Элис Хоффман

«Помеченная звездами»

Посвящается Элейне Марксон

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЛЕДОМ

Раз в год раздавался стук в дверь. Тук-тук — и тишина. Никто, кроме меня, не слышал. Даже когда я была ребенком в колыбели. Мать не слышала. Отец не слышал. Сестры безмятежно спали. И только кошка поднимала голову.

Повзрослев, я открыла дверь. За дверью стояла она. Дама в сером плаще. В руке она держала ветку боярышника, что рос за моим окном. Она заговорила, но я не понимала ее языка. Поднялся сильный ветер и захлопнул дверь. Я снова открыла, но дама уже ушла.

Но я знала, чего она хотела.

Меня.

Единственное слово, которое я поняла, — «дочь».

Я попросила мать рассказать о дне моего рождения. Она не помнила. Я спросила у отца. Он понятия не имел. Сестры были слишком малы, чтобы знать, откуда я взялась. Когда дама в сером плаще вернулась, я задала ей тот же вопрос. По ее лицу было ясно: она знает ответ. Она направилась к болоту, где рос высокий тростник и брала начало река. Я побежала за ней. Она скользнула в воду, серую мутную воду. Она ждала, что я пойду следом. Я не стала раздумывать и сняла ботинки. Вода была холодной. Она быстро сомкнулась над моей головой.

В Нью-Йорке стоял апрель, и из окна номера в отеле «Плаза» все выглядело ярким и зеленым. В вечер золотой свадьбы бабушки и дедушки сестер Стори поселили в одном номере. Мать полностью доверяла дочерям. Они были не из тех подростков, что таскают выпивку из мини-бара и потом слоняются пьяными в холле, валяются на ковре или качаются от стены к стене в коридоре, позорясь и позоря свои семьи. Они никогда не высовывались в окно, чтобы разогнать сигаретный дым или бросить шарик с водой на ничего не подозревающего прохожего. Сестры были прилежными и красивыми, хорошо воспитанными и думающими. Люди обычно приходили в восторг, узнав, что девочки говорят на своем тайном языке, благозвучном, музыкальном. Их беседа походила на щебетание птиц.

Старшую сестру звали Элизабет или Эльв, ей было пятнадцать. Мег была всего на год младше, а Клэр только что исполнилось двенадцать. У всех трех были длинные темные волосы и светлые глаза — изумительное сочетание. Эльв, самая красивая, по мнению многих, училась танцам. Именно она изобрела тайный мир сестер Стори. Мег обожала читать и никогда не расставалась с книгой, даже по дороге в школу, в результате чего порой спотыкалась на знакомых улицах. Клэр была аккуратной, добросердечной и не гнушалась домашней работой. Сестры еще только протирали глаза, а ее кровать была уже заправлена. Клэр сгребала листья на лужайке, поливала огород и всегда ложилась спать вовремя. Все три девочки были независимы и практичны, отличницы, какими гордились бы любые родители. Но когда мать услышала, как они говорят на непонятном языке, увидела карты и схемы, которые ничего для нее не значили и изображали другой мир, дочери напомнили ей облака — нечто далекое и недостижимое.

Анни и отец девочек развелись четыре года назад, в лето шелкопряда; в ту пору все деревья в огороде стояли голые, объеденные гусеницами. По ночам было слышно дружное чавканье. Серебристые нити коконов заплели стропила крыльца, затянули знаки остановки. Поговаривали, что Стори ждут тяжелые времена. Алан работал директором школы, в его плотном расписании не было времени для частых визитов. Именно он тяготился браком и после развода практически исчез. В сорок семь лет он стал дамским угодником, а может, тогда просто не хватало мужчин. Внезапно он приобрел невероятную популярность. Во время бракоразводного процесса обнаружилось, что у него была любовница. Ее, правда, быстро сменила новая подружка, которую сестры Стори еще не видели. Но особых бед пока не случилось, несмотря на развод родителей и все опасности, подстерегающие юных. Анни с дочерьми продолжала жить в прежнем доме в Норт-Пойнт-Харборе, где за окном девичьей спальни рос высокий боярышник. По местным легендам, он вырос там задолго до того, как заселили Лонг-Айленд, и был самым старым деревом в округе. Летом большую часть двора занимал обширный огород с грядками помидоров. Посередине располагалась каменная купальня для птиц и решетчатая шпалера, густо увитая душистым горошком и робкой огуречной лозой. Сестры Стори могли выбрать отдельные спаленки на первом этаже, но жили вместе на чердаке. Собственным комнатам они предпочитали общество друг друга. Когда Анни слышала их заговорщицкий шепот на тайном языке за закрытой дверью, ее сердце болезненно сжималось от одиночества. Старшая дочь допоздна сидела на ветвях боярышника, она утверждала, что смотрит на звезды, но даже в пасмурные ночи ее черные волосы темнели на фоне неба. Анни не сомневалась: у тех, кто говорит, будто с девочками проще, просто не было дочерей.

В тот день сестры Стори были одеты в синее: бирюзовое, лазурное, сапфировое. Они любили одеваться похоже, чтобы люди путали, кто есть кто. Обычно они носили джинсы и футболки, но сегодня был особый случай. Девочки обожали свою бабушку Наталию и звали ее Амой вслед за маленькой Эльв. Их Ама была русской, чудесной и элегантной. Она влюбилась в дедушку во Франции. Хотя Розены жили на Восемьдесят девятой улице, они сохранили квартиру в Париже, в районе Маре, рядом с площадью Марше-Сент-Катрин, где в молодости жила Наталия. Сестры Стори считали, что на свете нет места прекраснее.

Анни с дочерьми ездили в Париж раз в год. Он кружил им голову. Они мечтали о долгих днях с их кремовым светом и неспешных ужинах в вечерней дымке. Они любили французское мороженое и стаканы с голубоватым молоком. Разглядывали прекрасных женщин и пытались подражать их походке и так же прелестно повязывать шарфы. Они всегда отправлялись во Францию на весенние каникулы. В это время каштан во дворе был усыпан ароматными белыми цветами.

«Плаза», наверное, лишь немногим уступала Парижу. Анни вошла в номер девочек и увидела, что они столпились около окна и глазеют на экипажи, запряженные лошадьми. Под определенным углом сестры выглядели взрослыми женщинами — высокими, красивыми и уравновешенными. Но они еще во многом оставались детьми, особенно младшие. Мег заявила, что, когда выйдет замуж, непременно прокатится в таком экипаже. На ней будет белое платье, а в руках — сотня роз. Тайный мир девочек назывался Арнелль. «Роза» по-арнелльски была «minta». Единственное слово, которое поняла Анни. «Alana me sora minta», — произнесла Мег. «Розы, куда ни посмотри».

— Как ты можешь думать об этом? — Эльв указала на окно. Она легко раздражалась и ненавидела жестокое обращение с животными. — Лошади совершенно истощены, — сообщила она сестре.

Эльв фанатично обожала животных. Много лет назад она нашла кролика, смертельно раненного лезвиями газонокосилки и истекающего кровью на пышной траве лужайки Вайнштейнов. Она изо всех сил старалась вылечить животное, но кролик все-таки издох в обувной коробке, укрытый кукольным одеяльцем. Девочки устроили похороны и закопали коробку под задним крыльцом, но Эльв была безутешна. «Если не мы позаботимся о тварях безгласных, — шептала она сестрам, — то кто?» Она была верна своим принципам. Насыпала семена плачущим горлицам, кормила консервированным тунцом бродячих кошек, угощала сахаром садовых бабочек. Она мечтала о собаке, но матери не хватало ни времени, ни терпения на то, чтобы содержать животное. Анни не собиралась нарушать привычный уклад. В доме и без того было тесно, даже терьеру или спаниелю не хватило бы места.

На Эльв было самое темное платье, глубокого сапфирового цвета, и сестры завидовали ей. Они во всем хотели на нее походить и верно следовали за ней. Младшие девочки завороженно слушали проповедь о лошадях.

— Их целый день гоняют без еды и воды. Они работают, пока не превращаются в кожу да кости.

«Кожа да кости» было любимым выражением Эльв. Почти ругательством. Тайная вселенная Эльв была сказочным миром, в котором у женщин росли крылья и появлялась возможность читать мысли. Арнелль был всем, чем не мог быть человеческий мир. Там все становилось понятным без слов, а о предательстве не шло и речи. То был мир, где невозможно застать врасплох или наворотить горы лжи. Сердца просвечивали сквозь кожу на груди, и ясно было, кому они принадлежат — гоблинам, смертным или героям без страха и упрека. Суть слов угадывалась по их свечению: красное означало неправду, белое — правду, желтое — самую грязную ложь. Никаких веревочных пут, железных решеток и черствого хлеба, никто не запирал двери.

Эльв начала нашептывать сестрам истории об Арнелле в то ужасное лето, когда ей исполнилось одиннадцать. Стоял жаркий август, трава пожухла. Раньше лето было любимым временем года Эльв — никаких уроков, долгие дни, пляж, до которого из дома на Найтингейл-лейн легко было добраться на велосипеде. Но в то лето ей хотелось одного: побыть с сестрами, без посторонних. Они прятались на мамином огороде под ползучими лозами горошка. Помидоры были надежно укрыты от солнца блестящим балдахином бутылочно-зеленых листьев. Младшим девочкам было восемь и десять лет. Они не знали, что на свете есть демоны, а Эльв не хватало мужества их просветить. Она отводила листья от лиц сестер. Она защитит их от любого зла. Самое страшное уже случилось, но она выжила. Что с ней случилось, она не могла рассказать даже Клэр, которая была с ней в тот день, но спаслась, потому что Эльв заставила ее убежать.

Когда она впервые начала рассказывать истории, то попросила сестер закрыть глаза и представить, что вокруг — другой мир. Это несложно, пообещала она. Просто не держитесь за реальность. «Нас украли смертные, — шептала она, — и поселили в фальшивой семье. Нас лишили магии амулетами, которые люди используют против фей: хлебом, железом, веревками». Младшие девочки лежали на земле и не жаловались на грязную одежду, хотя чистюля Мег потом долго терла себя в душе мочалкой с мылом. В реальном мире, шептала Эльв, есть булавки, веретена, чудовища, мех и когти. Это волшебная сказка наоборот. Все хорошее и доброе живет в другом мире, на извилистых тропинках, в лесах, где растут желтые лилии. Подлинное зло бродит по Найтингейл-лейн. Именно там все и случилось.

В тот день они возвращались домой с пляжа. Мег заболела и осталась дома. Их было всего двое. Мужчина в машине приказал Клэр сесть на заднее сиденье, она подчинилась. Она встречала его в школе, он работал учителем. На Клэр был купальник. Собирался дождь, и она решила, что мужчина хочет подвезти их. Но он тронулся с места прежде, чем Эльв успела сесть в машину. Сестра бежала рядом и молотила по дверце, требуя выпустить Клэр. Мужчина остановился, схватил ее и затащил внутрь. Он нажал на газ, не отпуская Эльв.

— Reunina lee, — произнесла Эльв.

Так она впервые заговорила по-арнелльски. Слова возникли в ее голове словно по волшебству. По волшебству же Клэр все поняла. «Я спасу тебя».

На следующем знаке остановки Клэр открыла дверь и убежала.

Арнелль находился так глубоко под землей, что надо было спуститься больше чем на тысячу ступеней. Эльв поведала Клэр, что там жили три сестры. Они были красивые и верные, со светлыми глазами и длинными черными волосами.

— Как мы, — всякий раз радовалась Клэр.

Если сосредоточиться и закрыть глаза, девочкам всегда удавалось вернуться в другой мир. Дорога начиналась под высоким боярышником во дворе дома на Найтингейл-лейн и под каштаном в Париже. Две двери, в которые никто больше не мог войти, за которыми никто не мог причинить вреда или разорвать на клочки, наложить проклятие или запереть на замок. У подножия подземной лестницы за воротами цвели розы, даже когда в реальном мире наметало снега на три фута.

Многих захватывали увлекательные истории Эльв, и сестры не были исключением. В школе одноклассники собирались вокруг Эльв во время обеда. Она ни с кем не говорила об Арнелле, кроме своих любимых сестер, но это не значило, что ей нечего было рассказать. Для школьных друзей она приберегала истории о земной жизни, истории о демонах, не предназначенные для ушей сестер. Демоны обычно произносили три слова, чтобы наложить проклятие. И трижды вонзали в жертву нож. Эльв видела то, чего остальные никогда не увидят. Она утверждала, что обладает особым зрением. Предсказывала будущее девочкам, вместе с которыми занималась историей и математикой. Одних пугала до смерти, другим говорила то, что они хотели услышать. Даже Париж, куда она отправилась навестить бабушку с дедушкой, был полон демонов.

Они бродили по улицам и шпионили за спящими. Влетали в окна, точно черные насекомые, привлеченные светом. Зажимали ладонями рты, насильно погружали головы в воду, чтобы заглушить крики. Если осмелишься поведать правду, они придут за тобой и обратят в прах одним прикосновением.

Каждый день в кафе собиралось все больше девочек. Они окружали Эльв и слушали ее дурманящие истории, рассказываемые с нерушимой убежденностью. Демоны носили черные плащи и ботинки на толстой подошве. Самые страшные гоблины могли сожрать живьем. Всего один поцелуй, мисс. Всего кусочек.

— Не ешьте хлеб, — наставляла Эльв девочек, и они быстро выбрасывали сэндвичи.

— Держитесь подальше от железа, — шептала она, и девочки с зубными скобками бежали домой и умоляли снять их.

— Остерегайтесь веревок, — предупреждала она, и на уроках физкультуры девочки одна за другой отказывались лезть по канату, несмотря на угрозы оставить их после уроков или позвонить родителям.

В тот жаркий август четыре года назад, когда возник Арнелль, сестры вышли в огород чернильно-синей ночью, после того как мать легла спать. Они с головой накрылись одеялом, порезали руки бритвенным лезвием и соединили раны, чтобы кровь смешалась и произнесенное стало клятвой. С тех пор девочки каждый август обменивались кровью, даже Мег, хотя ей так и не открыли, откуда пошел ритуал. Они проскальзывали через заднюю дверь, после того как мать ложилась спать. В тот первый раз Клэр заплакала от боли. Эльв дала ей леденцов и похвалила за смелость. Клэр знала, что хвалить ее не за что, но в следующий раз не проронила ни слезинки. Мег, неизменно благоразумная, предложила перестать резать руки и сказала, что они занимаются ерундой. К тому же так недолго заработать инфекцию, а то и заражение крови. Но ее не было рядом, когда демон тащил их в машину. Она не знала, на что иногда приходится идти ради спасения сестры.

— Не волнуйся, — успокоила Эльв. — Мы защитим друг друга.

У окна «Плазы» девочки оплакали удел лошадей, и Эльв начала рассказывать сестрам о любви. Арнелльцы в ужасе от любви смертных. Она лишь жидкая водица по сравнению с истинной арнелльской страстью. В Арнелле возлюбленные пойдут на все, чтобы спасти друг друга. Пусть даже их изрежут на кусочки, привяжут к дереву, превратят в окровавленную груду мяса!

— А если я полюблю, как Ама любит дедушку? — спросила Мег, когда правила любви были изложены.

Любовь бабушки и дедушки была безмятежной, они думали и говорили в унисон. Невозможно было представить дедушку привязанным к дереву.

— Тогда тебе придется стать человеком, — печально произнесла Эльв.

— Что ж, может, оно и к лучшему, — заметила Мег. Арнелль уже начал ей надоедать. Чтобы попасть в другой мир, достаточно открыть книгу. — Я не хочу жить среди демонов.

Эльв покачала головой. Некоторые вещи ее практичная средняя сестра никогда не поймет. Мег понятия не имела, каковы на самом деле люди. Эльв надеялась, что и не узнает.

Клэр не могла отвести глаз от улицы. Она с ужасом смотрела на торчащие ребра лошадей, пену на губах, неровную поступь. Однажды вечером Эльв научила ее заклинанию. Мег сидела в комнате и читала, так что они с Клэр были в огороде вдвоем. После лета шелкопряда они перестали посвящать Мег в свои самые тайные планы. Эльв научила Клэр звать на помощь. Заклинанием можно было воспользоваться только в случае крайней необходимости. Эльв взяла садовый совок из сарая с пауками и мешками мульчи и провела острым краем по ладони. Кровь закапала на землю.

— Nom brava gig, — прошептала она. — Reuna malin.

«Моя отважная сестра! Спаси меня».

Произнеси Клэр заклинание, и Эльв придет на помощь. Как в тот ужасный день.

— А если ты будешь слишком далеко и не услышишь? — спросила Клэр.

Свой собственный огород ночью казался чужим. Белые мотыльки порхали над черной землей. Клэр не хотела думать о тех, кто живет среди сорной травы. Как-то раз они увидели жуткую тварь размером с ладонь. У нее была тысяча ног.

— Я услышу. — Кровь еще текла из ладони, но боли не было. — Я везде тебя найду.

Стоя за спиной дочерей у окна в «Плазе», Анни предчувствовала дурное. Десять этажей до земли, и все же мир был слишком близок. Кошмарные лошади приковали внимание девочек. Анни не хотела, чтобы дочери познали печаль; она стремилась защищать их как можно дольше. Она была не из тех женщин, чей брак кончается разводом, и все же осталась одна. Ей пришлось без мужа воспитывать трех девочек-подростков. Она была особенно близка с ними до того, как началась вся эта чепуха с Арнеллем, в последние месяцы перед разводом. Когда сестры Стори были маленькими, Анни узнавала их по силуэтам в темноте. Она могла понять по запаху, кто вошел в комнату. Клэр источала аромат ванили. Мег — яблок. Кожа Эльв пахла жжеными листьями.

Пора начинать бал. У деда девочек, Мартина, серьезные проблемы с сердцем, и Ама решила развеселить его, собрав семью на праздник. Прибыли все друзья из Нью-Йорка и Парижа. Анни с девочками спустилась вниз. В последнее время она чувствовала себя совершенно выбившейся из сил. Как хорошо было, пока дочери не подросли! Когда она работала на огороде и слышала их тихие голоса, доносящиеся из дома, то не верила, что справится со всем: с домашним хозяйством, с детьми, с преподаванием истории искусства в местных колледжах. Она боялась делать все наполовину: наполовину мать, наполовину учительница, наполовину женщина. Огород был единственной удачей Анни, не считая детей. Его включили в городскую экскурсионную программу, и она часто продавала саженцы членам комитета. Нашествие божьих коровок в тот год было хорошим знаком. Если сама Анни чем-то и пахла, то, скорее всего, свежей, горьковатой помидорной лозой. Каждую весну она сажала по меньшей мере пять старинных сортов. На этот раз — желтую в красную полоску «Большую радугу», «Черный Крым» с полуострова в Черном море, темный, красновато-розовый «Чероки пурпур» и «Чероки шоколад» глубокого коричневого цвета с вишневым оттенком, а также «Зеленую зебру», которая особенно вкусна обжаренная в сливочном масле с хлебными крошками. Соседи выспрашивали у Анни секреты садоводства, но ей нечего было рассказать. Ей просто везет, говорила она. Слепая удача.

По пути в бальный зал Анни заметила, что у Мег и Клэр подкрашены губы. Эльв к тому же воспользовалась тушью и подводкой. У младших девочек были голубые глаза, у Эльв — пронзительные, пронизанные светом зеленые с золотыми искрами.

Эльв заметила мамин взгляд.

— Что?

В последнее время она дерзила, защищаясь. У нее постоянно менялось настроение, она несколько раз убегала в комнату и захлопывала дверь из-за совершенно пустячного спора. Потом она выходила и садилась к Анни на колени, свесив длинные ноги. По-видимому, развод матери повлиял на нее сильнее, чем на младших девочек. Она презирала отца. «Это ничтожество? — как-то раз сказала она сестрам при Анни. — На него нельзя положиться. Он ничего о нас не знает».

— Чудесно выглядишь, — заметила Анни.

Эльв поджала губы. Она не верила.

— Честное слово. Потрясающе.

Анни видела изумительную женщину, которой Эльв однажды станет. Уже сейчас мужчины смотрели на нее на улице как на взрослую женщину, что было поводом для беспокойства. Анни знала, что должна любить дочерей одинаково. Но даже после того, как родились младшие девочки, она всегда находила время для старшей. Эльв была идеальным младенцем, идеальным ребенком. Они ставили палатку на огороде под лозами, пока Клэр и Мег дремали. Эльв никогда не дремала, даже в раннем детстве. Иногда они вдвоем выходили на улицу и смотрели, как светлячки несутся сквозь сумерки. Стоило опуститься чернильной тьме, они доставали фонарики и запускали собственные луны на брезент палатки. Тогда Анни рассказывала старинные русские сказки, которые давным-давно узнала от матери. Сказки, в которых девочки одерживали победы над жестоким и ужасным миром.

— Ага, конечно, — проворчала Эльв, пока они шли к бальному залу. Она немного помолчала, размышляя. — Правда?

— Правда, — заверила ее Анни.

Ама ждала их. Эльв первая подошла обнять бабушку. Наталия сшила им платья сама, вручную, перебрав ярды шелка в поисках лучшего. Все три девочки хотели, чтобы бабушка любила их больше других и навсегда забрала к себе в Париж. Все три соперничали за знаки внимания, хотя Ама клялась, что любит внучек одинаково.

— Мои дорогие девочки, — произнесла она, когда сестры собрались вокруг.

Она притянула их к себе и провела рукой по волосам Эльв.

Зал был бело-золотым, огромные окна выходили в парк. Играл оркестр из пяти человек, официанты уже разносили hors d’oeuvres,[1] семгу и crème fraîche,[2] блины со сметаной, фаршированные шампиньоны, крабовые котлетки и осетра на тонких ломтиках ржаного хлеба. Девочки с возмущением обнаружили, что сидят за детским столом вместе с толпой дурно воспитанных мальчишек из Нью-Джерси и Калифорнии. Хорошо хоть, Мэри Фокс посадили рядом. Она была их любимицей, ей уже исполнилось пятнадцать, на месяц раньше, чем Эльв. Мэри была столь прилежной, что даже благоразумная Мег по сравнению с ней казалась легкомысленной. Мэри собиралась стать врачом, как ее мать, Элиза, двоюродная сестра Анни. Кузина не заметила шикарные платья сестер, она не обращала внимания на внешний вид. Она понятия не имела, насколько хороша со своей молочной кожей и светлыми волосами. На сегодняшнее торжество она надела платье в клетку и повседневные туфли. Мэри носила очки и потому полагала себя уродиной. Она была чересчур правдивой и никогда не утруждала себя вежливостью. Возможно, именно поэтому сестры Стори любили ее.

Друзья Наталии и Мартина, в том числе старинная подруга Наталии, мадам Коэн, которая прилетела из Парижа, сидели за лучшими столами и болтали. Они потягивали «мимозы» и «кир рояли»,[3] в то время как на детском столе стояла шипучка из корнеплодов и кола. Мальчики потягивали лимонад через соломинки.

— Вот болваны! — обратилась Мэри к Эльв.

У нее не было ни внутреннего цензора, ни страха перед взрослыми. Ей совершенно не хотелось сидеть за одним столом с дурно воспитанными сопляками.

— Наверное, взрослые решили, что с мальчишками нам будет веселее, — как всегда, разумно заметила Мег. — Здесь больше нет наших ровесников.

— Они нам не ровесники, — возразила Мэри. — Они дети. В двух странах из трех мы уже были бы замужем. Ну разве что кроме Клэр. У нас уже были бы свои дети.

Пока сестры Стори размышляли над ее словами, Эльв попросила официанта унести хлебную корзинку. Смертные подсунули ломти хлеба в их детские одеяльца, чтобы отпугнуть фей. В большинстве сказок феи крадут младенцев смертных, но на Найтингейл-лейн случилось наоборот.

Мальчики перебрались под стол и начали играть в покер на зубочистки.

— Фу! Какая вульгарность, — вздохнула Мэри. — Весь этот бал — пустая трата денег.

Экстравагантность праздника была ей не по душе. На рождественских каникулах она работала на стройке «Жилья для человечества»[4] в Коста-Рике.

— Ваши бабушка и дедушка могли пожертвовать деньги Красному Кресту или Американскому обществу борьбы с раковыми заболеваниями и спасти жизни, но вместо этого все пляшут ча-ча-ча.

— А по-моему, это романтично, — заметила Мег. — Пятьдесят лет вместе.

— А по-моему, просто мерзко, — отрезала Мэри. — Я никогда не выйду замуж.

Девочки посмотрели на Эльв.

— Только любовь имеет значение, — сказала она. — Настоящая любовь, которая выворачивает душу наизнанку.

Прозвучало не слишком привлекательно. Наверное, это больно; сплошная кровь, кости и пытки. Но никому не хватило мужества узнать подробнее, даже сварливой Мэри Фокс. Девочки пристально смотрели на Эльв, и каждой хотелось стать ею хотя бы на мгновение, а лучше на целый день.

В конце ужина принесли тарелочки с птифурами, покрытыми глазурью пастельных цветов: зеленой, желтой, розовой и светло-голубой, почти как платье Клэр.

Мэри наморщила носик.

— Жиры и углеводы, — заявила она и предпочла замороженный йогурт.

Эльв надела свитер, хотя в комнате было тепло. Официант крутился у стола, старался подойти поближе, дышал ей в волосы, смотрел, как на знакомую.

— Что вам нужно? — спросила Мэри Фокс.

— Не говори с ним, — предостерегла Эльв.

Клэр деловито собирала пирожные в салфетку.

Взрослые, воодушевленные спиртным, перешли к танцам. Даже рафинированная мадам Коэн, которая пугала сестер Стори откровенными вопросами, танцевала с дедушкой Мартином. Мальчики вылезли из-под стола и молотили по птифурам стаканами для воды. Раздавив очередной птифур, они орали «Ура!» на редкость мерзкими голосами.

Эльв не обращала на них ни малейшего внимания, даже когда они стащили пирожные с ее тарелки. В мире фей умирала старая королева, она прожила тысячу лет. Она призвала к себе Эльв. «Кто самая отважная из трех? Лишь та, что не страшится зла, достойна. Она одна последует за мной и станет нашей королевой».

Матери приглашенных девочек наслаждались мартини и обсуждали свои разводы. И правда, почему не проявить отвагу? Самое подходящее время, чтобы сбежать. Город ждет, и сестры Стори могут прогуляться по Манхэттену одни — редкая удача. Они взяли Мэри с собой. Все-таки она их двоюродная сестра, хотя слишком серьезная и строгая. Она расположила их к себе, предложив «по-тихому смыться». Такая наивная и простая! Они посмеялись и потащили ее на улицу.

Девочки проскользнули мимо швейцара и метнулись в парк. Смеялись все, даже Мэри, которая никогда раньше не переходила дорогу в неположенном месте.

— Нас арестуют! — завопила она, но перебежала через улицу, даже не посмотрев по сторонам.

Девочки любили Нью-Йорк, его белесый дневной свет, каменные стены вокруг парка, блистательную свободу. Они вскинули руки вверх и закружились. Они кричали «Аллилуйя!» во всю глотку, даже Мэри, которая разочаровалась в религии в пять лет.

Успокоившись, девочки заметили, что Эльв нет рядом. Она брела к лошадям. У некоторых на шеях висели гирлянды из искусственных цветов. На глазах у них были шоры, на спинах — тяжелые шерстяные попоны. Лошади выглядели пыльными, как будто проводили ночи в гараже, а не в конюшне. Воняло конским потом и бензином. Остальные девочки с радостью сбежали бы по лестнице и направились в зоопарк или к фонтану, но Эльв медлила, разглядывая лошадей. Ее посещали необычные мысли. Она замечала то, что было недоступно другим. Когда она щурилась, то видела все зло мира, как и говорила королева. Как будто чернильная мгла висела между землей и небом.

Эльв видела сквозь ясное «сейчас» мрачную сердцевину «могло быть». Сумел бы кто-то из гостей разглядеть, насколько лошади усталые и исхлестанные? Большинство людей смотрят лишь на то, что прямо перед ними. Бокал шампанского. Танцпол. Кусок торта. Вот и все, что им доступно. Пределы повседневного мира.

В первый экипаж села пара молодоженов. Они гуляли под ручку. Кучер свистнул и прищелкнул языком. Натянул вожжи. Лошадь покорно тронулась с места. У нее дрожала нога.

— Это жестокое обращение с животными, — заявила Эльв.

Ее голос казался далеким. Ей хотелось отрезать кучеру руки и прибить к дереву. Именно так поступают в сказках. Злодеев наказывают, а добро и истину отпускают на свободу. Но иногда герой замаскирован или обезображен. На нем плащ, маска, или он поражен проказой. Надо заглянуть ему внутрь, в самое горячее сердце. Увидеть то, чего не видят другие.

Следующая лошадь выглядела хуже прочих, просто старая развалина. Она поднимала то одно, то другое копыто, как будто идти ей было больно. На ней была соломенная шляпа, и почему-то это казалось самым печальным.

— Не понимаю, почему ты так переживаешь из-за этих рассадников блох, — фыркнула Мэри Фокс. — Во всем мире люди умирают от голода. Многие бездомные мечтают питаться, как эти лошади.

Прекрасное лицо Эльв стало негодующим. Она покраснела и заговорила с сестрами по-арнелльски, что редко делала при чужих.

— Са bell na.

«Она ничего не знает».

— Amicus verus est rara avis,[5] — парировала Мэри. Ее немного злило, что ее не привлекли к изобретению арнелльского. — Между прочим, это на латыни, — добавила она.

У старой лошади на губах пузырилась пена. Улица Сентрал-парк-саут гудела. Кучер щелкнул кнутом.

— Са brava me seen arra? — тихо спросила Эльв.

«Кому из нас хватит отваги поступить верно?»

— Alla reuna monte?

«Как нам ее спасти?»

Эльв была танцовщицей, Мег — прилежной ученицей, но только Клэр умела ездить на лошади. Она брала уроки в конюшне недалеко от дома. Инструктор говорил, что она прирожденная наездница. Эльв и Клэр обменялись взглядами. Они умели общаться без слов, как в машине того страшного человека. В Арнелле можно читать чужие мысли, особенно мысли сестры, твоей плоти и крови.

Кучер увлеченно болтал с соседом. Оба закурили. В воздухе висел черно-синий выхлоп несущихся мимо машин.

Эльв подошла к мужчинам.

— Прошу прощения, — заговорила она.

Мужчины обернулись и смерили ее взглядами.

Девочка что надо, просто персик.

— Вы знаете историю принцессы, которую хотели поймать враги? — спросила Эльв. Это прозвучало смешно, но она продолжала: — Принцесса убежала, но враги поймали ее коня.

Так начинались все лучшие истории — в соседней стране, в мире, полном людского предательства.

— Да ну? — Кучер лошади в соломенной шляпе поманил Эльв пальцем. — Подойди-ка поближе, расскажи.

Мужчины засмеялись. Эльв подошла на три шажка. Три — безопасное число. Три сестры, три кровати на чердаке, три плаща в шкафу, три пары туфель на полу. Эльв тошнило от запаха конского пота. Ее горло пересохло. Перед вторым кучером лежал обед. Огромный бутерброд в коричневой бумаге. Сказку о верном коне Эльв поведала мать, вечером на огороде. Это была одна из старых русских сказок, не скрывающих жестокости. «Не передумаешь? — спросила Анни. — Это очень грустная сказка». Белые мотыльки порхали вокруг палатки. Маленькие девочки спали в кроватках наверху. «Не передумаю! Пожалуйста!» — взмолилась Эльв.

— Враги сожгли коня и отделили мясо от костей, — продолжила Эльв. — Они сварили его в котле, а череп прибили к стене.

— Какая страшная история. — Второй кучер щелкнул языком.

— Подойди-ка поближе. Я тебе кое-что расскажу, — настаивал кучер ветхого экипажа. — Честное слово, тебе понравится.

Эльв холодно смотрела на мужчин, хотя ее колотило от страха. Они растерзают ее, если поймут, что она боится. Но если поверят, что она холодна как лед, то не осмелятся ее коснуться.

— Позже они обманом заманили принцессу в садовый лабиринт. Но она убежала, потому что череп заговорил с ней. «Беги! — велел он. — Беги со всех ног».

Никто не заметил, что Клэр подошла к лошади. Лошадь фыркнула от удивления и заволновалась, но успокоилась, когда девочка развернула салфетку с птифурами. В конюшне в Норт-Пойнт-Харборе лошади обожали морковку, но Клэр знала, что еще больше они любили овсяное печенье, которое она часто таскала в карманах. Старая лошадь, похоже, оценила предложенное пирожное по достоинству.

Кучер по-прежнему смотрел на Эльв, поэтому Клэр обошла экипаж и поднялась по ступенькам подножки. Она не знала, что делает, но это ее не остановило. Она думала о жестоком обращении с животными, о проступающих сквозь кожу ребрах и о том, как эти мужчины смотрели на ее сестру. Клэр впервые в жизни была столь отважной. У нее появилось отчетливое чувство, что нечто старое заканчивается и начинается новое. Возможно, поэтому ее руки дрожали. Возможно, поэтому ей казалось, что она уже совсем не та, что утром.

Клэр никогда еще не ездила в наемном экипаже, хотя в Вермонте каталась на санях, запряженных лошадьми. Прошлой зимой Анни отвезла дочерей в гостиницу на фестиваль сидра. Но все веселье испортили местные подростки, которые дразнили девочек. Заводила, тощий парень шести футов ростом, обозвал Мег уродливой сукой. Он хотел было стащить с нее шапку, но Эльв зашла ему за спину и пнула его так сильно, что он завизжал от боли и сложился пополам. «Сам ты сука!» — завопила она. Сестры бегом вернулись в конюшню, где мать ждала и гадала, куда они запропастились. Они смеялись и задыхались, воодушевленные и напуганные отвагой Эльв.

Клэр думала, что разобраться в устройстве экипажа будет непросто или даже невозможно, что ей придется попотеть, чтобы привести его в движение. Но как только она взяла вожжи, лошадь тронулась с места. Возможно, дело было в мягком подходе, а может, старая кляча поняла, что ее решили спасти. Так или иначе, она пустилась рысью, а не медленно зацокала копытами, как до того ее товарка. У Клэр кружилась голова. Ревели гудки, экипаж опасно подбрасывало вверх и вниз, деревянные колеса трещали.

Кучер отвернулся от Эльв и увидел, что его экипаж исчезает вдали. Он побежал, хотя догнать уже не мог. Эльв прыгала на тротуаре и хлопала в ладоши.

— Ура! — кричала она.

Она хотела, чтобы лошадь мчалась что есть сил. Она чувствовала себя живой, свободной и могущественной. Эльв и Клэр привели свой план в действие без единого звука, так хорошо они знали друг друга.

Мег и Мэри Фокс изумленно наблюдали. Лошадь уже мчалась галопом. Бегуны и велосипедисты жались к обочинам. Экипаж раскачивался, точно собирался превратиться в гору щепок и гвоздей.

Клэр из последних сил сжимала вожжи. Она помнила первое правило наездника, которому ее научил инструктор. Никогда и ни за что не отпускай поводья. Кожаные ремни резали ладони, когда девочку подбрасывало на козлах. Между ней и деревянной доской была лишь тонкая подушка. Возможно, Клэр испугалась бы сильнее, но ей чудилось, что лошадь знает, куда мчится. Она, наверное, тысячу раз ходила этим путем. Все расплывалось перед глазами у Клэр. Далекие завывания сирен сливались в единый гул. Но девочка оставалась совершенно спокойной. Она словно плыла по воле рока.

— Умница! — воскликнула Клэр, хотя вряд ли лошадь ее слышала.

Вокруг было очень шумно. Стучали копыта, и воздух свистел в ушах. Лошадь придерживалась асфальтовой дорожки, но внезапно свернула на траву. На обочине экипаж изрядно тряхнуло. У Клэр перехватило дыхание, но она крепко держала вожжи. На траве стало потише. Пахло свежестью и зеленью. Эльв гордилась бы Клэр. Сегодня ее очередь принести жертву, спасти положение.

«Se nom brava gig, — сказала бы Эльв. — Моя отважная сестра».

За экипажем тянулась россыпь щепы. Пруд был уже рядом. Похоже, лошадь мчалась к нему. Клэр надеялась, что она остановится попить. Тогда все будет хорошо. Наверняка. Они могут взять лошадь с собой, в конюшню на Лонг-Айленде, будут носить ей лакомства каждый день, и лошадь будет счастлива, а значит, и сестры тоже.

Мэри Фокс бросилась в «Плазу» за матерью. Она бежала так быстро, что у нее начался приступ астмы. Задыхаясь, она остановилась у дверей бального зала. Ее трясло, слезы бежали по щекам. Все были в шоке. Это же рассудительная Мэри, которая читает медицинские журналы ради развлечения! Она преобразилась до неузнаваемости. Всклокоченные волосы, мертвенно-бледное лицо.

— Скорее! — крикнула она тонким детским голоском. — Вопрос жизни и смерти!

Элиза, подхватив Мэри и держа наготове ингалятор, отвела домой деда девочек, едва оправившегося после болезни. Дядя Нат увлек в гостиницу мадам Коэн, боясь, что у нее сложится ложное впечатление об американцах и их драмах. И все же мадам Коэн тревожилась о сестрах Стори, особенно о старшей, слишком красивой, с нездешним взглядом. Мадам Коэн видела, что случается с такими девочками: прожорливые птицы срывают их с веток, точно яблоки. Никто не любит плохие новости, но нужно предупредить Наталию. Сказать, чтобы внимательнее присматривала за старшей внучкой. Сказать, чтобы заглянула ей в душу.

Люди собирались кучками у входа в «Плазу», подзывали такси, пытались понять, в какой именно момент все пошло наперекосяк. Анни и Наталия бросились к экипажам. Когда они объяснили полицейскому, что случилось, он сразу вызвал патрульную машину. Все происходило с разной скоростью. Время утекало сквозь пальцы. По крайней мере, старшие девочки были в безопасности. У входа в парк они подбежали к матери и бабушке. Мег побледнела, но щеки Эльв горели румянцем.

Подъехал полицейский фургон, и Мег в сопровождении бабушки забралась в него. Она была испугана и понимала, что поступила безответственно. Надо было приглядывать за Клэр. Случилась беда, а она даже попытки не сделала помочь сестре.

Эльв встала рядом с патрульной машиной. Ее волосы были присыпаны зеленой пыльцой. Разгоряченная кожа пылала. Все, чего она касалась, пахло гарью, точно пастила, которую передержали над костром.

— Надеюсь, кучера посадят в тюрьму на тысячу лет, — произнесла она.

Ее голос звучал властно, как будто она произносила проклятие.

У Анни по спине пробежал холодок. Эльв всегда была в гуще событий, собирая вокруг себя сестер.

— Кто это придумал? Ты?

Эльв сузила зеленые глаза.

— Он жестоко обращался с животным.

— Садись в машину, — велела Анни. — У нас нет времени на разговоры.

Эльв забралась на заднее сиденье полицейской машины и устроилась посередине, рядом с сестрой. Было так тесно, что она практически сидела у Мег на коленях. Машина с включенной сиреной рванула через парк. Все окна были опущены. Ветер врывался в них с такой силой, что обжигал кожу. Эльв хотела бы ехать еще быстрее. Ей нравилось, как сердце колотится в груди. Мег скрестила пальцы и опустила голову. Она молча молилась. Она не вынесет, если с Клэр случится что-нибудь дурное. Клэр всегда заботилась о других, даже о незнакомой старой кляче.

Посередине парка они увидели лошадь. Она неслась галопом и вовсе не выглядела тощей и старой. Казалось, ее ничто не остановит. Патрульная машина пристроилась рядом. Полицейский, меткий стрелок, прицелился через окно. Выстрел — и лошадь споткнулась. Другой — и она повалилась на землю.

Экипаж подскочил и чуть не перелетел через лошадь, но остановился, подрагивая. Клэр чувствовала себя как на американских горках, когда сердце словно поднимается к горлу. Вот только оно так и не вернулось на место. Девочка боялась открыть рот — вдруг сердце выпадет на траву? Она еще держала поводья. Обе руки у нее были сломаны, но она пока не знала об этом. Она была в шоке. Где же лошадь? Может, помчалась дальше? Наверное, уже добралась до пруда и пьет прохладную зеленую воду. Девочка заставила себя встать и увидела темную груду на земле. Клэр надеялась, что лошадь еще дышит, еще жива, но ошибалась.

Подбежали полицейские из трех машин. Клэр по-прежнему не выпускала поводья. Подъехала «скорая помощь», к девочке подошел фельдшер.

— Можно, я размотаю? — спросил он.

Он пообещал, что будет осторожен и не причинит боли. Но Клэр покачала головой. Она знала, что будет больно. Она все еще слышала в тишине стук колес несущегося экипажа. Он долго будет звучать в ее ушах. Кружевной свет струился на землю сквозь кроны деревьев. Пахло чем-то густым и горячим. Клэр знала, что это запах крови, хотя никогда раньше не ощущала его.

Мать и бабушку подвели к опрокинутому экипажу. Мег и Эльв велели оставаться в фургоне. Они слишком малы, чтобы видеть смерть, переломанные кости, кровавый след. Но как только Анни и Наталия пересекли лужайку, Эльв выскочила наружу.

— Пойдем, — позвала она Мег.

— Мы должны сидеть на месте, — напомнила ей сестра.

— Но там Клэр. Ей больно.

— Нет, — отрезала Мег.

Она решила, что больше не будет слушать Эльв.

— Ладно. Хорошо, — с отвращением согласилась Эльв. Тот, кому не хватает отваги, обречен на жизнь смертного. — Оставайся.

Эльв побежала через лужайку. Шелк ее платья был похож на перья голубой сойки. Как обычно, ей досталось самое красивое. Мег со странным чувством наблюдала, как сестра подходит к лошади. Обида, будто проглоченная косточка, уже пустила ростки, оплетающие все внутри нее.

Под зеленым пологом парка Эльв опустилась на колени рядом с лошадью. К черной шкуре прилипли травинки. Из ран сочилась кровь. Синий подол платья стал красным, затем черным. Эльв было все равно. Она наклонилась к уху лошади и что-то прошептала. Она всегда верила, что мертвецы понимают, если говорить с ними на нужном языке. Арнелльский был достаточно близок к языку смерти. В конце концов, на нем говорили под землей те, кто познал жесткость человеческого мира. Конечно, лошадь сможет ее услышать. Другую девочку, быть может, отпугнул бы острый запах крови, навоза и соломы, но это не относилось к Эльв. Она пожелала лошади легкого пути на ту сторону. Люди в парке останавливались и глазели. Они никогда не видели такой красивой девочки. Кое-кто фотографировал. Другие вставали на колени прямо на траве, как будто узрели ангела. Мег выглянула в заднее окно патрульной машины и ничуть не удивилась. Разумеется, платье Эльв было в крови, и люди жалели ее, хотя с ней как раз ничего не случилось.

Клэр отказывалась говорить с матерью. Она даже не смотрела на свою любимую Аму. Она зажмурилась так крепко, что под веками горели солнечные пятнышки. Если она отпустит поводья, если потерпит неудачу, дух лошади станет бродить в тоске, ужасе и боли. И это будет ее вина. Это она во всем виновата. Она держала бы поводья вечно, но услышала голос Эльв.

— Nom brava gig.

«Моя отважная сестра».

Арнелльский успокоил Клэр. Напомнил о птичьем щебете и домашней спальне, обо всем безопасном, уютном и надежном. Эльв никогда и ничего не боялась. Она не шла на компромиссы, она была упряма и прекрасна. Клэр никем не восхищалась сильнее, чем сестрой.

Работники «скорой» уговаривали Клэр отпустить вожжи.

— Иди в машину, — велела Анни старшей дочери.

Сегодня весь мир вывернулся наизнанку.

— Har lest levee, — сказала Эльв сестре.

«Можешь отпустить».

Клэр открыла глаза. Какое облегчение — наконец выронить вожжи. Мать размотала их, и фельдшеры поспешно отнесли Клэр в «скорую». Девочка ощутила мучительную боль в руках. Ужасная боль все усиливалась. Руки горели, будто в кости засунули зажженные спички. Клэр хотела, чтобы в «скорой» с ней была не мать, а Эльв. Она звала сестру, но фельдшеры не хотели брать в машину никого младше восемнадцати. Клэр закричала, и птицы слетели с деревьев, а бабочки белой завесой вспорхнули с травы.

К туфлям Эльв, вымазанным кровью, прилипли травинки.

— Я нужна ей, — заявила она матери. — Говори что хочешь. Я все равно поеду.

Эльв забралась в «скорую», пока Анни умоляла фельдшеров сделать исключение для дочери. Она пристроилась на скамейке рядом с Клэр. Мег и бабушка подошли к машине попрощаться, но сквозь дверцу ничего не было видно. Эльв наклонилась.

— Se brina lorna, — прошептала она.

Клэр не понимала, что происходит. У нее кружилась голова, перед глазами все плыло. Мать тоже села в машину, повторяя, что все будет хорошо. Водитель включил сирену, так громко, что ничего больше не было слышно. Но Клэр разобрала слова сестры.

«Мы спасли ее».

ПРОЧЬ

Ведьма явилась в деревню в полдень. Она поселилась в доме на главной улице, разожгла очаг, поставила котел на огонь.

Наутро начался голод. Днем дороги заполонили лягушки. В обед сверкнула молния. Ранним вечером птицы попадали с деревьев.

Меня послали к ней, потому что я была никем, простой уборщицей.

Я шла и собирала лягушек в кувшин. Отломила несколько обуглившихся веточек с дерева, в которое ударила молния, и связала платком. Подняла птичьи косточки и положила в карман.

У колодца я остановилась и взглянула на черную воду, но не увидела себя. Только восходящую луну.

Стояла ночь, и улицы были пустынными. Люди заперли двери.

— Что ты мне принесла? — спросила ведьма.

Я протянула ей лягушек, головешки, птичьи косточки. Она сварила суп и предложила мне попробоватъ. Люди по всей округе голодали. Мои бедные сестры превратились в кожу да кости. Я села обедать. Когда ведьма собралась уходить, я уже стояла у двери.

На лечение требовалось время, по меньшей мере восемь — десять недель. Клэр пришлось сделать сложную операцию. Ей вставили металлический стержень в левое плечо, скрепили штифтами раздробленный локоть. Надели две тяжелые шины от запястий до самых плеч. Клэр не жаловалась. Она поступила так, как должно, и теперь носила знаки своей отваги. Она молчала, когда ее кормили с ложечки и переворачивали за нее страницы книги. Она даже душ не могла принять, не завернувшись прежде в полиэтилен. Единственное, что она могла делать, — смотреть в окно на Найтингейл-лейн. Если бы пострадала Эльв, она бы не позволила себя сломить и прогнала бы боль. Клэр старалась подражать сестре, но руки все еще болели, и чувствовала она себя плохо. Иногда она плакала во сне.

Клэр не говорила Эльв, что до сих пор видит сны о Центральном парке. Так глупо, так по-детски! Ей снились кошмары о траве и крови. Она приказывала лошади прыгнуть, но та спотыкалась и падала. Порой Клэр просыпалась среди ночи от собственных тихих всхлипываний. Мир становился четким, глаза привыкали к темноте, и она различала силуэт спящей Мег и очертания комнаты. Вот светлые обои с кремовыми и лимонными полосками, а вот три белых комода со стеклянными ручками, а вот высокий книжный шкаф. Иногда Эльв не было в постели. Наверное, она пропадала в Арнелле, спускалась в него по тайной лестнице, бросив сестер.

Заслышав шорох пыльных листьев боярышника в темноте, Клэр знала, что Эльв сидит на верхней ветке и дышит холодным ночным воздухом, хотя разглядеть сестру было непросто. Когда они вернулись осенью в школу, того учителя и след простыл, но Эльв шептала, что осторожность все равно не повредит. Она глядела на мостовую, асфальт, деревья с мокрыми, разбухшими ветками. Было так тихо, что Найтингейл-лейн казалась воротами в другой мир.

Клэр против воли гадала, что случилось бы в день золотой свадьбы бабушки и дедушки, если бы Эльв не пожалела лошадей в парке. Чем бы все закончилось, если бы не разговоры о коже, костях и отваге? Возможно, лошадь осталась бы жива. Клэр ежилась, думая об этом. То же самое она чувствовала в восемь лет, после развода родителей. Деревья во дворе были облеплены коконами шелкопряда, словно весь мир был обмотан серой нитью. Люди говорили, что хотят помочь, но поступали совсем наоборот. Клэр было спокойнее, когда Эльв сидела на дереве.

Возвращаясь из школы, Эльв всегда приносила Клэр стаканчик мягкого ванильного мороженого. Она кормила сестру с пластмассовой ложечки. Укладывала в постель и рассказывала сказки о трех сестрах из Арнелля. У каждой было свое, особое задание: найти любовь, найти покой, найти самое себя. Между сестрами существовала нерушимая связь. Клэр это понимала. После несчастного случая они с Эльв проводили вместе больше времени, чем раньше. Мег допоздна просиживала в школе — школьная газета, уроки рисования, французский клуб, но Эльв после занятий спешила домой, пропуская уроки танцев. Она сказала матери, что бросила танцы, чтобы помогать Клэр, но была и другая причина. Ей не нравилось смотреть на себя в зеркала танцевальной студии. Ей мерещилось, что другие девочки намного грациознее. Она была слишком высокой, слишком неуклюжей. Но ее учительница, миссис Кин, считала, что у Эльв настоящий талант. Учительница зашла в раздевалку, когда остальные девочки отправились разминаться, и сказала Эльв, что пора учиться танцам всерьез. Надо посвятить им жизнь. Танцор должен жертвовать собой. Такая красивая девочка сможет добиться всего, чего захочет. После разговора Эльв сидела в раздевалке. Слова эхом отражались от стен. Было душно, пахло потом. Эльв чувствовала, как растут ее черные крылья. Она родом из Арнелля. Миссис Кин не поняла, что она подменыш. Она ничего о ней не знает. Тогда Эльв и начала пропускать занятия.

— А я какая сестра? — спросила Клэр, узнав, что старая королева ищет преемницу.

Претендентка должна была вложить ладонь в пасть льва, руку в зубы змеи и все тело — в гнездо красных огненных муравьев. Она должна была с закрытыми глазами отличить правду от лжи. Ложь воняла скипидаром, помоями, зеленым калиевым мылом. Будущая королева должна была увернуться от веревок и железных коробок, издалека разглядеть предательство.

— Ты лучшая сестра, Gigi.

«Gig» по-арнелльски означало «сестра». Длинные черные волосы Эльв были зачесаны наверх. А у Клэр волосы свалялись из-за того, что она много времени проводила в постели и спала слишком беспокойно. Эльв провела рукой по колтунам на голове сестры.

— Нет, — возразила Клэр. — Лучшая сестра — это ты.

Эльв придвинулась ближе и зашептала:

— Однажды я увидела на дороге демона. Я побежала, но сообразила, что бросила тебя.

— Ты вернулась за мной, — продолжила Клэр.

Эльв обняла сестру. Обе засмеялись, когда шина Клэр стукнулась о край кровати.

— Le kilka lastil, — произнесла Эльв.

«Этой штукой и убить недолго».

— Je ne je hailil, — ответила Клэр.

«Убью, если придется».

— Нет, — улыбнулась Эльв. — Ты добрая сестра.

Мег вернулась домой с набитым рюкзаком и села в изножье постели. Она знала, что сестры умолкают в ее присутствии.

— В школе все говорят о тебе, — сообщила она Клэр. — Ты теперь звезда.

— Нет, — возразила Клэр. — Не может быть.

— Еще как может, — настаивала Мег. — Суперзвезда. Уровня «Шестой страницы».[6]

По-видимому, в «Нью-Йорк пост» появилась статья о дурном обращении с лошадьми. Журналист упомянул девочку из Норт-Пойнт-Харбора, которая изо всех сил пыталась удержать понесшую лошадь. Защитники прав животных сложили посреди большого луга в Центральном парке алтарь из подков и камней в честь девочки и лошади. Люди приносили к алтарю цветы и разбрасывали по траве.

— Se breka dell minta, — торжественно произнесла Эльв.

«Мы должны принести тебе розы».

— Что ж, лично я принесла домашнее задание. — Мег достала бумаги и книги, которые взяла в классе Клэр. — Я буду задавать вопросы, ты отвечать, а я записывать ответы.

— Может, сделаешь все сама? — спросила Эльв. — Это было бы намного проще.

— Но я же не знаю, что она ответит.

Мег любила жевать карандаши, хотя опасалась отравления свинцом. Она недавно обнаружила у себя кучу вредных привычек. Ей все чаще хотелось побыть одной. Она мечтала переехать в маленькую спальню внизу, но боялась обидеть сестер. Скорей бы в колледж! В свободное время она ходила в школьную библиотеку и изучала каталоги колледжей.

— А я знаю, — похвасталась Эльв. — Я знаю ее вдоль и поперек.

Эльв схватила домашнее задание. Надо было написать сочинение о европейской столице. Эльв выбрала Париж. Она написала о Лувре, где девочки провели много часов в прошлую поездку. Позже, когда Эльв прочла сочинение вслух, Клэр попросила не менять ни строчки. Сестра все описала досконально, даже то, как Клэр зашла после музея в свою любимую мороженицу «Бертийон».

— Любимый сорт? — спросила Эльв.

Сестры хором крикнули:

— Ванильное!

Даже Мег знала ответ. Клэр никогда не изменяла своим вкусам. Она отказывалась пробовать другие сорта. После этого девочкам почему-то стало легче на душе, как будто ничего вовеки не изменится и они всегда будут абсолютно понимать друг друга, даже если больше никто на свете не будет.

Анни не стала наказывать Клэр за случай с лошадью. Ей советовали быть построже, иначе девочки станут упрямыми и распущенными. Говорили, что молодость играет с судьбой. Но Анни была убеждена, что Клэр и так изрядно поплатилась за свою ошибку. В конце месяца Клэр поняла почему: весенние каникулы взаперти — весьма жестокое наказание. Девочки должны были поехать к бабушке и дедушке, но во Францию отправились лишь Мег и Эльв. Сестры никогда еще не расставались. Клэр впервые осталась одна на чердаке. По ночам, под шелест листьев боярышника, она накрывалась одеялом с головой. Двенадцать — самый гадкий возраст. Ты уже не та, что прежде, но еще не та, кем станешь. Висишь в пустоте. Клэр приходилось считать до тысячи, чтобы уснуть. Она скучала по Эльв, несущей дозор на дереве. Скучала по ровному сонному дыханию Мег.

В Париже Мег писала открытки Клэр, свернувшись клубочком на диване в красной лакированной гостиной бабушки и дедушки. Ей было одиноко и скучно. Книги не утешали, и даже мороженое в «Бертийоне» казалось невкусным. Сестер должно быть три, ведь три — волшебное число. Париж уже не тот, жаловалась она. Погода стояла холодная и дождливая. Девочки не вылезали из теплых свитеров и шерстяных носков. Каменная ванна во дворе, бывшая поилка для лошадей, раскололась из-за того, что вода в ней замерзла. От холода каштан так и не зацвел, белые почки были клейкими и мокрыми, блестящие листья выглядели скорее черными, чем зелеными. К тому же Мег и Эльв никак не могли ужиться. Они действовали друг другу на нервы и ссорились по пустякам.

— Сидеть взаперти — глупо, — заявила Эльв сестре однажды вечером. Недавно ей пришло в голову, что надо познать человеческий мир, чтобы защититься от него. Надо испытать все. Проникнуть в тыл неприятеля. — Давай погуляем, когда Ама и дедушка уснут.

Мег отказалась, не умея или не желая нарушать правила, и Эльв стала убегать по вечерам одна. Она на цыпочках спускалась по задней лестнице и скользила через мощенный булыжниками двор. Каждая прогулка была экспедицией бесстрашного антрополога. Где встречаются влюбленные? Где найти опасность и как ее избежать? Где живут скваттеры?[7] Можно ли убежать от демонов, если не хватает сил или времени?

Клэр читала открытки Мег и невольно гадала: может, Эльв нашла ворота под каштаном и убегает в Арнелль? Надо только трижды постучать и прошептать волшебные слова. «Когда я гуляю, я гуляю с тобой. Куда бы я ни пошла, ты всегда со мной».

Эльв написала это на открытке для Клэр. Она сидела на скамейке на набережной, писала и смотрела на Сену. Босая, ссутулившись, она лихорадочно водила по бумаге ручкой со светло-зелеными чернилами, которую купила в канцелярском магазине на рю де Риволи. «Париж никогда еще не был так прекрасен, — сообщала она сестре по-арнелльски. — Наконец-то я свободна. Me sura di falin. Теперь никто не причинит нам вреда».

Эльв поверила, что избавится от страхов, если будет поступать наперекор им. Она держалась за железные перила. Заходила в boulangeries,[8] смотрела на буханки хлеба, но не исчезала, как положено феям. Связала лодыжки веревкой и разрезала узел ножом. Если бы она знала эти трюки раньше, то смогла бы сбежать после спасения Клэр. Она начала верить, что зло отпугивает зло, а добро, напротив, притягивает. Она видела, как это происходит в парках. Темная кружевная завеса, гоблины верхом на искривленных деревьях, алчущие невинности демоны, которых не замечают женщины на скамейках и играющие дети. Умные девочки сражаются со злом по-своему. Их не застать врасплох. Эльв купила на блошином рынке пару черных туфель с острыми носами. Она начала курить, хотя сперва кашляла. Она пробовала и пробовала, пока не перестала кашлять. Привыкнуть можно ко всему. Так она решила. Она научилась всем своим видом говорить «пошли прочь» на разных языках, особенно арнелльском, словно у нее появилось собственное оружие. Ей было наплевать, что мужчины смотрят на нее. Их внимание к ней лишь укрепляло ее власть.

Пока Мег лежала в кровати, читала романы и сочиняла плаксивые открытки, Эльв изучала человеческий мир. Она ощущала, как становится сильнее. Она больше не боялась ветра или незнакомцев. Ее ничуть не пугал шорох листьев на деревьях, предвестник дождя. Так или иначе, дождь в Париже был прекрасен: холодный, чистый, свежий. Королева обещала, что если она встретится лицом к лицу с самым худшим своим страхом, то завоюет право сесть на арнелльский трон. «Вода, секс, смерть», — написала Эльв зелеными чернилами на обороте открытки. Она сложила карточку втрое и спрятала под подушку.

Однажды ночью Эльв разбудила крепко спящую Мег. Было уже очень поздно. Гостевая комната Амы с двумя сдвинутыми кроватями купалась в синем свете. Эльв принесла домой котенка, которого кто-то пытался утопить. Ей пришлось зайти довольно глубоко, чтобы спасти его. Сердце трепетало в груди. Эльв воображала, как вода смыкается над головой. Ей казалось, что она задыхается, как тогда, когда она закричала. Эльв вспомнила о своей клятве королеве Арнелля. «Вода, секс, смерть». Страх растаял без следа. Осталась лишь вода, зеленая, холодная и грязная. Девочка протянула руку и схватила котенка.

— Какой крошка! — воскликнула Мег, увидев котенка, вынутого Эльв из насквозь промокшего мешка. — Бедняжка! Он, наверное, умрет.

— Не умрет, — отрезала Эльв.

Ну почему Мег вечно пытается все испортить?

Котенок явно проголодался и скоро запищал так громко, что Ама прибежала в гостевую в полной уверенности, что у одной из девочек аппендицит. Эльв должна была получить нагоняй за ночную прогулку, но вместо этого уговорила Наталию оставить кошечку. Малышку окрестили Сейди и угостили блюдечком сливок.

— Мы ничего не скажем дедушке, — пообещала Наталия. — Однажды он посмотрит под ноги, увидит кошку и решит, что она всегда жила здесь. Она такая прелесть! Разве можно быть против?

Эльв выглядела счастливой, хотя в ее туфлях хлюпала речная вода, а одежда промокла до нитки.

— У тебя доброе сердце, — похвалила Наталия и поцеловала Эльв в лоб, прежде чем выйти.

Мег вспыхнула.

Эльв что-то напевала под нос. Она сняла с себя одежду и бросила мокрой грудой в угол. Она уже взрослая женщина, прекрасная, бесстрашная; будущая королева. Она вычеркнула страх воды из своего списка.

— Ты нарвешься на неприятности, если и дальше будешь шляться по ночам, — предостерегла Мег.

— Плевать, — парировала Эльв. — И вообще, неприятности могут поджидать где угодно. Например, у тебя под кроватью.

Самым лучшим в поездке были уроки рисования с мадам Коэн — по крайней мере, по мнению Мег. Эльв днем спала и набиралась сил для ночи. Девочки с детства знали любимую подругу бабушки. Они часто заходили в ее ювелирный магазин. Иногда там ошивались глупые внуки мадам Коэн, но сестры Стори не обращали на них внимания — мальчишки даже не умели говорить по-английски. Но мадам Коэн девочки уважали. Прежде она была небезызвестной акварелисткой, закончила художественную школу в Париже и Вене. Мадам была строгой учительницей и не снимала черного даже в летнюю жару. Она до сих пор носила траур по мужу, который скончался двадцать лет назад. Сестры каждый день приходили к ней на заднюю кухоньку. Эльв была сонной после ночных блужданий. Иногда она вела себя бесцеремонно: клала голову на стол и закрывала глаза, хотя должна была рисовать. Но мадам Коэн не наказывала ее, а поила эспрессо. Эльв даже не старалась, но ее акварели были прекрасны. Она рисовала одними лишь оттенками зеленого. Когда ее спросили почему, она ответила: «Я изучаю реку». Однажды она нарисовала черную акварель.

— Я думала, что ты рисуешь только реку, — заметила Мег.

— Разве ты не видишь, что это? — засмеялась Эльв.

Мадам Коэн пригляделась.

— Сена ночью.

Эльв удивленно кивнула.

— А по-моему, похоже на ботинок, — возразила Мег.

— Сестрам не следует спорить. У меня тоже были две сестры, — печально произнесла мадам Коэн.

Она знала, что в мире полно зла. Видела его своими глазами. Она никогда не говорила о прошлом, так почему заговорила теперь? Мадам была на несколько лет старше бабушки девочек, но это было заметно, только если приглядеться. Ее кожу испещряли тончайшие морщинки, которые напоминали Эльв прожилки листьев, пронизанных солнечным светом.

— Можно мне еще листок бумаги? — спросила Мег.

— Что с ними случилось, с вашими сестрами? — поинтересовалась Эльв.

Мадам Коэн прекрасно знала о черной завесе над парками и детскими площадками. Порой она видела ее над своей собственной крышей. Как раз сейчас черный жук пытался влететь в окно и бился об стекло. Казалось бы, какая ерунда — но только на первый взгляд.

— Их больше нет, — мадам Коэн хлопнула в ладоши. Довольно о прошлом. — Будь осторожней по ночам, — предупредила она Эльв.

Почти все соседи слышали о девочке, которая убегает из квартиры дедушки и бабушки и снимает туфли, чтобы не стучать каблуками по мостовой. В таких местах все лезли в чужие дела или, по крайней мере, пытались.

Эльв улыбнулась и пообещала постараться, хотя обе знали, что осторожность еще не все.

— У меня дурное предчувствие, — призналась мадам Коэн на той же неделе.

Было уже поздно, но никто не знал, где Эльв. Она сказала бабушке, что пошла в книжный, но ее там не было, Наталия проверила. К тому же Эльв надела короткое черное платье, черные туфли и подвела глаза карандашом, который нашла в старом косметическом наборе. Не похоже на наряд для книжного.

— Всем девочкам нужны секреты, — отмахнулась Наталия. — Это часть взросления. В конце концов, ей скоро шестнадцать. Она уже не ребенок.

— Возможно, им нужны секреты, — согласилась подруга. — Но разве они этого хотят?

Мег послала сестре акварель каштана, растущего во дворе, которую Клэр повесила на стену над постелью. Она смотрела на нее по вечерам, но не могла понять: на ветках белые цветы, десятки голубей или, может, звезды упали с небес и запутались в сети листьев? Когда Мег написала о черной картине Эльв, Клэр невольно захотела поменяться. Она наверняка сумела бы увидеть реку, в отличие от Мег.

Клэр лежала на кровати в темной комнате и жалела себя. Она любила Париж, мороженое и искусство. Ей нравилась бабушкина гостиная с красными глянцевыми стенами и терраса, на перила которой слетались птицы-попрошайки. Она не понимала, как Мег может быть несчастна у Амы, как она может быть одинока рядом с Эльв, почему она не смеет отправиться к реке и изучить оттенки зеленого.

