волчьей шкуры.

— Идем, госпожа моя, — сказал он, — Ближайшее твое путешествие — в постель.

Презмира ответила:

— Я не пойду в постель. Теперь-то мы посмотрим, о Корунд, действительно ли ты король.

Он уселся на край кровати и принялся развязывать свои башмаки.

— Что же, — сказал он, — каждому свое, как сказал крестьянин, целуя свою корову. Скоро рассветет, а мне нужно рано вставать, и бессонная ночь плохо способствует работе мысли.

Но она встала перед ним и сказала:

— Посмотрим, настоящий ли ты король. И не заблуждайся: если в этом ты меня подведешь, между нами все кончено. Этой ночью мы должны уехать. Ты поднимешь Пиксиланд, что теперь мой по праву; поднимешь силы в своем собственном необъятном королевстве Импланд. Бросим Витчланд к чертям. Какое мне дело, утонет он или выплывет? Важно лишь одно: покарать этих подлых клятвопреступных Демонов, врагов наших и всего мира.

— Нам не нужно пускаться для этого в путь, — сказал Корунд, продолжая снимать свои башмаки. — Ты вскоре увидишь Юсса с его родичами перед Карсё с шестью тысячами воинов за спиной. Тогда-то железо и встретится с наковальней. Ну же, ну, не надо плакать.

— Я не плачу, — сказала она. — И не заплачу. Но меня не поймают в Карсё, как мышь в мышеловке.

— Я рад, что ты не заплачешь, госпожа моя. Баба слезами беде помогает. Ну же, не дури. Нам сейчас нельзя разделять силы. Мы должны переждать эту бурю в Карсё.

Но она выкрикнула:

— На Карсё проклятие. У нас нет Гро и его добрых советов. Милый мой господин, я вижу нечто недоброе, что, будто густая темная тень, заслоняет все небо над нами. Где то место, что не подчиняется могуществу и власти короля Горайса? Но он слишком возгордился; все мы слишком кичимся своими собственными трудами. Карсё стал слишком велик, и Боги гневаются на нас. Дерзкий подлец Кориний, старый дурак Корс, что все никак не оторвется от своей кружки — они, а также наши раздоры в Карсё, станут нашей погибелью. Посему не иди наперекор воле Богов, но возьми шлем в собственные руки, пока не стало слишком поздно.

— Тс, госпожа моя, — сказал он. — Все это лишь жупелы. Свет дня заставит тебя посмеяться над ними.

Но Презмира, оставив властный тон, обняла его обеими руками за шею.

— Ты всегда делаешь всю работу как следует, и вечно остаешься внакладе. Хочешь, чтобы нас увлекло в этот водоворот и не попытаешься выплыть, пока не стало слишком поздно? — и она произнесла сдавленным голосом: — Сердце мое уже почти разбито. Не разбивай его окончательно. Теперь остался только ты.

Холодный рассвет, тихие покои, угасающие свечи и эта его отважная супруга, отбросившая на миг свою благородную и спокойную отвагу, словно птица, сжавшаяся в его объятиях, — все это было подобно ледяному дуновению, что пронеслось мимо и на мгновение заставило его дрогнуть. Он взял ее за руки и отстранил от себя. Она снова высоко держала голову, хотя щеки ее побелели; он ощутил крепкое товарищеское пожатие ее рук в своих.

— Милая девочка, — сказал он, — Я не собираюсь оставаться внакладе у кого бы-то ни было из этого демонландского отродья. Вот моя рука, и рука моих сыновей, и, пока мы дышим, она сильна и способна защитить и тебя и короля. Но раз уж господин наш король сделал королем меня, то случись хоть ветер, хоть дождь, мы должны переждать его в Карсё. Истинна пословица: «Королями становятся ради славы, не ради долголетия».

Презмира подумала про себя, что это слова обреченного. Однако, оставив надежду и страх, она решила более не бороться против ветра, но стоять твердо и ждать, как поступит Судьба.

XXXI

Демоны перед Карсё

О том, как король Горайс, хоть и будучи столь могуществен в колдовстве, решил, что силой меча, и в основном лордом Корундом, его главным военачальником, должен быть решен на этот раз исход этого противостояния; и о том, как эти двое, король и лорд Юсс, наконец, поговорили лицом к лицу; и о кровопролитной битве перед Карсё, и о том, какие плоды были собраны там, и что вызрело вместе с этим урожаем.

Король Горайс сидел в своих покоях на тринадцатое утро после того, как эти новости были принесены в Карсё. На столе под его рукой лежали важные бумаги и планы для войск и их обмундирования. Корунд сидел по правую руку от короля, а напротив него — Кориний.

Большие волосатые руки Корунда были сцеплены на столе перед ним. Он говорил по памяти, устремив взор на плотные тучи, что плыли в квадрате неба, видимом из высокого окна напротив него:

— В Витчланде и ближних провинциях, о король, все хорошо. Все батальоны солдат, которым было предписано собраться в этой местности к десятому числу, уже явились сюда, не считая нескольких отрядов копейщиков с юга и еще нескольких из Эстреганции. Этих последних я ожидаю сегодня; Виглус пишет, что они идут вместе с ним и тяжело вооруженными войсками из Балтари, собирать которые я его отправил. Для следующих областей список полон: Трамне, Зорн, Пермио, земля Ар, Трейс, Бьютни и Эстремерина. С союзниками и вассалами все не так хорошо. Короли Мюнии и Гилты, Олис из Текапана, граф Эскобрин из Тёйши, король Эллиена — все будут здесь со своими войсками. Но есть и более громкие имена, которых мы недосчитались. Герцог Макстлин из Азумела нарушил верность и отрезал нашему посланцу уши, о король, в ответ на предполагаемое легкомысленное обращение сыновей Корса с его сестрой. Это лишает нас шести сотен крепких бойцов. Лорд Юштлана не присылает ответа, а от Мюнии и Гилты мы осведомлены о его открытом злом умысле и предательстве, ибо он упрямо не позволял им пройти через его страну, когда они спешили исполнить распоряжения вашего величества. Еще есть ойедийские рекруты, должно набраться около тысячи копий, опаздывают на десять дней. Хеминг, поднимающий Пиксиланд от имени Презмиры, приведет их, если сможет. У него также есть приказ по пути побудить к действиям Мальтраэйни, откуда пока нет вестей, и я опасаюсь измены у обоих, Мальтраэйни и Ойедии: слишком долго они не приходят. Король Баршт из Торибии шлет прямой отказ.

— Помимо этого вам известно, о король, — сказал Кориний, — что король Неврии явился прошлой ночью, через много дней после назначенного срока, и с ним лишь половина его обычного войска.

Король поджал губы:

— Я не стану подрывать его дух, обвинив его прямо сейчас. За это позже я лишу этого короля головы.

— Таков итог, — сказал Корунд. — Хотя нет, я забыл Алого Фолиота с его людьми; наверное, сотни три их явились этим утром.

Кориний высунул язык и засмеялся:

— Такая рачиха, как он, едва ли сойдет за блюдо на этом пиру.

— Он хранит верность там, — промолвил Корунд, — где люди позначительнее оказываются трусами. Теперь видно, что все эти насильственные союзы столь же надежны, как если бы они были скреплены маслом. Ваше величество, несомненно, даст ему аудиенцию.

Король помолчал, изучая бумаги.

— Каковы силы Карсё на нынешний день? — спросил он.

Корунд ответил ему:

— Около сорока сотен пеших и десяти сотен конных, итого пять тысяч. И, что для меня весомее всего, о король, это большие, широкоплечие, сильные и крепкие витчландские парни, почти каждый из них.

Король сказал:

— Неуместно было, о Корунд, приказывать твоему сыну задерживаться из-за Ойедии и Мальтраэйни. Сейчас он уже мог быть в Карсё с тысячей пиксиландцев, укрепив наши силы.

— Я сделал то, что сделал, — ответил Корунд, — ища лишь вашего блага, о король. Задержка в несколько дней может принести нам тысячу копий.

— Задержка, — сказал король, — на руку моему противнику. Вот что нам следовало сделать: как только он пристанет, не дать ему и глазом моргнуть, навалиться на него всеми своими силами и сбросить в море.

— Если удача будет с нами, это еще может произойти, — сказал Корунд.

Ноздри короля расширились. Он наклонился вперед, злобно уставившись на Корунда с Коринием, выпятив челюсть так, что жесткая черная борода на ней заскребла по бумагам на столе перед ним.

— Демоны, — сказал он, — высадились ночью у Ральпы. Они быстрым маршем идут на север. Не пройдет и трех дней, как они будут здесь.

Оба побагровели. Корунд произнес:

— Кто принес вам эти вести, о король?

— Об этом не беспокойся, — сказал король. — Для тебя достаточно того, что об этом знаю я. Это застигло тебя врасплох?

— Нет, — ответил тот. — Все эти десять дней мы были готовы встретить их со всеми силами, какие могли собрать, с какой бы стороны света они ни пришли. Однако, выходит, что, пока мы не получили пиксиландского подкрепления, у Юсса есть преимущество перед нами, если, как говорит наша разведка, с ним идут шесть тысяч бойцов; к тому же, часть из них должны были быть с нами.

— Ты, — спросил король, — предлагаешь дождаться этих пиксиландцев и всех, кого сможет собрать Хеминг, прежде чем вызвать их на битву?

Корунд промолвил:

— Так бы поступил я. Мы должны смотреть дальше следующего поворота дороги, о господин мой король.

— А я бы поступил не так, — сказал Кориний.

— Смело сказано, Кориний, — ответил король. — Но вспомни, у тебя были еще большие силы на Кротерингском Скате, а ты был сокрушен.

— Это тревожит и мой разум, господин, — сказал Корунд. — Ибо хорошо я знаю, что, будь я там, справился бы не лучше.

Лорд Кориний, помрачневший при упоминании о его поражении, просветлел и сказал:

— Прошу лишь учесть, о господин мой король, что здесь, у нас дома, им не удастся устроить такую хитрость или западню, в какую они поймали меня в своей собственной стране. Когда Юсс и Брандох Даэй со своими вонючими попрошайками примутся наскакивать на нас на витчландской земле, придет пора им подавиться. О чем, с вашего позволения, господин, я и обещаю теперь позаботиться, или в противном случае лишусь жизни.

— Дай мне свою руку, — сказал Корунд. — Из всех прочих мужей выбрал бы я тебя в такой день как этот (даже если бы сегодня нам предстояло сойтись со всей военной мощью Демонланда), дабы вместе исполнить эту отчаянную и кровавую службу. Но выслушаем распоряжения короля; что бы он ни предпочел, мы охотно это выполним.

Король Горайс сидел молча. Одна худая рука покоилась на железной змеиной голове в подлокотнике его кресла, другая поддерживала подбородок, упираясь вытянутым пальцем в скулу. Лишь в глубокой тени его глазниц искрился и сиял свет. Наконец он дернулся, будто дух, улетавший в некие безмерные глубины времени и пространства, в этот миг вернулся в свое смертное обиталище.

Он собрал бумаги в стопку и бросил их Корунду.

— Слишком многое поставлено на кон, — сказал он. — У кого много бобов, тот может подбросить в кастрюлю и еще. Но теперь приближается тот день, когда нам с Юссом нужно свести наши счеты, и либо один, либо все обретут смерть и горе.

Он поднялся со своего кресла и взглянул на этих двоих, своих избранных военачальников, великих воинов, посаженных им королями на двух четвертях мира. Они смотрели на него, как маленькие птички смотрят на змею.

— Местность в округе, — сказал король, — непригодна для конницы, а Демоны великие наездники. Карсё силен, и приступом его ни за что не взять. А под моим взором мои люди Витчланда заставят себя совершать величайшие подвиги. Потому мы будем дожидаться их здесь, в Карсё, пока не придет Хеминг и его рекруты из Пиксиланда. Затем вы нападете на них и не остановитесь, пока страна не будет полностью очищена от них, а все лорды Демонланда не будут умерщвлены.

Кориний сказал:

— Слушаю и повинуюсь, о король. Однако не буду лицемерить перед вами, я бы охотнее напал на них тотчас же, не позволив им отдохнуть и освежить свою армию. Случай — что распутная девка, о король, тут же манит другого мужчину, если только холодно на нее посмотреть. Более того, господин, не могли бы вы посредством своего искусства, за короткое время, при помощи определенных составов..?

Но король прервал его:

— Ты не знаешь, о чем говоришь. У тебя есть твой меч и твои люди, вот тебе и мои приказы. Смотри, исполни их точно, когда придет время.

— Господин, — сказал Кориний, — вы не разочаруетесь во мне, — с этими словами он поклонился и вышел из королевских покоев.

Король сказал Корунду:

— Ты хорошо вымуштровал его, этого соколика. Была определенная опасность того, что ему окажется не по душе подчиняться тебе в военных делах, и он затеет ссору, которая едва ли поможет нашему предприятию.

— Не думайте об этом, о король, — ответил Корунд. — Это теперь как альманах за прошлый год, прошедшую дату. Теперь он будет есть из моей руки.

— Потому что ты держал себя с ним, — сказал король, — со столь великодушной и откровенной прямотой. Придерживайся пути, на который ступил, но помни, что тебе в руки дан меч Витчланда, которому я вверяю все свои надежды в этот великий час.

Корунд взглянул на короля серыми подвижными глазами, сверкающими, словно орлиные. Он похлопал ладонью по тяжелому мечу:

— Это добрый клинок, о господин мой король, он не подведет своего хозяина.

После этого, довольный любезными словами короля, он поклонился тому и вышел прочь из покоев.

* * *

Той же ночью в небесах над Карсё повисла сверкающая звезда с двумя хвостами. Корунд увидел ее в просвете меж туч, когда шел в свои покои. Он ничего о ней не сказал своей жене, дабы не тревожить ее; однако и она тоже из своего окна видела эту звезду, но не заговаривала о ней со своим супругом по той же причине.

И король Горайс, сидевший в своих покоях за зловещими книгами, увидел эту звезду с ее огненными шлейфами, и принял ее во внимание, хотя ему это и не понравилось. Ибо, хотя он и не мог знать наверняка, кому предназначалось сие знамение, но очевидно было для человека столь сведущего в некромантии и секретах астрономии, что было оно роковым, являясь одним из тех предзнаменований и грозных предвестий, что предшествуют трагической гибели благородных людей и краху государств.

* * *

На третий день после этого дозорный увидел со стен Карсё в бледном утреннем свете армии Демонов, что заполонили всю равнину к югу. А о подкреплении из Пиксиланда пока не было никаких известий. Король Горайс в соответствии со своим намерением притаился вместе со всеми своими силами в стенах крепости. Но чтобы как-то убить время, а также потому, что ему было угодно переговорить с лордом Юссом лицом к лицу до начала этой последней смертельной битвы между ними, король отправил Кадара с белыми флагами и оливковыми ветвями герольдом к рядам Демонов. В итоге было уговорено, что Демоны отведут свои войска на три полета стрелы от стен, а витчландцы останутся в крепости, и лишь король с четырнадцатью своими людьми и без оружия и Юсс с таким же количеством людей, также безоружные, выедут на равное расстояние от обеих армий и там проведут переговоры. И встреча эта должна была состояться в третий час пополудни.

Оба отряда прибыли на эти переговоры к назначенному часу. Юсс шел с непокрытой головой, но в остальном был весь облачен в сверкающую кольчугу с воротником и полированными плечевыми пластинами, украшенными золотыми нитями, в золотых поножах и с браслетами червленого золота на запястьях. Его рубаха была из шелковой ткани темно-винного цвета, и еще на нем была та темная мантия, что соткали для него сильфы, воротник ее был жестким от вышитых на нем серебряной нитью изображений необычайных зверей. В соответствии с уговором при нем не было оружия; в руке его был лишь инкрустированный драгоценными камнями короткий жезл из слоновой кости, в головку которого был вделан шар из камня, называемого людьми Глазом Белуса[101], что имеет белый цвет и черное яблоко внутри, в середине которого можно увидеть блеск, подобный золотому. Очень уверенно и горделиво стоял он перед королем, посадкой головы похожий на втягивающего утренний воздух оленя. Его братья и Брандох Даэй держались в шаге или двух позади него вместе с королем Гасларком и лордами Зиггом и Гро, а также Мельхаром, Тармродом и Стюркмиром, Кваззом и двумя его сыновьями, и Астаром, и Бремери из Рощ. Все это были люди хорошо сложенные и выглядящие, все безоружные, и удивительно было сверкание драгоценных камней на них.

Напротив них в свите короля стояли: Корунд, король Импланда, и Кориний, именуемый королем Демонланда, Хакмон и Виглус, сыновья Корунда, герцог Корс и его сыновья Декалай и Горий, Юлиен, король Мюнии, Олис, лорд Текапана, герцог Авел из Эстреганции, Алый Фолиот, Эрп, король Эллиена, и графы Трамне и Тёйши, безоружные, но по шею закованные в броню, крупные люди и в большинстве своем сильные и с благородной осанкой, хотя никто из них не мог сравниться с Коринием и Корундом.

Король в своей мантии из кожи кобр с королевским скипетром в руке был на полголовы выше всех высоких людей, что стояли рядом, и своих, и чужих. Худой и темный, возвышался он среди них, словно исхлестанная громами сосна на фоне солнечного заката.

Так золотым осенним днем посреди той унылой заросшей осокой равнины, где задушенная травами Друйма, петляя, струится меж илистых берегов к морю, встретились два этих мужа, для чьих честолюбия и гордыни мир был слишком мал, чтобы вместить обоих, сохранив между ними мир. И, спящим в древней тине драконом, припавшим к земле, зловещим и уродливым, над всем этим дремала цитадель Карсё.

Вскоре король заговорил:

— Я послал за тобой, ибо думаю, что нам с тобой хорошо бы поговорить, пока еще есть время для разговоров.

Юсс ответил:

— Я не оспариваю этого, о король.

— Ты, — промолвил король, нависая над ним, — человек мудрый и бесстрашный. Советую тебе и всем тем, кто явился с тобой, уйти прочь от Карсё. Я хорошо понимаю, что кровь, которой ты напился в Меликафказе, не утолит твоей жажды, а война для тебя — твоя жемчужина и твоя возлюбленная. Но, даже если и так, уходи от Карсё. Ныне ты стоишь на вершине своих устремлений; прыгни выше — и сорвешься в бездну. Пусть все четыре стороны света содрогаются от наших войн, но не этот центр. Ибо здесь ни один не соберет плодов, разве только смерть, или Заккум[102], горький плод, отведай который — и все яркие небесные светила померкнут, а все земные радости станут, словно пепел во рту, до скончания дней.