Чтобы подбодрить Клэр, Анни проводила с ней много времени. Она включала CD-плеер, и они подпевали «Beatles», было очень весело. Еще Анни читала вслух «Энн из Зеленых крыш», «Робин Гуда» или старые книги про Нэнси Дрю, такие сентиментальные, что обе, мать и дочь, хохотали. Они часами смотрели любимые фильмы Анни: «Шараду», «Альфи» и «Четыре свадьбы и одни похороны». «Двое на дороге» они смотрели так часто, что выучили диалоги наизусть.

Клэр ни разу еще не получала мать в полное свое распоряжение. Оказывается, быть в центре внимания очень приятно! Она даже научила Анни говорить пару слов по-арнелльски. «Melina» означало «лето». «Henaj» означало «собака». Но потом Клэр испугалась, что предает сестер. В конце концов, это их секрет. Секреты хороши, только пока хранишь их, иначе какой в них смысл? Вот почему Клэр ничего не рассказала матери, когда Мег написала, что возле Эльв кружит мужчина. Без памяти влюбленный, он поджидал ее во дворе. Однажды он позвал ее по имени. Семья в это время садилась ужинать, и дедушка Мартин спросил, в чем дело. Эльв улыбнулась и ответила, что ничего не слышала. Позже Мег спросила, кто это был, но Эльв лишь пожала плечами.

— Nacree, — ответила она по-арнелльски.

«Никто».

— Твою внучку преследует мужчина, — сообщила мадам Коэн своей старинной подруге, когда они играли в карты на балконе.

Небо прояснилось. На следующий день девочки улетали домой.

— Она красива. Многие будут за ней ухаживать, — отмахнулась Наталия.

Но мадам Коэн обладала даром предвидения. И сейчас она предвидела недоброе.

— Может, твоя внучка и не ищет неприятностей, да только неприятности ищут ее.

— У нее горячая кровь, — возразила Наталия. — В ее возрасте девушкам не обойтись без приключений.

— Он работает в баре, Наталия, дорогая, — вздохнула мадам Коэн. — Первая любовь здесь ни при чем. Ему тридцать лет. Ходят слухи, что он женат.

— Рано утром мы отвезем девочек в аэропорт, — решила Наталия.

— Разумно, — согласилась ее подруга, хотя знала, что неприятности способны найти девушек где угодно.

Мег сидела в гостиной и нечаянно подслушала разговор. Бабушка пришла бы в ужас, если бы знала хоть половину правды. По ночам Эльв возвращалась босой, она держала свои черные туфли в руках, и от нее пахло табаком, духами и чем-то незнакомым. Гарью. Мег всегда делала вид, будто спит, но Эльв понимала, что сестра притворяется. Однажды ночью она присела на краешек кровати Мег.

— Он сделает все, что я велю. Он клянется, что умрет за меня.

Мег не открывала глаз.

— Я знаю, что ты слушаешь.

Эльв ощущала прилив адреналина, нарушая правила. Не это ли испытывают воины в мгновения перед битвой? Все равно что прыгнуть с моста. Когда делаешь то, чего боишься, со временем перестаешь чувствовать. Наедине с Луи она ничего не чувствовала, в отличие от него. Глупец! Возможно, поэтому она его и выбрала. Благодаря ему она научилась противостоять судьбе.

— Надеюсь, ты никогда не узнаешь то, что знаю я, — сказала Эльв сестре. — Надеюсь, ты и дальше будешь верить, будто жизнь такая же, как в книжках.

Мег померещилось, что Эльв плачет, но она не осмелилась проверить. Эльв скользнула к себе в кровать, и было уже поздно спрашивать, зачем она встречается с мужчиной, который доводит ее до слез.

Когда сестры Стори вернулись в школу, пошли разговоры, что Эльв изменилась. Она стала далекой, равнодушной, неуловимой. Красила ногти черным лаком и ходила по коридорам босиком, пока учителя не пригрозили оставить ее после уроков. Она надела остроносые черные туфли, так что лучше не стало. Туфли выглядели заграничными и опасными, отчего ее юбки казались еще короче. Девочки, обедавшие с Эльв за одним столом, боялись ее жестоких кровавых сказок об отрезанных руках и головах, о том, как людей превращали в лягушек, кормили ядовитыми жуками, хоронили заживо. Никто больше не хотел слушать ее рассказы. Девочки, с которыми она выросла, не понимали, откуда ей известно о подобном. Они держались поодаль. Со временем даже перестали здороваться.

Мальчики, напротив, ходили за Эльв по пятам. Робели даже самые нахальные. Они не слушали ее рассказы, а только смотрели. Эльв стала еще прекраснее, чем раньше, бесшабашнее, чувственнее. Мальчики, знавшие ее с детского сада, вымаливали поцелуи. Звонили по ночам и бросали камешки в окно спальни. Она не обращала внимания. На свой шестнадцатый день рождения Эльв попросила обойтись без вечеринки. Ей вполне хватало сестер. Заглянул Алан со своей новой подружкой, учительницей биологии в той же школе. Анни заметила, что та очень молода и пытается разрядить напряженную атмосферу.

— Алан все время говорит о дочках, — сообщила девушка. Ее звали Шерил Генри, и она мечтала завести детей. — Они его радость и гордость.

— Неужели? — восхитилась Анни. — Как мило.

Она предложила Шерил любимый торт Эльв — шоколадный с кофейной глазурью. Сама Эльв не съела ни кусочка. Все сидели на кухне, Алан приехал слишком поздно для настоящего праздничного ужина. Эльв ждала отца, но, когда он появился, даже не поздоровалась.

Алан поцеловал ее в лоб и вручил сотню долларов. Подарок на день рождения.

— Не трать все разом, — попросил он.

Эльв посмотрела, как отец наливает себе кофе, и исчезла, пока остальные ели торт. Она легла в постель и накрылась одеялом. Шестнадцать лет — чепуха. Это ничего не значит. Эльв услышала, как мать поднялась по лестнице, открыла дверь, увидела дочь в кровати и осторожно вышла. Ее мать так же слепа, как и отец. Что она подумала в то лето, когда садовники сметали коконы и Эльв заплакала? «Не переживай. Так нужно. А то гусеницы съедят все деревья», — утешала дочку Анни.

— Подумаешь, — сказала тогда Эльв. — Мне наплевать.

Наутро после дня рождения Эльв взяла отцовскую сотню и отправилась автостопом в Хемпстед. Водитель не сводил с нее глаз, как будто она была феей, миражом на пассажирском сиденье.

— Какие-то проблемы? — равнодушно спросила она.

В кармане у нее лежал серебряный ножик для чистки овощей.

— Может быть, — ответил парень.

Он выжидающе смотрел на Эльв, поэтому она выскочила на красном сигнале светофора и остаток пути прошла пешком. Она нашла татуировочный салон. Его клиентам должно было исполниться восемнадцать, но Эльв выглядела достаточно взрослой, как будто знала, чего хочет, поэтому удостоверения личности никто не спросил. Она наколола две черные звезды на плечах на месте крыльев. Боль странно утешала, вела из тела в Арнелль. В Арнелле собирались войска, королева выстроила их у ворот. Любой обитатель человеческого мира был под подозрением, включая Эльв.

— Докажи, что ты своя, — произнес один из стражников.

На Эльв было черное платье и черные балетки. Она чувствовала запах жасмина. Татуировочный мастер начал что-то подозревать, когда она сняла блузку.

— Будет немного больно, — предупредил он, хотя Эльв было все равно.

Потом он замотал татуировки белыми бинтами.

— Может немного кровить, — добавил он, но и это было неважно.

Эльв дождалась автобуса, вернулась домой и с горящими плечами пошла по Мейн-стрит. В темноте она становилась свободной. Дойдя до Найтингейл-лейн, Эльв замедлила шаг. Она устроилась напротив собственного дома, наблюдая за семьей. Ее мать, Мег, Клэр, кузина Мэри Фокс и мать Мэри, Элиза, ужинали. Эльв хотела быть с ними, откидывать спагетти на дуршлаг, резать огурцы, накрывать на стол. Она хотела смеяться над историями Мэри о глупых одноклассниках. Но она сидела у изгороди в конце Найтингейл-лейн и с трудом разбирала, о чем говорят родные, хотя их смех был слышен сквозь открытые окна.

Эльв услышала шорох. Вдруг это демон? Она покрепче сжала нож в кармане и обернулась, но увидела лишь школьного знакомого, который выскользнул из двора Вайнштейнов. На парне были джинсы и черный свитер. Он увидел Эльв, помедлил и подошел. Его звали Джастин Леви, и он был без ума от нее.

— Привет. — Он присел рядом.

— Грабишь Вайнштейнов? — спросила Эльв.

Джастин достал из кармана два флакона с таблетками.

— Оксиконтин. У мистера Вайнштейна рак.

Он предложил ей таблетку. Эльв проглотила и откинулась на траву рядом с Джастином. Она ничего не чувствовала, только покой. Ей казалось, она может всю жизнь пролежать под изгородью. Татуировки даже не зудели.

— Рак чего? — спросила она.

— Поджелудочной железы. Мой папа работает с ним. Он говорит, шансов нет. Они сейчас ужинают у меня дома, хотя мистер Вайнштейн почти ничего не ест.

— А как же ты пробрался в дом? Я думала, у них есть собака.

— Захватил с собой хот-дог, — признался Джастин Леви.

Эльв засмеялась.

— Все ясно.

— Хороший песик.

У Вайнштейнов жил старый бассет по кличке Претцель, который лаял на прохожих. Но стоило наклониться и погладить его по голове, как он мгновенно становился лучшим другом. Эльв почему-то хотелось плакать, когда она думала о собаке Вайнштейнов. Джастин Леви явно понял, что она расстроена. Он взял ее за руку, но девушка так взглянула на него, что сразу отпустил.

— Кстати, ты мне не интересен, — сообщила Эльв. — Я не стану с тобой встречаться.

— Как скажешь.

Джастин Леви был огорошен даже под кайфом. Он и не мечтал, что Эльв станет с ним встречаться. Все его знакомые парни боялись Эльв и мечтали ее трахнуть. Он почитал за счастье просто лежать с ней рядом на траве.

Эльв села и сняла блузку. Джастин Леви изумленно следил за ней. Она велела ему размотать бинты, и он повиновался. Под бинтами он увидел пару капель крови и черные звезды.

— Знаешь, что это значит? — спросила Эльв.

— Что ты прекрасна? — отважился Джастин.

Эльв засмеялась. Вот умора! Люди смотрят лишь глазами. Если она когда-нибудь встретит мужчину, который разглядит ее истинное «я», то немедленно спасется из этого жалкого человеческого мира.

— Это значит, что я невидима, — пояснила она. — Вот! — крикнула она королеве Арнелля. — Вот мое доказательство!

Ночью, когда Мег уснула, Клэр забралась к Эльв в постель, чтобы послушать о Париже: об оттенках речной зелени, о стене дождя. Клэр захотела посмотреть на черную картину, но Эльв ответила, что не помнит, куда ее задевала. Все равно акварель была посредственная. Потом Клэр спросила о мужчине из рассказов Мег, и Эльв ответила, что он ничего для нее не значил.

— Мег в своем репертуаре, — возмутилась она. — Вот трепло! В жизни не сохранила ни одной тайны.

— Расскажи мне что-нибудь, — взмолилась Клэр. — Расскажи мне тайну.

— Поклянись, что будешь молчать.

— Ты же знаешь, что буду.

Эльв прошептала Клэр, что той ночью, когда она выудила из воды мешок с мяукающим котенком, выброшенным, точно мусор, в реке остался еще один мешок. Мег и Ама так и не узнали об этом. Эльв не смогла достать второй мешок. Это преследовало ее. Никак не получалось забыть.

— Но ты же спасла котенка, — возразила Клэр.

— Но только одного.

Она показала Клэр черные звезды на плечах. Клэр завороженно притихла.

— Мама тебя убьет, — с восхищением произнесла она.

— Она не узнает. — Их мать была оптимисткой, что в глазах Эльв было равносильно глупости. — Она никогда ничего не знает.

Сестры шептались. Они слышали шелест листьев боярышника, сонное дыхание Мег и ветер на улице. У Клэр комок стоял в горле. У них были тайны, о которых невозможно говорить вслух.

— Куда он тебя отвез? — спросила Клэр.

Она четыре года хотела задать этот вопрос. Четыре года подбирала слова. Иные слова пьют кровь и режут язык, заставляют узнать то, что невозможно не знать. Эльв пропадала целый день. Клэр вернулась и ждала у знака остановки. Она ждала, пока не стемнело и в лесах не загорелись светлячки. Пока не вернулась Эльв. Сестра ничего не сказала тогда и ничего не скажет сейчас.

— Пора спать, Gigi, — прошептала Эльв. — Закрывай глаза.

В первую неделю июня нахлынула нежданная жара, температура поднялась за тридцать. В такую погоду люди совершают глупости, например бросаются с причала в прохладную воду и ломают шею о камни. Пожилых людей просили оставаться дома. Птицы погибали в гнездах. Клэр неожиданно решила коротко подстричься. Обычно легко внушаемая, она была взволнована собственной отчаянной решимостью измениться. Руки прели в шинах, от жары кружилась и зудела голова, но почесаться не получалось. Анни отвела дочь в парикмахерскую на Мейн-стрит, где молодая женщина, Дениза, накинула на ее плечи пеньюар.

— Уверены? У вас такие красивые волосы. Не жалко?

Клэр была уверена. Дениза обрезала ее тяжелую черную гриву по самый подбородок. Они пожертвуют ее волосы «Локонам любви» на парик для ракового больного. Клэр понравилась короткая стрижка — стало намного прохладнее, — но сестры пришли в ужас. Старшие девочки сидели дома и смотрели старый черно-белый фильм про волка-оборотня. Их так заворожила судьба несчастного оборотня, что они, как ни странно, сошлись во мнениях и хором завопили при виде Клэр.

— Кто это сделал? — спросила Эльв. — Не иначе, мамочка придумала!

— Ах, Клэр! — сквозь слезы воскликнула Мег. — Мы больше не похожи.

Длинные черные волосы Мег были заплетены в косу и заколоты на макушке. Она не любила перемен. Ей нравились длинные, запутанные книги вроде «Больших надежд», в которых злодеи оказывались героями и кто-нибудь непременно спасал положение в самый отчаянный момент.

— Мы никогда уже не будем похожи, — печально произнесла Мег.

— Есть один способ, — заявила Эльв, после того как мать вышла из комнаты. — Если ты действительно хочешь. Но ты, наверное, опять лишь мелешь языком.

Мег вздернула подбородок. Она знала, что у сестер есть секреты. Слышала, как девочки шепчутся в кровати.

— Ты так считаешь? — возразила она. — Я первая. А потом посмотрим, хватит ли тебе смелости.

Они спустились вниз и сели на пол. Эльв зажгла черную свечу, которую привезла из Парижа На Эльв были джинсы и белая майка из магазина на рю де Турнон. Майка была ужасно дорогая, но очень ей понравилась. Она запихала ее в сумочку, стоило хозяину отвернуться. Ткань просвечивала, но Эльв было все равно. Она сходила за ножницами и полотенцем, чтобы накинуть Мег на плечи, и заперла дверь спальни.

— Ты уверена? — с нажимом спросила она. — На тысячу процентов уверена? Если завтра передумаешь, будет поздно!

Мег кивнула. Она была абсолютно спокойна. Она не подстригала волосы с десяти лет, считая их своим единственным украшением. Мег была не менее красива, чем Эльв, но не понимала этого. Она вынула заколку. Возможно, с простой косой она была даже красивее сестры.

Клэр села на краешек кровати Мег. Она ощущала свою вину и ответственность.

— Я подстриглась только потому, что в шинах жарко и я не могу заплетать косу. Я даже вымыть голову не могу. Может быть, не стоит, Мег? Ты не обязана.

Если Мег на что-то решалась, то всегда внезапно, как сейчас. Она хотела и дальше походить на сестру и потому не слушала возражения Клэр.

— Другого способа нет. Режь.

Эльв выпустила косу Мег и приступила к делу. Понадобилось время, потому что ножницы были старыми и тупыми. Наконец она протянула Мег отрезанную косу и начала подравнивать концы. Волосы падали на полотенце и деревянный пол.

— Можно пожертвовать ее «Локонам любви», — предложила Клэр. — Для больного ребенка.

— Или сжечь и наложить на кого-нибудь порчу, — парировала Эльв и отрезала еще немного.

Она старалась как могла. Она никогда раньше не стригла. Наконец Мег подошла к зеркалу. Эльв обрезала ее волосы очень коротко. Слишком коротко. Кончики были неровными из-за тупых ножниц. Мег стала похожа на мальчика.

— Хорошо бы немного отрастить, — заметила Клэр. — Правда?

— Мне надо отдохнуть, — сообщила Эльв.

Иногда пути назад нет. Она это знала. А теперь узнает и Мег. Эльв вылезла в окно. Шелестели листья. Клэр слышала, как сестра спускается по стволу боярышника. Мег, потрясенная, не сводила глаз со своего отражения.

— Эльв нарочно это сделала. — Лицо Мег пошло пятнами, как будто она собиралась заплакать. Она провела рукой по волосам, которые топорщились ежиком. — Она не подстрижется.

— Ну конечно подстрижется, — заверила сестру Клэр. — Мы всегда выглядим одинаково.

Они подождали, но Эльв не вернулась. Она пришла домой только под утро, из последних сил забралась в окно. Она провела ночь в спальне Джастина Леви. Заставила его спать на полу. Он повиновался ей во всем. Слабак! Они покурили травку, которая совсем на нее не подействовала, после чего Эльв велела Джастину лечь на пол. Ей снились черные звезды, черная вода, черное солнце посреди неба. Когда сестры проснулись, Эльв в одежде, с колтунами в длинных волосах лежала у себя в кровати, как будто всю ночь протанцевала в Арнелле.

Анни сводила Мег в парикмахерскую. Дениза старалась как могла, но волосы Мег стали еще короче. Она была похожа на пловчиху, стриженную под мальчика. Вернувшись домой, она заперлась в ванной и отказалась выходить. Анни и Клэр ждали на кухне. Они слышали, как Мег тихонько плачет.

— Что на нее нашло? — недоумевала Анни.

Было тридцать семь градусов и нестерпимо душно, синоптики обещали еще большую жару и грозы. Лето даже толком не началось, а уже стало невыносимым. Анни обзванивала конторы по установке систем центрального кондиционирования. По всему дому стояли вентиляторы. Кое-кто платил втридорога за кондиционеры, которыми торговали из фургонов на бульваре Нортерн.

Анни запаниковала. Три девочки-подростка занимали все свободное пространство. Они ворчали и капризничали, хранили секреты и плакали без видимых причин. И отдалялись от нее все больше. Она уже не помнила, когда они в последний раз сидели за столом все вместе, беседовали, смотрели кино. Клэр пыталась выманить Мег из ванной, щебеча на своем чертовом арнелльском. В душе Анни разгоралась паника. Она обзванивала всех подряд, но на всем Лонг-Айленде не было ни одного кондиционера. Всем было жарко, все были несчастны и раздражены. Кондиционер можно было купить только у спекулянтов с их непомерными ценами, а этого она не собиралась делать.

— Хорошо, что мы подстриглись, — произнесла Клэр, когда Мег с пятнистым лицом и красными глазами наконец вышла из ванной.

Клэр должны были снять шины в конце недели. Возможно, тогда она будет счастлива. Все встанет на свои места, как раньше, и снова не нужно будет постоянно выбирать между сестрами.

— По крайней мере, нам будет прохладно, несмотря на жару, — утешила она Мег. — А кому не будет — сама знаешь.

Мать продолжала висеть на телефоне в поисках кондиционера. Мег наклонилась к сестре. Она не хотела, чтобы Анни слышала. Ее долгом было раскрыть Клэр глаза, хотя лучше бы ее слова оказались ложью.

— Эльв не та, кем ты ее считаешь, — прошептала Мег. — Остерегайся ее.

В день, когда Клэр сняли шины, жара наконец спала. Как приятно и в то же время как странно снова обрести руки! У нее словно выросли паучьи лапы, отчего ей было не по себе. Даже самые простые вещи — налить апельсинового сока, почистить зубы — давались ей с трудом. Она обрезала волосы, и теперь Мег и Эльв не разговаривали. Сталкиваясь в коридоре, смотрели в разные стороны, словно при встрече с тенью, которую незачем узнавать.

Учеба скоро закончится. В следующем году будет легче. Они поедут в Париж, втроем, как и положено. Во всех сказках говорится о трех сестрах. Старшая сестра смелая, средняя надежная, а у младшей самое доброе сердце. Эльв повесила в шкафу карту Арнелля. Иногда Клэр сидела в шкафу с фонариком и пыталась запомнить карту. Розовые сады; терновые кусты; хижины из камня и соломы; тропинки, ведущие к замку; бездонное озеро; луг, по которому без седла и вожжей бродит спасенная ими лошадь.

В самом конце семестра Анни вызвали в кабинет директора школы. Эльв училась из рук вон плохо. Она спала на уроках латыни. Дерзила учителям. Сквозь стеклянную дверь Анни видела дочь в приемной. На прошлой неделе Эльв отказалась сдавать экзаменационные тесты. Она не собиралась в колледж. Она хотела чего-то другого. Возможно, она будет жить в Париже, работать на мадам Коэн, сидеть по вечерам в кафе и гулять по набережной.

Директор вызвал Эльв в кабинет после разговора с Анни.

— Хочешь что-нибудь сказать?

— Ni hamplig, suit ne henaj.

Эльв смотрела в пол. Она назвала директора свиньей и псом. На ее губах играла чуть заметная улыбка.

— Вот видите, о чем я, — обратился директор к Анни.

— Неужели так сложно уживаться с людьми и быть вежливой? — спросила Анни, когда они шли к машине.

— Ты этого хочешь? Чтобы я была вежливой?

Эльв распахнула дверь и плюхнулась на пассажирское сиденье. Она отогнула зеркальный солнцезащитный козырек и стала подводить глаза зеленым. В Арнелле у всех членов королевской семьи были зеленые глаза. Эльв не хватало смелости сказать Клэр, что она не принадлежит к высшим кругам, хотя Мег она бы просветила с удовольствием. Идеальную Мег, которая понятия не имеет о настоящей жизни.

— Тебя что-то расстроило? — попыталась догадаться Анни. — Поговори со мной. Раньше ты со мной разговаривала.

Эльв засмеялась.

— Это было сто лет назад.

В Арнелле сто лет пролетало как одно мгновение. Время было прозрачным. Сквозь него было видно. «Смотри через стекло, — велела королева. — Видишь, как легко вернуться в прошлое?»

Эльв наклонилась к зеркалу, получше разглядеть свое отражение. Тонкая ткань майки натянулась. Анни увидела одну из черных звезд.

— Что это? — спросила она.

Внутри нее все оборвалось. Анни была застенчива, как девочка, и приходила в ужас, если приходилось выступать на людях. Она ощутила прилив отчаяния.

Эльв глянула на свое плечо и натянула майку пониже.

— Она у меня уже давно, — холодно отрезала она. — Просто ты не замечала.

— Эльв. Прошу. Поговори со мной.

— Я не собираюсь быть вежливой, если ты об этом. Даже не мечтай.

У Эльв странно щекотало в горле. Надо быть поосторожнее, чтобы не сболтнуть лишнего. Она повернулась и выглянула в окно. Норт-Пойнт-Харбор превратился в сплошное зеленое марево. Как хорошо быть невидимой, помеченной звездами! Она не обязана слушать мать, даже если та будет умолять поговорить, даже если заплачет.

— Давай уже поедем, — сказала Эльв.

Мать завела мотор.

Мег нашла марихуану в шкафу. Трава лежала в обувной коробке вместе со спичками и бумагой для самокруток. Мег затащила Клэр в шкаф, и они уселись в темноте под зеленой картой Арнелля. Мег щелкнула фонариком. Клэр подросла и сравнялась с сестрами. Если бы не дурацкое несчастье с волосами, люди считали бы их тройняшками. Они бы здорово повеселились в школе, разыгрывая учителей и одноклассников.

— Это, наверное, Джастина Леви, — предположила Клэр. — Она с ним не разлей вода.

Мег поморщилась.

— Сомневаюсь. Джастин ей не друг. Скорее, раб. Все знают, что она его просто использует.

У Джастина была своя машина, и он везде возил Эльв. Она даже больше не ходила до школы пешком вместе с сестрами.

Клэр поднесла мешочек к носу.

— Пахнет грязными носками, — сообщила она.

— Вопрос в том… скажем ли мы маме?

— Нет, — отрезала Клэр. — Ни за что.

— Но надо же что-то сказать, — настаивала Мег.

— Почему?

— Тот, кто хранит чужой секрет, разделяет чужую вину. Становится сообщником.

Клэр вспотела. В шкафу действительно было нечем дышать.

— Ладно, — согласилась она. — Поговорим с Эльв сегодня вечером.

Эльв не вернулась домой к ужину. Анни, Клэр и Мег съели пиццу и салат. Сестры обменялись взглядами, когда Анни спросила, знают ли они, где Эльв. Они пожали плечами и ответили, что понятия не имеют.

— Джастин Леви — ее парень? — поинтересовалась Анни.

— Вряд ли, — ответила Мег. — Просто он без ума от нее.

— Мег! — воскликнула Клэр.

— Да ладно, все равно все в курсе. Он сам написал баллончиком на стене.

— На какой стене? — спросила Анни.

Он написал на стене старого городского Музея китобойного промысла: «Ради тебя я вырву сердце из груди». Все судачили об этом.

— Прекрасный салат, — похвалила Клэр.

— «Ради тебя я вырву сердце из груди», — процитировала Мег.

— Это об Эльв? — Анни видела это кривое желтое объяснение в любви.

— Ага, — подтвердила Мег.

— Но точно мы не знаем, — поправила Клэр. Она покосилась на Мег. — Джастин Леви такой впечатлительный мальчик!

— О да, — согласилась Мег.

— Не исключено, что граффити посвящено Мэри Фокс, — отважилась Клэр.

Все засмеялись.

— Ради тебя я вырву мозжечок из головы, — пошутила Мег.

— Я проспрягаю латинские глаголы, — подхватила Клэр.

— Я буду любить тебя до конца своих дней, — добавила Анни, радуясь, что Джастин Леви не ее сын.

Они сидели наверху и делали домашнее задание, когда наконец вернулась Эльв. От нее пахло жжеными листьями.

— Вкалываете? — спросила она.

Она взяла у Мег «Алую букву» и пролистала.

— Вот так имечко — Тестер!

Мег достала из-под кровати обувную коробку.

— Ну-ну, — фыркнула Эльв, увидев коробку, и отложила книгу. — Глядите, что нашел наш маленький детектив!

— Мы не хотим, чтобы у тебя были неприятности, — пояснила Клэр.

— Неприятности с большой буквы Н?

Эльв села на кровать Клэр. Она придавила сестре ноги, но та промолчала.

— Не смей рыться в моих вещах, — велела она Мег. — Все потому, что ты завидуешь.

— Завидую? — невесело засмеялась Мег.

— Это началось в Париже, помнишь? Тебя бесило, что у тебя кишка была тонка делать то же, что и я.

— В смысле, спать дни напролет? Или трахаться с кем попало?

Эльв влепила сестре пощечину.

— Ты завистливая сука, вот ты кто! — Мег схватилась за горящую щеку.

— Ты злишься на меня за волосы, но это было твое решение. Я не виновата, что ты стала уродиной.

— Прекратите! — завопила Клэр.

— Я же тебе говорила, — бросила Мег младшей сестре. — Погляди на ее истинное лицо!

Эльв подошла к открытому окну и выскользнула на улицу. Клэр встала, схватила коробку и убрала ее в шкаф.

— Мама не должна это найти.

— То есть ты на ее стороне? — уточнила Мег.

— Нет.

Клэр надела шлепанцы. Лучше бы Мег не рылась в шкафу. Лучше бы она ничего не трогала.

— Не верю. Ты всегда на ее стороне.

— Неправда.

— Ты ничем не лучше Джастина Леви. Жалкая рабыня!

— Ты ее совсем не знаешь, — холодно отрезала Клэр. — Тебе только кажется, что знаешь.

Клэр спустилась на первый этаж и вышла через заднюю дверь в огород. За спиной было тихо, только еле слышно бубнил телевизор — мать смотрела новости. Блеклый вечер, неподвижный воздух. Эльв сидела в беседке и курила. Белая майка прилипла к ее коже, босые пятки потемнели от земли, черные волосы свисали до талии. Она больше не была похожа на сестер. Она была похожа на королеву бесконечно далекой страны. Над огородом слепо порхали мотыльки. Свет в спальне не горел. Мег, наверное, легла в постель и, как обычно, тихонько плакала, чтобы никого не беспокоить.

— Не надо было ей грубить, — сказала Клэр.

— Это не грубость. Это честность. Она такая зараза!

— Она считает, что я как Джастин Леви.

— Еще чего! Джастин жалок, а ты отважна. Вы, скорее, противоположности. Мег ни черта не знает.

Эльв внезапно подняла руку.

— Стой!

Клэр застыла на месте. На дорожке перед ней сидел птенец. Сестры опустились на колени.

— Выпал из гнезда, бедняжка. — Эльв подняла птенца. — Это малиновка.

Клэр была поражена хрупкостью малыша. Сквозь кожу с парой ярких перышек было видно биение сердца.

Девочки поискали гнездо, но ничего не нашли в темноте. Вокруг висела мерзкая паутина. Клэр все время смахивала ее с лица, даже когда ничего не осталось. Стрекотали сверчки. Эльв опустилась на мокрую траву. Клэр мечтала походить на сестру, печальную и прекрасную.

— Все равно уже слишком поздно, — решила Эльв. — Даже если мы найдем гнездо, птенец не выживет. Хочешь подержать?

Королева Арнелля постановила, что так будет. «Вода, секс, смерть». Настала очередь смерти. Птенца не спасти.

Клэр села рядом, и Эльв накрыла ее руку своей. Она опустила птенца в ладонь сестры. Клэр чувствовала, как он дрожит. Его сердце трепетало, словно крылышки мотылька.

— Может быть, помолимся? — предложила она.

— Если хочешь, Gigi. У тебя хорошо получается.

Похвала приободрила Клэр.

— Твоя жизнь была коротка, — торжественно произнесла она, — но не менее важна, чем любая другая жизнь.

Клэр услышала всхлипывания.

— Не смотри на меня, — велела Эльв.

Она старалась думать о том, что можно повернуть время вспять и вновь очутиться с матерью в палатке на огороде. В одной из маминых сказок двенадцать принцесс танцевали всю ночь напролет. А двенадцать братьев превратились в белых лебедей.

— Ладно. — Удивленная Клэр опустила глаза.

— Дальше, — велела Эльв. — Заканчивай.

— Мы надеемся, что ты обретешь мир.

Клэр была в смятении от такого откровенного выражения чувств. Она поспешно дочитала молитву. Наверное, она все сделала неправильно. Она не настолько хороша, как думает Эльв.

— Мы надеемся, что ты благословен.

Сестры слышали дыхание друг друга и стрекотание сверчков. Невнятно бормотали машины на Мейн-стрит. Эхо гуляло между домами в ясную ночь.

— Закрой глаза, — попросила Эльв.

— Зачем?

Мир казался живым существом. Воздух кишел комарами, москитами и мотыльками.

— На минутку, — настаивала Эльв. — Не бойся.

Клэр закрыла глаза. Через некоторое время малиновка замерла.

— Все, — произнесла Эльв. — Можешь открывать.

Птенец словно стал еще меньше, одна кожа да кости. Эльв сходила в гараж за лопатой. Она встретилась лицом к лицу с третьим страхом из списка. Сегодня ночью можно разорвать открытку с зелеными чернилами. Она вернулась к Клэр и выкопала ямку под живой изгородью. Лицо Эльв было мокрым от слез. Она копала так быстро, что выглядела не расстроенной, а разозленной. Клэр благоговейно молчала и не предлагала помочь. Эльв закончила, оторвала низ своей любимой парижской майки и осторожно завернула малиновку. Клэр никогда и никого не любила так сильно, как Эльв в этот миг. У нее в горле стоял болезненный комок. Как хорошо, что она вышла на улицу, нашла в огороде сестру, осталась с ней в темноте!

После похорон они вернулись в огород. Нырнули под сплетение лоз и уселись по-турецки рядом с капустной грядкой. Капусту никто не любил, даже мать. Пустая трата времени. Эльв закурила и выдохнула струйку дыма. Ночь была такой темной, что дым казался зеленым. Мир словно отодвинулся куда-то далеко. Эльв внезапно подалась вперед. Сперва Клэр испугалась, что получит пощечину, как Мег, но Эльв лишь обхватила ее руками. Она крепко обняла сестру, затем отстранилась. Когда она задрала майку, чтобы вытереть мокрое лицо, Клэр увидела, что под майкой ничего нет. Эльв была похожа на садовую фею, которая спит под листьями, разговаривает с червяками и вплетает в свои длинные черные волосы белых мотыльков. Она словно перестала быть человеком. У Клэр возникло странное чувство. Наверное, Эльв ощущала то же самое, глядя, как мешок со вторым котенком пошел ко дну. Свое бессилие спасти того, кто рядом.

В лето шелкопряда, все изменившее, когда Эльв было одиннадцать, Клэр восемь, а Мег приболела и осталась дома, они возвращались от знака остановки в темноте.

Эльв отсутствовала десять часов. На ней по-прежнему был купальник, но туфли куда-то пропали. Сестры держались за руки и шли по пустой улице. После того как они вернулись домой, мать выбранила их. Велела идти в спальню и пообещала поговорить об их исчезновении утром. Эльв взяла вину на себя, соврала, что Клэр не могла одна найти дорогу домой. Эльв должны были наказать за столь позднее возвращение, но ей было все равно. Они с Клэр поднялись в спальню, она легла в кровать и поджала колени. Мег валялась на своей кровати и читала «Большие надежды».

— Читала? — спросила она Эльв и показала обложку.

Эльв отвернулась к стене. Арнелль черным зернышком зрел в ее груди.

Клэр забралась на кровать к сестре. Эльв пахла пеплом и огородной землей. В ее чудесных длинных волосах застряли листья.

— Это о мальчике, который считал, что у него нет будущего, но ошибался, — пояснила Мег. — Запутанная и загадочная история о судьбе и о любви.

Эльв замерзла. Клэр обняла ее. Она в жизни не сумеет отблагодарить сестру, никакие слова тут не помогут. Что-то дурное стряслось с Эльв вместо нее. Купальник Эльв до сих пор не высох, но она не потрудилась его снять.

Именно тогда Клэр поняла, что они никогда ничего не расскажут.

В ночь, когда малиновка умерла у них на руках, над головой носились майские жуки. Эльв распугала их. Сестры сидели рядом с капустной грядкой. Никто не знал, что они здесь. Они могли быть в сотне миль отсюда, могли спуститься по подземной лестнице. Не успеешь оглянуться, как наступит август. Эльв наклонилась вперед и зашептала. Ее заплаканное лицо горело. В человеческом мире надо очень осторожно выбирать привязанности. Надо смотреть прямо в сердце. Длинные волосы Эльв мазнули Клэр по лицу.

— Ты совсем на нее не похожа.

В огороде было так темно, что они едва различали лица друг друга. Все остальное тонуло во мраке.

— Ты гораздо больше похожа на меня.

ЛЕБЕДЬ

Моя сестра пряталась у себя в комнате. Смотрела на небо и плакала. Разве не прекрасно снова стать человеком? Но она продолжала тосковать по свободе. Я теряла сестру за сестрой, неужели и ее мне было суждено потерять? Она стояла на карнизе за окном. У нее была всего одна рука; если она упадет, то разобьется вдребезги о скалы внизу.

В полночь я пошла собирать тростник, хотя вокруг бродили злобные псы и убийцы. Я принесла острые иглы и палочки. Вечером я плела тростник, пока сестра плакала. Закончив, я накрыла ее плащом. Она превратилась в птицу и улетела.

Я следила за ней, пока она не растаяла облачком. Теперь мы обе были свободны. Я отправилась в город и нашла работу. В конце концов, у меня был талант. Если меня спрашивали о семье, я скрывала, что у меня когда-то было двенадцать сестер. Говорила, что всегда заботилась о себе сама. Говорила, что мне нравится быть одной, и со временем поверила в это.

В это время года сестры Стори ели помидоры на завтрак, обед и ужин. Жареные помидоры, перетертые с хлебными крошками; густой томатный суп с сельдереем, базиликом и сливками; салаты из желтых помидоров, спрыснутых бальзамическим уксусом. Однажды помидоры забыли на плите, девочки прозвали получившееся варево «Черная смерть» и охотно мазали его на тосты. Они выдумывали помидорные шутки: «Почему помидор покраснел? Потому что увидел картошку без мундира! Чем помидоры чистят зубы? Томатной пастой!» Они часами возились на кухне, пробуя самые сумасшедшие рецепты: помидорный мусс, помидорный шербет, торт из зеленых помидоров. Но этим летом Эльв заявила, что у нее аллергия на помидоры. Якобы у нее была от них крапивница. Она не съела ни кусочка. Отодвигала тарелку, сколько бы труда мать ни вложила в блюдо. Эльв было все равно. Она будет есть то, что хочет. Будет делать то, что хочет. Она говорила это тихо, но все слышали.

Душный запах августовских лоз в огороде всегда напоминал сестрам Стори о матери, которая иногда плакала во время прополки. Девочки не знали, то ли она до сих пор тоскует по бывшему мужу, то ли для слез есть иная причина. Эльв предположила, что мать жалеет себя. Клэр решила, что лучше не донимать ее вопросами. Мег спросила, не нужно ли помочь, например, с прополкой. Анни обняла среднюю дочь. После этого они часто работали вместе в конце дня, когда солнце клонилось к закату, но мошкара еще не вилась. Им нравились тишина и общество друг друга.

Мег уже исполнилось пятнадцать, она была прилежной и хорошенькой девушкой. Она носила очки и много времени проводила в одиночестве. Средняя из сестер больше других сестер напоминала Анни в том же возрасте: застенчивая, серьезная, всегда с книжкой. Мег работала вожатой в летнем лагере. Дети ее обожали. Днем она устраивала книжные чтения, которые быстро стали популярны. Маленькие девочки старались сесть рядом с ней и переворачивать страницы. Все до одной носили бархатные ободки, как Мег, а несколько даже попросили матерей обрезать им волосы.

И все же Мег оставалась для Анни загадкой. Она всегда стояла немного наособицу, даже от сестер. Нет, конечно, все три девочки были таинственными, скрытными. Эльв и Клэр продолжали щебетать на своем языке и смеялись над непонятными шутками. Но они замолкали, стоило Мег войти в комнату. Между ними словно черная кошка пробежала, и Анни не понимала, в чем дело.

— Как бы мне хотелось знать, о чем они говорят, — выпалила Анни как-то раз, когда они с Мег работали в огороде и набивали бочку пыльными сорняками.

— Да так, о пустяках. Они считают себя лучше других, вот и все.

Арнелль больше не был интересен Мег. Она втайне осуждала не только язык, но и сам мир. В Арнелле шла война, феи сражались с демонами и смертными. Истории Эльв были полны жестокостей, порой столь зверских, что Мег морщилась и зажимала уши. В них убивали лебедей и выдергивали окровавленные перья. Заколдовывали розы, превращая их в терновник, который пронзал руки, глаза и сердца. Чем ярче и тревожнее становились истории, тем больше увлекалась Эльв. В ее фантазиях постоянно фигурировал мужчина по имени Гримин, которого Эльв мечтала убить. Вместе с Клэр она придумывала самые изощренные казни: сварить в кипящем масле, бросить на съедение воронам, запереть в железном ящике с роем пчел.

Клэр выбрала пчел. Тысячи пчел-убийц из Южной Америки.

По вечерам Анни с Мег сидели на крыльце и читали романы в тусклом августовском свете. Эльв тоже нашла работу — в мороженице. До «Бертийон» ей было далеко, всего лишь жалкий киоск. Какое унижение для Эльв — работать в таком второсортном месте! Но ей нужны были собственные деньги, собственный график. Приходя с работы, она пахла горячими ирисками и серой. Она постоянно врала: матери, горожанам, клиентам, которых частенько обсчитывала, самой себе. Она словно презирала то, что люди зовут правдой: хитрую, но жалкую попытку убедить себя в осмысленности жизни.

Эльв, босая, мрачная, торопливо уходила каждый вечер, хлопнув дверью.

— Пока-пока, — бросала она через плечо младшей сестре.

Только с ней она еще разговаривала, только Клэр знала, кто она на самом деле.

— Не отморозь бока! — кричала в ответ Клэр.

Как жаль, что она слишком мала и не может пойти с сестрой!

Анни всегда спрашивала, когда Эльв вернется, хотя прекрасно знала, что услышит в ответ.

— Когда-нибудь, — равнодушно и нетерпеливо отвечала Эльв.

— Хочешь, я за ней прослежу? — спросила Мег однажды вечером.

Зеленые деревья на Найтингейл-лейн уныло чернели на фоне темнеющего неба, а горизонт исполосовали облака.

Анни покачала головой.

— Если кто и должен за ней проследить, так это я.

Анни сбросила сандалии. Ее пятки были пыльными. Удивительно, как только Эльв бродит по городу без обуви? Похоже, ей ничто не причиняет вреда — ни камни, ни стекло, ни ветки. Их город безопаснее многих, уровень преступности почти нулевой, но с одинокой девушкой все может приключиться. По слухам, в гавани устраивают настоящие оргии. Полицейские машины постоянно патрулируют берег, но оргии проходят на песчаных отмелях. И где только местная молодежь достает столько пива? И как раздобывает наркотики? Однажды вечером по дороге из магазина Анни заметила на берегу подростков, они болтались у флагштока в парке. На вид вполне приличные дети. Анни остановила машину и вышла поговорить. Большинство ребят разбежались, но кое-кто остался, хихикая и нервничая при виде взрослой женщины. Когда Анни сказала, что ищет Эльв, все отвернулись. Один парнишка хихикнул. Анни пошла обратно к машине и услышала девичий смех за спиной.

Вспомнив реакцию подростков на имя дочери, Анни внезапно схватила туфли.

— Я пошла.

— Ты не сможешь ее остановить. Она даже в машину к тебе не сядет.

— Я могу посадить ее под домашний арест. Запретить смотреть телевизор. Пусть торчит дома все лето.

— Мама! — печально воскликнула Мег.

— Я могу запереть ее в спальне.

— Она вылезет в окно.

Эльв еще шла по переулку. Она остановилась, чтобы погладить старого бассета на лужайке Вайнштейнов, и растворилась в сгущающихся сумерках. Она походила на тень, игру воображения, которую невозможно схватить. Эльв делила свое время между мороженицей и мостом, где ошивались самые непутевые ребята, которые умели веселиться. Но даже тамошние девчонки держались от нее подальше и цеплялись за своих парней при виде Эльв. Даже они боялись ее желания все попробовать. Дай ей таблетку — она проглотит, предложи выпить — не откажется. Ее невозмутимая отвага стала легендарной. Но Джастин Леви видел Эльв испуганной. Как-то раз на берегу она дала деру при виде машины на парковке. Когда Джастин догнал Эльв на Мейн-стрит, она дрожала всем телом.

— Он еще там? — спросила девочка.

На ней был купальник и мокрое полотенце на бедрах. Она не собиралась звать полицию. Все ее мысли были о бегстве.

Джастин озадаченно пожал плечами. Эльв заставила его вернуться.

— На парковке пусто, — сообщил ее верный гонец, запыхавшись.

После этого Эльв продолжала терпеть Джастина, пока он сдуру не признался ей в любви. Он начал утомлять. К середине августа с нее было довольно.

— Что со мной не так? — уныло спросил Джастин, когда она велела перестать за ней таскаться.

Любой другой на ее месте заверил бы: «Дело не в тебе, дело во мне», лишь бы отвязаться. Но она была честной с Джастином.

— Ты не тот, кого я ищу, — ответила она.

Она искала мужчину, который не страшится железа и веревок. Кого-то вроде Гарри Гудини. Мужчину, который вывернет ее наизнанку, заставит чувствовать, потому что ничто другое, видимо, не может. Она забиралась в платяной шкаф и резала себя бритвой, но ничего не ощущала. Водила рукой по пламени свечи, но все напрасно. Достаточно было закрыть глаза — и все возвращалось.

Джастин заплакал, когда она его бросила, словно в подтверждение ее правоты.

— О господи, Джастин. Найди себе хорошую девочку. Получше, чем я. Только меня тебе не хватало. Скажи спасибо за добрый совет.

После этого Джастин перестал с ней здороваться. Он носил черную куртку, хотя на дворе стоял август, и солнечные очки по вечерам. Над ним посмеивались.

— Ты похож на идиота, — сообщила Эльв, случайно встретив Джастина в кондитерской.

Она пришла туда с Брайаном Престоном, который был известен тем, что принимал наркотики и спалил семейную дачу в Беркширских горах. Брайан был глупым, симпатичным и забавным.

— Хотя бы очки сними, — посоветовала Джастину Эльв.

Он повиновался, и стало ясно, что он опять плакал. Неужели никто не видит, на что похож реальный мир? Слабость Джастина была отвратительна. Сосед, мистер Вайнштейн, умер, и теперь его бассет день и ночь сидел на лужайке. Миссис Вайнштейн не пускала пса в дом. Каждый раз, проходя мимо него, Эльв хотелось плакать. Надо это прекратить. Что толку? Все равно что пытаться завоевать место при дворе в Арнелле или избавиться от черного зернышка в груди, от привкуса лжи и железа. Она плакала, когда мужчина в машине отвез ее к себе и запер в комнате, но перестала, поняв, что это бесполезно. Она сделала все, что попросила королева, но ничего не получила взамен. Арнелль ни на что не годен.

Она решила изменить историю.

Она перейдет на другую сторону.

Город зарос диким виноградом, глицинией, сорняками в три фута высотой. Такое уж выдалось лето: грозы, град. Однажды душным вечером в новостях сообщили о странном дожде из живых лягушек. Дети выбежали на улицу с банками из-под майонеза, чтобы ловить их, точно светлячков. Воздух был наэлектризованным, раскаленным, он давил, навевал сон, заставлял забыть о заботах и утешиться ложью. Даже умных людей легко обвести вокруг пальца, особенно собственным детям. Когда все вокруг пахнет дымом, как понять, что горит? Все улики были для Анни простым совпадением. В огороде валялась пачка сигарет, хлопали двери, мальчишки бросали камешки в окно. Однажды вечером под изгородью сидел Джастин Леви в черной куртке и плакал. Если бы Анни сложила кусочки мозаики, она смогла бы их расшифровать.

Анни навестила мать и попросила совета. Она тревожилась о сестрах Стори. Одна совсем притихла, другая вела себя надменно, третья на глазах исчезала, становясь совсем другим человеком. Возможно, развод и предательство Алана повлияли на них намного сильнее, чем сперва казалось. Или во всем виновата Анни? Она переживала из-за своего прокисшего брака и искала утешения в огороде, а не у дочерей. Она замкнулась, не ходила на свидания, почти не встречалась с друзьями. Плохой пример выживания.

— В переходном возрасте характер часто портится, — напомнила Наталия. — Растить детей непросто.

— Я была такой же?

— Ты хорошо себя вела, так что обошлось без наказаний. Но часто плакала без причин. Это очень эмоциональная пора. Все время пробуешь что-нибудь новое и обжигаешься.

— Я была похожа на Эльв? — настаивала Анни.

— Нет, — Наталия покачала головой.

Весной парижский ухажер еще долго бродил вокруг дома после отъезда девочек. В том же месяце Наталия убирала в гостевой комнате и нашла под кроватью нож и кусок веревки. Она перевезла спасенного котенка из Парижа в Нью-Йорк. Сейди сидела у нее на коленях днем, пока Мартин дремал. Наталия часто вспоминала ночь, когда насквозь промокшая внучка проскользнула в квартиру, одновременно ожесточенная и растроганная.

— Не была.

В последний визит сестер Наталия нашла Эльв в своем платяном шкафу. Внучка спала на полу, свернувшись клубочком, как маленькая девочка. Шкатулка с драгоценностями была открыта, и золотая цепочка пропала. Наталия не сомневалась, что Эльв поносит ее и вернет. Но цепочка пропала навсегда.

Иногда Наталия смотрела на внучку — на ее покрытые черным лаком ногти, на выражение лица, когда она считала, что ее никто не видит, на аккуратные порезы — и боялась за нее. Ее подруга Лия Коэн считала, что демоны охотятся на юных девушек. Они проскальзывают в окна и хитростью открывают двери. Наталия всегда слушала подобные истории вполуха, но теперь не могла от них отмахнуться. Она начала запирать двери во время визитов Эльв, чтобы никто не вошел и не вышел. Она выросла с уверенностью, что можно потерять человека, даже если он сидит в соседней комнате. Наталия постаралась вспомнить предостережения подруги. Она не любила вмешиваться в дела дочери, но все же взяла Анни за руку, прежде чем отпустить ее домой.

— Хорошенько следи за Эльв, — посоветовала она. — Загляни ей в душу.

Она начала поиски с чердака. Дом купили во многом из-за него: большое пространство под покатой крышей, старый боярышник, бросающий тень в окно. Идеальное место, чтобы растить трех девочек. Старинную деревянную мебель покрасили в белый цвет, стены обклеили обоями. Анни нашла обувную коробку, где раньше лежала марихуана, а теперь украденный из бабушкиной аптечки демерол. К стене платяного шкафа были приклеены фотографии Эльв, целующейся с разными мальчиками. И еще загадочная карта. Зеленые чернильные тропинки вели через терновый сад. Демоны сплетались в безумном непристойном объятии.

На ночном столике Эльв лежал дневник. Анни взяла его и спустилась в огород. Ее руки дрожали. Она чувствовала себя ведьмой, вторгшейся в замок и обшаривающей потайные помещения. Утром шел дождь, и жара спала. Птицы искали червяков, на помидорах сверкали капельки воды. Большая часть дневника была написана по-арнелльски, под зелеными и черными акварелями красовались подписи. Крылатая пленница была похищена у настоящих родителей. Розы умирали. Пульсирующее сердце, вырванное из еще живого тела, было огорожено железной решеткой. Мужчина по имени Гримин связывал фей и трахал их, пока они не истекали кровью. Гоблины маршировали по лесам, готовые насиловать и разрушать.

Анни понятия не имела, что Эльв известно о подобном, не говоря уже о том, что дочь заполняла дневник эротическими и жуткими рисунками. Она выбросила лекарства и вернулась наверх. В доме царила тишина. Он становился просто огромным, когда она оставалась одна. Анни вспомнила, как целый год перед разводом с Аланом их ссоры эхом отдавались на чердаке. Сестры Стори зажимали уши руками? Забирались под одеяла и мечтали уехать из дома? Анни положила дневник на место, закрыла дверь спальни и позвонила бывшему мужу. Она плакала, так что Алан не сразу понял, в чем дело, но потом заверил, что Эльв ведет себя как самый обычный подросток. Ему виднее, он ведь школьный директор. Немного наркотиков и мир фантазий. Ему встречались случаи намного хуже, и все же ребята заканчивали школу, поступали в колледжи, жили обычной жизнью. Анни, как обычно, слишком себя накручивает. А известно ли ему, что Эльв все время где-то шляется? Элиза сообщила, что Мэри видела, как Эльв купалась нагишом в заливе со старшеклассниками. А как насчет того, что она не подчиняется правилам, сбегает из дома по ночам? Алан велел подождать, пообещал, что все изменится к лучшему.

Наутро пришел полицейский и сообщил Анни, что ее дочь украла в булочной поднос кексов. Она раздавала их на детской площадке, пока не налетели мамаши и не выбросили подозрительные угощения.

— Это всего лишь кексы, — Анни поспешила на защиту дочери.

— Это украденное имущество, — жестко возразил полицейский.

Анни убедила его не сообщать об инциденте, выпроводила, поднялась наверх и постучала в дверь спальни. Когда Эльв была дома, она всегда держала дверь запертой. Замок щелкнул, и на пороге появилась полуодетая раздраженная Эльв с колтунами в волосах.

— Приходила полиция, — сообщила Анни.

Молчание.

— Кексы?

Глаза Эльв отливали желтым. Ее отчитывали даже за добрые дела. Если бы кексы раздавала Мег, ей вручили бы медаль. Она попала бы на городскую доску почета.

— Я не стану тем, кем люди хотят меня видеть, — отрезала Эльв.

— Какие люди? — не поняла Анни.

Ей пришло на ум, что Эльв под кайфом.

— Человеческая раса, — презрительно пояснила Эльв.

Вечером Эльв сожгла свою одежду в помойном баке. Еще один шаг прочь от жестокости человеческого мира. Она выгребала из шкафа полные охапки купальников, туфель, сумочек, носков. Оставила две черные юбки, черные джинсы, пару футболок и остроносые туфли из Парижа. В последний момент она спасла синее платье, которое сшила бабушка. Все остальное отправилось в огонь, даже зимнее пальто. Эльв полила одежду жидкостью для зажигалок и чиркнула целой пачкой спичек. Вся округа провоняла паленой шерстью. Миссис Вайнштейн вызвала пожарных, перепугавшись при виде пламени за своей дикой яблонькой. Старый пес ее мужа завыл.

Эльв было наплевать, пусть даже Найтингейл-лейн засыплет пеплом доверху. Когда приехали пожарные, она плясала босиком и дерзила. Пожарные убедились, что за костром следят, и уехали, завывая сиренами. Анни с Мег несколько часов поливали огород, чтобы затушить все уголья. Воняло горелыми сорняками и палеными помидорными лозами, последние стручки горошка с треском лопались один за другим, точно хлопушки.

Элиза посоветовала Анни обратиться в полицию, когда дочь в очередной раз не вернется домой вовремя. Но Анни боялась, что Эльв сбежит из дома. По телевизору все время показывали мрачных девиц, которые сбегали из дома из-за дурного обращения. Потом их находили мертвыми. Поэтому, не дождавшись дочь в очередной раз, Анни взяла стул и села ждать у задней двери. Эльв появилась только ранним утром. На лужайке выпала роса, и на полу кухни остались мокрые следы. Эльв не удивилась и не встревожилась, увидев мать на кухне. Она плюхнулась на стул у стойки и потребовала блинчиков.

— Умираю от голода, — сообщила она.

Когда ее сердце билось быстрее, она чувствовала себя живой. Если хотела есть, умирала от голода.

— Хватит шляться где попало. Ночевать вне дома опасно. С тобой может случиться что-нибудь ужасное.

— Уже случилось.

«Спроси меня. Увидишь, кто я».

— Элиза считает, что я должна вызвать полицию. Для твоего же блага.

Эльв уставилась на мать, вздернув подбородок.

— Похоже, ты не жаришь блинчики.

— Нет, — ответила Анни. — Не жарю.

Это не тот ребенок, которому она рассказывала сказки в огороде. Куда исчезла ее милая, хорошая девочка?

— Если я еще раз найду наркотики, Эльв, то отправлю тебя в клинику. Я серьезно.

Это тоже посоветовала Элиза. Не шути с ней. Покажи свою силу.

Эльв не могла понять, куда делись таблетки. Теперь все ясно. Ее мать постаралась.

— Ты рылась в моих вещах? — спросила она.

— Это мой дом, — сообщила Анни. — Мои правила.

— Хорошо, — холодно согласилась Эльв. Она восприняла слова матери как вызов и вступила в бой. — Ройся, сколько влезет. Ты ничего не найдешь.

Клэр помогла избавиться от улик. Они выбросили иглы и чернила, которые Эльв берегла для самодельных татуировок; трубку для курения конопли; бумагу для самокруток; пустые пачки из-под контрацептивных таблеток; лезвия, которыми она резала себя. Эльв говорила, что ее кровь зеленая, но когда лезвие входило в плоть, Клэр видела только красное. Несколько раз Клэр заходила в спальню и находила сестру нагишом перед зеркалом. Они обе смотрели на ее тело, которое Клэр считала идеальным. Но Эльв, похоже, была разочарована в себе. Она поворачивалась и искала на спине зачатки черных крыльев. Но видела лишь кожу да кости.

Однажды Клэр проснулась среди ночи и увидела на кровати Эльв парня в черной куртке. Может быть, это сон? Клэр закрыла глаза и велела призраку развеяться. Вскоре парень вылез в окно и ушел огородом. Это был Джастин. Клэр уже встречала его на Найтингейл-лейн. И вроде бы заметила в лесу — он плакал.

В конце лета Джастин Леви повесился у себя в спальне. Эльв не пошла на похороны и отпевание в часовне в Хантингтоне. Вечером Клэр выглянула в окно и увидела, как сестра раскапывает могилку малиновки. Эльв осторожно сложила косточки в чистую тарелку и отнесла в дом. Клэр тихонько спустилась по лестнице и присоединилась к сестре за кухонным столом. Эльв взяла мамин набор для шитья: катушку черных ниток и длинную иголку. Она собирала ожерелье из косточек, прежде похороненных под изгородью. Амулет на память о мертвых.

Пальцы Эльв кровоточили. Она сверлила английской булавкой крохотные дырочки в косточках.

— Тебе больно? — спросила Клэр.

Эльв засмеялась. Что-то застряло в ее горле, как обычно при мысли о Джастине. Он был так беззащитен перед болью! Ей следовало научить его жизни. Научить запирать боль на замок.

— Причинить себе боль очень просто, — похвасталась она сестре. — Я могу это сделать с закрытыми глазами.

После того как Эльв надела ожерелье из косточек, в городе пошли разговоры, что она ведьма. Но Клэр считала ожерелье печальным и прекрасным. Однажды Эльв дала его померить. Они вместе стояли перед большим зеркалом в спальне. Клэр с удовольствием отметила, насколько они похожи, несмотря на то что волосы у нее еще не отросли.

Мег считала ожерелье нелепым.

— Она даже мертвых не может оставить в покое, — прошептала она Клэр, после того как Эльв вышла из комнаты.

Их старшая сестра была олицетворением энергии и суматохи. Словно вихрь заточили в бутылку и время от времени выпускали на третьем этаже. Когда Эльв вернулась в спальню, Мег молчала.

— Что с тобой? — спросила Эльв сестру.

В Арнелле все понимали, что можно плакать без слез и храбриться, изнемогая от страха. Но Мег ничего не понимала.

— Кошки на душе скребут?

По-арнелльски «кошка» была «pillar». Фраза прозвучала неожиданно жестко.

— Со мной все в порядке, — отрезала Мег.

Эльв знала, что она имела в виду. «Дело в тебе. Как всегда».

Погода менялась. Наступил сентябрь, и девочки пошли в школу. По вечерам Эльв начала курить стеклянную трубку с каким-то белым порошком. При затяжках казалось, что она вдыхает огонь. Клэр сидела в коридоре третьего этажа и охраняла дверь спальни.

— Спасибо, Gigi, — говорила Эльв вернувшейся в комнату Клэр. — Теперь я могу дышать.

Клэр однажды спросила, что в трубке.

— Противоядие от человечества, — ответила Эльв и засмеялась. — Серьезно, ничего. Толченый мел.

Хотя учеба была в самом разгаре, Эльв часто приходила домой на заре. Она не боялась промочить ноги, бегая по сырой лужайке; она горела изнутри, несмотря на перемену погоды. В утренний час сестры собирались в школу, а она ложилась в постель, голая и мокрая. Ее невозможно было ни расшевелить, ни разговорить. Большую часть времени она была изнурена, но возбуждена. Когда ей удавалось хоть немного поспать, она говорила во сне, всегда по-арнелльски.

В такие школьные утра Клэр сидела в изножье кровати сестры, полная тревоги. Она начала бояться будущего. Эльв зашла слишком далеко. Клэр опасалась, что дверь в Арнелль может захлопнуться в самый неожиданный момент и запереть сестру в подземном мире. Она шептала имя Эльв, но не получала ответа. Она водила пальцем по шрамам, которые сестра оставляла на коже. Сумеет ли она спасти Эльв, если когда-нибудь придется? Будет ли молча стоять и смотреть, как похищают сестру, или рискнет проявить отвагу?

Мег начала прятать свои вещи. Она сложила их в шкаф в гостевой комнате, купила замок в хозяйственном магазине, а ключ убрала в рюкзак. Вещи пропадали одна за другой: ободки, украшения, одежда. Эльв сожгла свое барахло и теперь таскала чужое. Элиза позвонила Анни и сообщила, что ее дочь застукала кузину в своем шкафу. Эльв отжала окно и забралась в спальню Мэри. Когда Мэри вошла и увидела кузину со своими вещами, Эльв пригрозила поджечь дом, если она расскажет. У Мэри случился такой сильный приступ астмы, что Элиза рванула в больницу.

После этого Анни перестала видеться с кузиной, как и с большинством горожан. Она не хотела слышать о чужих детях, их высоких баллах за экзаменационные тесты, хороших оценках, блестящем будущем. Не хотела, чтобы ее с жалостью в глазах расспрашивали о дочери. В городке без конца судачили об Эльв. Ее выходки служили неиссякаемым источником для сплетен. Она сидела босая на могиле Джастина Леви и курила. Нахамила учительнице истории, которую все боялись, и теперь миссис Хилл в отпуске по состоянию здоровья. Нарвала лучших роз во дворе миссис Вайнштейн и развесила на веревке над кроватью, обозвав защитным амулетом.

— Чтобы гоблины не сожрали нас живьем, — пояснила она, когда заявилась миссис Вайнштейн. — Или вы этого хотите? Хотите, чтобы мы умерли, как Претцель?

Бассета Претцеля недавно сбила машина Он был слишком старым и слепым и уже не мог жить на улице, но миссис Вайнштейн все равно не пускала его в дом. Эльв закидала «хонду» миссис Вайнштейн яйцами, но это преступление осталось нераскрытым. Прохожие оборачивались посмотреть на черную одежду и остроносые туфли Эльв, а она вопила: «Куда вы пялитесь, уроды?»

— В этом городе полно идиотов, — пожаловалась она Клэр, которая начала подозревать, что можно быть слишком бесстрашным.

Клэр снились кошмары о лошади в Центральном парке, о парне на кровати Эльв, о соседском псе.

— Будь осторожна, — учила младшую сестру Эльв. — Не то тебя повяжут по рукам и ногам своими дурацкими правилами.

Хайди Престон сообщила Мег, что ее брат хвастает, будто трахается с Эльв, когда захочет, в обмен на наркотики. Он мог раздобыть метамфетамин, оксиконтин и риталин. Хайди никого не осуждала, она просто сообщала Мег факты, точно диктор новостей. На несколько недель она стала лучшей подругой Мег. Познания Хайди о наркотиках и сексе были такими чарующими и неожиданными! А потом Эльв застукала их вместе. Вернувшись домой из школы, она в ярости оттащила Мег в сторону.

— Не лезь в мою жизнь, — рявкнула она. — И держись, черт побери, подальше от сестры Брайана.

Дверь спальни была заперта. Эльв набросилась на Мег, прижала сестру к стене, ущипнула. Третий этаж был для Клэр частью другого мира, не вполне принадлежащей реальности. Эльв исписала стены зелеными чернилами. На полу вокруг ее кровати валялась мятая бумага, грязные стаканы и чашки.

— Я не шучу, — рявкнула Эльв. — Не смей с ней разговаривать.

— Прекрати! — завопила Мег.

Она попыталась вырваться, но не смогла. Она плакала и пыталась скрыть слезы от сестры. На ее коже вспухли красные рубцы от щипков.

— Тупая корова! Вечно ты лезешь в чужие дела. Вот почему мы с Клэр тебя ненавидим. Ты ничтожество, Мег.

Мег опустила глаза и хлюпнула носом.

У Клэр закипела кровь.

— Немедленно прекрати!

Эльв пораженно уставилась на нее.

— Мег может делать что хочет, — продолжала Клэр, удивляясь собственной вспышке.

Они с Эльв всецело принадлежали друг другу. Но Эльв изменилась, с тех пор как начала курить тот белый порошок. «Иногда быть злой необходимо, — шептала она Клэр. — Нужно защищать себя любой ценой».

— Мег может дружить, с кем хочет.

Мег легла в кровать и забралась под покрывало. Она всегда так делала, когда плакала, и думала, что никто не знает.

— Прекрасно. — Лицо Эльв горело. — Мне плевать на Мег.

— А мне — нет, — пылко возразила Клэр.

— Неужели? А она бы тебя спасла?

Так закончилась дружба Мег и Хайди. Мег и Клэр вместе возвращались домой из школы. Сияло сентябрьское солнце, лужайки побурели. Соседи выглядывали в окна и думали, что сестры Стори похожи на близнецов. По вечерам они делали домашние задания на кухне, пока Эльв рыскала по городу. Мег не переживала из-за Хайди. Ей больше не нужны были подруги. Теперь у нее была Клэр. Более чем достаточно.

По вечерам стало холодать. Приходилось надевать свитер или легкую куртку. Края листьев уже заворачивались. Осень в этом году наступила рано, чему все были рады после жаркого сырого лета. Анни перекопала почти весь огород и выбросила жухлый латук, раздавленные лозы с желто-белыми цветами и бурые стручки гороха. Ей помогала Мег, а вскоре присоединилась и Клэр. Они хорошо работали вместе, размеренно выпалывали сорняки, рыхлили почву, собирали последние овощи. Давили ногами помидоры-паданцы и смеялись до упаду.

— Как ты думаешь, прошлое — это навсегда? — однажды спросила Клэр у Мег. Они выдергивали деревянные колышки, к которым были привязаны самые тяжелые лозы. — Как по-твоему, можно от него убежать?

Моросило, сестры Стори были в дождевиках. Мать собирала капусту, которую никто не любил. Она отвезет ее в хранилище с продуктами для бедных, устроенное в мэрии.

Мег пожала плечами.

— По-моему, мы те, кто есть.

— А если на тебя нападут акулы или похитители детей? Ведь все тогда изменится. Ты не сможешь быть прежней.

— В Норт-Пойнт-Харборе нет акул, — отрезала Мег.

— Одна была, — заметила подошедшая Анни.

Ей нравилось проводить время с младшими дочерьми.

— Она приплыла из-за Монтока.

— Не верю! — засмеялись Мег и Клэр.

— Десять футов длиной, — усмехнулась Анни.

Она чувствовала себя совсем как раньше, когда дочери были младше, а она моложе. Даже до развода Алан вечно где-то пропадал, но их четверка была неразлучна.

— У нее была тысяча зубов, — добавила Мег. — Она могла проглотить целую лошадь. Нет, целую корову!

— Она могла съесть целый город, — заверила Анни. — Дома и магазины. Но однажды она уплыла. Вернулась в свое родное море и вообще не вспоминала городок Норт-Пойнт-Харбор.

— Она пропала навсегда, — закончила Клэр.

Она видела окно их спальни. Листья боярышника были похожи на черные крылья. Клэр закрыла глаза и пожелала, чтобы с Эльв никогда не случалось дурного. Вот бы снова стать прежними!

Первый школьный семестр закончился. Эльв провалилась по всем предметам. Ее забрали в полицию за магазинную кражу, но сняли обвинение в обмен на обещание оставить местную аптеку в покое. «Подумаешь, сунула в карман лак для ногтей и мятные леденцы, — жаловалась она. — Тоже мне, федеральное преступление!» Алан нашел приличного адвоката и оплатил солидный счет. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Атмосфера в доме становилась все напряженнее. Эльв меняла парней каждую неделю. Они таскались за ней по пятам, а затем исчезали, уступая место другим. Мало-помалу Эльв стала чужой в собственном доме. Она почти не разговаривала, приходила и уходила как тень. После драки из-за Хайди Престон она не снисходила даже до своей любимицы Клэр. Здесь нечем дышать, сказала она Клэр, когда сестра забралась к ней в кровать. Она велела ей уйти, хотя плакала, мерзла и была ужасно одинокой.

Мег разузнала о метамфетамине. Они с Клэр сидели в библиотеке и читали о побочных эффектах: сыпь, паранойя, приступы гнева, бессонница. Как знакомо! Мег случайно наткнулась на Хайди Престон, которая сообщила, что ее брата Брайана отправили в школу-интернат в Мэне из-за Эльв. Родители Хайди нашли их в подвале под кайфом. Брайан сбежал из интерната, и теперь никто не знал, где он. Мег и Клэр поднялись наверх и порылись в обувной коробке. Они изучили карту на стене шкафа. Клэр раньше не замечала, что все дороги в Арнелле замыкаются в кольцо.

Однажды ночью в начале октября ударил внезапный мороз. Анни хотела защитить остатки урожая. Она часто собирала свежие помидоры в это время года и всю зиму делала из них соус для спагетти. Анни вышла на улицу, чтобы накрыть последние дрожащие лозы полиэтиленом. Она подняла глаза и увидела, как Эльв вылезает в окно и спускается по дереву. Анни не шевелилась под прикрытием листьев. Она слышала ветер и шелест крылышек последних бабочек, светящихся в темноте.

На Эльв была тонкая черная блузка, которая липла к груди, и черные джинсы. Несмотря на мороз, она была босиком. Она побежала, как только коснулась земли. Анни почему-то кинулась за ней. Она не раздумывала, а просто действовала. Словно кто-то нажал кнопку, привел в действие пружину, и у Анни не оставалось иного выбора, как следовать за дочерью. Эльв бежала тихо и на удивление быстро. Анни моментально запыхалась, но не сдавалась. Казалось, все на свете спят и не подозревают, что время мчится вперед. На задних дворах лаяли псы. Хотя листья на деревьях начали желтеть, в темноте все выглядело черным.

Эльв направлялась на парковку круглосуточного магазина. Рядом с белыми акациями, проросшими сквозь асфальт, стояла старая машина. Мотор работал, в темноту сочился выхлоп. Анни остановилась в зарослях колючего шиповника. Собственное дыхание эхом отдавалось в ее голове. Она покрылась потом, хотя было холодно. Анни увидела, что дверь машины открылась. Грянул залп громкой музыки. Как только Эльв забралась внутрь, машина рванула с места, визжа шинами. Анни стояла в кустах и тяжело дышала. Потом медленно поплелась домой. В боку кололо. В машине сидели парни. Ни одного местного. Ни одного знакомого. Анни послышался смех Эльв.

Когда она вернулась, на кухне горел свет. У Анни вспыхнула надежда. Быть может, Эльв высадили и она уже дома? Но на кухне ждали Мег и Клэр. Они заварили чай.

— Ты нашла ее? — спросила Мег.

Анни покачала головой и села рядом. Клэр протянула матери влажное бумажное полотенце. Колючки оставили царапины. Лоб и руки кровоточили.

— Спасибо, — поблагодарила Анни.

— Она села на винт, — сообщила матери Мег.

— Что?

Анни уставилась на дочерей. Им давно пора спать, утром в школу. Клэр всего тринадцать, а Мег пятнадцать.

— Принимает метамфетамин, — пояснила Мег. — Нам сказала Хайди, сестра Брайана Престона. Он ходил в нашу школу, пока его не выперли.

Мег и Клэр сидели рядом, соприкасаясь коленями. Они сговорились и выдали Эльв, хотя знали, что горько заплатят за свое предательство. Эльв не умела прощать. «Je ne sprech suit ne rellal har», — сказала Эльв, когда Мег нашла стеклянную трубку и пакет белого порошка. «Только попробуй проболтаться — пожалеешь». Клэр была рядом и все слышала.

Эльв взяла с них обещание молчать, но они держали пальцы крестиком за спинами. Они всегда учились новому у Эльв. На этот раз они научились лгать. Мег принесла матери рюкзак Эльв. Если они не остановят сестру, сама она не остановится.

Мег убедила Клэр, что они поступают правильно, но даже сейчас Клэр не была уверена. В последнее время она плохо спала: боялась, что призрак Джастина Леви прилетит за Эльв. Думала о демонах и женщинах с черными крыльями. В тот ужасный день она много часов ждала на углу у знака остановки. Мошки искусали ее с ног до головы. Она ждала бы тысячу лет, но не вернулась бы домой без сестры.

«Если мы не поможем ей, никто не поможет, — прошептала сегодня вечером Мег. — Сейчас или никогда».

Клэр казалось, что Эльв зовет ее, не силах вымолвить ни слова; неслышно повторяет заклинание для самых крайних случаев. «Reuna malin». «Спаси меня». Выбора нет. Вот почему они ждали возвращения матери. Они поведали ей правду об Эльв, хотя знали, что после этого жизнь навсегда перестанет быть прежней.

ЖЕЛЕЗО

Мы только хотели на него посмотреть. Поставили ловушку на лугу. Железные решетки и дверца, как в мышеловке. В него никто уже не верил, только мы, потому что видели его тень.

Мы поймали его с первого раза.

Мы считали, что нам повезло. Считали, что это судьба. Гордились собой.

Он сидел в ловушке и прятался от солнечного света. Над ним кружились вороны.

Он не двигался, и мы потыкали в него веточками. Мы боялись, что он сбежит, если открыть дверцу, и потому следили за ним весь день.

Назови нам свое имя, приставали мы, потому что знали: так он станет нашим навсегда.

Он молчал. Наверное, не мог говорить.

Он становился все бледнее. Походил на лунный свет. Он был так красив, что мы не могли отвести глаз и смотрели на него целыми днями.

Назови свое имя, повторяли мы вновь и вновь.

Он молчал, пока не исчез, свернулся жухлым осенним листком, пропал. Мы ясно услышали его имя — Горе. Оно осталось с нами навсегда.

В воскресенье, в самый разгар листопада, они отправились в Нью-Гэмпшир. Мир вокруг мерцал алым и желтым. Младших девочек тоже взяли, так что все было совершенно невинно. Семейный отдых, и ничего более. Вылазка на природу. Алан редко проводил хотя бы час с бывшей женой и дочерьми, не говоря уже о целом дне. Эльв сказали, что родители пытаются вести себя более цивилизованно. По правде говоря, Анни вынудила Алана. Она скандалила и умоляла, пока он наконец не сдался. И все же, по-видимому, они были убедительны, потому что Эльв спала на заднем сиденье. Время от времени Анни слышала, как Клэр и Мег шепчутся по-арнелльски. Они беспокоились, две встревоженные голубки. «Se sure gave ne?» «Далеко еще?» «Sela se before». «А если мы ошиблись?» «Quell me mora». «Хватит спрашивать».

Анни схватывала языки на лету. Она выучила французский, подслушивая разговоры родителей. Клэр кое-что перевела, пока болела, и теперь Анни немного понимала по-арнелльски. Недавно она была у психотерапевта. Он велел не допускать создания иной реальности, особенно той, в которой нет родителей. Сестры Стори отгородились от мира, словно прибыли из другого места и времени. Подобные фантазии ведут к холодности, иллюзиям, вероломству. Реального мира должно быть достаточно.

Эльв распростерлась на заднем сиденье в той же одежде, в которой спала. Ее разбудили рано утром. Она ворчала и жаловалась, но когда увидела отца, то натянула ботинки, схватила свитер и плюхнулась в машину, где моментально уснула. Она спала, а Мег смотрела в окно, Клэр грызла ногти, отец вел машину, а мать сидела на переднем сиденье в солнечных очках, хотя день выдался пасмурным. Анни захватила сумку-холодильник с напитками и сэндвичами, но есть никому не хотелось. Листва была такой алой, что казалось, будто деревья пылают. Эльв зевнула и вытянулась на коленях Клэр.

— Halav seinma burra, — в полусне пробормотала она.

«Очень неудобно».

На шее Эльв по-прежнему висели косточки малиновки. Они пожелтели, костный мозг покрылся черными линиями, но Эльв было наплевать. Девушкам нужна защита от зла.

Эльв была тяжелой, но Клэр не жаловалась. Она провела пальцами по спутанным волосам сестры. Эльв за ними не ухаживала, даже не расчесывала, и все же они были прекрасны. На мгновение Клэр захотелось разбудить сестру. Они убегут и будут жить в лесах, есть ягоды и разговаривать с медведями. Их никогда не найдут.

— Осторожнее, разбудишь, — прошептала Мег.

После стрижки волосы Мег погрубели. Они больше не были прямыми и завивались от сырости. Ей уже исполнилось шестнадцать, ненадолго она стала ровесницей Эльв. По правде говоря, она чувствовала себя самой старшей. Именно ей приходилось рано вставать и работать по дому, полоть огород, делать уроки, молчать, хотя иногда хочется вопить. Сегодня утром, пока все шли к подъездной дорожке, Мег наклонилась к уху Клэр и прошептала: «Делай, что я скажу, когда приедем в Нью-Гэмпшир».

Мать доверилась Мег. Пообещала, что поступает во благо Эльв. Ее нужно спасать. Услышав от Мег часть правды, Клэр невольно задумалась, а хочет ли Эльв спастись.

Пока они ехали, Мег вспомнила, как читала, что тигры чуют запах страха. При нападении тигра самое лучшее — подумать о шоколаде или корице, запахи которых маскируют страх. Она заставила себя думать о шоколадном соусе, горячем яблочном пироге и пастиле, которую летом жарят на гриле. Она так старалась, что почувствовала резкий вкус шоколада, рот наполнился приторной слюной. Мег пожалела, что не может дотянуться до маминой сумки-холодильника с бутылками воды.

Эльв проснулась и лежала ничком, усталая и расстроенная. Она видела в окно мелькающие алые листья, черную кору, тени других машин. Она знала, что прошло уже много времени.

— Harra leviv jolee, — пробормотала она.

«Родители рехнулись».

— Je below New Hampshire.

«Ненавижу Нью-Гэмпшир».

Несмотря на беспокойство, Мег и Клэр засмеялись. Они тоже ненавидели Нью-Гэмпшир. День уже тянулся слишком долго. Ноги затекли под весом сестры. У Эльв были мелкие красные ожоги на тыльной стороне рук — так она спасалась от скуки. Ожоги покрылись струпьями, и было похоже, что она переболела ветрянкой. На теле Эльв было пятнадцать черных звезд, большинство в прикрытых одеждой местах — самодельные татуировки, которые она наколола иглой с чернилами. На полу платяного шкафа сестер валялись десятки сломанных дешевых ручек. Поскольку мать ничего не замечала, Эльв все сошло с рук. Она отточила искусство лжи родным. В конце концов, секрет остается таковым, лишь пока его никто не знает.

По радио зазвучала песня о любви. Анни смотрела на дорогу прямо перед собой. Сидеть в машине с Аланом было намного неприятнее, чем она полагала. Но он отец девочек, хоть и съехался с подружкой, милой женщиной, которая приходила на день рождения Эльв. Впрочем, какая разница, с кем он живет? Если Анни его и любила, это давно прошло. Она не знала, сможет ли когда-нибудь снова чувствовать. Возможно, она стала бессердечной. А кто еще способен обмануть собственную дочь? Она превратилась в лесную ведьму, как предсказывала Эльв в своем дневнике. Старуху, которая крадет детей, заманивает их в лес сэндвичами и радушием. Никто не убегал оттуда, куда они едут. Так написано в брошюре. Еще ни один ученик не смог сбежать.

Пошел дождь, ритмично зашуршали «дворники». Окна запотели, по ним побежали струйки воды. Алые листья сыпались и сыпались. Они ехали через пустынный городок, где все заведения, кроме бензоколонки, либо были закрыты, либо и вовсе обанкротились. Последние несколько недель Анни искала выход. Она наняла консультанта и побывала у психотерапевта. Зашла в Интернет и поговорила с растерянными родителями со всех концов страны. Все твердили одно: Уэстфилдская школа-интернат — самая лучшая. Она была возмутительно дорогой, но, по слухам, там умели справляться с такими детьми, как Эльв. Анни одолжила денег у родителей. Отец выписал чек, даже не спросив на что. Он страдал сердечной недостаточностью, и Анни старалась ни о чем его не просить. Но он был в Париже весной и видел, что происходит с внучкой. Когда Наталия с Мартином прилетели в Париж после лета, проведенного в Нью-Йорке, они встретили у дома ухажера Эльв. Однажды они вернулись из оперы и нашли его под каштаном. Он плакал. Мартину пришлось прогнать его метлой.

Стори проехали сонный городок и повернули на старую лесовозную дорогу, которая вилась через горы. Вдоль обочины тянулись каменные стены заброшенных яблочных садов. На полях еще виднелись пунктиры искривленных черных деревьев. Школа располагалась в разорившемся поместье, окруженном забором. Забор прятался в соснах, но если приглядеться, были видны перекрестья колючей проволоки. Клэр сразу же заметила его, он напомнил ей паутину с шипами. Она вообразила тысячи пауков, по ее коже побежали мурашки. У нее случился приступ паники. Она не понимала, почему так больно дышать. Машина проехала через автоматические ворота, которые лязгнули за спиной. По-прежнему шел дождь, слишком холодный для октября. Приходилось объезжать грязные лужи. Неудивительно, что все они ненавидели Нью-Гэмпшир.

Эльв прошлой ночью напилась в стельку. Она страдала от похмелья, совершенно выбилась из сил и была покладистее, чем всегда. Ее удивило, что обычно равнодушный отец поехал с ними. Она понятия не имела, что ее уже ждут два амбала-методиста. Анни несколько иначе представляла себе школьных методистов. Эти больше походили на профессиональных боксеров или вышибал в ночном клубе. На них были черные дождевики и рабочие ботинки. Методисты стояли под дождем и ждали. Если бы Анни могла чувствовать, она бы передумала и попросила Алана повернуть назад. Но она была парализована, как и все. Мег и Клэр смотрели в окно. Похоже, они приехали в тюрьму. Машина остановилась, Алан открыл дверь и вышел. Анни повернулась к младшим дочерям. Мег услышала запах страха. Никто не научил мать думать о шоколаде.

— Оставайтесь на месте, — велела Анни.

Она вышла из машины и мгновенно промокла. Оглушительно грохотал дождь. Пока Алан разговаривал с методистами, Анни открыла заднюю дверь.

— Эльв… — Даже самой себе она казалась предательницей. — Вставай.

Эльв зевнула и потянулась. Дождь забрызгал ее ноги.

— Al je meara.

«Оставь меня в покое».

Анни потрясла ее за плечо.

— Мы приехали.

Никто не говорил, что они куда-то едут. Они просто собирались покататься, перекусить в осеннем лесу, побыть немного с папой. Эльв согласилась. Ослабила бдительность. И вдруг они «приехали». Эльв не понравилось это слово. Она поднялась с сиденья и выглянула на улицу. Отец разговаривал с двумя мужчинами. Здание за их спинами напоминало тюрьму. Все ясно. Это ловушка. Эльв оттолкнула мать. Анни была не в силах ей помешать; она упала, когда дочь выскочила из машины.

Эльв была умнее, чем они думали. Она бежала через дождь что есть сил, ей было наплевать, что из-под ног летит грязь. Волосы развевались за ее спиной водяным шлейфом. Она смотрела лишь на лес перед собой. Алые листья, черная кора. Эльв думала, что летит и намного обогнала преследователей, но услышала их тяжелое дыхание. Как будто лошади скакали по ее пятам. Ее швырнули на землю так сильно, что треснули три ребра. Она услышала, как ломаются кости. Из нее вышибло дух в ослепительной вспышке. Эльв боролась в грязи, пыталась вырваться. Ожерелье из косточек малиновки разлетелось на осколки, которые сверкали, как опалы. Эльв тянулась к осколкам, но они выскальзывали из пальцев. Земля была холодной и липкой. Грязь способна задушить того, кто вопит, борется и лежит ничком. Эльв было больно, но она все равно пыталась вырваться. Она научилась развязывать узлы, так что веревки были ей уже не страшны. Она резала себя, чтобы укрепить дух и приучиться к боли. Хорошо бы открыть дверь в другой мир, но она слишком далеко. Мужчина схватил Эльв, и она укусила его за руку. Он встряхнул девчонку и выругался, но лишь усилил хватку. Эльв почти теряла сознание, но ей было наплевать. Она пустила гаду кровь. Больше никаких узлов, железных наручников, кляпов.

Помощник директора проводила Алана и Анни в здание, держа над ними черный зонт. Кое-чего родителям лучше не видеть. После быстрой получасовой экскурсии их попросили удалиться. Первые три месяца — никаких телефонных звонков, визитов или передач. Ученики должны быть лишены родной стихии и всего, что привело их к наркотикам и неуправляемому поведению. Анни дрожала. Алан промок до нитки. На плиточном полу под ними растекались лужи. Школа пахла дезинфекционным средством и утренним завтраком: беконом и пережаренными тостами. Алан и Анни сели за стол и подписали бумаги, пока методисты тащили Эльв в общежитие — светло-зеленое бетонное здание. Клэр и Мег смотрели в окно машины. У Клэр сжималось горло.

— Nom gig! — вопила Эльв, — Reuna malin.

«Спаси меня».

Амбал схватил ее и лапал. Он трогал ее в неположенных местах, просто потому что мог. Поднял с земли, точно кожу да кости.

Клэр и Мег не могли пошевелиться.

— Помогите! — звала сестер Эльв.

Один мужчина открыл дверь в общежитие. Другой держал Эльв. Клэр опустила окно, чтобы лучше видеть. Они причиняли боль сестре. В машину просочился ледяной дождь.

— Не слушай, — велела сестре Мег и закрыла окно.

Сделанного не воротишь. Дождь становился все сильнее и сильнее. На ветровом стекле скопилось столько листьев, что ничего не было видно. Сестры скорчились на полу, обхватив друг друга руками. Клэр вспоминала, как стояла на углу, рядом со знаком остановки. В тот кошмарный день ноги ее подгибались, она не могла пошевелиться. Над головой вилась мошкара.

Мег против воли думала о тиграх. Говорят, они не забывают ни жестокости, ни доброты. Известно, что они мстительны и возвращаются в деревни, где стояли ловушки, при этом убивают всех на своем пути. Им снятся кожа да кости. У всего, что они едят, привкус мести.

— Они не причинят ей вреда. — Мег скрестила пальцы за спиной. Она надеялась, что ей не припомнят эти заверения, если они окажутся ложью. — А когда она вернется, станет прежней.

Клэр промолчала, хотя знала, что это неправда. Она хотела выйти из машины и собрать кости малиновки. Хотела вычеркнуть этот день из памяти. Заклинание прозвучало, но она не откликнулась.

Клэр продолжала слушать дождь. Она понимала, что происходит. Мир, каким они его знали, ускользал все дальше и дальше.

Наконец родители вернулись. Они молча сели в машину и захлопнули дверцы, принеся с собой сырость и холод. Алан повернул ключ в зажигании. Говорить было не о чем. В тот день они в последний раз собрались вместе. После этого Алан виделся с дочерьми все реже и реже, а они перестали тянуться к нему. При виде отца они всегда вспоминали день, когда он плакал, заводя машину. Плакал не о них, не об Эльв, а о себе.

— Если бы ты была с ней построже, ничего бы не случилось, — попенял он матери.

Анни не ответила, и девочки ее не винили. На ее лице еще виднелись царапины от колючек, заработанные во время погони за Эльв. Анни потеряла десять фунтов без каких-либо усилий. Клэр и Мег сидели на полу. В их возрасте уже нельзя было вести себя так глупо. Одной было шестнадцать, другой четырнадцать, они сравнялись ростом со взрослыми женщинами. В другой раз мать заставила бы их пристегнуться, но сейчас молчала. Она словно даже не заметила, что дочери сидят на полу.

Автомобиль подбрасывало на изрытой колеями дороге, но как только они повернули на мощеную дорогу к городу, стало спокойнее. Машина пробралась между гор, проехала город и вырулила на шоссе. Клэр прислонилась головой к сиденью и почти уснула. Дождь шел, шел… и прекратился. Они ехали очень долго. Целый день. Алан завернул на парковку закусочной. Сэндвичи помялись и промокли после долгих часов в сумке Анни. Есть их никому не хотелось. Смеркалось, даже алые листья стали черными. Все четверо вылезли из машины. Кто угодно счел бы их семьей. Дул ветер, Анни продолжала дрожать.

— Как насчет горячего шоколада? — предложил Алан.

Они устали и замерзли. Скорей бы покинуть Нью-Гэмпшир! Сегодня никто еще не ел, даже не завтракал, и в животах у них урчало. Отец не знал, что Клэр и Мег больше не любят горячий шоколад. Он ничего о них не знал. Сестры перешли на кофе. Они уже взрослые. Девочки пригладили волосы, поправили куртки.

— Что дальше? — спросила сестру Клэр.

Ее горло все так же сжималось. Одиночество превратилось в черный камень, который она тщилась проглотить.

Девочки шли позади родителей. Они понятия не имели, куда их занесло: то ли это город, то ли просто точка на карте, о которой никто никогда не слышал. Над закусочной сияла голубая неоновая вывеска — словно дождь над черной дорогой.

— Не спрашивай, — ответила Мег.

Эльв не успокоилась, и ее запихнули в смирительную рубашку на тринадцать часов. Должны были на семь, но заступила новая смена, и девушку забыли в изоляторе. Ее нашла дежурная медсестра и извинилась. Она пообещала, что ничего подобного не повторится. Ну разумеется, не повторится, если Эльв постарается. Она знала, как себя вести, чтобы вырваться на свободу. После первого приступа гнева она стала тише воды ниже травы и выглядела очень спокойной, хорошо воспитанной девочкой. У нее была для этого веская причина: застежки смирительной рубашки оставили отметины на коже. Она познала железо. Какие отметины оставляют веревки, она хорошо помнила. Эльв отказалась от еды, и ей пригрозили, что будут кормить насильно. Она сразу же схватила хлеб. Она быстро училась. Что случилось однажды, никогда не повторится. Эльв становилась все тише и тише, пряталась в Арнелле, выжидала.

Врач осмотрел ее ребра и выдал парацетамол. Он напомнил, что плохое поведение неминуемо влечет наказание. Эльв вернулась в свою комнату без единой жалобы на боль в ребрах, холодный линолеумный пол или черных жучков, которые бросились врассыпную, едва она включила свет в туалете. Эльв ко всем и ко всему относилась настороженно. Она паниковала, беспокоилась и часто просыпалась, задыхаясь от своих сновидений. Ее предали и обвели вокруг пальца, но она не позволит себя сломить. То же самое случилось с новой королевой Арнелля. Старая королева, умирая, предупредила ее, что никому нельзя верить. Надо быть настороже. Предают всегда быстро, резко, неожиданно. Одна ее сестра была завистливой и глупой, другая доброй, но слабой. Они объединились со смертными. Эльв начала презирать фей. Что за лицемерные, коварные создания! История изменилась, и Эльв изменилась вместе с ней. Она поняла, сколь глубока пропасть между демонами — чистыми темными духами вроде нее самой — и гоблинами — людьми со злым сердцем. Как новая королева, она решила принять демонов на службу. Только им хватило бы могущества прийти к ней на помощь, распутать сковавшие ее под каштановым пнем черные лозы.

Эльв прилежно следовала правилам Уэстфилда. Не дерзила охранникам, методистам, или как их там. Ходила на групповую психотерапию и делала вид, что слушает. Иногда даже говорила, но осторожно, не раскрывая своих тайн. Она проникла в самые глубины Арнелля. Кто такие демоны, как не потерянные души, вынужденные использовать свои силы для выживания? Она нашла среди них убежище, разорвала путы лоз, растворилась в лесах. Она отыскала сад из черных роз, идеальное место, чтобы прятаться от фей, людей и гоблинов.

Вскоре Эльв научилась находиться в двух местах одновременно. Великий триумф и еще более великое облегчение! Она могла говорить с учителем и в то же время отдыхать в черном саду. Эльв дала себе арнелльскую клятву, которую намеревалась сдержать. Она выстоит и отомстит за то, что с ней сделали. Вместе с демонами она отберет Арнелль у мятежников, которые до сих пор преследовали ее. Феи и их смертные сообщники ловили демонов в сети из бабочек и выпускали в мире яви: в Нью-Йорке, в Париже, даже здесь, в нью-гэмпширских лесах. Все демоны были преданы, как и Эльв, изгнаны и опорочены. Все были бесконечно одиноки.

В брошюре говорилось, что Уэстфилд — лечебно-профилактическая школа-интернат, но насколько Эльв понимала, это место было всего лишь приютом для испорченных малолетних наркоманов с расстройствами личности. Большинство учеников принадлежали к среднему классу. Остальные попали в интернат по решению суда. За них платили родные города, округа или штаты. К концу первого месяца Эльв начала понимать здешнюю философию. Быстро сломить и смешать с грязью. Разрушить и переделать на свой лад. Им нужны были бездумные клоны с печатью Уэстфилда в душе. В психотерапевтических группах детей ругали и били. Весь первый месяц Эльв носила на груди картонку с надписью: «Лгунья». Она соврала учителю, что пропустила урок из-за лихорадки, но температура оказалась нормальной. Просто Эльв терпеть не могла тот предмет. Ладно, пусть она врет, зато делает это виртуозно. Картонки на груди недостаточно, чтобы ее унизить. Слава богу, она не попала в группу, где заставляли раздеваться догола и вставать в круг — способ обнажить свое внутреннее «я». Им пришлось бы сорвать с нее одежду силой, но она все равно бы ничего не открыла.

Эльв узнала о самой страшной методике Уэстфилда от своего единственного союзника, Майкла. Парень прибыл из Астории,[9] он обменял срок за угон автомобиля на год в Уэстфилде. Майкл рассказал, как поступают с учениками, которые не идут на поправку и упорно не хотят сотрудничать. Их заворачивают в одеяло и не дают двигаться, невзирая на сопротивление, пока наконец не рождается новое покладистое эго. Это называется вторым рождением, но на самом деле это тотальный контроль. Иногда в одеяле лежат часами. Если Эльв не понравилась смирительная рубашка, то это в тысячу раз хуже. Когда едва хватает воздуха и задыхаешься от ярости и желчи, остается только сдаться. Вот как они перекраивают людей по своим меркам.

Говорят, что демоны жестоки, но демоны так не поступили бы. Они позвали бы по имени, обняли, пожаловались на жизнь, выслушали и забрали с собой. Мера человеческой жестокости не переставала удивлять Эльв. Чтобы выжить в этом месте, нужно сделать вид, что сдался. Чем отчаяннее сражаешься, тем сильнее тебя ломают. Нужно спрятаться. Она это понимала. Однажды она уговорила гоблина отпустить ее на свободу. Она щебетала так сладко, что гоблин развязал ее, отвернулся и вышел за стаканом воды. Окно было открыто. Даже в одиннадцать лет Эльв знала, что второго шанса не бывает.

Первые три месяца у Эльв был начальный уровень привилегий — никаких телефонных звонков и визитов. Ей поручили мыть уборные, чтобы сломить дух. Это была грязная, противная работа. Эльв не жаловалась. Она ни за что не вернется в изолятор. Каждый день она брала швабру и ведро мыльной воды и шла работать. В туалетах бегали жуки. Эльв должна была опрыскивать их инсектицидом, но не делала этого. Вот бы засунуть их в конверт и отправить Мег! «Спасибо, что предала меня», — написала бы она в записке. Подобно героине сказок, она принималась мыть и чистить с первым проблеском зари, вот только у нее росли шерсть, зубы и крылья. Она легко вставала в половине шестого. Ей нравился темно-синий цвет неба в этот час. Она ценила чувство полного одиночества. «Ты поплатишься за то, что сделала со мной».

Девочки в Уэстфилде не любили Эльв. Обычное дело. Люди завистливы, мелочны и злы. Плевать. Все равно она одинока. Ее начала преследовать вздорная девица по имени Кэйти, обзывать и толкать. Эльв чертовски хотелось дать сдачи, но она придерживалась плана. Подыгрывай и, может быть, получишь то, что хочешь. Пусть сильные считают, будто ты на их стороне.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты сука? — спросила Кэйти.

Она затаила зло на Эльв, потому что на групповой терапии та предположила, что Кэйти не умеет владеть собой.

Эльв уже решила, что чем больше шума поднимет Кэйти, тем лучше. Когда Эльв, уходя, повернулась, Кэйти схватила со стола администратора стеклянную вазу и бросила ей в голову. После этого случая все вазы заменили на пластмассовые. Стекло разлетелось на сотни колючих осколков. Стеклянные крошки не одну неделю выметали с мусором.

Методисты, вбежавшие в комнату, чтобы разнять девочек, сразу поняли, кто жертва. Осколки вазы застряли у Эльв в волосах и сверкали, точно ледяные бусинки на тонких нитках крови. Лицо ее было белым, глаза закрыты. Она оставалась в саду в Арнелле, пока ее несли в кабинет медсестры. «Ничего не открывай, ничего не говори и в конце концов получишь что хочешь».

Кэйти немедленно перевели в изолятор. Эльв, напротив, освободили от мытья туалетов. Ей хотелось прыгать и визжать от радости. Но она только тихо и серьезно поблагодарила:

— Большое спасибо за доверие и поддержку.

Она выучила наизусть язык самопомощи. Рассказывала на групповой терапии скорбные истории, которые всех приводили в ужас. Она лгала, даже когда говорила правду — о том, как ее держали на хлебе и воде и связывали. Она плакала стеклянными слезами, которые разбивались о пол. Никто не замечал подделки, все считали слезы настоящими. Как будто она станет оплакивать прошлое!

Эльв знала, что сотрудники ее полюбили. Они жалели ее. Думали, что дома с ней жестоко обращались, что ее испортили развод родителей и их общая тайна, но теперь она стремится к новой жизни. Эльв была примерной ученицей и вскоре завоевала сердца учителей. Она посещала все уроки, хотя это было напрасной тратой времени. Достаточно было прийти, и дело в шляпе. В Уэстфилде любили хвастаться, что дипломы получают сто процентов учеников, но никто ничего не знал. Сплошная показуха для родителей.

Вскоре Эльв разрешили гулять по территории. Она поискала косточки малиновки, сверкающие переливчатые осколки, но листьев было слишком много. Она ничего не нашла. Эльв лежала на листьях и слушала подземный зов. Она ненавидела себя за слезы, пусть даже и поддельные. Здесь и сейчас она решила избавиться от всех человеческих черт. Они ничего ей не дали и привели сюда. В Арнелле именно она освобождала демонов из сетей. Ее славили как спасительницу. В их мире она кое-что значила. В их мире она была королевой.

Мать прислала Эльв подарок на День благодарения — черный кашемировый свитер. «А то настали холода», — написала Анни. Она серьезно? Мать никогда не хотела знать правду. Ей нравилось верить, что все хорошо — никакой кожи и костей, никаких гоблинов, никаких правил. В Уэстфилде ученикам запрещали носить свою одежду. Эльв отдала свитер Джули Хаген, методисту по распределению работы. Эльв приходилось носить уродливые джинсы и зеленую футболку, как и всем. Какая разница? Хотя ее пленили в Уэстфилде, она пряталась в Арнелле. Эльв шла по коридору в столовую и вдыхала аромат гипнотических черных роз. Она чувствовала, как сквозь кожу пробиваются крылья, перышко за перышком, косточка за косточкой. Она не знала, что будет так больно.

В разгар зимы, когда снега выпало на три фута и березы сливались с белыми полями, Эльв получила право ухаживать за лошадьми. Она из кожи вон лезла ради работы, которая давала наибольшую свободу. Клялась, что перевозбуждается от сахара, и отдавала десерты Джули Хаген, новой владелице черного кашемирового свитера. Мисс Хаген отличалась доверчивостью, поэтому Эльв болталась у ее кабинета под предлогом одиночества. Она начала выполнять мелкие поручения мисс Хаген и быстро стала ее любимой игрушкой и историей успеха. В конце концов это воздалось сторицей. Мир накрыло снежным одеялом, и смеркалось уже в четыре, однако Эльв получила теплое местечко, о котором мечтала.

Другие ученики могли бояться лошадей. Могли лениться убирать навоз или вставать рано утром и брести по заснеженным полям еще до завтрака. Но Эльв обожала свою новую работу. Она ценила время, проведенное в одиночестве. Она отправлялась в конюшню ни свет ни заря и проводила там большую часть дня, не считая нескольких часов учебы. На рассвете можно было полюбоваться на сов, которые сидели на высоких деревьях после ночи полета. Однажды на снегу появилась лиса. Эльв тихонько дышала морозным воздухом и завороженно разглядывала рыжую хищницу. Вот кому на редкость повезло. Она могла бродить где угодно: по пустоши, болоту, огороду.

Анни звонила каждую неделю, но Эльв не подходила к телефону. Когда она простудилась, чай и прохладное полотенце на лоб ей принесла мисс Хаген. На праздники пришла всего одна открытка — от Клэр. Эльв села на кровать, чтобы прочесть ее. Открытка была вырезана в форме бассета, похожего на соседского Претцеля, и гласила: «Жизнь без тебя просто собачья!»

«Вернись, — написала Клэр. — Nom brava gig».

Клэр писала каждую неделю. Эльв жадно читала ее письма, но не отвечала. Если бы в машине сидела Эльв, она не стала бы смотреть, парализованная страхом, как ее сестру тащат в тюрьму. Она бы постаралась их остановить. Но Клэр не знала того, что знала Эльв, и слава богу. Она не умела быть злобной, кусаться, бороться за жизнь.

Эльв не ответила сестре, но положила открытку под подушку. От всех остальных домашних вещей она избавилась.

Анни приехала навестить дочь без предупреждения. Ее не ждали и не хотели видеть. Она решила, что это единственный способ достучаться до Эльв. Еще не поздно все исправить, если сесть и поговорить по душам. Дочь снилась ей всю прошлую неделю. В последнее время она боялась спать. Они жили, как будто ничего не случилось, по крайней мере, так казалось. Анни с девочками завтракали, после чего Мег и Клэр шли в школу. Анни бросила работу. Она решила посвятить себя семье. Ее сбережений должно было хватить. Анни стремилась себя чем-то занять, хотя бы вождением. Она готовила замысловатые ужины, научилась делать суши, пробовала вязать. Помогла девочкам перекрасить спальню в цвет яичного желтка в надежде прибавить света на третьем этаже.

По ночам, однако, все становилось ненормальным. По дому гуляло эхо. Ветки выбивали по крыше странный мотив. Иногда Анни снилось, как она везет Эльв в Уэстфилд; те же повороты на шоссе, тот же листопад, тот же ужасный миг: Эльв выглядывает в окно и понимает, куда они приехали. Все советовали подождать. Придет время, и дочь напишет или позвонит. Все уверяли, что Эльв изменится и вернется к ней. Но сколько можно ждать?

Однажды, после того как Клэр и Мег ушли в школу, Анни села в машину и поехала в Нью-Гэмпшир. Она так отчаянно стремилась в Уэстфилд, что даже не послушала прогноз погоды. Когда она добралась до границы штата, снег валил так сильно, что дорога выглядела незнакомой. Анни завернула в магазин, собрала продукты для передачи и поехала дальше. Она все больше и больше терялась и несколько раз останавливалась, чтобы спросить дорогу. Район вокруг Уэстфилда был загадкой — с плохо расставленными дорожными знаками, возникающими внезапно поворотами. Все было белым, леса тянулись бесконечно. Сплошные пихты, дубы и крошащиеся каменные стены, которые вились по бывшим фермерским полям. Анни остановилась на обочине, окончательно заблудившись. Вокруг лежала дикая холмистая местность, и Анни несколько раз наехала на бревна. Она умудрилась пропустить поворот на Уэстфилдскую школу.

Подъехала полицейская машина. Анни чувствовала, что вот-вот заплачет. Она надела солнечные очки. Полицейский обошел машину и постучал в окно.

— Все в порядке? — спросил он, когда Анни опустила стекло.

Он смотрел на нее с любопытством.

— Я не заметила поворот на Уэстфилдскую школу. Там учится моя дочь.

— Разворачивайтесь, — разрешил полицейский. — Я послежу за дорогой.

Было ясно, что он ее пожалел. Она уже видела это выражение на лицах соседей и друзей.

— Школа будет слева через четверть мили. Посидите, отдохните немного, прежде чем ехать, — предложил полицейский. — Я подожду. Спешить некуда.

Анни немного постояла на обочине, развернулась и покатила по асфальтобетону. Полицейский помахал ей вслед. Похоже, он единственный на свете знал, что она еще жива. Снег повалил гуще. Анни пробиралась вдоль обочины и по-прежнему ничего не видела. Она ехала очень медленно и щурилась сквозь крупные пушистые снежинки. В белой мгле проступили ворота Уэстфилда. На этот раз она не пропустила поворот.

Передача для Эльв лежала на заднем сиденье. Фрукты, печенье и растение в горшке. Анни припарковалась и забрала купленное. Она не стала снимать очки и обмотала голову шарфом. В снегопад школа выглядела незнакомой, заключенной в стеклянный снежный шар. Кампус казался далеким, точно русские степи. Мать Анни всегда говорила, что ее московское детство прошло зимой. Когда родители Наталии приехали в Париж, первым делом они купили фруктов. Раньше им редко перепадало что-либо вкуснее пары побуревших яблок. Именно Наталия привила Эльв любовь к абрикосам. Фрукты — лучший подарок, твердила бабушка внучкам. Это прекрасно знают те, кто никогда их не пробовал.

Анни шла по обледенелой тропинке к зданию администрации и слушала хруст льдинок под ногами и свое дыхание. В высоких пушистых сорняках кто-то мелькнул, не то опоссум, не то енот. Зверь внимательно смотрел, как она изо всех сил старается не поскользнуться. В вестибюле болтали два охранника. При виде Анни они замолчали.

— Я хочу увидеть свою дочь, — сообщила она.

Никто не ответил, и Анни запаниковала. Они что, не знают собственных учеников?

— Свою дочь, — повторила она. — Элизабет Стори. Эльв. Она здесь учится.

— Вам назначено? — спросил охранник.

— Мне что, нужно спрашивать разрешения на встречу с собственным ребенком?

По-видимому, нужно. Охранника позвали в кабинет администратора. Анни оставалось только ждать. Тем временем проверили передачу и одобрили только фрукты. Растение в горшке конфисковали и выдали список разрешенных и запрещенных к передаче вещей. Анни вспомнила о кашемировом свитере, подарке на День благодарения. Она столько часов выбирала идеально подходящий, не слишком роскошный или вычурный!

Эльв возвращалась с обеда из столовой и заметила мать в вестибюле. Она убежала к себе в комнату и закрыла дверь. Ее сердце лихорадочно билось. Мать превратилась в незнакомку в черном зимнем пальто. На ней были солнечные очки, хотя на улице шел снег. Эльв ощутила прилив печали. Она вспомнила, как сидела в огороде с матерью, когда младшие сестры спали в колыбельках. Эльв одна помогала собирать помидоры и горох. Мать поднимала ее повыше, чтобы она могла достать до самых верхушек ползучих побегов и сорвать голубовато-зеленые стручки. В воздухе висела пыльца, солнце сияло сквозь листву боярышника и планки шпалеры, мать хохотала над тем, как Эльв срывает стручки целыми горстями.

Эльв пошла в туалет и сунула пальцы в горло. Когда пришла Джули Хаген с особым разрешением на семейную встречу, Эльв рвало на полу туалета. Мисс Хаген вернулась в вестибюль и сообщила Анни, что визит придется отложить. Ее дочь больна, не лучшее время для первой встречи. Волноваться не о чем, наверняка простая желудочная инфекция. Анни пришлось уехать, хотя она и пыталась протестовать.

Эльв подошла к окну, чтобы посмотреть, как мать выезжает с парковки. Машина медленно катила прочь, словно во сне, и остановилась в конце длинной подъездной дорожки. Что-то встрепенулось в груди Эльв. Затем машина снова тронулась с места. Она проехала через ворота и исчезла. Чувства бесполезны. Эльв находилась под таинственной защитой, как будто жила в арнелльском замке из камней и палочек. Словно колючая проволока ограждала ее от зла. Оставленную матерью передачу Эльв держала в комоде, пока фрукты не сгнили. Желтые яблоки, красные апельсины и мандарины вскоре стали одинаково черными и ядовитыми. В конце концов она выкинула фрукты в окно, чтобы их склевали птицы.

Эльв лежала клубочком на кровати и думала о другом мире. Один из демонов потянул ее за рукав. Крохотное потерянное создание с крылышками цвета крови. Смертные были жестоки с демонами, как и с Эльв. Она жалела демонов и жалела себя. Если бы ее не украли у настоящих родителей, она могла быть счастлива. Эльв позволила бедняжке демону прилечь рядом. Впустила его к себе под кожу.

Эльв делала уроки Майкла в обмен на сигареты. Она собиралась лишь пролистывать назначенные книги, но вскоре начала вчитываться всерьез. В последнее время она читала «Алую букву». Роман оказался на удивление хорошим. Эльв помнила его в руках у Мег. Она думала, что сестра напрасно тратит время, но теперь ей нравилось, что Готорн, похоже, был на стороне Тестер Прин. Эльв знала, каково носить клеймо. Она смотрела в зеркало на свои татуировки и воображала себя такой же отверженной, как Тестер: разоблаченной и опустошенной, выставленной напоказ.

Лишь в конюшне Эльв не ускользала в другой мир. Ей нравилось ухаживать за лошадьми. Вот почему она никому об этом не говорила, даже мисс Хаген, которая обычно была на ее стороне. Она боялась, что, если кто-то узнает, ее лишат последней радости. Лошадей звали Маргаритка, Пышка, Сэмми и Джек. Хозяин поместья бросил их, когда обанкротился и продал имение школе. Он отдал лошадей вместе с постройками и мебелью, как будто они были всего лишь золотыми рыбками в пруду. Маргаритка и Пышка были молодыми и горячими. Но Эльв больше любила Сэмми и Джека. Сэмми, миниатюрный паломино,[10] робел перед незнакомыми людьми. Джек был старым, огромным, величавым, с мощными копытами. Лошади прекрасно знали Эльв и ждали ее, как бы рано она ни пришла.

Наступило Рождество. На ужин подали индейку, после чего Эльв сбежала в конюшню. Зима становилась все темнее, короткие дни пролетали быстро. Норт-Пойнт-Харбор словно находился на другом конце земли. Эльв похудела, но окрепла от работы с лошадьми. Таскать тюки сена и чистить стойла нелегко. В январе и феврале было так холодно, что на лошадей приходилось надевать шерстяные попоны. С клубами пара из ноздрей они напоминали паровые машины. Эльв любила возиться с лошадьми, ей нравился запах сена. Она вспоминала Центральный парк и лошадь, которая сбежала с ее сестрой. Лучше умереть, чем быть рабыней смертных, связанной, с железными удилами во рту.

Джек бился о стойло и оглушительно ржал, когда Эльв пришла в конюшню в то утро. Девушка свистнула, и конь подбежал к ней, как огромный ученый пес. Иногда Эльв сидела на соломе в стойле Джека и просто разговаривала с ним. Он смотрел на нее большими темными глазами, и ей хотелось плакать не крокодильими слезами, а настоящими. Возможно, она сбежит вместе с ним. Или оставит его стойло открытым, чтобы он сумел удрать на свободу. Лошади не судили Эльв по внешности и не понимали, что она отмечена и погублена. Им было все равно, что с ней случилось дурное и никто ее не понимал. Им было все равно, что она носила уродливую одежду, тушила сигареты о кожу, сидела на сене и плакала при мысли о том, как долго Клэр ждала ее на углу — весь день, пока не опустилась темнота и в воздухе не закружились мошки. Клэр плакала много часов подряд, ее горячее лицо было в потеках слез. Эльв пришлось ее утешать.

Иногда Эльв и Майкл прятались за конюшней и курили сигареты, которые ему контрабандой проносил брат. Эльв уже делала за Майкла все уроки, даже математику. В последнее время она пропускала вечерние занятия ради «Алой буквы». Иногда даже предпочитала книгу Арнеллю. Эльв ненавидела Димсдейла и хотела, чтобы он понес заслуженное наказание. Это придуманная история, так что мерзкий смертный получит по заслугам, а погубленная им девушка повернется и уйдет.

Однажды ветреным днем Эльв возвращалась из конюшни, когда Майкл выходил из здания администрации. Благодаря Эльв он стал отличником и получил право видеться с родными наедине. Его навещал только брат из Нью-Йорка. Эльв стояла в высокой траве, которая уже стала светло-зеленой. Весна вступала в свои права, земля была грязным месивом, а воздух — холодным и свежим. Эльв провела в Уэстфилде шесть месяцев. Внешний мир словно перестал существовать. Она с трудом могла представить мамино лицо, не распечатывала ее письма. Жизнь до Уэстфилда слилась в единое пятно. Эльв была готова принять будущее. Она ждала новой жизни.

Она сбросила куртку, как только солнце стало припекать, хотя воздух еще был холодным. Жители Нью-Гэмпшира с нетерпением ждали весны, и Эльв вместе с ними. Она носила безразмерные джинсы и свитер поверх зеленой футболки. Эльв знала, что кошмарная одежда призвана стереть ее индивидуальность. В Уэстфилде все были равны в своем уродстве. На Эльв были резиновые сапоги, забрызганные грязью. Длинные черные волосы — единственное, что осталось от нее прежней. И все же, стоя в высокой траве, она была полна надежд. Где-то должен быть другой мир. Там ее поймут без слов.

Майкл рассказывал брату об их бывшем соседе, которого только что замели, но Лорри не слушал. Ему исполнилось двадцать пять, и он был сам себе хозяин. Между братьями пролегала пропасть в восемь лет, и они были совершенно разными людьми. Майкл — хвастун, а Лорри — выдумщик. Майкл угонял машины, жадно хватал все, до чего мог дотянуться, и неизменно попадался. Лорри убеждал людей отдать ценности по доброй воле. Он был худым и высоким, темноволосым, с тяжелыми веками и сверхъестественной способностью читать мысли. Женщины говорили, что у него убийственная улыбка и перед ним трудно устоять. Все соглашались — он мог заговорить кого угодно и своими речами отвести от себя любую беду. В городе его узнавали по татуировкам. На одной его кисти был терновый венец, на другой — венец из роз. Над венцами сияли черные звезды. Тыльная сторона руки — одно из самых болезненных мест для татуировки, кожа на ней тонкая, как бумага, но Лорри это не остановило. Он решил, что любая стоящая история имеет свою цену. Татуировки расскажут историю за него, если ему не хватит времени, сил или мужества.

Он увидел, как из конюшни вышла девушка и остановилась в траве. За ее спиной летели волосы. В воздухе висела пыльца, все было туманным и зеленым.

— Кто это? — спросил он брата.

— Да так, одна провинциальная потаскушка. Родители решили, что она неуправляема. Я заставляю ее делать мои домашние задания. — Майкл любил прихвастнуть перед братом. — Она для меня что угодно сделает.

Лорри засмеялся. В отличие от младшего брата ему незачем было хвастать. Он просто знал, чего хочет.

— Уже нет.

Эльв увидела Майкла и его гостя, но решила, что ее не заметили. Она полагала себя невидимой. Она была в Арнелле, далеко от грязной, едва зеленой весны. Гуляла по полю с фиалками размером с капусту и ядовитыми черными помидорами — «яблоками любви», которые словно вопрошали: «Осмелишься нас попробовать?» Эльв отправлялась туда всякий раз, покидая конюшню. В Нью-Гэмпшире она была никем, камешком в траве, но ее демоническая свита захватила другой мир. Демоны преследовали фей-предательниц, которые малодушно хотели заключить сделку с людьми. Они построили дома из грязи и соломы и окружили их черными камнями мести, проклятием для любого, кто попытается причинить им вред.

Эльв решила, что красавчик направляется к парковке за полем. Она никогда не видела брата Майкла, но была наслышана о его подвигах. Он вроде волшебника, рассказывал Майкл. Может раздобыть деньги, наркотики, свободную квартиру, машину с полным баком бензина, когда меньше всего ждешь. Эльв внезапно поняла, что парень идет прямо к ней. Пришлось вернуться из Арнелля. У нее закружилась голова. Как будто из нее что-то вырвали. Раздался хруст, словно воздух трескался на части. Эльв перенеслась в реальный мир. Ее сердце бешено колотилось.

— Таким красавицам здесь не место, — произнес Лорри.

Его первые слова пронзили ее насквозь. Уродливо одетая, она стояла в нью-гэмпширской траве. Эльв убрала волосы с лица, чтобы получше разглядеть незнакомца.

— Зря тебя сюда засадили. — Он словно продолжал беседу.

Казалось, он лучше всех знает Эльв. Он был даже слишком красив, точно киноактер, который по ошибке забрел на нью-гэмпширский луг. Эльв понравилось и то, как он одет — черная куртка, джинсы, ботинки, черные кожаные перчатки, — и высокий рост. Ей даже пришлось задрать голову, иначе было не разглядеть его лица. Еще никто не говорил с ней так откровенно. С другим мужчиной Эльв стала бы заигрывать, а в плохом настроении просто ушла бы. Но этот ее заворожил. Она вздернула подбородок, точно ребенок, бросающий вызов, и попыталась стряхнуть чары.

— Спорим, ты даже не знаешь, как меня зовут?

Он прищурился сквозь зеленую пыльцу.

— Тебя зовут Эльв.

Она впервые сочла красивым собственное имя. Чары стали еще сильнее.

— Идем.

Текучая энергия Лорри поработила ее волю. Он схватил Эльв за руку и повел мимо конюшни в лес. Воздух был холодным, но трава уже зеленела. Травинки прилипали к одежде. В лесу густо росли березы и сосны. Раскручивались улитки папоротников, зеленел водяной шпинат с крупными листьями и затхлым запахом. В столовой уже начинался обед, но Эльв никто не хватится. Она часто оставалась с лошадьми до начала уроков, а порой возвращалась лишь к ужину. Джули Хаген исправно снабжала ее освобождениями. В конце концов, она была игрушкой мисс Хаген, легкоуправляемой перевоспитанной девочкой, и умела должным образом себя вести в ожидании побега.

По дороге Лорри начал рассказывать историю своей жизни. Он вырос в Квинсе, но родители бросили его и брата. С десяти лет он полагался только на себя. Он научился выживать без чьей-либо помощи. Внезапно он остановился посередине предложения, так что Эльв налетела на него. Лорри усмехнулся и поддержал ее за талию. Его прикосновение разлилось по ее телу жаром.

— Может, хватит на сегодня? — спросил Лорри.

— Рассказывай! — Эльв переполняли чувства. Большинство людей такие скучные! Она мгновенно затыкала им рот. Но только не ему. Она охотно его слушала. — Нельзя обрывать историю на середине.

— Это не мамина сказочка на ночь, — предупредил Лори. — Это страшная история.

Он говорил взволнованно, и Эльв задумалась. Иные истории невозможно стереть из памяти.

И все же Эльв осталась непреклонна.

— Тем лучше.

Очарованный, Лорри засмеялся. Потрясающая девочка, замечательно упрямая и красивая. Что ж, он сможет ее приручить. Не будет торопиться и подождет, пока она сама к нему придет.

— Давным-давно… — начал он, и оба засмеялись.

На соснах раскричались вороны. Лорри немного подождал, и шумные птицы вскоре улетели. Он рассказал Эльв, что жил один, с тех пор как последние приемные родители попытались избить его до смерти. Раньше тоже бывало несладко. В одной семье его выставили под проливной дождь, и он заработал пневмонию. В другой держали на хлебе и воде. В третьей клали монетки на веки, словно мертвецу, и он должен был спать всю ночь, не шевелясь. Но последняя семья была хуже всех. Когда он приходил из школы, его запирали в крошечной каморке, которую называли спальней. На самом деле это была душная кладовка, в которой копился мусор и старая обувь. В конце концов его терпение лопнуло, и он украл нож в школьной столовой. Той ночью он разрезал веревки.

— Тебя связали? — спросила Эльв, совершенно завороженная его рассказом. Она прижала ладонь к груди, чтобы сердце билось потише. Ее тайное заклинание неожиданно стало явью. Веревка, железо, вода, хлеб.

— Так поступают только слабаки. Для них это единственный способ взять верх. У них внутри пустота, вот почему они стремятся связать, пленить. Я решил, что с меня хватит.

Он вылез в окно и навсегда изменил свою жизнь. Как-то раз холодной ночью он испугался, что замерзнет до смерти, но нашел тайную лестницу за железными воротами на Тридцать третьей улице. Все свои сокровища он находил случайно, не прилагая никаких усилий. Как сегодня нашел Эльв.

Эльв обдумала слово «сокровище» и попросила продолжать. Лорри потянул ее вниз, и они сели рядышком. Солнце запускало яркие иглы сквозь кроны деревьев.

Лорри открыл железные ворота и спустился по длинной-длинной лестнице, у подножия которой увидел рельсы. Он не верил собственным глазам.

В воздухе летали комары, но Эльв ничего не замечала. Она дышала часто-часто.

— Ты жил под землей?

— Будет время, расскажу. — Лорри пожал плечами. — Это долгая история.

— Нет, — взмолилась Эльв. — Сейчас.

Лорри знал, что она у него в руках. Он пообещал рассказать в следующий раз. Эльв внезапно поняла, что давно звонят на ужин. Она останется голодной, если не поспешит. А еще ее ждет одно из наказаний Уэстфилда: или изолятор, или унижение. Они провели в лесу несколько часов. Наступило время полевок — ястребы уже расселись по деревьям, но совы еще не отправились на охоту. Небо любимого цвета Эльв — приглушенного темно-синего — пеплом сыпалось на землю.

— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, — произнес Лорри.

Он шел за ней и на мгновение остановился прикурить. У него были вредные привычки, но он умел себя контролировать, в отличие от большинства знакомых идиотов.

— Я могу бросить в любой момент, — пояснил он Эльв. — Я свободен.

Он снял перчатки, зажигая спичку, и обнажил черные звезды, розы и терн. Сердце Эльв оборвалось. Это же образы из ее собственных историй: кожа да кости, кровь и плоть! «Так вот как это происходит?» — подумала она. Эльв взглянула на Лорри, и ее пронзила дрожь. Она рассказывала сестрам, что любовь выворачивает наизнанку. И только теперь, впервые в жизни, поняла, каково это. Она чувствовала то же самое, перед тем как броситься с причала в холодную глубокую воду. Наполовину страх, наполовину предвкушение.

Лорри подошел ближе. Эльв думала, что он ее поцелует, но он лишь заключил ее в объятия. В кольце его рук она едва могла дышать. Она не сдержалась и заплакала. Эльв знала, что капитулирует. И даже не пыталась сопротивляться.

Ей было наплевать на время. В сумерках Лорри отвел ее обратно. После его ухода Эльв выглянула в окно столовой. Она стала специалистом по небу, умела определить время по солнцу и звездам. Эльв загадала желание, совсем как в детстве, когда мать брала ее в огород, чтобы рассказывать сказки и смотреть на белых мотыльков и восход луны над Норт-Пойнт-Харбором.

— Где тебя черти носили? — спросил Майкл, когда она схватила поднос с ужином: мясным хлебом, водянистой стручковой фасолью и унылого вида мороженым.

Эльв уселась за длинный металлический стол напротив Майкла. Она сама толком не знала, поэтому просто пожала плечами и предложила Майклу свой десерт. Он не стал долго раздумывать и с жадностью принялся за еду. Что ж, ей тоже не чужда жадность. В следующий раз Эльв ждала Лорри у ворот.

Лорри приезжал в Уэстфилд каждую вторую неделю. Прежде чем он в первый раз поцеловал ее, прошло немало времени. А когда это наконец случилось, мир Эльв разлетелся на части. Она бросилась в любовь без оглядки. С оглядкой было бы слишком рационально для того, что с ней произошло. К тому времени она уже знала продолжение истории. После побега из приемной семьи Лорри прожил под землей семь лет. Он разбил лагерь на заброшенной платформе на восемь этажей ниже Пенсильванского вокзала. Кто бы мог подумать, что мир настолько глубок! Лорри раздобыл палатку, фонарик, походную кухню. В его жилище было очень уютно, если не обращать внимания на визг проносящихся наверху поездов. Лорри был бойскаутом наоборот: никакого веселья и игр, сплошная борьба за выживание. Местные обитатели называли себя Народом, но ничем не походили на людей с поверхности. Они были добрее, сильнее, отважнее. Иные были столь опасны, что взрывались с полуслова. Другие то и дело пропадали. Одного великана было так сложно найти, что приходилось писать его имя на дощечке и класть у рельсов. Тогда он приходил через неделю и продавал марихуану или грибы. Лучшие представители Народа жалели Лорри. Они научили его набирать свежую воду в туалетах станций, которые были построены десятки лет назад, но так и не использовались. Научили шарить по карманам, залеплять порезы паутиной для дезинфекции, гонять крыс, ждать у наземных булочных закрытия. Что одному — вчерашний черствый хлеб, другому — сокровище.

В свои десять лет он не был легкой добычей. У него был нож, он умел спать с открытыми глазами и превосходно прятаться. Под землей у него были враги, но были и друзья. Они видели его в такие тяжелые времена, что любой другой бы умер.

Великан полюбил парнишку, как и его жена, которая работала в наземном ресторане и часто оставляла Лорри готовую еду.

— Тебе здесь не место, — приговаривала она. — Я мечтаю дожить до дня, когда ты вернешься в настоящий мир.

Но в том мире никто его не ждал. Лорри вскоре понял, что его новая реальность ничуть не безопаснее, чем мир наверху. К счастью, через пару недель подземной жизни он завел собаку, помесь хаски и немецкой овчарки. Бывший хозяин, бездомный псих, жестоко обращался с ней, вконец испортил ей характер и бросил. Мамаша, как назвал ее Лорри, много раз спасала ему жизнь. Отсюда и кличка. Собака стала для мальчика матерью, которой у него никогда не было, только с когтями и зубами. Одним своим видом зверюга охраняла Лорри от злодеев, но ни разу не укусила его и ела с рук. Так Лорри понял, что такое верность. Это была первая стоящая человеческая черта, о которой он узнал.

Они лежали на траве там, где рассыпались косточки малиновки и Эльв сломали ребра. Лорри обнимал девушку, засунув руки ей под одежду. Его ладони были такими горячими, что Эльв боялась, что он вот-вот вспыхнет и взорвется, точно те подземные жители.

— Может, хватит? — спросил Лорри.

Быть с ним — все равно что находиться в другом мире. Рядом с Лорри ей было непривычно спокойно. Эльв закрыла глаза и представила бродячую собаку и платформу метро, освещенную фонариком. Любой другой мужчина накинулся бы на нее, но Лорри ждал, пока она будет готова. Она попросила его не останавливаться. Все остальное потеряло смысл, даже Арнелль. Все, что происходило с ней прежде, стало призрачным. Только настоящее было реальным и прекрасным.

— Верь мне, — попросил Лорри. — Тебе все время это говорят, и ты знаешь, что никому нельзя верить. Но мне можно, Эльв. Верь мне.

Она не помнила, когда в последний раз кому-то верила. Лорри снял с нее одежду, провел руками по телу, помедлил. Она отдалась ему целиком. Глупо сопротивляться предназначению. Эльв искала защиты и понимания. Она потеряла голову, как глупые девчонки, которые верят в любовь и судьбу. Лорри все время с ней говорил, и с каждым словом их тела сплетались все теснее. Эльв задохнулась, когда он вошел в нее, пораженная силой собственного желания. Раньше она всегда словно стояла рядом, наблюдая. Теперь смотрела изнутри и видела мужчину, который не сводил с нее глаз. Именно об этом она всегда мечтала.

Лорри поцеловал ее только в самом конце. К этому моменту она полностью ему принадлежала. Он объяснил, что поклялся не целовать нелюбимых, потому что поцелуй — это путь в чужую душу. Лорри подождал, пока Эльв натянет футболку, застегнет джинсы. Он снова притянул ее к себе, и Эльв сообразила, что он ни разу не снимал одежду. Он говорил ей, что живет на бегу. Но сейчас он никуда не спешил.

Они прятались в лесу. Эльв видела сквозь деревья угол школьного здания. Ей не хотелось возвращаться. В смятении она свернулась клубочком и закрыла лицо. Вот что происходит, когда начинаешь чувствовать. Эмоции бьют через край, захлестывают с головой.

— Не надо, — произнес Лорри. — Я все для тебя сделаю. Достану что угодно. Честное слово. Только скажи.

— Я хочу Джека, — призналась она.

Он отпрянул и нахмурился.

— Джека?

Эльв невольно обрадовалась. Он ревнует! Она кивнула в сторону конюшни.

— Старого коня. Он самый лучший.

Лорри с облегчением засмеялся. Намек на угрозу испарился.

— Прямо сейчас не получится. Но я знаю, чем подсластить пилюлю.

Он достал из кармана маленький конверт, сомкнул пальцы на вощеной бумаге и сообщил, что внутри — «ведьма».

— Мой роковой изъян. — Он засмеялся.

Эльв покачала головой. Как бы не так! В Лори не было ни одного изъяна. Это именно то, чего ей не хватало. Как так вышло? Ей на редкость повезло. Ее настоящая жизнь на земле началась в тот миг, когда Лорри пересек луг. Лорри выложил дорожки героина. Они напомнили Эльв лоскутное покрывало росы, замерзшей на траве.

Одна понюшка, и Эльв улетела. Она в жизни своей не пробовала ничего подобного. Эльв прислонилась к Лорри и унеслась на тысячу миль от грязных полей и горького запаха водяного шпината. Любовникам было все равно, что смеркается и холодает. Эльв только сейчас увидела, как прекрасен бывает Нью-Гэмпшир. Трава была черной. В болотах призывно пели квакши. Эльв был не нужен никто, кроме Лорри. Она целовала его так долго, как только осмелилась.