Он замолчал. Лорд Юсс стоял неподвижно, не дрогнув перед этим ужасным взором. Его спутники позади него волновались и шептались. Лорд Брандох Даэй с насмешкой во взгляде что-то тихо сказал Голдри Блусско.

А король вновь обратился к лорду Юссу:

— Не обманывайся. Я говорю это тебе не в попытках отпугнуть тебя от твоей намеченной цели жупелами и страшными сказками; слишком хорошо я тебя знаю. Но я прочел небесные знаки: они неясны, но зловещи и для тебя, и для меня. Для твоего же блага говорю я это, о Юсс, и еще раз (ибо этот наш последний разговор лучше запомнится) советую: уходи от Карсё, или будет слишком поздно.

Юсс внимательно прислушивался к словам короля Горайса, и когда тот закончил, ответил:

— О король, ты дал нам чрезвычайно хороший совет. Но он был подобен загадке. И, пока я слушал тебя, взгляд мой был устремлен на носимую тобой корону, сделанную в форме краба, что глядит в одну сторону, а идет в другую, и потому, подумалось мне, служит подходящим примером того, как ты печешься о нашей безопасности, но при этом ищешь собственной выгоды.

Король смерил его недобрым взглядом и сказал:

— Я выше тебя по званию. Подданным не подобает использовать со своим королем этот фамильярный стиль.

Юсс ответил:

— Ты и сам тыкаешь мне. И действительно, было бы глупостью, если бы кто-либо из нас двоих преклонял колено перед другим, когда победителя в нашем великом противостоянии ожидает господство над всем миром. Ты был искренен со мной, король Витчланда, показав мне, что не хочешь выйти на ратное поле против нас. Я также буду искренен и сделаю тебе предложение, и оно будет таким: мы покинем твою страну и не совершим более никаких враждебных действий по отношению к тебе (пока ты снова нас не вынудишь), а ты, со своей стороны, откажешься от всех своих притязаний на всю землю Демонланда, а также Пиксиланда и Импланда, и выдашь мне своих слуг Корса и Кориния, дабы я мог покарать их за отвратительные деяния, учиненные ими в нашей стране, пока нас не было там, чтобы уберечь ее.

Он замолчал, и минуту они взирали друг на друга в тишине. Затем король задрал подбородок и улыбнулся ужасной улыбкой.

Кориний насмешливо прошептал ему на ухо:

— Господин, вы запросто можете выдать им Корса. Это было бы легкое соглашение, да и монета, думается, фальшивая.

— Вернись на свое место, — сказал король, — и стой смирно.

А лорду Юссу он ответил:

— Всем последующим бедам причиною ты, ибо отныне я намерен не складывать оружия, пока твоя окровавленная голова не станет моим мячом. А теперь, пусть устрашится земля, а Цинтия[103] умерит свое сияние; довольно слов, тише. Кровь, убийства и ночь воцарятся в наших землях, довершив великую катастрофу.

* * *

Той ночью король допоздна в одиночестве расхаживал по своим покоям в Железной Башне. За прошедшие три года он редко наведывался туда, да и то в основном затем лишь, чтобы унести к себе для изучения те или иные из своих книг. Его кувшины, флаконы и бутыли из голубого, зеленого или пурпурного стекла, где он хранил свои мерзкие снадобья и электуарии[104] из таинственных ингредиентов, его горелки и атаноры, его тигли, его пузатые реторты, алембики и водяные бани стояли в ряд на полках, покрытые пылью и увешанные тусклой паутиной; очаг был холоден, стекло окон запачкано грязью, стены покрылись плесенью, а воздух в покоях — затхл и сперт. Король погрузился в глубокие раздумья над раскрытой перед ним большой черной книгой на шестистороннем пюпитре — самой проклятой из всех книг, той самой, что научила его в прошлом, как ему поступить, когда при помощи злобного могущества заклинаний он хотел обречь Демонланд и всех его лордов на крах и гибель.

Страница под его рукой была из выцветшего от времени пергамента, текст на этой странице выполнен древними и неразборчивыми письменами, тяжеловесными и мрачными, а большие заглавные буквы и каемки разукрашены в темных и ярких красках изображениями устрашающих морд и фигур змей, людей с жабьими лицами, обезьян и мантикор, инкубов и суккубов[105], а также непристойными картинами и образами нечестивого свойства. Таковы были слова на этой странице, которые король повторял снова и снова; время от времени он впадал в глубокую задумчивость, а затем вновь бормотал эти слова старинного пророчества о судьбе, уготованной королевскому дому Горайса в Карсё:

Вечно будет твой дом процветать,

Но осторожно ты должен ступать:

Коль кто из потомков твоих в веках

Дважды за жизнь позабудет страх

И сотворит греховные чары,

Настигнет его суровая кара.

Жизни своей нечестивец лишится,

Род твой на нем навсегда прекратится.

В мир сей с тех пор позабудешь дорогу,

Даже и Боги тебе не помогут.

Вечно пылать будешь в адском огне —

Все это звезды поведали мне.

Король Горайс встал и подошел к южному окну. Задвижки на оконном переплете заржавели; он налег на них, и они отскочили с визгом и лязгом в облачке пыли и крошек. Он отворил окно и выглянул наружу. Мрачная ночь погрузилась в пучины молчания. Далеко на болотах виднелись огни; это были огни костров в лагерях собравшихся вокруг Карсё армий лорда Юсса. Едва ли без содрогания можно было смотреть на этого стоявшего у окна короля, ибо в его высокой худощавой фигуре было что-то не от обычной плоти и крови, но от некоего более твердого и холодного вещества, а лицо его, будто изображение какого-то темного божества, много веков назад высеченное давно умершими людьми, несло отпечаток старой и безжалостной мощи, презрения, насилия и угнетения, древних, как сама ночь, но не тронутых временем, и юных, как любая ночь, когда она опускается на мир, старых и фундаментальных, как первозданная тьма.

Долгое время стоял он там, затем вновь подошел к своей книге. «Горайс VII», — сказал он про себя. — «Однажды это уже было. И у меня вышло лучше, чем тогда, но все же недостаточно хорошо. Это слишком опасно… во второй раз, одному. Корунд неустрашим в битве, но чересчур суеверен и дрожит перед всем, что не имеет плоти и крови. Призраки и привидения могут лишить его мужества. Вот Коринию нет дела ни до Бога, ни до человека. Но он слишком опрометчив и безрассуден; я был бы безумцем, доверившись в этом ему. Будь здесь Гоблин, все могло бы получиться. Чертов двуличный негодяй, бросил меня».

Он всматривался в страницу, будто его острый взгляд мог проникнуть за пределы времени и смерти и раскрыть некое новое значение в словах, которые должны были лучше согласоваться с тем, чего желал его разум, но чему противился его рассудок. «Тут написано, «вечно пылать»; тут написано, «род прекратится» и «в мир сей позабудешь дорогу». К черту все это».

И король медленно закрыл свою книгу, запер ее тремя замочками и спрятал ключ у себя за пазухой.

— Нужда еще не настала, — сказал он. — Пусть придет время мечей и Корунда. Но если они подведут меня, то и это не отвратит меня, и я сделаю то, что задумал.

* * *

В тот же час, когда король вернулся в свои покои, явился посланник от Хеминга, сообщивший, что тот с пятнадцатью сотнями воинов движется по Королевскому Тракту из Пиксиланда. Более того, они узнали, что флот Демонов той ночью вошел в реку, и было вполне вероятно, что наутро последует нападение и по суше и по воде.

Всю ночь король просидел в своих покоях, совещаясь со своими военачальниками и отдавая всевозможные распоряжения к завтрашнему дню. Всю ночь он ни на миг не смыкал глаз, но остальных по очереди отправлял спать, дабы они были бодры и готовы к битве. Ибо план их был таков: вывести всю свою армию на левый берег перед подъемным мостом и там на рассвете вступить в бой с Демонами. Ибо, если они останутся внутри и позволят Демонам отсечь юного Хеминга от моста, то он пропал, а если сторожка у моста и сам мост падет, то Демоны смогут без труда перевезти на правый берег любое войско, какое пожелают, и плотно обложить засевших в Карсё. Атаки по правому берегу они не опасались, зная, что могут потешаться над теми из-за стен, ибо стены там были неприступны. Но если бой произойдет перед мостом, как они задумывали, и Хеминг присоединится к битве с востока, то можно было надеяться, что они смогут сломать боевые порядки Демонов, давя на их центр с запада, в то время как Хеминг ударит им в другой фланг. После чего те должны обратиться в бегство и панику, и не сумеют добраться до своих кораблей, но станут добычей Витчей в болотах перед Карсё.

Когда настал последний холодный час перед рассветом, военачальники получили от короля свои последние приказы перед тем, как вывести свои войска. Кориний вышел из королевских покоев первым, чуть ранее остальных. В продуваемом сквозняками коридоре светильники качались и коптили, давая неверный и колеблющийся свет. Кориний заметил стоявшую на верхней площадке лестницы леди Шриву, то ли ожидавшую своего отца, чтобы попрощаться с ним, то ли стоявшую там просто из праздного любопытства. Как бы там ни было, нимало не заботясь о причинах ее присутствия, он, стремительно надвигаясь на нее, загнал ее в альков, где едва хватало света, чтобы различить бледное мерцание ее шелкового платья, вьющиеся локоны свободно заколотых темных волос и сверкание темных глаз.

— Моя хитроумная лгунья, неужто я поймал тебя? Нет, не сопротивляйся. Твое дыхание пахнет корицей. Поцелуй меня, Шрива.

— Не буду! — воскликнула она, пытаясь вырваться. — Негодяй, как ты смеешь? — но, видя, что борьбой она ничего не добьется, произнесла тихим голосом: — Что ж, если к вечеру ты вернешь себе Демонланд, сможем побеседовать.

— Послушайте-ка эту беспутную изменщицу, — сказал он. — Лишь прошлой ночью выказывала мне грубость и неучтивость, а теперь красиво со мной говорит — и какого же дьявола? Не потому ли, что ей кажется, будто я не вернусь после сегодняшнего сражения? Но я вернусь, госпожа поцелуй-и-убирайся, да, клянусь Богами, и плату свою я заполучу.

Его губы страстно впились в ее губы, его сильные и жадные руки мягко обхватили ее против ее воли, пока она с тихим сдавленным вскриком не обняла его, прижимаясь своим нежным телом к броне, в которую он был закован. Между поцелуями она прошептала:

— Да, да, сегодня.

Разумеется, он проклинал злую судьбу за то, что она не послала ему эту встречу получасом ранее.

Когда он ушел, Шрива осталась в тени алькова, чтобы привести в порядок свою прическу и одежды после этих жарких ухаживаний. Из темноты ей удобно было наблюдать за уходом Презмиры и ее супруга, когда они прошли по этому продуваемому сквозняками коридору и остановились на верхней площадке лестницы.

Рука Презмиры была в его руке.

— Я знаю, где у Дьявола хвост, госпожа моя, — сказал Корунд. — И я узнаю предателя, когда увижу его.

— Разве следование моему совету когда-либо приносило тебе зло, господин мой? — сказала Презмира. — Или разве я когда-либо отказывала тебе в чем-нибудь, о чем ты меня просил? Уже семь лет прошло с тех пор, как я отдала тебе свою девичью честь, а ко мне сватались двадцать королей, но всем им я предпочла тебя, ибо соколу негоже водиться с попугаями, также как и орлице — с лебедями и дрофами. И ты мне в этом откажешь?

Она повернулась, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Зрачки ее огромных глаз расширились в неверном свете светильников, чьи бледные огни тонули в этих бездонных омутах тайны и тьмы. Богатые и пышные украшения ее короны и пояса казались лишь жалкой оправой той несравненной красоте, что ей принадлежала: ее лицу, в каждой черте которого собралось все то благородное, прекрасное и желанное, что есть на земле и на небесах, великолепию ее волос, сиявших как красное солнце, ее осанке и позе величавой птицы, едва приземлившейся после полета.

— Как бы ни было это мне не по душе, — сказал Корунд, — разве я откажу тебе в этот раз? Только не в этот раз, моя королева.

— Благодарю тебя, дорогой мой господин. Разоружи его и приведи сюда, если сможешь. Король не откажет нам и простит его неосмотрительность, когда ты заполучишь для него победу над нашими врагами.

Больше ничего леди Шрива расслышать не могла, сколь бы старательно ни прислушивалась. Но когда они подошли к подножию лестницы, Корунд остановился на минуту проверить пряжки на своих доспехах. Его лицо было мрачно. Наконец он промолвил:

— Это будет яростная и смертельная битва, непредсказуемая для обеих сторон. С таким могучим противником, как у нас сейчас, возможно все… Хватит, просто поцелуй меня, милая девочка. И если… тьфу, этого не случится; но все же, я не оставлю никакой недосказанности: если случится самое плохое, я не хочу, чтобы ты все свои дни провела, убиваясь по мне. Ты знаешь, я не один из тех угрюмых ревнивцев, которые настолько тщеславны, что не позволяют своим женам выходить замуж снова из страха, что следующий муж окажется лучше них.

Но Презмира прильнула к нему с веселым и радостным выражением лица:

— Позволь мне сомкнуть твои уста, господин мой. Мысли эти слишком глупы для отправляющегося на битву великого короля. Возвращайся с триумфом, а покуда думай обо мне, что ждет тебя, как ждет звезда, милый мой господин. И не сомневайся в исходе.

— Об исходе, — ответил он, — я расскажу тебе, когда все закончится. Я не астроном. Я буду рубить своим мечом, любимая, и, если смогу, разрушу кое-какие из их замыслов.

— Удачи, и да пребудет с тобой моя любовь, — сказала она.

Выйдя из своего укрытия, Шрива поспешила к покоям своей матери, и обнаружила, что та уже попрощалась со своими двумя сыновьями, и лицо ее все распухло от плача. В тот же миг вошел герцог, ее муж, чтобы поменять меч, и леди Зенамбрия обхватила его за шею и хотела поцеловать его. Но он стряхнул ее, выкрикнув, что устал от нее и ее слюнявого рта, осыпая ее последними проклятиями и грозя, что потащит ее с собой и бросит Демонам, которые, питая глубокое отвращение к таким безобразным мегерам и заскорузлым старым каргам, несомненно, повесят или выпотрошат ее и тем самым избавят его от постоянных забот. С этими словами он поспешно вышел. А его жена и дочь, обнявшись и плача, вышли во двор, собираясь подняться на башню над речными воротами, чтобы взглянуть на строившуюся за рекой армию. И по дороге Шрива рассказала все, что слышала из беседы между Корундом и Презмирой.

Во дворе они встретили и саму Презмиру, и та, идя легкой походкой и с жизнерадостным выражением лица и напевая веселую песенку, пожелала им доброго утра.

— Вам удается держаться намного храбрее, чем нам, госпожа моя, — сказала Зенамбрия. — Полагаю, мы слишком мягкосердечны и жалостливы.

Презмира ответила ей:

— Это правда, госпожа моя, у меня не тот слабый склад характера, как у некоторых из вас, слезливых и хныкающих женщин. И с вашего позволения я поберегу свои слезы (которые, к тому же, очень портят щеки) до тех пор, пока они мне не понадобятся.

Когда они прошли мимо, Шрива проговорила:

— Разве это не жестокосердная и бесстыдная потаскуха, о мать моя? И разве не постыдны ее смех и шутки, с которыми, как я поведала тебе, она с ним прощалась, думая лишь о том, как лучше убедить его сохранить жизнь этому изнеженному вероломному прохвосту?

— С которым, — промолвила Зенамбрия, — она предается вещам, о каких я сочла бы за стыд и говорить. Воистину, эта иностранка с ее развратными и распущенными манерами позорит всю нашу страну.

А Презмира пошла своей дорогой, довольная, что ни движением века не позволила своему супругу догадаться, какой страх овладел ее разумом, ибо всю эту мучительную ночь ей мерещились странные и жестокие видения, предвещающие гибель и крушение всего, что было ей дорого.

И вот, когда рассвело, вся королевская армия выстроилась в боевом порядке перед сторожкой у моста. Кориний командовал левым флангом. За ним шли пятнадцать сотен отборных витчландских воинов вместе с герцогами Трейса и Эстреганции, а также следующие короли и принцы со своими чужеземными солдатами: король Мюнии, граф Эскобрин из Тёйши и Алый Фолиот. Корс вел за собой центр, и с ним шли король Эрп из Эллиена и его облаченные в зеленое пращники, король Неврии, лорд Пермио Акстак, король Гилты, Олис из Текапана и прочие предводители, общим числом семнадцать сотен человек. Правый фланг избрал для себя лорд Корунд. Две тысячи витчландских воинов, самых лучших и искусных, закаленных в войнах в Импланде, Демонланде и на юго-восточных границах, шли за его знаменем, а также тяжело вооруженные копейщики Балтари и мечники Бьютни и Ара. Здесь был Виглус, его сын, и граф Трамне, Кадар, Дидар из Ларгоса и лорд Эстремерины.

Но как только Демоны увидели это стоявшее перед мостом великое войско, они и сами построились для битвы. А корабли их приготовились идти вверх по реке к стенам Карсё, чтобы попытаться захватить мост с воды и тем самым отрезать Витчам путь к отступлению.

Невысоко поднявшееся солнце светило ярко, и сверкание усыпанной драгоценностями брони Демонов и их разноцветные рубахи и плюмажи на шлемах радовали глаз. Их боевой порядок был таков. На левом фланге, ближайшем к реке, находилась большая конница, и во главе ее лорд Брандох Даэй на огромном золотисто-мышастом коне с огненными глазами. Его островитяне, Мельхар и Тармрод, вместе с Камераром из Стропардона, Стюркмиром и Стюпмаром, были главными из предводителей, что отправились с ним на эту битву. Далее шли тяжелые войска с востока, и вождем их был сам лорд Юсс на высоком и неистовом ширококостном гнедом. Вокруг него была его отборная гвардия во главе с Бремери из Рощ, а помимо них в его войске были еще такие предводители: Астар с Реттрея, Гисмор Глим из Юстдала и Перидор из Сула. Лорд Спитфайр вел за собой центр, и с ним Фендор с Шалгрета и Эмерон, и люди Далнея, великие копейщики, а также герцог Азумела, прежний союзник Витчланда. С ним был и лорд Гро, что с тяжелым сердцем осматривал эти древние стены, думая о великом короле за ними, и о том, с каким мастерством, умом и волей правил он этими мрачными и буйными людьми, что были его подданными, и о королеве Презмире. В его болезненном воображении чернота Карсё, которую не мог рассеять и яркий утренний свет, представлялась не как прежде, образом и символом королевского дома Карсё и его великолепия и господства на земле, но скорее тенью, отброшенной судьбою и смертью, что вот-вот сокрушат эту мощь навеки. И о том, произойдет ли это или нет, он не слишком беспокоился, устав от жизни и ее страстей, диких желаний, чрезмерных увлечений, о которых, как он полагал, уже многое узнал; ибо ему, вынужденному по-прежнему оставаться со своими врагами и отказаться от служения другим, никакой поворот судьбы не мог в итоге принести покоя. На правом фланге Демонов развевался штандарт Голдри Блусско, ведшего в бой людей с южных фьордов и тяжелых копейщиков из Мардардала и Ущельного. С ним был король Гасларк и его гоблинландская армия, и солдаты из Ойедии и Юштлана, недавно взбунтовавшихся против своей зависимости от короля Горайса. Лорд Зигг со своей легкой конницей из Раммерика, Кельяланда и северных долин прикрывал их фланг с востока.