Она опоздала на ужин почти на час. Любого другого отправили бы в изолятор, но за Эльв горячо вступилась благонамеренная мисс Хаген. Эльв назначили наказание — дополнительную работу.

— Я ничего не могла поделать, — извинилась мисс Хаген.

— Все в порядке, — заверила Эльв. — Я просто заблудилась.

Она засмеялась, потому что это была чистая правда. Она заблудилась, а Лорри ее нашел, и теперь ей было наплевать на наказание. По утрам она работала на конюшне, а по вечерам, после ужина, мыла туалеты. Ну и что? Она просто убивала время. Считала часы. Майкл приходил посмотреть, как она драит туалеты в комнате для отдыха. Он был мрачен, разобижен, у него была завистливая душонка. Он почти не видел брата, с тех пор как тот увлекся Эльв. Майкл встречал его в здании администрации и прятался, а Лорри шел в лес, где ждала Эльв.

Майкл пытался разорвать их связь. Усаживался на стул и говорил Эльв, что только идиотка может верить Лорри. Женщины влюблялись в него пачками. Она что, считает себя особенной? К его ногам бросали сердца и состояния, а он все равно уходил к другим. Кстати, если Эльв не в курсе, Лорри не шутил насчет рокового изъяна. Он много лет сидит на героине. Это не невинная привычка, а всепоглощающий порок. Лорри искусный лжец. Он легко погубит дурочку, которая не сумеет разглядеть его истинное лицо. Майкл порочил брата, надеясь отбить у него девушку. «Может, вычеркнуть Лорри из списка посетителей?» — с усмешкой предложил он. Эльв подняла сузившиеся глаза Лорри был прав: слабаки больше всех стараются причинить боль.

Эльв пригрозила Майклу, что, если он не заткнется, она перестанет делать за него домашние задания. Ее бывший друг безнадежный идиот. Их отношения закончились раз и навсегда. Он и в подметки не годится своему брату. Простую задачку по геометрии не может решить без ее помощи. А помогать она будет только до тех пор, пока Лорри есть в списке посетителей.

Через несколько недель Эльв заподозрила, что беременна. Она пришла в ужас, оттого что придется сказать Лорри, но когда все же призналась, он ее удивил. Пообещал, что они справятся с чем угодно, сумеют вырастить ребенка вдвоем. У них получится намного лучше, чем у их родителей.

— Мы вместе, — заверил он. — Я же тебе говорил. Я тебя не брошу.

Через несколько дней у Эльв начались месячные, и ее охватила печаль. Она заперлась в конюшне и плакала, а лошади смотрели на нее. Как бы она хотела быть обычной девушкой и жить в доме, где в любой момент можно позвонить любимому мужчине, поговорить с ним, слушать его голос ночь напролет! Эльв влюбилась без памяти. Она писала имя Лорри на обрывках бумаги, как прежде рисовала улицы и переулки Арнелля. Она не задумывалась дальше следующего дня посещений. А потом случилось самое страшное, чего она совсем не ожидала: Майкл вышел на свободу. Ему исполнилось восемнадцать, и он закончил школьный семестр на «хорошо» и «отлично», благодаря Эльв. Он действительно закончил школу.

Эльв пошла на выпускной: десять унылых ребят и кучка родственников, которые не знали, радоваться или беспокоиться. Девушка устроилась в заднем ряду. Вошел Лорри и сел рядом. Они держались за руки под креслами, чтобы никто не увидел. Эльв проплакала всю церемонию. Лорри наклонился ближе.

— Это временно, — пообещал он. — Для нас все останется по-прежнему.

Они быстро договорились встретиться в конце недели. После церемонии, когда Майкл собрал вещи и уехал, Эльв осталась одна на пустой парковке. Мисс Хаген подошла утешить любимицу, как она и рассчитывала. Консультант знала, что Эльв и Майкл были близки. Расставаться с друзьями непросто, но Эльв многого достигла. Если она не свернет с пути, ее собственный выпускной не за горами.

В душном воздухе летали майские жуки. Эльв старалась не расплакаться, ей даже не нужно было притворяться. Она поблагодарила мисс Хаген за то, что та изменила ее жизнь. Но сегодня такой печальный день, вот если бы ей дали выходной… Если бы она смогла погулять по городу, посидеть в кафе, позвонить по телефону! Она сумела бы набраться сил, чтобы жить дальше.

Пропуск выдали уже на следующий день.

Эльв не интересовала нью-гэмпширская деревушка, в которой были только пиццерия, прачечная и вечно закрытый бакалейный магазин. Вовсе не потому она не спала всю ночь. Эльв покормила лошадей раньше обычного, когда небо было черным как смоль, вернулась к себе и присела на краешек кровати. Она подождала и надела юбку и блузку — одобренный школой выходной наряд. Ей разрешили покинуть поместье в десять и вернуться к трем.

О возвращении Эльв не думала. Она считала минуты до встречи с любимым.

Обычно дорога от школы до деревни занимала полчаса, но Эльв бежала вприпрыжку. Лорри ждал на парковке за прачечной, как было условлено. Эльв и Лорри укатили в лес по старой дороге. Они могли быть сколь угодно беспечны. Могли делать что хотели. Они поспешно занялись любовью в машине, сгорая от нетерпения. Лорри посадил Эльв на колени и пояснил, что это настоящая жизнь. Это то, чего они ждали. Они вышли из машины и отправились на разведку. Нашли пруд, разделись и, не задумываясь, нырнули. Лягушки порскнули во все стороны. Вода была ледяной, от неожиданности Эльв и Лорри вцепились друг в друга. Солнце светило слабо и тускло, но, выйдя на прохладный воздух, Эльв не стала одеваться. Она улеглась на старое одеяло, которое расстелил для нее Лорри. Десятки крошечных бабочек порхали над цветами рудбекии и чертополоха. Эльв заплела косу и заколола наверх. Если Арнелль действительно существует, в нем такие же рыжеватые леса из сосен, дубов и берез, такие же заросли папоротников с пятнышками света.

Лорри оделся и пошел к машине. Он напевал себе под нос. «Так вот что такое счастье», — подумала Эльв. Лорри привез чернила и иглы, чтобы отметить этот день. И «ведьму».

— Мой роковой изъян, — заметил Лорри, опускаясь на колени.

Эльв решила уколоться. Лорри сперва отказывал, но она поддразнивала и просила, пока он не согласился. Он сам сделал ей укол: затянул руку ремнем, велел закрыть глаза, помешивая, растворил порошок над пламенем зажигалки. Эльв затопило восхитительное счастье. Еще она хотела татуировку, и Лорри велел лечь ничком. Эльв вынырнула из своих видений и повиновалась. Она даже не почувствовала иглу. Она парила, все было идеально, и когда Лорри наклонился и спросил, не больно ли ей, ответила, что ни чуточки. Как зелен свет! Как быстро носятся стрекозы над поверхностью пруда! После того как Лорри закончил, Эльв подошла к машине и посмотрела в зеркало заднего вида. У основания ее шеи расцвела маленькая черная роза.

Эльв не хотела возвращаться. Она привела Лорри тысячу причин забрать ее с собой, но в конце концов поняла, что он прав. Ей нет восемнадцати. Если их поймают, она вернется в Уэстфилд, а Лорри отправится в тюрьму. Эльв оделась и распустила волосы. Уже поздно. Дело плохо.

— Меня накажут, — испугалась Эльв.

— По крайней мере, бить тебя не станут, — заверил Лорри.

Он отвез ее до половины дороги и встал на обочине. Эльв забралась к нему на колени, обхватив руками и ногами. Она не хотела его отпускать. Мир, такой яркий рядом с ним, без него терял всякий смысл.

— А если мы больше не увидимся? — спросила она.

Лорри поклялся, что будет ждать, когда она выйдет из Уэстфилда. Он найдет ее даже на краю земли.

— Что случилось с собакой? — спросила Эльв. — С Мамашей? Расскажи хотя бы о ней.

Через некоторое время худшие представители Народа назначили за голову собаки награду. Вместе с Мамашей Лорри был непобедим с десяти до семнадцати лет. Некоторым это не нравилось, потому что угрожало иерархии подземного мира, в котором зло порой само себе награда, а добро часто страдает. Однажды в середине лета, когда в тоннелях было жарко и кипели страсти, Лорри проснулся и с ужасом увидел, что собаки нет. Мамаша ни за что не оставила бы Лорри по собственной воле.

— И что случилось? — Эльв покрепче обняла любимого.

Рассказывать не было времени. Небо уже приобрело глубокий синий оттенок раннего летнего вечера. Все сроки вышли. После отъезда Лорри Эльв запаниковала. Ей хотелось побежать за возлюбленным по пустому шоссе. Но она не осмелилась разрушить их будущее опрометчивым поступком.

Она вернулась в Уэстфилд, не обращая внимания на гудки дальнобойщиков. Комендантский час давно прошел. Ее ждали. Еще пять минут — и о пропаже ученицы сообщили бы полиции штата. Даже мисс Хаген не могла ее спасти.

Эльв обрезали волосы и обрили электрической бритвой. Она вспоминала объятия Лорри и клятвы.

Думала о зеленой воде, лягушках, водяном шпинате, распускающемся листок за листком. Думала о первом поцелуе и том, что он открыл ей. Эльв всегда считала, что волосы — ее главное украшение, ее единственное достоинство. Честно говоря, ее изумила храбрость Мег в тот день, когда сестра подстриглась. Теперь ее очередь, но она не станет ни обижаться, ни горевать о потере. Она не станет прятаться. Остальной мир ничего не значит. Существует только Эльв, и она принадлежит Лорри. Ей протянули зеркало, и Эльв не стала плакать и закрывать голову, как другие девочки. Она не собиралась предавать собственную плоть и кровь, как сестра. Она даже не вздрогнула, увидев свое отражение. С остриженными волосами черная роза словно расцвела на шее. Так даже лучше.

Это ее внутреннее «я».

Дедушка умер в конце зимы от сердечной недостаточности. Похороны прошли в Нью-Йорке. Позвали только самых близких. Никто не говорил об Эльв, хотя все знали, что случилось. Ее отослали в интернат из-за сумасбродного поведения. Она принимала наркотики и меняла парней как перчатки. Вчерашний прелестный ребенок превратился в неуправляемого подростка. Конечно, семья была подавлена. Анни постарела лет на десять, а младшие сестры были непривычно тихими и бледными. Никто из родственников словно не заметил, что на похороны пришли только две сестры Стори. Девочки в черных пальто стояли у края могилы рядом с матерью и своей любимой Амой. Мэри Фокс, всегда серьезная и умная, разрыдалась в объятиях матери. Потом она спряталась за нависшими ветвями сосен и попыталась успокоиться. Она стояла спиной к остальным, чтобы никто не видел ее слез. Мег и Клэр, однако, проявили мужество. С бесстрастными лицами они держались за руки. После похорон бабушка вернулась в Париж. С началом весенних каникул Клэр и Мег присоединились к ней. Они по-прежнему обожали Париж. Солнце в нем переливалось тысячей оттенков. Каждый день открывал новый цвет. Но на этот раз девочки были одиноки, хотя жили в самом лучшем месте на земле, квартире Амы в Маре.

Цвел каштан, его листья в этом году особенно блестели. По утрам бабушка и внучки ели яйца всмятку и пили горячее молоко с чуточкой кофе. Они не говорили об Эльв. Старались о ней не думать. Но под ногами все время вертелась спасенная сестрой кошка. Наталия обожала ее и без конца таскала через Атлантический океан. Сейди выросла в сварливую полосатую зверюгу с зелеными глазами. Почему-то она невзлюбила Мег и при звуке ее голоса неслась в шкаф и пряталась среди ботинок и зонтов. Мег было все равно. Она говорила, что на кошек у нее аллергия, и избегала Сейди. Но Клэр часто лежала на полу и играла с кошкой в любимую игрушку — вязаную мышку на нитке. Сейди нерешительно ловила мышку лапой.

Клэр и Мег выглядели старше своих лет. Они были осторожны и никогда не разговаривали с незнакомцами. Они часто вспоминали прошлые поездки в Париж: как прятались за старой каменной ванной, когда мать приходила звать на ужин, как играли в карточки для развития памяти, пока ехали на поезде в Версаль. Иногда в их разговорах всплывало имя Эльв. Тогда они прикусывали губы и смотрели в пол. Мег вспоминала, как сестра щипала ее из вредности. А Клэр — историю Эльв о Гримине, самом злом человеке на земле. «Он думал, что я утону, но я не утонула. Думал, что я истеку кровью до смерти, но я до сих пор жива». Каждый божий день Клэр жалела, что не открыла дверь машины в Уэстфилде. Надо было выскочить и спасти сестру. Если бы они убежали далеко-далеко, Нью-Гэмпшир исчез бы за спиной, как и все известные сестрам истории. Слова осыпались бы буква за буквой на дно самого глубокого колодца.

Однажды на ужин пришла мадам Коэн и спросила, как дела у Эльв. Сестры Стори молчали. Клэр писала письма и открытки, но ни разу не получила ответ. Мег, по правде говоря, боялась возвращения сестры. На гарнир к жареной курице Наталия приготовила плов с сушеными помидорами. Мадам Коэн протянула миску девочкам, но они сказали, что не голодны.

— Французские травники до девятнадцатого века считали помидоры вредными для здоровья, — сообщила мадам. — Съесть помидор было смелым поступком.

Мег извинилась и вышла, чтобы принести напитки — домашний лимонад и бутылку местного белого вина.

— Не всему можно верить, — заметила мадам Коэн.

Мадам считала Клэр самой чувствительной и эмоциональной из сестер. Она указала на ужин.

— Мы могли бы считать его ядовитым, как мандрагора.

Она съела немного плова.

— У меня было две сестры, — призналась она. — Я была младшей. Совсем как ты.

Клэр всегда немного боялась подругу бабушки из-за черной одежды и строгого вида. Белоснежные волосы мадам Коэн аккуратно закалывала наверх черепаховыми гребнями. Она всегда носила практичные туфли и часто брала с собой зонт, даже в солнечные дни. Клэр не знала, достаточно ли хорош их французский для бесед с мадам Коэн.

— Что с ними случилось? — поинтересовалась она.

— Твоя сестра Эльв спросила о том же, — сообщила мадам Коэн. — Их давно уже нет. Для других, но не для меня.

— Как по-твоему, что случилось с сестрами мадам Коэн? — спросила Клэр сестру, когда они готовились ко сну.

Мег недавно поклялась прочитать всего Диккенса. Она только что приступила к «Оливеру Твисту».

— У мадам Коэн были сестры? — Мег легла в кровать и взяла книгу.

Клэр устроилась рядом. Она была не против чтения. Ей нравилось спать с включенным светом. Но даже в теплом мерцании лампы, под шорох страниц и привычный гул машин на улице, бок о бок с Мег, она была одинока.

Той весной бабушка дала сестрам намного больше воли, чем дала бы мать, учитывая, что случилось с Эльв. Наталия считала, что свобода не идет на пользу только тем, кто не умеет отвечать за свои поступки. Во время ее дневного сна девочки гуляли по острову Святого Людовика и непременно заглядывали в «Бертийон». Мег каждый раз пробовала что-нибудь новенькое, к примеру красный апельсин или карамель с имбирем, но Клэр оставалась верна ванили. Она вообще была привязчива. С мороженым в руках сестры Стори ходили смотреть на зеленую воду Сены. Иногда они сидели перед Нотр-Дамом и разглядывали туристов. Им нравилось угадывать, какие семьи счастливы, а какие только притворяются. Они считали, что правы в девяноста девяти случаев из ста.

Большинство людей принимали девочек за близняшек. У них были одинаковые прически: прямые волосы до подбородка с закрученными кончиками. Сестры исследовали левый берег, много часов провели в магазинчике «Шекспир и компания», листая старые книги, читая посвящения на фронтисписах и гадая, кто любил искренне, а кто лишь преподнес лицемерный подарок. Девочки вполне могли объясниться на французском в кафе, так что зачастую заглядывали в любимые заведения на бульваре Сен-Жермен, где можно было выпить эспрессо или латте. Время от времени они заказывали «кир», и официанты никогда не задавали вопросов. Сестры флиртовали с мальчиками, но не называли своих настоящих имен и адреса. Они доверяли только друг другу.

Сестры больше не верили в Арнелль. Они давно выросли из детских сказок и перестали говорить на арнелльском. Он напоминал о том, о чем им хотелось забыть: об алых листьях, дожде, Нью-Гэмпшире. Девочки уже забыли слова, которым их учила Эльв. Что означало «henaj» — «собака» или «волк»? «Nejimi» — «трус» или «герой»? Удивительно, но в минуту опасности тайный язык всплывал в их памяти. Они обменялись парой слов на арнелльском, когда заблудились в аэропорту после прилета. И еще когда у Клэр заболел живот и она испугалась, что умрет от аппендицита. Рыдая от страха, они щебетали на арнелльском, хотя в итоге выяснилось, что у Клэр было всего лишь несварение желудка.

В гостевой спальне бабушки стояло две кровати, но сестры спали в одной. Им было наплевать, что они уже слишком взрослые. Они не говорили, почему спят вместе, и не обсуждали свои сны. У каждой были свои причины. Тигр у двери. Парень на краю кровати. Дождь алых листьев. Мужчина, говорящий: «Ты меня знаешь, садись в машину».

В последние недели каникул Анни приехала в Париж забрать дочек и проверить, как поживает мать. Жаль, некому было проверить, как поживает она сама. Анни совершенно изменилась. Она еще сильнее похудела и почти все время носила темные очки, чтобы скрыть круги под глазами. После отъезда девочек она страдала жестокими приступами бессонницы, по утрам сидела, смотрела на задний двор и пыталась понять, в какой же момент все пошло наперекосяк. Наверное, в тот день в «Плазе». Она запомнила взгляд Эльв, когда обвинила ее в случившемся.

Дорога так утомила Анни, что она упала на вторую кровать в комнате девочек и проспала семнадцать часов подряд. Она свернулась клубочком под белоснежным льняным покрывалом, тем же, что и в детстве в свои летние приезды в Париж. Когда ей было двенадцать или тринадцать, велись разговоры о переезде во Францию, но у отца были дела в Нью-Йорке, и потому они вернулись на Манхэттен. В последнее время Анни постоянно размышляла о жизни, которую вела бы, останься они в Париже. Она любила бы другого мужчину, жила в незнакомой квартире, ее дочери умели бы говорить только по-французски.

Сестры сидели у кровати матери. Сегодня сквозь окно струился чистый розовый свет. Девочки радовались ее приезду. После расставания с Эльв мать стала слишком тихой и какой-то вялой. Забывала сходить за покупками или приготовить ужин. Молоко в холодильнике часто прокисало, и Мег принялась убираться в доме раз в неделю. Иногда Анни казалась совсем другим человеком. Сейчас, например, она напоминала маленькую девочку, которая спала в гостевой кровати. Она таяла у них на глазах. Мег поднесла ко рту матери зеркальце и проверила, дышит ли она. Она подсмотрела этот способ в старом фильме. Стекло затуманилось, значит, мать была жива.

Наконец Наталия пробудила Анни от долгого сна, трясла, звала по имени, принесла чашку горячего чая. Бабушка настояла, чтобы они ушли на весь день. Они отправились в Музей Орсе и вроде бы неплохо проводили время, пока не заметили, что Анни стоит перед автопортретом Ван Гога и плачет. Анни извинилась и вышла в туалет. Клэр вспомнила о черной реке, которую когда-то нарисовала сестра. Надо было выпросить у Эльв акварель. Она нужна ей.

Остаток выходных прошел лучше. Сестры Стори сводили мать во все свои любимые места: мороженицу, книжный магазин, Люксембургский сад. Потом все вместе посидели на скамейке перед Нотр-Дамом, взявшись за руки, и выглядели счастливыми. Впервые за много лет Анни проспала всю ночь под белым покрывалом. Позавтракала яйцами всмятку. Выкрасила себе ногти в красный цвет и отполировала ногти дочкам. В последний день в Париже сестры сидели на кухне и резали груши для пирога. Мать и бабушка наслаждались на террасе утренним кофе. Во дворе два пожилых жильца спорили, может ли третий привязывать велосипед к расколотой каменной ванне. Анни засмеялась, услышав, как один жилец назвал другого несчастным тупицей. Мег и Клэр переглянулись. Над плитой тикали часы. Во дворе ворковали голуби. Девочки хотели, чтобы этот миг длился вечно. Солнечный свет был оранжевым. Это стоило запомнить, и Мег знала как. Она достала листок бумаги, написала на нем: «оранжевый» — и сложила пополам. Сестры резали груши, записывали оттенки света, слушали смех, вдыхали аромат цветов каштана и не помнили об остальном мире. Они хотели навсегда остаться в квартире бабушки, но вместо этого сберегли воспоминание о том, как, счастливые, сидели на кухне.

Они летели домой рейсом «Эр Франс». Девочки разговаривали со стюардессами по-французски. Мать гордилась ими и разрешила выпить по бокалу шампанского. Перед посадкой в аэропорту имени Джона Кеннеди у Клэр закружилась голова, ее затошнило. Она побежала в туалет, хотя уже горели знаки «Пристегнуть ремни». Девочку вырвало в кошмарный грязный унитаз. Она вцепилась в раковину. Как глупо было воображать себя счастливой! Она вообще не имеет права на счастье. По-видимому, Клэр долго не было, потому что за ней пришла встревоженная мать.

Анни постучала в дверь.

— Клэр? У тебя все в порядке?

Клэр открыла.

Анни коснулась лба дочери. Горячий, как печка.

— Клэр, — произнесла она. — Милая.

— Все нормально. Честное слово. Я в порядке. Может, я просто скучаю по ней, — невольно слетело у нее с языка.

Разумеется, Клэр будет скучать по своей любимой бабушке, но она говорила не о ней, и обе это знали.

— Я тоже по ней скучаю, — призналась Анни.

Они вернулись на свои места. Всю дорогу через Атлантический океан они были ближе к дому, чем считали. Мать и дочь застегнули ремни и больше не вспоминали о Париже.

Эльв наконец была готова их увидеть. Не пришлось ни уговаривать, ни умолять. Дочь сама попросила о встрече, и как можно скорее. Иногда Анни мерещилось, что она придумала Эльв, а проведенные вместе годы были лихорадочным сном. Алан и Анни решили, что поедут порознь. Обоим не хотелось провести в машине с бывшим супругом целых пять часов. Анни надела черные брюки и свитер, как будто собралась на похороны. В последний момент она добавила розовый шелковый шарф, который дочери уговорили ее купить в крошечном магазинчике на рю де Турнон. Наблюдая за сборами матери, Мег достала листок бумаги, на котором было написано «оранжевый», чтобы вспомнить о минувшем дне у бабушки на кухне, когда свет был так прекрасен. Мег велела матери не беспокоиться, она приготовит ужин себе и Клэр. Она напомнила Анни, что на дорогах надо быть поосторожнее, как будто была матерью, а не дочерью. Затем Мег села на кухне, пытаясь справиться с тревогой.

Анни ехала по шоссе и вспоминала, как три маленькие девочки помогали ей в огороде, в день когда их навестили Наталия и ее подруга мадам Коэн. Пожилые женщины уселись на садовые стулья и хлопали в ладоши каждый раз, как девочки срывали спелый помидор. Затем малышки обступили мадам Коэн, которая по-турецки сидела на траве. Она поведала, что помидоры принадлежат к тому же семейству, что белладонна и белена — ядовитые колдовские растения.

— Плоды такие вкусные. — Она взяла спелый «Индийский оранжевый» помидор. — Но листья могут быть смертельны.

Они ждали Эльв в застеленной ковролином комнате для групповой терапии. Алан и Анни нервничали, как перед первой встречей с незнакомым человеком. Подружка Алана, Шерил, ждала его в машине. Алан купил себе двухместный автомобиль «мазда-миата» с откидным верхом. Они с Шерил жили в западной части Норт-Пойнт-Харбора, но собирались найти работу в Хэмптонсе и выставить дом на продажу. В последнее время они увлеклись яхтенным спортом.

— Честно говоря, я не знаю, что мы можем сделать, — заметил Алан.

Анни поняла это так, что ему осточертели дети с их проблемами и он хочет вернуться к Шерил. Она не винила его за оборонительную позицию. Она даже больше не злилась. Анни уже решила, что будет надеяться, что бы там ни думал Алан.

— Эльв просила о встрече, — напомнила она. — Давай смотреть в будущее.

Методист была одета скромно, в джинсы и черный свитер. Мисс Хаген призналась, что сама когда-то принимала наркотики, но излечилась. Крайне важно забыть прошлое и не судить слишком строго. Эльв совершала ошибки, она была легкой мишенью для наркотиков — чувствительное дитя разведенных родителей. Но она милая, умная девочка, готовая начать жизнь с чистого листа. Конечно, есть еще проблемы. Научиться доверять непросто.

Увидев вошедшую в комнату дочь, Анни чуть не закричала. Эльв плюхнулась на стул, глядя прямо перед собой. Она сделала что-то ужасное с волосами. Они были обрезаны так коротко, что просвечивала кожа. На девушке были бесформенные синие джинсы и свитер. Она пыталась прикрыть воротом новую татуировку.

— Привет, — произнесла Эльв в пространство, опустив глаза.

— Давайте немного помолчим, — предложила методист. — Так мы привыкнем относиться друг к другу без враждебности или агрессии.

Алан и Анни поерзали на стульях. В коридоре стоял гвалт. Два ученика ссорились и обзывали друг друга «козлами». Анни подняла глаза в тот же миг, что и Эльв, и обе почему-то засмеялись. Наверное, это был нервный смех, но все же смех. Уже неплохо.

В комнате было холодно. Ногти у Эльв были обкусаны до мяса. У нее появилась привычка барабанить ногой. Эльв две недели умоляла о встрече, с последнего свидания с Лорри, но у ее отца хватало других дел.

— Ты постриглась, — искренне удивилась Анни.

— Чудесно выгляжу, не так ли? Это шутка, — добавила Эльв.

Она как будто немного смягчилась. Казалось, что на ней одежда с чужого плеча, настолько мешковатой она была.

— Вообще-то это часть программы коррекции навыков безопасности. Решение приняли сотрудники, — пояснила мисс Хаген.

— В смысле, наказание? — Анни была вне себя.

— Коррекция поведения, — поправил Алан.

Глаза Эльв метнулись к отцу. Анни вспомнила, что им советовали не ожидать слишком многого.

— После года обучения дети начинают думать о возвращении домой, — сказала Джули Хаген. — Вполне естественно, что Эльв отчасти примирилась с этой идеей. Возможно, сейчас самое подходящее время, чтобы она воссоединилась с семьей. Возвращение домой может пойти ей на пользу.

— Не рановато ли об этом думать? — перебил Алан. — Это наша первая встреча.

Эльв кусала ногти. Она старалась думать о лесе, пруде, руках Лорри, продолжении его истории. Он нашел собаку живой или мертвой? Покарал обидчиков или пустился в бега?

— Полагаю, нам следует принять во внимание успехи Эльв. Она стала одной из лучших учениц, — с гордостью сообщила Джули Хаген. — На уроках литературы она вне конкуренции.

Дурацкий предмет, но Эльв невольно просияла. Кроме нее, никто ничего не читал, хотя можно было выбрать что угодно, даже сборник комиксов. Все сидели и молчали. Ученики изумленно уставились на Эльв, когда она встала и сообщила, что Димсдейл — олицетворение давления общества, тех людей, которые судят любовь, трагедию и веру, исходя из прошлого, которого все равно нельзя изменить. Ее голос звенел, словно она была готова расплакаться.

— Прекрасно. Может, ей тут самое место? — предположил Алан. — Ваша школа открывает перед учениками множество возможностей.

— Зря ты приехал, — заявила Эльв отцу. — Тебе плевать, что со мной творится. И всегда было плевать. Почему ты вообще приехал?

— Потому что ты моя дочь, — ответил Алан.

— Да неужели? А где я была все лето, пока вы занимались своим дурацким разводом?

— Не понимаю, зачем она ворошит прошлое, — обратился к методисту Алан. — Это было пять лет назад.

Мисс Хаген заметила, что, по-видимому, им еще долго придется учиться общению. Несмотря на самые благие намерения, первую встречу пора заканчивать. Они могут вернуться через месяц.

— Я не могу ждать целый месяц!

Эльв пришла в ужас. Мисс Хаген пыталась выпроводить Алана и Анни, но Эльв уговорила ее повременить.

— Я хочу уехать сейчас, — взмолилась она.

Мисс Хаген, открыв дверь, обнаружила, что ссора в коридоре переросла в настоящую драку. Два методиста-тяжеловеса держали высокого тощего парня. Они обмотали его одеялом, чтобы подавить сопротивление. Парень приглушенно вопил. Один из амбалов уселся на спину мальчика и чуть не раздавил его.

Мисс Хаген поспешно завела гостей обратно. У Анни кружилась голова, она была поражена увиденным. Так вот как в Уэстфилде наводят порядок? Алан захотел посмотреть оценки дочери. После возвращения в комнату Эльв стояла рядом с матерью, так близко, что Анни слышала запах хозяйственного мыла, которым мылись ученики.

— Пожалуйста, — прошептала Эльв.

Анни чувствовала жар ее тела. Голос дочери был тихим и слабым. Даже он стал чужим.

— Вытащи меня отсюда. Умоляю.

На парковке Алан настаивал, что надо придерживаться плана; они приняли философию Уэстфилда, чтобы получить результат. Анни проследила, как бывший муж уезжает с Шерил, и села в машину. Она доехала туда, где полицейский разрешил ей развернуться, и вспомнила, как стояла у обочины, когда вокруг громоздились сугробы, а леса были укрыты белым одеялом. Теперь в воздухе кружилась мошкара. Листья были светло-зелеными. На дороге лежали лужицы тени. Анни подумала о парне в коридоре и о дочери, которая говорила не своим голосом. Она вспомнила, как стояла во дворе с Эльв, показывала Орион и рассказывала сказку, в которой девушка проснулась после векового сна.

Анни развернулась и поехала обратно. Она направилась прямиком в кабинет администратора и подписала нужные бумаги. Ей не хотелось говорить ни с воспитателями, ни с директором. Она уже все решила. Ей хватило парня в коридоре и отчаянной мольбы дочери. Хватило того, что время спиралью завивалось вперед, зима сменялась весной в один миг. Эльв вышла в вестибюль через десять минут после того, как Джули сообщила, что она свободна. Девушка не скрывала своей радости. К удивлению Анни, Эльв внезапно обняла ее и так же быстро попятилась. Дочь захватила только маленький рюкзак. Все остальное она бросила. Эльв поправила рюкзак на плече. С остриженными волосами она выглядела младше своих лет. Она обвела взглядом вестибюль.

— Папы нет?

— Нет, — ответила Анни. — Только ты и я.

Эльв это вполне устроило. Подробности ее не интересовали. Главное — выбраться из Уэстфилда. Она ни с кем не попрощалась, хотя оставила мисс Хаген свой экземпляр «Алой буквы». Эльв не собиралась вспоминать о лошадях — это было бы слишком грустно. Настороженно, но радостно она шагала по парковке. Ей хотелось запомнить миг освобождения. Она надеялась, что лошади не будут ждать ее поутру, колотиться о стойла, глядеть сквозь грубый дверной проем на поле.

В машине Эльв вела себя на редкость вежливо. Уэстфилд научил ее, что лучше помалкивать, если тебя не спрашивают. По правде говоря, он многому ее научил. Она не будет скучать по школе, но с ней связаны события, которые изменили все, включая ее саму.

— Все будет хорошо, — пообещала мать.

Эльв тоже так считала. Она смотрела в окно и не могла поверить, что уже почти лето. Девушка старалась скрыть возбуждение. Ей уже семнадцать, она готова встретиться с миром, и неважно, готов ли мир к встрече с ней. В конце концов выяснилось, что она способна чувствовать. Этому ее научил Лорри.

Они завернули в придорожную зону отдыха, чтобы выпить кофе и съесть пончиков. Эльв извинилась и вышла в туалет. Она сказала матери, что скоро вернется, и попросила денег на тампоны. Разве та могла отказать? Эльв позвонила Лорри по телефону-автомату. Она чуть не упала в обморок от звука его голоса. Ее жизнь сразу наполнилась смыслом.

— Детка? Где ты?

Всего несколько слов, и она готова. Некогда она презирала все человеческое, а теперь сама была захвачена чувствами. Эльв боялась, что Лорри не захочет ее в реальном мире, где так много соблазнов и других девушек.

Она сообщила ему, что наконец-то свободна.

— Я умру, если не увижу тебя, — прошептала она.

Лорри засмеялся:

— Я тебе не позволю.

Он был так уверен в себе, так уверен в них! Эльв повесила трубку и закружилась, хотя на нее смотрели.

— Бу! — сказала она маленькому мальчику, который, нахмурившись, наблюдал за ней.

Мальчик засмеялся и ответил: «Бу!» Они улыбались друг другу, пока мать не схватила малыша за ладошку и не утащила. Эльв не о чем было тревожиться. Майкл говорил, что среди его друзей Лорри славится непостоянством. Подружки быстро ему надоедали. Но сейчас все по-другому. Он по-прежнему ее хочет.

Эльв вернулась в кафе и увидела, что мать нервничает. Анни поступила необдуманно, поддавшись порыву, и теперь пила чуть теплый кофе без кофеина и с тревогой ждала дочь. Издалека Эльв казалась совершенной незнакомкой со своими остриженными волосами, мешковатым свитером и черной татуированной розой, похожей на свежую рану. Ее походка изменилась, стала легкой и крадущейся. На ногах у нее были обязательные в Уэстфилде кеды без шнурков. Она собиралась сжечь их в первую очередь.

До Нью-Йорка оставалось три часа езды. Они целый год почти не разговаривали. Внезапно Анни испугалась, что жестоко ошиблась. Она понятия не имела, как Уэстфилд изменил Эльв, к лучшему или к худшему. Ей ужасно захотелось оставить дочери машину и пуститься в бега. Она жила бы среди оленей в самой темной лесной глуши. Пила бы из ручья холодную, чистую нью-гэмпширскую воду. По ночам над ее головой расстилалось бы бескрайнее звездное небо.

Эльв швырнула свой пустой стаканчик из-под кофе в мусорный бак. Скорей, скорей!

— Готова? — спросила она.

РОЗА

Все было красным: солнце, воздух, все, на что я смотрела. Кроме него. Я полюбила человека. Я следила, как он идет среди холмов и возвращается по вечерам после работы. Я видела то, что не могла увидеть ни одна женщина: он умеет плакать, он одинок.

Я бросалась к нему, как безумная, но он меня не замечал. Но однажды он увидел, что я красива, и возжелал меня. Он оборвал меня на полуслове и притянул к себе. Мне было все равно, что я умираю, пока я наконец не умерла.

Мег запирала спальню на ночь. У Эльв теперь была своя комната на первом этаже. Она говорила, что уже слишком взрослая, чтобы жить с младшими сестрами. Но Мег знала правду. Эльв не хотела жить с ними на чердаке. В своей спаленке она могла болтать по телефону ночь напролет. Могла тайком сбегать через окно. Могла принимать наркотики и мечтать, как вырвется на свободу, когда ей наконец исполнится восемнадцать. Мать дала старшей дочери все, о чем мечтают девушки, — собственный телевизор, собственный телефон. И все же Эльв не была счастлива. Она дулась и убегала в город при любой возможности. Говорила матери, что видится с подругами, ночует у них. Но даже последнему идиоту было ясно, что она лжет. У Эльв в жизни не было ни единой подруги.

Иногда Мег считала, что, кроме нее, никто не видит, в кого превратилась Эльв. Таких людей нельзя пускать на порог. Мег боялась оставаться с сестрой наедине. Нельзя доверять тигру, который считает тебя предателем и жаждет крови. Мег ждала, пока Клэр уснет, вылезала из кровати и на цыпочках запирала дверь. Иногда она доставала потертый листок бумаги со словом «оранжевый», который хранила в бумажнике вместе со школьным пропуском. Раз или два она заснула с листком в руке. Хорошо, что ее осенило тогда в Париже.

Мать вернулась из поездки в Нью-Гэмпшир вместе с Эльв, поверив лжи и мольбам.

— Теперь ты счастлива? — спросила Эльв у Мег вскоре после возвращения. Так Мег поняла, что ничего не изменилось к лучшему. — Мои волосы короче твоих. Довольна?

Мег уязвило, что сестра считает ее настолько мстительной. Но, по правде говоря, она и сама заметила, что сейчас ее волосы намного длиннее. Старшая сестра перестала светиться очарованием. Теперь ее отличала мрачная красота. Эльв похудела, стала угловатой — даже зелень ее глаз потемнела. В первую неделю после возвращения сестры Мег увидела ее в машине на парковке возле пляжа. Эльв целовалась с мужчиной, сидя у него на коленях. Мег смутилась. Светило солнце, вокруг играли детишки, знакомые по лагерю, где она снова работала вожатой. Мег попыталась проскользнуть мимо, опустив голову от стыда, но Эльв подняла взгляд и заметила сестру. Вечером Эльв пришла на кухню, пока мать работала в огороде, а Клэр нанизывала в гостиной бусы — подарок Аме.

— Не говори маме.

Эльв, как обычно, вцепилась в Мег. Похоже, она стала сильнее.

— Я же говорила: мне плевать, что ты делаешь.

Сердце Мег колотилось. Она вырвалась из хватки сестры.

— Я серьезно. Откроешь пасть — и я испорчу тебе жизнь, — сухо пообещала Эльв.

Мег не сомневалась, что сестра не замедлит привести угрозу в исполнение. Она уже испортила ей жизнь, хотя особо не старалась.

— Делай что хочешь, — Мег пожала плечами. — Хоть раздевайся у всех на виду, мне плевать.

Эльв засмеялась.

— Что, завидно? Ты всегда мне завидовала. Думаешь, я не в курсе? Кстати, я прекрасно знаю, кто засунул меня в интернат. Можешь не притворяться. Я знаю, что это была ты.

Иногда Мег сама удивлялась тому, как сильно ненавидит родную сестру.

Недавно она наткнулась на Хайди Престон, которая сообщила, что, по ее сведениям, Эльв сидит на героине.

— Сомневаюсь, — Мег до сих пор защищала сестру.

Она вспомнила, как Эльв пошатывает по утрам и вечерам, как страшно она похудела. Вспомнила синяки на коже.

— Ладно. Как скажешь, — пожала плечами Хайди. — Ходят слухи, что ее парень — кинозвезда.

— Тоже верится с трудом.

Мег не хотела думать ни о красивом мужчине в машине, ни о подсмотренном поцелуе. В нем было нечто беззаконное, намекавшее, как мало она знает о мужчинах и женщинах. Мег спросила о Брайане. Хайди ответила, что он, наверное, подался на запад. Он считал, что мужчина всегда может заработать на жизнь на ранчо. Скорей бы Эльв исполнилось восемнадцать! Может, она тоже удерет, как Брайан Престон. Будет присылать открытки из загадочных мест в Калифорнии и Орегоне. Пообещает никогда не возвращаться.

А пока что Мег старалась избегать сестры. Хорошо, что та не вернулась на чердак. Эльв делала что хотела и брала без спросу все подряд. Вот почему Мег на днях взяла молоток и гвозди и заколотила окно спальни. Больше никаких незваных гостей.

Иногда Анни работала в огороде по ночам, поджидая Эльв. А вдруг Алан был прав? Анни закрывала глаза на происходящее, старалась не терять оптимизма. Но кто же, если подумать как следует, звонит по вечерам? Кто паркует машину в конце улицы и ждет, пока Эльв выскользнет из окна и прибежит по Найтингейл-лейн? Да, скорее всего, не стоило забирать дочь домой так рано. Наверное, Анни не справилась с ролью матери. Наступила засуха, земля в огороде превратилась в пыль. Листья боярышника скрутились и гремели на ветру. На лозах не созрел ни один помидор. Звездочки-цветы опали раньше, чем завязались плоды. Анни посадила семь сортов, на два больше, чем обычно, добавив «Арканзасский путник» и очередной «Чероки», но ничего не вышло. Она обнаружила бражников. Их бабочки прелестны, но гусеницы смертоносны для помидоров. Когда наступила пора снимать урожай, Анни надела садовые перчатки и выдернула лозы. Землю устилали коричневые и красные листья. Денег на наемного садовника больше не было. По всему городу жгли листья. В воздухе висел черный пепел. Анни подняла глаза и увидела Мег за закрытым окном чердака. Резко пахло помидорной лозой. Железный мусорный бак был полон завитков и листьев, медленно желтеющих в темноте. Вот во что превратился ее огород.

С началом учебного года Мег и Клэр почувствовали, что их избегают. Все судачили о сестрах Стори и их сумасшедшей сестрице. Ходили самые разные слухи, как правдивые, так и столь несусветные, что разумные люди в них не верили. Кое-кто был убежден, что Эльв пропадала столько времени, потому что родила ребенка. Другие шептались, что она ограбила банк, сидела в тюрьме, встречается с любовником в церкви на городской площади, собирается осквернить алтарь черными мессами, сексуальным развратом и наркотиками. Многие видели, как Эльв на попутках подъезжала к станции. В этом не было сомнений. Однажды ее высадили в центре города поздно ночью. Девушка увидела зевак, засмеялась и крикнула: «Куда вы пялитесь, уроды?» Все моментально разбежались, даже почтенные горожане, отцы и матери.

Эльв протянула всего два дня и заявила, что бросает школу. Она пообещала посещать вечерние занятия и получить аттестат, равноценный школьному. После Уэстфилда и всего, что она испытала, глупо сидеть в классе с кучкой провинциальных детишек, которые считают торговый центр высшим достижением цивилизации.

— Они все время говорят обо мне, — пожаловалась она. — Хочешь, чтобы я сидела и слушала?

Эльв просила и умоляла, клялась, что будет прилежно учиться. Она уже прочла «Алую букву» из экзаменационного списка по литературе и получила «отлично» за сочинение. Эльв побожилась, что будет трудиться что есть сил, но не забыла скрестить пальцы за спиной. Она не брала в руки книгу с тех пор, как вернулась домой. Ее интересовали лишь одна история и лишь один рассказчик.

Мег прочла «Алую букву» в девятом классе. В этом году она ходила на продвинутый семинар по литературе для младшеклассников и читала книги Вирджинии Вулф. Ей понравился роман «На маяк». Он отвлек ее от Эльв и переживаний из-за оценок. Больше всего на свете Мег хотела поступить в Уэслианский университет. Она до дрожи боялась провала, но не подавала виду. Жаль, что она не так умна, как Мэри Фокс! Кузину уже досрочно приняли в Йель. Мэри все давалось легко, а вот Мег приходилось вкалывать.

Хорошо хоть Эльв перестала ходить в школу. Двух дней вполне хватило. Эльв носила короткую черную юбку, почти прозрачную блузку и черные остроносые туфли из Парижа. Недавно кто-то начертил пентаграмму на шкафчике Мег, как будто слухи ходили о ней, а не о сестре. Два уборщика перекрасили шкафчик. Рано или поздно люди забудут об Эльв. Она исчезнет из их мыслей, как только исчезнет из города. Скорей бы! Мег каждый день обедала с Клэр в столовой. Обычно они брали яичный салат или бутерброды с арахисовым маслом. Места за столиком хватало. Никто к ним не садился.

Анни позвонила мисс Хаген и пожаловалась на повышенную тревожность Эльв. Консультант посоветовала семейную психотерапию. Они сходили на сеанс, но в основном помалкивали. Всем было не по себе, особенно Мег. Она боялась проболтаться и понести обещанное наказание. Ведь ей пришлось бы вернуться домой с непостижимой сестрой, которая смотрела на нее с другого конца комнаты. Даже когда Мег задавали прямой вопрос, она отвечала: «Не знаю», но все равно выглядела неуверенной. Мег и Клэр искали поддержки друг у друга и сидели рядом на кушетке. Иногда они невольно брались за руки. Замечая взгляд Эльв, Клэр тут же отпускала Мег.

Психотерапевт предложил устроить игру на доверие. По правилам надо было закрыть глаза и упасть спиной на подставленные руки. Играть никто не захотел. Только Клэр сочла это прекрасной мыслью.

— Давайте попробуем, — настаивала Клэр, но остальные покачали головой.

Эльв закатила глаза.

— Вы ничего не хотите делать. Я не знаю, чем еще помочь, — развел руками психотерапевт.

Мег тоже так считала. Она не ожидала от психотерапии ничего хорошего. Это не поможет им примириться с новой жизнью. Из романа «На маяк» Мег узнала о важности личностного подхода. Все зависит от точки зрения. Даже самые незначительные детали можно толковать по-разному. К примеру, старый боярышник за окном рано покрылся осенним ледком, но Мег порой смотрела на него и воображала каштан на бабушкином дворе. Она смотрела, как Клэр и Эльв сидят на диване, плетут бусы и щебечут, и гадала, кого Клэр видит и кого воображает.

Той осенью Мег тяжело переживала каждую стычку с Эльв. Она заметила, что скрипит зубами и приобрела несколько вредных привычек. Она кусала ногти и иногда считала про себя до тысячи, пытаясь избавиться от дурных мыслей. Мег хотела, чтобы Эльв исчезла, чтобы ее сожрали тигры, чтобы она убралась на ранчо без телефона.

— Зря ты корпишь над уроками, — заметила Эльв однажды утром, когда столкнулась с Мег на кухне.

Мег оторвала взгляд от стола. При виде Эльв ее сердце упало. Она ела оладьи и готовилась к тесту по латыни. Мег почти убедила себя, что Эльв больше не существует. Но столкнувшись лицом к лицу, пришлось признать, что сестра вернулась. Эльв превратилась в кожу да кости. В пасмурном свете хмурого утра она почему-то выглядела еще прекраснее, чем раньше. Она убегала в город при любой возможности, но в то же время обживалась в доме. И все же ей нельзя было доверять.

— Мне несложно, — возразила Мег. — Я люблю латынь.

— Как мило. А ты в курсе, что латынь — мертвый язык? Кем ты себя возомнила? Мэри Фокс? Можешь не стараться. Все равно в Йель тебя не возьмут.

— А я туда и не собираюсь.

В комнату вошла Клэр и взяла банан и арахисовое масло, чтобы приготовить свои любимые бутерброды. Мать обычно ждала возвращения Эльв ночь напролет, поэтому Клэр и Мег договорились не будить ее по утрам.

— А вот и твоя тень! — объявила Эльв, когда Клэр достала хлеб. В последнее время она завидовала Мег.

Эльв села рядом. Нарочито придвинулась поближе. Внезапно она ужасно проголодалась.

— Оладьи еще остались? — спросила она у Мег.

Клэр засмеялась, намазывая сэндвичи.

Эльв повернулась к ней.

— Что?

— Ты изводишь сестру, но хочешь, чтобы она готовила тебе завтрак.

— Ты защищаешь Мег, потому что стала ее рабой, как раньше была моей, — огрызнулась Эльв.

Клэр высунула язык, и Эльв засмеялась.

— Тоже мне, оскорбление!

— Клэр не раба, — тихо возмутилась Мег.

Она собрала книги и взяла пальто.

— Я доем!

Эльв схватила остаток оладьи и засунула в рот.

— Пока, раба! — крикнула она Клэр, которая с сэндвичами в бумажном пакете вышла из комнаты вслед за Мег. — Пока, Кудряшка Сью!

Мег вздрогнула. Она до сих пор переживала из-за волос.

— И тебе пока, сучка! — парировала Клэр.

Эльв громко засмеялась. Клэр не откажешь в отваге.

— Ой! — Эльв притворно схватилась за сердце. — Какой удар!

— Я пошутила! — запротестовала Клэр.

— Пойдем! — Мег потянула Клэр за руку. — Я же предупреждала. Не разговаривай с ней.

Клэр думала об Эльв весь день. На занятиях, на футбольной тренировке в физкультурном зале, где Эльв когда-то занималась гимнастикой и танцами, на уроке фортепиано. С тех пор как случилось дурное, Эльв пришлось прятать свое подлинное «я». Люди считали, будто знают ее, хотя понятия не имели, кто она на самом деле.

Ближе к вечеру пошел первый снег, крупные мокрые снежинки. Пахло свежестью, как от чистого белья. Клэр шла домой пешком, потому что, когда закончился урок фортепиано, автобус уже уехал. Ноги мерзли в кедах. В некотором смысле без друзей даже легче. В девятом классе хватало мелочной зависти и разных группировок. Клэр это не касалось. Сестры Стори были изгоями.

Клэр заметила на парковке у бакалейного магазина белую отцовскую «миату». Машина стояла на самом дальнем месте, которое никто не использовал. Отец так трясся над своей машиной! Странно, что он выехал на ней в снегопад. У него был джип на каждый день. Мать называла «миату» машиной кризиса среднего возраста. Летом Алан и Шерил катались по городу с откинутым верхом, совсем как в «Двое на дороге», любимом фильме матери. Возможно, их роман развалится, как в фильме. Что ж, они получат по заслугам.

Под падающим снегом Клэр обошла магазин и мусорные баки. Уже темнело, небо стало чернильным. Снежинки приобрели голубоватый оттенок. Клэр подошла к машине и постучала в окно. Стекло запотело, ничего не было видно.

— Папа?

Стекло опустилось. Внутри сидела Эльв.

— Никак не завести эту заразу!

— Рехнулась? — Клэр шагнула назад. Ее окатила волна возбуждения. — Что ты сделала? Вломилась к нему в дом?

— Залезай, — велела Эльв. — Ты мне нужна.

Клэр глядела на сестру. Эльв была без пальто.

Ее волосы были убраны назад черным бархатным ободком Мег.

— Залезай! Я просто хотела повеселиться, вот и одолжила ненадолго. Но я не могу одновременно переключать передачи и рулить. Скорее!

Клэр обошла машину и забралась внутрь. Пахло дымом. Клэр и Эльв переглянулись и засмеялись. Они скучали друг по другу.

— Ты рехнулась, — фыркнула Клэр.

— Тронулась умом, — усмехнулась Эльв.

— Ум за разум зашел, — добавила Клэр.

— Схожу с ума по тебе.

Эльв приступила к делу. Будет намного проще видеться с Лорри, если она сможет ездить в город. Надо потренироваться.

— Видишь картинку на коробке передач? Это инструкция. Слушайся меня, и все будет хорошо. Договорились?

— Ладно, — согласилась Клэр и взяла сестру за руку. — Я должна была остановить их. — Она хотела сказать это с той самой поездки в Нью-Гэмпшир. — Мы думали, тебе помогут.

Эльв выдернула руку и отвернулась.

— Мне не нужна помощь.

— Я боялась, что ты умрешь от наркотиков, — Клэр сморгнула слезы.

Эльв протянула ей салфетку из коробки на заднем сиденье машины.

— Я тебя не виню. Я знаю, ты тут ни при чем.

Клэр разрыдалась.

— Все хорошо. — Эльв обняла младшую сестру. — Я знаю, что ты никогда не причинишь мне вреда.

Клэр поняла, что прощена. Ей стало легко и свободно. Какое счастье быть с сестрой, самой красивой девушкой в их дурацком городке!

Тронуться с места получилось не сразу. Машина застонала, когда Клэр включила первую передачу, и девочки снова покатились со смеху. Наконец они придумали систему, по которой Клэр переключала передачи, а Эльв рулила и жала на газ и сцепление. Двигатель заглох на знаке остановки на Спринг-стрит. Девочки похихикали и поехали дальше. Они направлялись к дому отца и Шерил, которые перебрались в Хэмптоне. Перед домом стояла табличка «Продается». Клэр и Мег ни разу не приглашали сюда на ужин, даже пока Эльв была в интернате. К счастью, когда девочки ставили «миату» в гараж, в доме никого не было.

— Отличная работа, детка, — похвалила Эльв.

— Открой окна. — Клэр, как обычно, не теряла практической сметки. Это было у нее в крови. — Пусть проветрится от дыма.

— Умница. — Эльв опустила стекла «миаты». — Что и понятно. Ты ведь моя сестра.

Клэр надулась от гордости. Интересно, каково быть такой бесстрашной?

Эльв вернула ключи от машины на колышек на стене гаража.

— Он никогда не узнает. Самовлюбленные типы не видят дальше собственной задницы. А он самая настоящая задница.

— Может, он подумает на Шерил, — предположила Клэр. — Может, они поссорятся, расстанутся, и он вернется к маме.

— Вряд ли, — ответила Эльв. — Я бы не стала на это рассчитывать.

Они выскользнули из гаража и пошли по городу.

— Ты классная сообщница, — похвалила Эльв. — Лучше не бывает.

Клэр задрожала от удовольствия. Не следовало брать отцовскую машину. И все же это был комплимент.

Эльв ходила очень быстро, Клэр едва поспевала за ней. Она считала старшую сестру обворожительной. Когда они дошли до своего квартала, Клэр померещилось, что миссис Вайнштейн стоит в эркере гостиной. Возможно, соседка вспоминала, как Эльв нарвала роз в ее дворе и развесила над кроватью в качестве амулета. Или как орала на нее из-за дурного обращения с Претцелем. Миссис Вайнштейн держала пса на привязи на лужайке.

— Отлично водишь, — сказала сестре Эльв. Она скучала по своей союзнице. Мег сделала все, чтобы ее украсть, но этому пришел конец. — Давай отметим чем-нибудь вкусненьким.

Совсем как раньше! Они постоянно таскали еду в комнату и жевали по ночам.

Вернувшись домой, Клэр и Эльв достали из холодильника все шоколадное: мороженое, соус, бисквиты. Когда спустилась Мег, они смеялись над тем, сколько калорий помещается в одной миске. Мег встала в дверях, наблюдая.

— Привет! — Клэр заметила сестру. — Ты в жизни не поверишь, что мы сделали!

Клэр вылила в миску целую тонну шоколадного соуса и принялась сыпать шоколадную крошку.

— О господи! — воскликнула она. — Здесь, наверное, миллион калорий.

— Нет, целый зиллион, — усмехнулась Эльв. — Положи еще крошки. И шоколадных батончиков!

— А уроки? — напомнила Мег.

— Тоже мне, мамочка нашлась! — Эльв достала из ящика «Кит-Кат», разломала на кусочки и добавила в мороженое. — Обожремся по полной программе!

— Мм, — промычала Клэр. — Выглядит потрясающе.

— Тебе же задали сочинение по американской литературе, — не унималась Мег. — Сама говорила. Я обещала помочь.

— Ты просто маленькая девочка, — огрызнулась Эльв. — Сама святая простота. Дать нож, чтобы ты зарезала меня в спину?

— Пойдем, — позвала младшую сестру Мег.

Клэр оставила мороженое на стойке. Положила ложку в раковину. Ее волосы пропахли дымом.

— Что-то расхотелось, — пояснила она.

Клэр схватила сумку с учебниками и пошла за Мег по лестнице.

— Ну и валите! — крикнула вслед Эльв. — Вы обе маленькие девочки!

Сестры поднялись к себе в комнату и устроились на кровати писать семестровое сочинение. Они защелкнули замок. Клэр взглянула на пустое место, где раньше стояла кровать Эльв. Как хорошо было втроем! Как раньше было хорошо!

— Все не так уж плохо, — сказала Клэр. — Она немного изменилась, но все равно похожа на себя.

— Тебе виднее.

Мег начала посещать школьного психолога, не поставив в известность даже Клэр. Она приходила в кабинет к миссис Моррисон каждый вторник и четверг в десять утра. Иногда разговаривала, иногда нет. Иногда просто сидела и плакала. Мег точно не знала, почему ходит к миссис Моррисон. Возможно, потому, что чувствует себя одиноко даже среди толпы, даже в кровати, разговаривая с Клэр. Ясно было одно: их никогда больше не будет трое.

— Она по-прежнему наша Эльв, — осмелилась Клэр.

— Хочешь, дам добрый совет? — предложила Мег. — Не доверяй ей.

Это случилось в середине чернильно-синей дождливой ночи. Дождь пошел в полночь, стучал по окнам, потом хлынул как из ведра. Клэр внезапно проснулась в поту. В школе начались экзамены, а простуженная Клэр кашляла, у нее болело горло. Болезнь приняла новый оборот, температура скакнула до тридцати девяти с половиной градусов. Девочка встала с кровати в насквозь мокрой от пота ночной рубашке. Все выглядело странным: собственная комната, лунный свет за окном. Мег крепко спала. Как жаль, что Эльв нет рядом! Клэр забралась бы к сестре под одеяло, чтобы та пообещала, что ей скоро полегчает. Как в детстве.

Клэр спустилась за стаканом воды. Голова пульсировала. Надо было пойти к матери, но Клэр нужна была только Эльв. Девочка шла по коридору и слышала голоса, неясный шепот, как будто забыли выключить радио. Дробно раскатился приглушенный смешок. В темноте все казалось другим. Коридор словно стал длиннее. Бледный лунный свет струился в окна гостиной и собирался на ковровой дорожке лужицами молока. Эльв всегда запирала дверь, но научила Клэр ее открывать. Только в самых крайних случаях, напомнила она. «Reuna malin», — прошептала Эльв. «Reuna malin», — эхом отозвалась Клэр.

Она должна была спасти Эльв из Уэстфилда. Эльв официально простила ее, но Клэр плохо спала, настолько мучил ее стыд. Она прокручивала в голове тот день в Нью-Гэмпшире. Мужчины схватили Эльв, алые листья порхали, как птицы. Клэр все время вспоминала, как Эльв открыла дверь машины и побежала, ни разу не оглянувшись. Клэр не могла уснуть. Она вся горела, как во время адской жары, когда ее руки были в шинах и она одна спала на чердаке, а сестры улетели во Францию. Клэр до сих пор мечтала о черной акварели с изображением реки. Она не знала, сохранила Эльв картину или выбросила на помойку.

Эльв прятала ключ под ковровой дорожкой. Клэр наклонилась за ним. Она испугалась, что потеряет сознание. Сегодня явно настал крайний случай.

Лорри забрался в окно задолго до дождя. Он приходил уже раз десять или больше, и никто ничего не пронюхал. В конце концов, такова была его работа. Он был вором, и весьма искусным. Всю осень Эльв встречалась с Лорри в Астории, в подвальной квартире, которую снял Майкл, прежде чем опять попался на угоне машин. На этот раз его отправили в тюрьму Рикерс-Айленд. Ему уже исполнилось восемнадцать, и с ним обращались как со взрослым. Квартира несколько месяцев пустовала, но настала пора переехать. Норт-Пойнт-Харбор временно сойдет. Лорри неплохо изучил городок. Настоящий рай для вора. Люди редко запирали двери, разбрасывали наличные и драгоценности где попало. Даже псы, в основном энергичные золотистые ретриверы и лабрадоры, виляли хвостом при виде Лорри.

Сегодня он пришел в сумерках; не вынимая рук из карманов, быстро пересек огород, где мать рассказывала Эльв сказки. Моросило, силуэты зеленых деревьев были размытыми. Лорри всегда носил одни и те же черные ботинки, хотя они уже прохудились, и черную куртку. Семья Эльв понятия не имела, что происходит. Иногда он оставлял машину за углом, рядом с домом Вайнштейнов, и ждал Эльв в комнате, пока все ужинали. Занятия любовью в ее постели были беззаконными и безумными. Обоим хотелось смеяться, но они боялись шуметь. Лорри накрывал рот Эльв своим, когда она смеялась. «Ш-ш-ш, — шептал он. — Тише». Еще несколько месяцев, и она будет принадлежать ему всецело. Тогда она сможет кричать во весь голос. Им не придется больше таиться и играть по чужим правилам. Лорри знал, что его жизнь не идеальна и не беспорочна, но это другое дело. Он осторожен и не позволит Эльв все время быть под кайфом. Всему есть пределы, и у него хватает опыта, чтобы установить их. Одного рокового изъяна на двоих вполне достаточно. Хотя у него есть и другие слабости. Например, Эльв. Он не мог держаться подальше от нее, хотя знал, что слишком рискует, забираясь в дом к несовершеннолетней. Лорри был влюблен, а влюбленные поступают глупо и непостижимо. Все они с изъяном, все до единого.

— Расскажи мне что-нибудь, — прошептала она в постели. — Расскажи о собаке.

Лорри тихонько заговорил, обнимая Эльв. Они собрались. Взяли фонари и ножи. Быстро нашли банду, которая убила Мамашу — огромную сторожевую собаку, мать всех норовистых, но верных тварей. Банда состояла из головорезов, которые запугивали подземных женщин и детей, трясли деньги с больных и слабых.

Подонки охотились за маленькой девочкой по имени Эмма. К ним обратилась пара наземных жителей. За ребенка предложили две тысячи долларов. Эмма была самим совершенством. Мать водила ее в бесплатный детский садик и ждала на скамейке снаружи. Именно там беспринципная пара и заприметила девочку.

В день похищения Лорри с Мамашей шли мимо палатки, в которой жили мать с дочерью. Мамаша прекрасно чуяла зло. Она остановилась и оскалила зубы. Шерсть на ее спине встала дыбом. При виде Лорри с собакой банда разбежалась. И все же намерения мерзавцев были ясны. Они уже прорезали палатку и тянули руки к Эмме.

В награду Лорри с собакой получили пару мисок рагу. Женщине больше нечем было их отблагодарить, но в ту ночь еда была царским даром. Лорри и Мамаша умирали от голода.

Смерть собаки стала местью за расстроенные планы похищения девочки. Точнее, должна была ею стать. Лорри и его друзья пролили море крови и разогнали банду. Тела двух главных негодяев сбросили на рельсы. Обсуждать произошедшее не стали, ни тогда, ни потом. Кивали друг другу при встрече и изредка обменивались парой слов, хотя стали в некотором роде братьями. Лорри завернул тело собаки в свое единственное одеяло и вынес наверх. Он похоронил Мамашу в Центральном парке, рядом с зоопарком. Хотел, чтобы собака лежала там, где падает снег и растет трава, была свободна даже в смерти.

Обнаженная бледная Эльв походила на снег. Она оплакивала судьбу Мамаши, отвечала на поцелуи Лорри и таяла в его руках. Они полностью сплелись, когда услышали скрип двери. На пороге хныкала и извинялась Клэр. Эльв вскочила с кровати и метнулась к двери.

— О господи, Клэр! Какого черта? — Она коснулась лба сестры. — Ты вся горишь.

Клэр уставилась за спину Эльв.

— Это призрак Джастина Леви?

Эльв обернулась. Лорри выскользнул под дождь через окно.

— У Джастина нет призрака, — заверила Эльв.

Она завела Клэр в комнату, закрыла дверь и уложила сестру в кровать.

— Откуда ты знаешь? — не унималась Клэр. Она паниковала и была на грани обморока. — Он приходил к нам в комнату. Наверное, он до сих пор приходит.

— Это был Лорри, дурочка. Я тебе о нем рассказывала.

— Тот, кого ты любишь?

— Тот, кто выворачивает меня наизнанку.

— Это больно? — тихонько спросила Клэр.

— Да. — Эльв смотрела на дождь. — Больно.

Она сбросила шприцы и прочую дребедень в ящик тумбочки. Лорри не успел забрать свое добро. Эльв до сих пор ощущала на себе его руки. Она надела ночную рубашку и легла в кровать рядом с Клэр. Хорошо что осталось чем вмазаться. Эльв нравилось балансировать между сном и явью. Дождь стучал по стеклу, убаюкивал. Лорри вымокнет насквозь, пока добежит до машины. Он будет думать об Эльв всю ночь.

— Он из подземного мира. — Эльв дала сестре стакан с водой и две таблетки аспирина.

— Не верю. — Клэр хотела засмеяться, но ей не хватило сил.

— Ты найдешь ворота на Тридцать третьей улице, сразу за Пенсильванским вокзалом. Спустишься на восемь этажей, ниже поездов, ниже метро. Десять тысяч ступеней. Вокруг кишат дикие твари. Черные розы растут рядом с рельсами.

— Он родом из Арнелля? — Клэр ничего не понимала.

— Спи, — велела Эльв. — Утром тебе станет лучше. Ты даже ничего не вспомнишь.

— Нет, вспомню. — Клэр была счастлива, что ее сестра вернулась. — Я никогда ничего не забываю.

Миссис Вайнштейн позвонила и сообщила, что из окна в доме Стори вылез мужчина. Ей нечем было заняться, кроме как сплетничать и совать нос в чужие дела. Эльв вышла из спальни, увидела, что мать звонит в полицию, и выхватила трубку.

— Это не преступник. Не доноси на него, — взмолилась она.

— Эльв! — воскликнула Анни. — Как ты могла?

— Что могла? Найти истинную любовь? То, чего у тебя никогда не было?

Клэр еще лежала под одеялом и прислушивалась к скандалу. Она нашла под подушкой фотографию Лорри и уставилась на нее. Эльв влетела в комнату, и Клэр поспешно вернула снимок на место. Мать решила отослать Эльв к бабушке, чему девушка была только рада.

— Помоги мне собраться, Gigi, — попросила она Клэр.

Клэр вылезла из кровати и подошла к комоду. Эльв сожгла почти всю свою одежду. Остальное они пошвыряли в чемодан. Перед самым уходом Эльв достала фотографию из-под подушки. Она расцеловала Клэр и попросила не забывать ее, как будто та могла забыть.

После переезда внучки в Нью-Йорк Наталия испытала тот же страх, что в Париже, когда мадам Коэн советовала приглядывать за Эльв. Юные девушки порой пропадают, как дети в сказках: выходят из дома, ныряют под изгородь и исчезают навсегда. Но Эльв вела себя безупречно. Помогала мыть посуду. Играла в карты с Амой. Спала на чистых белых простынях и нежилась в большой мраморной ванне с вербеновым маслом. Она перемерила все старые наряды Амы — черные атласные костюмы, белые кружевные блузки, высокие каблуки, синие кашемировые свитеры с хрустальными пуговицами, жакеты-шанель, которые сидели на ней идеально. Эльв дефилировала перед бабушкой и ожидала одобрения.

Но она часто пропадала часами, даже днями, и возвращалась совершенно без сил, просто заползала на белые простыни и проваливалась в сон, так что Наталия не могла разбудить ее поужинать. Снег шел почти каждый день, и Эльв обычно просыпалась ближе к вечеру и шла на свидание с Лорри. У них было свое место на Манхэттене, совсем как когда-то в Нью-Гэмпшире. Они встречались за тем самым лугом, на котором упокоилась Мамаша. Лорри отвел туда Эльв, и они положили на могилу охапку роз, украденных из магазина на углу. Погода переменилась, Лорри продолжал искать квартиру, так что они встречались в подземном переходе рядом с зоопарком. В этом уголке они легко забывали о Манхэттене. Все было приглушенным и тихим и напоминало Эльв Нью-Гэмпшир. Она все еще скучала по лошадям. Интересно, кто теперь за ними ухаживает? Вспомнят ли ее лошади, если она когда-нибудь вернется?

Эльв не думала, что нужно уколоться, но иногда у нее сосало под ложечкой. Жаркая, опасная потребность кружилась, поднималась на поверхность. Такая же, как влечение к Лорри. Наконец Эльв услышала шаги на дорожке. Пришел Лорри в черной куртке и черной шерстяной шапке. В снегопад он был прекрасен. Снег был ему нипочем, как и все на свете. Лорри напомнил Эльв героя волшебной сказки, который всегда находит верный путь даже без карты.

Все было белым. Снежинки искрились на ресницах Эльв. В туннеле пахло мочой и травкой, но какое это имело значение? Эльв услышала волчий вой в зоопарке. Она подумала о животных, которые бредут сквозь снегопад в Нью-Йорке. Вспомнила, как Клэр украла лошадь, чтобы порадовать ее. Эльв любила сестру, а Клэр любила ее, и они понимали друг друга без слов. Интересно, а карусельные лошадки тоже убежали? Эльв сбросила с плеч кашемировый свитер, который стащила из бабушкиного шкафа. Она сказала Лорри, что не может водить его в квартиру бабушки, как в Норт-Пойнт-Харборе. Бабушку удар хватит, если она его увидит, а квартира совсем небольшая. Последние несколько дней Лорри перебивался кое-как, жил у друзей в ожидании крупного взлома где-то в Грейт-Неке. Эльв терпеть не могла ему лгать, но заявила, будто по квартире бродит призрак дедушки. Лорри боялся призраков. Он говорил, что ничего другого не страшился, когда жил под землей. Там было столько призраков, что по ночам их стоны не давали спать.

Эльв встала на колени, прислонилась спиной к стене и протянула Лорри руку. Он выразил надежду, что героин еще не стал ее роковым изъяном, и Эльв засмеялась.

— Опять ты за свое, милый. — Она поцеловала его в щеку.

Она не любила втыкать иглу — металл пугал ее. Напоминал о наручниках, уколотых пальцах, сочащейся крови, вековом сне. Эльв смотрела на настенное граффити. Похоже на арнелльский, но она его забыла. Лорри достал из кармана маленькую бархатную коробочку и кинул Эльв. Внутри лежало кольцо из красного золота с изумрудом. Оно было великолепно.

— В знак серьезности моих намерений, — пояснил Лорри.

Эльв поцеловала его. Ее место здесь, рядом с ним. Все было прекрасно, особенно снег. Лорри вмазался, положил голову на колени Эльв, закрыл глаза и запел «Черного дрозда», красивую и печальную песню. Он рассказывал, что пел ее на похоронах Мамаши, когда стоял один в зеленом свете, потеряв своего лучшего друга и единственного защитника. Эльв взглянула на Лорри. Как он прекрасен! Он всегда с ней. Эльв перевела взгляд на падающий снег.

В зоопарке выли волки. Любовники слушали их вой.

Эльв привела Лорри в квартиру при первой же возможности.

Наталия отправилась на Лонг-Айленд поужинать с Элизой и Мэри Фокс. Из-за метели ей пришлось остаться там на выходные.

— Не волнуйся, — успокоила бабушку Эльв. — У меня горы консервированного супа и замороженной пиццы. Даже не придется выходить из дома.

Когда Элиза и Мэри привезли Наталию, они были поражены увиденным. Войдя в гостевую спальню, Мэри обнаружила там Эльв, в отключке валявшуюся нагишом на кровати. Мэри заметила блеск игл в пепельнице и вернулась в прихожую. Дверь в ванную была открыта. Там стоял Лорри, в одном только полотенце на бедрах, его мокрые волосы были зачесаны назад.

Они не знали о нем ничего, даже имени, только то, что он поспешно оделся и выскользнул из дома. Он же разозлился так, как будто это они были незваными гостями.

— Скажите ей, что я вернусь, — бросил он.

Он был вихрем, красивым и самоуверенным. Наталия понимала, чем он пленил юную девушку. Он был для нее прекрасным и запретным. Видимо, она не замечала, что он все разрушает на своем пути.

На следующее утро приехала Анни и потребовала от дочери объяснений. Эльв всю ночь плакала и выбилась из сил. Наталия, переживая жестокое разочарование, вдруг сразу постарела и стала выглядеть на свой возраст. Старуха, которая понятия не имела, как обращаться с любимой внучкой. Эльв нервничала и боялась. На ее левой руке сверкало кольцо с изумрудом.

— Это еще что? — спросила Анни. — Знакомое кольцо? — обратилась она к Наталии.

— Оно мое, — заявила Эльв. — Я не крала его у Амы, если ты об этом.

— Тебе дал его тот мужчина?

— Тот мужнина обо мне заботится. В отличие от тебя.

— Пусть она останется, — попросила Наталия. — Мы обо всем поговорим. Сумеем все исправить.

— Она неисправима, — рявкнула Анни. — Я не позволю ей так обращаться с тобой.

— «Так» — это как? Я никогда тебя не обижу, — пообещала Аме Эльв.

Они вышли из дома. Машина была припаркована по соседству. Эльв плюхнулась на сиденье и забарабанила ногой. Казалось, она вот-вот взорвется.

— Эльв! Ты же знаешь, что я забочусь о тебе.

Эльв глядела в окно. Она не слушала мать и грызла ногти.

— Когда-нибудь ты поймешь, какой ужасной матерью была.

— Я не пущу его в наш дом.

— Ты правда веришь, что я буду слушаться?

Анни перегнулась через дочь и распахнула дверцу.

— Прекрасно. Домой не поедешь. Отправишься в интернат.

Эльв глянула на мать и захлопнула дверцу. Снаружи было холодно. Так холодно, что пальцы посинели бы в момент. Эльв знала, что все разговоры о заботе — брехня.

— Ладно, — горько произнесла она.

— Ладно, — согласилась Анни.

Ее мнимая победа отдавала потерей. Из-за плохой погоды они добирались домой целую вечность, но все равно не проронили ни слова.

Зима длилась и длилась, в новостях сообщали о рекордных снегопадах. Наступил март, снег не утихал. Но однажды Клэр проснулась и увидела, что настала весна. Было воскресенье, на лужайке внезапно расцвели колокольчики. Когда Клэр спустилась, мать уже была одета. Анни собиралась в город на обед с Наталией. После инцидента с Лорри их отношения были натянутыми. Они обычно соглашались по самым важным вопросам, но не более того. Наталия чувствовала, что Эльв должна вернуться к ней, но Анни потеряла всякую надежду.

— Должен быть какой-то способ ее вернуть, — повторяла Наталия.

— Если бы я его знала! — отвечала Анни.

— Может, нам познакомиться с ее приятелем?

— Ни за что, — отрезала Анни. — Только не с ним.

— Покрепче обними за меня Аму, — попросила Клэр, когда мать направилась к двери.

— Приглядывай за сестрой.

— Хорошо, — пообещала Клэр, хотя знала, что после возвращения Эльв неизменно пребывает в дурном настроении.

После того как мать ушла, Клэр выглянула в окно. По лужайке прыгала малиновка. Клэр вспомнила погибшего птенца и ожерелье Эльв из косточек. Неужели она одна считает творения Эльв прекрасными: поминальное ожерелье, татуированную розу, похожий на птичий щебет язык?

Через некоторое время спустилась Мег. Сестры быстро позавтракали, не снимая подаренных бабушкой ночных рубашек с буфами ручной работы. Вернулись наверх и переоделись. Клэр натянула джинсы, ботинки и свитер. Она собрала сумку с экипировкой для конного спорта, шлемом и перчатками. Она снова увлеклась лошадьми. День идеально подходил для верховой езды. Кости Клэр вполне срослись, хотя еще немного ныли в сырые дни. Она всегда знала, пойдет ли дождь. Девочка не сразу поборола страх перед падением, но упорно тренировалась и теперь была без ума от лошадей. Вот что самое прекрасное в долгожданном приходе весны! Она сможет кататься верхом каждые выходные.

Мег тоже шла в конюшни. Она готовилась к экзаменационным тестам в амуничнике,[11] свернувшись клубочком на старом кожаном диване. Она захватила с собой «На маяк». Надо же побаловать себя после учебы! По правде говоря, ей не хотелось оставаться с Эльв наедине. Хотя Мег и в голову не приходило сесть на лошадь. Никаких скачек, даже если Клэр станет умолять и обещать веселье. Мег боялась лошадей. Она видела, как страшно и как быстро понесла лошадь в парке. Даже полицейская машина содрогалась от топота копыт.

Девочки как раз собирались уходить, когда на кухне появилась Эльв. Она проспала семнадцать часов и шаталась как пьяная. Эльв налила себе кофе, села за стол и ухватила недоеденную вафлю Клэр. Кожа Эльв была бледной, на голове у нее красовался бархатный ободок, украденный у Мег.

— Я скучаю по Лорри, — почти по-человечески пожаловалась она.

— Что еще за Лорри? — спросила Мег у Клэр, пока Эльв ходила за соком.

— Ее парень. Он подарил кольцо, которое она носит.

— Наверное, это его застукали в квартире Амы. — Мег сполоснула тарелки и поставила в посудомоечную машину. Взяла обе куртки, свою и Клэр. — Идем.

Эльв пила апельсиновый сок прямо из коробки. Надо чем-то заполнить ближайшие несколько недель. Скоро ей исполнится восемнадцать, и тогда никто не посмеет указывать, кого любить и как жить.

— Куда собрались? — спросила она, когда сестры направились к двери. — Где мама?

— Поехала к Аме. — На улице было так чудесно, что Клэр не хотелось надевать куртку. Тем не менее она взяла ее у Мег. — Вернется к ужину. Мы идем в конюшню.

— Погодите минутку. — Эльв не хотела оставаться одна.

— Мы уже опаздываем, — возразила Мег. — Пойдем. — Она потянула Клэр к задней двери. — Нам пора.

— Я знаю о лошадях больше, чем вы обе, вместе взятые, — возмутилась Эльв. — Я работала на конюшне в Уэстфилде. Не то что всякие испорченные сосунки, за которыми другие убирают дерьмо и чистят стойла. Я все делала сама.

— Пойдем, — настаивала Мег. Ей было не по себе, как всегда рядом с Эльв.

Эльв поставила коробку с соком на стойку. Ей хотелось повеселиться, как раньше.

— Я могу вас подвезти, — предложила она. — Доберетесь вовремя.

— Это вряд ли, — фыркнула Мег. Она не поддастся на штучки Эльв. — У тебя нет машины.

— Возьму папину.

Мег подхватила Клэр под локоть.

— Пойдем.

— Я серьезно, — настаивала Эльв.

— Она отлично водит, — объявила Клэр.

Эльв посмотрела на нее с благодарностью.

Мег открыла дверь.

— Пойдем.

— Пока-пока, — крикнула Клэр, выходя из дома.

— Не отморозь бока, — отозвалась Эльв.

Они переглянулись и засмеялись.

Мег и Клэр срезали через лужайку и пошли по улице. Окрестные лужайки стали голубыми, как будто небо и земля поменялись местами. Малиновки были повсюду — на деревьях, на изгородях, в траве. Место, где привязывали Претцеля, зияло пустотой. Трава на нем была вытоптана.

— Все не так уж плохо, — произнесла Клэр.

У Мег на плече висела сумка с учебниками. Девушка надела черные кожаные ботинки, короткую джинсовую куртку и брюки цвета хаки. Ее волосы были собраны назад.

— «Плохо» — относительное понятие.

На некоторых лужайках еще лежала корка снега и льда. Дорога в три мили не пугала Мег и Клэр. Они распевали любимые мамины песни «Битлз». Девочки исполнили «Представь себе» тонюсенькими голосками и покатились со смеху. На полпути к конюшне они услышали шорох колес. Кто-то нажал на гудок. Они обернулись и увидели «миату». Клэр засмеялась и побежала к машине. Верх был откинут, за рулем сидела Эльв. Она была похожа на кинозвезду.

— Ты совсем рехнулась! — воскликнула Клэр. — Не боишься загреметь в тюрьму?

— В прошлый раз отец не узнал. И сегодня не узнает. В любом случае они, похоже, уехали на выходные. Вы говорили, что опаздываете, так что забирайтесь. Домчу с ветерком!

На Эльв были солнечные очки. На весеннем солнце она напоминала Одри Хепберн в «Двое на дороге». Мать могла смотреть этот фильм о любви и разлуке каждый вечер и не уставать.

— На старт, внимание, марш! — весело скомандовала Эльв.

Она подняла очки на лоб. Клэр схватила Мег за руку.

— Ну пожалуйста, — взмолилась она.

— Поможешь с передачей, — велела Эльв младшей сестре, которая уже полезла на пассажирское сиденье.

— Ты не умеешь переключать передачи? — Мег стояла среди колокольчиков.

— Одна голова хорошо, а две лучше, — изрекла Эльв. — Значит, два водителя лучше, чем один. Забирайтесь. Потеснитесь. Я куплю спортивную машину, как только перееду в Париж.

— Ты переедешь в Париж? — удивилась Клэр.

— Возможно. У нас с Лорри обширные планы. — Эльв подмигнула, совсем как Одри Хепберн.

— Ну же! — позвала Клэр Мег. — Честное слово, это здорово.

Мег забралась на заднее сиденье, точнее, на полку для пакетов с продуктами. Она поджала ноги под себя, положила сумку с учебниками с одной стороны, а спортивную сумку Клэр — с другой. До конюшни оставалось всего пять минут езды. Небо было невозможно синим.

Эльв командовала Клэр, и после небольшой заминки они тронулись с места. «Миата» прибавляла обороты каждый раз, как Клэр переключала передачи. Прямо гоночная машина! Они проехали лес и бухту. Отрезок дороги был чудесным. Над водой парили голубые цапли. Других машин не было, так что Эльв не отпускала газ. Ветер пах свежестью, солнце пригревало неожиданно сильно. Если Мег щурилась, свет становился зеленым. Она слышала смех сестер, и ничего больше. Мотор ревел слишком громко, ветер шумел в ушах. Мег видела брызги воды на берегу и высокие голые деревья, которые скоро покроются листвой.

Автомобиль разогнался всего до восьмидесяти километров в час, но казалось, что они летят. Когда Эльв потеряла управление, сестры даже не поняли, что случилось. Просто летели все выше и выше: синее небо, сладкий воздух, рев мотора… и внезапно все кончилось. Эльв завизжала, но Клэр ее не слышала. Она слышала только ветер, а потом грохот и металлический скрежет. Эльв схватила Клэр и прижала к полу. Клэр закрыла лицо руками, как ее учили на случай падения с лошади. Удар был таким сильным, что она прокусила губу. Машина вылетела с дороги в лес. Кругом все потемнело, когда они перевернулись. Стояла тишина, и только еле слышно звенело эхо. Клэр не могла понять, то ли она ослепла, то ли весь мир погрузился во тьму.

— Ты здесь?

Голос Эльв. Дрожащий, неуверенный. Клэр увидела смутные тени. Окно машины, земля с прошлогодними листьями и лоскутами снега, стебель водяного шпината.

— Вылезай через окно, — велела Эльв.

Клэр выползла через размытое пятно, похожее на окно. Машина перевернулась. Синее небо осталось на месте. Эльв выбралась через бывшее ветровое стекло. Листья были усыпаны осколками. Алмазный ковер, алмазы повсюду.

Мег лежала под большим деревом. Сосна уже выпустила иголки цвета марихуаны. Где-то очень далеко, как будто во сне, завывала сирена. Звук постепенно приближался. Эльв подошла и встала рядом с Клэр. Лицо Мег было изрезано; она прижимала руку к животу в том месте, где с размаху налетела на руль. Она была усыпана стеклом. Ее кожа была забрызгана кровью. Эльв смотрела на траву.

— Скажи ей, чтобы встала, — недоуменно произнесла она. — Скажи ей. Тебя она послушает.

Клэр, всхлипывая, повернулась к Эльв.

— Разве ты не видишь? Посмотри, что мы натворили!

В лесу цвели собачьи фиалки. Они росли под снегом, а теперь снег сошел. Под деревом царила тишина. Расходилась, как круги в пруду. Эльв побежала, но Клэр было все равно. Она не слышала сирен, когда приехали патрульные машины. Все замерло, даже небо. Облака застыли на месте. Птицы не порхали на деревьях. Клэр легла рядом с сестрой. Если как следует постараться, то можно представить, что они мирно спят у себя в кроватях. День только начинается, тает лед, фиалки в лесу еще не расцвели.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СНЕГ

Двенадцать девочек пропали. По одной каждый месяц. Жители городка потихоньку привыкли. Они гадали, какое чудовище это совершило и кого оно выберет следующей жертвой.

Я нашла на земле горсть зубов. Мать считала, что это зубы дракона. Отец — что их когда-то скалил волк. Но зубы были мелкие и белые, как жемчужинки. Их было двенадцать. Я повесила их на цепочку и носила на шее.

Тогда и начались пересуды.

Горожане собрались, чтобы решить, что делать. Все сошлись на том, что от зубов необходимо избавиться. Они навлекут проклятие на меня и на весь город. Но кто-то прошептал «ни за что» моим голосом.

Я убежала. К нам домой пришли члены городского совета. Они допросили отца и мать. Они искали меня, но было уже поздно. Я сажала зубы в землю на склоне холма. Когда пойдет дождь, вырастут двенадцать девочек. Они укажут на своего убийцу и превратятся в белые, как снег, цветы.

Анни не стала сажать помидоры в ту весну. Она не утруждала себя прополкой. Огород зарос диким виноградом и чертополохом. Щеглы слетались на сорняки и рассыпались в трелях о своей удаче. Стояла дивная погода, кроткий март. Ничего общего с прошлым годом с его фальшивой весной и припорошенной снегом ледовой коркой. Анни продолжала ходить в зимнем пальто. Она все время мерзла. Сидела в кованом железном кресле под боярышником. В день несчастного случая цвели колокольчики. На следующее утро выпало почти двенадцать дюймов мокрого снега. Они научились не доверять погоде.

Анни и Клэр провели в часовне сутки, не в силах бросить Мег одну. Наконец организатор похорон уговорил их уйти. Есть вещи, которых родственникам лучше не видеть. Запомните ее живой, посоветовал он. Но Мег никогда не была закутана в белое, не была такой бледной, с закрытыми глазами. Они уже запомнили ее не живой, а мертвой.

Клэр пришлось вывести силой и запереть дверь, чтобы спокойно подготовить тело. Клэр без сил опустилась на пол. Родственники обступили ее, но она встретила их объятия каменным молчанием. Перед самой службой Наталия попросила Клэр войти в часовню.

— Ради Мег, — сказала она.

Клэр сидела в переднем ряду, между матерью и бабушкой, опустив голову. На ней была та же одежда, что в день несчастного случая. В швах блестели осколки стекла.

На кладбище Клэр словно наблюдала за похоронами издалека. На ее непокрытую голову ложился снег. Она ничего не чувствовала, у нее только сосало под ложечкой от страха, как много лет назад, когда она ждала на углу Найтингейл-лейн, не обращая внимания на мошкару и темнеющее небо. Клэр стояла между матерью и бабушкой и знала, что это ее должны опускать в землю. Девочка взглянула на падающий снег, но увидела лишь пятна света. Мег доверяла ей. Она села в машину только потому, что Клэр попросила.

После похорон Клэр перестала говорить. Мать и бабушка считали, что это временно. Горе было еще слишком свежо; двойная утрата — одна сестра погибла, другая исчезла. Но через несколько недель стало ясно, что Клэр замолчала надолго. Если к ней обращались напрямую, она писала ответы в маленьком блокноте, который носила в кармане. Как выяснилось, сказать ей было особо нечего. Иногда по вечерам, когда дома Норт-Пойнт-Харбора погружались во тьму, Клэр ждала у знака остановки. Но никто ее не похищал. Никому не было до нее дела.

Клэр думала, что время остановится, но жизнь продолжалась. Не успели оглянуться, как промелькнуло лето и настала осень. Клэр разрешили учиться на дому. Никто не заставлял ее общаться со сверстниками. Разговоры о несчастном случае не утихали. Девочки с факультатива по литературе устроили алтарь на месте катастрофы — крутого поворота Двадцать пятого шоссе. Принесли банку из-под кофе с пластмассовыми цветами и разноцветных плюшевых мишек. Однажды вечером Клэр выкинула их в лес. Девочки совсем не знали Мег. Клэр было даже трудно дышать, пока она избавлялась от алтаря. Она боялась, что ее стошнит прямо у обочины. Мег ненавидела плюшевых мишек. Ненавидела искусственные цветы. В местной газете появилась небольшая заметка о вандализме. Власти так и не узнали, кто разорил алтарь, но Анни знала. Она каждый день приезжала на место катастрофы — на полчаса, а то и больше. Честно говоря, ей и самой хотелось убрать куда-нибудь самодельный алтарь. Смотреть на простую высокую траву было намного легче.

Клэр продолжала прилежно учиться. Элиза дважды в неделю отвозила ее домашние задания в школу. Мэри уехала в Йель, и у Элизы было много свободного времени. Она охотно помогала и не обижалась, что Анни не приглашает на чашку чая или кофе. Как врач, Элиза привыкла к проявлениям горя.

— Звоните в любое время, я всегда приду на помощь, — говорила она Анни и Клэр, но мать и дочь понятия не имели, чем им можно помочь.

Анни никогда не поднимала трубку телефона. Ей не нужны были соседские подарки или кастрюли с домашним супом. Однажды ночью зазвонил телефон. Он все никак не умолкал, и Анни внезапно подумала: «А если это Мег?» Вдруг дочь пытается с ней связаться? Вдруг подобное происходит не только в фильмах ужасов? Вдруг загробный мир не так далеко, как все считают, а совсем рядом, только протяни руку? Анни схватила трубку, но никто не ответил.

— Мег? — неуверенно спросила она.

Анни услышала дыхание и поняла, что ошиблась.

— Эльв?

Но было уже поздно.

На заднем дворе копились листья. Газеты оставались непрочитанными и гнили на бетонной дорожке. На лужайке гомонили черные дрозды, их никак не удавалось прогнать. По утрам Клэр и Анни просыпались в надежде услышать, как Мег собирается в школу и зовет всех завтракать. Но тишину нарушал только гомон дроздов. Мег всегда следила, чтобы никто не опаздывал. А теперь они спали целыми днями. Все тише стрекотали сверчки, перебравшиеся в дом с наступлением холодов. Анни и Клэр старались не думать об Эльв и не гадать, куда она запропастилась. То одна, то другая подходила к двери ее спальни. Одна плакала, другая обшарила ящики комода и уничтожила все, что нашла.

Они просидели дома всю зиму. Не убирали снег с дорожки. Элизе приходилось лавировать между сугробами, чтобы принести домашнее задание и самые необходимые продукты: хлеб и молоко, кофе и картофель. Приехала Наталия, включила отопление пожарче, заправила кровати чистым бельем, заменила лампочки в темных комнатах. Клэр и Анни забыли вкус нормальной еды. Они заходили на кухню за куском сыра или крекером. Они больше не использовали посуду, а ели стоя, склонившись над раковиной или с бумажной салфетки. Мать и дочь напомнили Наталии собак, которых она видела в некоторых районах Парижа: диких, неухоженных, опасных.

— Ты искала ее? — спросила Наталия, когда прошли месяцы, а об Эльв по-прежнему не было ни слуху ни духу.

Вечер выдался особенно холодным. Они с Анни сидели на кухне и пили дымящийся чай. Наталия втайне разместила объявления во всех нью-йоркских газетах, умоляя Эльв позвонить. Она известила портье, что, если к ней придет молодая женщина, даже в обществе подозрительного типа, ее следует впустить в любое время суток. Наталия ездила на такси в незнакомые районы, искала Эльв в Бруклине и Квинсе, показывала чужим людям фотографию из «Плазы».

— Она не хочет, чтобы я ее искала.

Анни часто вспоминала день золотой свадьбы родителей: как сестры пытались спасти лошадь, но она понесла и полицейские ее застрелили. Эльв тогда опустилась на колени в траву, вымазав кровью подол платья. Возможно, именно тогда все кончилось, в тот прекрасный день, когда ярко светило солнце и мир казался совершенным.

Наталия хлопнула ладонями по столу, услышав ответ дочери.

— Думаешь, меня это остановило бы, если бы пропала ты? — За последние месяцы Наталия заметно постарела. Она не спала ночами, глядя в окно. — Я никогда не перестану искать.

Анни понадобился год, чтобы принять решение. В перчатках и пальто она сидела под боярышником. Ласточки и сойки делили лужайку с черными дроздами. В холодные дни Анни против воли представляла, как Мег одна лежит на кладбище, и оттого мерзла еще сильнее. Она представляла, как Эльв занимается с тем мужчиной бог весть чем. А потом внезапно наступила весна. В этом году огород так зарос, что случайный прохожий и вовсе бы его не заметил. К лету полевки прорыли ходы в земле.

Анни нашла в телефонной книге номер детектива и договорилась о встрече. Никаких рекомендаций, ничего. Алан счел бы, что она рехнулась, доверяя незнакомцу, но Алан и не стал бы нанимать детектива. Он заявил, что с него довольно. Наверное, он правильно сделал, что занялся своей жизнью. Впрочем, Алан пришел на похороны и рыдал у гроба Мег. Он звонил Клэр, но дочь упорно молчала, и вскоре он оставил попытки.

Анни не поверила, что Смит — настоящая фамилия детектива. Таких фамилий не бывает! Но она ошиблась.

— Докажите, — пошутила она, когда пришла в его контору.

Смит достал водительские права. Он был не только хорошим детективом, но и порядочным человеком, бывшим полицейским из округа Нассау, специалистом по бракоразводным делам. Этот высокий и поджарый мужчина лет сорока с небольшим, с виду суровый и неразговорчивый, обладал неплохим чувством юмора. Он ненавидел разводящиеся пары с их встречными обвинениями и мстительностью, но беглецы были еще хуже. С разводами все просто: супружеская неверность, давление семьи, нехватка денег. Понять же беглецов намного сложнее. Заранее не знаешь, кто только и мечтает, чтобы его нашли, а кто из кожи вон лезет, лишь бы скрыться. Каждая история непредсказуема и уникальна, а ответов на вопросы порой лучше бы не знать.

Его контора располагалась напротив торгового центра «Рузвельт-филд» в Вестбери. Минимум излишеств, только стол и два стула, довольно голо и уныло. Анни предложила перебраться в кафе через улицу. Со стороны они выглядели красивой женатой парой: привлекательная женщина в пальто «Берберри», потирающая руки, как будто никак не могла согреться, и грубый, словно высеченный из камня, уверенный в себе мужчина. Смит заказал омлет с овощами, жареную картошку и тост.

— Сейчас угадаю, — улыбнулась официантка. — Без масла?

Он каждый день заказывал одно и то же.

— Я раб своих привычек, — пояснил он Анни.

Анни попросила кофе и сэндвич с плавленым сыром и помидорами, как всегда, обедая с дочерьми.

— Я тоже, — призналась она.

Они начали с разговора о спорте. Оба отчаянно болели за «Метс» и тайно восхищались «Ред сокс».[12] Когда принесли кофе, Анни уже поведала Смиту о сбежавшей дочери.

— Главное, поймите вот что, — посерьезнел Пит. — Я обычно нахожу тех, кого ищу.

Анни не стала рассказывать о Мег. Она умолчала о несчастном случае и наркотиках, но Смит уже был в курсе. Он навел справки, как только Анни позвонила и назначила встречу. Смит, прирожденный детектив, считал, что, если в стоге сена есть иголка, сперва надо досконально изучить сено и лишь потом начать искать.

— Именно это мне и нужно, — ответила Анни.

— Я вас предупредил.

У него была дочь, которая тоже пошла по кривой дорожке. Ребекка. Она была такой примерной девочкой, и он просто не мог поверить, когда узнал, что она принимает наркотики. Пит был полицейским и привык к виду боли. Кто бы мог подумать, что одна маленькая девочка сможет полностью разрушить его жизнь? Его брак рухнул, карьера тоже. Ребекка изо всех сил отбивалась от его любви. Они часто не выносят любви. Если бы Пит знал Анни лучше, он сказал бы ей об этом, чтобы она не винила во всем себя. Любовь напоминает им о том, что они потеряли.

— Возможно, она уже не та, что прежде, — предупредил Смит.

Анни качнулась к нему.

— Невозможно забыть тех, кого любишь, — произнесла она. — Вот что я поняла. Они просто уходят все дальше. Как будто смотришь в перевернутую лупу.

— Хорошо. — Что-то случилось со Смитом в тот миг. Несмотря на обстоятельства, его сердце встрепенулось. — Я найду ее для вас.

В предвыпускном классе Клэр отправили в частную школу Грейвс для девочек. Наталия и гостившая у нее мадам Коэн изучили все местные школы и вынесли вердикт.

— Она не может сидеть дома одна, — заявила мадам Коэн. — Клэр — тихая девочка, но даже тихим девочкам бывает нужен шум вокруг.

Многие ученицы Грейвс были иностранками и неважно говорили по-английски, так что молчание Клэр никого не удивило. На оценки оно не влияло. Девочка была прилежной и сдавала работы вовремя, часами просиживая за учебниками. В школе приходилось носить форму: синюю плиссированную юбку, белую блузку, синий свитер, бордовую толстовку. Ну и прекрасно. Клэр было все равно. Проходя мимо зеркала, она закрывала глаза, не желая видеть свое отражение. По ночам Анни мерещилось, что младшая дочь где-то рядом, мечется на чердаке, точно пойманная птица, над сдвинутыми кроватями.

Наталия и мадам Коэн попросили Элизу найти психотерапевта для бедняжки. Она порекомендовала доктора Штейнера, до кабинета которого было рукой подать. На сеансах Клэр либо писала в блокноте, либо вообще не отвечала. Доктор Штейнер посоветовал сложить вещи Мег в коробки и убрать. Клэр написала в блокноте «Хрен тебе», вырвала листок и сунула его врачу. Она постоянно носила с собой клочок бумаги, на котором сестра написала «оранжевый». Книги Мег по-прежнему стояли по алфавиту на полке. В шкафу висела ее одежда, внизу выстроились ботинки и туфли. Но доктор Штейнер был прав. Вещи не вернут Мег к жизни.

Психотерапевт предложил купить собаку. В тяжелые времена собака способна успокоить страдающее сердце. Анни не хотела тратить силы на разболтанного, невоспитанного щенка. Она поддалась минутному порыву и купила выдрессированную немецкую овчарку. Шайло вырос в собачьем питомнике на ферме в Коннектикуте и целыми днями таскался за мальчиками и девочками, которые выкидывали опасные фокусы, ныряли в пруды, прыгали в стога сена. Когда Анни привела пса домой, он сразу же направился к Клэр. Девочка взглянула на него, нахмурилась, достала блокнот и написала: «Верни его на место».

Клэр поднялась наверх, пес проследовал за ней. Она не пускала его в комнату две ночи, но на третью сдалась. Вскоре стало ясно, что доктор Штейнер был прав. Клэр немного успокоилась. Анни больше не слышала, как она расхаживает по ночам. Теперь дозор несла собака.

Шайло доказал свою полезность, когда ночью кто-то вломился в дом. Пес немедленно начал лаять, и незваный гость сбежал через окно ванной, испачкав подоконник кровью. Утром Анни нашла на полу несколько длинных черных волосков. Она смела их в мусор и позвонила стекольщику, чтобы заменить разбитое окно. Анни изучила отпечатки ног во дворе. Они ничего не доказывали, но она знала правду. Она сходила на огород, обыскала лес за домом. Никого не было. Анни крикнула «Э-гей!», но откликнулось лишь эхо. Она испугалась, что заблудилась, хотя была здесь сотни раз.

Они жили в квартире в небольшом кирпичном здании недалеко от бульвара Астория. Квартиру сдавала одна старушка, в обмен Лорри выносил мусор, убирал снег, сторожил прачечную. Это было ниже его достоинства, но он не жаловался. Лорри знал всех старушек в округе. Они обнимали его и на разных языках умоляли найти работу. Лорри был их общим непутевым внуком. Старушки видели, как весенним вечером его искала девушка в окровавленной одежде. Они обратили внимание на ее длинные темные волосы. Отметили, как она вцепилась в Лорри, когда он наконец пришел. Подслеповатые старушки глядели с третьего этажа на темную улицу, но прекрасно видели разбитое сердце девушки.

Лорри отвез Эльв в больницу, но никаких анализов не сделали, потому что у нее не было страховки. Она скрыла свое имя и не стала подавать на «медикэйд»,[13] хотя сестра приемного покоя предупредила, что у нее может быть повреждена печень. Эльв вышла и заверила Лорри, что все в порядке. Ей больно, но она справится. Она заслуживает наказания.

Лорри беспокоился, если приходилось оставлять Эльв одну. Она ленилась одеваться, целыми днями лежала в постели, ничего не ела. Лорри давал ей наркотики строго по часам, но после его ухода она кололась тайком. Эльв боялась иглы, но со временем привыкла, даже постепенно полюбила ее. Эльв думала, что Лорри не знает. Обнаженная, она лежала на кровати и грезила, а Лорри ложился рядом, гладил ее по волосам и шептал, что все будет хорошо, хотя на самом деле никогда уже не будет. Эльв знала, что натворила. Она убила свою сестру.

Лорри рассказал, что у него был побратим, которого он потерял в другом мире. Он тоже познал трагедию и был не менее виновен. Эльв слышала, что подземных жителей зовут кротами, но Лорри запретил ей так говорить. Это оскорбление, еще один способ низвести людей до уровня животных. Убийство крота — пустяк. Перерезанное горло никого не волнует.

Лорри встретил Гектора, когда им было по семнадцать лет, вскоре после гибели Мамаши. Он был волком-одиночкой и сперва отнесся к Гектору с опаской. Но вскоре они подружились — после того как Гектор предупредил Лорри, что один из худших подземных злодеев положил глаз на его лагерь. Они вместе поджидали врага в темноте. Незваного гостя бросила жена, перебравшись на землю. Он принимал наркотики и вовсе выжил из ума. Чтобы прогнать его, друзья привязали простыни к железным лестницам, которые вели наверх, и установили вентилятор. При включенном вентиляторе белые простыни стали развеваться в темноте, как привидения. Враг удрал, вопя о призраках, и больше не вернулся. Так Лорри и Гектор стали побратимами. Друг, на которого можно положиться в мире обмана и воровства, — поистине брат. Парни регулярно проворачивали на Пенсильванском вокзале идеальную аферу. Нанимались носильщиками и спускались на три этажа на заброшенную платформу. Потерявшимся туристам побратимы обещали показать дорогу наверх за двадцатку. Все было хорошо до одной страшной ночи. Они сидели на полу вокзала, пили черный кофе, который продавщица в «Данкин донатс» налила им за красивые глаза, и внезапно заметили растерянного мужчину.

— Твоя очередь, — Лорри лениво вытянул ноги. Пусть Гектор повеселится.

— Я мигом, — Гектор усмехнулся и вскочил помогать туристу.

По спине Лорри пробежал холодок. С ним такое уже случалось. Обычно он знал, кому можно доверять, а кто предаст, кто простак, а от кого жди неприятностей. В тот вечер он убедил себя, что «радар» не работает. Отбросил страх. Немного пофлиртовал с девчонками, поболтал с парнями. Через час он понял, что случилась беда. Его брат в мире хаоса до сих пор не вернулся.

Он нашел тело Гектора, распростертое на платформе, с перерезанным горлом. Под ним собралась лужа черной крови и, как гудрон, сочилась на рельсы.

Эльв зажала уши, но Лорри заставил ее слушать.

В память о друге Лорри посадил на платформе розовый куст. Он расцвел, но розы оказались черными. В ту ночь Лорри впервые попробовал героин. Наркотик принес ему утешение. Найти его в тоннелях было несложно — еще одни ворота в другой мир. Но память об утратах никуда не делась. Вот почему на руках у Лорри были розы и терн — как вечное напоминание. Каждый божий день он жалел, что послал вместо себя Гектора. Лорри был крупнее, сильнее, он сумел бы отбиться от врага. Намеченная жертва была искусным и безжалостным вором. Убийца нанес Гектору последнее оскорбление, сняв с мертвой руки золотое кольцо, единственное наследство отца. Лорри до сих пор разглядывал чужие руки в поисках украденного кольца. Он носил с собой нож, на случай если встретит убийцу. Но даже отомстив, он не перестанет быть истинным виновником. Ему придется вечно нести свою вину, как и Эльв.

Эльв заявила, что это выше ее сил. Лорри пылко поцеловал ее, но она осталась безучастна — прекрасная тряпичная кукла. Закрывая глаза, она все время видела аварию, и только под кайфом становилось легче. Она никогда не подсядет на наркотики. Просто ей надо перестать думать. Она обвилась вокруг Лорри, умоляя. Он покачал головой, но она знала, что добьется своего.

Через некоторое время Эльв встала с кровати, причесалась, умылась. Она не смотрелась в зеркало и скрывала от Лорри, сколько героина принимает. Иногда она ходила на Двадцать первую улицу и сама покупала наркотик у знакомого дилера. Жизнь — всего лишь сон, не так ли? Черные розы, которые растут в темноте и тянутся к несуществующему свету. Местные старушки цокали языками, когда Эльв шла мимо них за дозой, а потом сидела на скамейке и балдела под рев несущихся мимо автобусов.

Однажды она подняла глаза и увидела Лорри. Он выглядел опасным, большинство людей убралось бы с его пути. Лорри нес телевизор и явно спешил. Он заметил Эльв. Мгновение казалось, что он повернется и уйдет. Но он подошел, поцеловал ее и прислонил телевизор к скамейке.

— Кто-то выбросил, — пояснил он.

На телевизоре висел ценник. Эльв не задумывалась, откуда берутся деньги. Ее не удивило, что Лорри проворачивает темные делишки. Он был скрытным и хитрым — жизнь заставила.

— Понятно, — только и сказала Эльв.

— Такая у меня работа, — неохотно признался Лорри.

Надо же на что-то жить? Если лев съедает ягненка на ужин, разве кто-нибудь жалуется или говорит, что это ненормально? Эльв несколько раз ездила с Лорри в богатые районы Лонг-Айленда, жители которых не станут расстраиваться из-за пары пропаж. А если и станут, то просто позвонят в страховые компании, и через неделю все будет в порядке. Эльв сидела за рулем и кусала губы, пока Лорри грабил дома. Мотор работал вхолостую, тускло светили фары. Эльв считала себя сообщницей и смаковала это слово.

Через окно машины тянуло выхлопным газом, небо было идеально черным, и Эльв ощущала себя живой. Она думала о Гекторе, луже крови и черных розах. Лорри забирался в мирно спящие дома. Находил незапертые окна. Вскрывал замки. Носил с собой лом, но редко использовал. Он хотел быть невидимым. Лорри часто находил ценные вещи в самых неожиданных местах: ботинках, ящиках с овощами, кухонных шкафчиках.

Похоже, у Эльв тоже был криминальный талант. Они поняли это, когда впервые встретились с владельцем дома. На подъездную дорожку внезапно вывернул «мерседес». Эльв выскочила из машины, подбежала к водителю и объяснила, что ищет свою собаку: старую, больную, нуждающуюся в особом уходе. Девушка со слезами на глазах причитала, что заблудилась в незнакомом районе. Мужчина проявил доброту, как и многие другие при встрече с юной смятенной красавицей. Он помог Эльв обыскать округу, осмотреть ухоженные дворы со шпалерами бледных роз, большими кирпичными патио, бассейнами, оранжереями. В одном дворе к дереву был привязан маленький пудель. Он залаял при виде незваных гостей, затем сел и уставился на них. Эльв захотелось перерезать веревку и украсть пса.

— Бинго! — воскликнул мужчина. — Вот твоя собака.

— Нет, это чужая, — печально ответила Эльв.

Она услышала автомобильный гудок и поняла, что Лорри закончил. Эльв поблагодарила мужчину, который пытался ей помочь, неожиданно поцеловала его в щеку и убежала. Они с Лорри добрались домой и стали рыться в драгоценностях. Прекрасный улов: бриллианты, жемчуг, золотые серьги и браслеты высокой пробы. Ограбленный мужчина был хорошим человеком. Эльв вспомнила, как он ждал ее у ворот двора, где была привязана собака. Он купит своей жене что-нибудь получше, после того как все закончится. Например, рубины.

Лорри был восхищен сообразительностью Эльв. Ему принадлежала не только красивая, но и умная девушка. Они отметили удачу в ресторане. Заказали бутылку вина. Эльв и Лорри чувствовали себя богатыми счастливчиками, несмотря на свои роковые изъяны. Они вернулись домой, вмазались, рухнули в постель, сплелись в объятиях и бурно занялись любовью. Лорри ясно дал понять, что при виде полиции Эльв должна бежать. Не хватало только, чтобы ее арестовали. Она всего лишь сообщница. Просто развлекается. Или уже нет?

Именно Эльв предложила вломиться в свой родной дом. Она знала, что где лежит, работенка непыльная. Они как раз нуждались в деньгах. Лорри допросили, когда у одного жильца исчезли сбережения из ящика ночного столика. Доказательств не нашлось, хотя у Лорри действительно был ключ и он входил в квартиру в отсутствие жильца, потому что соседи снизу пожаловались на протечку. Он отделался малой кровью, но надо было заплатить адвокату. Деньги требовались как можно скорее, и потому они поехали в Норт-Пойнт-Харбор.

Они проехали мимо круглосуточного магазина, мороженицы, школы. Все выглядело точно так же, как прежде, только уменьшенным, как фигурки в детской игре. Эльв начала беспокоиться.

— Не надо, — попросила она Лорри, собравшегося повернуть к заливу. — Лучше по Мейн-стрит.

Они припарковались на углу Найтингейл-лейн, рядом со знаком остановки. На сердце у Эльв было тяжело. Ей не находилось места в собственной жизни. Эльв поведала Лорри, что с ней произошло. Без особых подробностей, только как она спасла Клэр; как мужчина отвез ее к себе домой, связал и делал ужасные вещи; как она убедила его, что не сбежит, если он сходит за стаканом воды.

Лорри пришел в ярость. Он хотел немедленно отправиться на поиски негодяя, но Эльв больше ничего не рассказала.

— Я хотела, чтобы все закончилось, — пояснила она. — Здесь я не могу забыть.

— Давай уедем, — предложил Лорри.

Эльв покачала головой. Она знала, где мать хранит драгоценности и где стоит кофейная банка с наличными. Лорри открыл дверцу машины, но Эльв коснулась его плеча.

— Я сама.

Вот и лужайка, где миссис Вайнштейн привязывала пса. Вот и боярышник. Эльв знала окрестности намного лучше, чем Лорри. Они поспорили, но в конце концов он уступил. Эльв захлопнула дверцу машины и пошла по улице. Ее вообще искали? Гадали, куда она запропастилась? Насколько было известно матери и сестре, Эльв изнемогала в заточении, истекала кровью, ждала родных. В сказках люди спасали друг друга. Находили верный путь среди колючих зарослей, обмана, колдовства и чар.

Эльв прошла мимо огорода. Он превратился в неухоженный пустырь. Заросли отцветшего чертополоха, спутанные почерневшие лозы душистого горошка. Окно ванной на первом этаже никогда не запиралось. Оно было маленьким, но Эльв вполне могла пролезть. Она взяла садовый стул, открыла окно, забралась в дом. А вдруг время повернет вспять? Вдруг ей снова станет десять лет, до того как случилось дурное, до того как все изменилось? Эльв пришла в замешательство. Ей отчаянно хотелось вернуться в прошлое. Она спрыгнула в ванну, вылезла, пошла к двери.

Выскользнув в коридор, она замерла с колотящимся сердцем. На нее смотрел волк. Настала пора понести заслуженное наказание. Сейчас ее сожрут заживо. Но волк не стал кусаться, а только залаял. Эльв метнулась обратно в ванную, закрыла дверь и вылезла через окно, в спешке разбив стекло. Она услышала звон, но не остановилась. Эльв бежала так быстро, что проскочила мимо Лорри. Он поехал за ней и, когда она плюхнулась на пассажирское сиденье, спросил, что случилось. Эльв ответила, что он был прав, надо было уехать сразу. Ее руки были в крови, в волосах сверкало стекло. Она больше не вернется сюда.

Анни много месяцев чувствовала слабость и легко уставала. Элиза настояла на визите к врачу. Анализы выявили четвертую стадию лейкемии. После второго курса химиотерапии у Анни начали выпадать волосы. В компании Элизы и Наталии она отправилась в магазин париков на Мэдисон-авеню и решила стать блондинкой. Женщины хохотали как ненормальные и перепугали продавцов. Анни впервые в жизни поступила сумасбродно. Когда она вернулась домой и предстала перед дочерью, Клэр тоже засмеялась. Какое счастье вновь услышать ее смех после столь затянувшегося молчания! Ради этого не жалко облысеть. Клэр сбегала за журналом. На обложке «Вог» красовалась модель с такой же прической. Анни засмеялась.

— Так вот на кого я похожа? Секс-бомба, да и только.

Обеих распирало от смеха.

Клэр обняла мать.

— Некоторые блондинки ужасно крутые. Они всегда побеждают, — заверила дочку Анни, хотя, судя по анализам, это было маловероятно.

Она долго не решалась перезвонить Питу Смиту. Когда они наконец снова пообедали вместе, Анни попыталась заплатить по счету. В конце концов, она его работодатель. Смит и слышать не хотел. Рядом с ней он волновался как мальчишка. С нетерпением ждал новой встречи и не переставал звонить, даже после того как она отменила несколько визитов.

— Я заплачу, — настаивал он.

Они поспорили, но в конце концов Анни уступила. Как приятно, когда о тебе заботятся, даже если речь идет всего лишь о сэндвиче и чашке кофе. Она не верила, что какой-либо мужчина может проявить к ней настоящий интерес. Они вышли на улицу. Пит молчал, а значит, новости об Эльв плохие. Но ему придется рассказать правду.

Пит Смит ездил на «вольво». Он ценил ее за надежность, хотя машина намотала больше ста тысяч миль. Безопасность прежде всего. Неприкосновенность личной жизни прежде всего; по крайней мере, так было раньше. Но теперь ему хотелось выложить Анни всю подноготную. Вместо этого он протянул листок с адресом в Астории. Он узнал о Стори больше, чем Анни могла предположить. Так всегда бывает, когда начинаешь распутывать дело.

— Она живет с ним? — спросила Анни.

Пит кивнул.

— Хорошего не ждите.

Анни поблагодарила его и выписала чек.

— Я и не собиралась, — заметила она.

Она нашла улицу в Квинсе, но сперва зашла в кафе, чтобы немного успокоиться. Забегаловка дрянная, зато кофе горячий. Анни оставила пять долларов официантке, молодой доминиканке, очень хорошенькой и деловитой.

На скамейке у автобусной остановки сидели две старушки. Анни показала им фотографию Эльв. Старушки переговорили по-испански, затем одна из них похлопала Анни по руке. Эльв жила напротив, на первом этаже в кирпичном доме. Анни нашла нужную квартиру и внезапно испугалась. Она не подумала, что станет делать, если тот мужчина окажется дома. Он обладал непостижимой властью над Эльв. Зато теперь на стороне Анни преимущество неожиданности.

Она постучала в дверь. Тишина. Еще раз постучала, дверь приоткрылась.

— Чего надо? — спросил женский голос.

Эльв не до конца вынырнула из мира грез. Она явно только что укололась. Девушка выглянула в коридор. Дверь отворилась еще немного, и Эльв наконец поняла, кто пришел.

— Не может быть, — поразилась она. — Явилась не запылилась.

В квартире царил беспорядок. Эльв не ждала гостей. Она попыталась захлопнуть дверь, но Анни не дала.

— Эльв, пожалуйста! Я быстро.

— Убирайся, — велела Эльв. — Прошло два года. Ты меня даже не искала.

— Искала. Я же здесь. Дай мне хотя бы пять минут, — умоляла Анни.

Эльв покачала головой.

— Слишком поздно. Сама знаешь.

У нее закололо в боку. Боль никогда не затихала насовсем. Иногда Эльв сворачивалась клубочком в объятиях Лорри и умоляла облегчить страдания.

— Четыре минуты, — торговалась Анни. — Быстрее, чем сварить яйцо.

Обе засмеялись.

— Так я теперь яйцо? — пошутила Эльв.

— Всего три минуты, — настаивала Анни. — Сто восемьдесят секунд. Можешь засечь по часам.

Эльв открыла дверь. На журнальном столике лежали шприцы, иглы и конверты из вощеной бумаги. Эльв поспешно смахнула их в ящик стола. Анни наблюдала за ней. Эльв села и закурила. Ей было невыносимо стыдно смотреть на мать.

— Обычно у нас чище.

— Ты должна вернуться домой. Я все обдумала, это будет несложно. Собирайся, поехали.

Эльв засмеялась, но осеклась.

— Так вот зачем ты явилась? Давай, мам! Расскажи, как я испортила всем жизнь. Я слушаю. Тебе жаль, что погибла не я, не так ли? — Она затушила окурок. — Расскажи, какая я бессовестная сучка.

— Эльв… — Анни растерялась. — Ты должна его оставить. Это первый шаг.

— Ты не понимаешь. Он не держит меня силой. Ничего подобного. Это я хочу быть с ним.

— Но почему… чем он заслужил?

— Он любит меня! — Эльв яростно взглянула на мать. — Любит такой, какая я есть.

Она наконец как следует разглядела мать и пришла в замешательство.

— Когда ты перекрасилась в блондинку?

Анни плоско пошутила насчет веселой разведенки, и у Эльв сжалось сердце.

— Это парик, — поняла она. — На тебе парик.

— У меня лейкемия.

— Не может быть. — Девушка взволнованно вскочила со стула, схватила очередную сигарету и пристроилась на подоконнике. Она была похожа на птицу со сломанными крыльями. Зря она открыла дверь. — Это я виновата?

— Разумеется, нет, — изумилась Анни. — Эльв, у меня рак. В этом никто не виноват.

Эльв покачала головой. В ее глазах стояли слезы. Она всегда знала, что приносит несчастье. Он сказал тогда в машине, что дело именно в этом. Он понял, что она плохая девочка и заслуживает наказания. Эльв была уверена, что Клэр хорошая, а значит, сестра должна была спастись.

Плохой была она. Всегда она.

— Держись от меня подальше, — велела она матери.

— Эльв! — в ужасе воскликнула Анни.

— Иначе заболеешь еще сильнее. Я не могу быть такой, как ты хочешь. Клэр меня ненавидит, тебя я разочаровала. Разве не видишь? Ты должна меня отпустить.

— Я не могу.

Эльв отвернулась.

— Думаешь, мне не жаль, что погибла не я? Я могу жалеть хоть до скончания времен, но ничего не изменится. Мег не вернуть.

Эльв напоминала цветок. Она закрывалась, лепесток за лепестком, как цветы закрываются на ночь. Она прикурила и выдохнула тонкую струйку дыма.

— Просто уходи.

— Поехали домой. — Анни попыталась обнять Эльв, но та вывернулась. — Просто сядь ко мне в машину. Вот и все.

— Уходи, мам. Я серьезно. Забудь обо мне. — Эльв взяла себя в руки. Она умела причинять боль другим, почти как себе самой. — Я не хочу домой. Я даже видеть тебя не хочу. Убирайся! — Она распахнула дверь. — Придешь еще раз — вызову полицию. Скажу, что ты меня преследуешь. Ты мне не нужна. Забудь, что мы вообще знакомы.

Анни вышла в коридор, и дверь за ней захлопнулась. Она все сделала не так. Эльв была права. Она хотела, чтобы выжила Мег. Это была ее самая сокровенная, самая постыдная тайна; по крайней мере, она думала, что тайна. Но Эльв знала, что от нее отреклись, и теперь уже слишком поздно. Эльв навсегда потеряна для нее.

Анни заметила в конце коридора настороженный силуэт. Выходит, тот мужчина все время был рядом, выжидал, пока она уйдет. Анни ошибалась, полагая, что он потребует держаться подальше от Эльв. Ему это было не нужно. Эльв принадлежала ему.

Анни забыла, где оставила машину. Растерянная, она шла по улице. Старушки ушли с автобусной остановки. Раздался гудок, Анни подняла глаза и увидела на углу машину Смита. Пит снова нажал на гудок. Анни подошла и села в «вольво». Как хорошо, когда не надо рулить, не надо думать, не надо нести ответственность.

— У меня как раз выдалась свободная минутка, — Пит вывернул на шоссе. — Решил прокатиться.

— А как же моя машина?

— Завтра съезжу за ней на автобусе.

— Вы не говорили, что она сидит на героине, — укорила его Анни.

— Зачем? Вы и сами знали, — возразил Пит. — Просто надеялись, что ошибаетесь.

Анни откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Они съехали с шоссе и завернули в придорожное кафе. Пит заказал омлет с овощами, Анни — кофе и сэндвич с сыром, и еще яблочный пирог.

— Гулять так гулять! Наемся впрок, — пояснила она. — У меня завтра химиотерапия.

— Как и каждый второй вторник.

Пит Смит был превосходным сыщиком. Люди доверяли ему самое сокровенное. К тому же он разбирался в больничной документации. Проще простого, если понять систему.

— У вас и на меня заведено дело? Похоже, вам известно все на свете. Вам известно, сколько я вешу?

Пит засмеялся и покачал головой.

— Нет.

— Вам известно, что это парик?

Он признался, что да.

Анни коснулась головы.

— И как он вам?

Кто мог сказать ей правду? Только Пит Смит.

— Неплохо, — ответил он.

Анни оперлась локтями о стол.

— Вы следите за всеми своими работодателями?

— Только за вами.

Он ясно дал понять свои намерения. За соседними столиками сидели люди, но Питу и Анни было все равно.

— Я думала, вы умнее, — заметила Анни. — Разве вы не видите? Меня преследуют несчастья.

— У меня тоже была дочь, — признался Пит. — Все рухнуло. Она умерла от передозировки. Она была нашим единственным ребенком.

Анни взглянула на него.

— Простите. Как ее звали?

— Ребекка.

— Красивое имя.

Он настоял на том, чтобы отвезти ее домой. Найтингейл-лейн выглядела пустыней после пробок Астории. Анни пригласила Пита зайти, что-нибудь выпить. Он охотно согласился и попросил виски. Она нашла бутылку в шкафчике на кухне. Наверное, осталась от Алана. Себе она налила бордо. Какое счастье — не быть одной!

Пес не залаял, когда они вошли в дом, поэтому Анни отнесла напитки в гостиную, извинилась и пошла проверить, как дела у Клэр. Она немного постояла у двери спальни, слушая бормотание дочери. Клэр разговаривала с Шайло. Анни впервые после похорон слышала ее голос — приятный, тихий и размеренный.

День выдался тяжелым, но Анни с удивлением поняла, что радуется жизни. Ей хотелось навсегда остаться в этом мгновении между голосом Клэр и тем, что ждало ее в гостиной.

Пит навещал ее все чаще, помогал по дому, возил к врачу все лето и осень. Он проводил больше времени в Норт-Пойнт-Харборе, чем в своей квартире в Вестбери. Иногда готовил ужин — впервые в жизни. Когда он был женат, готовила жена, а после развода он решил, что глупо тратить время только на себя. Он нервничал, боялся, что еда подгорит, но оказался прирожденным поваром. Анни уверяла, что он мог бы работать в ресторане. Даже разборчивая Клэр полюбила его лазанью, грибной суп, голубцы по бабушкину рецепту — ароматное старомодное блюдо.

Они сидели на кухне. Анни резала хлеб, Клэр готовила салат, у ее ног дремала собака, и Пит верил, что жизнь только начинается. Он не знал, чем заслужил такое счастье, и ни за что бы от него не отрекся, хотя времени осталось немного. Может, потому они и сошлись так быстро. А может, он полюбил Анни в тот самый миг, когда она вошла в его контору в поисках дочери.

Он начал спать на диване в плохую погоду или если ужин затягивался допоздна. Однажды Анни вышла из спальни в ночной сорочке.

— Тебе неудобно, — заметила она.

Пит был слишком высоким для дивана. Его ноги свисали на пол.

— Удобно, — заверил он. — Отлично себя чувствую.

— А я нет. С тобой мне будет лучше.

С тех пор он спал с ней каждую ночь. Вставал пораньше и возвращался на диван, пока Клэр не проснулась. Анни смеялась над ним.

— По-твоему, она решит, что мы слишком молоды для серьезных отношений?

Пит привык улаживать проблемы, но здесь был бессилен. Он изучил литературу, несколько ночей просидел в Интернете. Поговорил с врачами, отвез карту Анни городским специалистам, чтобы узнать их мнение. Иногда он возвращался домой, по пути завернув за продуктами, но медлил входить, потому что хотел как можно дольше задержаться в светлом настоящем. Он знал, что ждет его потом. Он уже терял любимого человека и помнил, каково это. Морозный воздух как будто оседал в легких крошечными ледяными кристаллами. Пит оставил пакеты с продуктами в машине и отправился в гараж за лопатой. Он аккуратно расчистил дорогу до задней двери. Дыхание вырывалось изо рта клубами пара. Он мог бы заплакать, если бы был другим человеком. Если бы не похоронил дочь, не жил отшельником, не полюбил слишком поздно.

Когда он вошел в дом, купленные яйца уже замерзли в скорлупе. Мир был зачарован. В подобную метель, наверное, можно уснуть на сотню лет и обрести во сне утешение и молодость. Анни пила чай за столом, обмотав голову шарфом. Она наблюдала за Питом через окно. Смеркалось, снег отливал синим.

— Надо нанять кого-нибудь убрать снег, — заметила Анни. — Ты мог повредить спину.

Пит еще в школе заработал травму на футболе, но стыдился этого. Он считал, что за столько времени вполне мог излечиться.

— Мне нравится работать на свежем воздухе.

Пит снял куртку и перчатки, подошел к раковине, чтобы погреть руки под горячей водой — он почти не чувствовал пальцев. Он продолжал присматривать за Эльв, хотя Анни сказала, что не нужно.

Питу не нравилось то, что он видел. Девчонка и ее дружок провернули несколько краж. Однажды ночью Пит проследил за ними. Они отправились в Грейт-Нек, выбрали тихую улочку с богатыми особняками. Пит остановился поодаль. Лорри в черной куртке и шапке вылез из машины, сунул руки в карманы и пошел по улочке. Эльв восторженно следила за ним с водительского сиденья. Все время его отсутствия она почти не шевелилась, пока он наконец не вернулся легким шагом, с мешком на плече. Они умчались в свой собственный мир, даже не заметив «вольво» на углу.

Пит решил приготовить курицу с кнедликами, довольно сложный рецепт. Он хотел потянуть время, занять его простыми вещами. Первую пробу сняла неизменно разборчивая Клэр.

— Вкуснятина, — восхитилась она и, к его удивлению, попросила добавки.

Просто невероятно, что Пит сумел приготовить такое отменное, сытное блюдо. Люди давно разучились делать нечто подобное. Клэр готовилась к экзамену по истории и делилась лакомыми кусочками с собакой.

— Как ты это приготовил? — спросила Анни, когда они с Питом сели ужинать. — Может, ты на самом деле знаменитый шеф-повар, который притворяется детективом, чтобы спать с умирающими женщинами?

— Вода и мука, только и всего. — Его руки были белыми от муки. — Анни, — печально произнес он.

Анни обняла его. Она не понимала, как такой мужчина, как Пит, мог связаться с женщиной в ее положении. Она еще не рассказывала Клэр о вердикте врачей. Химиотерапию отменили. Ничего нельзя сделать. Анни мечтала об одном: дожить до выпускного Клэр. Дальше она не загадывала. В отношении Пита она не загадывала дальше сегодняшнего вечера.

Снег почти прекратился. Мела поземка. Сугробы мерцали, словно их посыпали сахаром. Питу померещилось, что в углах комнаты таится паутиной скорый конец.

— Что? — Анни заметила, как он поморщился. — Ты все-таки повредил спину!

Пит заверил, что уборка снега — превосходное упражнение, но на самом деле спина болела немилосердно. В ту ночь он ворочался с боку на бок. Вспоминал, как Эльв умчалась на машине. Вспоминал, как в последний раз видел дочь. Она вылетела из дома с воплем «Пошел к черту!», хотя он всего лишь хотел вернуть ее к нормальной жизни. Еще он думал об Анни, которая редко жаловалась или принимала обезболивающее. Она говорила, что хочет жить здесь и сейчас, а не готовиться к смерти.

Не в силах уснуть, Пит спустился за стаканом воды. Клэр сидела на кухне, погрузившись в учебник. Шайло вытянулся под столом. Клэр по-прежнему говорила редко, осторожно подбирала слова. Она не собиралась сдавать тесты для поступления в колледж, хотя была примерной ученицей. Будущее ее не волновало. Она боялась перемен и терялась перед выбором. Каждый день после школы она ходила на кладбище. Пока другие девочки встречались с парнями, танцевали, выпускали школьную газету, Клэр бродила среди могил.

Она не боялась мертвых и со временем привыкла к кладбищенскому одиночеству. Высоко над головой маячили верхушки сосен, тропинка часто была скользкой от грязи. Каждый раз она оставляла на могиле камень. По камню за день без сестры. Вещи Мег убрали из спальни. На чердаке осталась лишь одна кровать. Но Клэр сохранила коробку с вещами сестры: собрание романов Диккенса, потрепанный «На маяк» без обложки, бархатные ленты для волос, ботинки, которые Мег надела в тот день. В кожу впились кусочки стекла, словно острые осколки неба упали на землю. Клэр продолжала носить с собой листок со словом «оранжевый». Она достала его из кармана Мег, прежде чем врачи ее раздели.

Когда Пит пришел на кухню той ночью, Клэр удивленно подняла глаза. Почему он до сих пор не спит? Сама она обходилась пятью часами сна. Она спала так чутко, что могла проснуться из-за птички, севшей на ветку боярышника.

— Не спится?

Голос Клэр от долгого молчания был тихим и невыразительным. Надо было внимательно прислушиваться, не то он таял в пустоте.

— Сон не так уж важен.

— Совершенно согласна. — Клэр вернулась к чтению.

— И живот что-то побаливает, — добавил Пит.

Его не смущало, что Клэр говорит еле слышно.

Он очень долго жил один. Со временем он так привык к тишине, что пугался даже собственного голоса. Пит достал таблетку маалокса из шкафчика, сел за стол и заглянул в записи Клэр.

— Русская революция? Интересное время.

— Люди умирали ни за что. Разве не об этом вся история?

— Нет. Вся история — о любви, чести и роковых ошибках.

Клэр улыбнулась. Она знала, что Пит спит с ее матерью. Одеяла и подушки лежали на диване только ради ее спокойствия.

— Ты романтик, — заметила она.