Король Горайс взирал на эти приготовления из своей башни над речными воротами. Взирал он и на то, что Демонам снизу видно не было из-за небольшого закрывавшего им обзор бугра: людей, двигавшихся вдали по Королевскому Тракту с востока, юного Хеминга с вассалами из Пиксиланда и Мальтраэйни. Он отправил надежного человека оповестить об этом Корунда.

Вот лорд Юсс приказал трубить боевой сигнал, и под громкий рев труб войска Демонов пошли в бой. И шум столкновения этих армий, когда они встретились перед Карсё, был словно раскат грома. Но подобно веками выносящему буйство штормовых ветров высокому морскому утесу, который пронзительному ветру и напирающим бурунам не уничтожить ни за одну ночь, ни даже за тысячу тысяч ночей, укрепленная мощь Витчланда встретила их натиск, смешалась с ними, отбросила их назад и осталась непоколебима. На железные батальоны Корунда в этой первой атаке пришелся наиболее тяжелый удар, и они выстояли. Ибо корабли, неистово подгоняемые вперед командовавшим ими юным Геспером Голтрингом, поднялись по реке, чтобы захватить мост, и Корунд, встречая напор цвета Демонланда, находился к тому же под их обстрелом из-за спины. Хакмону и Виглусу, юным принцам и его сыновьям, было приказано охранять мост и стены, поджигая и разрушая корабли. И те, сражаясь изо всех сил, дважды и трижды отбрасывали Демонов назад, когда те уже ступали на мост, пока, наконец, после долгого и тяжелого для обеих сторон боя, все не сложилось для Геспера и его сил весьма плохо: все его корабли загорелись, а большая часть его людей сгорела, утонула или погибла от меча; сам же он, получив множество мучительных ранений, в конце концов остался на мосту один и, пытаясь уползти прочь, был заколот кинжалом и погиб.

После этого все корабли, что еще могли, отошли вниз по реке, а сыновья Корунда, мужественно исполнившие свою задачу, присоединились со своими людьми к основной битве. И дым от пылающих кораблей был, словно ладан для ноздрей короля, наблюдавшего за этими событиями из своей башни над речными воротами.

Лишь небольшая передышка была между первым натиском и следующим, ибо с востока уже подобрался Хеминг, ударив по вязнувшим в топкой почве конникам Зигга и навалившись на правый фланг Демонов. Вдоль всей линии от знамени Корунда у реки до восточного фланга, где Хеминг воссоединился с Коринием, Витчи теперь атаковали весьма яростно, и численный перевес, что поначалу был не в их пользу, сильно качнулся в их сторону, и под этим могучим боковым ударом ни военное искусство лорда Голдри Блусско, ни его ужасная боевая мощь не могли удержать для Демонов линию фронта. Ярд за ярдом отступали они перед Витчами, мужественно сохраняя свои боевые порядки, хотя иноземные союзники и обратились в беспорядочное бегство. Между тем на левом фланге Демонов Юсс и Брандох Даэй упрямо сдерживали натиск, хотя им достались лучшие и отборные войска Витчланда. Это было самое кровопролитное сражение за тот день, битва столь лютая и безжалостная, что нелегко было представить, как кто-либо может пережить ее, ибо ни один человек ни с одной стороны не был намерен сдвинуться и на дюйм, и умирал там где стоял, если не мог убить врага перед собой. В течение часа армии так и раскачивались, будто вошедшие в захват борцы, и наконец лорд Корунд добился своего и занял землю перед мостом.

Роменард с Далнея, прискакавший к лорду Юссу, что остановился ненадолго и тяжело дышал после неистовой схватки, принес ему по поручению Спитфайра известия справа, рассказав, что Голдри не сможет больше держаться при таком численном превосходстве неприятеля, что центр еще держится, но при следующем натиске может и поддаться, иначе правому крылу ударят в тыл и сокрушат их:

— Если ваше высочество не сможет отбросить Корунда назад, все пропало.

В эти краткие минуты затишья (если это можно было назвать затишьем, ибо битва, словно гремящее море, постоянно грохотала неумолчным шумом конницы, криками и лязгом оружия) Юсс сделал выбор. Демонланд и судьбы всего мира зависели от этого выбора. У него не было советчика. У него не было времени для неспешных раздумий. В такие мгновения воображение, твердость, скорость решений — все лучшие дары природы — ничто, быстрые кони, попавшие и канувшие в западню, что враждебная судьба вырыла на их пути; и лишь мучительное знание, что терпеливо сберегалось годами практики, подготовит для их стремительных копыт дорогу надежную и ровную, что приведет их к звездному часу. Так было изначально со всеми великими полководцами, так было и с лордом Юссом в тот час, когда беда обрушилась на его войска. На протяжении двух минут он стоял молча, затем послал Бремери из Рощ скакать на запад с его распоряжениями к лорду Брандоху Даэй так, будто он хочет сломать себе шею, а Роменарда — обратно на восток, к Спитфайру. Сам же Юсс выехав к своим солдатам, прокричал голосом, подобным грохочущей трубе, что им надлежит приготовиться к самому жестокому испытанию.

— Мой кузен рехнулся? — промолвил лорд Брандох Даэй, когда увидел и понял всю сущность и смысл этой затеи. — Или он нашел Корунда столь уступчивым, что сможет перебиться без меня и почти половины своих сил, и все же сдержать его?

— Он разжимает хватку, — ответил Бремери, — чтобы схватить надежду. Это отчаянный ход, но все прочие дороги ведут к гибели. Наш правый фланг вмят вовнутрь, левый еле держится. Он поручает вашему высочеству сломить их центр, если сможете. Они несколько опрометчиво выдвинули вперед свое левое крыло, и подвергли себя кратковременной опасности, если мы будем достаточно расторопны. Но помните, что здесь, на этой стороне, перед нами их самые могучие силы, и если нас разобьют прежде, чем вы окружите их…

— Ни слова более, кроме «да», — сказал лорд Брандох Даэй. — Время бежит, поспешим и мы.

В этот самый час, когда Голдри и Зигг, отступавшие шаг за шагом перед превосходящими силами противника, оказались почти прижаты спинами к реке, а Корунд на левом фланге Демонов после ожесточенного сражения остановил и сдержал их и теперь одним могучим ударом грозил сокрушить их всех, Юсс, пошел на отчаянную уловку, рискнув полным крахом, и ослабил свое находившееся под яростным натиском левое крыло, бросив Брандоха Даэй и почти восемь сотен конников в сражение к Спитфайру с тем, чтобы вбить клин меж Корсом и Коринием.

Было уже далеко за полдень. Неистовая битва, что утихла ненадолго из-за сильнейшей усталости воинов, вновь грянула от крыла до крыла, когда Брандох Даэй ринулся со своими конниками на Корса и его союзников, в то время как вдоль всей линии фронта Демоны сплотились, чтобы отбросить неприятеля. В этот напряженный миг исход битвы был неопределен; затем люди Гилты и Неврии сломали свои порядки и обратились в бегство, а Брандох Даэй со своей кавалерией хлынул в брешь, повернув направо и налево и ударив Корсу и Коринию во фланг и в тыл.

В этой атаке пал Акстак, лорд Пермио, короли Эллиена и Гилты, сын Корса Горий, граф Тёйши и многие другие дворяне и выдающиеся люди. У Демонов было много раненых и убитых, но из значительных людей никого, кроме Камерара из Стропардона, чью голову Кориний снес одним ударом своей секиры, и Трентмара, которого Корс ударил копьем прямо в живот, так что тот свалился с лошади и сразу же умер. И все левое крыло и весь центр войска Витчей обратились в великое смятение, а союзники и подавно ударились в панику и готовы были сдаться и просить пощады. Видя масштабы бедствия, король отправил гонца к Корунду, который тут же послал Корсу и Коринию распоряжение со всей поспешностью и со всеми своими людьми возвращаться в Карсё, пока еще это было возможно. Сам же он в это время, как и солнце, чей лик тем величественнее, чем ниже оно находится, двинулся со своей изможденной армией вперед, чтобы замедлить наступление мгновенно собравшего против него свежие силы Юсса и удержать открытым для остальных войск короля путь по мосту в Карсё. Осознав это, Кориний поскакал туда с отрядом своих людей на помощь Корунду, то же самое сделали Хеминг, Декалай и прочие предводители Витчей. Сам же Корс, сочтя сражение проигранным и полагая себя старым человеком, который свое за этот день уже отвоевал, тайком пробрался в Карсё так быстро, как только мог. И он и впрямь истекал кровью от множества ран.

Благодаря этому великому сопротивлению Корунда и его людей было выиграно время, позволившее большей части из остатков их армии укрыться в Карсё. И, хотя Витчи постоянно подавались назад и теряли свои позиции, лорд Корунд своей отвагой и благородным сердцем каждый раз воодушевлял своих воинов, и те отступали очень медленно, ведя кровавую борьбу за каждый фут земли до моста, дабы и самим, всем, кто мог, укрыться внутри. Юсс промолвил:

— Это величайшее сражение, какое я видел за всю свою жизнь, и восхищение и изумление Корундом в сердце моем столь велики, что я почти готов примириться с ним. Но я уже поклялся не заключать мира с Витчландом.

Лорд Гро участвовал в этой битве вместе с Демонами. Он проткнул Дидару мечом шею, так что тот упал и умер.

Увидев это, Корунд взмахнул топором, но в последний момент изменил свои намерения, воскликнув:

— О воплощение порока, неужто ты будешь убивать при мне моих домочадцев? Только дружба моя не уподобится флюгеру. Живи и оставайся предателем.

Но Гро, будучи глубоко задет этими словами, во все глаза уставившись на Корунда, будто пробудившийся ото сна человек, ответил:

— Дурно ли я поступил? Это легко исправить.

С этими словами он повернулся и сразил демонландца. При виде этого Спитфайр закричал на Гро в великом гневе, называя его грязным изменником, и, безжалостно ринувшись на него, поразил его под завязками шлема прямо в мозг.

Таким образом от внезапной мести бесславно окончил дни своей жизни лорд Гро, который, будучи философом и мирным человеком, мало заботившимся о земных вещах, всю свою жизнь преданно следил и следовал за одной небесной звездой; теперь же, в кровавом сражении перед Карсё, он умер по всеобщему мнению многократным клятвопреступником и предателем, получив, наконец, награду за свое вероломство.

Вот появился с множеством вооруженных людей лорд Юсс на своем огромном коне, и с меча его капала кровь, и шум и неистовство битвы грянули с новой силой, и случилось великое побоище, и многие крепкие витчландцы пали в этом бою, а Демоны почти сбросили их с моста. Но лорд Корунд, сплотив своих людей, вновь обратил волны битвы вспять, хотя его намного превосходили числом. И в этой жестокой свалке он искал не кого иного, как лорда Юсса, который, увидев его приближение, не отказал ему, но яростно набросился на него, и некоторое время они обменивались могучими лязгающими ударами, пока Корунд не разрубил щит Юсса на куски и не сбросил того с коня. Вскочив на ноги, Юсс ринулся на Корунда с мечом и мощью удара прорвал кольца посередине его кольчуги и вонзил меч ему в грудь. А Корунд свалил его наземь сильным ударом по шлему, так что тот упал без чувств.

Битва по-прежнему бушевала перед мостом, и обе стороны получили множество тяжелых ранений. Но тут сыновья Корунда увидели, что их отец потерял много крови и ослабел, а остальные его люди, также это заметившие, видя, сколь мало их против столь многих, начали приходить в замешательство. И сыновья Корунда, подъехав к нему с обеих сторон вместе с отрядом воинов, заставили его вернуться с ними к воротам Карсё, и он подчинился, как человек ошеломленный и не знающий, что делает. И впрямь, большое чудо было то, что этот великий лорд, смертельно раненный, еще мог сидеть верхом.

Во дворе его сняли с коня. Леди Презмира, поняв, что его доспехи все покраснели от крови, и, увидев его рану, не упала в обморок, как могла бы поступить другая, но подставила ему плечо и поддержала с помощью своих пасынков этого огромного человека, который более не мог стоять сам, но до сего часа держался против всей военной мощи мира. Появились вызванные ею лекари и носилки, и его отнесли в пиршественный зал. Но через непродолжительное время эти ученые люди признали, что ранение было смертельным, а все их умения бесполезны. Услышав это и считая ниже своего достоинства умирать в постели, а не в поле, сражаясь со своими врагами, лорд Корунд приказал усадить себя в доспехах и во всеоружии, в грязи и пыли сражения, в кресло, чтобы там дожидаться смерти.

Когда все было выполнено, Хеминг пришел сказать об этом королю, который из своей башни над речными воротами наблюдал за завершением этого сражения. Демоны взяли сторожку у моста. Битва была окончена. Король сидел в своем кресле, глядя на поле боя. Его темная мантия была запахнута на его плечах. Он наклонился вперед, упершись рукой в подбородок. Его охранники, числом девять или десять, сгрудились в нескольких ярдах от него, будто боясь приблизиться к нему. Низко стоявшее солнце, заливавшее Тенемос кроваво-красным светом, светило королю прямо в лицо. И когда Хеминг взглянул в лицо короля, страх охватил его, и он не осмелился вымолвить королю ни слова, но поклонился и удалился вновь, дрожа так, будто увидел за завесой нечто страшное.

XXXII

Кончина всех лордов Витчланда

О военном совете; и о том, как Корс, будучи отвергнут королем, обратил свои мысли к иным вещам; и о последнем сотворенном в Карсё колдовстве и последней попойке; и о том, как леди Презмира еще раз говорила с лордами Демонланда в Карсё.

Назавтра после битвы при Карсё король Горайс созвал в своих личных покоях военный совет. Утро выдалось пасмурным, небо было затянуто хмурыми тучами, и, хотя все окна были открыты, в комнате висел спертый воздух, будто его тоже охватило то холодное и мрачное настроение, подобно снотворному оцепенившее витчландских лордов, или будто сама ночь дышала еще большей бедой. Бледны и напряжены были лица этих лордов, и как бы ни пытались они выглядеть перед королем мужественно, бесследно пропала та энергия и воинственность, что жили в них еще вчера. Лишь Кориний сохранял некое подобие своей былой отваги и величавой осанки, сидя напротив короля, уперев руки в боки, выпятив свою массивную нижнюю челюсть и раздувая ноздри. Он плохо спал или засиделся допоздна, ибо глаза его были налиты кровью, а от дыхания его разило вином.

— Мы ждем Корса, — сказал король. — Разве ему не сообщили о моем распоряжении?

Декалай сказал:

— Господин, я еще раз позову его. Боюсь, у него тяжело на сердце от всех этих несчастий, и, с позволения вашего величества, со вчерашнего дня он не в себе.

— Сделай это немедленно, — сказал король. — Дай мне свои бумаги, Кориний. Ты — мой военачальник с тех пор как Корунд обрел свою смерть. Посмотрим, чего стоил нам вчерашний день, и какие силы еще остаются у меня, чтобы раздавить этих змей военной мощью.

— Числа таковы, о король, — сказал Кориний. — Лишь три тысячи и пять сотен воинов, и почти половина из них слишком изранена, чтобы сражаться где-либо, кроме как за глухими стенами. Мы лишь даровали бы Демонам легкую победу, отважившись выйти против них, стоящих перед Карсё с четырьмя тысячами крепких воинов.

Король презрительно фыркнул.

— Кто сказал тебе об их силе? — промолвил он.

— Опасно было бы недооценить их хотя бы на одного человека, — ответил Кориний.

А Хакмон добавил:

— Господин мой король, даю голову на отсечение, людей у них еще больше. И ваше величество не должны забывать, что они полны пыла и гордости после вчерашней битвы, тогда как наши люди…

— Неужто вы, сыновья Корунда, — тихо прервал его речь король, угрожающе глядя на него, — лишь сучья на древе вашего отца, и, стоило его срубить, как в вас не осталось ни мужества, ни жизненных соков, и вы сразу зачахли в идиотском слабоумии? Я не потерплю в Карсё этих бабских речей, да и мыслей тоже.

Кориний сказал:

— У нас есть достоверные сведения, о король, что, когда они пристали к берегу, их основное войско насчитывало шесть тысяч воинов, а прошлым вечером я сам говорил с парой десятков наших офицеров и добился правды от немногих плененных нами Демонов перед тем, как они были казнены. Говоря вам, что Юсс стоит перед Карсё с четырьмя тысячами солдат, я не преувеличиваю истины. Его вчерашние потери по сравнению с нашими были словно блошиный укус.

Король коротко кивнул в знак согласия.

Кориний продолжал:

— Если бы нам удалось получить подмогу извне Карсё, пусть бы это было даже пять сотен копейщиков, чтобы немного отвлечь его от нас, ничто кроме строгого запрета вашего величества не остановило бы меня от нападения на него. Даже и тогда это было бы рискованно, но вам известно, что я никогда не оставлял плод несорванным из страха перед шипами. Но до того времени ничто кроме вашего прямого приказа не заставит меня отважиться на вылазку. Ибо хорошо я знаю, где лежит моя смерть, также как и крах ваш, о король, и всего Витчланда.

Король слушал с неподвижным лицом, его выбритая губа кривилась несколько презрительно, а глаза были полузакрыты, как у кота, разлегшегося на солнце подобно сфинксу. Но солнце не светило в этих покоях совещаний. Утро сменилось днем, и свинцовая завеса снаружи стала еще темнее.

— Господин мой король, — сказал Хеминг, — отправьте меня. Проскользнуть ночью мимо их часовых — дело нехитрое. Сделав это, я соберу для вас небольшой отряд людей, достаточный для этой цели, даже если мне придется прочесать в поисках семь королевств.