Пит подошел к окну. Расчищенная дорожка уже покрылась сугробами. Утром придется все начать сначала. По правде говоря, несмотря на больную спину, ему было все равно. Клэр умная девочка. Она абсолютно права. Ему хотелось верить, что любые беды можно пережить. А как иначе?

ВОР

Я не пускала его в дом, пока он не пообещал, что не возьмет ничего ценного. Он побожился. Просто он хотел отдохнуть. Воровство — тяжелый труд. Он уснул в углу, свернувшись клубочком, и проснулся голодный как волк. Я поджарила яичницу и тост. Я не спускала с него глаз. Он вел себя прилично. Серебряные подсвечники по-прежнему стояли на столе. Жемчужная брошь мерцала у меня на шее.

Он составил список всего, что взял. Он захотел забрать искупление грехов и веру. Я разрешила. Когда забрезжило утро, я попросила его остаться, но поняла по его лицу, что это не впервые. Женщины хотели украсть его жизнь: дорогу, темную ночь, открытые окна, звезды. Весь мир принадлежал ему. Он ушел, поклявшись вернуться. Какая разница? Он уже все забрал у меня.

План был хорошим, но планам свойственно рушиться. Чуть что пошло не так, и план летит вверх дном, а ты ныряешь в кроличью нору. Вроде все было схвачено. Лорри не любил использовать грубую силу, предпочитал обаяние. Если говорить людям то, что им хочется услышать, они сами отдадут сбережения. Больше никаких взломов, перерытых шкафов, безумного риска. Пару раз их чуть не засекли на Лонг-Айленде. Особенно запомнился один случай. По мнению Лорри, это был знак свыше, что пора искать новое занятие. Они несколько дней следили за домом в Рослине, и, когда семья уехала, Лорри вышел из машины. Он размял затекшие руки и ноги и скользнул к открытому окну. Люди очень доверчивы, особенно в пригородах. Они склонны верить, что никто не причинит им вреда, хотя зло повсюду, его не избежать, даже если чувствуешь себя в полной безопасности. Лорри забрался в дом. Он шел в спальню за украшениями хозяйки и неожиданно наткнулся на восьмилетнего мальчика. Они смотрели друг на друга в коридоре в полной тишине. Мальчик, похоже, испугался. Лорри небрежно пояснил, что пришел починить телевизор. Мальчик поверил и отвел его в комнату. Лорри рассказал Эльв, что ребенка оставили дома в наказание за плохие оценки. Лорри приготовил парню миску хлопьев и ушел в обнимку с плоским телевизором.

Их погубил мистер Ортис. Он был умнее, чем считала Эльв. Почти как если бы паук сплел паутину и Эльв угодила прямиком в нее. Он сообщил в полицию, и к нему прислали сотрудницу, которая притворилась его женой. Ей подошло бы выступать на Бродвее. Она была прекрасной актрисой. Женщина пожимала плечами и жестикулировала. Эльв решила, что она не знает английского, и не стала прогонять ее с кухни. Но поддельная жена все понимала и записывала разговор. Она улыбнулась, когда мистер Ортис передал Эльв права на управление банковским счетом. На прошлых встречах Эльв пообещала, что он сможет удвоить свое состояние и не платить налоги. Она все возьмет на себя. Даст официальную расписку. «Там такая голубая вода, что вы заплачете и вспомните о детстве. Как свободны вы были, пока не приехали в Нью-Йорк, город бетона, темных тоннелей и авеню, где всем на вас наплевать! Банкиры хотят вас ограбить, налоговые инспекторы отнимают последние крохи, заработанные долгим и упорным трудом».

Лорри сочинил брошюру от начала до конца. Он хорошо поработал. В любом случае люди редко проверяют цифры. Они разглядывают фотографии домов в Доминиканской Республике и мечтают въехать в квартиру на первом этаже. Лорри трижды провернул эту аферу. Пара тысяч долларов никого не убьет. Пожилые люди так нуждаются в общении, что они с Эльв фактически оказывают им услугу, беседуя за кофе с печеньем. «Для вас мы сделаем исключение. Особое предложение, только для вас».

Лорри не хотел впутывать Эльв, но она настояла. Она ненавидела сидеть на шее. Эльв кололась каждый день, а это обходилось недешево. Она собиралась бросить, как только перестанет думать о плохом, но этот миг никак не наступал. Она отчетливо помнила, как летела машина, как мужчина запер дверь и расстегнул ремень. Эльв считала, что прекрасно разбирается в людях, пока не встретила мистера Ортиса. Она купила кое-что в магазине и встала в очередь за стариком. Он казался добрым простаком. Эльв со слезами на глазах произнесла, что забыла кошелек, и попросила двадцатку в долг до завтра. Ее мать больна, она оставила сумочку в больнице. Старику нравилось, что его навещает хорошенькая девушка, пьет с ним кофе, приносит булочки. Она вернула одолженную двадцатку и заметила, что знает, как удвоить сбережения, если не зевать, когда удача падает прямо в руки. Мол, она только что вложила деньги матери. Эльв осторожничала, не спешила, хотя Лорри торопил ее. Он боялся, что жертва поймет, в чем подвох. Даже идиот распознает ложь, если дать ему поразмыслить.

В день, когда мистер Ортис подписал бумаги и протянул чек, поддельная жена позвонила напарнику на улице. Эльв арестовали, как только она вышла из дома. Она инстинктивно попыталась сбежать и врезала полицейскому, который ее схватил. Ей вменили в вину сопротивление аресту, а значит, об освобождении под залог можно было забыть. Эльв ничего не говорила, как учил Лорри. Даже не назвала своего имени. Лорри несколько дней не знал, где она. Он часами ждал на скамейке у квартиры старика и паниковал, если Ортис выходил на прогулку с друзьями. Эльв так и не вернулась в квартиру. Лорри обыскал Асторию, затем объехал Норт-Пойнт-Харбор. Никаких звонков на сотовый, никаких сообщений от семьи Эльв. Наконец он получил письмо. Эльв пришлось пройти детоксикацию в городской тюрьме. Ей было так плохо, что она в результате попала в лазарет. Ей давали только парацетамол и валиум, но в конце концов накормили аминазином, чтобы не было судорог. У нее узнали имя, но не адрес. Она соврала, что живет на улице.

«Не приходи, — написала она. — Не хочу, чтобы ты меня такой видел».

На самом деле Эльв боялась, что на Лорри падет подозрение. По дороге в участок ее спросили, есть ли у нее партнер. Она никогда не наведет копов на Лорри. Ей не привыкать к железу, хлебу, воде, веревкам. Они не могут ее напугать. У Эльв отняли одежду, кольцо и сумочку. В столовой она держалась особняком, не замечала ни задир, ни подлиз. Она поступала как в Уэстфилде. Хорошо себя вела. Как в подвале того мужчины. Искала путь к спасению. Ждала возможности сбежать.

Эльв уговаривала Лорри уехать из Астории, скрыться. «Я справлюсь, — написала она. — Мне не впервой».

Лорри прибрал квартиру. Выбросил все, что могло послужить уликой или связать их имена. Сел в машину, вернулся в Норт-Пойнт-Харбор и припарковался напротив дома Вайнштейнов. Светало. Город как будто вымер. Лорри выкурил несколько сигарет, подивился людской глупости, причем себя счел самым главным дураком, после чего поступил как всегда — составил план. Утром Пит вышел за газетой и увидел машину. Он узнал ее и сунул газету под мышку. Если это Лорри, он разобьет ему голову. Если Эльв в машине одна, он отведет ее прямо к матери, сделает Анни бесценный подарок.

В пижамных штанах и купальном халате он зашагал по Найтингейл-лейн. Еще не рассвело, но на горизонте загорелась голубая полоса. Птицы начали перекликаться. У машины были тонированные стекла, поэтому Пит не знал, сидит в ней Эльв или нет. Не машина, а кусок дерьма. «Олдсмобиль» наверняка побывал не в одной переделке. Стояла весна, время года, которое Пит научился ненавидеть, подобно Клэр и Анни. Он ненавидел мелкий гнус, и влажность, и несмолкаемый щебет птиц. Ненавидел зеленые деревья, полные надежды, когда возил Анни на кладбище к Мег. На прошлой неделе она выбрала участок для себя. Ей повезло, она упокоится рядом с дочерью. Анни бурно радовалась своей удаче.

В этом году Пит посадил немного хилых помидоров. Анни совсем ослабела. О настоящем огороде речи не шло, хотя Пит выполол все сорняки, в надежде, что она поправится. Он носил ее по лестнице вверх и вниз. «Мой герой», — шептала она. Она не шутила, и оттого все становилось только хуже.

Пит подошел к «олдсмобилю», постучал в водительское окно и отступил в росистую траву. Лорри открыл дверцу и вылез из машины.

— Она говорила, что ее родители разведены, — заявил он.

Лорри держал руки в карманах. Он видел, как Пит вышел из дома за газетой, и теперь гадал, кто он, черт возьми, такой.

— Я новый приятель ее мамы, — пояснил Пит.

Он уговаривал себя подождать, не спешить с выводами из-за того, что случилось с Ребеккой, не бросаться на парня, который был моложе и сильнее, — хотя Пит вполне мог врезать ему пару раз.

Лорри смотрел мимо него. В доме было темно.

— Не надейся поговорить с ее матерью, — предупредил Пит. — Она умирает.

Они стояли на углу и глядели на лужайку Вайнштейнов. Давно пора подстричь. Настоящее бельмо на глазу. Соседи даже собирались подать коллективную жалобу.

— Эльв нужен адвокат, — признался Лорри. — Позаботитесь об этом?

Пит кивнул. У него остались друзья в городе. Он выяснит, где она и что ей нужно.

— Ладно. Хорошо. Это все, что я хотел узнать, — Лорри открыл дверцу машины и помедлил. Достал письмо из кармана куртки. — Передайте ей, пожалуйста.

— Потому что тебя не будет?

«Беги, спасай свою задницу», — подумал Пит, но промолчал. Слова были ни к чему.

— Потому что все изменится, когда она выйдет. Станет лучше.

— Ну да, конечно, как же. Но письмо передам.

Лорри закурил. Его руки дрожали, потому что он давно не спал. Он увидел знак остановки на углу. Прошло много времени, прежде чем она ему рассказала, но все равно подробностей он не знал.

— Так вот где это случилось, — задумчиво произнес он. — Убил бы гада.

Пит пожалел, что бросил курить. Ему уже не хотелось избить Лорри. Он знал, как выглядит человек, раздираемый на части любовью.

— Кем надо быть, чтобы так поступить с маленькой девочкой? — Лорри выдохнул дым. — Его считали образцом, потому что он работал учителем. Она называет его Гримин. Узнать бы его настоящее имя и прикончить сволочь.

— Я сделаю все, что смогу, — заверил его Пит.

Он не подал виду, но в его голове уже завертелись шестеренки, как перед каждым новым расследованием.

— Ну тогда все. — Лорри хлопнул Пита по спине, тот поморщился и отпрянул. — Спина болит?

— Без тебя ей будет лучше, — заметил Пит. — Сам прекрасно знаешь.

Пит стоял на углу и смотрел, как Лорри садится в машину, разворачивается и уезжает — медленно, с выключенными фарами. Он привык убегать. Пит сунул письмо в карман халата.

Он заварил крепкий кофе, позвонил Наталии и попросил посидеть с Анни. Как только она приехала, он отправился в город. Сделал пару звонков и смог действовать как представитель семьи. Ребекка несколько раз попадала в полицейский участок, так что у стойки регистрации и в комнате для посещений его преследовало дежавю. Говорят, порой людям снятся совершенно реальные сны, а потом они просыпаются в своих кроватях, целые и невредимые.

Привели Эльв, ее глаза метнулись на него. Девушка не сумела скрыть разочарования. Их оставили одних на десять минут. Хватило бы и меньшего.

— Я вас не знаю, — удивилась она.

— Я найду адвоката. Ты должна мне доверять.

Пит представился хорошим другом ее матери.

Мужчина средних лет. Седой, высокий, встревоженный.

— Она вас прислала?

— Она болеет, Эльв. Она не знает, что ты здесь. — Пит полез в карман куртки. — Меня прислал он.

Эльв впервые оживилась. Она разорвала конверт, прочла письмо и со слезами на глазах откинулась на спинку стула.

— Он приехал к вам домой?

Пит кивнул.

Эльв отвернулась и всхлипнула.

— Что случилось на углу? — спросил Пит.

Эльв снова повернулась к нему и нахмурилась.

— Если вы мне помогаете, это еще не значит, что вы меня знаете.

— Уверена? — спросил Пит.

— Абсолютно. — Эльв сложила письмо и сунула в рукав. Она будет перечитывать его, пока не выцветут чернила. — Вы меня не знаете.

В день слушания Пит занял место в заднем ряду. Он все рассказал Наталии, и она настояла на своем присутствии. Для Анни наняли сиделку. Наталия взяла такси и встретилась с Питом в центре. Она была взволнована. Питу пришлось помочь ей подняться по лестнице.

— Лучше бы это случилось со мной, — в отчаянии сказала Наталия.

Она никогда раньше не была в суде и оделась слишком нарядно. На ней был черный жакет-шанель, шпильки и жемчужное колье. Она достала из сумочки носовой платок.

Пит похлопал Наталию по руке. Он не знал, о ком она — об Анни, или Эльв, или обеих сразу.

— У нее прекрасный адвокат, — заверил он. — Сэм Карлайл.

Его порекомендовал сам окружной прокурор.

— Мы надеемся на лучшее.

Когда надзирательница ввела Эльв в зал суда, девушка увидела на последнем ряду Пита. Он был высоким и приметным. Потом она узнала Аму и быстро отвернулась, покраснев от стыда. Эльв понимала, что выглядит развалиной. Неудивительно, что бабушка, похоже, в шоке. Детоксикация далась нелегко. Эльв искренне хотела умереть, но все время думала о Лорри, ослепительном луче света, единственном, чего у нее никто не отберет.

Оттого что Наталия пришла в суд, стало еще хуже. У Эльв горели глаза и грудь. Она начала мечтать об огороде и шпалерах, заплетенных душистым горошком, скучать по маминым сказкам. Ей хотелось вернуться в место, которого больше не существовало. Она поискала в зале суда Лорри, не нашла и вздохнула с облегчением. Он вполне мог выкинуть какую-нибудь глупость, перевернуть скамью, попытаться вызволить Эльв. Лорри написал в письме, что отправляется на поиски богатства. Каждый день без нее он будет трудиться ради их общего будущего. Он обязательно вернется. Ей остается только ждать.

Эльв смотрела в пол, пока зачитывали обвинение. Адвокат признал вину в хищении имущества в крупных размерах и ходатайствовал о смягчении приговора. По закону Эльв светило до пятнадцати лет. Но она так молода! Совсем девочка. Молодая умная девушка из хорошей семьи совершила ошибку. Ваша честь, взгляните на ее бабушку в заднем ряду. Эльв посмотрела через плечо. Наталия встала. Эльв узнала черный кашемировый жакет, который так часто мерила перед большим зеркалом в золоченой оправе на Восемьдесят девятой улице. От такого жакета не отказалась бы сама Одри Хепберн. Бабушка помахала рукой, и Эльв помахала в ответ. Ее сердце сжалось.

— Ама! — крикнула она.

Судебный пристав попросил Эльв не шуметь и говорить, только когда к ней обращаются. Разумеется, она повиновалась. Она повернулась к судье и больше не смотрела на бабушку. Все слышали, как Наталия плачет. Возможно, именно поэтому судья пообещал обдумать ходатайство адвоката о смягчении приговора.

Пит поддерживал связь со старыми друзьями. Он каждый день просматривал газету. Они с Наталией решили поберечь не только Анни, но и Клэр. Но уже после первого слушания девушка случайно увидела, как Пит выбрасывает газету в помойку. По дороге в школу она выудила газету из мусора, сунула в рюкзак и побежала на школьный автобус. Даже в ясные дни Клэр думала о кладбище. Вот почему она всегда носила шарф. Она навещала Мег после школы, а на кладбище было прохладно. Листья на деревьях вдоль кладбищенских дорожек свернулись и почернели по краям. Клэр хотелось лечь в высокую траву и смотреть на мир, пока глаза наконец не закроются.

Автобус до школы Грейвс останавливался на углу. Клэр села в автобус, кивнула знакомым девочкам и, как обычно, прошла в конец. Она развернула газету и нашла небольшую заметку в разделе городских новостей. Предъявлено обвинение мошеннице из Астории, которая пыталась обманом лишить людей сбережений. С мутного снимка смотрела женщина с длинными темными волосами. На пальцах Клэр осталась газетная краска. В заметке Эльв называли «Элизабет Стори», и потому она казалась незнакомкой.

В день вынесения приговора Клэр встала раньше Пита и сходила за газетой. Он спустился заварить себе кофе и увидел, как девушка, сгорбившись, читает на крыльце. Эльв удостоили лишь пары строк. На улице было совсем тепло, стоял один из тех погожих весенних деньков, которые Клэр особенно ненавидела. Шмели гудели над остатками огорода.

Пит подошел и сел рядом. Анни стало еще хуже, поэтому он почти не следил за судом.

— Сколько ей дали?

— От трех до пяти, — Клэр выбросила газету. — Смертный приговор — это для Мег.

— Это был несчастный случай, — возразил Пит. — Сама знаешь.

Клэр должна была собраться. Нечего жалеть сестру. Она не станет думать об Эльв в тюрьме, вспоминать, как мужчины схватили ее в Уэстфилде, как она неслась по Найтингейл-лейн в тот страшный день, словно демон наступал ей на пятки. О том, как Эльв взяла ее за руку и они медленно пошли домой. Эльв знала, что Клэр за ней не поспеет.

— Давай приготовим томатный суп, — предложил Пит.

В холодильнике было немного магазинных помидоров и упаковка сливок. Анни почти перестала есть. Может быть, ей захочется супа.

Клэр кивнула.

— Ей понравится.

Когда они вошли в дом, Клэр выпалила:

— Спасибо, что промолчал об Эльв. Мама бы переживала.

— Любовь похожа на лупу, — произнес Пит. — Так считает твоя мама.

— Неужели? А я думала, она похожа на пачку вранья.

— Разве можно упаковать вранье? Наверное, для этого нужен специальный аппарат.

Клэр засмеялась.

— Если смотреть на любовь издалека, считает твоя мать, она покажется далекой. Но на самом деле она рядом. Она та же, что и прежде.

Суп сварился, и Пит отнес обед наверх на подносе. Анни мысленно составляла список дел после своей смерти. Кто-то должен продать дом, убедить Клэр поступить в колледж, записать Шайло к ветеринару на прививку от бешенства. Еще нужно прочистить канавы, отказаться от писем на почте, заплатить налоги. Она слишком устала, чтобы записывать, но постоянно думала обо всем, что не успеет сделать. Думала и думала, пока не осталось лишь самое главное.

— Я принес отличный ржаной хлеб. — Пит указал на тост рядом с тарелкой. — В точности как ты любишь. Зерновой.

Анни взяла его за руку, как только он поставил поднос, и заговорила с неожиданной страстью.

— Ты уже так много для меня сделал! Можно, я попрошу еще об одном? Приглядывай за ней.

— У Клэр все хорошо. Она внизу, готовится к урокам.

— Да, Клэр… Но я о другом.

Пит сел на краешек кровати. Он прекрасно знал, о чем она. Как жаль, что придется покинуть эту комнату, как жаль, что они не встретились с Анни много лет назад! Как объяснить Клэр, что это и есть любовь? Право просить. Стремление исполнить просьбу.

— Конечно, — пообещал он. — Можешь не беспокоиться об Эльв.

Клэр закончила школу Грейвс с отличием. В то утро сиделка предупредила, что Анни может не дожить до вечера. Клэр решила не идти на выпускной и остаться с матерью, но бабушка ей запретила. Анни мечтала увидеть дочь в белой шапочке и мантии. Она жила ради этого дня. Наконец Клэр надела выпускной наряд и поднялась в комнату матери. Занавески были задернуты. Клэр импульсивно задрала подол мантии и станцевала канкан. Все засмеялись, даже Анни.

— Ура! — еле слышно, но радостно воскликнула Анни.

Пит пошел на выпускной с Элизой и Мэри Фокс. Он ни на секунду не выключал сотовый. Сидел на стуле на футбольном поле и ощущал себя баскетбольным комментатором в прямом эфире.

— Директор поднялся на сцену, — сообщил он.

— Скажи им, что он толстый и потный, — вклинилась Мэри Фокс.

— Преподаватели выстроились в шеренгу, — добавила Элиза. — Народу набилось, как сельдей в бочке.

Наталия жила с ними последние несколько недель. Сейчас она лежала рядом с Анни в кровати и держала трубку у уха дочери. Когда директор объявил имя Клэр, они загикали и притворились, что не плачут. С каким трудом они дождались этого момента! Через некоторое время у Наталии сжалось сердце. Анни задыхалась.

— Я позову врача.

— Не надо, — пробормотала Анни.

Она хотела закрыть глаза, но старалась дослушать репортаж с выпускного. Аплодисменты и возбуждение рекой лились в комнату. Грянул марширующий оркестр. Наталия обняла дочь и запела колыбельную, которую пела давным-давно. Анни с удивлением припомнила слова. Она представила спальню родителей в Париже, оранжевый свет, который сочился из-за белых штор. Пахло цветами каштана, медленно, ритмично шелестели листья. «Спи, моя сладкая. Спи день и ночь. Я всегда буду рядом».

Пит и Клэр уехали из школы, как только Клэр вручили диплом. Они бросили Элизу и Мэри Фокс и побежали на забитую машинами парковку. На бамперах и антеннах развевались ленты: «Поздравляем», «Удачи». Клэр бросила диплом на заднее сиденье и сорвала шапочку. Поля вокруг школы зеленели. Родители выпускников ликовали на футбольном поле. Раздали несколько наград. Награда по литературе предназначалась Клэр. Ничего, Мэри заберет. Заведующая кафедрой литературы, мисс Джаррет, прочла стихотворение, которое Клэр написала в период молчания. Клэр было наплевать на награду. В ее стихотворении говорилось о венецианской «Золотой книге» шестнадцатого века с именами мастеров-стеклодувов. Клэр перечисляла способы разбить стекло. Камни, грозы, град, беспечность, рогатки. Всего не упомнишь.

На обратном пути Пит превысил скорость. Они мчались по городу, Клэр опустила окно и высунулась наружу. По ее лицу текли слезы. Пит свернул на дорогу вдоль залива, хотя обычно они избегали места аварии. Это был кратчайший путь домой.

Клэр сидела к нему спиной, но Пит знал, что она плачет. Он похлопал ее по плечу. Клэр тихо всхлипнула.

— Она дожила до сегодняшнего дня, — напомнил Пит.

После того как они приехали домой, Клэр побежала к матери. Она не была самой умной или самой красивой дочерью, зато закончила школу, а это много значило для Анни. Пит зашел на кухню. Наталия услышала машину и спустилась, желая оставить Клэр с матерью наедине. Она протянула Питу чашку кофе. Они с Анни обо всем поговорили, но еще не закончили.

Когда Наталия вернулась в спальню Анни, Пит пообещал, что скоро придет. Он немного посидел на кухне с собакой. Закрыл лицо руками и заплакал. Успокоившись, он погладил Шайло по голове. Это не его дом, не его семья, не его собака, но это его горе. Зазвонил телефон, до нелепого громко. Тикали кухонные часы. Ничем не примечательный июньский день. Такие вряд ли кто запоминает. Пит высморкался в салфетку. Возможно, это бывший муж звонит. Он не смог прийти на выпускной Клэр, потому что в его школе тоже был праздник. Какая разница, все равно его никто не ждал. Пит тоже не хотел с ним говорить, но телефон звонил и звонил. Пришлось снять трубку, чтобы он наконец заткнулся.

— Алло? — Питу было неловко.

— Кто это? — спросил женский голос.

На короткое тревожное мгновение Питу померещилось, что это его дочь, Ребекка, пробилась из-за грани бытия. Потом он понял.

— Это Пит, Эльв.

Эльв чуть помолчала и продолжила:

— Мне разрешили позвонить. Я знаю, что сегодня выпускной. Клэр, наверное, не станет говорить?

— Она наверху с вашей матерью.

— Мама тоже не захочет меня слушать?

Пит взглянул на дерево во дворе. Анни рассказывала, что Эльв любила сидеть на нем, подобно дриаде, даже под дождем.

— Наверное, захочет. Но не сможет. Ты понимаешь, о чем я? — спросил Пит.

— Хоть разок бы с ней поговорить. Я так хочу извиниться!

Пит пообещал спросить у Анни. Поднявшись наверх, он увидел, что Клэр свернулась калачиком на кресле, а мантия комком валяется на ковре. Пит поднял ее и повесил на спинку стула. Он подошел к кровати. Возможно, Анни его не узнает, но он наклонился сказать ей, что об Эльв не надо больше беспокоиться. Она стала прежней девочкой с длинными черными волосами, которая гуляла с мамой в огороде.

Свет, лившийся через окно, менялся. Он странно вспыхнул перед самыми сумерками и поблек до синих полос. К вечеру все было кончено. Клэр спустилась и открыла заднюю дверь. Она слышала, что так выпускают душу. Ее горе вырвалось наружу парой сокрушительных рыданий. Клэр собралась с силами и посмотрела на часы. Время смерти ее матери. Шайло глядел во двор, и Клэр открыла дверь пошире.

— Вперед, — поторопила она.

Пес порысил на лужайку. Зазвонил телефон, но Клэр не обратила внимания. Она всегда считала речь излишеством, а теперь еще больше, чем раньше. Слова — всего лишь пачка вранья, как их ни тасуй. Малиновки вспорхнули на деревья.

Телефон продолжал трезвонить. Клэр наконец сняла трубку и поднесла к уху.

— Мама? Это ты? — произнес женский голос.

Клэр швырнула трубку на рычаг, как будто обожглась. Птицы усердно вили гнезда. Ни одна не пела. Начал моросить дождь, все стало серым. Пит вошел в комнату. Он услышал звонок и побежал, чтобы ответить, но понял, что опоздал, как только увидел лицо Клэр.

— Она уже звонила, — признался он.

— Пусть убирается к дьяволу.

Обоим не хотелось говорить. Они стояли у двери и смотрели, как собака бродит вдоль забора. Не считая длинных стеблей помидоров, которые Пит посадил в углу, огород зарос сорняками. Крапива, чертополох, дурман, паслен. Несколько робких лоз душистого горошка начали взбираться по изгороди. На желто-зеленых усиках набухли блестящие бледные бутоны. Спустилась Наталия. Она накрыла Анни белым льняным покрывалом, которое привезла с собой из Франции, тем самым, что лежало в гостевой комнате, когда девочки были совсем юными. Тогда Анни проспала семнадцать часов и комнату заливал оранжевый свет. Скоро им придется позвонить по девять-один-один и вызвать машину. Но пока они стояли у двери и дышали вечерним воздухом. На земле не было места, куда бы им хотелось сейчас пойти.

ПОДМЕНЫШ

Мне говорили, я такая же, как другие дети, но у меня были когти и хвост. Мне говорили, это не имеет значения. Я надену плащ и перчатки и стану такой же, как все. В темноте не будет видно, что у меня острые зубы.

Я ходила в школу и работала по дому. Носила ведра с водой вверх по склону холма. Заправляла кровати и подметала пол. По ночам я вылезала в окно и гонялась за кроликами. Я всегда купалась в пруду перед возвращением домой, чтобы смыть кровь. Мне накрывали завтрак — чай и тост, — а я говорила, что не голодна. Но это было неправдой.

В Париже Клэр больше всего нравилось, что ее никто не замечал. Она могла гулять часами и ни с кем не разговаривать. Конечно, некоторых мест она избегала: мороженицы на острове Святого Людовика, рю де Турнон, книжного магазина «Шекспир и компания». Когда-то они с Мег договорились не ходить туда поодиночке.

Клэр покупала подержанные книги на лотках у реки. Следила, чтобы не было никаких посвящений. Она избегала сентиментальных проявлений любви и верности. Прошло три года с тех пор, как Клэр переехала в Париж с бабушкой. Дом продали, Наталия отказалась от квартиры на Восемьдесят девятой улице. Клэр так и не поступила в колледж — не стала подавать документы. Она хотела уехать туда, где они были счастливы. Собрала всего одну сумку и взяла с собой Шайло. Сейди по-прежнему жила с бабушкой. Кошка и собака, вынужденные делить тесную квартиру, заключили перемирие. Клэр презирала кошку, и Сейди, вероятно, это чувствовала. Когда девушка была поблизости, кошка пряталась под диван и время от времени цапала ее за обувь.

Шайло повсюду ходил с Клэр. Он охранял ее, пока она гуляла поздним вечером под тяжелыми, нависающими облаками. В этот час по улицам бродят лишь те, кто не может уснуть, кого преследует любовь: погибшая, потерянная, отвергнутая. Они невидимками скользят среди теней, стремясь остаться наедине со своим отчаянием. Клэр коротко стриглась и ходила в потертом жакете, в котором мать работала на огороде. Еще у нее были джинсы, купленные лет десять назад, и ботинки, которые она носила в старших классах, когда ждала автобус на углу Найтингейл-лейн. Клэр нравились зеленые парижские ночи, зеленый воздух, скользкие зеленые тротуары после дождя. Она часто заходила в кафе в Маре рядом с квартирой бабушки. Ее все знали, но делали вид, что она им незнакома. Клэр ценила эту грубоватую любезность. Она никогда не смотрела на официантов или хозяина. Не хотела вежливо беседовать о погоде или новостях, не нуждалась в общении. Ей требовались только кофе и тихий столик у окна.

В Париже с нею не раз хотели познакомиться мужчины, но Клэр не обращала на них внимания. Она считала, что любовь губит людей, и держалась особняком. Однажды она искала лук-шалот в овощном отделе магазина. К ней подскочил мужчина и поцеловал. Схватил и притянул к себе, прежде чем она успела опомниться. Заявил, что не смог устоять перед такой красотой. Клэр побросала покупки и ушла из магазина. Она ни разу больше в нем не появилась, хотя он был у самого дома.

Клэр больше не интересовали оттенки солнечного света в Париже. Она помнила, как составляла списки с Мег. Свет был то розовым, то светло-лимонным, приглушенно-лиловым или дымчато-серым. А однажды днем он был оранжевым. Клэр предпочитала темноту и потому любила Париж. Его называют городом света, но не тогда, когда в дождливый день приходится поднимать воротник пальто. И не в сумерках. Клэр потеряла интерес не только к свету, но и к дружбе, еде, беседам, мужчинам, любви, школе, работе, мечтам. Она запиралась в своей комнате и спала целыми днями. Поднявшись с помятым лицом, съедала на ужин тарелку супа или горсть крекеров. Иногда ее бабушка боялась, что Клэр вот-вот исчезнет. Что от нее останется, если она продолжит прятаться в своем неуклонно сокращающемся мирке? Ботинки, шапка, пальто — больше ничего. Клэр говорила только в случае крайней необходимости, но что считать таковой? Если соседи с ней здоровались, она вздрагивала, будто от укола булавкой.

Иногда ей снились кошмары. Сон спасал Клэр от всего, кроме них. Наталия несколько раз слышала, как внучка кричит во сне на тарабарском языке, на котором говорили сестры Стори.

На ночных прогулках Клэр искала камни, по одному за каждый день небрежения могилами матери и сестры. Камни копились под кроватью, в шкафу, в ящиках комода. Самыми красивыми были гладкие камни, выловленные рыбацкой сетью на мелководье Сены, но круглые белые из Тюильри ей тоже нравились. Ее коллекция так разрослась, что в ветреные дни квартира громыхала. Соседи снизу потеряли терпение и начали жаловаться. Обитателям дома снились землетрясения и обвалы. Вскоре подобные сны стали мучить даже самых маленьких детей. Молодая пара съехала, решив, что дом проклят. Владелец обрадовался, нашел новых жильцов и удвоил плату.

Клэр часто задавалась вопросом, не демон ли она сама. Давным-давно Эльв научила ее узнавать демонов — лежа рядом в кровати, прошептала безошибочные приметы. Демоны отмечены черными звездами и светлыми глазами. Когда они входят в комнату, оконные стекла покрываются морозными узорами, а растения увядают. Если попадешь в беду и обратишься к демону в миг отчаянной нужды в нем, то встретишь пустоту. Такой была и Клэр.

Мег уже была бы взрослой женщиной со своей собственной жизнью, если бы Клэр не позвала ее в машину. Сестра любила книги. Возможно, она стала бы писательницей и жила в Лондоне или на Манхэттене. У нее был бы любовник или муж. Ребенок или даже несколько. Клэр не было прощения. Она гуляла по Парижу в темноте, но не видела ни желтых фонарей, ни горбатых горгулий, ни гулкой мостовой, ни парков за чугунными оградами. Ее больше не волновали такие человеческие проблемы, как любовь и счастье. Она верила в наказание, кару и злой рок. Клэр считала, что они с Эльв два сапога пара. Иногда она подолгу стояла на берегу реки в измазанных грязью ботинках. Ветер со всей силы толкал ее в спину. Что изменится, если она не вернется?

Однажды днем Наталия увидела, что внучка забралась на подоконник и уставилась на пену белых цветов каштана. На дворе стояло самое ужасное время года, ненавистная пора фиалок, пыльцы и зеленого света — весна. Прошло время, но Клэр во многом осталась прежней. Она не поступила в университет, не работала, не влюблялась, не готовила еду, не целовалась до головокружения. Она считала, что лучше держаться подальше от людей. После того ужасного дня она думала, что приносит беду.

Наталия увидела, как Клэр качается на подоконнике, и позвала ее, но внучка не ответила. Мир гас. Возможно, дело было в нервном расстройстве, душевном кризисе, вызванном травмой и стрессом. Наталия подозревала, что Клэр порабощена самой идеей рока. Сильная и искренняя вера творит чудеса. В реальном мире появляются плоды фантазии — чудовище за дверью, демон за спиной.

Наталия втащила внучку в комнату — точно вырвала сомнамбулу из сна. Она тянула так сильно, что вывихнула плечо. Но она была не из тех, кто сдается. Наталия втайне писала Эльв каждую неделю. Болтала о соседях, рассказывала байки о квартале Маре. Она записывала истории местных жителей: как долго они жили в своих квартирах, как звали их мужей и жен, разные домашние новости — что ели на ужин, хорошо ли было приготовлено, какая стояла погода. Наталия не сдавалась, хотя не получала ответов. Она думала, что внучка выбрасывает письма не читая. Она понятия не имела, как сильно Эльв нуждается в ее письмах. Однажды Наталия простудилась и несколько недель не писала. Вскоре после этого пришло письмо из Штатов — первое письмо от Эльв. «Мадам Мишель вышла замуж за своего ухажера? Что случилось со щенком мальтийской болонки, которого он ей подарил? Она набралась смелости признаться, что у нее аллергия на собак? Из кафе на углу уволили всеми любимого официанта, который так уставал на двух работах, что засыпал на ходу с подносом в руке? Каштан зацвел? Воздух пахнет миндалем? Какого цвета свет? Когда ты мне напишешь?»

Наталия никогда не сдавалась. Это было ее жизненным принципом. Вот почему она влепила Клэр пощечину.

— Проснись! — крикнула она.

Изумленная Клэр схватилась за щеку.

— Что ты затеяла? Хочешь покончить с собой?

Клэр покачала головой. Похоже, она сама не знала.

Ночью Наталия собралась в туалет. Несмотря на слабеющее зрение, она заметила черные крылья. Точно мотылек бился в плену тесного коридора. Неясная тень метнулась мимо зеркала в позолоченной раме у двери. В зеркале никто не отразился, и все же здесь кто-то был. Наталия велела себе успокоиться. Ей померещилось, что она увидела крошечную женщину с черными крыльями.

Наталия села и щедро плеснула себе виски из бутылки «Джонни Уокера», оставшейся от Мартина. Она всегда скучала по мужу, но сегодня особенно. Она была в смятении. Неужели она вообразила существо в коридоре? Не пора ли навестить окулиста или даже психиатра? Наталия осушила второй стакан и задумалась насчет третьего. Мадам Коэн всегда утверждала, что демоны реальны. А иначе откуда взяться бедам, которые преследуют человечество? Как бы то ни было, Наталия не отдаст демонам свою внучку, будь они созданы из кожи и костей или из праха и воспоминаний.

На следующий день она пошла навестить мадам Коэн в ее магазине на рю де Розье. У обеих были горести, которые они поверяли лишь друг другу. Их дружба была необычной и редкой. Как правило, дружба основана на пустяках и протекает за игрой в карты и чашкой кофе. Но их сплотили суровые времена, полные трагедий и борьбы за выживание. Дамы сидели в задней комнате, уставленной коробками с картошкой, луком, и пили исходящий паром чай «Марко Поло» из чайного магазина «Марьяж фрер» на рю дю Бур Тибур, в котором продавалось более четырехсот сортов. Хороший чай был одной из немногих слабостей мадам Коэн. Маленький круглый стол был покрыт свежевыглаженной скатертью. Линолеум на полу отслаивался, но чайные ложки, привезенные из Москвы, были из чистого золота. Семья всегда славилась ювелирами и золотых дел мастерами; бабушка мадам Коэн зашила ложки в подол пальто, когда бежала во Францию. Она проглотила горсть бриллиантов, предназначавшихся для броши графини, и в муках извергла их в ночной горшок. Самый большой бриллиант был вставлен в обручальное кольцо, которое принадлежало матери мадам Коэн, а теперь ей самой. Оно каждый день напоминало ей о страданиях и самопожертвовании бабушки.

Мадам Коэн уже встречалась с демонами и потому почти не удивилась рассказу Наталии. Подруга не сошла с ума, она узрела мировое зло. Сестры Лии Коэн, о которых она никогда не говорила, из-за того что воспоминания причиняли нестерпимую боль, исчезли в вихре пепла — конечно, это было из-за прикосновения демона. Она часто вспоминала ту летнюю поездку за город. Это был их последний совместный пикник. Сестры понятия не имели, что демоны уже летят в Париж, рассаживаются на деревьях. Они все перемазались персиковым соком. На девушках была не по сезону теплая одежда. Оставшись одни, они сбросили платья и разлеглись на траве. Лия Коэн захватила с собой акварель и нарисовала сестер оттенками желтого, пшеничного и оранжевого. Ее сестер звали Ханна и Марлина. Вскоре их убили на войне. Эскиз пропал после первой свадьбы мадам Коэн, во время поспешного переезда. Тогда все очень легко терялось. Но даже сейчас, когда мадам Коэн закрывала глаза, она видела лица сестер. Прекрасные девушки в белых сорочках сидели на траве.

Разумеется, она поможет Наталии. Она в некотором роде эксперт по демонам. Она всему научилась у бабушки и матери, которые владели тайным знанием. Одного этого было достаточно, чтобы мечтать о дочери-преемнице.

Мадам Коэн посоветовала расставить на окнах блюдца с солью и опрыскивать воздух соленой водой каждый вечер. Наталия вернулась домой и все сделала. Вскоре гудение крыльев смолкло. Никто больше не порхал по коридору. «Прекрасно!» — воскликнула мадам Коэн, когда Наталия отчиталась об успехе. Но этого было недостаточно. Клэр оставалась апатичной и почти не вставала с кровати.

Мадам Коэн считала, что Клэр должна найти интересную работу. Наталия попросила подругу взять девушку к себе в ювелирную лавку, которая находилась всего в паре кварталов. Клэр нуждалась в расписании, ответственности, руководстве. Мадам Коэн совершит мицву, доброе дело, если наймет Клэр, у которой нет опыта работы, а из рекомендаций — только бабушкина любовь. Лия Коэн решила, что сперва поговорит с Клэр. Благотворительность и глупая слепая вера не одно и то же.

В назначенный вечер мадам Коэн пришла в квартиру с пирогом, таким вкусным, что перед ним не устояла бы даже девушка, вечно твердившая, что не голодна. Жидкое тесто было сделано из свежих яиц, муки, сахара и лимонной цедры, приправлено анисом и перемешано с сушеной вишней. Старинный рецепт, унаследованный от бабушки. Иногда его называли пирогом правды. Пригубивший его не мог солгать. Мадам Коэн часто готовила пирог для внуков, чтобы выяснить, кто именно набедокурил. Настала пора узнать истинный характер Клэр. Устроить ей собеседование.

Когда Клэр позвали пить чай, она удивилась при виде большого куска пирога на своей тарелке. Бабушка знала, что она не слишком любит сладкое.

— Вообще-то я не голодна, — сказала Клэр.

На девушке были потертые джинсы и серая толстовка, которую она носила подростком, с выцветшей малиновой надписью «Школа Грейвс». Клэр не общалась с бывшими одноклассниками. Преподаватель литературы, мисс Джаррет, написала ей однажды и посоветовала подумать насчет колледжа, но Клэр не стала подавать документы. Единственным, с кем она общалась, был Пит Смит. Он часто звонил ей.

— Попробуй, и посмотрим, что ты скажешь, — предложила мадам Коэн.

Они сели за стол и молча приступили к еде. Пожилые женщины отметили, как быстро Клэр расправилась с пирогом — как будто зверски проголодалась.

— Что это за рецепт? — спросила Клэр, закончив. — В жизни не ела ничего вкуснее.

Она облизала вилку, доказав, что ничто человеческое ей не чуждо.

— Мадам Коэн решила предложить тебе работу. Тебе это интересно?

Клэр, несомненно, была искренней.

— Не очень.

— Но ты будешь ходить и вести себя ответственно? — спросила мадам Коэн.

— Я всегда веду себя ответственно, — ответила Клэр. Это печалило ее, как и все остальное. — Даже когда не хочу.

— Сделаешь нам чай? — предложила мадам Коэн.

Это было частью собеседования. Другие наводят справки, составляют обширные анкеты, но можно сказать намного больше о человеке по его манере заваривать чай. Мадам Коэн принесла с собой жестянку зеленого чая, в которую добавила сушеные фиалки, шалфей, корень солодки, имбирь. Вода уже вовсю кипела на плите. Клэр наполнила заварочный чайник. Поднялся пар, и она заплакала. Это было на нее не похоже. Она никогда не плакала, внутри нее была пустота.

— Наверное, соринка в глаз попала, — пробормотала она.

После чая Клэр ушла к себе в комнату.

— Ну, что ты думаешь? — спросила Наталия у старой подруги.

Мадам Коэн знала, что совершить доброе дело не так просто, как кажется. Всегда идут круги по воде, случаются неожиданные последствия. И все же после чашки чая она решилась.

— Я беру ее, — согласилась она.

За глаза коллеги называли Клэр «la fille au chien» — «собачница». Она повсюду ходила с похожим на волка зверем, даже на работу. Мадам Коэн разрешила брать Шайло с собой, посчитав, что крупная собака прекрасно отпугнет грабителей и воров. У нее были основания бояться незваных гостей. В задней комнатке, рядом с картошкой и луком, стояла коробка с бриллиантами, повсюду лежали драгоценные камни — в ящиках стола, ботинках, в шкафах и гардеробах.

В магазине считали, что мадам Коэн должны приплачивать за такую странную работницу, но тем не менее были добры к Клэр. Продавщицы, Люси и Жанна, относились к ней по-дружески, давали советы по стилю и внешнему виду. Клэр выглядела раненой, потерянной, нуждающейся в заботе; Люси и Жанна жалели ее. Девушки отдавали ей ненужные вещи: шарфы, кашемировые свитера, шерстяные юбки и платья. Они обращались с Клэр бережно, объясняли ей устройство магазина, как ребенку, который никогда не работал. «Это касса. Это метла. Это медная полировка и тряпки, чтобы чистить ручки шкафов и дверей».

Отпугнуть беду не так уж сложно. Куда труднее прогнать ее навсегда. Кто-то начал стучать в окна, когда Клэр поступила на работу в ювелирную лавку. Кто-то пытался проникнуть внутрь. Все считали, что это просто черный дрозд или что ребенок бросает камешки, и не обращали внимания. Но мадам Коэн знала правду. Она развесила липучки для мух и расставила соль.

Вскоре она нашла на липучке большого мотылька. Он пробрался в дверь с разносчиком. Зло, как правило, появляется в самый неожиданный момент. Вот почему всегда надо быть настороже. Мадам Коэн позвонила своей старинной подруге, у которой и без того хватало поводов для благодарности. «Кажется, я поймала то, что не давало покоя твоей внучке». Она раздавила демона пальцами и выбросила в мусорную корзину с яблочными огрызками и луковой шелухой.

Мадам Коэн прониклась к Клэр симпатией и каждый день давала ей по бестактному, но ценному совету. «Не горбись. Смотри людям в глаза, когда с тобой разговаривают. Причесывайся сто раз перед сном. Умывайся молоком. Спи с закрытыми окнами». У мадам Коэн было три взрослых сына и шесть внуков. Один из них в детстве был совершенно неуправляем и изгнан из лавки за шалости, после того как соорудил простенькую мухобойку из резиновой ленты и стеклянных шариков и опробовал среди витрин и зеркал. Клэр, напротив, не доставляла никаких хлопот.

Мадам Коэн научила ее оценивать чистоту и глубину цвета камня при помощи лупы. Самые лучшие камни светились изнутри, как будто были живыми. Клэр нашла несколько старых книг по геммологии на книжных лотках у реки. Страницы некоторых фолиантов были закапаны ювелирным воском. Другие труды были уникальными, написанными черными чернилами от руки. Когда Жанна и Люси закрывали магазин и уходили домой, Клэр оставалась и корпела над книгами. Она научилась различать камни с закрытыми глазами по тому самому внутреннему свету, о котором говорила мадам Коэн. Рубин излучал тепло. Аквамарин лежал в ладони капелькой воды. Мадам Коэн с гордостью заметила, что лишь немногие счастливцы обладают столь необычайным чутьем. Ее мицва окупилась, как часто бывает с добрыми делами. Покупатели прислушивались к мнению Клэр. Ее тихий, слабый голос вынуждал склоняться ближе. Но в конце концов все понимали ее мысль: вечны только камни.

Клэр больше не тянуло к окнам и набережным. Она перестала спать дни напролет. Иногда она приходила к магазину до открытия и ждала снаружи на скамейке, глядя на косые лучи солнца. «В ювелирной лавке Коэнов — новая работница, — написала Эльв Наталия. — Остальные продавщицы взяли над ней шефство, научили одеваться, берут с собой обедать, особенно в дни оранжевого солнца и голубого неба, как в вашем детстве; голубого, как новая фарфоровая тарелка, которая светится, если полузакрыть глаза».

Эльв вскрывала бабушкины письма в тюремной библиотеке за столом у окна. Она хранила их под койкой, в обувной коробке, время от времени доставала и наслаждалась описаниями жизни в Маре, историями о соседях. Лорри тоже писал Эльв. Она жадно глотала его письма, едва выйдя из почтовой комнаты. Лорри разъезжал по всей стране в поисках богатства и уверял Эльв, что вот-вот добьется успеха. Его короткие письма разрывали ее на части. Эльв уничтожала их после прочтения. Она не хотела, чтобы кто-то заглянул в них. Они были интимными, эротическими, отчаянными. Женщина в тюрьме не должна читать такие письма, если стремится день за днем ничего не чувствовать.

Эльв повезло — ее отправили в Бедфорд-Хиллз, и в то же время не повезло — ее заставили работать в ненавистной прачечной. Это было еще хуже, чем драить уборные в Уэстфилде. В прачечной было шумно, из-за того что множество работниц без умолку болтали и пререкались. От влажного горячего воздуха у Эльв кружилась голова. Другие женщины пренебрежительно называли ее «мисси» и потешались над ней. Они считали ее заносчивой, потому что она держалась особняком. Думали, что у нее хорошее образование, хотя она даже не закончила школу. Неграмотные товарки тайком просили Эльв прочесть им письма от детей. Эти письма трогали ее до глубины души, чего она совсем не ожидала. Она скучала по матери. Хорошо, что Анни не видит, до чего докатилась ее дочь.

Иногда ее навещал Пит Смит. Оба испытывали неловкость, потому что плохо знали друг друга, и в основном молчали. Пит нашел квартиру в Норт-Пойнт-Харборе. Город Анни стал для него родным. Пит почти не вылезал с кладбища, носил цветы, косил высокую траву. Городские дети прозвали его Могильщиком и убегали, едва завидев на улице.

— Они называли меня ведьмой, — пожаловалась Эльв. — У меня были длинные черные волосы и ожерелье из косточек.

— Ну надо же! Совсем не похоже на ведьму!

Оба засмеялись.

— Из косточек? — переспросил Пит.

— Чтобы отпугнуть зло.

— Смотрю, это сработало, — сухо заметил он.

Большинство соседей в Норт-Пойнт-Харборе были добры к нему, они знали, что случилось с Анни. Его несколько раз приглашали на праздничные ужины, но он вежливо отказывался. Время от времени соседи просили совета насчет развода или сбежавшего подростка. Пит пытался им помочь, но дел не брал, так как больше не работал. Дело Эльв не в счет.

— Что-нибудь слышно о Клэр? — спросила она. — Как у нее дела?

Эльв каждую неделю начинала писать сестре, но неизменно рвала письмо пополам. Она даже пыталась перейти на арнелльский, но забыла слова и их значения.

Пит не любил путешествовать, но недавно летал в Париж на день рождения Клэр. Он остановился в гостинице недалеко от квартиры Наталии. Во Франции ему ничего не понравилось, кроме встречи с Клэр. Еда была замысловатая и дорогая. Пит не знал языка, и никто его не понимал. Он сидел на скамейке напротив Нотр-Дама и думал об Анни. Будь она рядом, Париж стал бы совсем другим. На день рождения Клэр на кухне у Наталии приготовила гамбургеры и кнедлики, и они с Питом прекрасно провели время. Девушка показала ему свою коллекцию камней, и он купил чемодан нужного размера в соседнем магазине, объяснившись при помощи жестов. Пит заплатил за перевес багажа, чтобы отвезти чемодан на кладбище. Прощаясь, он клятвенно пообещал вернуться. Засмеявшись, Клэр спросила:

— Когда? Когда рак на горе свистнет?

— Когда здесь научатся делать приличные гамбургеры, — пошутил он.

Целый день он раскладывал парижские камни на могилах Анни и Мег.

— Она работает в ювелирном магазине. Собака по-прежнему с ней, — рассказывал он.

— Не собака, а волк, — поправила Эльв.

Пит выглядел озадаченным.

— Я хотела посмотреть на родной дом, — пояснила она. — Увидела собаку во дворе. Хорошо, что кто-то защищает Клэр.

— Скорее, это тебе необходима защита, — возразил Пит.

Он продолжал искать негодяя, о котором упомянул Лорри. Вроде тот работал учителем. Пит упорно пытался сложить кусочки мозаики. Эльв ему не помогала. Качала головой и делала вид, будто понятия не имеет, о чем речь. В конце концов, они были чужими людьми, которых связывала только Анни.

— Расскажи о вашем первом свидании с мамой, — попросила Эльв. — Хочу все знать.

— Мы пошли в придорожное кафе.

— Широкий жест! — пошутила Эльв.

— Вообще-то платила она.

Оба снова засмеялись.

— Узнаю свою маму.

— Я влюбился в нее без памяти.

Пит отвернулся. Он поразил Эльв своим признанием и явным горем. Ее сердце смягчилось.

— Что ж, прекрасно, — заметила она. — Я рада. Она это заслужила.

За год работы в прачечной ладони Эльв потрескались, а ногти расслоились от горячей воды и мыла. Она подала заявку в класс дрессуры, потому что руки болели от загрузки тяжелых полотенец в сушилки. Эльв тошнило от запаха отбеливателя. В первый день она спустилась в подвальный спортзал, надеясь, что сумела увильнуть от настоящей работы, как в Уэстфилде, когда попала на конюшни.

Эльв дали пса по кличке Полло. Завсегдатаи собачьих боев прозвали его Зайчишкой, потому что он боялся драться. Но если Полло удавалось разозлить, он сражался как лев. Вцеплялся зубами и не отпускал. Пес был белым с темными шрамами на теле и морде. Лапы у него были переломаны — хозяин избил пса за проигрыш. Даже после операции Полло хромал и был донельзя кривоногим. Смешно, если не знать причины. Пес даже не взглянул на Эльв, когда тренер Адриана Бин поставила их в пару. Полло единственный из своры не буянил и оттого казался еще опаснее. Остальные собаки сторонились его, как женщины сторонились Эльв. Пес был самым уродливым в своре. Эльв, как всегда, не повезло. Другим женщинам достались немецкие овчарки, щенки или пушистые дворняги. Все собаки были изранены или брошены, их нашли на шоссе или городских улицах. Большинство боялись грома, шагов, машин, людей. Были и злобные псы. Им хватало ерунды, чтобы напасть.

Адриана напомнила дрессировщицам, что от них зависит будущее их подопечных. Если собак удастся перевоспитать, им найдут новых хозяев. Если нет — их усыпят.

— Вот дьявол, — пробормотала Эльв.

Она не хотела нести ответственность за смерть собаки из-за своей неудачи. Полло повернулся на звук ее голоса и посмотрел на Эльв. Наверное, узнал ругательство. Девушка и пес уставились друг на друга. Эльв на мгновение оторопела. У Полло были такие же, как у нее, желто-зеленые глаза.

Когда началась тренировка, собак посадили на поводки. Полло не двинулся с места. Он даже отказывался от печенья, которое Эльв положила на пол, пока не подошел недотепа-щенок. Тогда пес зарычал, цапнул угощение, мигом проглотил и закашлялся. Эльв машинально похлопала его по спине. Полло повернулся, оскалив зубы. Он собирался укусить, но Эльв быстро отдернула руку, больше ради него, чем ради себя. Если пес ее укусит, его усыпят.

— Вот дьявол! Тупая скотина! — воскликнула она.

Полло поднял взгляд. Похоже, других слов он не знал. Эльв заглянула в его желтые глаза. Он не был трусом. Он был сломлен. Девушка положила на пол второе печенье, хотя пес так и не послушался команды.

— Не надо его жалеть, — возмутилась Адриана, заметив нарушение правил. — Я серьезно, мисси. Тебе хоть раз помогла чужая жалость?

Эльв работала с Полло шесть месяцев по пять часов в день. «Он самый умный пес на свете, — писала она Наталии. — Я говорю с ним, и он действительно слушает». Ее одиночество отступало рядом с псом. Он сумел сохранить достоинство среди лютой жестокости. Эльв хотелось плакать. Она смотрела на его шрамы, и ей было стыдно за человеческую расу. Эльв ходила в библиотеку и читала о питбулях, американских стаффордширских терьерах, бультерьерах и истории собачьих боев. Изучала волков, способы их общения. Брала труды по психологии, особенно по выработке навыков поведения. Она проштудировала Берреса Фредерика Скиннера и «Мой пес Тюльпан», «Пес по кличке Лэд», «Путешествие с Чарли в поисках Америки» и «Лесси». Она не читала с тех пор, как уехала из Уэстфилда. Эльв совсем забыла, как любила «Алую букву», как книга дарила ей надежду в нью-гэмпширской тьме.

Эльв приходила за новыми книгами каждые две недели. Библиотекарь начала откладывать то, что могло ее заинтересовать.

— А ты серьезная читательница, — заметила библиотекарь.

Эльв схватила экземпляр «Оливера Твиста» с фотографией бультерьера на обложке. Она вспомнила год, когда Мег прочитала всего Диккенса.

— Моя сестра была читательницей, — возразила Эльв. — Мне до нее далеко.

Последние два месяца дрессуры Полло спал у койки Эльв. Сокамерница Эльв по кличке Чудо попала за решетку за хранение наркотиков, проституцию и подлог. Она ничего не боялась, но Полло привел ее в ужас.

— Ты же знаешь, мисси, что я боюсь собак. Ей-богу, еще блох напустит. А если я наступлю на него среди ночи? Перепугается и укусит. И вообще, с чего он такой урод?

— Конечно, он уродлив с виду, — согласилась Эльв. — Но душа у него добрая.

Чудо была толстой, с гнилыми зубами. Она знала, каково сносить насмешки над уродством. Она еще раз взглянула на Полло и передумала.

— Ладно. Но если он хоть раз почешется — выгоню. Сама знаешь, он всего лишь подменыш.

Чудо кивнула на фотографии Лорри на стене.

— Его не заменить, — возразила Эльв.

— Ну да, конечно. Погоди, еще начнешь сюсюкаться с этим псом.

Круглосуточное общение было частью связи, которую Адриана считала необходимой для перевоспитания собак. Но для человеческой части уравнения общения было многовато. Эльв по ночам протягивала руку и гладила пса.

— Как ты, детка? — шептала она, опасаясь разбудить Чудо и доказать ее правоту.

Впервые после расставания с Лорри на Эльв снизошел покой. Она творила ужасные вещи. Кто сможет ее простить, кроме другого несчастного существа? Пес знает, к чему приводит людская жестокость. Он лежит рядом и понимает, что Эльв не хотела зла.

Через восемь месяцев собачий питомник устроил день открытых дверей для поиска собакам новых хозяев. Мероприятие прошло во дворе, который больше походил на парк, чем на тюрьму. «Больше всего на свете, — написала бабушке Эльв, — я хочу забрать его с собой. Ты не представляешь, какая это умная собака. Он знает мои чувства наперед. Знает, что я думаю». В ответ Наталия написала, что собака Клэр и спасенная Эльв кошка заключили странный союз. Решив, что никого нет дома, они садились на диван у окна и глядели во двор. Как только в двери поворачивался ключ, они соскакивали на пол, чтобы никто не видел их вместе. У кошек и собак тоже бывают секреты.

Люди пришли посмотреть на шоу заключенных и собак. Эльв хотела показать всем, насколько Полло умный, и одновременно хотела, чтобы он провалился. Несколько псов помоложе не подчинялись командам, а одна немецкая овчарка все время лаяла, но Полло не сводил глаз с Эльв. Чем лучше у него получалось, тем сильнее у нее сжималось сердце. Стояла весна, светило солнце, отчего становилось только хуже. Эльв ненавидела это время года. Зрители захлопали в ладоши, как на настоящем собачьем шоу. «Вот дьявол», — сквозь зубы прошептала Эльв. Сколько можно любить и терять? Полло в замешательстве глянул на нее. Эльв хотелось подстегнуть его, пусть рванет со всех ног, запрыгнет на машину какого-нибудь горожанина. «Вытащи нас отсюда, — взмолилась бы она. — Отведи нас к Лорри». Но она даже не знала, где ее любимый, уже месяц не получала от него писем. Сейчас она, наверное, осталась бы у тюремных дверей, не зная, куда идти.

После представления заключенные и гости угощались печеньем и лимонадом. Эльв решила, что Полло настолько уродлив, что взять его никто не захочет. Она уже придумывала, что скажет Адриане. Из Полло получится прекрасный наперсник для заключенных. Рано или поздно Эльв выйдет на свободу и заберет его с собой. Но, к ее ужасу, к ним подошел гость. Он сел на корточки и погладил Полло, как будто обычного пса с не переломанными бейсбольной битой ногами, не познавшего людское коварство.

Полло стойко терпел, косясь одним глазом на Эльв.

— Хороший песик, — произнес гость. — Ну, как дела, блохастый?

— Он вам не подходит, — возразила Эльв.

— Шрамы украшают мужчину.

Гость встал и пожал Эльв руку. У него был магазин подержанных пластинок в Оссининге. Он решил, что пес его развлечет и к тому же отпугнет грабителей.

— Хочешь жить со мной? — спросил он Полло. — Я закажу нам пиццу с пеперони. А потом посидим на диване.

Адриана Бин подошла к ним.

— Ему понравится. Давайте обговорим правила дрессуры. На мебель не пускать. Со стола не кормить.

— Никакой пиццы? Даже корок от пиццы? Да разве это жизнь?

Адриана засмеялась, не обращая внимания на укоризненные взгляды Эльв.

— Мы хотим, чтобы он и дальше оставался воспитанным джентльменом. Верно, мисси?

Владелец магазина сходил с Адрианой заполнить бумаги и вернулся с поводком в руке.

— Хочу поблагодарить вас за отличную работу. Правда, Роли? — Эльв мрачно покосилась на мужчину, и он поспешил объяснить. — Я решил, что он заслуживает имени получше, и назвал его в честь дедушки. Они немного похожи.

Эльв против воли засмеялась.

— Не переживайте. Роли понравится в магазине. Мы с ним подружимся.

Собаку посадили на поводок. Пес смотрел на Эльв и не двигался.

— Иди с ним, — велела она Полло.

Пес продолжал смотреть.

— Иди, — велела Эльв и отвернулась. — Иди.

Полло повиновался. Разве не этому она его учила? Эльв вернулась в камеру. Она была вне себя от расстройства, не могла усидеть на месте и поссорилась с Чудом. Они несколько недель не разговаривали, пока Эльв наконец не извинилась.

— Ты привязалась к этой глупой псине, — заметила Чудо, когда поняла, в чем было дело. — Это твоя главная проблема, мисси. Ты легко привязываешься. — Она слышала, как Эльв рыдает от тоски по Лорри по ночам. — Пес занял место твоего парня, а теперь придется начинать сначала. Тебе снова разбили сердце.

Эльв решила, что больше не будет участвовать в дрессуре. Она считала, что уже давно лишилась сердца, но оно тем не менее разбилось. Девушка попросилась обратно в прачечную. Но Адриана записала ее на следующий курс без спроса. Эльв отправилась на первое занятие, чтобы велеть Адриане не лезть не в свое дело, но увидела свою новую собаку. Опять самая уродливая в своре. Пудель, которого обварили кипятком и месяцами держали в темной комнате.

— Не знаю, что с ним делать, — сказала Адриана. — По правде говоря, может, лучше положить конец его страданиям.

Пудель прятался под стулом и дрожал. Его зубы выбивали дробь.

Эльв села на стул, под которым прятался пудель. Она не знала, почему осталась жива. Возможно, такова ее судьба — знать, что она не стоит ни гроша, и все же получить второй шанс.

— Ладно, — сообщила она Адриане. — Я остаюсь.

Эльв вышла на свободу в дождливый, промозглый ноябрьский день. Она не видела Лорри больше трех лет, последний год не получала даже писем, но все было, будто вчера. Он стоял и ждал под дождем. У него не было ни зонта, ни прежней черной шапки.

— Эй, детка, — крикнул он, когда она испугалась, что он может ее не узнать.

Эльв переживала из-за своего внешнего вида. Она считала, что превратилась в уродину. Работницам прачечной обрезают волосы до подбородка, чтобы не попали в пресс. Ее волосы до сих пор не отросли. На Эльв была казенная сырая одежда: юбка и блузка из убогой мятой ткани и легкий плащ. Не раздумывая, Лорри заключил ее в объятия. Он поклялся, что пытался пробиться к ней, но это было невозможно. Оставалось только вспоминать их первую встречу, ее лицо, высокую траву, поток волос за ее спиной и влюбляться в нее снова и снова.

Дождь полил еще сильнее. Любовники разомкнули объятия и засмеялись над тем, что вымокли до нитки. Они сели в машину, намного лучше прежней — «БМВ».

— Ты разбогател, — восхитилась Эльв.

— Я держу свои обещания, — ответил он. — Ты же знаешь.

Дождь забрызгал ветровое стекло. Лорри усадил Эльв к себе на колени, залез под юбку, сдвинул белье в сторону и трахнул. Их одежда насквозь промокла от дождя, окна автомобиля запотели. Прошло три года, а между ними все по-прежнему. Чудо предостерегала Эльв, что Лорри ее не дождется, а если и дождется, то она сама захочет чего-то новенького. Но Чудо ошибалась. Если бы Эльв верила в дружбу, она бы написала Чуду: «Как бы не так». «Любовь существует, — сообщила бы она. — Хочешь верь, хочешь нет». Эльв не спросила, где и с кем был Лорри. Ей не нужно было это знать. Они с Лорри были выше этого.

Они умчались прочь. Эльв спросила, откуда Лорри узнал, что она выходит на свободу. Он усмехнулся.

— Позвонил твоему приятелю.

Эльв не поняла, и он добавил:

— Питу Смиту. Он обещал, что будет за тобой приглядывать, и не обманул.

Благодаря Питу Эльв попала в Бедфорд-Хиллз вместо тюрьмы в северной части штата, это он устроил ее на курсы дрессуры, а еще он отвечал на звонки Лорри и рассказывал, как у нее дела, хотя считал, что без него ей будет лучше. Наверное, Пит был ее другом. Единственным другом. Во время его последнего визита, за неделю до освобождения, Эльв поблагодарила Пита за то, что исправно навещал ее. Она не ожидала ничего подобного. Но ему нравилось общаться с ней. Пит ни с того ни с сего выпалил:

— Она знала, что это был несчастный случай. Мать не винила тебя.

Эльв была захвачена врасплох. Пит часто пробивал ее броню посреди обычного разговора. Возможно, он проделал то же самое в кафе, на первом свидании с ее матерью? Завоевал ее сердце, потому что видел людей насквозь?

— Даже если так, Клэр все равно винит меня, — напомнила Эльв.

— Ничего подобного, — возразил Пит. — Она винит себя.

Они вернулись в Асторию, но Астория совершенно изменилась теперь, когда Лорри разбогател.

— Ты серьезно? — завопила Эльв, поднявшись с ним в его квартиру. — Ты правда богат!

Три комнаты, новехонькая кухня, терраса. Как выяснилось, весь дом принадлежал Лорри. Он стал домовладельцем. Эльв не стала расспрашивать, как это ему удалось. Она знала только, что он разъезжал по всей стране, от Калифорнии до Аляски, а затем обратно на восток через Канаду и Средний Запад. Он старался не грешить. Больше никаких афер, злоупотребления доверием, грабежей. Три года он вкалывал на самых ненавистных работах. Жил в дешевых гостиницах, ни с кем не разговаривал, действовал в одиночку. Он справился только благодаря мыслям об Эльв. Забавно, что именно застревает в памяти и вспоминается чаще всего. День, когда Эльв разбила окно в ванной матери и Лорри вынимал пинцетом осколки стекла из ее руки, а она рассказывала о мужчине, который ее похитил, и что он делал. Вечер, когда Лорри нашел ее на крыльце в окровавленной одежде после несчастного случая. Купание в нью-гэмпширском лесном пруду с такой ледяной водой, что они завопили и, смеясь, вцепились друг в друга, после чего им было уже не до смеха.

Лорри уже начал бояться, что не сможет выполнить обещание и направить их жизнь на праведные рельсы. Он вернулся в Нью-Йорк, и ветер переменился. Лорри сошел с чикагского поезда, на котором потерял последние деньги, заключая вернейшие пари, и отправился на Тридцать третью улицу. Дом, милый дом. Здесь он стоял в десять лет один-одинешенек. Старые пути, по которым они бродили с Гектором, больше не были доступны. Почти все ходы на платформы ниже уровня метро замуровали. Город перекрыл их из-за жалоб пассажиров и владельцев магазинов на наркотики и преступления. Лорри стоял на Тридцать третьей улице. У него не было даже смены одежды, его толкала спешащая толпа. Он помолился за упокой души своей старой собаки, своего лучшего друга Гектора и всех тех, кто не смог выжить в суровом, полном горя подземелье. Лорри был почти так же нищ, как много лет назад. Какая жестокая шутка!

И тут он увидел ворота рядом с выходом на Восьмую авеню. Лорри запомнил все входы и выходы много лет назад. Эти ворота были совершенно новыми. В тот миг ему больше нечего было терять.

— Неправда, — возразила Эльв. — А как же я?

Переплетясь и выбившись из сил, они лежали в постели, разгоряченные и обнаженные. В такие минуты Эльв больше всего любила слушать его рассказы. Было уже поздно, внешний мир растворился вдали.

Всегда есть что терять, признал Лорри. Но в тот миг, сокрушенный неудачей, он считал иначе. Три года прошли впустую. Лучше бы он отправился в тюрьму, раз ничего не получилось. Лорри наклонился, потеребил решетку и отодвинул ворота. Больше не раздумывая, он спустился под железнодорожный вокзал. Он вновь вошел в подземный мир, как тот десятилетний бродяжка, у которого ничего не было и которому предстояло бороться за все.

Лорри давно не бывал под землей. Его глаза не сразу привыкли к темноте. Он спустился по ржавым перекладинам старой лестницы, некогда предназначавшейся для проверки путей. Поезда не ходили здесь много лет. В ноздри ударила знакомая гарь. Лорри почувствовал себя шахтером, каких он видел, проезжая через Кентукки. Даже на поверхности рабочие не забывали о изрядно надоевших глубинах внизу.

Порой, пока Лорри спал, Эльв бодрствовала и наблюдала за ним. Она боялась, что он может исчезнуть. Он напоминал ей невидимые чернила, которыми она в детстве рисовала карты Арнелля. Их приходилось подносить к свету, чтобы разглядеть, иначе бумага выглядела чистой. Эльв сохранила свой рисунок Сены, черную акварель на плотной белой бумаге. Она берегла его в надежде, что когда-нибудь поселится в доме, где на стенах можно будет вешать картины. Теперь это время настало. Она поверить не могла в свою удачу. Эльв начала думать о будущем. Что оно принесет? Она написала Аме, что собирается приехать в Париж вместе с Лорри. Она загладит вину перед родными. Эльв уже решила, что завязала с наркотиками. Они с Лорри стали другими. И все же, просыпаясь по ночам, она порой страшилась, что их прежние «я» пришиты к коже черной нитью, как тени. Однажды она нашла в шкафчике под раковиной чьи-то шприцы, завернутые в тряпку и перевязанные черным шнурком. Лорри был в душе; Эльв ждала его в заполненной паром ванной. Выйдя из-за занавески, он схватил ее и притянул к себе. Его темные волосы были зачесаны назад. Он не вытерся, и ее одежда моментально промокла. Эльв показала Лорри свою находку.

— Чертов Майкл, — рявкнул Лорри и поспешно признался, что однажды впустил брата, когда Эльв не было дома.

Майкл то и дело попадал за решетку, но, в конце концов, он был братом Лорри, его плотью и кровью. Вероятно, это он забыл шприцы. Даже наверняка, потому что Майкл всегда связывает их шнурком.

Через несколько дней они наткнулись на Майкла. Панкующий подросток превратился в мужчину, Эльв с трудом узнала его. Они с Лорри сидели в баре, и Майкл помахал им рукой.

— Оставайся на месте, — велел Лорри. — Нечего тебе тратить время на всякую шваль.

Братья давным-давно поссорились и устроили очередную перепалку. Лорри стащил Майкла с барного стула.

— Только посмей, — услышала Эльв.

Когда Лорри, вздернув подбородок, вернулся к ней, Майкл сложил пальцы пистолетом, «выстрелил» брату в голову, взглянул на Эльв и усмехнулся.

Они решили не пускать Майкла в квартиру. Вскоре после этого Эльв нашла несколько пакетов с героином. Она написала письмо, пошла на кухню за конвертом и нашла наркотик в коробке между сахарницей и консервированным супом. Эльв села и выглянула в окно. Ей ужасно захотелось уколоться. Во рту появился привкус ржавчины. Девушка облизала губы. Она совершенно запуталась. Разложить дорожки и втянуть носом «ведьму» — что может быть проще? Эльв расстроило, что Лорри лгал ей, но она его понимала. Ей тоже хотелось вмазаться. Так или иначе, она не могла. Она больше не принадлежала себе. Эльв была беременна. Она не сомневалась, что это случилось в их первую встречу после разлуки, когда шел дождь и они отчаянно нуждались друг в друге. Она пока ничего не говорила Лорри, но начала за ним следить. Не так ли Пит Смит смотрит на мир, складывает кусочки мозаики повседневной жизни, изучает мельчайшие подробности?

Итак, она смотрела и запоминала. Как он отодвигал тарелку и говорил, что не голоден. Как приходил домой вымотанным и падал в постель, так что сил хватало только на секс. Как все чаще уходил якобы на работу, хотя Эльв до сих пор не знала, где он работает. Как витал в облаках. Как говорил «в другой раз, детка», когда она предлагала погулять или сходить в кино, как будто спать или валяться на диване посреди бела дня было самым обычным делом. А потом он уходил из дома, и она не знала куда. Он говорил, что играет в покер, занимается делами.

— Да ладно, ты же знаешь, что другие мне не нужны, — говорил он.

И она знала, что это правда.

Она сделала домашний тест на беременность. На тесте было две полоски. Бабушка написала, что единственный способ узнать точно — сходить к врачу. Эльв сходила в соседнюю больницу, врач поздравил ее. Она вернулась домой на автобусе. С ее лица не сходила улыбка. Эльв остановилась на углу и позвонила бабушке.

— Ты станешь прабабушкой! — крикнула она в трубку.

Ама была вне себя от радости. Они оживленно обсудили имена и пол ребенка.

— Девочка, — заверила ее Эльв. — Иначе и быть не может. У Стори всегда рождались только девочки.

— А что сказал Лорри? — спросила Наталия.

— Прыгал от радости, — ответила Эльв.

На самом деле она ему еще не призналась. У нее сосало под ложечкой. Вернувшись, она увидела Лори, нервно расхаживающего по квартире, но все равно промолчала.

— Где ты, черт возьми, была?

При виде пустой квартиры он вспомнил день, когда Эльв арестовали.

— Гуляла, — ответила Эльв. Она чувствовала себя лгуньей, даже говоря правду. Подозрение превращает человека в сообщника. — Где ты был прошлой ночью?

Он вернулся за полночь, забрался в постель и даже не поговорил с Эльв.

— Какая разница? Не пытайся перевести стрелки.

Эльв пошла на кухню и достала из шкафчика героин. Лорри проследовал за ней, собираясь продолжить ссору. При виде предательской находки он рухнул на стул. Он всегда говорил, что, если поймали с поличным, лучше сразу во всем признаться.

— Мой роковой изъян, — печально произнес он.

Эльв открыла банку супа и поставила греться в кастрюле. Она изрядно проголодалась.

— У меня будет ребенок, — сообщила она.

Лорри уставился на нее, подозревая, что ослышался.

— По-моему, это девочка, — добавила Эльв.

Лорри подошел и обнял ее.

— Эльв. — Его голос осекся, что ее удивило.

— Я не хочу, чтобы у нее был отец с роковым изъяном, — здраво рассудила Эльв.

— Понял.

— Я серьезно.

Он честно старался. Перестал ходить в бары, встречаться со старыми дружками, с которыми у него был только один общий интерес. Но однажды Эльв спустилась в прачечную и застукала Лорри с братом. У них с Майклом тоже был только один общий интерес. Эльв знала, чем они занимаются.

— Глазам своим не верю! — возмутилась она.

— Это не то, что ты думаешь. Я просто хочу одолжить Майклу денег, потому что он оказался на мели. В конце концов, он ведь мой брат?

У Эльв хватало других забот. Наталия прислала два прелестных свитерка, белый и желтый, из тонкой мериносовой шерсти, расшитых перламутровыми пуговицами. Вскоре после этого почтальон принес одеяло цвета апельсинового джема, которое Ама связала из кашемира. Она вязала как проклятая — на скамейке под каштаном, в красной гостиной дождливым днем, у себя в спальне поздно вечером. В семье так давно не рождались дети! Эльв слала свои фотографии, на которых сияла от счастья. Женщины переписывались, обсуждая имена. Эльв хотела назвать дочку энергичным редким именем. Наталия предлагала выбрать имя, которое прослужит малышке всю жизнь, не слишком девичье и не слишком взрослое. Ребенок должен был родиться летом, и Эльв поклялась, что они сразу полетят в Париж. Может, тогда Клэр простит ее.

Наталия написала в одном из писем, что беспокоилась о Клэр. Она призналась, что видела демона в коридоре. Он парил у спальни внучки. Возможно, именно он был причиной безысходной печали Клэр? Звучит глупо. Предрассудки слепнущей старухи. Другие сочли бы ее сумасшедшей, но мадам Коэн поверила Наталии. Эльв тоже — она и сама порой замечала нечто на кухне, когда спускалась за стаканом воды среди ночи. Наверное, мотылька, такого же, как мадам Коэн поймала на липучку. Эльв тревожили рассказы бабушки. Она боялась, что несчастье стучится к ней в окно. Она решила расставить соль по углам комнаты, как посоветовала бабушке мадам Коэн. Эльв подтащила стул к холодильнику, чтобы забраться в шкафчик над ним. В шкафчике лежала соль и кое-что еще. Эльв нашла то, что Лорри прятал от нее. Она все выбросила в мусоросжигатель.

Лорри перевернул кухню вверх дном, но промолчал. Он принял душ и лег в кровать. Если он снова подсел на наркотики, ему будет плохо, она все поймет, но вместе они справятся с этим.

— Ты ведь не станешь мне лгать? — спросила Эльв.

Шел снег. Фонари не горели, но за окном было светло.

Лорри занял больше своей половины кровати, но Эльв было все равно.

— Сначала дай определение лжи, — попросил он.

Оба засмеялись.

— Я не дурак, — сказал Лорри. — Я все понял.

— Повтори.

— Никаких роковых изъянов.

— Скажи правду.

— Я без ума от тебя.

— Прекрасно. Я всегда знала, что ты умница.

Она проснулась на рассвете и увидела, что Лорри ушел. Она не стала вставать с кровати. Любовь к Лорри поселилась так глубоко в ее сердце, что большинству людей было не понять. Часа через два он вернулся. Стряхнул снег, разделся, лег в кровать. Он принес ей букет роз в оберточной бумаге — такие продавали у магазина. Эльв решила, что Лорри поднялся ни свет ни заря, чтобы принести ей розы, несмотря на снегопад, и вернуться к ней, когда она больше всего в нем нуждалась.

Однажды вечером в пятницу Лорри не пришел домой вовремя. Стояли холода, середина февраля; Эльв была на четвертом месяце беременности. Они выкрасили вторую спальню в сливочно-желтый цвет, ассоциировавшийся у Эльв со старинными сортами помидоров, которые мать выращивала на огороде. Она помнила их все: «Золотая королева» Ливингстона, «Юбилей», желтый «Брендивайн». Эльв нашла в лавке старьевщика кулинарную книгу с первым письменным рецептом томатного соуса, опубликованным в Неаполе в 1692 году, — варевом в испанском стиле, с чабрецом. Мать была бы в восторге. Эльв приготовила на ужин соус к самодельной пасте. Она с удивлением обнаружила, что умеет готовить; это пришло само собой. Эльв клала помидоры во все блюда. Они с Лорри шутили, что у нее появилась новая зависимость, ее собственный роковой изъян.

— О нет, малыш, — дразнила она его и, как обычно, добавляла: — Мой роковой изъян — это ты.

Эльв решила, что на их маленькой террасе достаточно света и можно весной посадить в ящиках помидоры. Она поедала помидоры килограммами и начала подозревать, что ребенок родится рыжим, будет любить красный цвет и им придется перекрасить детскую.

Час ночи, два часа. Эльв не стала ужинать одна. Она сидела как на иголках. Жаль, что она бросила курить. Жаль, что не может уснуть. Жаль, что Лорри вообще ушел, поцеловав и пообещав вернуться к ужину. Лорри не отвечал по мобильному, так что Эльв оделась потеплее и отправилась в соседний бар «Макдугалс», который работал по ночам. Лорри никто не видел, и она вернулась домой. Пошел снег. Зима была промозглой и стылой, небо — неизменно черным. Дороги, наверное, замело. Эльв позвонила нескольким друзьям Лорри, которых недолюбливала. Они не вызывали у нее доверия. Большинство не взяли трубку. Ответил только один. Посоветовал не волноваться.

В три часа ночи она позвонила Питу Смиту, вытащив его из постели.

— Зря я позвонила. Ложись спать, — извинилась она.

Пит уже натягивал одежду, носки и ботинки. Ему снилась Анни, и тут вдруг позвонила ее дочь.

— Сейчас проверю по своим каналам, — пообещал он.

— Нет, не надо. Уверена, с ним все в порядке.

Эльв обкусала ногти до крови. Они с Лорри часто разочаровывали людей, но друг друга — никогда. Он не мог исчезнуть ни с того ни с сего. Вообще-то мог, но всегда возвращался. Эльв подумала о трех прошедших годах и обо всем, о чем они условились не говорить. Ее страх усилился. Пит перезвонил через час. Он позвонил бывшим коллегам и в местные больницы, но ничего не узнал. Но скоро обязательно узнает. К утру — наверняка.

Но и утром новостей не было. Эльв отправилась на поиски. Она спросила одну из старушек, знавших Лорри целую вечность.

— Сходи к Маргарите. — Эльв уставилась на нее. — Ну, к Мими.

Эльв содрогнулась при мысли, что у Лорри была другая женщина.

— Его бабушка лежит на кладбище Пресвятой Девы Марии Скорбящей, — добавила старушка.

Эльв отыскала маленькое кладбище за церковью. Шел снег. Она спросила у смотрителя, где могила бабушки Лорри. Могила была свежей, его бабушка умерла только прошлой зимой. На плите стоял горшок с остролистом, завернутый в яркую фольгу. Эльв даже не знала, что у Лорри была бабушка. Она пришла в смятение. Вот бы позвонить матери и спросить у нее, что делать! Эльв обзвонила приятелей Лорри, обошла его любимые места, но ничего не узнала. Когда она ходила по барам, мужчины странно смотрели на нее и отворачивались. Эльв поняла, что ей все равно ничего бы не сказали. Мужчины отмахивались от нее, старались поскорее избавиться. Все ясно. Лорри принимал наркотики, все они принимали. Никто не открыл бы ей правды.

Днем Лорри так и не вернулся. Эльв спустилась в метро — ей надо было к врачу. Она проехала свою остановку и оказалась на Манхэттене. Девушка совсем растерялась и сходила с ума от беспокойства. Выйдя на Пенсильванском вокзале, она отыскала дорогу, о которой говорил Лорри. Эльв брела среди толпы, отчаянно стремясь найти любимого. Наконец она увидела зарешеченные ворота в другой мир, сразу за подъемом на Восьмую авеню. Эльв подошла к воротам, навалилась. Ворота распахнулись. За ними начиналась железная лестница, как и говорил Лорри.

Эльв ступила на ржавую лестницу. Темнота отвратительно пахла: землей, дерьмом, гарью, сыростью, плесенью, дымом. Эльв подождала, пока глаза привыкнут. Суматоха Пенсильванского вокзала осталась в паре дюймов над головой, но темнота казалась бесконечной. Можно скользнуть в нее и потеряться навсегда. Эльв пронзил укол боли. Желудок подскочил к горлу. Разве можно здесь выжить? Она вцепилась в лестницу. Внизу может быть что угодно. Полчища демонов, крысы, дикие собаки, великаны.

— Лорри, — горестно позвала она.

Откликнулось только эхо, насмехаясь над ее отчаянием.

— Лорри!

Она кричала, пока голос не сел.

Эльв вернулась наверх и отыскала общественный туалет. Люди разве что не жили в нем. На аккуратных стопках газет спала старуха. Прохожие переступали через нее, как через пустое место. Эльв вымыла руки. В зеркале отразилось покрытое пятнами лицо и красные глаза. Женщина с ребенком старательно мылись в раковине, точно в ванне.

— Умница, дочка, — похвалила женщина, когда девочка окунула лицо в воду. — Теперь ты чистая, как стеклышко.

Эльв вернулась на свою улицу и увидела полицейские машины из сто четырнадцатого участка. Она вошла в дом, поднялась по лестнице. Из коридора было видно, что дверь в их квартиру распахнута. Внутри были два копа и Майкл, который сидел на диване, бросив куртку рядом, как у себя дома. Пит Смит ждал Эльв. Он взял ее под руку и отвел в сторону, чтобы переговорить, прежде чем пустить в квартиру. На нем по-прежнему были серое пальто и шляпа. Он оставался тем же печальным мужчиной средних лет, которого она подняла среди ночи, хотя была для него никем.

— Что за чертовщина? — спросила Эльв. — Что они здесь делают?

Она все думала о девочке на Пенсильванском вокзале. Ей не хватало слов, она была в смятении.

Ее жизнь уносило потоком. Все было грубым, жестоким и стремительным.

— Его нашли в квартире за углом, — сообщил Пит. — Брат нашел.

— Прекрасно, — обрадовалась Эльв. — Сейчас сбегаю.

— Эльв.

— Я убью его! Я так переживала! Обшарила весь чертов город. Ты не поверишь, где я побывала.

У нее на ладонях остались пятна ржавчины от перекладин лестницы в другой мир. Остались пятна золы на подошвах ботинок.

— Детка, ты меня не слушаешь. Это плохие новости.

Эльв посмотрела на Пита, затем заглянула в квартиру.

— Его арестовали, да? Ничего, мы вытащим его из-за решетки.

Пит обнял ее, и она поняла, что знала правду еще прошлой ночью, когда падал снег и Лорри не пришел, не позвонил и не сказал: «Не волнуйся, детка».

— Мне очень жаль, — произнес Пит.

Глупые слова, которые люди говорят, понимая, что ничего уже не поправишь, что теряешь единственное, ради чего жил.

— Ерунда какая-то, — не унималась Эльв.

Лорри скоро вернется.

По словам Пита, Лорри нашли лежащим на полу. Он умер от передозировки, уже собираясь домой. На нем были куртка и черная шапка, в руках — пакет с продуктами и дюжина роз. Такие розы не боятся холодов, их часто продают на тротуарах. Такие розы он принес ей ночью, после того как стало ясно, что блюдечки с солью не способны защитить от зла. Эльв рыдала в объятиях Пита. Она никогда не плакала так громко. Крик словно рвался из другого мира. Она хотела закричать еще тогда, давным-давно, но ее связали веревками и заткнули рот хлебом, чтобы никто не услышал.

Теперь ее все слышали.

ПРИЗНАНИЕ

Волк пришел ко мне в полночь и встал под окном. Он всю жизнь преследовал невинных, развращал святых, гонялся за лошадьми и каретами, обагрял снег кровью. Сегодня в его боку торчала стрела. На этот раз кровью истекал он.

Я предупредила его, что будет больно, — пусть закроет глаза. Вынула стрелу, промыла рану, накормила волка ужином. Деревенские решили, что волк сожрал меня, оставив только ботинки на снегу. Они говорили: «Вот урок другим девицам!» Возможно, они были правы. Я жила в лесах и слышала по ночам их крики. Интересно, чему научились они?

Зима выдалась холоднее, чем обычно; многие поумирали. Холод заползал в комнаты, парижане облачились в длинные черные пальто. Туристы не могли поверить, что это город их грез. Они запирались в гостиничных номерах, пили горячий кофе и мечтали поскорее вернуться в Нью-Джерси или Айдахо. То была зима горя и разбитых сердец, к тому же во многих квартирах отключили отопление. Дети спали под грудами шерстяных одеял, по утрам им давали чашки обжигающего какао, чтобы согреть руки. Несколько ласточек замерзли на ветвях каштана во дворе Наталии, пришлось сбить их на землю ручкой метлы.

Шайло издох во сне однажды утром на рассвете. Клэр внезапно проснулась. В холодном воздухе из ее рта вырывались облачка пара. Все словно умерло. Обычно в этот час щебетали птицы, просыпаясь в призрачном серебряном свете. Но птиц смели в совок и выбросили в мусорный бак вместе с картофельными очистками и газетами.

Шайло постарел, но до самого конца сопровождал Клэр повсюду. Он начал волочить ноги, и Наталия смастерила ему кожаные сапожки. На некоторое время это помогло. Соседи аплодировали, если псу удавалось пройти по улице. Шайло боролся как мог, но крах был неизбежен. В конце концов у него отнялись лапы. Пса стало трудно будить по утрам. Он хрипло дышал, глаза его затянуло молочной пленкой. Вскоре он стал отказываться от ужина. И вот он умер. Клэр выбралась из кровати и легла рядом с собакой на ковер. Ей было пятнадцать, когда мать привела домой Шайло. Она помнила, как написала: «Верни его на место».

Наталия варила на кухне кофе и услышала печальный стон. Она решила, что стонет птица, но вспомнила, что птиц больше нет. Наталия пошла по коридору, плач становился все громче. Он привел ее к двери спальни. Дверь была заперта. Наконец вышла Клэр, в жакете и ботинках, в которых мать работала в огороде. Лицо девушки было бледным и мрачным.

— Куда собралась?

Наталия пошла за внучкой. Она подозревала, что неизбежная смерть пса вынудит Клэр поступить опрометчиво. Наталия позвонила подруге и попросила совета. Мадам Коэн заверила, что помощь уже в пути.

— Похоронить его, — ответила Клэр.

— У нас нет лопаты.

Наталия надеялась отговорить внучку. Для того и нужны могильщики — чтобы брать горестное дело в свои умелые руки. Несомненно, для животных тоже есть подобные службы.

— Лопаты лежат в сарае, — возразила Клэр.

Домовладелец хранил инструменты в запертой деревянной пристройке во дворе, жильцам запрещалось их брать, но Клэр было все равно. Она спустилась по лестнице, подобрала камень и молотила по замку, пока он не поддался. Наградой стали липкая паутина и ржавые садовые инструменты. Во дворе еще валялось несколько замерзших тушек: крапивник, ласточка, голубь, горлица. Девушка схватила старую лопату и хлопнула дверью сарая. Сосульки свалились с крыши и разлетелись голубыми осколками.

Клэр обернулась и увидела трех юношей. От неожиданности она отпрянула. Юноши были высокими, каждый держал в руке по лопате. Они пришли не случайно. Мадам Коэн прислала своих младших внуков. Все трое учились в медицинском колледже. Двое старших внуков уже стали врачами и не годились для собачьих похорон. Клэр в последний раз видела этих троих только в детстве, так что старший из них, Эмиль, назвал себя и представил братьев.

— Где ты хочешь похоронить труп? — спросил Эмиль.

Он славился серьезностью. Всегда рубил правду-матку. Считалось, что он станет психиатром.

— Не труп, а друга, — поправила Клэр.

Клэр решила, что Эмиль — идиот. Девушка ткнула пальцем в каштан. Между стволом дерева и мощеным двором оставался лоскуток земли. Эмиль и второй брат, Жеральд, начали копать. Жеральд напевал себе под нос. Считалось, что он станет лаборантом. Он тоже был глупцом. Третий внук мадам Коэн поднялся с Клэр наверх за телом Шайло. Он был самым младшим, самым высоким и самым неуклюжим. Он кивнул мадам Розен и стукнулся о низкую кухонную притолоку по дороге в спальню Клэр. Пес после смерти съежился и сморщился. Клэр из последних сил держалась, чтобы не припасть к телу Шайло.

— Я обо всем позабочусь, — пообещал третий внук, Филипп.

Когда-то он построил башню из фарфоровых чашек в задней комнате магазина. Разумеется, башня рухнула. Именно он соорудил мухобойку из резиновой ленты и стеклянных шариков. Филипп был полон идей. Считалось, что однажды он изобретет лекарство от какой-нибудь ужасной и мучительной болезни. Мадам Коэн велела ему отнести собаку Клэр вниз.

Вход в комнату был узким, и Филипп ободрал локти об дверь. Клэр боялась, что он не сможет пройти с собакой по лестнице, но юноша был уверен в себе. Он бережно поднял пса и положил на плечо. Действовал он на удивление осторожно для такого неуклюжего человека.

— Иди первой, — предложил девушке Филипп. Он не хотел, чтобы Клэр видела мертвое тело, коченеющие пасть и лапы. — Я за тобой.

Три брата похоронили Шайло. Студенты-медики многое повидали и переделали, и все же дело было скорбное. Слезы Клэр падали на мостовую. Девушка выглядела яростной и недоступной. Закончив, внуки мадам Коэн еще немного неловко постояли в забрызганной грязью одежде. Всем троим было пора на лекции, и все же юноши медлили и переглядывались. Бабушка велела не забывать о вежливости, но они были плохо воспитаны и потому не знали, когда пора уходить. Мадам Коэн без обиняков велела Филиппу следить за манерами. Наталия спустилась со стаканами и кувшином воды. Братья напились, после чего Наталия мягко намекнула, что они свободны.

Филипп подошел к Клэр, хотя ее молчание было зловещим. Бабушка предупредила, что эта девушка только кажется заносчивой. Клэр стояла, засунув руки в карманы. Она нацепила темные очки, чтобы никто не видел ее красных глаз.

— Когда отказывает сердце, ничего не чувствуешь, — сообщил Филипп. — Вдруг ты не знаешь. Он просто уснул и не проснулся. Ему не было больно.

Клэр кивнула, благодарная за объяснение. После того как внуки мадам Коэн ушли, вернув лопаты в сарай и починив замок, Клэр осталась во дворе. Она дежурила у могилы до конца дня, пока бабушка не уговорила ее вернуться в дом.

На следующий день Клэр вышла на работу. Она мало говорила, но дело спорилось. Затем она села пить чай с мадам Коэн в задней комнате.

— Как тебе мои внуки? — спросила мадам Коэн.

— Приятно было с ними познакомиться.

— Приятно пить кофе по утрам, — усмехнулась мадам Коэн. — Они тебе понравились?

— Я думала, один из них не сможет отнести Шайло вниз, но у него получилось.

— Филипп, — угадала мадам Коэн. Она была рада, что внук справился. — Хочешь с ним увидеться?

— Не очень. — Клэр всегда была честна с хозяйкой.

По правде говоря, ей ни с кем не хотелось видеться. После смерти Шайло она осталась одна. Даже самые черствые соседи забеспокоились о внучке Наталии. В магазинах ей предлагали скидки для лучших покупателей. Торговцы посылали ее домой с букетами цветов для бабушки. В лавке специй угощали засахаренными фруктами. Месье Абетан, владелец антикварного магазина с безделушками и хламом, подарил Клэр амулет и поклялся, что он принесет удачу. Девушка засунула талисман в верхний ящик комода в гостиной, где уже лежали мятные конфеты и зубочистки.

Люди гадали, способна ли Клэр влюбиться или пройтись под руку с подругой. Она стала ходячим предостережением, ее жалели, о ней шептались. Пожилые женщины носили в хозяйственных сумках сачки, чтобы защитить Клэр, если рядом с ней покажется демон.

Пришла весна, но Клэр не сняла пальто и ботинки. Она одна во всем Париже страшилась окончания зимы. Белые цветы каштана во дворе бабушки были для нее проклятием. Они напоминали об утратах и смерти. Они больше не пахли миндалем. Клэр мерещилось, что от них несет корнем горечавки и серой. Она тосковала по снегу, дождю, болотно-зеленому небу. Так дети просыпаются в холодном поту и отчаянно ищут доказательств, что им всего лишь приснился кошмар. Клэр всегда забиралась в кровать к Эльв и умоляла рассказать историю о себе. «Давным-давно жила маленькая девочка, которой пора было спать, — начинала Эльв, как бы ее саму ни клонило в сон. — Ничто не могло навредить ей, и никто не мог ее найти, и она всегда была в безопасности».

Весна в Нью-Йорке была исключительно прекрасна. Деревья в Центральном парке переливались жидким золотом. Когда ветер раскачивал ветки, на землю дождем осыпалась зеленая шелуха раскрытых почек. Страницы книги Эльв покрылись пятнами пыльцы и типографской краски. Девушка сидела на скамейке около зоопарка. К концу весны ее беременность стала заметна. Прохожие женщины часто останавливались, чтобы поздравить ее. Она улыбалась, благодарила и снова обращалась к книге. Эльв читала о детях точно так же, как раньше поглощала сведения о собаках. Она ничего не знала о детях, которые были для нее совершенной загадкой. Как только ее мать сумела вырастить трех девочек, к тому же почти ровесниц? Где она научилась лечить простуду, укусы пчел и пауков? Как правильно стелить постель, готовить идеальные сэндвичи с сыром и помидорами, наливать молоко в стакан, не расплескав ни капли? «Ты все поймешь с рождением ребенка, — написала Ама. — Не надо так переживать». Но Эльв не понимала, каково быть дочерью, сестрой или возлюбленной мужчины, не сумевшего отказаться от своего рокового изъяна. Как же ей понять ребенка?

Ей ужасно не хватало Лорри. Ее горе было безмерным, всепоглощающим. К тому же ей пришлось съехать с квартиры. Выяснилось, что Лорри унаследовал ее от бабушки, и после его смерти дом перешел к брату. Майкл прислал Эльв официальное требование съехать, хотя позволил остаться до похорон. Похороны прошли на кладбище Пресвятой Девы Марии Скорбящей. Явилось на удивление много народа: все криминальные дружки, которые пальцем не пошевелили, чтобы спасти Лорри; старушки, которые обожали его в детстве; дальние родственники, о которых он прежде не говорил. Один из этих родственников изумился, когда Эльв упомянула о приемных семьях.

— Лорри и Майкл не жили в приемных семьях. Их воспитала бабушка. Понятия не имею, о чем вы! Она была святой. Родители мальчиков сгорели на пожаре, и Мими забрала внуков. Она горы своротила! Но что она могла поделать? В этом районе кругом наркотики.

Другой родственник превознес доброту Лорри. Последние три года он жил с бабушкой. Заботился о ней, убирал снег, приглядывал за домом, следил, чтобы Мими посещала врача. В последний день жизни Мими появилась на улице впервые за много месяцев. Лорри отнес ее вниз и усадил на скамейку на солнышке. Старушка махала прохожим. Она была сердечной, дружелюбной женщиной, которая вечно лезла в чужие дела и всем желала добра. Лорри был для нее светом в окошке.

— Прощайте, прощайте, — тихо повторяла она, пока солнце не начало садиться и Лорри не отнес ее обратно в квартиру на верхнем этаже.

Эльв надела на похороны черное пальто, высокие ботинки и черный шарф. Погода была ужасная, церковь, похоже, не отапливалась. Эльв не была знакома ни со священником, ни с другими присутствующими. Пит Смит привез ее и ждал в машине на улице. Эльв подошла к Майклу, одна из многих, кто стоял в очереди, чтобы выразить ему сочувствие. Все делали вид, будто Эльв посторонняя. У Лорри было много женщин до нее. Несколько его старых подруг тоже пришли на службу, плакали, сбивались в печальные стайки.

— Я говорил тебе, что не стоит с ним связываться, — напомнил Майкл. — Ты не послушалась.

— Я не знала о вашей бабушке, — заметила Эльв.

— Лорри всегда мешал правду с ложью.

— Он рассказывал тебе о жизни под землей? — спросила Эльв.

Майкл что-то сказал другу Лорри, который стоял рядом, и оба засмеялись. Затем Майкл взял Эльв под руку. Прошло много времени с тех пор, как они курили тайком за конюшней в Уэстфилде. Эльв и Майкл отошли в сторонку и встали за провисшей под тяжестью снега сосновой веткой.

— Что он тебе говорил? — спросил Майкл.

Эльв пожала плечами, внезапно смутившись. Это было слишком личным. Они с Лорри жили в особенном мире.

— Он рассказывал всякий бред о кротах?

— Нет, — Эльв пыталась защититься. В ее горле застрял комок. Временами весь Нью-Йорк пах гарью, как ходы под Пенсильванским вокзалом. — Просто рассказывал мне разные истории.

— Да уж, это он умел. Он любил говорить людям то, что они хотели услышать, — улыбнулся Майкл. — Узнаю своего брата. Бабушка вырастила нас, а мы в ответ лишь насмехались да влипали в неприятности. И все же он ей возместил в конце концов. Он хорошо о ней позаботился.

— Верно, — оцепенело пробормотала Эльв.

— Одно скажу. Я ни разу не видел его с другой женщиной, с тех пор как вы стали встречаться.

— Вешаешь мне лапшу на уши?

Эльв подняла глаза, пытаясь оценить, говорит ли он правду. Она больше не знала, во что верить.

— Я серьезно. Ты была единственной, Эльв.

Она отвернулась. Она стояла на снегу, но горела в огне.

— Спасибо, — поблагодарила она.

— Я этого не хотел. Если бы не я, вы никогда бы не встретились, так что это моя вина. По крайней мере, буду с тобой честен. К тому же ты написала отличную курсовую.

Эльв попыталась улыбнуться.

— Верно, — повторила она.

Она часто бывала в Центральном парке после смерти Лорри. По воскресеньям навещала его могилу и ездила в метро — это стало ритуалом. В парке зацвела сирень. Воздух был влажным и мягким. Эльв немного почитала, закрыла книгу и пошла бродить по аллеям. Пахло сеном и навозом, из зоопарка тянуло звериным запахом. Эльв скучала по волчьему вою, но в теплую погоду волки молча и настороженно сидели в тени скал. Лишь зимой можно было услышать их горестный плач по утраченной любви. Иногда Эльв казалось, что Лорри рядом, гуляет с ней, хотя он не стал бы вести себя так тихо. Он любил поговорить, а Эльв любила его слушать. Она просила у него историй, и он рассказывал их. Она так сильно по нему скучала, что больше ни о чем не могла думать. Вот какова любовь. Вот чем она оборачивается. Эльв остановилась у подземного перехода, в котором они встречались той зимой, когда она жила с бабушкой. В переходе было грязно и темно. Эльв побоялась заходить дальше. Она увидела груду тряпья. Похоже, там кто-то жил. Девушка обошла переход стороной, сквозь зеленые вспышки света через листву, мимо рощицы, в которой Лорри якобы похоронил свою собаку. Эльв всегда останавливалась в ней и читала молитву. Она толком не умела молиться, но старалась изо всех сил. У Клэр получалось лучше. Сестра знала, что сказать, в то время как Эльв приходилось подбирать слова, изобретать целый новый язык, чтобы хоть отчасти выразить свои чувства.

Неподалеку был луг, где давным-давно погибла понесшая лошадь. Эльв вспомнила, как вылезла из полицейской машины и пошла через луг. Ей не было страшно, вот что удивительно. Обычно она легко пугалась, но рядом с Клэр ее страх утихал. Сестра сидела в перевернутой карете и спокойно наблюдала. Клэр поняла, почему Эльв упала на колени. Она знала, каково повсюду носить с собой прошлое, пришитое к коже. Ах, если бы сестра была рядом, лежала на траве, в кружевной тени деревьев! Эльв боялась и нуждалась в любящем сердце, но не знала, где его взять, и потому легла на траву сама и дочитала книгу.

Лето выдалось на редкость жарким. Эльв по-прежнему пыталась ходить на кладбище каждый день, но ее лодыжки распухли, и прогулки давались все труднее. Из квартиры, которую Пит нашел для нее в Форест-Хиллзе, приходилось ехать на автобусах с пересадкой. Хороший район. Хороший дом. Бабушка помогала оплачивать аренду, посылала чек каждый месяц. В ответ Эльв посылала Наталии свои фотографии. Она писала бабушке каждую неделю короткие веселые письма. Она не признавалась, что устала и страдает от мучительных приступов одиночества.

На кладбище за домом священника вдоль узких дорожек стояли бетонные скамейки. В полумраке росли только хосты и папоротники. Это был мрачный сад с паутиной и лягушками в сырых канавах посреди шумного города. За кладбищенскими стенами громыхали автобусы. Эльв спросила смотрителя, нельзя ли за деньги посадить розовый куст. Он ответил, что это пустая трата времени. За церковью совсем нет света, высокие стены загораживают солнце.

Пит Смит нашел ей не только квартиру, но и работу. Непростая задача, учитывая, что Эльв была беременна и не имела ни образования, ни опыта. Ее взяли в собачий приют. Она принимала новых псов, кормила, выгуливала, проверяла рекомендации и направления. Эльв вскоре научилась печатать и пользоваться текстовым редактором. Но ей больше нравилось проводить время с собаками. Она опробовала несколько методик дрессуры, которым научилась у Адрианы Бин, и несколько почти безнадежных псов ее стараниями нашли новых хозяев. Эльв нравилось работать с собаками, это ее успокаивало. Псы следили за ней темными глазами, терпеливо ожидали своей доли внимания. Когда они скулили, Эльв напевала им приятным высоким голосом. По вечерам, перед возвращением домой, она выводила собак в крошечный двор приюта и пела. Иногда дети из соседнего дома клялись, будто слышали пение фей. Они открывали окна, опирались локтями на подоконники, но видели только кирпичные стены, паутину телефонных проводов, темнеющее небо и женщину, кидающую мячик псам.

Когда Эльв думала о Полло, своей первой собаке, ее сердце сжималось от боли. Если бы ей пришлось назвать самое важное качество человека или пса, она выбрала бы верность. Все остальное не имело значения. Вот к чему она пришла. Все остальное было неважно.

Эльв много думала о Мег. Она жалела, что не может поговорить с сестрой с позиции сегодняшнего дня. Жалела, что не может поменяться с ней местами, не может воскрешать мертвых, поворачивать время вспять. Однажды ночью ей приснилась Мег, совсем как живая, только немая. «Se nom brava gig», — произнесла Эльв на языке, который забыла наяву. Должно было сработать, но Мег ничего не ответила и исчезла. Эльв проснулась в поту. Она поняла, что изобрела арнелльский, потому что не могла говорить. Она обвиняла Мег в зависти, хотя сама завидовала ей. Эльв завидовала, что Мег не знает того, что знала она: что бывают грехи непроизносимые и непростительные.

Беременным женщинам свойственны капризы, и Эльв захотелось вернуться в Уэстфилд. Она все время думала об алых листьях; о снегопаде, будто в снежном шаре; о предрассветных кроликах; о ястребах на деревьях. В один прекрасный день Эльв села на автобус на Сорок второй улице, всего за несколько недель до срока родов. Ехать пришлось дольше, чем она предполагала. Эльв даже попросила водителя остановиться на обочине, где ее и стошнило. Было жарко и тесно, автобус трясло на ухабистой горной дороге. Эльв вышла в городке, который оставался таким же маленьким и вымершим, как во времена ее плена в Нью-Гэмпшире. Она подошла к стоянке такси и попросила единственного шофера отвезти ее в Уэстфилдскую школу. Тот ответил, что школа много лет закрыта. Все продали, включая лошадей, а здания забросили. Было судебное разбирательство, вмешался штат, недвижимость выставили на аукцион, но никто ее не купил.

Эльв сходила в мэрию, где клерк помог ей разузнать о паре, которая забрала ее любимца Джека. Коня держали в поле, а на зиму пускали в амбар. Хозяйка разрешила Эльв приехать и объяснила, как добраться до фермы. Идти было недалеко, всего полторы мили по дороге. Эльв добралась до поля и перенеслась обратно в тот день, когда трава была пронзительно-зеленой, когда Лорри подошел к ней и остальной мир отступил. Она встала у изгороди. Джек щипал траву, опустив свою большую голову.

— Привет, — поздоровалась Эльв.

Она забралась на нижнюю перекладину изгороди и прищелкнула языком. В воздухе висели комары и мошки. Пахло травой. Джек подошел, волоча ноги.

— Привет, дружище. Это я, Эльв.

Старый конь потерся о нее своей большой головой. Его шатало из стороны в сторону, но он чудесно смотрелся на фоне неба. Новая хозяйка Джека помахала рукой и подошла по дорожке. Она любила животных и не могла позволить, чтобы бедного коня отправили на бойню. Остальных лошадей продали в конные клубы по всему штату, но старый Джек никому не приглянулся.

— По-моему, он вас вспомнил, — сказала женщина.

Джек ел с рук Эльв. Она купила пакет овсяного печенья в универсальном магазине в городке. Клэр рассказывала, что лошади из конюшни в Норт-Пойнт-Харборе любили печенье больше всего на свете.

— Вряд ли, — возразила Эльв. — Он меня не помнит. Моя сестра была наездницей. Мне до нее далеко. Я просто любила лошадей. Он выглядит счастливым.

Женщина подбросила ее обратно в город. Эльв ждала в тени на остановке и вспоминала, как купалась с Лорри в пруду, как он занимался с ней любовью в машине и в воде, как ей не хотелось возвращаться в школу, какой юной и глупой она была, какой несчастной и счастливой одновременно. Подошел автобус, и она медленно встала. Ее лодыжки ужасно раздулись, она устала. Она больше не вернется в этот городок. Никогда не проедет по грязным дорогам в поисках того пруда. Не навестит Джека, не перелезет через забор, пытаясь осмотреть заброшенную школу или разыскать птичьи косточки, которые собрала на нитку однажды вечером, сидя с Клэр на кухне. Эльв устроилась на сиденье и уставилась на деревья в окно. Дорога из Нью-Йорка показалась бесконечной. А ведь ее мать однажды приехала сюда в слепящую метель, но Эльв не захотела с ней увидеться. Она смотрела в окно, слишком спесивая, чтобы окликнуть мать, слишком юная, чтобы знать, как мало времени у них осталось.

Четвертое июля Эльв провела в хозяйственных магазинах Форест-Хиллза в надежде купить кондиционер в рассрочку. Никто не верил на слово, к тому же все уже распродали. В конце концов пришлось купить дурацкий вентилятор, который с трудом гонял горячий воздух по квартире. Эльв клала на лоб холодные компрессы и пила апельсиновый сок со льдом, но все же заработала потницу. Пит привез кондиционер. Эльв сказала, что он и так уже много сделал и она не хочет его больше беспокоить, но он ответил: «Дети для того и нужны, чтобы беспокоить». Так что, когда настал ее срок, она позвонила ему. Эльв было неловко, но ей больше некому было звонить. Пит мерил шагами коридор больницы, как будто был отцом Эльв, а не посторонним. Узнав, что родилась девочка, он завопил: «Ура!», хлопнул по спине пару-тройку мужчин, ожидавших вместе с ним, и отправился звонить Наталии.

— Шесть фунтов, шесть унций, — сообщил он. — Совершенство во всех отношениях.

В Париже была середина ночи, и Наталия спала, но обрадовалась звонку. Она достала все фотографии, которые Эльв прислала ей за годы. Особенно ей нравились снимки беременной Эльв. На одном из них та задрала футболку, чтобы продемонстрировать огромный живот. На ее лице играла прелестная улыбка. «Надеюсь, он таким не останется, — написала она Аме. — Пообещай, что ребенок вылезет наружу».

Сначала Наталия не говорила Клэр о ребенке. Когда она упоминала Эльв, Клэр обрывала разговор или находила повод выйти из комнаты. Наталия не давила на нее, но теперь все изменилось. Она постучала в дверь спальни. Клэр открыла в одной футболке и трусах. Ее спутанные волосы сбились в колтуны, но она не спала. Она читала Кафку, мастера несчастья и самобичевания, гениального разоблачителя людей, неспособных разглядеть настоящую природу своих близких. Клэр давно подозревала, что смертные — загадочные создания, которые прячут свою истинную сущность, точно луковица, под множеством слоев полупрозрачной шелухи. Девушка любила перечитывать книги по многу раз, пока они не становились знакомыми и больше не сулили сюрпризов.

— Сядь, — попросила Наталия, когда Клэр пустила ее в спальню.

— Я только что встала, — возразила Клэр.

Она была бледной, раздраженной, невыспавшейся. Магазин ей наскучил. Она знала, что другие продавщицы жалеют ее. У Люси и Жанны были парни, обе вели светскую жизнь. Они приносили Клэр все больше ношеной одежды, как будто это могло изменить ее судьбу. Иногда девушка выбрасывала мешки с подарками в помойный бак во дворе, даже не заглянув в них.

Приход бабушки встревожил Клэр. Не иначе плохие новости. В конце концов, была середина ночи. Клэр уселась на краешек кровати и приготовилась слушать. Стоял июль, но она держала окна закрытыми, несмотря на жару и духоту. Ей было все равно.

Наталия объяснила, что не хотела расстраивать Клэр разговорами об Эльв, но всему есть свое время и место, и настала пора рассказать Клэр, что ее сестра родила ребенка.

— Она все еще с ним?

Клэр неожиданно вспомнила ночь, когда заболела, пришла в комнату сестры и застала любовников в постели. Девушка залилась краской.

Наталия покачала головой. Нет, того мужчины больше нет. Он умер.

— Бедный ребенок, — произнесла Клэр.

— Клэр!

— Что — Клэр? Что я должна была сказать? Что рада за нее? Что желаю ей огромного счастья?

— Говори что хочешь. — Лицо Наталии стало пепельным. Она никогда еще так не боялась за Клэр и никогда так не стыдилась ее. — Но Эльв умеет любить. А ты умеешь?

У маленькой дочки Эльв были черные волосы, как у трех сестер Стори. Но глаза у нее были темные, как у отца. С самого рождения она мгновенно затихала, едва услышав: «Давным-давно…» Нянечки в родильном отделении в один голос утверждали, что она самое прелестное дитя в Нью-Йорке, и молодая мать была с ними совершенно согласна. Эльв назвала дочь Меганн, в честь матери и сестры, но называла ее Мими, потому что Лорри любил это имя.

Наталия прилетела в Нью-Йорк через неделю после рождения малышки. Она забросила вещи в гостиницу на Манхэттене и взяла такси до Квинса. Наталия давно не была в Нью-Йорке, и у нее голова шла кругом. Она немного постояла перед домом в Форест-Хиллзе, собираясь с силами, прежде чем войти. Она боялась, что после стольких лет им будет неловко при встрече, но Эльв открыла дверь и заключила бабушку в объятия. Обе едва сдерживали слезы и разглядывали друг друга, смеялись и снова разглядывали. Эльв провела Наталию в квартиру, небольшую, скудно обставленную, но чистую. Женщины вошли в комнату, где спал ребенок.

— Какая красавица! — выдохнула Наталия.

— Это твоя Ама, — сообщила малышке Эльв. Она склонилась над колыбелью и погладила Мими по волосам. — Она пришла поздравить тебя с рождением.

Всю неделю Наталия была в распоряжении ребенка. Она все время проводила с Мими и потому покинула гостиницу и перебралась в квартиру на диван. Однажды вечером пришли Элиза и Мэри Фокс. Эльв сильно переживала, но все прошло лучше, чем она ожидала. Мэри работала в приемном отделении больницы Сент-Винсент. В детстве она была спокойной и благовоспитанной девочкой, но теперь уже не представляла жизни без суматохи и волнений, какие ждали ее на рабочем месте. Мэри пожала руку Эльв и воскликнула: «Давно не виделись!» За прошедшие годы она не растеряла ни ума, ни наивности. Мать Мэри, Элиза, обняла Эльв и сказала, что глазам своим не верит, как она похожа на мать.

— Такая же красавица. Это о многом говорит.

Эльв была польщена. Даже работая в огороде в старом черном жакете, перемазанная в грязи, Анни выглядела прекраснее любой кинозвезды.

Женщины поохали и поахали над малышкой, которая мирно спала в кроватке. Элиза заверила Эльв, что в этом отношении ей сильно повезло.

Настала пора уезжать. Время пролетело слишком быстро. Пит заехал к Эльв, чтобы подбросить Наталию в аэропорт.

— Я думаю, наша девочка справится, — заметил Пит.

Потом он спросил о Клэр, которая редко отвечала на его письма, Наталия печально ответила, что о ней нельзя сказать того же.

— Она старается как может, учитывая обстоятельства.

Пока Пит нес чемодан к машине, Наталия обняла внучку.

— Теперь ты приезжай к нам в гости, — попросила Наталия.

Она протянула Эльв конверт. Эльв удивилась.

— Два билета до Парижа.

— Конечно, — согласилась Эльв.

Она поблагодарила Аму, и обе заплакали, но Эльв знала, что вряд ли приедет. Каждый год она собиралась во Францию, и каждый год планы рушились. Они с Лорри часто говорили о Париже. Она хотела показать ему остров Сите, мороженицу «Бертийон», каштан во дворе. Хотела сидеть с ним у Нотр-Дама и угадывать, какие семьи счастливы. Хотела отвести Лорри на набережную, где когда-то нашла котенка, которого пытались утопить. После отъезда бабушки Эльв выглянула в окно и спрятала конверт в ящик комода, под свитера, которые ждали наступления зимы.

Мадам Коэн заметила, что с Клэр что-то случилось после смерти Шайло. Девушка стала настороженной, как бродячие псы, которые собирались в Булонском лесу по ночам. Поговаривали, что это волки-оборотни, хотя, конечно, это было не так. Неухоженные, брошенные на улицах и пустых парковках псы сбивались в стаи в глубине парка. Их можно было встретить только по ночам, если хватало ума бродить по темным аллеям. Из тени лип сверкали желтые глаза.

Прошел еще один год, за ним другой. Клэр стала выпивать в кафе по дороге с работы. Раз или два она так набралась, что не сумела найти ключ и уснула во дворе под каштаном.

Мадам Коэн не сдавалась. У нее были планы насчет Клэр, пусть даже у самой Клэр их не было. Мадам по-прежнему развешивала под потолком липкие ленты. За прошедшие годы она поймала больше сорока демонов. Она не теряла бдительности, зло могло выжидать где-то рядом. Мадам несколько раз посылала внука к Розенам. Он заменил лампочки, открыл закрытые на зиму окна, отнес кресло Мартина старьевщику. Но всякий раз Клэр пряталась у себя в комнате за запертой дверью.

— У меня есть для тебя другая работа, — сообщила как-то раз мадам Коэн.

Это было частью ее плана. Жанна и Люси одевались, собираясь домой, но мадам Коэн удержала Клэр и попросила подождать. Она нацарапала на листочке бумаги адрес.

— Завтра в девять.

Покойный муж мадам Коэн был ювелиром. Двадцать лет назад его сменил его брат Самуил, известный как «deuxième[14] месье Коэн». Он создавал изумительные украшения, ожерелья и кольца, похожие на леденцы, облака или дольки мандарина. Самуил все время проводил в квартире на верхнем этаже своего дома. У старика отнялись ноги. Ему было восемьдесят восемь лет. Хотя он еще передвигался по квартире, опираясь на две трости, крутую винтовую лестницу ему было не одолеть.

Месье Коэн жил на окраине Маре. На его улице на каждой двери было по три замка. Самуил соорудил замысловатую сигнализацию из веревок и блоков, кастрюль и сковородок. Любой грабитель получил бы по голове и вырубился. Когда Клэр постучала в дверь, квартира загромыхала. Месье Коэн был весьма подозрительным стариком. Впрочем, у него хватало оснований для паранойи — полные комнаты драгоценных камней.

Помощница была ему не нужна, но мадам Коэн убедила его в обратном. Клэр будет делать покупки, готовить ужин перед уходом, подметать пол. В первый день новой работы Клэр пришлось показать удостоверение личности, прежде чем старик впустил ее в дом. После этого она всегда стучала три раза и слышала, как щелкают замки и убираются кастрюли со сковородками. Наконец дверь открывалась. Квартира была тесно заставлена очень старой и красивой мебелью: диванами, обитыми бархатом, позолоченными столиками. Большие темные комнаты пахли раскаленным металлом. Deuxième месье Коэн держал птиц, которые без умолку щебетали. На всем лежал слой перьев, золотистого канареечного пушка. У каждой канарейки было имя. Каждая откликалась на свой особый личный свист. Как-то раз дождливым утром на подоконник приземлилась ворона с перебитым крылом, и месье Коэн пригласил ее в дом и накормил хлебом и молоком. Ворона поселилась на кухонном шкафу, залечила крыло и летала через окно туда и обратно.

— Здравствуй, здравствуй.

Месье Коэн втащил Клэр в квартиру. Девушка ему нравилась, хотя он был нелюдим. Он никогда ни с кем не был близок. Все время отнимала работа. В его работе все было тайной, эта тайна распространилась и на повседневную жизнь. Самуил не говорил о своих методах. Он работал по старинке, предпочитал маленький древний паяльник, который перегревался и плевался дымом. У месье Коэна были свои секреты, как и у большинства ювелиров.

Клэр ходила по магазинам, но готовила ужасно и прибираться тоже не особенно умела. Подметая пол, она только поднимала пыль. Вскоре месье Коэн позволил девушке сидеть у своего рабочего стола, как и предполагала мадам Коэн. Таким образом Клэр училась его методам. В сложных случаях она помогала ювелиру, подавала золотые звенья, цитрины, бриллианты, застежки. Работая с паяльником, она надевала пару старых очков, замотанных липкой лентой. Сквозь выпуклые линзы золото казалось зеленым. Однажды Клэр увидела очертания льва в свете газовой горелки, в другой раз — бабочку.

Наконец-то Клэр нашла себе дело по душе. Она приходила на работу пораньше, по дороге покупая хлеб и сыр на ланч. Однажды deuxième месье Коэн привел ее в замешательство, позволив создать собственное украшение. Умер птенец канарейки, и старик был слишком расстроен, чтобы работать.

— Удиви меня, — попросил он. — Покажи мне то, ради чего стоит жить.

Непростая задача, особенно для новичка. Клэр много часов провела над брошью из белого золота в виде птичьего черепа. Украшение получилось немного грубым по краям, и все же девушка собой гордилась. Брошь походила на косточки малиновки, которые носила Эльв. Но те косточки давно превратились в прах, а золото вечно. Его не погубить ни алым листьям, ни дождю.

Клэр робко протянула украшение deuxième месье Коэну, лежавшему ничком на кресле. При виде броши старик, явно довольный, хлопнул Клэр по плечу.

— Диагноз подтвердился, — торжественно сообщил он, как будто обнаружил у нее корь или свинку.

На самом деле он имел в виду талант.

По дороге домой Клэр увидела птиц в сером вечернем небе. Заметила набухшие почки на деревьях. Девушка ощущала себя живой. Она заглянула в антикварный магазин и порылась в россыпи раковин и бусин. Месье Абетан достал из ящика старый амулет — пятиконечную звезду на тонкой серебряной пластинке. Он протянул амулет Клэр.

— Возьми.

— Вообще-то я ничего не ищу, — возразила Клэр.

— Зато амулет ищет. Прекрасно ищет в чужих душах.

Клэр засмеялась и взяла чеканку из вежливости. Амулет лежал у нее в кармане, когда она в следующий раз пошла на работу. В середине дня она вспомнила о нем и показала месье Коэну. Он изучил амулет и вернул.

— Моя жизнь подошла к концу, но что я нажил? — спросил он, будто только что прозрел. — Ничего.

Его выцветшие голубые глаза блестели, по щекам бежали слезы.

Он вглядывался в обстановку комнаты. Стемнело, птицы молчали, только одна или две чирикнули, когда погас последний вечерний луч. Ни жены, ни детей, ни даже фотографий. Что ценного он нажил за долгую жизнь? Клэр упала духом и убрала амулет. А потом она вспомнила, почему начала замечать окружающий мир по дороге домой, почему ощутила себя живой. Она принесла старику паяльник, золото, пакетик опалов. У месье Коэна, несомненно, было нечто ценное, чего он не ожидал и не желал, но все же получил. Ученица. Как его ученица она получила еще больше. Она снова видела листья на деревьях, мостовую под ногами, небо над головой. Иногда она внимательно смотрела в окна бабушкиной квартиры — там горел оранжевый свет.

После дневного сна Наталия часто вынимала из стола коробку с фотографиями, присланными Эльв. Наталия любила их разглядывать, хотя они напоминали, как быстро летят годы и как мало времени она проводит с правнучкой. В три года Мими была совсем взрослой. Наталия часто говорила с ней по телефону.

— Ты лучшая прабабушка на свете, — безапелляционно заявила как-то Мими.

— Возможно.

— Наверное, ты красивая, — предположила девочка. — Как добрая ведьма.

— Это точно, — засмеялась Наталия.

Наталия платила за няню для Мими и за уроки балета. Эльв продолжала работать в собачьем приюте. Ее повысили до помощника руководителя, но она дала понять, что не станет вкалывать сверхурочно. К трем часам она всегда заканчивала работу и ждала Мими на углу. Эльв не любила заходить за дочерью в садик, увиливала как могла. Она по-прежнему не доверяла начальству и боялась влипнуть в неприятности. Она так нервничала перед первым родительским собранием, что Пит Смит решил составить ей компанию.

— Привет, малышка! — весело крикнула она, когда дошколята гурьбой высыпали на улицу.

Никто не догадался бы, что сердце Эльв разбито, когда дочь подбежала к ней с коробкой для завтрака в руке и розовым рюкзаком на плече. Эльв засмеялась, обнаружив, что дочь обожает розовый цвет. Мими всегда решала дополнительные задачи. В ее еженедельном табеле стояло больше всего звезд. «Я лучше всех», — говорила она, не важничая. Эльв усмехалась. Она тоже так считала. Забавно, но дочь напоминала Мег своим серьезным личиком и прилежанием. Мими обязательно ставила обувь в ровную линию: ботинки, пуанты, кеды. Но она напоминала и Клэр, когда брала Эльв за руку на кладбище в Астории. «Расскажи мне сказку», — неизменно просила она, и Эльв садилась рядом с ней на скамейку, окруженную хостами. На деревьях щебетали скворцы. Эльв хотелось сказать, что она отдала бы все на свете, чтобы все изменить и вернуть любимых к жизни.

— Давным-давно в самом сердце Нью-Йорка жил мальчик, который нашел тайный мир, — начинала она. — В том мире жили добрые и злые люди, которые ценили верность превыше всего.

— Это был папочка, — добавляла Мими.

Она знала сказку наизусть и черпала утешение в том, что сюжет никогда не менялся.

Эльв продолжала говорить, только если дочка спрашивала: «Что дальше?» Тогда она рассказывала о великане; о мальчике, у которого было золотое кольцо странствий; о сестрах, которые слышали, как растут помидоры; о прабабушке, которая пришивала звезды на платья маленьким девочкам, чтобы они светились в темноте и никогда не потерялись.

Иногда они садились на поезд до Норт-Пойнт-Харбора. Пит забирал их на вокзале. Он купил тот дом, в котором раньше снимал квартиру. Дом стоял в самом центре города, в любое место легко можно было дойти пешком. Мими нравилось кафе, где подавали домашнее мороженое. Она повсюду таскала с собой куклу, мисс Фетерстоун.

— Мисс Фетерстоун — танцовщица, — сообщила Питу Эльв.

— Балерина, — поправила Мими.

— Понятно.

Все трое заказали мороженое. Мими всегда выбирала ванильное.

— Совсем как Клэр, — заметил Пит.

— Мамина сестра? — уточнила Мими.

— Она самая.

— Доедай, — велела Эльв дочери, которая начала рисовать карандашами на салфетке.

Мими нарисовала шарик мороженого в серебряной вазочке. Мороженое было усыпано звездами.

— Вот! — Она протянула рисунок Питу. — Это для Клэр.

Пит посмотрел на Эльв, которая согласно кивнула.

— Она живет далеко, но я пошлю рисунок по почте, — пообещал Пит.

— Она живет на другой стороне океана, — добавила Эльв, — где все говорят на чужом языке, а у солнца каждый день новый цвет.

Эльв иногда ездила в Норт-Пойнт-Харбор одна, пока Мими была в садике. По воскресеньям она навещала Лорри вместе с дочерью. Но она не хотела, чтобы Мими считала, будто они живут среди мертвых и вся жизнь — лишь цепочка утрат. На второе кладбище она ходила вместе с Питом, который весьма красиво разложил камни из Парижа. Он регулярно подстригал траву и ухаживал за соседней сиренью. Эльв заметила на могиле несколько длинных зеленых ростков.

— Помидоры!

— Я сажаю их каждый год, — признался Пит. — Выбираю сорта, которые понравились бы твоей маме. В этом году я посадил украинский «Черный Крым».

Эльв опустила голову, чтобы Пит не видел ее слез. Пит протянул платок, и она высморкалась. Прежде чем Эльв села на поезд обратно в Квинс, они сходили в новую закусочную, которая только что открылась, и заказали сэндвичи с сыром и помидорами в память об Анни. Не обошлось и без крепкого кофе.

— Помнишь «Чероки шоколад»? — спросила Эльв. — Мои любимые. Как-то раз я притворилась, что у меня аллергия, всем назло, а сама тайком таскала их и лопала.

— Вот уж не думал, что коричневые помидоры можно есть, — хихикнул Пит. — А «Золотой юбилей» помнишь? Просто огромные. А вкус! Разве такие купишь в магазинах?

Он хотел сказать что-то еще, но вместо этого заговорил о проекте библиотеки. Анни основала фонд, чтобы Пит устроил читальный зал в новой начальной школе на Хайленд-роуд.

— Ты что-то недоговорил? — спросила Эльв. — Мы с Мими тебе надоели?

— Нет-нет, — заверил Пит. — Я просто вспомнил прошлое.

Как-то раз, когда Мими играла во дворе, Пит предложил Эльв выпить кофе на кухне. Они могли присматривать за девочкой через окно.

— Я нашел его, — сообщил Пит Смит.

Он любовался Мими. Как счастлива была бы Анни! Малышка танцевала, сбросив туфли, собирала листья и подбрасывала в воздух. По ее спине змеилась аккуратная черная коса.

— Кого?

Эльв много работала. Она уставала, но по-прежнему была прекрасна. Впрочем, какая разница? Ее намного больше беспокоило, что Мими ненавидит овощи. Брокколи она даже не стала пробовать. Она ела только помидоры, потому что Эльв поклялась, что это на самом деле фрукты.

— Учителя. Мужчину в машине. Он больше никому не причинит вреда.

Эльв направилась к раковине. Мими устроила беспорядок, купая мисс Фетерстоун. Эльв взяла бумажное полотенце и промокнула разлитую воду, пытаясь справиться с дрожью в руках.

— Я избавился от него, — добавил Пит.

Эльв засмеялась, повернулась к Питу и увидела его лицо.

— Лорри этого хотел. Он признался в тот день, приехав с письмом. Я сделал это за него.