Пока Хеминг говорил, дверь распахнулась и в покои вошел герцог Корс. Жалкое он представлял собой зрелище; щеки его были более дряблыми, а глаза более тусклыми, нежели обычно. Лицо его было бескровно, огромное пузо, казалось, съежилось, а плечи ссутулились еще больше, чем вчера. Когда он пододвигал кресло от стола и садился перед королем, походка его была неуверенна, а руки тряслись. Король некоторое время наблюдал за ним в молчании, и под этим взглядом бисеринки пота выступили на лбу Корса, а его нижняя губа затряслась.

— Нам нужен твой совет, о Корс, — сказал король. — Положение таково: поскольку злосчастные звезды отдали победу во вчерашней битве мятежникам-Демонам, Юсс и его братья противостоят нам с четырьмя тысячами людей, тогда как у меня в Карсё нет и двух тысяч здоровых солдат. Кориний считает нас слишком слабыми, чтобы отважиться на вылазку, если только нам не удастся устроить какую-нибудь ложную атаку извне. А об этом (после вчерашнего) нечего и думать. Сюда и к Меликафказу стянули мы все силы свои и своих союзников, что стеклись под наши знамена не из любви к нам, но из страха и из жажды добычи. Гусеницы эти теперь расползлись. Но если мы не будем сражаться, то наша военная мощь будет растрачена, и нашим врагам останется лишь сидеть перед Карсё, пока мы не умрем от голода. Это вопрос весьма сложный и затруднительный.

— Воистину, сложный, о господин мой король, — сказал Корс. Его глаза метались вокруг стола, избегая пристального взора, устремленного на него из-под бровей короля Горайса, и, наконец, остановились на изукрашенной и сверкающей короне Витчланда на голове короля. — О король, — сказал он, — вы требуете моего совета, и я не произнесу и не предложу ничего такого, из чего не вышло бы одного лишь блага, какое только можно вынести из той передряги, в которой мы очутились. Ибо теперь наше величие обратилось печалью, горем и скорбью. И легко быть умным задним числом.

Он замолчал, его нижняя губа тряслась и ходила ходуном.

— Продолжай, — промолвил король. — Ты бормочешь урывками какую-то чепуху, как охваченный лихорадкой дурень. Выскажи мне свой совет.

Корс произнес:

— Я знаю, вам он придется не по душе, о король. Ибо мы, витчландцы, от века охотнее наскакиваем на рифы, нежели слушаемся кормила. Я охотнее промолчу. Молчание не запишешь.

— Промолчу, не промолчу! — воскликнул король. — С каких пор ты стал подобен блюду творога с отхаркнутой в него кровью? Говори, или я рассержусь.

— Тогда не вините меня, о король, — сказал Корс. — Сдается мне, пробил час, когда нам, витчландцам, нужно взглянуть беде в глаза и признать, что мы поставили на кон все, что у нас было, и все утратили. Демоны, как мы убедились себе на погибель, в войне несокрушимы. Но умы их наполнены глупыми выдумками насчет чести и учтивости, и это может сберечь нам тот жалкий осадок, что остался непролитым из кубка нашей фортуны, если мы лишь отринем неуместную гордыню и увидим, где лежит наша выгода.

— Болтовня, болтовня, болтовня! — сказал король. — Будь я проклят, если улавливаю значение всего этого. Что ты предлагаешь мне делать?

Корс, наконец, встретился взглядом с королем. Он напрягся, будто перед ударом.

— Не бросайте в огонь свою мантию лишь потому, что дом занялся, о король. Предайте все на волю Юсса. И поверьте мне, дурацкая снисходительность этих Демонов сбережет нам свободу и позволит легко выжить.

Король чуть наклонился к Корсу, что с чуть пересохшим горлом, но постепенно собираясь с духом, выпалил это предложение сдаться. Никто из них не смотрел на Корса, но все взгляды были обращены к королю, и в течение минуты в этих покоях не было слышно ни звука, кроме их дыхания. Затем дуновение жаркого воздуха грохнуло створкой окна, и король, не шевельнув головой, медленно обвел своим ужасным взглядом всех своих советников, по очереди всматриваясь в каждого. И король произнес:

— Кому из вас этот совет кажется приемлемым? Пусть заговорит и поведает нам об этом.

Все сидели тихо, словно бессловесные звери. Король заговорил снова:

— Это хорошо. Если бы в моем совете завелся еще один такой паразит, столь же отупевший, столь же подлый, как тот, что только что заявил о себе, я был бы убежден, что Витчланд — это разложившаяся изнутри перезрелая груша. И, будь это так, я бы тут же отдал приказ о вылазке, и, в наказание ему и к вашему стыду, вас вел бы этот самый Корс. И тут бы и пришел нам конец, прежде чем нарыв нашего позора излил бы свой гной пред землей и небесами.

— Я не в восторге, господин, от того, что вы нападаете на меня, — сказал Корс. — Но молю вас, подумайте, сколь многие короли в Карсё осыпали оскорбительными поношениями тех, у кого достало мужества дать им здравый совет перед их падением. Будь ваше величество хоть полубогом, хоть фурией из ада, дальнейшим сопротивлением вы не смогли бы вызволить нас из этой сети, в которую нас поймали и скрутили Демоны. Вы не можете более уберечь гусей, о король. Порвете меня на части за то, что я предлагаю вам довольствоваться сохранением гусят?

Кориний ударил кулаком по столу.

— О мерзкий паразит! — выкрикнул он, — Только потому, что ты сам обварился, нам теперь всем опасаться холодной воды?

Но король поднялся во всем своем величии, и Корс съежился в пламени его королевского гнева. И король заговорил:

— Совет окончен, господа мои. Что касается тебя, Корс, то я удаляю тебя из моего совета. Тебе следует благодарить мое милосердие, что я не лишил тебя за это головы. Для твоей же собственной безопасности, которую, как я знаю, ты ценишь дороже, чем мою честь, тебе было бы лучше не попадаться на моем пути, пока тяжелые дни не минут.

Коринию же он сказал:

— Ты отвечаешь своей головой за то, чтобы Демоны не штурмовали крепость, на что их вполне может подбить их гордыня. К ужину меня не ждите. Нынче я останусь в Железной Башне, и пусть никто не тревожит меня под страхом смерти. Вы, мои советники, должны явиться ко мне сюда завтра за четыре часа до полудня. Позаботься как следует, Кориний, чтобы ни ты, ни наши войска не пустились на какую-либо хитроумную авантюру против Демонов, пока не получишь мои дальнейшие распоряжения, и лишь охраняй Карсё от любых атак, если потребуется. За это отвечаешь своей жизнью. Что касается Демонов, то цыплят по осени считают. Если враг мой выворотит валун над моим жилищем, то мне достанет сил опрокинуть его на врага и превратить того в месиво в тот самый момент, когда этот валун колеблется, перед тем как обрушиться и уничтожить мой дом.

С этими словами король решительно двинулся широким шагом к двери. Там он остановился, положив руку на серебряную щеколду, и, свирепо взглянув на Корса, добавил:

— Будь осторожен, ты. Не попадайся опять на моем пути. И, раз уж я об этом вспомнил, не присылай ко мне снова свою дочь, как ты сделал это в прошлом году. Для развлечений она годится, и достаточно хорошо послужила мне в прошлом. Но король Витчланда не ест дважды из одного блюда, и не испытывает недостатка в свежих девках, если они ему понадобятся.

Тут все засмеялись. Но лицо Корса побагровело как кровь.

* * *

Так окончился совет. Кориний с сыновьями Корунда и Корса отправились на стены отдавать приказы согласно распоряжению короля Горайса. А старый герцог Корс удалился в свои покои в северной галерее. Он и ненадолго не мог остаться в покое, но сидел то в резном кресле, то на подоконнике, то на кровати под просторным пологом, или расхаживал по покоям, ломая руки и кусая губу. И было неудивительно, если он пребывал в замешательстве, находясь, словно между ястребом и канюком, между угрожавшим ему в Карсё гневом короля и демонландскими войсками снаружи.

Так прошел день и настало время ужина. И за ужином Корс к всеобщему изумлению сидел на своем месте, и с ним леди Зенамбрия и Шрива. Он пил до дна и, когда ужин был окончен, наполнил кубок со словами:

— Господин мой король Демонланда, и вы, прочие Витчи, хорошо, что мы, стоящие, как мы стоим, одной ногой в зубах погибели, терпим друг друга. И никто не должен скрывать от другого своих дум, но, как сделал я этим утром перед лицом господина нашего короля, высказывать открыто свои мысли и предложения. И, не стыдясь, признаю я, что худо было мое сегодняшнее предложение, когда я убеждал короля примириться с Демонландом. Я старею, а старые люди часто следуют боязливым планам, каковые, если в них еще остались мудрость и отвага, вскоре отвергают, как только напряжение пройдет и они смогут обдумать все на досуге и в трезвом рассудке. И ясно как день то, что король был прав и в своем порицании моей недостаточной смелости, и в своем распоряжении, чтобы ты, о король Кориний, стоял на страже и не предпринимал ничего до исхода этой ночи. Ибо разве не пошел он в Железную Башню? А зачем еще проводит он ночь в тех страшных покоях, как не для того, чтобы сотворить чары своим магическим искусством, как делал и прежде, и тем самым смести и сгубить этих Демонов в самом расцвете их удачи? Ни в один момент времени Витчланд сильнее не нуждался в наших добрых пожеланиях, чем в грядущую полночь, и я молю вас, господа мои, давайте встретимся незадолго до этого в этом зале, дабы всем вместе выпить за удачу в королевском волшебстве.

Посредством этих приятных слов и благожелательных намеков, пришедшихся на тот момент, когда винный кубок отчасти возродил радость в их подавленных невзгодами и событиями разрушительной войны сердцах, Корс вновь вошел в доверие к витчландским лордам. И вот, когда стража была выставлена и все подготовлено к ночи, они собрались в огромном пиршественном зале, где более трех лет назад пировал принц Ла Файриз, а впоследствии бился с витчландцами. Но теперь он утонул в переменчивых течениях Меликафказа. И лорд Корунд, что сражался той ночью с такой отвагой, лежал теперь на смертном одре в том же самом зале, закованный в доспехи с головы до ног, как и подобает погибшему великому воителю, увенчанный аметистовой короной Импланда. Просторные боковые скамьи были не заняты, троны пусты, а поперечную скамью убрали, чтобы освободить место для ложа Корунда. Лорды Витчланда уселись за небольшим столом возле помоста: Кориний во главе стола, ближе всех к двери, напротив него Корс, слева от Кориния — Зенамбрия, а справа — Декалай, сын Корса, и за ним Хеминг; слева же от Корса сидела его дочь Шрива, а справа — двое оставшихся сыновей Корунда. Там были все, кроме Презмиры, а ее никто не видел с момента смерти ее супруга, так как она оставалась в своих покоях. Как и встарь горели в серебряных подставках факелы, освещавшие пустое пространство зала, а вокруг одра, где покоился Корунд, дрожало пламя четырех свечей. На столе стояли прекрасные кубки, наполненные до краев сладким темным трамнийским вином, по одному на каждого пирующего, а в качестве легкой полночной перекуски были поданы холодные пироги с беконом, ботарго и раки в пряном гипокрасе.

Едва они расселись, как факелы побледнели от странного света, хлынувшего снаружи: недоброго, мертвенного, гибельного пламени, какое наблюдал в минувшие дни Гро, когда король Горайс XII в первый раз творил чары в Карсё. Кориний замер, так и не сев на место. Крепким и хорошо сложенным выглядел он в своей голубой шелковой мантии и посеребренной кольчуге. Прекрасная корона Демонланда, которой Корс был вынужден увенчать его той великой ночью в Аулсвике, сверкала на его русых вьющихся волосах. Юность и здоровье проступали в каждом обводе его могучей фигуры, и в его обнаженных руках, гладких и мускулистых, унизанных золотыми запястьями; но жутковатой была трупная бледность этого свечения на его выбритых щеках, а его толстые презрительные губы почернели, как у отравленного, в этом гибельном свете.

— Разве вы не видели этот свет прежде? — воскликнул он. — И была это тень перед восходом нашего всемогущества. Молот судьбы поднят для удара. Пейте со мной за господина нашего короля, что борется с роком.

Все сделали по глубокому глотку, и Кориний сказал:

— Передадим же кубки по кругу, чтобы каждый мог испить из кубка соседа. Это старая добрая традиция, которой обучил меня в Импланде Корунд. Скорее, ибо судьба Витчланда висит на волоске, — с этими словами он отдал свой кубок Зенамбрии, которая осушила его. И все они, передав по кругу свои кубки, сделали еще по глотку — все, кроме одного лишь Корса. Но глаза Корса расширились от ужаса, когда он смотрел на кубок, врученный ему сыном Корунда.

— Пей, о Корс, — воскликнул Кориний, видя, что тот все еще колеблется. — Что тревожит тебя, старый слабоумный болван? Пялится на доброе вино таким испуганным взглядом, как бешеная собака, глядящая на воду.

В это мгновение таинственное сияние погасло, как лампа под порывом ветра, и лишь факелы и похоронные свечи озаряли пирующих неверным светом. Кориний повторил:

— Пей.

Но Корс поставил на стол нетронутый кубок и замер в нерешительности. Кориний раскрыл рот, чтобы заговорить, и его челюсть отвалилась, как у человека, внезапно заподозрившего что-то ужасное. Но прежде чем он сумел вымолвить и слово, ослепительная вспышка метнулась от земли к небесам, и прочный пол пиршественного зала затрясся и заколебался, как при землетрясении. Все кроме Кориния рухнули на свои места, вцепившись в стол, изумленные и оглушенные. Раскат за раскатом, пока барабанные перепонки едва не лопнули от грохота, гремел и буйствовал в Карсё вырвавшийся из пучин ночи ужас. Хохот разносился в искаженном воздухе, будто проклятые души пировали в Аду. Зарница разодрала тьму на части, наполовину ослепив тех, кто сидел за этим столом, и Кориний схватился за столешницу обеими руками, когда последний оглушительный удар сотряс стены, и взметнулось в ночь пламя, осветив все небо мертвенным сиянием. И в этой троекратной вспышке Кориний увидел через юго-западное окно, как Железная Башня взорвалась и раскололась надвое, а в следующий миг обрушилась лавиной раскаленных докрасна обломков.

— Башня рухнула! — закричал он. И, внезапно ощутив смертельную усталость, тяжело осел в свое кресло. Катаклизм пронесся мимо, словно ветер в ночи, и теперь был слышен шум врагов, ринувшихся на приступ. Кориний тщился встать, но ноги его стали слишком слабы. Его взгляд остановился на нетронутом кубке Корса, который был передан ему сыном Корунда Виглусом, и он воскликнул:

— Что за дьявольщина? Я чувствую странное онемение в костях. Клянусь небесами, ты пригубишь из этого кубка или умрешь.

Виглус, выкатив глаза и хватаясь рукой за грудь, попытался встать, но не смог.

Хеминг с трудом приподнялся, шаря в поисках меча, затем рухнул на стол перед собой с ужасным горловым хрипом.

А Корс вскочил, дрожа, и его тусклые глаза зажглись ликующей злобой.

— Король метнул кости и проиграл, — выкрикнул он, — как я это и предвидел. И теперь дети ночи забрали его к себе. А ты, проклятый Кориний, и вы, сыновья Корунда, — лишь мертвые свиньи передо мной. Все вы испили отравы, и все вы погибли. Теперь я сдам Карсё Демонам. И им, а также вашими телами с моим снадобьем, гниющим в ваших кишках, я куплю себе мир с Демонландом.

— О ужас! Тогда и я тоже отравлена! — завопила леди Зенамбрия и упала в обморок.

— К сожалению, — сказал Корс. — Вини за это передачу кубков. Я не мог заговорить, пока яд не сковал тела этих окаянных дьяволов и не обезвредил их.

Кориний сжал челюсти, словно бульдог. Мучительно скрежеща зубами, он поднялся с кресла с обнаженным мечом в руке. Корс, проходивший мимо него к двери, слишком поздно понял, что позабыл о хозяине пира. Кориний, хотя пагубное снадобье и спутало саваном его ноги, был все же слишком быстр для Корса, который, убегая от него к двери, успел лишь схватиться за тяжелые портьеры, когда меч Кориния вонзился ему в спину. Он упал, вяло корчась, словно нанизанная на вертел жаба. И стеатитовый пол стал скользким от его крови.

— Хорошо. Прямо в кишки, — сказал Кориний. У него уже не было сил, чтобы вытащить меч; он покачнулся, словно пьяный, и сполз наземь, упираясь о косяк высокого дверного проема.

Некоторое время он лежал там, прислушиваясь к шуму битвы снаружи, ибо Железная Башня упала на внешнюю стену, проломив брешь во всех линиях защиты. И через эту брешь Демоны хлынули в крепость Карсё, куда ни разу не ступала нога прорвавшегося силой неприятеля за все столетия с тех пор, как она была построена Горайсом I. Тяжко было Коринию лежать, прислушиваясь к этому неравному бою, будучи не в состоянии шевельнуть и рукой, когда все те, кто мог возглавить оборону, были мертвы или умирали на его глазах. Но ему становилось легче дышать, а боль немного утихала, когда его взгляд останавливался на грузном теле Корса, извивавшегося в смертельной агонии на его мече.

Так прошел почти час. Физическая мощь Кориния и его стальное сердце позволяли ему сопротивляться силе яда долгое время после того, как все остальные уже испустили дух. Но вот битва окончилась, и победа досталась демонландцам, и лорды Юсс, Голдри Блусско и Брандох Даэй с рядом своих воинов вошли в пиршественный зал. Были они вымазаны в крови и пыли битвы, ибо крепость была захвачена не без могучих ударов и смертей многих крепких мужей. Когда они остановились у порога, Голдри промолвил:

— Вот и сам пиршественный зал смерти. Как же нашли они свою кончину?

Лицо Кориния омрачилось при виде демонландских лордов; он изо всех сил пытался подняться, но со стоном осел обратно.

— В моих костях бесконечный холод, — промолвил он. — Вон тот чертов предатель погубил нас всех отравой, иначе кое-кто из вас обрел бы смерть от моей руки прежде, чем вы ворвались бы в Карсё.

— Принесите ему воды, — сказал Юсс. И вместе с Брандохом Даэй они осторожно подняли Кориния и отнесли его в его кресло, где ему было бы более удобно.

Голдри произнес:

— Вот живая леди.

Ибо Шрива, сидевшая по левую руку от отца и тем самым избежавшая отравленного напитка при передаче кубков, поднялась из-за стола, где сидела молча, сжавшись от страха, и разразилась потоком слез и испуганных причитаний у колен Голдри. Голдри приказал отвести ее в лагерь и надежно приютить до утра.

А Кориний был уже при смерти, но собрался с силами, чтобы выговорить:

— Я радуюсь, что не от вашего меча погибли мы, но от несправедливых причуд Фортуны, чьим орудием были этот Корс и дьявольская гордыня короля, возжелавшего запрячь в свою колесницу Небеса и Ад. Фортуна — настоящая шлюха, сначала приласкала меня, а теперь вот так ударила в живот.

— Не Фортуна, господин мой Кориний, — сказал Голдри, — но ступающие бесшумно Боги.

К этому времени принесли воду, и Брандох Даэй хотел дать ему напиться. Но Кориний воспротивился этому, дернул головой и опрокинул чашу, яростно глядя на лорда Брандоха Даэй.

— Мерзавец, — сказал он, — значит, и ты тоже явился осквернять могилу Витчланда? Хочешь ударить меня в самое сердце, ты, танцовщица, а не воин.

— Почему же? — ответил Брандох Даэй. — Допустим, собака укусит меня за ляжку — должен ли я укусить ее в ответ за то же самое место?

Веки Кориния сомкнулись, и он слабым голосом произнес:

— Как выглядят твои бабские побрякушки в Кротеринге после того, как с ними повозился я? — и после этих слов ползучая отрава добралась до его могучих сердечных мышц, и он скончался.

Тогда в просторном пиршественном зале воцарилась тишина, и в тишине послышался звук шагов, и лорды Демонланда обернулись к высокому дверному проему, что зиял, словно сводчатый зев темной пещеры; ибо Корс сорвал в своих смертных муках тканые портьеры, и они лежали кучей на пороге под его мертвым телом, меч Кориния упирался эфесом ему в ребра, а клинок на фут торчал из его груди. И на их глазах в дрожащем свете факелов через порог переступила леди Презмира, увенчанная короной и облаченная в свои богатые одежды и парадные украшения. Ее лицо было безрадостно, как зимняя луна, что плывет высоко среди легких облаков в ветреную полночь перед собирающимся дождем, и эти лорды, очарованные ее печальной и холодной красотой, стояли, лишившись дара речи.

Наконец, Юсс, говоривший так, будто с трудом справляется со своим голосом, мрачно поклонившись ей, промолвил:

— О королева, мы даруем вам мир. Мы к вашим услугам во всем. И в первую очередь в том, что станет нашей первейшей задачей перед отплытием домой: возвести вас на ваш законный престол в Пиксиланде. Но час сей и так перегружен роком и отчаянными подвигами, чтобы держать совет. Совету быть наутро. Ночь требует покоя. Прошу вас разрешить нам уйти.

Презмира посмотрела на Юсса, и язвительность была в ее глазах, сверкавших зеленым металлическим блеском, как глаза львицы перед боем.

— Ты предлагаешь мне Пиксиланд, господин мой Юсс, — сказала она, — Мне, королеве Импланда. И ночь эта, полагаешь ты, способна принести мне покой. Те, что были мне дороги, и впрямь обрели покой: мой супруг и возлюбленный Корунд, мой брат принц, Гро, который был моим другом. Смертоносны оказались вы для них, будь вы друзья или враги

Юсс произнес:

— О королева Презмира, гнездо упало вместе с деревом. Эти события случились по воле Судьбы, а мы — лишь волчки, подстегиваемые Судьбой, как ей заблагорассудится. Против тебя мы не воюем, и я клянусь тебе, все наши помыслы направлены на возмещение твоего ущерба.

— О, эти твои клятвы! — воскликнула Презмира. — Какой ущерб можешь ты возместить? Молодость еще при мне, и какая-никакая скудная красота. Оживишь тех троих, которых ты погубил? При всем твоем хваленом искусстве, думаю, эта задача была бы для тебя слишком сложна.

Все они хранили молчание, глядя на нее, изящно проходившую мимо стола. Она посмотрела отстраненным и, как могло показаться, непонимающим взором на мертвых пирушников и их пустые кубки. Пусты были все, кроме одного, переданного по кругу Виглусом, из которого Корс не стал пить; он стоял наполовину осушенный. Был он прихотливо сработан из бледно-зеленого стекла, а ножка была образована тремя сплетавшимися змеями: золотой, серебряной и железной. Беззаботно притронувшись к нему пальцем, она еще раз подняла свои сверкающие глаза на Демонов и промолвила:

— У вас, демонландцев, всегда было в обыкновении съедать яйцо и отдавать скорлупу вместо милостыни, — и, указывая на мертвых витчландских лордов за пиршественным столом, она спросила: — Это тоже жертвы вашей сегодняшней охоты, господа мои?

— Ты к нам несправедлива, госпожа моя, — воскликнул Голдри. — Никогда Демонланд не применял подобные хитрости против своих врагов.

Лорд Брандох Даэй быстро взглянул на него и лениво шагнул вперед со словами:

— Не знаю, что за мастер сработал этот кубок, но он странным образом похож на один, виденный мною в Импланде. Только этот еще прекраснее, и более точных пропорций.

Но Презмира опередила его протянутую руку и спокойно придвинула кубок к себе, за пределы его досягаемости. Как меч скрещивается с мечом, скрестился взгляд ее зеленых глаз с его взглядом, и она сказала:

— Не думайте, будто у вас есть на земле враг злее меня. Это я отправила Корса и Кориния втоптать Демонланд в грязь. Если бы у меня была хоть капля мужских достоинств, если бы мне хотя бы достало духу, то все вы, визжа, отправились бы во мрак вслед за милыми мне людьми прежде, чем я отбуду. Но у меня их нет. Так убейте же меня и отпустите.

Юсс, чей обнаженный меч все еще был в его руке, с силой задвинул его в ножны и шагнул к ней. Но между ними стоял стол, и она отступила к помосту, где возлежал на смертном одре Корунд. Там, над ними, она остановилась с кубком отравы в руке, словно победоносная богиня.

— Не отходите от стола, господа мои, — сказала она, — или я осушу этот кубок вам на муку.

Брандох Даэй промолвил:

— Кости брошены, о Юсс. И королева выиграла игру.

— Госпожа моя, — сказал Юсс, — клянусь, что к тебе не будет применено ни принуждения, ни ограничения свободы, лишь будут оказаны честь и почет, и дружба, если пожелаешь. Это ты можешь принять от нас в память о твоем брате.

При этих словах она взглянула на него страшным взглядом, а он продолжал:

— Лишь не налагай на себя руки этой безумной ночью. Ради тех, кто, возможно, даже сейчас наблюдает за нами из неизведанных бесплодных земель, из-за мрачного озера, не делай этого.

По-прежнему глядя на них и высоко подняв кубок в правой руке, Презмира легко коснулась левой бронзовых пластин Корундовой кольчуги, что защищали могучие мышцы его груди. Ее рука дотронулась до его бороды и вдруг отдернулась, но в следующее мгновение она вновь нежно положила ее ему на грудь. Ее пламенеющая красота, казалось, несколько смягчилась на минуту в колеблющемся свете, и она промолвила:

— Я была отдана Корунду молодой. Этой ночью я усну вместе с ним, или воцарюсь вместе с ним над могучими народами мертвых.

Юсс двинулся, словно собираясь заговорить, но она остановила его взглядом, линии ее тела опять застыли, и львица вновь воззрилась из ее бесподобных глаз.

— Неужто ваше величие, — проговорила она, — настолько переросло ваш разум, что вы думаете, будто я, бывшая принцессой Пиксиланда, королевой отдаленного Импланда и женой величайшего воина в этой крепости Карсё, которая доселе оставалась единственным бичом и ужасом всего мира, останусь жить вашей содержанкой? О мои демонландские лорды, добрые храбрые дураки, не говорите со мной более, ибо речи ваши глупы. Идите, снимайте свои шляпы перед скачущей по горам неотесанной деревенщиной, любезно просите ее жить с вами в стойле вместе с вашим скотом, убив ее супруга. Разве трескучий мороз, погубивший и заморозивший все прекрасные садовые цветы, скажет розе: «Живи с нами», и разве станет она прислушиваться к такому волчьему ухаживанию?

С этими словами она осушила кубок и, отвернувшись от демонландских лордов, как королева отворачивается от презренной толпы, мягко опустилась на колени подле Корундова ложа, обхватив своими белыми руками его голову и уткнувшись лицом в его грудь.

* * *

Когда Юсс заговорил, его голос был сдавленным от слез. Он приказал Бремери перенести тела Корса, Зенамбрии и сыновей Корунда и Корса, что лежали в этом зале отравленные и мертвые, и наутро предать их почетным похоронам.

— Что же касается лорда Кориния, то я хочу, чтобы вы подготовили ему смертное ложе, на котором он пролежал бы в этом зале всю ночь, а назавтра мы возложим его на костер перед Карсё, как подобает поступить со столь прославленным полководцем. А великого Корунда и его супругу пусть никто не разделяет, но пусть упокоятся они в одной могиле, бок о бок, во имя их любви. Прежде чем мы уплывем, я хочу воздвигнуть им памятник, достойный усопших великих королей и принцев. Ибо царственен и благороден был Корунд, и могуч в бою, воин с чистыми руками, хотя и наш заклятый враг. Удивительны те узы любви, что связали его с этой его несравненной королевой. Кто знал среди женщин равную ей в верности и благородстве души? И, несомненно, ни одна не была более несчастна.

Потом они вышли во внешний дворик Карсё. Ночь все еще несла некоторые признаки того буйства небес, что разразилось недавно и прошло, и разорванные покровы грозовых туч еще висели на небесном лике. Между ними в ясных областях неба дрожали немногочисленные звезды, и луна, полная уже более чем наполовину, опускалась за Тенемосом. В воздухе чувствовалось слабое дыхание осени, и Демоны содрогнулись, вдохнув свежести после душного воздуха этого огромного пиршественного зала. Над руинами Железной Башни поднимался к небу дым, а вокруг нее были свалены груды битого камня, уродливо вырисовывавшиеся во мраке осколками прежнего хаоса; над ними и над разверзшейся землей курились едкие испарения, похожие на испарения горящей серы. Сквозь эти сернистые пары постоянно сновали туда-сюда и утомленно кружили отвратительные ночные птицы и летучие мыши с кожистыми крыльями, неясно видимые в неверной мгле лишь на мгновение, когда в своем полете вырисовывались на фоне луны. И из скорбного запустения болот вдалеке доносились в ночи стенающие голоса: дикий вой, рыдания и протяжные стоны, вздымавшиеся и замиравшие в тишине.

Юсс прикоснулся к руке Голдри и сказал:

— Нематериальны эти завывания, да и те, что кружат в дыму, — не летучие мыши или совы. Это его осиротевшие духи, оплакивающие своего хозяина. Многие из них служили ему, простейшие духи земли, воздуха и воды, содержавшиеся им в неволе при помощи волшебных и колдовских искусств, являвшиеся, исчезавшие и действовавшие по его воле.

— Они ему не помогли, — сказал Голдри, — как не помог и меч Витчланда против нашей мощи и отваги, что сломали его на части у него в руках и сразили многих из его сильных и доблестных мужей.

— Но верно и то, — промолвил лорд Юсс, — что не жил на земле никто более великий, нежели король Горайс XII. Когда после долгих войн мы загнали его в угол, как оленя, он не побоялся во второй раз, теперь уже один и без помощников, предпринять то, чего никто кроме него и единожды не мог исполнить и остаться после этого в живых. И хорошо было ему ведомо: то, что он призвал из глубин, сокрушит и уничтожит его полностью, если он хоть на йоту промахнется, как промахнулся он в прежние дни, но его последователь тогда помог ему. Взгляни же, с каким громким раскатом грома, неодолимого никакой земной силой, обрел он свою кончину: от него Карсё почернел и дымится в руинах, будто памятник ему, эти витчландские лорды, а также сотни солдат наших и Витчей превратились в жаркое на его похороны, а в ночи главными его плакальщиками рыдают духи.

Затем они вернулись в лагерь. И в надлежащее время луна села, тучи разошлись, а тихие звезды продолжали следовать своими вечными путями до исхода ночи так, будто эта ночь была подобна другим; ночь, узревшая, как могущество и величие Витчланда разлетелось на куски под ударом молота рока.

XXXIII

Королева Софонисба в Гейлинге

О приеме, устроенном лордом Юссом в Демонланде королеве Софонисбе, питомице Богов, и о случае, который превыше всего того дивного и прекрасного, что было показано ей в той стране, преисполнил ее удивлением; а также редкий пример того, как, вопреки всем ожиданиям, весною в благословенный мир приходит возрождение.

Прошли месяцы, и наступила пора, когда королева Софонисба, в соответствии со своим обещанием, должна была навестить лорда Юсса в Гейлинге. И вот принесшая королеву в Демонланд зимиамвийская каравелла в тиши безветренного апрельского рассвета поднялась на веслах по фьорду к Обзорной Гавани.

Весь восток превратился в будуар золотой зари. Картадза, резко очерченная, будто вырезанная из бронзы, все еще скрывала солнце, и в глубокой тени гор дремали в синем и пурпурном полумраке гавань, невысокие холмы и рощи каменного дуба и земляничных деревьев, меж которых вырисовывались в бледном пробуждающемся великолепии аллеи цветущего розового миндаля и белые мраморные набережные, будто в зеркале отраженные в спокойной морской глади. На западе по ту сторону фьорда все было залито светом зарождающегося дня. На самых высоких пиках еще лежал снег. Безмятежные, купающиеся в золотистом свете, высились они на фоне небесной сини: Дина, Зубцы Нантреганона, Шардский Пик и прочие вершины Иглистого Кряжа и Невердала. Утро смеялось на их высоких гребнях и целовало леса, лепившиеся на их склонах: колышущиеся леса, насыщенные коричневые и пурпурные оттенки которых говорили о том, что каждый сучок на мириадах их ветвей покрыт набухающими почками. Белые туманы подобно одеялам лежали на заливных лугах, где Тиварандардал открывается к морю. На берегах Ботрея и Скарамсея, как и на материке у гигантского утеса Тремнировой Кручи и немного к югу от Аулсвика, сияли золотисто-желтым цветом луга меж березовых лесов: цвели весенние нарциссы.

Они прошли на веслах к самому северному причалу и ошвартовали каравеллу. Благоухание миндальных деревьев было, словно наполнявшее воздух благоухание самой весны, и весна встречала королеву, когда та спустилась со своей свитой с сияющих ступеней вместе со своими маленькими стрижами, кружившимися вокруг или сидевшими на ее плечах: королеву, которой Боги давным-давно даровали вечную юность и покой в Коштре Белорн.

Лорд Юсс и его братья вышли на набережную навстречу ей, и с ними лорд Брандох Даэй. Они по очереди поклонились, поцеловав ей руки и поприветствовав ее в Демонланде. Но она промолвила:

— Не в Демонланд я явилась, господа мои, но в целый мир. И к какой из всех земных гаваней мне править, к какой земле, как не к вашей, к земле тех, что своими победами принесли покой и счастье всему миру? Воистину, более безмятежно не простирался покой над Моруной в старые дни, до того, как в той стране услышали имена Горайса и Витчланда; так расстелется он над этим новым миром и Демонландом теперь, когда все эти имена навеки погрузились в водовороты забвения и тьмы.

Юсс сказал:

— О королева Софонисба, не требуй, чтобы имена погибших великих мужей забылись навсегда. Те войны, что мы в прошлом году довели до столь сокрушительного завершения, утвердив себя неоспоримыми властителями мира, и впрямь должны кануть в забвение вместе с теми, кто сражался против нас. Но слава об этих событиях должна жить на устах и в песнях людей от поколения к поколению до скончания веков.

Они сели в седла и поехали от гавани к горной дороге, а затем по привольным пастбищам Соломенного Языка. В росистых лугах у дороги резвились ягнята, перелетали с куста на куст черные дрозды, жаворонки распевали в незримой вышине; а когда они спускались через леса в Ручейную Низину, на деревьях ворковали вяхири и сверкали бусинками глаз белки. Королева говорила мало. Эти и прочие робкие обитатели леса и луга очаровали и покорили ее, погрузив в молчание, лишь изредка прерываемое восторженным восклицанием. Лорд Юсс, сам любивший все это, наслаждался ее восхищением.

Затем они, петляя, поднялись по крутому склону из Ручейной Низины и въехали в Гейлинг через Львиные Врата. Вдоль аллеи ирландских тисов выстроились солдаты из гвардии Юсса, Голдри, Спитфайра и Брандоха Даэй. В честь своих великих хозяев и королевы они воздели свои копья, а герольды протрубили на серебряных трубах три фанфары. Затем под аккомпанемент лютней, теорб и кифар[106], следовавших ритму приглушенных барабанов, хор девушек запел приветственную песнь, усыпая дорожку перед демонландскими лордами и королевой прекрасными белыми гиацинтами и цветами нарциссов, в то время как леди Мевриан и Армеллина, что были прекраснее любой королевы на земле, ожидали на верхней ступени золотой лестницы над внутренним двориком, дабы поприветствовать королеву Софонисбу в Гейлинге.

* * *

Нелегко было бы поведать обо всех радостях, приготовленных для королевы Софонисбы и для ее развлечения лордами Демонланда. Первый день провела она в парках и прогулочных садах Гейлинга, где лорд Юсс показал ей свои аллеи раскидистых лаймов, свои тисовые беседки, свои фруктовые сады и сады утопленные [107], свои дорожки и тайные места; свои тропинки среди ползучего тимьяна, что распространяет, когда по нему ступают, освежающее благоухание; свои старинные водные сады у Бранкдальского Ручья, где собираются летом водяные нимфы, которых можно увидеть поющими под луной и расчесывающими свои волосы золотыми гребнями.

На второй день он показал ей свои сады трав, раскрыв ей их тайные свойства, в которых был глубоко сведущ. Там росла трава замалентион, что, будучи растолчена с несоленым жиром, является великолепным средством от всех ран. И ясенец, что, съеденный без промедления, выводит из тела стрелы и исцеляет раны, и не только его присутствие останавливает змей, если они окажутся поблизости, но и несомый ветром запах его, и, вдохнув его, они умирают. И мандрагора, что, принесенная в середину дома, изгоняет из этого дома все зло, а также облегчает головную боль и вызывает сон. И еще он показал ей в своем саду синеголовник, что растет в укромных и сырых местах, а корень его — будто голова чудовища, которое люди называют Горгоной, и корневые отростки имеют вид, запах и цвет змеи. О нем он поведал ей, что, вытаскивая корень, человек должен проследить, чтобы на него не светило солнце, а тот, кто будет обрезать его, должен отвернуть лицо, ибо не дозволяется человеку видеть этот корень невредимым.

На третий день Юсс показал королеве свои конюшни, где стояли в стойлах в серебряных сбруях его боевые кони и лошади для охоты и гонок на колесницах, и она весьма дивилась его семи белым кобылам, сестрам, столь похожим друг на друга, что никто не мог отличить одну от другой, дарованным ему в былые дни жрецами Артемиды в землях по ту сторону заката. Они были бессмертны, а в жилах их струился ихор[108], а не кровь, и огнем горел он в их глазах, подобных пылающим лампам.

Четвертую и пятую ночь королева провела в Дрепабю, гостя у лорда Голдри Блусско и принцессы Армеллины, что поженились в Зайё Закуло на прошедший Йоль; а шестую и седьмую ночь — в Аулсвике, и там Спитфайр оказал ей пышный прием. Но лорд Брандох Даэй пока не позволял королеве отправиться в Кротеринг, ибо еще не обустроил он заново свои сады и беседки и не возродил по своему вкусу все красоты и богатства после дурного обращения Кориния. И был он против того, чтобы она увидела Кротерингский Замок, пока все в нем не будет восстановлено до прежнего великолепия.

На восьмой день она вновь явилась в Гейлинг, и тогда лорд Юсс показал ей свою студию с астролябиями из орихалка[109], покрытыми изображениями всех знаков Зодиака и домов луны, возвышавшимися над полом в рост высокого человека, с подзорными трубами, кристаллами, вогнутыми зеркалами и огромными хрустальными сферами, в которых он держал гомункулусов, созданных им при помощи тайных процессов природы, и мужчин и женщин менее пяди в высоту, столь прекрасных в своих крохотных нарядах, сколь только можно было пожелать, евших, пивших и направлявшихся по своим делам в тех громадных сферах из хрусталя, где его искусство дало им жизнь.

Каждую ночь, будь то в Гейлинге, Аулсвике или Дрепабийских Топях, в ее честь устраивался пир с музыкой, танцами, гуляньями и всяческими развлечениями, с чтениями стихов и трюками в обращении с оружием и в верховой езде, с маскарадами и интермедиями, подобных которым по красоте, остроумию и великолепию не видели на земле.

* * *

Настал девятый день пребывания королевы в Демонланде, и это был канун дня рождения лорда Юсса, и все великие люди страны собрались вместе, как и четыре года назад, дабы на следующий день поздравить его и его братьев, как было заведено прежде. Была хорошая ясная погода, а случавшийся время от времени дождь насыщал воздух свежим ароматом, землю — цветом и свежестью, а солнечный свет — радостью. Юсс с утра прогуливался с королевой в лесах Лунгардской Лощины, где как раз распускалась листва, а после полуденной трапезы показывал ей свои высеченные в скале под Гейлингским Замком сокровищницы, где он хранил сложенные как поленья бруски золота и серебра, неотшлифованные кристаллы рубина, хризопраза или гиацинта, столь тяжелые, что даже сильный человек не смог бы их поднять, достигавшие вершинами потолка кучи слоновых бивней, сундуки и бочонки, наполненные благовониями и дорогими пряностями: амброй, ладаном, душистым сандаловым деревом, миррой и нардом, чаши, кувшины и драгоценные кубки, светильники и шкатулки из чистого золота, украшенные чеканными изображениями мужчин и женщин, птиц, зверей и ползучих тварей и инкрустированные бесценными камнями: жемчугом, розовыми и желтыми яхонтами, смарагдами, хризобериллами и желтыми алмазами.

Когда королева вдоволь насмотрелась на все это, он отвел ее в свою огромную библиотеку, где стояли статуи девяти Муз и Аполлона, а стен было не видно из-за книг: историй и песен древних времен, книг по философии, алхимии, астрономии, магическому искусству и музыке, романов, жизнеописаний умерших великих людей и объемистых трактатов по всем мирным и военным искусствам с картинками и разукрашенными буквицами. Огромные окна библиотеки были обращены к югу, на сад, а под ними теснились вьющиеся розовые кусты, жимолость и вечнозеленая магнолия. Большие кресла и диваны стояли возле камина, где в зимнее время пылал огонь из кедровых поленьев. Лампы из сиявшего собственным светом лунного камня с абажурами из мутно-зеленого турмалина стояли на серебряных подставках на столе и у каждого дивана и кресла, дабы давать свет с окончанием дня, и весь воздух благоухал ароматом сухих розовых лепестков в древних чашах и вазах из расписного фаянса.

Королева Софонисба сказала:

— Господин мой, здесь мне нравится более всех тех прекрасных мест, что показал ты мне в своем замке Гейлинг, где все заботы кажутся забытым эхо оставленного позади враждебного мира. Воистину, сердце мое радуется, о друг мой, тому, что ты и прочие демонландские лорды теперь сможете наслаждаться своими прекрасными сокровищами и светлыми днями на своей дорогой родине в мире и спокойствии всю свою жизнь.

Лорд Юсс стоял у окна, что было обращено на запад, на озеро, к великой стене Скарфа. Тень благородной грусти омрачала его прекрасное смуглое лицо и его взгляд, устремленный на завесу дождя, что простерлась над склонами горной стены, наполовину скрывая высокие пики.

— Но подумай о том, госпожа моя, — сказал он, — что мы молоды. А для пылких умов в чрезмерном покое таится тревога.

Он провел ее по своим арсеналам, где хранил оружие свое и своих воинов, и все военные доспехи. Там он показал ей мечи и копья, булавы, секиры и кинжалы, прихотливо отделанные, украшенные орнаментами и выложенные драгоценными камнями, кольчуги, перевязи и щиты, клинки столь острые, что могли бы рассечь надвое несомый ветром волосок, заколдованные шлемы, которые не мог разрубить обыкновенный меч. И Юсс обратился к королеве:

— Госпожа моя, что думаешь ты об этих мечах и копьях? Ибо знай, что это ступени лестницы, по которым мы, демонландцы, взобрались к тем господству и преобладанию, каковыми пользуемся ныне над всеми четырьмя сторонами света.

Она отвечала:

— О господин мой, я высокого о них мнения. Ибо нехорошо было бы, если бы, радуясь урожаю, мы презирали орудия, что возделали для него землю и собрали его.

Пока она говорила, Юсс снял с крюка огромный меч с рукоятью, обвязанной сплетенными золотыми и серебряными нитями, c усеянной аметистами гардой из латуни, украшенной с каждой стороны двумя драконьими головами с малиновыми альмандинами вместо глаз, и опалом глубокого янтарного цвета с красными и зелеными блестками, вделанным в головку эфеса.

— С этим мечом, — промолвил он, — я отправился с Гасларком к вратам Карсё, будучи одурманен отголосками наслани короля Горайса; этим летом исполнится четыре года с того случая. С этим мечом я на протяжении часа сражался спина к спине вместе с Брандохом Даэй против Корунда, Кориния и самых искусных из их людей: это была величайшая битва, в которой я бился при устрашающем неравенстве сил. Сам король Витчланда взирал на нас со стен Карсё сквозь водянистую мглу и сияние и дивился, что двое рожденных женщиной мужей могут совершать такие подвиги.

Он отвязал ремни и вытащил запевший меч из ножен.

— Этим мечом, — заговорил он, с любовью глядя на клинок, — я одолел сотни своих врагов: Витчей, Вампиров и варваров из Импланда и южных морей, пиратов Эзамосии и восточных князей. Этим мечом я добивался победы во множестве битв, и в самой выдающейся из них: в битве перед Карсё в прошлом сентябре. Там, сражаясь с великим Корундом, я в гуще боя нанес ему этим мечом рану, которая оказалась для него смертельной.

Он снова вложил меч в ножны, минуту подержал его, словно раздумывая, не подпоясаться ли им, а затем медленно повернулся к его месту на стене и повесил его обратно. Когда они выходили из великого арсенала Гейлинга, он держал голову высоко, словно боевой конь, отводя взгляд от королевы, но не настолько искусно, чтобы она не заметила блеск в его глазах, выглядевший, как повисшая на ресницах слеза.

* * *

Тем вечером в личных покоях лорда Юсса был накрыт ужин: небольшой пир, но весьма роскошный. Они расселись за круглым столом вдевятером: трое братьев, лорды Брандох Даэй, Зигг и Волл, леди Армеллина и Мевриан и королева. На посторонний взгляд радостно лились вина из Кротеринга и Норваспа и весело текла беседа. Но время от времени молчание серой пеленой нависало над столом, пока не нарушал его шуткой Зигг, или Брандох Даэй, или сестра его Мевриан. Королева ощущала холод за их весельем. С ходом празднества приступы молчания становились все чаще, как будто вино и веселье растеряли свои исконные свойства и превратились в источники уныния и мрачных раздумий.

Лорд Голдри Блусско, и до того говоривший немного, теперь и вовсе молчал, а его гордое смуглое лицо застыло в неподвижной задумчивости. Спитфайр также умолк, подперев лицо рукой и опустив голову; он то принимался пить, то барабанил пальцами по столу. Лорд Брандох Даэй откинулся в своем кресле из слоновой кости, потягивая вино. С деланным спокойствием, словно дремлющая в полдень пантера, оглядывал он своих товарищей по пиру сквозь полузакрытые веки. Словно солнечные лучи, преследуемые тенями облаков на горном склоне в ветреную погоду, мелькали на его лице огоньки шутливого довольства.

Королева промолвила:

— О господа мои, вы обещали мне, что я услышу полный рассказ о ваших битвах в Импланде и импландских морях, и о том, как вы пришли к Карсё, и о великом сражении, что там произошло, и о кончине всех лордов Витчланда и проклятого Горайса XII. Прошу вас, поведайте ее мне теперь, дабы сердца наши возвеселились от истории о великих подвигах, память о которых останется всем поколениям, и дабы мы вновь возрадовались тому, что мертвы и сгинули все витчландские лорды, от тирании которых стонала и содрогалась в муках земля.

Лорд Юсс, на расслабленном лице которого она увидела ту же грусть, какую заметила в нем и в библиотеке в тот же самый день, налил еще вина и произнес:

— О королева Софонисба, ты услышишь все.

И он поведал обо всем, что произошло с тех пор, как они распрощались с ней в Коштре Белорн: о походе к морю до Мюэльвы, о Лаксе и его огромном флоте, уничтоженном и потопленном близ Меликафказа, о битве перед Карсё и о ее переменчивом ходе, о нечестивом свете и горящих в небесах предзнаменованиях, по которым они поняли, что король вновь колдует в Карсё, о своем ночном ожидании во всеоружии, с чарами и амулетами наготове против того ужаса, что мог родиться от заклинаний короля, о разрушении Железной Башни и о штурме крепости в непроглядной тьме, об убитых на пиру витчландских лордах и о том, как, в конце концов, ничего не осталось от мощи, величия и ужаса Витчланда, кроме гаснущих углей погребального костра, да голосов, завывающих на ветру перед рассветом.

Когда он закончил, королева промолвила, будто во сне:

— Воистину, о погибших королях и лордах Витчланда можно сказать так:

Эти ничтожные властители;

Вся слава их — не более чем след,

Что оставляет путник на снегу;

Лишь засияет солнце, как растают

И суть и форма.[110]

После этих слов молчание, словно пелена, вновь воцарилось над пиршественным столом, еще более унылое, чем прежде, и исполненное тяжести.

Внезапно лорд Брандох Даэй встал, отстегивая со своего плеча золотую перевязь, усыпанную абрикосовыми яхонтами, алмазами и огненными опалами, изображавшими молнии. Он бросил ее перед собой на стол вместе со своим мечом, что зазвенел среди кубков.

— О королева Софонисба, — сказал он, — Ты отслужила достойную панихиду по нашей славе, также как и по славе Витчланда. Меч этот дал мне Зелдорний. Он был со мной на Кротерингском Скате против Кориния, когда я вышвырнул того из Демонланда. Он был со мной у Меликафказа. Он был со мной в последней великой битве в Витчланде. Ты скажешь, что он принес мне удачу и победу в бою. Но не принес он мне, как Зелдорнию, той наивысшей удачи из всех: чтобы земля приняла меня, когда моим великим подвигам пришел конец.

Королева взирала на него в изумлении, видя столь взволнованным его, кого до сих пор знала таким лениво-насмешливым и учтивым.

Но остальные лорды Демонланда поднялись и швырнули свои усыпанные драгоценностями мечи на стол возле меча Брандоха Даэй. И лорд Юсс заговорил:

— Мы можем бросить свои мечи вместо последнего подношения к могиле Витчланда. Ибо теперь им суждено ржаветь, мореходству и высокому военному искусству — зачахнуть, а нам, что были властелинами всего мира, теперь, когда наши великие враги погибли и ушли, — стать пастухами и охотниками, дабы не превратиться в простых фигляров и фатов, ровню изнеженным бештрийцам или Алому Фолиоту. О королева Софонисба, и вы, мои братья и друзья, явившиеся в Гейлинг отпраздновать завтра вместе со мной мой день рождения, что нам за прок в праздничных нарядах? Лучше плачьте, плачьте и облачитесь во все черное, думая о том, что наши доблестные военные подвиги позади, ясная звезда нашего величия миновала свой зенит, и впереди лишь безвременный крах. Думая о том, что мы, сражавшиеся лишь ради того, чтобы сражаться, в конце концов, делали это столь хорошо, что никогда не сможем сражаться снова, разве только в братоубийственной злобе друг на друга. И, прежде чем это произойдет, пусть земля сомкнется над нами и изгладятся воспоминания о нас.

Весьма взволнована была королева, видя столь глубокую печаль, хотя и не могла постичь ее корней и причин. Ее голос дрогнул, когда она промолвила:

— Господин мой Юсс, господин мой Брандох Даэй и вы, прочие лорды Демонланда, неожиданностью было для меня обнаружить вас столь недовольными и угрюмыми. Ибо явилась я радоваться вместе с вами. И странно для моих ушей слышать, как вы скорбите и оплакиваете своих злейших врагов, которых со столь огромным риском для своих жизней и всего для вас дорогого, наконец, низвергли. Я лишь дева и возраст мой невелик, и, хотя воспоминания мои и простираются в прошлое на две сотни весен, не годится мне давать советы великим лордам и воинам. Однако странным покажется, если всю вашу жизнь не будут сопутствовать мирное довольство и славные мирные деяния вам, молодым и благородным владыкам всего мира, наделенным всяческими богатствами и высшими дарами учености, на вашей милой родине, что является прекраснейшей страной в мире. И если негоже вашим мечам ржаветь, вы можете обнажить их против варварских народов Импланда и прочих отдаленных стран, дабы завоевать их.

Но лорд Голдри Блусско горько рассмеялся.

— О королева, — воскликнул он, — разве покорение слабых дикарей насытит эти мечи, что воевали с домом Горайса и всеми его отборными полководцами, что укрепляли великое могущество Карсё, его славу и ужас?

А Спитфайр сказал:

— Что за радость нам в мягких постелях, изысканных кушаньях и всех увеселениях гористого Демонланда, если мы станем лишенными жал трутнями, и не будет труда, что обострил бы нашу охоту к праздности?

Все ненадолго замолчали. Затем лорд Юсс заговорил:

— О королева Софонисба, взирала ли ты когда-нибудь на дождливый весенний день, на простершуюся меж землей и небом радугу, и замечала ли, как цвета дуги преобразуют все земные вещи под нею: деревья, склоны гор, реки, поля, леса и людские жилища?

— Да, — промолвила она, — и часто желала попасть туда.

— Мы же, — произнес Юсс, — перенеслись на ту сторону радуги. И там мы не нашли хваленой желанной страны, но лишь сырость, дождь и ветер да холодные склоны гор. И знание это холодит наши сердца.

Королева сказала:

— Сколько лет тебе, господин мой Юсс, что говоришь ты, как мог бы говорить старик?

Он ответил:

— Завтра мне исполнится тридцать три года, и по человеческому счету это немного. Ни один из нас не стар, а братья мои и лорд Брандох Даэй младше меня. Но подобно старикам можем мы взирать теперь на свои жизни, ибо все хорошее для нас из них ушло.

И еще он сказал:

— Тебе, о королева, едва ли знакомо наше горе, ибо тебе благие Боги даровали то, чего жаждало твое сердце: вечную юность и мир. Разве не могли бы они даровать и нам желанный для нас дар: вечную юность и войну, и неубывающую силу и боевое искусство? Разве не могли бы они вновь дать нам наших великих врагов живыми и невредимыми? Ибо лучше было бы вновь подвергнуться риску полного уничтожения, чем прожить наши жизни вот так, подобно раскармливаемому на убой скоту или бездумным садовым растениям.

Глаза королевы расширились от удивления.

— Ты мог бы такого пожелать? — произнесла она.

Юсс ответил:

— Истинно говорят: на могиле ничего не выстроишь: гнилое основанье[111]. Если бы ты в этот самый миг объявила мне, что великий король снова жив и опять воцарился в Карсё, вызывая нас на ужасный бой, то быстро поняла бы, что я сказал тебе правду.

Пока Юсс говорил, королева устремляла свой взор на каждого из сидевших за столом. Когда он упомянул о Карсё, в каждом взгляде она увидела проблеск радости битвы, будто жизнь возвратилась к находившимся в смертельном трансе людям. А когда он закончил, она увидела, как в каждом взгляде этот огонек погас. Похожими на Богов в расцвете своей молодости и великолепия выглядели они, сидевшие за этим столом, но унылые и печальные они были, как Боги, изгнанные с необъятных Небес.

Никто не заговорил, и королева опустила глаза, будто погрузившись в раздумья. Затем лорд Юсс поднялся на ноги и произнес:

— О королева Софонисба, прости, что наши личные печали заставили нас настолько позабыть о гостеприимстве, чтобы утомлять свою гостью невеселым пиршеством. Но, думаю, это не предаемся мы чрезмерным церемониям потому, что считаем тебя своим дорогим другом. Завтра мы будем веселы с тобой, что бы ни произошло после.

И они пожелали друг другу спокойной ночи. Но когда они вышли в сад под звездами, королева отвела Юсса в сторону и сказала ему:

— Господин мой, поскольку ты и господин мой Брандох Даэй первыми из смертных явились в Коштру Белорн и исполнили предначертание, желала я лишь одного: поспособствовать вам, придать вам сил и добиться для вас того, к чему вы стремились, насколько это было в моих силах. И, хотя я лишь слабая дева, но благие Боги сочли верным оказать мне милость. Одна священная молитва может исполнить то, о чем мы и не мечтаем. Хочешь помолиться Им нынче вечером?

— Увы, милая королева, — сказал он, — разве эти разрозненные и рассеянные останки станут единым целым снова? Кто обернет вспять поток непреложной неизбежности?

Но она промолвила:

— У тебя есть кристаллы и стекла, что могут показать тебе отдаленное. Прошу, принеси их и отвези меня в своей лодке к Лунному Истоку, чтобы причалить там около полуночи. И пусть с нами отправятся господин мой Брандох Даэй и твои братья. Но пусть никто иной не узнает об этом. Ибо ни к чему дразнить их ложной зарей, если все в итоге окажется в соответствии с твоей мудростью, о господин мой, а не с моими молитвами.

И лорд Юсс поступил, как сказала ему эта прекрасная королева, и они повезли ее по озеру в лунном свете. Никто не разговаривал, а королева сидела поодаль на носу лодки, погрузившись в горячие мольбы к благим Богам. Подплыв к истоку озера, они причалили на небольшой косе серебристого песка. Их окутывала озаренная лунным светом апрельская ночь. Чернильно-черные и невообразимо громадные, вырисовывались на фоне неба тени холмов. Королева молча опустилась на колени на холодную почву, а лорды Демонланда стояли в молчании, наблюдая за ней.

Вскоре она подняла глаза к небесам, и вот между двух главных вершин Скарфа из темноты медленно показался метеор, и пополз через ночное небо, оставляя за собой след из серебряного огня, и тихо исчез во тьме. Они все смотрели, и тут появился другой, и еще один, и еще, пока не засверкало от них все западное небо над горами. Они появлялись из двух точек на небе; одна была меж передними лапами Льва, а другая — в темном знаке Рака. И те, что появлялись из созвездия Льва, сияли, словно белые огни Ригеля или Альтаира, а пришедшие из Рака были надменно-красными, как блеск Антареса. Лорды Демонланда долгое время взирали на эти знамения, опершись на мечи. Затем поток блуждающих метеоров иссяк, и лишь неподвижные звезды остались сиять одиноко и безмятежно. Легкий ветерок прошелестел в стоявших у озера ольхах и ивах. Накатывавшиеся на усыпанный галькой берег волны пели тихую песню. Соловей в рощице на невысоком холме пел столь страстно и мелодично, что казалось, будто поет некий дух. Словно в трансе стояли они и слушали, пока пение не окончилось и тишина не опустилась на воду, лес и лужайку. Затем восток озарился на мгновение зарницами и с востока, из-за моря, донесся рокот грома.

Гром набирал силу, превращаясь в звучавшую в небесах музыку, наполнив землю и небо звуком зовущих в битву труб, сначала высоким, затем низким, а потом, затрепетав, смолк. Юсс и Брандох Даэй узнали могучий боевой сигнал, что служил вступлением той музыке, звучавшей в темной ночи у ее дворца в Коштре Белорн, когда они стояли перед ее священными вратами. Могучий зов вновь пронесся сквозь землю и воздух, и в нем звучал вызов, а вслед за ним — новые голоса, блуждающие во тьме, вздымающиеся страстными стенаниями, парящие и замирающие на ветру, пока не осталось ничего, кроме рокота приглушенного грома: неумолчного, низкого, тихого и исполненного угрозы.

Королева повернулась к лорду Юссу. Глаза ее были подобны двум сияющим во тьме звездам. Она произнесла глухим голосом:

— Твои стекла, господин мой.

И лорд Юсс разжег костер из особых специй и трав, и дым поднялся полным огненных искр густым облаком со сладким и острым запахом. И он промолвил:

— Не мы, о госпожа моя, дабы желания наши не обманули наших чувств, но ты взгляни в мои стекла сквозь дым и поведай нам, что увидишь ты на востоке за безбрежным морем.

Королева посмотрела. И сказала она:

— Я вижу город и гавань, и ленивую реку, текущую к гавани через топи, усеянные илистыми отмелями, и огромные пустоши болот, простирающиеся вглубь суши от моря. Там, на берегу реки, я вижу высящийся над болотами огромный утес. И стены на утесе, будто это цитадель. И утес, и обнесенная стенами крепость на его вершине, черны, как глухая ночь, и воплощают воцарившееся на этом престоле могущественное зло, омрачая запустение тех болот.

Юсс произнес:

— Стены разрушены? И разве не лежит в руинах, упав на стены, высокая круглая башня на юго-западе?

Она промолвила:

— Все цело и невредимо, как стены твоего собственного замка, господин мой.

Юсс сказал:

— Поверни кристалл, о королева, дабы заглянуть за стены и увидеть, есть ли там люди, и поведать нам об их виде и внешности.

Королева на некоторое время замолчала, пристально вглядываясь в кристалл. Затем она сказала:

— Вижу пиршественный зал за стенами из темно-зеленой в красных крапинах яшмы и массивный карниз, подпираемый трехглавыми великанами, вырезанными из черного змеевика, и каждый великан клонится к земле под тяжестью громадного краба. Зал семисторонний. В нем два длинных стола и поперечная скамья. Посреди зала железные жаровни и пылающие на серебряных подставках факелы, а за длинными столами пьют пирующие. Какие-то смуглые молодые люди с черными волосами и тяжелыми челюстями, с солдатской выправкой, вероятно, братья. С ними еще один, с румяным лицом и более добрый на вид, с длинными русыми усами. На другом бронзовая кольчуга и рубаха цвета морской волны; это пожилой человек с редкими седыми бакенбардами и дряблыми щеками, тучный и неуклюжий, непривлекательный на вид.

Она замолчала, и Юсс произнес:

— Кого еще видишь ты в пиршественном зале, о королева?

Она сказала:

— Блеск факелов не дает рассмотреть поперечную скамью. Я еще поверну кристалл. Теперь я вижу двоих, развлекающихся за столом на поперечной скамье игрой в кости. Один достаточно хорош собой, ладно сложен, с благородной осанкой, кудрявыми каштановыми волосами, бородой и острым взглядом, похожий на моряка. Другой кажется моложе годами, моложе любого из вас, господа мои. Он гладко выбрит, со свежим лицом и светлыми вьющимися волосами, и на челе его праздничный венок. Весьма крупный, широкоплечий, сильный и красивый молодой человек. Но что-то тревожит меня при виде его, и, несмотря на всю свою привлекательную внешность и королевскую осанку, видится он неприятным моему взору.

Там есть также и девица, наблюдающая за их игрой. Она броско одета и обладает некоторой красотой. Но едва ли могу я одобрить ее… — и, внезапно разволновавшись, королева положила кристалл.

Глаза лорда Брандоха Даэй блеснули, но он хранил молчание. Лорд Юсс промолвил:

— Еще, умоляю тебя, о королева, пока дым не рассеялся и видение не исчезло. Если все это происходит в пиршественном зале, не видишь ли ты чего-либо снаружи?

Королева Софонисба снова заглянула в кристалл и через некоторое время сказала:

— Под внутренней стеной этой крепости глухой ночи — терраса, обращенная к западу, и по ней в свете факелов прохаживается человек, увенчанный короной, будто король. Он очень высок, худощав и с длинными конечностями. На нем черный камзол, весь украшенный бриллиантами, а корона его имеет форму краба, и драгоценные камни на ней превосходят блеском солнце. Но я едва замечаю его облачение, глядя на его лицо, более ужасное, чем лицо любого виденного мною когда-либо человека. И весь вид этого человека исполнен мрака, мощи, ужаса и безжалостной власти, так, что даже духи под землей, должно быть, дрожат перед ним и исполняют его приказы.

Юсс произнес:

— Храни нас Небеса, чтобы это не оказалось лишь сладкой золотой мечтой, и завтра мы не проснулись и не обнаружили, что она улетела.

— С ним, — продолжала королева, — идет, погрузившись в тесную беседу, словно разговаривающий со своим господином слуга, некто с длинной черной бородой, курчавой, будто овечья шерсть, и лоснящейся, как вороново крыло. Бледен он, как луна в дневные часы, строен, с тонкими чертами лица и огромными темными глазами, а нос его загнут, словно серп, и выглядит он мягким и грустным, но благородным.

Лорд Брандох Даэй сказал:

— Не видишь ли ты кого-нибудь, о королева, в покоях, что находятся в восточной галерее над внутренним двориком замка?

Королева отвечала:

— Я вижу высокую спальню, увешанную гобеленами. В ней темно, и лишь два канделябра с множеством пылающих свечей стоят перед огромным зеркалом. Я вижу стоящую перед зеркалом леди с королевской короной из пурпурных аметистов в густых волосах, что имеют цвет кончиков язычков пламени. Из-за двери позади нее входит мужчина, раздвигая в стороны тяжелые портьеры. Это крупный человек, и выглядит он как король в своей огромной мантии из волчьих шкур и рубахе из коричневого бархата с золотыми украшениями. Его лысая голова обрамлена седыми кудрями, а его густая борода с седыми прядями выдает, что он уже миновал свой расцвет; однако пыл юности сияет в его горящем взгляде, а в поступи — юношеская энергия. Она оборачивается, чтобы поприветствовать его. Она высока, и молода, и прекрасна, и горделива, и миловидна, и также весьма отважна, и весела, если вид ее не обманчив.

Королева Софонисба прикрыла глаза и промолвила:

— Господа мои, я больше ничего не вижу. Кристалл заволакивается изнутри, будто пеной в водовороте в дождливую погоду. Глаза мои устали вглядываться. Давайте поплывем обратно, ибо ночь на исходе, и я утомилась.

Но Юсс остановил ее и сказал:

— Позволь мне еще немного помечтать. Неужели двойной столп мира, ту его часть, которую мы, слепые орудия непостижимых Небес, разрушили, вновь восстановлен? Неужели отныне мы, я и он, всегда, всегда будем продолжать наше, его и мое, вечное и бессмертное соперничество за право быть властелинами всей земли? Если это лишь иллюзии, о королева, то ты поразила нас горечью в самые сердца. Не видя и не мечтая, мы бы смогли обойтись без этого, но не теперь. Однако, как стало возможным, чтобы Боги смягчились и годы обратились вспять?

И королева заговорила, и голос ее был подобен сгущающимся вечерним сумеркам, мерцающим скрытым великолепием, будто предвестьем пробуждающегося звездного света за темнеющей синевой.

— Этот король, — промолвила она, — в своей злобе и нечестивой гордыне носил на своем большом пальце подобие червя Уробороса, которое означало, что его королевству никогда не придет конец. Однако когда пришел назначенный час, он был низвергнут в глубины Ада. И если теперь он вновь вознесся и дни его продолжились, то произошло это не благодаря его достоинствам, но ради вас, господа мои, которых любят Всемогущие Боги. Потому прошу вас овладеть собой и ненадолго предаться смирению перед высочайшими Богами, и не говорить ненужных слов. Давайте поплывем обратно.

* * *

Заря уже протянула свои золотые пальцы, но лорды Демонланда долго оставались в своих постелях после своего ночного бодрствования. Около третьего часа до полудня великий приемный зал заполнился людьми, и трое братьев воссели на свои троны, как сидели они четыре года назад, меж золотых гиппогрифов, а подле них были поставлены троны для королевы Софонисбы и лорда Брандоха Даэй. Королева уже видела всю красоту и великолепие Гейлингского Замка, но доселе не бывала в этом приемном зале; и весьма дивилась она бесподобным красотам и диковинам, гобеленам и резьбе на стенах, прекрасным картинам, сиявшим собственным светом светильникам из лунного камня и карбункулам, чудовищам на двадцати четырех колоннах, высеченным из драгоценных камней столь крупных, что их едва могли обхватить руками два человека, и созвездиям, пылавшим на том небосводе из ляпис-лазури под золотым пологом. И когда они осушили кубки во славу лорда Юсса, пожелав ему долгих лет, радости и вящего величия, королева взяла небольшую кифару и сказала:

— О господин мой, я спою сонет тебе, и вам, господа мои, и обрамленному морями Демонланду.

С этими словами она ударила по струнам и запела своим кристальным голосом, столь чистым и нежным, что все в зале восхитились его красотой:

Сравню ли с летним днем твои черты?

Но ты милей, умеренней и краше.

Ломает буря майские цветы,

И так недолговечно лето наше!

То нам слепит глаза небесный глаз,

То светлый лик скрывает непогода.

Ласкает, нежит и терзает нас

Своей случайной прихотью природа.

А у тебя не убывает день,

Не увядает солнечное лето.

И смертная тебя не скроет тень —

Ты будешь вечно жить в строках поэта.

Среди живых ты будешь до тех пор,

Доколе дышит грудь и видит взор.[112]

Когда она закончила, лорд Юсс величаво поднялся и поцеловал ее руку со словами:

— О королева Софонисба, питомица Богов, не стыди нас хвалами, что слишком высоки для смертных. Ибо хорошо ведомо тебе то единственное, что может принести нам счастье. И не следует думать, будто виденное нами прошлой ночью у Лунного Истока, и впрямь окажется правдой: скорее было это сном или ночным видением.

Но королева Софонисба ответила:

— Господин мой Юсс, не оскорбляй щедрость благих Богов, дабы не разгневались и не забрали ее назад Они, что даровали с этого дня вам, демонландцам, вечную юность, неубывающую силу и боевое искусство, и… но слушай! — воскликнула она, ибо у ворот прозвучала труба: три пронзительные ноты.

При звуке этой трубы лорды Голдри и Спитфайр повскакали со своих мест, хватаясь за мечи. Лорд Юсс стоял, уставившись перед собой, будто насторожившийся олень. Лорд Брандох Даэй неподвижно сидел в своем золотом кресле, не меняя своей расслабленной изящной позы. Но вся его фигура словно озарилась готовой возродиться деятельностью, как мерцает и растет в небесах источник света на восходе. Он взглянул на королеву, и во взгляде его была безумная догадка. Слуга, послушный кивку Юсса, заторопился прочь из зала.

Ни звука не раздавалось в этом великом приемном зале в Гейлинге, пока через минуту слуга не вернулся с пораженным лицом и, поклонившись Юссу, не промолвил:

— Господин, это Посол из Витчланда со своей свитой. Он требует немедленной аудиенции.

Краткое содержание с датами

[Даты даются Anno Carces Conditae (со дня основания Карсё). Действия книги занимают ровно четыре года, с 22 апреля 399 до 22 апреля 403 A.C.C.]

Год A.C.C.

171.

Королева Софонисба родилась в Морне Моруне.

187.

Горайс III съеден мантикорами за Бхавинаном.

188.

Морна Моруна разграблена Горайсом IV. Королева Софонисба при божественном вмешательстве поселилась в Коштре Белорн.

337.

Горайс VII, колдовавший в Карсё, убит злыми духами.

341.

Рождение Зелдорния.

344.

Рождение Корса в Тенемосе.

353.

Корунд родился в Карсё.

354.

Рождение Зенамбрии, жены герцога Корса.

357.

Рождение Гелтерания.

360.

Волл родился в Темном Логе в Демонланде.

361.

Рождение Ялканая Фоста.

363.

Рождение Визза в Темном Логе.

364.

Гро, молочный брат короля Гасларка, родился в Гоблинланде при дворе Зайё Закуло. Гасларк родился в Зайё Закуло.

366.

Лакс, верховный Адмирал Витчланда, а впоследствии король Пиксиланда, родился в Эстремерине.

367.

Рождение Галланда в Бьютни.

369.

Зигг родился в Густолесье в Амадардале.

370.

Юсс родился в Гейлинге.

371.

Голдри Блусско родился в Гейлинге. Декалай, старший из сыновей Корса, родился в Витчланде.

372.

Спитфайр родился в Гейлинге. Брандох Даэй родился в Кротеринге.

374.

Ла Файриз родился в Норваспе в Пиксиланде. Горий, второй из сыновей Корса, родился в Витчланде.

375.

Кориний родился в Карсё.

376.

Презмира, сестра принца Ла Файриза, вторая жена Корунда, а впоследствии королева Импланда, родилась в Норваспе.

379.

Рождение Хакмона, старшего из сыновей Корунда. Мевриан, сестра лорда Брандоха Даэй, родилась в Кротеринге.

380.

Родился Хеминг, второй из сыновей Корунда.

381.

Родился Дорманес, третий из сыновей Корунда.

382.

Рождение Виглуса, четвертого сына Корунда, в Карсё. Резедор, король Гоблинланда, тайно отравлен Корсом; Гасларк воцаряется вместо него в Зайё Закуло. Шрива, дочь Корса и Зенамбрии, родилась в Карсё.

383.

Армеллина, двоюродная сестра короля Гасларка, впоследствии обручившаяся и вышедшая замуж за Голдри Блусско, родилась в Карсё.

384.

Карго, младший из сыновей Корунда, родился в Карсё.

388.

Гоблинланд захвачен Вампирами; побег из Зайё Закуло; Тенемос сожжен; силы Вампиров сокрушены Корсом.

389.

Зелдорний, Гелтераний и Ялканай Фост отправлены Гасларком вместе с войском в Импланд и там зачарованы.

390.

Витчи опустошают Гоблинланд; их поражение при участии Демонов на Лормеронском поле; умерщвление Горайса X Брандохом Даэй; Корс взят в плен и опозорен Демонами; Гро, оставив службу Гоблинам, живет в изгнании при дворе Витчланда.

393.

Ла Файриз, осажденный Факс Фай Фазом в Лиде Нангуне во Внешнем Импланде, вызволен Демонами; Голдри Блусско отражен Корсом под Харкемом.

395.

Корунд женится в Норваспе на принцессе Презмире.

398.

Вампиры разражаются невиданной свирепостью; их набеги на Демонланд и сожжение жилища Голдри в Дрепабю.

399.

Священная война Витчланда, Демонланда, Гоблинланда и прочих цивилизованных народов против Вампиров; Лакс с одобрения своего хозяина Горайса XI и по наущению Гро вместе со всем своим флотом покидает битву у Картадзы (восточное побережье Демонланда); Вампиры, тем не менее, побеждены Демонами в Проливе Картадзы, а вся их раса истреблена; Горайс XI требует от Демонланда вассальной присяги, борется с Голдри Блусско и гибнет в этом поединке. Горайс XII, с большим успехом возобновив колдовские занятия Горайса VII в Карсё, уносит Голдри посредством магической наслани; Юсс и Брандох Даэй, частично лишившись рассудка, опрометчиво отправляются с Гасларком на Карсё и там пойманы; их освобождение при помощи Ла Файриза и возвращение в свою страну; сон Юсса, совещание в Кротеринге; первый поход в Импланд. Месть короля Пиксиланду, исполненная Коринием, Ла Файриз выселен и отправлен в изгнание; великий переход Корунда через Акру Скабрант, внезапное вторжение во Внешний Импланд и завоевание этой страны; крушение флота Демонов, побоище у Салапанты; поход Демонов в Верхний Импланд; любовные похождения Брандоха Даэй с Леди Ишнаин Немартры, которая налагает на него заклятие; Корунд осаждает и захватывает Эшграр Ого; Юсс и Брандох Даэй ускользают через Моруну и зимуют в Бхавинане.

400.

Новости из Эшграр Ого доходят до Карсё; король награждает Корунда за это титулом короля Импланда. Юсс и Брандох Даэй переходят Зийский Перевал; схватка с мантикорой; восхождение на Коштру Пиврарху, вход в Коштру Белорн и прием их королевой Софонисбой; видение Юсса, в котором Голдри заключен на Зоре; содействие королевы их замыслам; гиппогриф вылупляется у озера Равари; смертельное безрассудство Миварша; Юсс вопреки предостережениям королевы штурмует Зору Рах пешком и едва не лишается жизни. Презмира, королева Импланда, и Лакс, король Пиксиланда, коронованы в Карсё; король отправляет экспедицию, чтобы подавить Демонланд, поставив во главе ее Корса; Лакс наносит Воллу поражение в море у Обзорной Гавани, а Корс — Виззу у Ручьев Кроссбю, Визз гибнет на поле боя; жестокое и деспотичное правление Корса; разногласия между ним и Галландом; обращение Спитфайром этих бед вспять, армия Корса разбита им наголову у Бримовых Рапсов, а выжившие осаждены в Аулсвике; недовольство в войсках; Корс собственными руками убивает Галланда в Аулсвике; Гро приносит известия в Карсё; Корс разжалован королем, поручающим Коринию в качестве короля Демонланда исправить положение; битва у Тремнировой Кручи и поражение сил Спитфайра; Кориний коронован в Аулсвике; арест Корса и его сыновей и их высылка домой в Витчланд.

401.

Покорение Коринием всего восточного Демонланда за исключением одного лишь Гейлинга, который Бремери удерживает с семьюдесятью людьми; Кориний направляется на запад через Стайл, его наглые требования к Мевриан; провал похода Гасларка на подмогу Кротерингу, его поражение у Аурвата; искусное отступление Кориния от Кротеринга перед превосходящими силами противника; его засада и истребление армии Спитфайра на берегах Двуречья; падение Кротеринга и сдача Мевриан; ее побег по совету Гро при помощи сыновей Корунда и с потворства Лакса; ее бегство в Вестмарк, а оттуда обратно на восток, в Невердал; Гро оставляет службу Витчланду во имя Демонланда; его и Мевриан встреча с Юссом и Брандохом Даэй по их возвращении домой после двух лет отсутствия; восстание на востоке и освобождение Гейлинга, искусные приготовления Кориния и Демонов к решающей схватке; битва на Кротерингском Скате и изгнание Витчей из Демонланда.

402.

Второй поход в Импланд, в котором Гасларк и Ла Файриз присоединяются к Демонам, высадка у Мюэльвы в Дидорнийском Море; Юсс, Спитфайр, Брандох Даэй, Гро, Зигг и Астар пересекают Моруну; полет Юсса на гиппогрифе на Зору Рах и вызволение Голдри; Лакс отправлен королем с несметными морскими силами, чтобы закрыть Проливы Меликафказа перед Демонами при их плавании домой; битва у Меликафказа; уничтожение витчландской армады; Лакс и Ла Файриз убиты; единственный уцелевший корабль приносит вести в Карсё; Корунд назван главным военачальником Карсё; сбор армий Витчланда и его союзников; высадка Демонов на юге; переговоры перед Карсё; предупреждение короля Юссу; непримиримая вражда между ними; знаки и предвестья в небесах; отчаянное решение короля на случай, если сражение сложится против него; битва перед Карсё; смерть Гро и Корунда; поражение королевских сил; военный совет в Карсё, Кориний вторично назначен главным военачальником; Корс, посоветовавший сдаться, попадает в великую немилость у короля, пристыжен им и прогнан; в отчаянии он затевает отравление Кориния и сыновей Корунда и, по несчастливой случайности, также своего собственного сына и жены, а сам убит Коринием; разрушение Железной Башни после провала последнего колдовства короля; Демоны входят в Карсё; их встреча с королевой Презмирой; ее трагическая кончина и триумф; всем этим завершается падение империи и правления дома Горайса в Карсё.

403.

Королева Софонисба в Демонланде; чудо из чудес, восстановившее прежний мир в день рождения лорда Юсса на тридцать третий год его жизни в Гейлинге.

От переводчика

Переводить я начал зимой 2007 года, а закончил через год с небольшим, хотя и занимался этим с большими перерывами. После этого я убрал перевод в стол по причине его сырости, особенно в том, что касалось поэзии, где он и пролежал до нынешнего времени. Однако недавно я обнаружил появившийся в сети другой перевод (чей и где — не скажу, желающие найдут сами), пришел в крайнюю ярость, и жесточайше покарал всех причастных ощутил некую досаду и решил таки довести до ума свою работу. Более того, с середины 2009 по начало 2011 я работал над переводами зимиамвийской трилогии этого же автора, и они также будут опубликованы, если до этого дойдут руки.

Насчет собственно перевода распространяться особенно не буду. Я не профессиональный переводчик, а манера письма Эддисона посвященным прекрасно известна, так что некая неуклюжесть и громоздкость в тексте наверняка встретится (а иногда это даже будет сделано осознанно). Там, где мне это казалось уместным, я делал кое-какие примечания. Переводы стихов там, где иное не указано в примечании, — мои; остальные были найдены мной в сети. Иллюстрации Кита Хендерсона я добросовестно стянул с sacred-texts.com, где в свободном доступе можно найти английский текст.

Еще пара слов насчет названия. Я знаю, что Э. Р. Э. имел в виду никакого не червя, но самого настоящего Мирового Змея-Уробороса. Вместе с тем: а) слово «червь» мне больше нравится; б) от слова «змей» разит кичем; в) «червь» вполне уместно применять со значением «змей» или «дракон». В общем, у меня будет Червь и точка.

Карты

Э. Р. Э. в свое время не потрудился нарисовать карту Меркурия, где происходит действие «Червя Уробороса» (или же решил не делиться ею с общественностью). Вместо него это пришлось делать некоему Джералду Хейсу, причем произошло это примерно в 1925 году, т. е. через три года после публикации романа. Карта Хейса, по всей видимости, составлялась через консультации с самим Эддисоном и является наиболее точной, но где ее теперь найти — неясно. Таким образом, все остальные карты не могут давать никакой гарантии, что они сколько-нибудь верно отображают меркурианские реалии.

Эти карты Дж. Б. Хейра размещены на http://www.sacred-texts.com/ring/two/maps.htm. По моему мнению, на них Демонланд расположен ближе к материку, чем это следует из текста; позиция Гоблинланда также не внушает доверия.

Карты Меркурия и Демонланда, составленные Дэвидом Биделлом в 1978 г. Выглядят красиво. Также очевидно сходство с очертаниями Европы: Демонланд здесь соответствует Исландии, что наверняка пришлось бы Э. Р. Э. по душе.

Примечания

1

Шотландская баллада, пер. С. Маршака.

2

Уостдейл — долина в графстве Камбрия на северо-западе Англии.

3

Округ в графстве Камбрия.

4

Грейт Гейбл, Скриз — гора и бизлежащие холмы в Уостдейле.

5

«Сага о Ньяле», пер. М. Стеблин-Каменского; «Исландские саги» в 2-х томах, т. II.

6

«Таинственные баррикады» — короткое рондо для клавесина Ф. Куперена (1668–1733).

7

Иллгилл Хед — гора в Уостдейле.

8

Крез — лидийский царь (595–546 до н. э.), известный своим богатством; Минос — мифический царь Крита; Семирамида — легендарная царица Ассирии.

9

Гиппогриф — волшебное существо, гибрид орла и коня.

10

Василиск — мифическое создание с головой петуха, туловищем и глазами жабы и хвостом змеи; циклоп — в греч. мифологии одноглазый великан; химера — в греч. мифологии чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы, хвостом в виде змеи; Левиафан — морской змей или кит.

11

Елена Прекрасная, Аталанта — персонажи греч. мифологии; Таис, Фрина — известные афинские гетеры.

12

Персефона, похищенная Аидом.

13

От англ. witch — «колдун», «ведьма».

14

Парки — в древееримской мифологии богини судьбы.

15

Сильфы — в средневековом фольклоре духи воздуха.

16

Геркулес, Геракл — герой древнегреческой и древнеримской мифологии.

17

Фолиоты (итал. folleto, фр. follet) — разновидность гоблинов или эльфов.

18

Гомер, «Одиссея», XIX, 562–567:

Двое разных ворот для безжизненных снов существует.

Все из рога одни, другие — из кости слоновой.

Те, что летят из ворот полированной кости слоновой,

Истину лишь заслоняют и сердце людское морочат;

Те, что из гладких ворот роговых вылетают наружу,

Те роковыми бывают, и все в них свершается точно.

19

Феркин — мера вместимости жидкостей = 36,3 — 40,9 л.

20

Теорба — струнный инструмент, разновидность лютни.

21

Эолийский лад — один из натуральных ладов в музыке, соответствует натуральному минору.

22

У. Данбар, «Плач по обыкновенному человеку» (пер. Е. Зархина). «Timor mortis conturbat me» (лат.) — «Страх смерти тревожит меня».

23

Кагу (Rhynochetos jubatus) — нелетающая светло-серая птица.

24

Эпиграмма на смерть Уильяма Пэрри, казненного в 1584 за попытку убийства английской королевы Елизаветы I.

25

Дж. Уэбстер, «Герцогиня Мальфи», акт V, с. 5 (пер. П. Мелковой).

26

Водяная баня — устройство для нагревания веществ в емкости с водой.

27

Алембик — устаревшее название перегонного куба.

28

От англ. imp — «бес».

29

Горгона — в древнегреческой мифологии змееголовое чудовище.

30

Названия алхимических процессов: фиксация — приведение летучего вещества в устойчивую форму; конъюнкция — соединение противоположных компонентов (например, газа с твердым веществом); дефлаграция — мгновенное сгорание; путрефакция — гниение вещества; рубификация — обработка вещества до его покраснения.

31

«Luro vopo vir» — часть анаграммы в инструкции по изготовлению пороха («Sed tamen sal petræ LURU VOPO VIR CAN VTRIET sulphurus…» — «Тем не менее, возьми селитру, luru vopo vir can vtri и серу…»). Анаграмма, вероятно, содержит в себе перечисление прочих ингредиентов. «Voarchadumia» — по-видимому, имеет халдейское или еврейское происхождение и, вероятно, означает «дважды очищенное золото».

32

Tripsarécopsem — анаграмма от фр. esprit, corps, âme — «разум, тело, душа».

33

Лунная пена (афроселенос, лунные капли) — мифическое вещество, возможно, лунный камень или селенит.

34

Золотой шафран, aurum fulminans (лат. «гремучее золото») — алхимическое взрывчатое вещество, получаемое из золотого порошка, растворенного в царской водке.

35

Электрум — сплав золота и серебра.

36

Амиант — мягкий, волокнистый камень, вид асбеста.

37

Милосские квасцы — неизвестный минерал, применявшийся в медицине и алхимии.

38

Vinum ardens (лат. «горящее вино»); также «Меркуриева вода», «кипящий спирт» — алхимическая субстанция.

39

Aqua regia — царская водка, смесь азотной и соляной кислоты.

40

Spiritus mundi (лат. «дух мира») — мистическая субстанция, обладающая многими свойствами, в том числе способностью растворять золото.

41

Атанор — алхимическая печь, сконструированная таким образом, чтобы сохранять приблизительно постоянную температуру.

42

Знаки зодиака с изображением человека (Близнецы, Дева, Водолей).

43

Ассендант (асцендент) — в астрологии восходящий градус, самая восточная точка индивидуального гороскопа.

44

Лига — мера длины, равная приблизительно 3 милям.

45

Т. Кэрью, «Не спрашивай…» (пер. М. Бородицкой).

46

Общеупотребительное название в прежние времена ликеров домашнего приготовления, также соус из такого ликера.

47

Р. Геррик, пер. В. Савина.

48

Трубач (Buccinum undatum) — вид съедобного моллюска.

49

Сердцевидка (Cardium edule) — вид съедобного моллюска.

50

Сладкое мясо — телячья грудная или зобная железа.

51

Карбонад — жареная или запеченная свиная вырезка.

52

Хоб-траши (hob-thrushes) — в англ. фольклоре духи, привязанные к определенной местности.

53

Из сборника шуток «Лекарство от меланхолии» (1661).

54

Мокадо — вид ткани, подделка под бархат.

55

Овсянка (Emberiza citrinella) — мелкая птица.

56

Анакреон, Ода XXV На самого себя (пер. Н. Львова).

57

Ботарго — блюдо из икры тунца или кефали.

58

Здесь и далее — отрывки из «Роксбургских баллад» («Roxburgh Ballads»), собр. 1774 г.

59

Bos marinus (лат.) — «морской бык».

60

См. выше.

61

См. выше.

62

См. выше.

63

Имеется в виду, ходить в одежде низшего сословия.

64

Мантикора — мифическое чудовище с телом льва, головой человека и хвостом скорпиона.

65

Эреб — в древнегреческой мифологии олицетворение вечного мрака.

66

Р. Геррик, «Ведьма» (пер. А. Лукьянова).

67

Фарлонг — мера длины, равная одной восьмой мили, 201 м.

68

Котарди — вид средневекового платья.

69

Йоль — языческий праздник зимнего солнцеворота.

70

Тартар — в древнегреческой мифологии темная бездна, находящаяся под царством мертвых Аидом.

71

Пирифлегетон, Ахерон — в древнегреческой мифологии реки в Аиде. Через Ахерон Харон перевозит души умерших.

72

Морской конь — вероятнее всего, имеется в виду гиппокамп из греческой мифологии, морская лошадь с рыбьим хвостом.

73

Оверарм — стиль плавания на боку с выносом руки из-за головы вперед.

74

Дж. Донн, «Идеальный предмет» (пер. Г. Кружкова).

75

См. выше.

76

«Развеселые шутки» (сборник шуточных песен, 1691).

77

«Развеселые шутки» (1691).

78

«Развеселые шутки» (1691).

79

Кассия-вера — одно из названий малабарской корицы.

80

Dominus fac totum (лат.) — «повелитель всего», человек, пользующийся неограниченной властью.

81

Анакреон, Ода II К женщинам (пер. Н. Львова).

82

Мармолит — поделочный камень, разновидность серпентина (змеевика) бледно-зеленого цвета.

83

Речь идет об игре в хэзард, разновидности игры в кости, популярной в Англии в XVIII в. В начале игры один из участников называет «очко», а второй бросает кости и выигрывает, если получает «очко» либо особое, связанное с «очком», число, а в остальных случаях проигрывает или получает возможность бросать дальше.

84

Йомен — в феодальной Англии лично свободные мелкие землевладельцы.

85

В средневековой Норвегии рассылаемая по стране стрела служила сигналом, призывающим к оружию.

86

Железная груша — средневековое орудие пытки.

87

Камелиновый соус — соус на соке кислого винограда с хлебными крошками, изюмом и миндалем, а также корицей и гвоздикой.

88

В греч. мифологии — Артемида.

89

Английская народная баллада «Три ворона», пер. А.С. Пушкина.

90

Атропос — в древнегреч. мифологии одна из Мойр, перерезавшая ножницами нить человеческой жизни.

91

Р. Грин, «Альфонс, король Арагонский».

92

Ореада — горная нимфа.

93

Морион — вид шлема с высоким гребнем и загнутыми полями.

94

Посейдон.

95

Аид.

96

Зевс.

97

Имеется в виду игра, в которой необходимо схватить зубами подвешенную вишню; упоминается в поэтическом сборнике Р. Геррика «Геспериды».

98

Соловей.

99

Стихотворение сэра Генри Уоттона, посвященное Елизавете Богемской (пер. А. Лукьянова).

100

Гальбанум — засохший ароматный сок ферулы камеденосной (Ferula galbaniflua Boissier); мирра — камедистая смола одноименного дерева (Commiphora myrrha).

101

Оникс или агат; Белус — один из ассирийских богов.

102

Заккум — в Коране адское древо и его плоды, представляющие собой головы дьяволов.

103

Цинтия — в греческой мифологии одно из имен Селены, богини Луны.

104

Электуарий — лекарственная кашка, состоящая из порошка, смешанного с медом или сиропом.

105

Инкубы и суккубы — в средневековых легендах демоны, принимающие мужской и женский облик и вступающие в половую связь с человеком.

106

Кифара — древнегреческий музыкальный инструмент, разновидность лиры.

107

Вид сада, в котором растения высаживаются ниже уровня окружающей почвы.

108

В греч. мифологии прозрачная кровь богов.

109

Орихалк — легендарный сплав, вероятно, золота с медью или золота с бронзой.

110

Дж. Уэбстер, «Герцогиня Мальфи», акт V, с. 5.

111

Дж. Уэбстер, «Всем тяжбам тяжба, или когда судится женщина, сам черт ей не брат», акт III, с. 3 (пер. С. Таска).

112

У. Шекспир, Сонет XVIII (пер. С. Маршака).

Content

Эрик Р. Эддисон
Червь Уроборос

Введение

I Замок лорда Юсса

II Схватка за Демонланд

III Алый Фолиот

IV Колдовство в Железной Башне

V Наслань короля Горайса

VI Когти Витчланда

VII Гости короля в Карсё

VIII Первый поход в Импланд

IX Холмы Салапанты

X Рубежи Моруны

XI Твердыня Эшграр Ого

XII Коштра Пиврарха

XIII Коштра Белорн

XIV Озеро Равари

XV Королева Презмира

XVI Затея леди Шривы

XVII Король выпускает своего сокола

XVIII Убийство Корсом Галланда

XIX Тремнирова Круча

XX Король Кориний

XXI Переговоры перед Кротерингом

XXII Аурват и Двуречье

XXIII Предсказание Ишнаин Немартры начинает сбываться

XXIV Король в Кротеринге

XXV Лорд Гро и леди Мевриан

XXVI Битва на Кротерингском Скате

XXVII Второй поход в Импланд

XXVIII Зора Рах Нам Псаррион

XXIX Флот в Мюэльве

XXX Вести из Меликафказа

XXXI Демоны перед Карсё

XXXII Кончина всех лордов Витчланда

XXXIII Королева Софонисба в Гейлинге

Краткое содержание с датами

От переводчика

Карты

Примечания