Глаза Эльв горели. Она никогда не плакала, если дочь могла заметить, но Мими играла во дворе. Девочка нашла лейку и делала вид, что поливает огород.

— Я не был уверен, что нашел кого нужно. Я навел справки в городе и школе. Порылся в Интернете. Я решил, что это человек, который преподавал в начальной школе много лет назад. Он уволился внезапно, его мало кто запомнил, кроме учительницы второго класса, Эллен Хейуорд. Он ей не нравился. Она сообщила, что его уволили за недостойное поведение — родители и дети пожаловались. Скандал замяли. Официальной жалобы никто не подал. Миссис Хейуорд пояснила, что большинство детей в курсе, что родители расстроятся, если узнают о приставаниях. Они хотели защитить их.

Эльв села за стол. Она не помнила лицо Гримина, только его голос и что он с ней сделал.

— Я поехал к нему — он жил под Хантингтоном. Он не работал много лет, неважно себя чувствовал. Дышал через кислородный баллон из-за эмфиземы легких. Я соврал ему, что собираю материал для книги и его сестра посоветовала обратиться к нему. У него действительно была сестра в Нью-Джерси, но она не захотела со мной говорить. Сказала, что брат для нее все равно что умер.

Возможно, он страдал от одиночества, или визит писателя распалил его интерес. Он пригласил Пита и угостил кофе, который Пит не стал пить. Прошлой зимой было холодно. Пит был в пальто и перчатках, он принес с собой портфель с кипой бумаги, похожей на рукопись. На дне портфеля лежал целлофановый пакетик с двумя унциями героина. Достаточно, чтобы избавиться от Гримина. Пит ничего не трогал в доме — пусть полиция поскорей закроет дело.

Он соврал, что собирает истории для книги «Лучшие советы от лучших учителей». Пит расспрашивал только лучших из лучших. Мужчина был польщен. Его совет был простым, но важным. Не обманывайтесь, что знаете кого-то назубок. У всех есть свои секреты.

«Например?» — спросил Пит.

Ему повезло. Парень хотел произвести впечатление.

«Какой самый страшный секрет вы узнали?»

«У меня есть превосходный секрет», — сообщил бывший учитель. Одиночество и лесть развязали ему язык.

«Не сомневаюсь», — ответил Пит.

Дом был маленьким и холодным. Батареи — едва теплыми. Ни животных, ни семьи. На каминной полке тикали часы. Пит оставил машину в паре кварталов. Вечерело.

Мужчина медленно рассказывал свою историю, делая эффектные паузы. Он соврал, что слышал ее от знакомого своего знакомого. Девочка стояла на углу и выглядела потерянной. Парень остановился рядом и предложил прокатиться. Он хотел эту крошку. Никто не мог бы на него подумать — он вел тайную жизнь, как и обещалось. Парень давно наблюдал за девочкой, и вот она в его власти, но другая девочка оттолкнула ее и сама села в машину. «Ну и что ты будешь делать?» — спросила она. Сами видите, она была плохой девочкой. Так говорил знакомый его знакомого. У нее были зеленые глаза, а это знак дьявола, и потому он отвез ее к себе домой и держал целый день взаперти. Ему пришлось наказать ее и преподать урок. Это была самая страшная история о тайной жизни, которую он слышал. Он засмеялся. Он не знал даже, верить ей или нет.

Пит сказал, что слышал похожую историю. Мир тесен, и истории повторяют вновь и вновь. Кажется, дело было на Найтингейл-стрит.

Лейн, поправил мужчина. На Найтингейл-лейн.

— Я узнал от Лорри, что ты называла его Гримин, — добавил Пит. — Приехав к нему, я понял почему. Буквы на его номерном знаке остались прежними.

Пит заметил это, когда взломал замок и спрятал героин в багажнике. Он отъехал немного и позвонил старому приятелю из полицейского управления округа Саффолк. Героина в багажнике хватало на пожизненное заключение. За хорошее поведение Гримина могли выпустить досрочно, но он умрет раньше.

Мими бросила лейку. Она смахнула пыль с мисс Фетерстоун, у которой были листья в волосах и брызги грязи на платье. Мисс Фетерстоун весьма заботилась о своей внешности. Пит отпил кофе. Он избавился от Гримина, потому что пообещал Анни всегда заботиться об Эльв. По дороге на вокзал Эльв попросила Пита завернуть на Найтингейл-лейн.

Они сидели в «вольво». Мотор работал вхолостую.

— Здесь ты жила? — шепотом спросила Мими, увидев дом. Прекрасный трехэтажный дом, белый с черными ставнями и красивым широким крыльцом. Две трубы. Шток-розы у двери. — Настоящий замок.

Во дворе рос боярышник, зеленел огород. Теперь здесь жила другая семья. В окнах горел свет, и можно было заглянуть в комнаты. Книжные полки, диваны, картины на стенах. Кошка на кухне.

— В какой комнате ты жила? — спросила Мими.

Эльв указала на чердачные окна.

— Настоящая башня, — восхитилась Мими.

— У нас был самый лучший огород. В нем росли разноцветные помидоры.

— Помидоры красные, — возразила Мими.

— А у нас были розовые, желтые, коричневые, фиолетовые и зеленые.

— Чистая правда, — подтвердил Пит. — Как конфеты.

— Сомневаюсь, — фыркнула Мими.

Пит и Эльв весело переглянулись над головой Мими. Малышка говорит совсем как Клэр. Так же безапелляционно.

Эльв и Мими вышли из машины и встали на краю дороги. Сумерки катились по лужайке бархатными волнами.

Эльв так часто говорила дочери то же, что Анни говорила ей! Мими ловила каждое слово, ее маленькое серьезное личико запрокидывалось в темноте, и сердце Эльв сжималось от любви. Жил-был мальчик, у которого был самый верный пес на свете; жили-были три сестры, которые танцевали в саду; жила-была мать, которая пошла бы на все ради своего ребенка.

Возможно, существует безусловная любовь. Возможно, она обволакивает тело и подпирает его изнутри, как кожа и кости. Эльв никогда не забудет сестер, которые сидели с ней в огороде; бабушку, которая сшила ей платье цвета неба; мужчину, который заметил ее в траве и любил сверх всякой меры; мать, которая поставила на огороде палатку, чтобы рассказывать ей сказки, когда она была совсем крошкой. Ни хорошей, ни плохой, ни эгоистичной, ни сильной — просто маленькой девочкой, которой был нужен знакомый голос, когда опускалась темнота, и порхали мотыльки, и неуклонно надвигалась ночь.

ВЕРНАЯ

Я ждала там, где видела тебя в последний раз.

Прошла ночь, настало утро, и снова опустилась ночь.

Прошло десять лет, потом сто. Зеленые листья стали алыми и снова позеленели. Ветер повалил дерево, под которым я укрылась от непогоды. Я увидела молнию в небе и пылающие звезды. Я увидела мужчин, которые говорили о любви, а после отворачивались. Я увидела мужчин, которые хранили верность, но не могли открыть свои души. Я увидела, как рождались дети, разверзались могилы, падал снег. Я провела там столько времени, что оно потекло вспять. Вот соловей. А вот боярышник. Я снова девочка с длинными черными волосами и смотрю, как ты идешь по траве ко мне. Всего через час ты узнала меня.

Иногда Пит Смит возил их за покупками. Он непременно осыпал Мими подарками, что в «Таргете», что в «Саксе» на Пятой авеню. К семи годам Мими могла выпросить у него хоть звезду с неба. Она называла его Деда, то есть дедушка. Мими обожала давать клички, читать книги и танцевать. Ее волосы были черными, а глаза темнее, чем у Лорри. «Ты ее испортишь», — предупреждала Эльв. Похоже, дочь унаследовала отцовское очарование. Все девочки в школе хотели сидеть с ней за обедом и слушать сказки. Они крутились вокруг нее, мечтали подружиться. Стоило Мими прийти в школу в розовых ковбойских сапожках, ее одноклассницы бросились выпрашивать у матерей такие же. Пит сомневался, что можно испортить ребенка парой забегов по магазинам. Баловать малышку было так приятно! Он первым после Эльв и врачей увидел Мими, когда она появилась на свет, так что ему было чем гордиться.

Он прожил в городе столько лет, что его перестали называть Могильщиком, хотя он каждую неделю косил траву, подрезал сирень, сидел на скамейке, брал с собой лопату, если кладбищенские дорожки были засыпаны снегом. Теперь его по праву считали дедушкой Мими, хотя между ними не было кровного родства. Эльв и Мими переехали в квартиру на верхнем этаже дома Пита в Норт-Пойнт-Харборе. Эльв работала в собачьем приюте в соседнем городке, куда ее взяли помощником директора. Мими училась в третьем классе той же школы, что когда-то сестры Стори. Школу перестроили, учителя были совсем молодыми. Все изменилось и в то же время осталось прежним. Пит пошел вместе с Эльв на первое родительское собрание. У нее по-прежнему были проблемы с официальными встречами и начальством. Она суетилась и робела, особенно проходя по тем же коридорам, что много лет назад с сестрами.

После реконструкции в школьной библиотеке появился читальный зал имени Мег Стори. На торжественном открытии Эльв пожала руки мэру, библиотекарям и членам городского совета. Элиза и Мэри Фокс тоже пришли. Элиза заплакала, когда Пит произнес пару слов о том, что книги много значили для Мег и Анни хотела почтить память дочери, разделив ее любовь к чтению со всем городом. Ораторы и гости приступили к праздничному обеду в вестибюле, а Эльв предпочла читальный зал. Имя Мег было выбито на латунной табличке над дверью. Эльв направилась в отдел художественной литературы, где нашла полки с романами Диккенса и Готорна.

— Прекрасно. Идеально, — позже похвалила она Пита. — Совсем как мать хотела бы для Мег. Ты все сделал правильно.

Иногда Эльв уходила с работы пораньше и ждала трехчасового звонка в читальном зале. Зимой из окна был виден залив. Летом — только зелень деревьев. Город стал совсем другим, и Эльв наконец поверила, что больше не увидит дурного человека. Давным-давно она мельком видела его автомобиль — в ту пору, когда бедняжка Джастин Леви еще таскался за ней, а она тусовалась под мостом с ребятами, курившими марихуану. Та самая машина, на заднее сиденье которой села Клэр. Мужчина рванул с места, и Эльв пришлось дернуть дверцу и запрыгнуть на ходу, чтобы он не забрал сестру. Она узнала номер. Надо было позвонить в полицию, но ее парализовало от страха. Она вспомнила, как сказала тогда Джастину, что он найдет себе девушку получше, которая будет любить его по-настоящему. Но он не знал, как это сделать.

Мими знала, где искать маму после уроков. Иногда девочка хвасталась, что читальный зал назвали в честь нее, хотя знала, что это неправда. Зато история была что надо. Все так и открывали рты, даже богачки, которые жили в больших домах и не слишком любили Мими. Кое-кто шептался, что у нее нет отца. Впрочем, ей было наплевать, верят они или нет. Она страстно полюбила книги, библиотека стала для нее вторым домом, и ее фамилия была Стори, так что читальный зал в некотором смысле действительно принадлежал ей. Ей нравилось думать, что, если бы тетя была жива, они говорили бы о книгах. Матери не хватало времени читать, хотя ее истории были лучшими на свете. Она призналась, что когда-то придумала целый мир со своим особенным языком, хотя сейчас уже ничего не помнит.

— Надо было записывать, — посетовала Мими. — Если записываешь, сложнее забыть.

Мими записывала истории, которые мать рассказывала об отце. Сплошные выдумки. Тем лучше. Она исписала уже целую тетрадь под заголовком «Самый верный пес на свете» приключениями отца и собаки по кличке Мамаша. Мими считала, что кличка просто отпадная. Она приклеила на внутреннюю сторону обложки фотографию отца. Он улыбался. Осталось совсем мало фотографий, на которых отец собирался рассказать сказку, прогуляться по лесу, пробежаться по снегу в Центральном парке. Мать рассказывала, что он любил это делать. Мими нравилось изучать лицо отца. Ей казалось, что она его знает, хотя ни разу не видела. Они посещали его могилу в Квинсе. И все же отец был жив в ее книге.

Мими писала своей тете. Как здорово переписываться с человеком на другом конце света! Найдя в почтовом ящике письмо, она воображала, будто это тайное послание, которое ждало ее весь день, пока она была в школе. Сперва Мими посылала только рисунки, потом стала писать на обороте. Через некоторое время тетя начала отвечать. Она была забавной. Постоянно шутила: «Почему помидор женился на сливе? Потому что наконец-то созрел! Чем помидоры чистят зубы? Томатной пастой!» Тетя рисовала картинки Парижа: фонарь, ручная ворона из ювелирной мастерской, мост с узорными перилами, розовый куст в Люксембургском саду.

— Как на твоем языке называлась тетя? — спросила Мими мать, когда они возвращались домой из школы.

Обычно они ходили длинным окольным путем, но в погожие дни гуляли вдоль залива. Матери, похоже, там нравилось. Иногда она останавливалась, всегда в одних и тех же местах, и смотрела на лес.

— Я не помню ни единого слова, — ответила мать.

Мать Мими была красивой и печальной. Она не дружила с другими матерями. На школьные праздники Мими сопровождал Деда, потому что мама слишком переживала из-за родительских собраний. Он же готовил угощение. Иногда в гости приходила троюродная тетя Мэри. Женщины сидели на диване, пили вино и смеялись. Эльв становилась совсем другой в эти минуты. Счастливой.

— Не может быть, чтобы ты ничего не помнила, — настаивала девочка.

Мими училась лучше всех в классе, потому что много читала и была на редкость упорной.

Мать поразмыслила. Если «сестра» будет «gig», значит, «тетя», наверное, «gigi». Так она называла Клэр наедине, когда остальной мир исчезал вдалеке.

«Дорогая Gigi», — с тех пор писала Мими. Спальня девочки выходила на огород, где мать часто работала в теплые дни. В огороде не хватало солнца, поэтому пришлось срубить несколько ив, на которых мисс Фетерстоун нравилось сидеть и смотреть на мир. Любимая кукла Мими по-прежнему была рядом. Но девочка уже училась в третьем классе, в июле ей исполнится восемь, так что мисс Фетерстоун чаще всего оставалась дома. Мисс Фетерстоун с удовольствием слушала сказки, которые Мими рассказывала ей перед сном. Мамины сказки всегда начинались так: «Давным-давно…» Это значило, что все уже случилось и герои уже умерли.

Каждое лето парижская тетя присылала племяннице особенный подарок на день рождения, с тех пор как Мими исполнилось три года и она послала первый рисунок. Тетя присылала подарки на дедушкин адрес, но теперь они с мамой жили там же. Подарки приходили в розовых коробочках с черными шелковыми ленточками. Мими обожала розовый цвет. Она была в восторге от подвесок-амулетов, которые тетя делала специально для нее. Мать тоже считала, что они прекрасны. Она осторожно брала их в руки и разглядывала.

Мими больше всего на свете любила тетины подвески, не считая книг, мисс Фетерстоун, мамы, дедушки, прабабушки и фотографии отца. Она хранила подвески в розовых коробочках в верхнем ящике комода. К каждому подарку прилагалась записка. «Чтобы быстро бегать». Золотая лошадка с седлом из лунного камня. «Чтобы летать». Крошечная малиновка из золота и бирюзы, с серебряным клювом. «Чтобы не потеряться». Светлячок с глазами из цитрина и брюшком из огненного опала, мерцавшего как пламя. Светлячок был как живой, поэтому Мими взяла его в школу, когда начался семестр, — похвастаться. Она заявила, что это настоящий парижский светлячок и якобы во Франции все насекомые из золота. Девочки поверили и захотели потрогать светлячка на удачу. Мими чуть не потеряла подвеску, когда Патти Вайнштейн уронила ее. Она быстро завернула светлячка в платок, спрятала в рюкзак и больше не носила тетины подарки в школу.

«Чтобы было где укрыться». Золотое дерево с россыпью нефрита на ветках. «Это боярышник», — узнала мать, а когда Мими спросила, что такое боярышник, они отправились на Найтингейл-лейн. Мими уставилась на высокое дерево на лужайке дома, где жили сестры Стори, и поняла, почему мать говорила, что любила сидеть на его ветвях. Она сама была не прочь забраться на боярышник, но теперь он принадлежал другой семье, а у Мими был собственный двор на другой стороне города, вполне солнечный, с тех пор как срубили ивы.

В тот год подвеска прилетела из Парижа раньше времени в чемодане Амы. Долгожданный визит прабабушки стал большим праздником. Они много дней приводили квартиру в порядок, поставили цветы в ее комнате. Вымели комки пыли из-под дивана, разобрали шкаф в прихожей — теперь шапки, перчатки, коньки и сумки не вываливались на пол, если открывали дверь. Они хотели, чтобы все было идеально. Наталия оценила их труды. Она привезла французские конфеты в форме фиалок, шелковые шарфы, сыр для Пита и подарок на день рождения от Клэр. Мими прыгала вокруг прабабушки, топая ковбойскими сапожками, пока не получила подвеску. Пожалуй, нынешняя была самая прелестная и необычная из всех: «Чтобы забыть о голоде». Маленький помидорный куст с рубином, цитрином, коричневым алмазом и крошечным изумрудом. Дочь развернула подарок, и Эльв засмеялась.

— Разве бывают коричневые помидоры? — спросила Мими.

— «Чероки шоколад», — подтвердила мама. — Может, посажу пару кустов в этом году.

Теперь, когда Мими исполнилось восемь и она стала сознательной, Деда купил ей золотой браслет, к которому можно было прикрепить амулеты и носить хотя бы по особым случаям. Она уже знала, чем грозит хвастовство. В этом году она придумала план и поведала его мисс Фетерстоун.

«Дорогая Gigi, — написала она, — я точно знаю, что хочу в подарок».

Мими знала, что не стоит особо надеяться, потому что не все желания исполняются; по крайней мере, так говорила мать. И все же она верила, что все получится. Она попросила у gigi то, чего больше всего хотела на день рождения, а взамен послала ей нечто особенное. Картину, которую мать нарисовала в юности, вставила в рамку и разрешила повесить в детской. На картине было много черной воды. Мама сказала, что это парижская река ночью. Река называлась Сена, и мамина сестра жила совсем рядом с ней. Наверное, она гуляла по набережным поздними вечерами, собирала камни, смотрела, как чернильное небо осыпается пеплом.

Клэр удивилась, получив первый детский рисунок. Он был сложен вдвое и спрятан в конверт, подписанный размашистым почерком Пита. На следующем рисунке был изображен их дом на Найтингейл-лейн. Спальня девочек напоминала башню замка. Повинуясь порыву, Клэр смастерила подвеску в виде золотой лошадки. Она думала, что этим все закончится, но Мими продолжала слать картинки, а после того как научилась писать, остановить ее было уже невозможно. Листки линованной бумаги с печатными буквами и кучей ошибок летели один за другим. Племянница описывала свои приключения, давая каждому название. «День, когда я пошла в детский сад». «День, когда мы купили качели». «День, когда воробушек выпал из гнезда и мы отнесли его в приют для птичек». Однажды Пит приложил фотографию ребенка с куклой под ивой. Нечестная игра. Клэр написала на обороте снимка «Мими и мисс Фетерстоун» и невольно улыбнулась. Она сохранила фотографию, иногда доставала ее и разглядывала: ребенок с длинными черными волосами и серьезным взглядом, кукла в белом платье, двор в Норт-Пойнт-Харборе.

Клэр начала мастерить подвески для взрослых и приобрела немало поклонников. Люди были без ума от ее уникальных талисманов. Некоторые утверждали, что они помогают находить потерянное, исцелять больных, отличать лжеца от честного человека. Если зажать талисман в руке, он предскажет будущее: важное решение, переезд в новый город, любовь всей жизни. Подвески вошли в моду. Некоторые были ими одержимы. Многие парижане носили хотя бы одну, но мечтали купить еще. Подвесками обменивались на вечеринках и в клубах как дорогими коллекционными картами. Несколько подвесок украли, но, по слухам, вернули законным хозяевам по почте или просто подбросили под дверь в коричневой бумаге, перевязанной шпагатом.

Многие подвески Клэр появились благодаря предметам из антикварного магазина месье Абетана, в котором также продавались сигареты и журналы. До магазина было рукой подать. Клэр и месье Абетан часто пили чай по вечерам, когда девушка возвращалась из мастерской месье Коэна. Иногда она приносила миндальное печенье и финики или бумажный пакет с засахаренным миндалем. Клэр рассказала deuxième месье Коэну о коллекции редкостей, которую месье Абетан хранил вместе со всяким хламом. Точно так же она описала месье Абетану сказочные драгоценности месье Коэна. Мужчины заочно подружились. Им нравилось беседовать через Клэр, и они часто неистово спорили, особенно о политике. Однако оба были знатоками человеческой натуры и потому прекрасными учителями.

Месье Абетан поведал Клэр, что колокольчики, которые она только что выбрала, некогда служили персиянкам любовными амулетами.

— Попробуй, — со знанием дела предложил он. — Сама все поймешь.

На следующий день Клэр явилась в мастерскую и повесила колокольчики на нитку лазурита, темно-синего камня с золотистыми искрами пирита. Лазурит был примитивным, мощным камнем. Его одним из первых начали применять в ювелирном деле в Египте и Персии. Считалось, что лазурит — камень истины, открывающий подлинное лицо своего носителя. Deuxième месье Коэн тоже признавал, что лазурит весьма необычен. Резчики камня умели оценить глубину его цвета по запаху. Чем темнее был цвет, тем насыщеннее запах.

Клэр обрела утешение на чердаке deuxième месье Коэна. Соседки вздохнули спокойно. Маленькие девочки шептались, что, став взрослыми, купят целую дюжину ее подвесок. Работа заменила ей любовь и веру. Она творила так увлеченно, что порой теряла ощущение реальности. Клэр обжигалась припоем, но ничего не замечала. Она колола себе пальцы, но не чувствовала боли. Такая увлеченность — черта подлинного мастера, но месье Коэн беспокоился о своей ученице. Неужто он направил ее на ложный путь? Шли годы, и месье Коэну стало ясно, что юность Клэр проходит впустую на его чердаке. Ночью, когда птицы умолкли и углы комнаты погрузились в сумрак, месье Коэн подошел к зеркалу. Он увидел юношу, которым был давным-давно. Ему хотелось дать отражению пощечину и велеть прогуляться на солнышке. Крикнуть: «Выйди на улицу! Живи!»

Он написал письмо мадам Розен: «Я беспокоюсь о вашей внучке. Возможно, нам следует поговорить».

Вскоре Наталия пришла к нему в гости. Было воскресенье, и она не стала будить Клэр. Наталия принесла с собой пирог, немного фруктов и соленые орешки кешью. Она с трудом поднялась на чердак. Из окна прихожей открывался чудесный вид, но Наталия пыталась отдышаться. Она постучала в дверь, позвала месье Коэна и услышала странный лязг. Старик убирал самодельную сигнализацию из кастрюль и сковородок.

— Какой приятный сюрприз, — произнес он, открыв дверь.

Они познакомились много лет назад, когда были моложе, и потому сейчас казались друг другу прежними. Для нее он был высоким мужчиной с темными волосами и голубыми, как небо, глазами. Она для него — роскошной женщиной с золотисто-каштановыми локонами. Оба разволновались и засмеялись при виде друг друга. Месье Коэн извинился и пригласил даму войти. Наталия заварила чай и нарезала пирог.

— Итак, вы беспокоитесь о моей внучке.

— Я не хочу, чтобы она окончила свои дни, как я. Одна на чердаке.

Наталия обвела рукой птичьи клетки и ворону, которая спрыгнула со шкафчика, завидев крошки на столе.

— Едва ли вы один.

Она была замужем, когда Самуил впервые встретил ее, и так прекрасна, что он все равно не посмел бы заговорить. Он был робок и одержим работой. Ее муж был американцем, и вскоре она исчезла, возвращаясь лишь ненадолго. Deuxième месье Коэн взял Наталию за руку, пока она наливала ему чай. Внезапно его поразила мысль, что будущее уже наступило. Нельзя терять ни минуты. Он еле сдерживался.

— Не поздно ли вы спохватились? — Наталия засмеялась, хотя была польщена. — Кажется, вам уже девяносто?

На следующий день, придя в мастерскую, Клэр увидела, что месье Коэн не сидит за рабочим столом, а кормит птиц. На третий день он побрился над кухонной раковиной. На четвертый сообщил, что ждет гостей, и попросил приготовить скромный ужин из салата, сыра и паровой спаржи.

Клэр нехотя повиновалась. Абетан нашел для нее амулет «скарабей сердца» из синей египетской керамики. Подобных скарабеев клали усопшим, чтобы в загробном мире их сердца и души сочли огромными, отягощенными добродетелью, и потому судили снисходительно. Клэр была очарована формой и предназначением скарабея. Ей не хотелось прерывать работу и наводить порядок.

— Но мы всегда работаем до темноты, — удивилась она.

— Больше нет. Мужчина должен как следует питаться, — пожал плечами месье Коэн. — Уверен, что мой друг Абетан считает так же.

Клэр накрыла стол, пожелала наставнику доброй ночи и сбежала по лестнице через ступеньку. Она не знала, куда девать свободное время. Еще даже не стемнело. Клэр оставила амулет из лазурита и персидских колокольчиков себе. Утверждалось, что колокольчики звенят и привлекают истинную любовь, но сколько она их ни трясла, амулет не издавал ни звука. Клэр подумала о женщинах, которые носили колокольчики до нее где-то в пустыне. Интересно, судьба нашла их сама или им пришлось гоняться за ней? Цокая каблуками, Клэр вылетела на улицу и увидела женщину с золотисто-каштановыми волосами и легкой походкой. Внезапно она узнала в ней бабушку, женщину восьмидесяти с лишним лет. В черном плаще и алом шарфе Наталия летела сквозь летний вечер на свидание.

После этого Клэр уходила с работы каждый день в пять часов из-за тайных свиданий, о которых знали все соседи. «Смотрю, у вашей бабушки ни минутки покоя», — замечала какая-нибудь старушка. «Передайте привет голубкам», — шутил бакалейщик. В самый разгар работы Клэр приходилось прибираться, прятать камни, накрывать ужин. Чем ближе был назначенный час, тем больше волновался месье Коэн — начинал старательно причесываться, надевал чистую рубашку. Клэр тем временем научилась неплохо готовить. Превосходно, если верить deuxième месье Коэну. Когда ее фантазия иссякла, она стала выпытывать рецепты у соседок. Старушки охотно ставили на землю тяжелые сумки, в которых хранили все на свете, от ключей до сачков для ловли бабочек, и выдавали Клэр секреты рагу и pot-au-feu,[15] картофельных и сырных пирогов. Девушка записывала рецепты в одном из выцветших голубых блокнотов, оставшихся от Мег. Старушки видели, как мадам Розен ходит на свидания в алом шелковом шарфе. Они знали, кто милуется с мужчиной, а кто ужинает в гордом одиночестве кроме старой кошки Сейди. Они советовали Клэр самой отведать их блюда. А вдруг поможет? Яблоки для любви, розмарин для воспоминания, пирог «Второй шанс», так и таявший на языке. Блюда были простыми и ясными, они вливали жизненные силы и унимали беспокойство, но учащали пульс. Старики больше понимали в любви. У них не оставалось времени на сомнения. «Ну же, — уговаривали соседки. — Ты должна попробовать». Но Клэр не видела смысла готовить себе одной. Она съедала стоя ломтик сыра, яблоко или салат из помидоров с уксусом и солью. Кошка крутилась у нее под ногами, хотя они не любили друг друга. Дома никого больше не было.

— Когда ты познакомилась с deuxième месье Коэном? — спросила Клэр однажды вечером у вернувшейся с ужина Наталии.

Ама разматывала алый шарф и напевала себе под нос.

— С кем? — поддразнила Наталия.

— Ама! С твоим молодым человеком, если можно так назвать старика. Все уже в курсе. Даже я!

— Да, но кто сказал, что он deuxième?

— Мадам Коэн, разумеется.

— Дело в том, что она сначала познакомилась с его братом и вышла за него замуж. А для меня он premier[16] месье Коэн, — Наталия засмеялась. — Я была с ним знакома, но попросту не замечала. Как продавца газет. Ходишь мимо киоска каждый день, но не знаешь, кто отсчитывает сдачу.

— Моя бабушка влюбилась, — сообщила Клэр, когда в очередной раз принесла мадам Коэн коллекцию украшений.

Амулеты в виде скарабеев были вырезаны из полудрагоценных камней, цитринов, бирюзы и аметистов. Как обычно, их расхватали, едва они появились в продаже. Мадам Коэн отметила, что Клэр стала популярнее своего учителя.

— Влюбилась до дрожи в коленках, — засмеялась мадам Коэн. — Кстати, а как твои колени?

— Превосходно, — заверила ее Клэр. — Могу запросто пробежать десять километров.

В Париже наступил сезон дождей, похолодало. После того как ночью вор вломился в мастерскую, на полу кухни остались ледяные следы. То ли он вошел через переднюю дверь и выбрался через окно по пожарной лестнице, то ли наоборот. Так или иначе, окна остались распахнутыми настежь. Ночной воздух выморозил дом и убил птиц в клетках. Перья осыпались на пол и прилипли к мокрому линолеуму. Вор вынес все ценное: камни, слитки золота, старинные монеты. Все было испорчено. Даже диванные подушки были вспороты, отчего вокруг витало еще больше перьев. Сигнальные кастрюли и сковородки валялись бесполезной грудой.

«Я подумал, что пронесся ураган», — позже заявил один из соседей. «Грохоту было! Я решил, что наверху устроили танцы, — сообщил другой приехавшей наконец полиции. — Иногда к старику приходила женщина».

Месье Коэна нашла Клэр. Еще на лестнице она поняла, что случилась беда. Обычно пение канареек было слышно уже на втором этаже, но в тот день стояла мертвая тишина. Когда Клэр толкнула дверь и вошла в квартиру, над головой не висело ни кастрюль, ни сковородок. Канарейки лежали на полу клеток безмолвные и застывшие, как золотые статуэтки. Клэр обвела взглядом разгром. Распахнутые шкафчики, беспорядок на рабочем столе, вытащенные ящики, вспоротые мясницким ножом диванные подушки, как будто вору было мало, мало, мало. На кухонном полу валялось несколько луковиц. Клэр купила их в начале недели. Она хотела приготовить рагу «Любовь слепа». Соседка поделилась с ней рецептом всего несколько дней назад. Они стояли в коридоре. Старушка шепотом перечисляла ингредиенты, а Клэр поспешно царапала в блокноте. Свежий цыпленок, горсть абрикосов, красное вино, майоран, ломтики груши. Никакого чеснока. Тушить, а не варить, пока мясо не станет мягким, но не слишком долго. Наталия немного приболела, и Клэр не стала готовить рагу. Месье Коэн собирался поужинать в одиночестве. Ему было достаточно хлеба и сыра. И возможно, тарелки супа.

Клэр заметила, что дверь спальни распахнута. Ее сердце сжалось. Что, если она забыла запереть входную дверь прошлым вечером? Все ее мысли были о подвесках. Она собиралась сделать серию львиных амулетов для защиты и отваги. Клэр включила свет в спальне. Deuxième месье Коэн лежал на полу. Он сжимал в руке трость, но вступить в бой с незваным гостем не успел. Его хватил удар. Клэр опустилась на пол. Месье Коэн не забыл надеть шлепанцы. Девушка закрыла умершему глаза и долго сидела на холодном полу рядом со стариком. Он был ее учителем, и своими успехами она обязана ему.

Когда приехала полиция, Клэр отправилась на кухню, чтобы ответить на вопросы. Соседей уже опросили, в квартире отовсюду сняли отпечатки пальцев, хотя полицейские признавали, что выследить мелкого воришку непросто. Клэр все время смотрела на луковицы на полу. Она мучительно пыталась вспомнить, закрыла дверь или нет. Что она делала после того, как месье Коэн попрощался с ней? Клэр взяла луковицу, поднесла к лицу и заплакала. Сколько ни крепись, а лук сильнее. Он всегда заставит плакать.

Прибыли внуки мадам Коэн и взяли все в свои руки. Вызвали машину, договорились с похоронным залом и часовней. Юноши были такими высокими, а крыша такой покатой, что, казалось, в квартире стало тесно. Один уговаривал ворону зайти в клетку. Другие звонили родным, планировали похороны. Полицейские переговаривались так быстро, что Клэр не понимала ни слова. В конце концов, французский не был ее основным родным языком и даже вторым. Внезапно в ее голове промелькнула мысль на арнелльском: «Nom brava gig. Reuna malin».

Полицейские наконец приступили к допросу, и им пришлось повторять фразы снова и снова, чтобы Клэр поняла. Да, она работала с покойным. Да, у него были драгоценные камни и золото. И да, она могла оставить дверь открытой прошлым вечером. Возможно, она забыла ее запереть.

Дыхание Клэр участилось. У нее закружилась голова, подкосились ноги. В комнате было полно врачей, но никто не предложил ей подышать в бумажный пакет или выпить валиум. Зато один из внуков мадам Коэн принес стакан водки, который Клэр с благодарностью приняла.

— Я могу еще чем-нибудь помочь? — спросил молодой человек.

Это был Филипп, который отнес Шайло вниз по лестнице. В руках он держал клетку с вороной. Когда птица закаркала, он набросил на нее салфетку и заставил замолчать.

Клэр покачала головой.

Она ушла, Филипп окликнул ее. Похоже, она не услышала, и он бросился за ней по винтовой лестнице. На самом деле она услышала, но решила не обращать внимания. Теперь же она разозлилась. Ей хотелось одного: чтобы ее оставили в покое. Когда Клэр резко повернулась, Филипп споткнулся и поднял руки в знак добрых намерений.

— Я хотел помочь тебе добраться домой.

— Разве похоже, что мне нужна помощь?

Филипп стал онкологом, на что решались немногие врачи. Этот высокий, шести футов ростом, мужчина был трудоголиком и доподлинно знал одно: поставить диагноз очень сложно. Нельзя судить по первому впечатлению.

— Внешний вид обманчив, — заметил он.

— Я убила его. Неужели по мне не видно? Это я во всем виновата.

Клэр вышла на улицу и села на скамейку на площади напротив здания. Одиночество впивалось в сердце, точно острый нож. Машина забрала тело. Внуки мадам Коэн разъехались. Последней место действия покинула полиция. Клэр сидела под темнеющим небом, несчастная и безутешная. Ничто не способно защитить тех, кого она любит. Она увидела, что к ней идет мужчина. Под мышкой он держал птичью клетку.

— Уходи, — попросила Клэр.

— Не могу. Бабушка велела отвезти тебя домой, — Филипп Коэн сел рядом. — Не будь идиоткой, Клэр. Ты его не убивала. У него случился инсульт из-за тромба. Дядя Самуил девяносто лет ел что попало и последние десять лет почти не двигался. Его артерии закупорились. Смерть все равно настигла бы его.

— Если бы я закрыла дверь, он бы не умер.

— Старик был настоящим параноиком. Он наверняка проверил замок перед сном. А если даже нет, по крайней мере, вор положил конец его страданиям.

Клэр поморщилась.

— Ты все на свете можешь объяснить?

— Нет. Я не могу объяснить, почему забрал ворону. Терпеть не могу птиц. Поехали домой. «Спасибо» говорить не обязательно.

Он указал на стоящую поблизости машину. Ржавый «сааб» давно пора было помыть. Внук мадам Коэн заботился о многом, но не обо всем. Филипп и Клэр встали и пошли к машине. Девушке было не по себе. Этот человек явно считал, будто знает ее. Но он жестоко ошибался.

— Спасибо, — неискренне проворчала она.

Ей хотелось доказать, что она вовсе не избалованный неблагодарный ребенок.

— Пожалуйста.

Из вежливости Филипп говорил по-английски, хотя вежливость давалась ему нелегко. Он был грубоватым и прямым человеком. Возможно, поэтому его не отталкивали дурные манеры Клэр. Однажды в детстве в бабушкиной лавке она обозвала его простофилей, и он много недель пытался понять, что она имела в виду. Он и сейчас не был уверен. Клэр обычно держалась очень надменно, странно, что она позволила себя подвезти.

— Можешь не выходить из машины, — разрешила она, оказавшись на месте.

— Я и не собирался, — ответил он.

— Почему? Бабушка не велела?

— Потому что один из моих пациентов умирает и я должен его навестить.

— Вот как, — смутилась Клэр. — Понятно.

— Не переживай. Все мы когда-нибудь умрем, но он умрет сегодня или завтра. Я могу опоздать на похороны дяди.

Клэр, напротив, пришла пораньше. Ей хотелось посмотреть на месье Коэна в последний раз перед службой. Старик выглядел безмятежным, далеким от мирских несчастий, как и говорил Филипп. Клэр положила покойному под пиджак «скарабея сердца».

Кладбище было маленьким и старым, вдоль каменной стены росла сирень. Места не хватало, и скорбящим приходилось тесниться среди памятников, чтобы послушать службу у могилы. Месье Коэн не покидал квартиру больше десяти лет и поразился бы, как много людей пришло на его похороны и сколько слез они пролили. Даже месье Абетан, который никогда не встречал месье Коэна во плоти, пришел почтить его память. Бабушка Клэр упала в обморок перед службой. Слишком много печали, слишком много людей. Вокруг хватало врачей, и вскоре Наталию привели в чувство при помощи нюхательных солей и стакана холодной воды. Клэр подошла к Наталии и встала на колени. Ей хотелось сказать, что она виновата в смерти месье Коэна, что она не закрыла дверь, но она произнесла лишь:

— Мне ужасно жаль, Ама.

Наталия погладила ее по голове.

— Он подарил мне счастье на закате наших дней. Я ни о чем не жалею. А ты была для него дочерью. Ты никогда не забудешь того, чему он тебя научил.

Во время службы Наталия сидела рядом с мадам Коэн. Один из внуков мадам держал над их головами черный зонт. Раввин прочел погребальные молитвы. Клэр заняла место в заднем ряду, она надела черное платье, которое Жанна подарила ей, когда она только начала работать в магазине. Шерстяная ткань кусалась. Посередине службы подошел Филипп и сел рядом.

— Твой пациент умер? — прошептала Клэр.

Женщина в переднем ряду обернулась и уставилась на них.

— Не вертитесь, — сделал замечание Филипп. — Вы на похоронах.

Когда женщина отвернулась, Филипп переглянулся с Клэр. Она раньше не замечала этот блеск в его глазах.

— Еще жив, но скоро преставится. Лежит без сознания, так что ему все равно, рядом я или нет. А мне было нужно к тебе.

— Дай угадаю, — протянула Клэр. — Бабушка велела?

Филипп взглянул на нее и не ответил. Клэр тревожно отвернулась. Похоже, она знала о нем еще меньше, чем он о ней.

Поминки прошли в доме мадам Коэн. Соседки принесли свои лучшие блюда, и вскоре стол ломился от еды. Многие рецепты были Клэр знакомы: pot-au-feu, рагу «Любовь слепа», говядина с черносливом, крем-карамель с фисташками, мясные пироги. Она все это готовила, но не пробовала. Однако теперь, отведав на поминках, сочла их превосходными на вкус.

Наталия осталась на ночь у мадам Коэн. Филиппа попросили отвезти Клэр домой. Он пожал плечами, как будто ему было все равно.

— Соглашайся, Клэр, — посоветовала Ама. — Ни к чему бродить по улицам одной.

Мадам Коэн протянула молодым людям куртки и вытолкала их за дверь.

— Как ворона? — спросила Клэр на лестнице.

— Настоящая ведьма. Будит меня в четыре утра.

Филипп оставил машину во втором ряду на стоянке такси. Он всюду опаздывал и вечно спешил. Когда они подошли к машине, один из таксистов принялся скандалить. Из-за того что его автомобиль заблокировали, он потерял нескольких пассажиров. Мужчины послали друг друга к дьяволу, затем Филипп утихомирил таксиста парой евро.

— Некоторые люди — совершенные идиоты, — сухо заметил Филипп.

— Да, — согласилась Клэр. — Я знаю.

— Или простофили, что бы это ни значило. Наверное, то же самое.

— Более или менее, — согласилась Клэр.

Было уже поздно, моросил легкий дождь. Машины неслись мимо. Филипп сам распахнул заржавевшую пассажирскую дверцу. Фокус был в том, чтобы пнуть определенную точку под ручкой. Шел тихий, зеленый, холодный дождь. На Клэр было ожерелье из лазурита. Она пригнулась, садясь в «сааб», и услышала звон колокольчиков. Наверное, ей померещилось. Проверяя, она шагнула назад и посмотрела на младшего внука мадам Коэн, такого неугомонного в детстве — разбивавшего окна, изобретавшего мухобойки, хоронившего собак, сидевшего с умирающими и старавшегося порадовать бабушку чем только можно.

— Готова? — спросил он.

— На все сто, — ответила она.

Иногда мадам Коэн не помнила, что случилось днем раньше, но далекое прошлое стояло перед ее глазами как живое. Цвет платьев, которые они с сестрами носили, пестрые яблоки на бабушкином столе, рецепт пирога правды (три свежих яйца, пшеничная мука, вишни, кожура лимона и анис), запах русского леса, первая встреча с Парижем, столь невероятная, что город и сейчас порой казался ей таким же, как в тот день. Наталия часто заглядывала в лавку, хотя мадам Коэн обычно дремала в кресле в задней комнате. Теперь в магазине работали невестки мадам Коэн, он стал их любимым детищем. Клэр проводила дни в мастерской deuxième месье Коэна. Отныне ее амулеты и талисманы продавались только в лавке Коэнов. Люси и Жанна шутили, что Клэр следует называть troisième[17] месье Коэном. Они восторгались ее талантом. Клэр, несомненно, была лучшим ювелиром из троих. Недавно ее работы выставили в галерее на рю де Риволи. Мадам Коэн и мадам Розен посетили торжественное открытие выставки, после чего неделями говорили только о нем — и еще о том, что видели на празднике Филиппа, хотя бабушка его не предупреждала и, разумеется, не просила прийти.

Наталия сшила внучке праздничное платье, изумительное творение из светлого серого шелка и желтого тюля. После выставки Клэр вставила его в раму и повесила на стену мастерской. Платье сияло под стеклом, как светлячок. Вот почему Клэр сделала Мими подвеску в виде светлячка. Они продолжали переписываться. Клэр сразу узнавала послания племянницы. Мими писала на розовой бумаге и адресовала письма «Тете Gigi Стори».

Соседки больше не волновались о Клэр. Они окружили заботами поникшую Наталию и месье Абетана, которому, по их мнению, срочно требовалась жена. У Клэр и без того хватало хлопот, к тому же она была влюблена. В первый раз она переспала с Филиппом после внезапной серьезной ссоры. Им нравилось подначивать и вышучивать друг друга, но это было совсем другое. Они отнесли ворону месье Коэна в Булонский лес, чтобы выпустить на свободу.

— Ворона должна быть вороной, — изрек Филипп. — Даже если она умрет, пусть, по крайней мере, поживет вороньей жизнью.

Ворона улетела и не вернулась, но Клэр боялась, что она не выживет после долгих беззаботных лет в жарко натопленной квартире. Девушка внезапно заплакала, что было на нее не похоже. Когда Филипп спросил, в чем дело, она назвала его идиотом. Они кричали друг на друга и обзывались. Прохожие обходили их стороной, считая ненормальными. А потом Филипп поцеловал ее, и все остальное потеряло значение. Клэр ни разу еще не целовалась. Она призналась в этом Филиппу, и он засмеялся.

— Выходит, ты ждала меня, с тех пор как мы были детьми.

— Сомневаюсь, — надменно возразила Клэр, но он поцеловал ее снова, и ей захотелось еще, и ссора была забыта.

Филипп любил скандалить и любил мириться. Клэр это нравилось. Ей все в нем нравилось, даже многочисленные изъяны. Он был еще большим трудоголиком, чем она сперва подозревала. Пропадал все выходные, возвращался из больницы поздно вечером и даже не извинялся. Мало спал и плохо ел. Намыленные тарелки выскальзывали у него из рук и разбивались, как у неуклюжего пытливого мальчишки, которым он прежде был. Филипп спорил с коллегами, раздавал деньги направо и налево, ругал правительство, кто бы ни был в кабинете. Он предупредил Клэр, что никогда не выберется в отпуск. Ни один из его изъянов не был роковым, даже тот, что он давал пациентам свой домашний номер и телефон трезвонил по ночам. Именно тогда Клэр поняла, что любит Филиппа. Все было ясно и без колокольчиков. Она лежала на его стороне кровати и машинально схватила телефон. В трубке рыдала женщина. Ее отец умирал, и она не знала, как ему помочь. Филипп встал с кровати. Он полчаса беседовал по телефону.

— Что ты ей сказал? — спросила Клэр, когда он наконец повесил трубку.

Филипп был таким высоким и крупным, что занимал больше половины кровати. У него были красивые длинные пальцы и темные волосы. Спал он обычно как убитый.

— Я объяснил ей, что провожать умирающего — большая честь. Она должна быть благодарна за последние мгновения рядом с ним. Должна попрощаться.

— На это нужно целых полчаса? — спросила Клэр.

— На это нужна целая жизнь.

— Я сделала нечто ужасное, — внезапно призналась Клэр.

Она все чаще жалела, что не может поговорить с сестрой, единственной, кто понимает, как легко совершить непоправимую ошибку, когда всего лишь хочешь прокатиться в погожий солнечный денек, сбегаешь по лестнице через ступеньку, оставляешь дверь открытой, слишком сильно жмешь на газ. Даже если никому не хочешь навредить.

— Ты о дяде? Я же говорил, что его хватил бы удар и без взломщика. И вообще, ты параноик, как и он. Клэр, ты заперла дверь.

— Дело не в этом. Я сделала кое-что еще. Мне нет прощения.

— Уговорила сестру сесть в машину? Это был несчастный случай. Если бы все врачи бросали практику из-за несчастных случаев, врачей бы не осталось и все умерли.

— Нет. Еще хуже. Я разрушила чужую жизнь.

— Зато спасла мою. Жизнь за жизнь. Без тебя меня считали идиотом.

— Кто? — улыбнулась Клэр. — Твоя бабушка?

— Ты сама!

Она так и не рассказала ему, что сделала. Об этом знала только Эльв.

Эльв, которая обернулась и взглянула на нее. Эльв, которая исчезла в зарослях терновника. Эльв, с которой они были связаны нерушимой клятвой и общей кровью.

Вскоре Клэр и Филипп поселились на верхнем этаже дома мадам Коэн. Бабушки милосердно умолчали, что давно твердили им об этом. Квартира была огромной, Клэр и Филипп потихоньку красили стены в белый цвет. Оконные рамы и двери были позолоченные, очень старые, со сколами по краям, но прекрасные. Клэр и Филипп решили оставить все как есть. Спальня выходила на маленький садик, которому было далеко до мощеного двора бабушки Клэр, и все же премилый.

В полдень Клэр покидала мастерскую месье Коэна, заходила в магазин за мадам Коэн, и они вместе шли домой обедать. Наталия часто присоединялась к ним. Она постепенно приходила в себя после смерти Самуила Коэна. Наталия стала совсем хрупкой. У нее болели колени, и Клэр помогала ей подняться в квартиру по лестнице. Прошло восемнадцать лет после золотой свадьбы в отеле «Плаза», но Наталии по-прежнему снился тот день. Ей снились Анни, Мег и юные Стори в синих платьях, которые она им сшила. Прошлой ночью она уснула на диване в гостиной и отправилась во сне на свой собственный праздник. Там были все: Мартин, Самуил Коэн, Элиза и Мэри Фокс. Повара усердно покрывали птифуры розовой, зеленой и голубой глазурью. Пахло сахаром и ванилью. Волны жара поднимались от огромной ресторанной плиты, и Наталия раскраснелась.

— Приготовьте мне нечто незабываемое, — попросила она шеф-повара. — Я должна запомнить все, прежде чем утратить навсегда.

Когда Клэр готовила обед для мадам Коэн и бабушки, она клала помидоры куда только было можно. Она приготовила гаспаччо по маминому рецепту, воссоздала лучшие томатные супы, которые они с Питом придумали для смертельно больной Анни, запекла зеленые помидоры на тостах с оливками — очень просто и очень вкусно. Разумеется, не обошлось и без любимого ризотто мадам Коэн с желтыми помидорами и тимьяном. Клэр выращивала помидоры в керамических горшках на крошечном балкончике, заказывая старинные семена по каталогу. В разгар лета она накинула на растения сетку, чтобы не расклевали птицы. Летние вечера Клэр проводила в патио. Филипп приходил с работы, садился рядом и вытягивал свои длинные ноги. Раньше он понятия не имел, что помидоры бывают зелеными и розовыми, золотистыми и желтыми. Ему нравилось есть их сырыми, как фрукты.

Следующей весной каштан зацвел так пышно, что к нему потянулись туристы с фотоаппаратами. Семья давно страшилась наступления тепла, но в этом году все было иначе. Наталия и Клэр обрадовались приходу весны. Они вымыли окна в квартире Наталии, заказали семена старинных помидоров, в безветренные дни гуляли у реки. Вернувшись от Мими и Эльв, Наталия начала шить свадебное платье для Клэр. Она купила специальную лупу, с которой могла различать стежки. Ее руки изуродовал артрит, но она работала всю зиму и почти закончила. Ей нужно было поторопиться, чтобы дошить платье к лету. Ее пальцы кровоточили от крошечных стежков, руки приходилось окунать в теплое оливковое масло, но она была уверена, что это ее последнее платье, и вложила в него всю душу. Она дважды была влюблена и выразила свои чувства через платье. Стежки прилегала друг к другу так плотно, что их почти невозможно было различить. Наталия считала, что это лучшая метафора любви. Любовь невидима, но существует, признаешь ты это или нет.

В день, когда пришла посылка, Клэр спешила домой. Полил дождь, а она забыла зонтик. Девушка старательно обходила лужи и перепрыгивала через канавки. На ней был плащ поверх черных джинсов и свитера, и все же она скоро промокла до нитки. Клэр всегда носила лазуритовое ожерелье со старинными колокольчиками. Она наполовину верила, что амулет подарил ей Филиппа. Как бы то ни было, а береженого бог бережет. Вернувшись домой, она быстро сбросила плащ и просушила волосы полотенцем. Скинула ботинки, стянула джинсы. К ее удивлению, мадам Коэн и бабушка сидели на кухне, на столе между ними стоял чайник. Дамы взглянули на вошедшую Клэр.

— Что теперь?

Клэр осталась в одном нижнем белье и черном свитере. Она была бледной, длинноногой и серьезной. Любовь сделала ее не такой неприступной, как прежде. Люди часто подходили к ней на улице: узнавали, как пройти, или просили милостыню.

— Кто-то умер?

— Нет-нет, — заверила Ама.

Хотя амулеты Клэр пользовались небывалым успехом, сама она носила только любовный талисман и помолвочное кольцо. Мадам Коэн подарила Филиппу свое кольцо, то самое, которое ее бабушка вывезла из России. В семье только и говорили об этом. Попахивало скандалом. Мадам Коэн никому не предлагала свое кольцо, хотя помолвок за долгие годы было немало. Она ждала ту самую женщину, и такой женщиной стала Клэр. Мадам Коэн поняла это, поймав на липучку первого демона. Она знала это, когда Клэр плакала на кухне в день собеседования. Мадам Коэн сосватала Клэр и Филиппа, послав внука хоронить собаку. В мире скорби любовь — вопрос воли. Главное — подобрать правильные ингредиенты. Даже ее собственные дочери не знали, при каких обстоятельствах она потеряла сестер, так давно это случилось. Она помнила, каково испытывать отчаяние, в то время как все считают, будто тебе повезло. Ты виновата уже потому, что выжила. Ты одна осталась невредима, бог знает почему.

На посылке стоял штемпель Норт-Пойнт-Харбора. Адрес был написан детским почерком Мими.

— Открой, — велела мадам Коэн.

Внутри лежала картина в дешевой раме. Черная акварель кисти юной девушки. Сена под беззвездным ночным небом. Клэр всегда мечтала об этой картине. Она прочла записку племянницы. Вспомнила девочек с длинными черными волосами, бутылочно-зеленые листья душистого горошка, белогорлые цветки тыквы. Подумала о малиновке в траве, о включенных дождевальных установках, о раскаленной мостовой на углу, где она ждала целый день. Подумала о помидорах на огороде. «Чероки шоколад», «Золотой юбилей», «Зеленая зебра», «Радуга». Ее сердце сжалось от тоски, не по тому, что она потеряла, а по тому, чего так и не случилось. Она не понимала, как сильно ей не хватает Эльв.

— Они хотят приехать в Париж, — произнесла она.

Свадьбу отпраздновали в Булонском лесу, в «Шале дез иль» посередине озера. Семья арендовала ресторан и пригласила шестьдесят гостей. У Коэнов было столько друзей и родных, что некоторых пришлось вычеркнуть из списка приглашенных, дабы не превысить счастливое число. Без обид не обошлось. Впрочем, несколько месяцев назад Филипп устроил большую вечеринку в честь помолвки в доме брата, Эмиля. Гостей пришло видимо-невидимо. Это немного подсластило пилюлю.

Шестьдесят — счастливое число, постановила мадам Коэн. Она так часто оказывалась права, что к ней стоило прислушаться. Шестьдесят гостей принесут молодоженам счастье, вот увидите. Разумеется, погода была идеальной, как она и предсказывала. Жаркий летний день сменился теплым синим вечером. Стемнело только после десяти.

Никого не тревожили глупые слухи о тварях, выползающих из леса после темноты: бродячих собаках, волках, потерянных душах. Ни повод, ни погода не располагали к подобным страхам. Гостей перевезли через озеро в маленьких лодочках и высадили на причал, освещенный белыми огнями. В саду играло трио, и музыка плыла по острову. Захмелевшие пчелы медленно летели сквозь прозрачный синий свет на сладкий аромат шампанского и «кира».

Сшитое Наталией платье из белого тюля и шелка было изумительным, каждый шов — идеальным. На корсаже переливались шестьдесят розовых жемчужин. Когда Наталия подарила платье внучке, Клэр заплакала и воскликнула, что оно для нее слишком прекрасно. Она боялась его испортить.

— Одевайся и будь счастлива, — велела Наталия.

Сейчас Клэр стояла у ресторана, рядом с зарослями дикого папоротника. В камышах перекликались лягушки-быки. Щеки Клэр раскраснелись от жара. Девушка пила из бокала водку с содовой. Она была как на иголках. Будущее пугало ее. Готова ли она к счастью? Филипп не должен был видеть ее в свадебном платье до церемонии, но тем не менее подошел. Ему было наплевать на правила, всегда, с самого детства. Вот почему мальчиком мадам Коэн выгнала его из магазина. Тогда от него были одни неприятности. Но негодные мальчишки порой вырастают в настоящих мужчин. Филипп наклонился и что-то прошептал. Клэр засмеялась и разрешила ему отпить из своего бокала.

Питер Смит прилетел из Нью-Йорка, чтобы выдать Клэр замуж. Не иначе рак на горе свистнул, коли он вернулся в Париж и поселился у родителей Филиппа, которые не знали ни словечка по-английски! Пит с удивлением обнаружил, что во Франции не так уж плохо. Еда особенно переменилась к лучшему. Он начал разбираться в сыре и подумывал открыть магазин в Норт-Пойнт-Харборе, прямо на Мейн-стрит. Элиза и Мэри Фокс тоже приехали, выбросив кучу денег на «Риц». Мэри обрадовалась, что среди гостей много врачей, хотя они и говорили на разных языках. Оказалось, что у внуков мадам Коэн есть друг, работающий в нью-йоркском медицинском центре. Клэр и Мэри уже обсудили, куда бросать букет невесты: направо, в руки Мэри.

Но свадебное платье не стало последним платьем Наталии. Она сшила для правнучки розовое платье из шелка и тюля. Платье прибыло в Норт-Пойнт-Харбор в большой белой коробке, перевязанной шпагатом. Посылка была совершенно особенной, поэтому Мими пришлось сбегать наверх, позвать маму выйти на крыльцо и расписаться в бумагах почтальона. Коробку отнесли в комнату Мими и поставили на кровать. Мать и дочь уставились на посылку, гадая, что лежит внутри. Наконец Эльв сходила за ножницами, чтобы перерезать шпагат.

— Наверняка это что-то французское, — торжественно заявила Мими.

— Несомненно, — согласилась Эльв.

В посылке в ворохе папиросной бумаги лежало платье. Эльв взглянула на него и отвернулась в слезах. Мими так разволновалась, что ничего не заметила; она схватила платье и побежала хвастаться в квартиру дедушки. Несомненно, это было самое красивое платье на свете. Эльв осталась в комнате и достала из картонной коробки конверт, адресованный мисс М. Стори. Это было приглашение на свадьбу Клэр. Эльв без спросу открыла его. Она поверить не могла, как много времени прошло. На берегу начался отлив. Птицы носились над лугами и в высокой болотной траве за двором. «Возьми с собой маму», — написала Клэр.

Наталия оплатила билеты, как всегда обещала. Разумеется, Эльв и Мими были слишком возбуждены, чтобы спать в самолете. Эльв шепотом рассказывала, как каждый год сестры Стори замечали в Париже новый оттенок света. Сестры были без ума от французского хлеба и молока, они пытались завязывать шарфы как настоящие француженки, но неизменно безуспешно. Каждую весну во дворе зацветал каштан. Река была зеленой днем и черной с наступлением темноты. Однажды ночью Эльв вытащила из воды котенка. Ама назвала его Сейди. Кошка до сих пор жива, только стала очень старой и вредной.

Мими нашла Сейди ни капельки не вредной. Кошка сидела у нее на коленях, мурлыкала и выпрашивала кусочки ужина. Мими понравился дом прабабушки в Париже. Они поселились в гостевой спальне, в которой жила Клэр, пока не съехалась с Филиппом. Гостиная по-прежнему была красной и лаковой и сверкала при электрическом свете. Солнце все так же переливалось тысячей цветов, меняло оттенок в зависимости от погоды и времени дня.

— Оно лимонного цвета! — заявила Мими, проснувшись в свое первое утро в Париже. — А теперь персикового! — воскликнула она чуть позже, когда готовила с Амой чай на кухне.

Мими видела на каминной полке фотографии своей Gigi, но за два дня Клэр так и не появилась.

— Она не хочет меня видеть, — пожаловалась Эльв, пока Мими пыталась смотреть французские мультики.

— Тогда зачем она тебя позвала? — возразила Наталия.

Эльв так переживала в ночь перед свадьбой, что проснулась в жару. Поутру она оделась и пошла умываться. Она вся горела. Эльв сообщила Наталии, что вряд ли сможет присутствовать, но увидела Мими в розовом воздушном платье. Как жаль, что Лорри не видит, насколько прекрасна его дочь! «Ах, детка! — воскликнул бы он. — Когда ты успела так вырасти?»

Мими уговорила мать пойти с ними в парк.

— А вдруг тебе там полегчает? — рассудила она. — Дальше можешь не идти, если не хочешь.

Мими была практичной, как Мег. К тому же она унаследовала дар Лорри и могла уговорить кого угодно и на что угодно.

— Конечно. — Эльв поймала ладошку дочери. — Идем.

Пит ждал внизу в такси. Водитель с ветерком домчал до Булонского леса. Париж еще немного вырос в глазах Пита.

Когда такси остановилось, они увидели озеро и остров. Мими была очарована в тот же миг.

— Это же твоя волшебная страна! — сказала она матери.

— Иди, — Эльв отпустила дочку с Амой. — Я посмотрю отсюда. Все в порядке.

Мими была слишком умна. Она подошла к матери, жестом попросила наклониться и прошептала:

— Ты не хочешь идти, потому что они ненавидели папочку?

— Ну что ты! Его все любили. Он рассказывал истории, и люди слушали его и не хотели уходить. Поверь мне, я знаю.

— Твоя мама не любит толпу, — пояснил Пит. Он подошел из-за спины. Эльв бросила на него благодарный взгляд. — Как на школьных праздниках. Ей и отсюда хорошо видно.

Эльв помахала Мими, севшей в лодочку, и Мими помахала в ответ. Эльв испытала чувство утраты, глядя, как дочь плывет к острову. Лодочка раздвигала кувшинки, словно кораблик фей. На причале дорогих гостей встречали Коэны. Через водную гладь долетали обрывки музыки. Время от времени Эльв видела Мими. Дочь исследовала остров, а затем куда-то пропала. Мими увидела рядом с камышами невесту и высокого красивого мужчину. Она побежала к своей Gigi. Клэр немедленно узнала Мими. Разве можно было не узнать ее длинные черные волосы и улыбку! На девочке был браслет с подвесками. Она протянула Клэр руку и потрясла запястьем. Раздался звон. Мими на днях исполнилось восемь лет. Клэр было столько же, когда она совершила ужасный проступок, за который ей не будет прощения.

Она выскочила из машины.

Клэр обернулась, увидела на другом берегу озера женщину и попросила Мими подержать букет — сотню идеальных белых розочек. Мими кивнула. Она очень серьезно относилась к своим обязанностям.

Клэр слышала щебет птиц на липах, они всегда перекликались в сумерках. Природа любви ускользала от нее до сих пор. Она думала, что утраченную любовь не вернуть, как камень, брошенный в колодец. Но любовь — как вода на дне колодца, она плещется в темноте, даже если ее не видишь. Клэр помнила все. Фиалки и кровь. День, когда Эльв не стала стричься и спряталась в огороде. Защитный амулет из белых косточек малиновки. Как они сидели в огороде и смотрели сквозь листву — тогда весь мир становился зеленым.

Эльв померещилось, что сестра идет к причалу в белом платье. Она ждала ее долгие годы разлуки, и вот она идет к ней в сумерках, и ясно, что она всегда была рядом.

Мадам Коэн сидела в кресле, которое официанты поставили для нее под липой. Зной еще не спал.

Последний солнечный луч пронзил тень — лимонный, как и говорила Мими. Мадам Коэн принесли персиковый «кир». Коктейль напомнил ей о персиках, которые они с сестрами ели на пикнике. Подошла Наталия. Она видела, как ее правнучка кружится с букетом белых роз в зале, который позже заполнят танцующие пары. Подруги работали бок о бок в мире скорби. Сегодня их внуки обрели счастье. И слава богу.

Они слышали, как лягушки плещутся на мелководье. Повсюду горели белые огни, словно звезды упали с небес. Опустились сумерки. Свет скоро станет чернильно-синим, и Мими запишет это в дневнике. Филипп закричал и замахал руками, подзывая бабушек.

— Мы нужны им, — заметила Наталия.

— Не станем их разубеждать, — согласилась подруга.

Они шли по траве, и мадам Коэн заметила маленькую черную тень, похожую на мотылька. Тень зависла над ее бокалом «кира», привлеченная сахаром и фруктами, подобно пчелам, и упорхнула прочь. Мадам Коэн было все равно. Стоял жаркий летний вечер, и все только начиналось.

БЛАГОДАРНОСТИ

Огромное спасибо моим первым читателям: Мэгги Стерн Террис, Памеле Пейнтер, Тому Мартину, Гэри Джонсону, Элейн Марксон и Джону Гласману. Спасибо Камилле Макдаффи и Шэй Арехат. Я очень признательна Сандре Хоффман-Никелс и Максу Хоффману за знакомство с Парижем.

Примечания

1

Закуски (фр.). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Сметана (фр.).

3

«Мимоза» — коктейль из шампанского и апельсинового сока, «кир рояль» — коктейль из шампанского и черносмородинового ликера.

4

«Жилье для человечества» — международная благотворительная организация, волонтеры которой строят дома для бедняков.

5

Верный друг — редкая птица (лат.).

6

«Шестая страница» — раздел сплетен в «Нью-Йорк пост».

7

Скваттеры — нелегальные обитатели заброшенного или незанятого жилья.

8

Пекарня (фр.).

9

Астория — микрорайон Квинса в Нью-Йорке.

10

Паломино — лошади с золотистой шерстью и белыми гривой и хвостом.

11

Амуничник — помещение в конюшне для хранения конского снаряжения.

12

«Нью-Йорк метс» и «Бостон ред сокс» — бейсбольные команды из Восточного дивизиона американской Национальной бейсбольной лиги.

13

«Медикэйд» — американская программа медицинской помощи неимущим.

14

Второй (фр.).

15

Тушеная говядина с овощами (фр.).

16

Первый (фр.).

17

Третий (фр.).

Content

Элис Хоффман
«Помеченная звездами»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЛЕДОМ

ПРОЧЬ

ЛЕБЕДЬ

ЖЕЛЕЗО

РОЗА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СНЕГ

ВОР

ПОДМЕНЫШ

ПРИЗНАНИЕ

ВЕРНАЯ

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания