Черевичный Иван Иванович

В небе Антарктиды

В АНТАРКТИДУ

Перелистывая страницы своего дневника, я вспоминаю суровый, очень суровый край — Антарктиду, где мне и моим товарищам довелось работать. Дружба, взаимная выручка и большой опыт, накопленный в результате многолетней работы в Арктике, помогли нам преодолеть массу трудностей и прочно обосноваться на берегах этого угрюмого, холодного, вечно белого континента.

Ученые многих стран ведут в Антарктиде исследования, которые дают ключи к решению многих загадок природы. Немало труда в изучение шестого материка вложили и советские полярные летчики. Это они помогли стереть на карте Антарктиды многие белые пятна.

Сейчас, вспоминая о работе авиации на шестом континенте, я мысленно опять веду самолет над безбрежной белесой равниной, а под крылом самолета проплывает только лед, один лед с перистой рябью застругов.

* * *

Последний большой порт, расположенный у мыса Доброй Надежды, куда зашел дизель-электроход «Обь» перед завершающим переходом к берегам Антарктиды, был Кейптаун. Здесь мы пополнили запасы горючего и пресной воды, взяли свежие овощи и фрукты; они нам будут нужны на шестом материке.

Пребывание в Кейптауне было столь кратковременным, что мы не смогли ознакомиться с достопримечательностями этого города. Единственное, что нам удалось сделать, — это походить по земле и почувствовать под ногами твердую почву.

И снова перед глазами необозримая водная гладь. Океан то спокоен и ласков под лучами солнца, то гневно обрушивает на наше судно могучие волны.

... Много дней прошло, как мы покинули Калининград, но у всех еще живы воспоминания о минутах прощания с Родиной. Стояли последние дни осени. Погода была на редкость ясной и тихой. Золотистые листья бесшумно падали с вековых деревьев и, медленно кружась в воздухе, засыпали тротуары и мостовые приморского города. В небе повисли редкие кучевые облака, похожие на раскрытые парашюты.

У причала, от которого должен был отойти дизель-электроход «Обь», собрались сотни празднично одетых калининградцев. Все они пришли пожелать счастливого плавания тем, кто впервые уходил к далеким берегам вечно белого континента.

Быстро летит время. Уже дана команда уходящим в рейс подняться на судно. Началась прощальная суматоха — объятия, поцелуи, рукопожатия. Молодой широкоплечий моряк, прижав к груди большой букет цветов, твердил своей подруге:

— Я вернусь к тебе, Верочка. Сберегу все лепестки этих роз. Твои цветы будут всегда напоминать...

Говорил он громко, не замечая никого вокруг. Какая-то пожилая женщина неожиданно перебила его:

— Возьми и от меня на память вот это, в дороге пригодится. Вязала для сына, но вы отправляетесь туда первыми, — и протянула моряку шерстяные носки. Моряк растерялся, начал отказываться, благодарить.

— Возьми, Борис, — тихо сказала девушка.

Когда моряк поднялся на палубу, низенькая седая женщина и стройная девушка стояли на пирсе рядом, будто родные, и махали платками. Девушка поднесла ко рту сложенные рупором ладони и крикнула:

— Береги себя! Буду ждать!

Ее слова потонули в общем хоре напутственных пожеланий.

Мощные репродукторы разнесли по каютам и палубам команду. «Провожающих просят покинуть корабль!». Одними из последних сходили то трапу высокий мужчина и мальчуган.

— Вот это судно! — восхищался мальчик. — Правда, дедушка, оно очень большое?

— Большому кораблю — большое плавание, — ответил тот. — Он пойдет по морям и океанам и остановится на краю земли, где не ступала нога человека и не летали птицы.

— И даже орлы?

— Не знаю, внучек. Людям мало известно о тех местах. В книгах о них пишут мало, а в сказках не рассказывают. Вот вернется твой папа, и тогда узнаем, что там есть, на этой далекой земле.

Поднят трап, и судно медленно отваливает от причала. Множество рук взметнулось над толпой, в воздухе замелькали платки, косынки, цветы. Рейд огласился прощальными гудками кораблей. С берега доносилось:

— Счастливого плавания!... Доброго пути!... Желаем успеха!... Ждём вас с победой!

... Потекли размеренные морские будни. Распорядок дня у нас строгий. После подъема — напряженная работа: подготавливаем технику, чтобы по прибытии в Антарктиду можно было сразу приступить к сборке самолетов.

Однажды за утренним завтраком в кают-компании кто-то из команды сообщил, что мы вошли в сороковые «ревущие» широты. В иллюминатор была видна все та же спокойная водная гладь, и в первый момент я даже почувствовал разочарование. Где же штормы, которыми так славятся эти места? Ко мне подошел наш капитан Иван Александрович Ман. Мы с ним знакомы давно, еще много лет назад судьба свела нас в Арктике.

— Что, Иван Иванович, не веришь, что идем ревущими широтами?

— Да, признаться, не думал, что Нептун будет так расположен к нам.

— Все еще впереди, погода в этом районе капризная, за сороковыми широтами идут пятидесятые неистовые и вот там может так прихватить, что запомнишь на всю жизнь.

— Болтанка в самолете бывает посильнее, чем морская качка, Иван Александрович.

— Согласен. Особенно мне запомнилась воздушная дорога из Москвы до Архангельска — сплошные кочки. И все же эти три-четыре часа выдержать можно. Но если тебя прихватил шторм, то двумя-тремя часами не отделаешься, болтать будет столько, сколько заблагорассудится матушке — природе.

— Ну что ж, посмотрим, — ответил я, глядя на нос судна, который спокойно резал морскую поверхность.

Шли дни. Наши океанологи и гидрографы были в этой части океана, и кое-кто из них еще при выходе в рейс заранее сокрушался, что шторм помешает вести в море необходимые наблюдения. Но позади остались и сороковые, и пятидесятые широты, а увидеть и испытать силу ураганных штормов нам так и не пришлось.

Чувствовалось приближение Антарктиды: ненастнее стала погода, на поверхности воды появился лед.

4 января «Обь», форсировав несколько ледовых перемычек, следовала морем Дейвиса. Приближение неизвестной нам земли заставило всех покинуть каюты и уютные салоны корабля и выйти на палубу. Мне очень хотелось посмотреть лед в море Дейвиса. Ведь нам теперь придется иметь дело с южнополярными льдами; по рассказам ученых, побывавших в Антарктике с китобойной флотилией «Слава», они отличаются от арктических льдов. Я прошел на нос корабля, где лучше можно было определить на глаз толщину и крепость льда, который резал форштевень «Оби». Сгустившийся туман заставил судно идти самым малым ходом.

Вдруг стена тумана как бы оборвалась, и я был поражен открывшейся картиной: корму судна скрывал туман, а нос был ярко освещен солнцем. Два исполинских айсберга светились под лучами солнца нежно-голубым цветом; казалось, мы находимся в сказочной стране лунного камня. Искрился лед, и глаза не могли сразу приспособиться к яркому освещению. Рядом со мной стоял штурман нашего лётного отряда Дмитрий Николаевич Морозов. Некоторое время мы молчали, потрясенные необыкновенным зрелищем. Наконец, я не выдержал:

— Какая красотища! Много мы с тобой повидали в Арктике, но чтобы туман разделял судно на две части — такого я не припомню.

Мы обернулись к корме и увидели, что она уже вышла из тумана.

— Да, красиво, — ответил Морозов, — но, представляешь, что было бы, если бы наше судно наскочило на этот великолепный айсберг? — и он показал взглядом на огромную ледяную гору.

— Н-да, встреча была бы не из приятных. Здесь наши полярные летчики вряд ли осмелятся нарушить инструкцию для ледовой разведки, и в плохую погоду на малой высоте не пойдут. Что греха таить, ведь погоду во время многочасовой ледовой разведки иной раз не подведешь под инструкцию, и, случалось, в Арктике мы выполняли задания, нарушая инструкцию.

— Верно, обстановка здесь не такая, к которой мы привыкли в Арктике. Мы не заметили, как была дана команда застопорить машины. В наступившей тишине было слышно только потрескивание льда.

Так вот какая ты, Антарктика! Сколько исследователей поплатились жизнью, стремясь проникнуть в твои тайны. Но мы сюда пришли не для того, чтобы погибнуть.

Я вспомнил случай, который произошел много лет назад в Арктике. Шел 1942 год. Закончив очередную ледовую разведку в море Лаптевых, наш экипаж возвращался на базу, расположенную на Таймырском полуострове. Минут через двадцать мы должны были совершить посадку. Длительный полет утомил экипаж, и, естественно, все вслух мечтали об отдыхе. Наши размышления прервал радист Макаров: он протянул мне только что принятую радиограмму.

— Срочная, Иван Иванович, и не совсем приятная. Да, действительно. Штаб морских проводок Западного

сектора Арктики сообщал всем, всем, что в водах Карского моря обнаружен вражеский военный корабль. Далее следовал приказ: всем судам немедленно входить в лед. Однако местонахождение вражеского судна не указывалось.

— Нужно немедленно связаться со штабом, — сказал я Макарову.

— Есть, Иван Иванович, попробую это сделать до посадки.

Но эфир молчал. Через несколько минут наш гидросамолет уже был над акваторией порта. Еще мгновение — и летающая лодка коснулась водной поверхности.

Ответа на запрос мы так и не получили.

На берегу нам сразу же вручили пакет. Я вскрыл его: это был приказ немедленно разыскать караван судов, который вел ледокол «Красин», и помочь ему уйти от кромки как можно дальше во льды. По данным, которыми мы располагали, караван следовал на восток и находился где-то у западной кромки льда еще не вскрывшегося пролива Вилькицкого. Об отдыхе нечего было и думать. Через полтора часа мы снова оказались в воздухе. Вместе со вторым пилотом сидим за штурвалами, механик устроился в пилоне, штурман склонился над столом и вычерчивал на карте наш новый маршрут, а радист опутал себя проводами; перед ним несколько микрофонов, он вызывает караван. Но усилия радиста тщетны, ни одно судно не отвечает на наш вызов.

— Ну что ж, давайте искать, — заявил штурман Валентин Иванович Аккуратов, — приблизительно путь его мы знаем, пойдем вдоль кромки.

... Погода серенькая, самолет идет вдоль западной кромки пролива Вилькицкого. А на восток, на сколько хватает глаз, раскинулось ледяное поле. Видимость ухудшается, поэтому приходится идти почти бреющим полетом.

Вдруг справа видим узкий канал, который словно гигантская черная змея уходит на восток. Предупреждаю штурмана, что меняю курс, и веду машину на высоте 30 метров вдоль канала. Здесь может быть караван, поэтому внимание напряжено до предела. И тут Аккуратов отнимает правый наушник от моего уха и, перебивая бортрадиста Макарова, голос которого я слышу уже из одного левого наушника, заявляет, что по этому каналу караван наверняка не проходил, так как ни один острый выступ льда не задет бортом судна и на воде нет жирных пятен. Все же я уловил возглас Макарова: «Красин» дает радиосигнал!»

Не отвечая штурману, я посмотрел на стрелку радиокомпаса и понял, что караван где-то сзади, слева. Это хорошо, значит, противник его не обнаружил.

Совещание экипажа было коротким. Решили следовать обратно вдоль канала до кромки льда, а затем уже выходить на радиосигнал «Красина». Если караван находится где-то поблизости, то нужно будет вести его в канал, который, возможно, проходит через весь пролив Вилькицкого до моря Лаптевых. Тогда суда окажутся в безопасности..... И вот мы уже над кромкой льда. С ледоколом установлена прямая микрофонная связь. Караван начал входить в канал, наша машина все время «висит» над ним, указывая путь. Так проходит несколько часов. Теперь, кажется, суда в безопасности. Но так ли это? Правда, им не угрожает нападение противника, но есть более грозная опасность — сжатие льдов. Под действием ветров лед может прийти в движение, канал сомкнётся, и тогда судам придется плохо. Надо было провести караван в море Лаптевых. Мы сделали приветственный круг над вытянувшимися почти в прямую линию судами и взяли курс на восток.

Погода начинала портиться, видимость резко ухудшилась, и нам приходилось снижаться, «прижимая» машину ко льду, чтобы не потерять из виду черную полосу воды. Прошли мыс Челюскина. Видимость стала еще хуже, и самолет пришлось снизить до 10—15 метров. Облачность опускалась ко льду, переходя в туман. Сверху проглянули лучи солнца. Лента воды резко поворачивала направо, и машину пришлось круто развернуть. Вдруг самолет задрожал, и его подбросило...

Чувство это знакомо летчикам, так часто бывает, когда ведешь самолет в горах или при сильном ветре: руки инстинктивно берут штурвал на себя. Только вверх. Моторы ревут... Десяток секунд — и мы над туманом. Под самолетом вырастает ледяная глыба. Мы проходим буквально в двух-трех метрах над огромным айсбергом. Ледяной исполин высоко поднимается над туманом...

Вот о чем я вспомнил, когда смотрел на антарктические айсберги.

Судно медленно продвигалось к цели. Мы подошли к припаю бухты Депо; столовые айсберги охраняли подходы к берегу, а с правого борта виднелись отвесные голубые стены ледника Елены, спускающегося к морю.

Здравствуй, Антарктида!

В ЗНАМЕНАТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ

«Обь» вошла в бухту Депо 5 января в одиннадцать часов по московскому времени. Судно пробивало себе путь в припае. За кормой бурлила, пенилась вода. Лед упорно сопротивлялся, но бронированная махина делала свое дело: припай рушился, и «Обь» медленно шла к берегу. Вот уже в ледяном поле пробита брешь на всю ширину судна. Над уровнем моря припай возвышается всего лишь на метр, зато в прозрачной воде у кромки отчетливо видна уходившая в глубину толща льда.

«Обь» смогла пробиться только на свою длину — 130 метров. Дальнейшая борьба со льдами была бессмысленной.

Палуба сразу же заполнилась людьми. Десятки биноклей нацелились во все стороны. Высокие обрывы ледового барьера, гигантские айсберги самой причудливой формы... Теперь уже отчетливо были видны каменные глыбы, которые вызвали переполох на судне. Произошло это так.

Когда мы подходили к бухте Депо, кто-то крикнул:

— Дома!

Все схватили бинокли. Послышались удивленные голоса:

— Да, какие-то палатки... Тут кто-то поселился раньше нас!

Удивляться было чему. Ведь мы хорошо знали, что в этом районе никого не должно быть. По соглашению участников Международного геофизического года этот район отведен для работ советской экспедиции. Кому вздумалось обосноваться здесь?

Иван Александрович Ман выхватывает из моих рук бинокль и говорит:

— Попробую рассмотреть твоим. Мой, наверно, ни к черту не годится.

Суета, толкучка. Каждый старается протиснуться вперед, занять выгодную позицию.— Чепуха. — Вдруг спокойно сказал дублер капитана Андрей Федорович Пинежанинов. — Это же камни.

Сомнения быстро рассеялись. Мы убедились, что это действительно каменные глыбы, лежащие на ледяном барьере.

Как только судно остановилось, все побежали к переднему трапу, кто-то спустил шторм-трап у носа корабля; каждому хотелось первым ступить на самую южную землю. Счастье выпало на долю тракториста Миши Аникентьева. Он соскользнул вниз и раньше всех оказался на льду.

— Вылезай, приехали! — крикнул он и побежал по снегу.

Воздух казался неподвижным. Ярко светило солнце, и на палубе было тепло. Но на льду стало значительно холоднее. Я бросил на снег пустую пачку из-под папирос, и она начала медленно опускаться вниз. Оказывается, тела быстро нагреваются на солнце и образуют проталины. Снег же отражает от себя тепло и тает медленно.

Количество тепла, которое дает солнце Антарктиде летом, примерно такое же, как на широте Крыма или Ташкента. И если бы все тепло поглощалось здесь поверхностью и использовалось на таяние снега и льда, то в течение лета толщина антарктических льдов уменьшалась бы ежемесячно на два—два с половиной метра. Поэтому можно предполагать, что Антарктиде понадобилось бы всего лишь два столетия, чтобы полностью освободиться от ледяного панциря. Но этого не происходит. Антарктида остается страной холода даже в разгар лета.

Шестой материк показался нам не таким уж суровым и страшным. Погода теплая, ясная и тихая. К тому месту, где лежали огромные камни, сразу же отправилась первая группа лыжников. Наш отряд начал выгружать на припай ящики, в которых были упакованы части самолета АН-2. Хотелось как можно скорее подняться в воздух. Правда, мы могли бы это сделать несколько раньше; предполагалось, что за несколько часов до подхода к припаю летчики поднимутся на вертолете с площадки судна и встретят затем своих товарищей хлебом-солью. Нам завидовали, а некоторые моряки роптали:

— Мы все равно не признаем летунов первыми покорителями Антарктиды. Нехорошо получается: мы вас везли, старались, а теперь — спасибо, мол, приехали. Стрекозу свою завели и — айда первыми на берег!

— Авиация должна идти на разведку, — отвечали летчики.

— Разведка — другое дело. Полетал, посмотрел и садись на свое место, как ласточка в гнездо. Словом, спускаться на материк давайте только по трапу и в порядке живой очереди. Так никому не будет обидно.

Летчики посмеивались. Но, как говорится в пословице, хорошо смеется тот, кто смеется последним. Очень скоро наш отряд попал в глупое положение. Приступив к сборке вертолета, мы вдруг обнаружили, что к нему нет... колес.

Объяснялось это просто. Все части двух вертолетов были размещены заводом-изготовителем в шести контейнерах. Три контейнера с маркировкой вертолета Н-86 погрузили на «Обь», а остальные — на дизель-электроход «Лена», который придет в Антарктиду несколько позднее. Нам просто не пришло в голову проверить, что упаковано в ящиках, да к тому же времени было в обрез. Вот и получилось, что мы прихватили ящик со всеми аккумуляторами, а в Калининграде остался контейнер с колесами обоих вертолетов.

Не успели мы оправиться от истории с колесами, как на наши головы обрушилась новая беда. «Обь» прошла свой большой путь и стояла, зажатая припаем. Теперь дело за авиацией. Самолетам не страшны никакие ледяные барьеры. 6 января с судна были сняты части самолета АН-2, и работа закипела. Вскоре фюзеляж стоял уже на основании контейнера. Требовалось быстро поставить машину на лыжи. Но когда мы вскрыли ящик, на котором было написано «Лыжи АН-2», в нем оказались всего одна лыжа и хвостовой лыжонок.

Тут уже было не до шуток. Даже те, кто вначале посмеивался над нами, теперь огорчились не меньше нас. Снова проверяем контейнеры, переворачиваем все имущество отряда. Наконец обнаруживаем запасной ящик с надписью «Лыжи АН-2». Вскрываем его и радуемся так, словно перед нами не лыжа, а любимая женщина.

Сборка краснокрылой «Аннушки» пошла полным ходом. На работу летного отряда пришли посмотреть хозяева ледяной пустыни — пингвины. Вначале казалось, что к нам приближается войско маленьких человечков: строгое равнение, впереди и по бокам командиры... Несмотря на то, что хочется скорее подняться в воздух, я не могу оторваться от этого необычного зрелища. До чего же милые и забавные птицы!

Какое сейчас время суток, определить нельзя: нет ни ночи, ни утренней зари, ни вечернего заката. Я посмотрел на часы — половина двенадцатого. Полдень или полночь? Мне говорят, что день, и я делаю запись в дневнике: «6 января».

Как и вчера, погода ясная, тихая, только снег искрится еще сильнее, на него нельзя смотреть без защитных очков.

Во второй половине дня пингвины построились и чинно удалились. Вскоре подул ветер и потускнело солнце. Через несколько минут колючий снег слепил глаза. Фюзеляж самолета пришлось снова поднять на судно.

Ветер все усиливался — разразился шторм. Забурлила снежная каша. Вылетают изо льда мертвяки, не выдерживают и якоря. Сутки назад припай казался неприступным, а сейчас рушится на глазах.

— Крылья! Крылья! — Слышится чей-то испуганный голос.

На ледяном барьере над водой повис край ящика с плоскостями. В любую минуту он мог свалиться в бездну. Просим Мана подвести судно к этому месту.

Капитан соглашается не сразу: ведь «Обь» может разбить контейнер вдребезги, а вместе с ним разлетятся и плоскости. Но другого выхода у нас нет. Судно медленно продвигается вперед. Умелые сильные руки моряков остановили его рядом с плоскостями. Я услышал голос механика Мякинкина:

— Привет, братцы, до скорой встречи!

За ним бросился вниз на ящик бортмеханик Шмандин. Нужно как можно скорее подать гак, чтобы смельчаки могли зацепить им тросы контейнера. Но это не так-то просто — судно относит от припая. Теперь от каждой секунды зависит судьба не только крыльев, но и двух людей. «Обь» снова идет прямо на контейнер, на котором лежат Мякинкин и Шмандин. Малейший промах, и...

Едва Мякинкин и Шмандин успели накинуть гак на тросы, как от припая, где лежал секунду назад контейнер, отломилась огромная глыба. Но ящик величиной с одноэтажный дом был уже на палубе. Прыгнув с контейнера, Мякинкин сказал:

— Здорово прокатились! Как в парке культуры на «чертовом колесе».

Трудно представить, чтобы человек, только что смотревший в глаза смерти, мог шутить.

Первый ураган мы выдержали. Ветер стал утихать, и через короткое время опять запламенело солнце и заискрился под его лучами снег.

Тем временем смекалистые авиаторы не стали ждать прибытия «Лены» и приспособили для вертолета колеса самолета АН-2 и колеса одной из стремянок, предназначенной для сборки несущих лопастей. Заменили и полуоси, которые выточил в мастерских судна Михаил Семенович Комаров.

— Желающие побывать в небе, занимайте очередь, — объявили летчики. — Принимать на борт «стрекозы» будем не больше десяти пассажиров!

На корме судна, где сооружена посадочная площадка для вертолета, быстро образовалась очередь. В этот прекрасный день, 8 января, всем полюбившаяся «стрекоза» не знала покоя. То она стрекотала над водой, над ледяным барьером, то снова садилась у борта судна и тут же поднималась в воздух. С «Оби» были сняты вездеходы, сани, трактор и самолет АН-2, который вскоре вывели к береговому щиту за четыре километра от стоянки судна; там же нашли место для временного аэродрома.

Девятого января снова разразился жестокий ураган. Этого мы не ожидали. Снова поднимаем на судно все грузы, снова воюем с разбушевавшейся стихией. На этот раз в самой большой опасности оказались работники авиационного отряда. Вот уже сутки свирепствует шторм, а мы не имеем никакой связи с людьми, которые собирают самолет АН-2. Что с ним? Живы ли наши верные товарищи Каш, Чагин и Шмандин? Как помочь им? Может быть, им нужна помощь именно сейчас, а потом будет уже поздно?

— Кто со мной? — спросил я летчиков, которые молча, с угрюмыми и озабоченными лицами стояли около.

— Я! — крикнули первыми Кириллов и Челышев. Так и решили.

... В какое время суток мы подошли к месту стоянки самолета, определить было невозможно.

— Как вы сюда попали? — удивился Каш.

— Очень просто, надоело сидеть в каюте, мы и решили прогуляться к вам в гости, — сказал Кириллов.

— Одним-то поди скучно, наверно, обо всем успели переговорить, — добавил Челышев.

— Это верно, — улыбнулся Шмандин. — Сидим и гадаем, что делается на судне.

— Ну, а как тут делишки? — спросил Кириллов.

— Ничего, — ответил Чагин. — Чувствуем себя как у бога за пазухой. Харч есть... Чайку крепкого хочется, но придется малость потерпеть.

... Совсем недавно они делали нечеловеческие усилия, чтобы спасти полусобранный самолет. Бешеный ветер сбивал с ног, сквозь снежную мглу ничего не было видно. Чуть не каждую минуту они звали друг друга, чтобы не потеряться в этом снежном хаосе. Самолет начало подбрасывать, на какое-то мгновение он повис в воздухе, словно пытался взлететь. Положение было угрожающим. С огромным трудом вбили в лед еще несколько металлических клиньев — мертвяков и натянули дополнительные тросы. Беда в том, что отдельные узлы машины не закреплены еще по-настоящему и какая-то ее часть может покоробиться или вовсе отлететь. Но все закончилось благополучно.

Синий свет газовых плит освещал их усталые лица. Каш заговорил о Москве. Вероятно, после всего пережитого захотелось ему побыть с семьей, отдохнуть в уютной московской квартире. Ведь ему так мало пришлось быть дома. Алексею около сорока лет. Был он в свое время юнгой на корабле, а потом потянуло его в небо; закончил авиационное училище и стал летчиком. Свою профессию он считает лучшей на свете.

— Я готов летать круглые сутки, месяц, два, год подряд и в любом месте. Я не расстанусь с самолетом до тех пор, пока глаза мои видят, пока руки держат штурвал, — говорит он.

И все, кто знаком с Нашем, знают, что он не преувеличивает.

— Давайте-ка поспим, — предложил Чагин, — приятных вам снов!

Через минуту из его спального мешка раздался храп. Все последовали его примеру. Снаружи по-прежнему доносилось завывание ветра, время от времени палатка вздрагивала, словно кто-то проверял, хорошо ли она укреплена. Я спать не мог — меня мучил кашель, и, чтобы не мешать другим, я выбегал из палатки.

— Здорово ты наглотался холодного ветерка, — прошептал Шмандин. — Сейчас я тебя полечу.

Иван Дмитриевич встал, налил в кружку спирта, смешал его с водой и разогрел на плитке.— Верное средство. Нельзя же так мучиться... А я на всякий случай колбаску подогрею, что-то есть хочется.

«Препарат» Шмандина оказался довольно-таки действенным. Кашель вскоре прекратился. Только сон не брал меня. Мы подсели поближе к синим огонькам, и за беседой время побежало быстрее. Иван Дмитриевич — интересный собеседник. Ему уже под пятьдесят, но выглядит он моложе. Шмандин долго плавал на речных судах, а затем, как и Алексей Аркадьевич Каш, ушел в авиацию. Уже в 1937 г. Иван Дмитриевич успел побывать на Северном полюсе. А теперь вот отправился на шестой материк.

Первые дни нашего пребывания в Антарктиде показали, что летчикам придется нелегко. Пурга и ветер, наверное, будут постоянными нашими противниками. А от авиации в значительной мере будет зависеть успех работы всей экспедиции.

— Четвертые сутки живем здесь и только несколько часов видели белый свет. Все остальное время боремся, мечемся, и неизвестно, когда прекратится этот ад, — сказал Шмандин.

— Устал ты, Дмитрич, ложись-ка спать и ни о чем не думай. Береги силы, не волнуйся.

— Да я не за себя беспокоюсь, мы-то выдержим, а вот удастся ли уберечь самолеты, использовать их по-настоящему — не знаю. Даже собрать их не можем — не успеешь взять в руки инструмент, как налетает ураган и не видно ни земли, ни неба...

Иван Дмитриевич осторожно приоткрыл дверцу палатки, выглянул и торопливо позвал меня.

— Смотри, какая комедия.

Я вышел из палатки и увидел любопытную картину. Рядом с самолетом лежали спящие пингвины, и только четверо стояли и посматривали по сторонам. Ветер уже стихал, погода прояснилась, и нам было хорошо видно, как отдыхали птицы. Почему бодрствует эта четверка, мы сперва не могли понять, но вскоре все стало ясно. Один из стоявших пингвинов подошел к спящему собрату и начал теребить его клювом. Тот поднялся, потянулся и заковылял на место бдившего, уступив ему свое гнездо в снегу. Через некоторое время то же самое проделали и остальные трое «постовых».

— Поразительные птицы! Я не удивлюсь, если они заговорят, — восхитился Шмандин.

Наконец ветер утих. Пингвины проснулись и зашагали к воде.

— Подъем! — скомандовал Шмандин.

Сборка самолета подходила к концу. Теперь скоро наш АН-2 поднимется в воздух.

Мы хорошо понимали, что условия работы авиации на шестом материке будут во многом отличаться от арктических. Совсем иначе здесь выглядит звездное небо. Нам придется привыкать к работе с астрономическими и магнитными компасами в Южном полушарии. И если полеты в Арктике совершаются в основном над океаном, на малых высотах, то в Антарктиде, где отдельные горные хребты поднимаются на четыре тысячи метров над уровнем моря, полеты будут высотными. К тому же не было еще карт, которым можно было бы вполне доверять, а без карт полеты немыслимы.

12 января раздался долгожданный гул авиационного мотора. Краснокрылый АН-2 пробежал по заснеженному припаю, оторвался от взлетной площадки, сделал один круг, второй и сел у временного старта. Потом пробежал еще раз, снова поднялся в воздух и приземлился на прежнее место. Каш доложил о готовности машины.

— Сколько пробыл самолет в воздухе? — спросил начальник экспедиции Михаил Михайлович Сомов.

— Сделано два пробных полета. Один длился пять минут, а второй десять.

— Моряки могут позавидовать вашим темпам, — улыбнулся капитан «Оби» Иван Александрович Ман.— Остановка заставляет торопиться, — сказал Морозов.

Сомов и Ман поднялись на борт самолета, Каш сел за штурвал. Второе пилотское кресло занял я. Бортмеханику Чагину пришлось устраиваться на подвесном сиденье, радист Челышев устанавливал связь с «Обью».

Каш встал, снова сел, как бы проверяя прочность своего высокого кресла, и дал полный газ мотору. Юркий АН-2 сделал короткий разбег и оторвался от снежного полотна.

Мы в воздухе. Самолет быстро набрал высоту. Под нами тянулась бесконечная снежная пустыня. Слева под белым покровом — материк, справа — скованное льдом море. Материк отделяется от моря ледниковым барьером. В нескольких местах барьер пересекается ледниковым потоком, который медленно идет с возвышенных частей материка к океану. Его движение измеряется всего лишь несколькими метрами в год. Иногда ледниковый поток несет огромные валуны. Камни, обломки пород. Все, кто находился на борту самолета, напряженно всматривались вдаль. Каждому хотелось как можно скорее увидеть участок, где можно было бы начать строительство обсерватории. Надо сказать, поиски этого участка начались сразу же, как судно пришвартовалось к припаю в бухте Депо. Несколько лыжников направились к каменной гряде, которая вначале так заинтересовала всех. Если эта каменная гряда представляет собой выход коренных пород, а не морену, то можно было предполагать, что расположенная за ней к югу часть ледяного плато малоподвижна и может быть использована для строительства обсерватории. Но ко всеобщему огорчению гряда оказалась мореной, лежащей на поверхности ледника в четырехстах метрах от берега.

Обследование ледяного плато, примыкающего к морене, показало, что в непосредственной близости от нее имеется ровное поле, которое можно использовать в качестве временного аэродрома. Нужно срочно подыскивать другое место. Мы пробыли в воздухе несколько часов, обследовали ледяной берег между шельфовыми ледниками Шеклтона и Западным до горы Гаусберг. Выходов коренных пород мы не обнаружили, за исключением небольших скал в районе, лежавшем к югу от острова Хасуэлл.

Мнения разделились. Одни доказывали, что эти участки совершенно непригодны для строительства обсерватории Мирный, так как подходы к ним с моря затруднены. Другие говорили, что медлить нельзя, можно упустить самое благоприятное время года и потом оказаться в трудном положении.

На следующий день был совершен второй полет в район острова Хасуэлл. На этот раз на борту были научные консультанты экспедиции профессора Г. А. Авсюк, К. К. Марков и П. А. Шуйский. Они тщательно обследовали этот участок и пришли к выводу, что здесь можно организовать поселок, хотя местность для этого и малоподходящая. Ученые заявили, что, возможно, удастся отыскать хорошие подходы к участку с моря; для строительства обсерватории и поселка могут быть использованы скальные выходы у края ледникового обрыва и практически неподвижные участки ледника, упирающегося в эти скалы.

В третий раз АН-2 кружится над островом Хасуэлл. Летят И. А. Ман, М. М. Сомов, О. С. Вялое и A.M. Гусев. Делаем посадку на ледник вблизи одной из скал, возвышающихся у самого берега. Смогут ли подходить сюда суда, можно ли строить здесь поселок? Ходим, смотрим и пожимаем плечами. Обрывистый край материкового льда высотой более десяти метров над уровнем моря изгибается в этом месте почти под прямым углом.

В вершине угла и на стороне, обращенной к северо-западу у самого обрыва над ледником, выступают впаянные в его толщу четыре небольшие скалы. Самая большая — в вершине угла имеет ширину до 400 метров. Ее соседки значительно меньше. Расположены они на расстоянии 600—1000 метров друг от друга. Против этих скал, над поверхностью моря, возвышаются семнадцать скалистых островов. Самый большой из них остров Хасуэлл. Водное пространство между островами заполнено множеством подводных камней, некоторые из них выступают из воды.

Оставив группу научных работников для дальнейшего обследования района, мы возвратились к месту стоянки «Оби».

— Ну, Иван Иванович, теперь, можно сказать, небо в нашем распоряжении, — улыбнулся штурман Кириллов. — Пусть знают наших.

— Лиха беда начало, — добавил Сомов. Обрадованный результатами своих усилий, наш отряд развил кипучую деятельность. В короткий срок в бухте Депо на припае и на деловом плато у берега бухты были сооружены временные взлетно-посадочные площадки.

Антарктида, встретившая нас бурями и ураганами, начала покоряться. Но мы знали, что это только наши первые шаги.

НА ПРИПАЕ

Эти первые девять дней, что мы провели на шестом континенте, не прошли даром. У острова Хасуэлл, к югу, были обнаружены выходы коренных горных пород. Ученые детально изучили место, на котором предполагалось начать строительство базы, и установили возможность подхода к берегу большого судна. После этого было проведено заседание ученого совета, на котором все пришли к мнению: строить обсерваторию «Мирный» нужно навыходах коренных пород, иначе с нашим научным городком может произойти то же, что и с американской станцией Литтл-Америка: ледник, на котором была построена эта станция, в конце концов сполз в океан.

После ученого совета ко мне подошел Иван Александрович Ман.

— Иван Иванович, через несколько часов мы должны сняться с якоря и пойти к предполагаемому месту выгрузки. Я думаю, твои товарищи и без нас смогут закончить сборку второго самолета, а ты отрулишь его к барьеру.

Я размышлял: участок, где было решено строить обсерваторию, находился не меньше чем в восьмидесяти километрах от теперешней стоянки «Оби». Сборка самолета ЛИ-2 еще не закончена, у ледяного барьера поставлена одна палатка, в которой живет экипаж АН-2. Правда, задерживать судно — упускать время, летнее время, слишком короткое в Антарктике, но с другой стороны, пока наша машина не будет собрана и опробована в воздухе, уходить судну нельзя. Здешний ледяной припай, который мы вначале приняли за многолетний, ненадежен, как показал первый шторм, он быстро разрушается. А на хорошую погоду здесь рассчитывать нельзя. Потерю же самолета мы не сможем возместить до прибытия нашей смены.

С Маном мы отправились туда, где стоял на сборке наш самолет ЛИ-2. Оказалось, что механики уже успели поставить крылья и сейчас укрепляли их. Нужно было завернуть несколько сотен болтов — работа нудная, кропотливая.

— Привет начальству! — весело крикнул нам бортмеханик Вася Мякинкин. — Смотрите, Иван Иванович, наши радисты и штурманы стали заправскими механиками. Патарушин с Тулиным уже не помнят, которую сотню болтов завинчивают. А как работают! Загляденье!

В это время с плоскости, шурша по дюралю, скатился на лед ключ, а за ним медленно сполз спящий Герман Патарушин.— Эх, Герман, Герман, — горестно покачал головой Мякинкин, — ведь я тебя сейчас только нахваливал. Вставай, смотри, кто пришел.

Герман виновато поморгал глазами.

— Прошу прощенья... Почти сутки трудился и так устал, что не заметил, как заснул.

— Давай, подсажу на крыло, — засмеялся Ман.

Мы осмотрели машину. Вся бензопроводка была уже соединена, электросистема работала нормально. Теперь еще небольшое усилие — и можно будет испытывать самолет в воздухе.

— Думаю, Иван Александрович, что ты не захочешь покинуть нас сейчас, когда остались считанные часы до окончания работы. Подождать осталось недолго, зато на душе будет спокойнее.

— Что ж, хорошо.

И вот наш «тяжелый самолет» ЛИ-2 стоит на льду, готовый к полету. Опробованы моторы. Пока все идет хорошо. Значит, при сборке было сделано все правильно.

Иду на взлет. Моторы набирают мощность. Самолет, как бы нехотя, страгивается с места. Лыжи скользят по снежной поверхности, которая подтаяла под лучами солнца, кое-где образовались «снежницы». Самолет, постепенно набирая скорость, оставляет за собой шлейф из снега и воды. Лыжи самолета вдруг попадают в образовавшуюся под снегом наледь; резко снижается скорость, и сверху плоскостей разлетаются водяные брызги. Мгновение — и лыжи опять скользят по поверхности снега. Еще несколько секунд — и мы в воздухе.

У всех приподнятое настроение.

— Иван Иванович! — кричит Вася, — Можно дать телеграмму жене? Короткую, всего в семь слов: «Милый твой летит на ЛИ в антарктической дали».

Все рассмеялись.

Установили связь, доложили руководству экспедиции, что машина проверена и «Обь» может уходить к месту строительства будущего поселка Мирный.

Но мы поторопились: через несколько минут, когда наш самолет кружил над дизель-электроходом «Обь», стала повышаться температура головок цилиндров. Признаться, я был озадачен. Но наши дотошные механики Мякинкин и Шмандин довольно быстро разобрались, в чем дело. Наш самолет был подготовлен для работы в «полярном варианте», т.е. при низких температурах. Сейчас же в Антарктиде температура воздуха была такой, что самолету не требовалось «утепление», поставленное на моторах. Поэтому и перегревались чрезмерно головки цилиндров. Значит, все в порядке. Теперь «Обь» может уйти к острову Хасуэлл.

А Герман уже дает мне телеграмму: участники экспедиции поздравляют летчиков с успехом.

Полет был недолгим. Испытав самолет и проверив все приборы, идем на посадку. Лыжи плавно касаются снежной поверхности, и мы подруливаем к палатке, установленной в глубине бухты Депо у ледяного барьера.

До нас донеслись прощальные низкие гудки «Оби». Всякое прощание, хотя и не надолго, бывает грустным. Вот и сейчас нам всем было как-то не по себе. Мы молча смотрели на удаляющееся судно, пока оно не скрылось за горизонтом.

— Ну что ж, друзья, пора отдыхать, — сказал я. — Обойдемся без дежурных. Белых медведей тут нет.

Все были настолько утомлены, что как только добрались до спальных мешков, моментально уснули.

... Проснулся я от дружного смеха. Это наш Вася Мякинкин рассказывал очередную историю. Я прислушался.

—... Пассажиров в вагоне было набито, как сельдей в бочке, но мне все же удалось захватить среднюю полку. Я согнулся перочинным ножичком, натянул на себя робу, повернулся к стенке и приготовился спать. Вдруг поезд резко затормозил. Толчок был таким сильным, что спавший на третьей полке парень слетел вниз. Вслед за ним свалился чемодан и стукнул его по макушке. Все мигом проснулись и бросились поднимать пострадавшего. Тот окинул мутным взором обступивших его людей, потер голову и... медленно полез обратно, на свою полку. Какая-то женщина запричитала:

— Товарищи, ну как же так, человек упал с третьей полки, наверное расшибся, может быть, сломал что-нибудь себе, а вы даже и не спросили, чем ему помочь!

— Ну, если бы было больно, вряд ли он снова полез бы на полку, — ответил ей сосед по купе.

Через полчаса весь вагон спал. Утром только и было разговоров, что о ночном происшествии. Я смотрел в окно: поезд подходил к Калинину. Вдруг кто-то тихо дотронулся до меня рукой. Это был мой верхний сосед.

— Скажи, браток, какой это чудак свалился ночью с третьей полки?

Я уставился на него. Его лицо не выражало ничего, кроме любопытства.

— Да, действительно, чудак... Из другого купе, — ответил я.

Вася закончил свой рассказ под дружный хохот.

После ужина, который приготовил нам все тот же Мякинкин, все опять заснули. Не знаю, сколько мы спали, нас разбудил рев моторов. Все вскочили и бросились из палатки.

Через минуту всё выяснилось. Оказывается, наши механики — Мякинкин и Шмандин — тихо, не тревожа остальных, пошли к самолету, сняли зимнее отепление моторов и подготовили машину к полету. В этом сказалась их привычка, приобретенная еще в полярной авиации. Дело в том, что было время, когда в арктических авиапортах механики сами готовили машину к полету и, за много часов до вылета, грели моторы, подготавливали материальную часть.

Профессия механиков в полярной авиации трудная, но и почетная. И сколько сердечных дружеских слов слышат эти скромные труженики от летчиков, штурманов, радистов!

Я подошел к самолету в тот момент, когда проверяли правый мотор. Шмандин, выглянув в окно самолета, крикнул: — Машина готова!

Начались сборы. Прощай, гостеприимный припайный лед бухты Депо! Теперь нашей базой на долгое время станет Мирный.

Мы опять в воздухе. Перед нашим взором открылась картина полярного лета, та картина, которую мы привыкли наблюдать в высоких широтах Арктики.

Через некоторое время мы увидели «Обь», стоящую в припайном льду у берега в районе Хасуэлла. Чем ближе самолет подходил к месту стоянки судна, тем отчетливее было видно, что разгрузочные работы уже начались. Самолет разворачивается и помахивает крыльями. Внизу приветственно машут нам товарищи.

С воздуха мы еще раз внимательно осматриваем участок, который выбрали ученые для строительства южнополярной обсерватории. Площадка представляет собой четыре скалистых выхода коренных пород, два из них имеют размеры 150x150 метров и два — 200x100 метров. Рядом проходит достаточно широкая полоса моренных отложений. За ней расположены две посадочные полосы. На одной из них уже стоит наш АН-2. Я повел самолет на посадку, и через несколько минут мы были на месте.

Вскоре был выгружен с судна на припай и доставлен тракторами на аэродром второй самолет ЛИ-2 и Н-470. Теперь, пока не будут построены дома, мы вполне можем ночевать в самолетах. Ночевать на судне было неудобно потому, что от него до аэродрома довольно далеко; кроме того, оставлять самолеты без присмотра было небезопасно. Мы имели все необходимое, начиная от спальных мешков и кончая газовой плиткой, на которой всегда можно было приготовить горячую пищу. Таких «квартир» у нас стало три — один АН-2 и два ЛИ-2 (правда, второй самолет еще нам нужно собрать).

Разгрузка идет полным ходом. После того как был снят ЛИ-2 и «постели», на которых самолеты стояли на палубе, началась выгрузка грузов из трюмов. Но погода испортилась. Опять дул сильный ветер, снег слепил глаза.

Пришлось быстро закончить работу. Ман отвел «Обь» в безопасное место, так как ветер угрожал выбросить судно на острова, расположенные у места выгрузки.

«Задуло-замело» — так определили погоду наши летчики. Жестокая пурга оторвала и далеко унесла в море припайный лед. Мы переждали метель в самолетах, предприняв необходимые меры, чтобы их не сорвало с мест стоянок.

Двое суток томительного ожидания... Наконец, ветер стал стихать, и скоро установилась ясная, тихая погода.

ЧЕРНАЯ ПУРГА

Воспользовавшись хорошей погодой, летный состав авиаотряда занялся сборкой второго самолета, а наш экипаж вылетел на обследование участка от бухты Депо до берега Нокса. В этом полете приняли участие доктора географических наук Г. А. Авсюк, К. К. Марков и начальник морской антарктической экспедиции В. Г. Корт.

Первая половина пути шла над ледниковым шельфом.

— Смотрите, Иван Иванович, — обратился ко мне штурман Морозов, — конфигурация западной части ледника не соответствует той, которая изображена на наших картах. Придется исправлять, а то с такой картой много не налетаешь.

— Для этого-то мы и пришли сюда, Дмитрий Николаевич. Нам предстоит провести большую работу по корректировке карт, побывать в районах, где еще не был человек, и дать ответ на вопросы, которые интересуют наших ученых. Надо внимательно смотреть на местность и вносить, если нужно, в карту поправки. — Есть!

Теперь мы шли между островами Массой и Хендерсон; рассмотреть их нам не удалось, так как эти острова были покрыты ледниковым щитом.

Вблизи берега мы обнаружили два маленьких островка, которые на нашей карте не значились, и почувствовали себя не только летчиками, но и исследователями. В районе острова Дейвид самолет пересек выходные ледники Нортклифф и Скотта с холмистой поверхностью, изрезанной глубокими бороздами. Кажется, что этот целинный край сплошного льда был перепахан огромными плугами; у берегов были отчетливо видны отдельные обнажения пород.

Летим еще несколько минут. Из иностранной литературы мы знали, что где-то в этом районе должен быть оазис Бангера. И вот мы над ним.

Оазис, где утомленный путник может найти воду, обрести прохладу и отдых? Так бывает в песчаных пустынях. Здесь же, в Антарктиде, — это место, где среди снегов открылся кусочек земли. В долинах между холмами — озера и речушки, громоздятся каменные глыбы. Глаз, привыкший видеть только белое, здесь отдыхает.

Наш самолет несколько раз пересек Оазис, но подходящего места для посадки мы не нашли. Все жалели об этом, так как хотелось походить по земле.

Посоветовавшись с экипажем, я дал Кашу в Мирный радиограмму: «Находимся над Бангером, посадочных площадок пока не обнаружили. Срочно подготовьте к полету в Оазис вертолет Н-86. Прошу сопровождать вертолет на машине АН-2». Через несколько минут бортрадист передал мне ответ Каша: «Ваша ясна, о готовности машин сообщу дополнительно».

Летим к берегу Нокса. На 105-м градусе восточной долготы мы увидели еще два острова, которых на карте не было. Сделав над ними круг, мы повернули обратно.

Проходя мимо Оазиса, еще раз внимательно осмотрели местность и к югу на ледяном плато обнаружили ровную и достаточно длинную площадку, затем примерно в центре ледника Шеклтона с воздуха была выбрана вторая посадочная площадка. Приземлились удачно. Установили на площадке флажки, оставили несколько бочек. Теперь ее хорошо видно с воздуха.

Самолет вернулся в Мирный. Результаты нашего полета были интересными. Выяснилось, что берег Нокса от 106 до 107 меридиана имеет отдельные обнажения скалистого характера. Значит, в Антарктиде не вся поверхность покрыта льдом.

22 января в район Оазиса вылетел вертолет в сопровождении ЛИ-2 и АН-2. На самолетах находилась научная группа — географы Л. Д. Долгушин и Е. С. Короткевич, метеоролог Н. П. Русин, геофизик-метеоролог A.M. Гусев, геолог П. С. Воронов, астрономы И. П. Кучеров, В. И. Закопайло и кинооператор B.C. Ешурин.

Почти в центре Оазиса, близ пресного озера, было выбрано место, удобное для посадки вертолета и работы наземных партий. Вскоре колеса машины мягко коснулись галечного грунта.

— Принимай, Оазис, гостей, — сказал пилот Иноземцев.

... Через несколько часов место, где садился вертолет, казалось уже обжитым: на гальке стояла черная палатка, ее стеклянное окно смотрело на солки, камни, речушки, озера. Геологи уже отправились на близлежащие сопки, радисты устанавливали антенну, астрономы определяли координаты лагеря. На газовой плитке готовился обед.

... Сигнальная ракета возвестила о том, что всем необходимо собраться у палатки. Через полчаса почти все были на месте; не оказалось только астрономов и кинооператора.

_ Надо дать еще один сигнал, — сказал дежурный по

лагерю, — а то снова придется греть обед. Что за народ, эти ученые, их хлебом не корми, дай только посмотреть что-нибудь новое.

— Давай быстрее ракету, есть хочется!

— Ох, эти нетерпеливые летчики! — заметил кто-то из ученых. — Я согласился бы два дня ничего не есть, лишь бы узнать, что из себя представляет Оазис.

— Голодать ни к чему. Вы и так можете оставаться в Оазисе сколько захотите. Но порядок нужно соблюдать, какая бы ни была интересная работа, — вмешался в разговор бортмеханик Манылов.

— Наши звездочеты не придут до тех пор, пока всех звезд не пересчитают. А семеро одного не ждут.

Обед подходил к концу, когда дверь в палатку открылась и на пороге появились усталые и немного растерянные начальник гидрографического отряда морской антарктической экспедиции И. П. Кучеров со своим помощником.

— Ну как, звездочеты, все сделали? — спросил Иноземцев.

— Как это все? Больно много захотели.

— Не обижайтесь, это я так. Результаты вашей работы налицо: вон какой гурий установили на горе!

— Да, конечно... — сказал Кучеров и беспокойно поглядел на своего товарища. — Хотите посмотреть?

— Пообедайте сначала, — заметил кто-то.

— Ну, хорошо, а потом я покажу вам наш гурий... Кстати, кинооператор еще не пришел? Ведь Ешурин был сначала с нами, а потом сказал, что хочет снять интересные кадры, и ушел. С тех пор мы его не видели.

— Не потеряется наш Ешурин, не такой он человек, — сказал штурман Тулин. — Он еще у геодезистов хлеб отобьет: возьмет, да и даст заявку на первооткрытие Оазиса.

— Первооткрытие, — проговорил серьезно  Кучеров,

— сделано еще в 1947 году Бангером. Кроме того, сделать какое-нибудь открытие Ешурину не под силу.

— Что?! — услышали мы голос Ешурина. — Ошибаетесь, нам многое под силу! Здравствуйте, товарищи! Простите, что опоздал, но очень интересно лазать по сопкам.

— Садись за стол, обед уже остыл, пока ты снимал свой боевик.

В это время раздался возглас:

— На сопке два гурия!

Голос принадлежал научному сотруднику В. И. Закопай-ло.

— Два гурия? Ты просто устал с дороги, это пройдет,

— тихо сказал Кучеров. После обеда он пригласил всех пойти посмотреть на творение геодезистов. Мы вышли из палатки и увидели на сопке... два гурия.

— Интересно, который из них ваш? — ехидно спросили ребята.

— Что за чертовщина! — воскликнул Кучеров, — до обеда я думал, что у нас от усталости началась галлюцинация.

— Все очень просто: один гурий ваш, а другой мой. Ну, как? — ухмыльнулся Ешурин.

— Тебе не картины снимать, а работать с нами в отряде, — засмеялся Кучеров. В его устах это была высшая похвала.

... Теперь полеты из Мирного в район Оазиса стали привычными. Однажды из Мирного к берегу Нокса вылетел самолет, управляемый Гурием Сорокиным — смелым и опытным летчиком, которого я хорошо знал по работе в полярной авиации. Над морем плыли кучевые облака, а над материком в пределах видимости небо было чистым. На борту самолета, кроме экипажа, были научные работники. Предполагалось обследовать побережье и совершить несколько посадок для изучения местности.

В районе острова Дейвид самолет пересек ледник Нортклифф и ледник Скотта. С высоты можно было ясно различить всхолмленную поверхность, изрезанную трещинами. Дальше шла однообразная ледяная пустыня.

Гурий внимательно осмотрел местность и повел самолет на снижение. Через несколько минут лыжи, подпрыгивая, скользили по снежной целине. Впереди на сколько хватал глаз простиралась плоская ледяная равнина и только левее, километрах в трех от нас, стояло несколько нуната-ков.4

Гляциологи сразу же развернули свои работы, а экипаж помогал им как мог. Когда работа подходила к концу и летчики стали греть моторы, выяснилось, что пропал доктор геолого-минералогических наук Олег Степанович Вялов. От самолета по направлению к нунатакам шел лыжный след.

Надо было немедленно разыскать ученого. Здесь шутки плохи, он мог попасть в район, где с самолета ясно были видны трещины, припорошенные снегом. Каждую минуту могло случиться непоправимое.

Пройдя два километра, «спасательный» отряд обнаружил неширокую трещину, забитую снегом. След как раз проходил по козырьку надува, образовавшегося от ветра. Чем дальше уходил след, тем чаще встречались трещины.

Наконец впереди показалась черная точка. Это был Вялов. Вскоре, разгоряченный быстрой ходьбой, он подошел к товарищам.

— Знаете, хотел дойти до нунатака, но, очевидно, не рассчитал, думал, тут всего несколько километров, а оказалось слишком далеко. Но даже и не в этом дело. Встретил огромную трещину, и не смог ее обойти. Хорошо бы взять доски и веревки...

— Эх, профессор! Сейчас Сорокин вам покажет доски и веревки! Неужели вы не видели сигнальных ракет?

— Представьте себе, не видел, — растерянно ответил Вялов. — Мне и в голову не приходило, что меня станут разыскивать. В конце концов я ушел не на прогулку...

По следу лыжники дошли до лагеря. Как ни старался Вялов доказать Сорокину, что нунатаки представляют для него необыкновенный интерес, тот строго отчитал профессора.

— В том направлении, куда вы ушли, много трещин. Здесь легко расстаться с жизнью. Хорошо еще, что на снегу остался след от ваших лыж, иначе мы не узнали бы, где вас искать.

... Машина снова в воздухе. Члены экипажа пригласили Вялова в пилотскую кабину и показали путь, пройденный им от лагеря по трещинам.

— Видите, профессор, сколько раз вы себя подвергали опасности. — проговорил Сорокин.

— Да, вы правы, в Антарктиде путешествовать одному нельзя. Спасибо за науку.

На берегу Нокса самолет совершил еще одну посадку. Снова был разбит походный лагерь, снова работали ученые.

После обеда, когда утомленные люди прилегли отдохнуть, неожиданно резко изменилась погода: подул сильный ветер, закружился в воздухе снег. Нужно было, не теряя ни минуты, свертывать лагерь и уходить.

Механики подготовили машину к взлету.

Через короткое время все стояли у самолета. Все, кроме Вялова. Члены экипажа уверяли Сорокина, что видели профессора, он же вместе со всеми лег спать.

В небо уходят сигнальные ракеты. Вялова нет. Куда он мог уйти? Все нервничают.

Вдруг из-за валунов, лежащих в отдалении, появился профессор. - Это для меня ракеты? — спросил он. — Знаете,

обидно, что пришлось прервать наблюдения. Что случилось?

— Вы еще спрашиваете, профессор! Не видите, что вот-вот начнется пурга?

В разговор вмешался Мякинкин.

— Придется нашего уважаемого Олега Степановича в следующий раз привязать хотя бы к костылю самолета, чтобы он, как пушкинский ученый кот, ходил по цепи кругом.

Он взял веревку и сделал вид, что хочет ее накинуть на ногу Вялова.

— Давай, Вася! А ты, Гурий, держи профессора, чтобы не сбежал! — радостно закричал Тулин.

— Вася! — взмолился Вялов. — Отложи до следующего раза свою операцию. Вы сейчас взлетите, а я что же, буду на хвосте висеть? При следующей посадке я сам привяжу себя к костылю, конечно, в том случае, если вы дадите мне образцы породы.

И на этот раз Вялова единодушно помиловали.

... В конце марта ученые закончили в Оазисе временные работы. Летчикам пришлось снова летать оттуда в Мирный, перевозить ученых, научные материалы, образцы породы.

Из Оазиса мы уходили только на период зимы. Весной здесь предполагалось вновь развернуть работы и организовать временную метеорологическую станцию. Нам нужно было знать погоду этого района, так как многие геологические, аэрофотосъемочные и другие работы еще не были завершены.

Один из наших самолетов, возвращаясь с берега Нокса в Мирный, из-за плохих метеорологических условий произвел посадку на ледяном куполе у Оазиса. Я хорошо представляю себе, как на куполе одиноко стоял закрепленный на мертвяках ЛИ-2, а поземка гнала снег по ледяной пустыне. Самолет содрогался от ударов ветра, и казалось, что кто-то стучится о его металлическую обшивку, просит пустить обогреться после долгой дороги. Внутри машины тепло, можно спокойно переждать непогоду. Радиосвязь с Мирным нормальная, там знают, как обстоят дела на куполе.

Вечером, когда в Мирном смотрели в кают-компании кинокартину, я все же беспокоился о ребятах, оставшихся на куполе. Трудновато им придется, если усилится ветер.

Ночью меня разбудил телефонный звонок. Дежурный радист передал мне радиограмму Сорокина: «Вылета воздержитесь, сильный порывистый ветер до 26 метров, машина держится на тросах, скользя по льду».

Сон как рукой сняло. Да, действительно, мы собирались совершить полет к берегу Нокса на «ИЛе», но из-за погоды пришлось задержаться. Опять зазвонил телефон.

— Иван Иванович! Просили передать, что порывы ветра доходят до 30 метров в секунду, машина все время катается по льду, как на коньках.

«Ветерок, видно, усиливается. Ну и Гурий, он еще шутит», — подумал я.

— Вот что, передайте, чтобы приняли все меры предосторожности и связь держали непрерывно.

Утро не принесло ничего утешительного. Над Оазисом разразилась «черная пурга». Вихри подняли в воздух галечную пыль и понесли ее из Оазиса на заснеженный континент. Черная стена надвинулась на самолет.

Впервые в Антарктиде пришлось увидеть такую страшную пургу именно этому экипажу. Порывы ветра достигали уже 40 метров в секунду. «Держимся только на мертвяках, самолет гуляет по курсу до 30°, стойки шасси полностью вытравлены, вращаются винты», — сообщал в очередном донесении Сорокин.

... Уже вторые сутки борется с пургой экипаж. Ураган отрывает самолет ото льда. Сколько нужно было иметь мужества и хладнокровия, чтобы не растеряться в такой момент! Сидя за штурвалом, Гурий Сорокин движением

от себя поднимает хвост самолета, прижимая лыжи ко льду. А мы тем временем сидим в Мирном и ничем не можем помочь друзьям. В такую погоду о вылете и думать нечего. Буря, разразившаяся в Оазисе, пришла и к нам на берег Правды. Теперь надежда только на радиосвязь.

Черная пурга продолжала неистовствовать и на следующую ночь. Ветер, казалось, достиг предельной силы. А с затерявшегося в ночном ненастье самолета шли в Мирный радиограммы: «... Все в порядке... крепления держат. Отстоимся... Ветер доходит до 50 метров в секунду...». Да, действие такого ветра мог бы испытать на себе только человек, находящийся на крыле летящего самолета. Только бы выдержали!... И опять радисты Мирного ловят в эфире слова: «... Ветер не утихает... трудно писать... все на вахте... следите...»

Более трех суток длился этот поединок маленького мужественного экипажа с «черной пургой». И люди победили. Пурга кончилась так же внезапно, как и началась. Как будто не было этого страшного урагана. И все, что пришлось пережить экипажу, казалось теперь далеким.

Наступившую тишину нарушил рев моторов. Самолет, набирая скорость, оторвался от купола и растаял в небе.

СНАЙПЕРЫ ЭФИРА

Почти месяц мы в Антарктиде. Неподалеку от «Оби» теперь стоит второе экспедиционное судно — дизель-электроход «Лена». Командует им Александр Иванович Ветров.

С приходом «Лены» состав нашего авиационного отряда пополнился не только людьми, но и техникой. Прибыл в Антарктиду и строительно-монтажный отряд, который будет строить здания южнополярной обсерватории Мирный. Лето давало себя знать: лучи солнца разрушали припайные льды. Сгружать на лед привезенное имущество было теперь небезопасно. Нередко погода менялась: небо закрывалось тучами, и ветер переходил в ураган. Тогда ледяная масса начинала грозное наступление на суда. Приходилось прекращать разгрузочные работы; суда снимались с якорей и уходили дальше в море, где было безопаснее.

Тем не менее разгрузка экспедиционного имущества продолжалась. Наши транспортные средства — вездеходы и тракторы отвозили выгруженные на лед грузы на участок, выбранный для постройки Мирного. В этой работе активное участие принимали и работники нашего авиационного отряда, свободные от полетов.

Наш самолетный парк рос не по дням, а по часам. В строй вступали уже самолеты, доставленные на «Лене».

... После очередной пурги, которая заставила наши суда отойти в море, а нас — отсиживаться в самолетах, погода улучшилась и опять засверкало солнце. «Обь» снова встала у места выгрузки, а «Лена» ошвартовалась у ледяного барьера. Снова из трюмов непрерывным потоком шло оборудование, строительные материалы, техника, научные приборы, продовольствие, горючее.

Все так увлеклись работой, что забыли о предосторожности и шли подчас на неоправданный риск: под полозья саней во время их прицепки к тракторам клали первые попавшиеся доски, чтобы сани, если их толкнет трактор, не поехали назад. Затем к саням подходил задним ходом другой трактор и два-три человека поднимали их и навешивали на гак трактора. При малейшей неосторожности тракториста сани могли поехать назад и изувечить людей.

... Сомова я нашел в каюте у Ветрова; они обсуждали план быстрейшей разгрузки судна.

— Иван Иванович, что случилось?

— Пока еще ничего не случилось, но может случиться. Смотрел, как прицепляют сани к тракторам. Ребята лезут в водило саней, в любую минуту может произойти несчастье.

— Вы правы, — ответил Сомов. — Я уже сказал начальнику береговой базы Греку, чтобы сделали специальные тормозные подкладки под полозья саней и...

Сомов не успел закончить фразу. До кают-компании донеслись «полундра!» и затем удар, от которого корпус судна вздрогнул. Мы выбежали на палубу. Оказалось, что в момент прицепки трактор толкнул сани; те поехали назад и, сорвавшись с барьера, упали в трюм корабля. К счастью, никто из людей не пострадал.

... Сменялось время суток, но солнце не заходило. Неутомимо работал наш вертолет, вывозивший грузы с судна на берег. Самолеты ЛИ-2 и АН-2 с учеными на борту совершали рекогносцировочные полеты в Оазис.

Однажды мне на аэродром позвонил Сомов.

— Иван Иванович, сейчас получена телеграмма с австралийского судна «Киста-Дан». Руководитель антарктического отдела министерства иностранных дел Австралии мистер Лоу просит нас провести ледовую разведку. Судно находится в нашем районе, и австралийцы хотят посмотреть строительство Мирного. Это первый дружеский визит иностранных ученых.

— Понятно, Михаил Михайлович, машина готова, сейчас вылетаем, — ответил я.

— Сбросьте, пожалуйста, вымпел с подробным ледовым донесением и, если нужно, окажите австралийцам помощь в проводке.

— Будет сделано.

Нам нужно было обследовать большое морское пространство, покрытое льдами, выбрать безопасный путь и рекомендовать его капитану австралийского судна.

Через несколько минут самолет в воздухе. Под нами проплывал Мирный, освещенные косыми лучами солнца айсберги, а дальше на север тянулся безбрежный иссиня-черный океан. Горизонт становился все темнее. Я сидел на левом сиденье и смотрел за работой автопилота. Самолет шел по заданному курсу. В кабину доносился монотонный шум моторов.

— Иван Иванович! — раздался взволнованный голос радиста Патарушина, — Москва! Мне удалось связаться прямо с Москвой! Начальник смены нашего радиоцентра просит передать всему экипажу привет.

Это известие нас ошеломило. О связи с Москвой с самолета на таком большом расстоянии мы даже не мечтали.

Я передал управление Сорокину и подошел к Патару-шину.

— Герман, во-первых, передай им большой привет от экипажа, а во-вторых, спроси, смогут ли они позвонить по телефону ко мне домой и передать привет семье.

Я взял вторые телефоны и услышал, как мои слова, превращаясь в «ти-та-та-та», шли по эфиру в Москву. Несколько секунд в наушниках слышался шорох, затем словно горох, брошенный на пол, посыпались ответные «та-та-ти-ти-та». Герман взял ручку, и на бланке стали появляться слова: «Вашу просьбу исполним, сообщите московский телефон, и мы свяжемся с домом».

Я растерянно шарил руками в карманах в поисках карандаша.

— Не волнуйтесь, — усмехнулся Герман, — ваш домашний телефон я уже передал.

... Дома оказалась одна дочь. «Дорогой папка, — читал я радиограмму, — мамы нет дома, она у тети Клавы. У нас все благополучно, крепко тебя целуем».

Сколько радости доставили мне эти несколько слов!

Герман передал еще несколько радиограмм в Москву родным членов экипажа и перешел на связь с радиостанцией дизель-электрохода «Обь».

Разговор с Москвой взволновал весь экипаж. Значит, Антарктика не так уж далеко от дома; ведь иной раз в Арктике труднее связаться с Москвой, а тут — пожалуйста. Герман чувствовал себя именинником, а ребята глядели на него влюбленными глазами. «Снайпером эфира» прозвали они его.

... А в кабине у штурманского стола шла напряженная работа. Штурман Морозов, имеющий большой опыт ледовой разведки в Арктике, внимательно следил из окна за поверхностью океана и наносил на карту ледовую обстановку.

Когда наступила ночь, впереди по курсу мы увидели бортовые огни «Киста-Дана». Сообщаем капитану, что через несколько минут будем над судном и сбросим вымпел. Машина уходит вниз, несколько раз облетает вокруг судна, затем идет прямо по его курсу. Раздается команда:

— Сбросить вымпел!

Шмандин, Мякинкин и Морозов, открыв дверь самолета, бросают вниз пенал с картой.

Делаем еще несколько кругов над судном. Связываемся с «Киста-Даном» по радио и узнаем, что вымпел на палубу не попал, а из-за темноты разглядеть, куда он упал, на судне не смогли. Пришлось по радио рекомендовать курс для прохода судна к берегу Правды.

Мы были огорчены неудачей, но успокаивали себя тем, что ледовая разведка выполнена и австралийцы могут спокойно следовать к Мирному.

Самолет делает разворот и летит в направлении острова Хасуэлл. В кабине каждый занят своим делом. Штурман вычисляет курс, вносит поправки, берет пеленги. Так проходит время. Наконец, показался берег Правды.

В Мирном по-прежнему ясная погода. С воздуха хорошо видно, как идет разгрузка «Оби». От припая к месту строительства научного городка тонкой извилистой ниткой тянется дорога, по которой маленькие жучки-тракторы тащат игрушечные сани.

Спустя несколько минут наш самолет коснулся лыжами плотно укатанного снежного настила и побежал по взлетно-посадочной площадке. Ледовая разведка была окончена. Через два дня на горизонте показались мачты, а затем корпус австралийского судна «Киста-Дан». В Мирный пожаловали первые иностранные гости.

Австралийцы провели у нас несколько дней — детально ознакомились с работой ученых, побывали на строительстве южнополярной обсерватории. Были они в гостях и у авиационного отряда.

Зарубежных ученых поразило обилие техники, которой располагала наша экспедиция. Действительно, у нас были и тракторы-вездеходы, и электроболлерное отопление, и мощная электростанция, и радиостанция, точные приборы и оборудованная по последнему слову техники электрическая кухня и многое другое. Авиационный отряд располагал двумя вертолетами МИ-4 и четырьмя самолетами — ИЛ-12, АН-2 и двумя ЛИ-2.

Легкая машина АН-2 была специально оборудована для полетов при низких температурах. Самолеты ЛИ-2 имели лыжи и колеса, что давало возможность совершать посадку на снежную поверхность в глубине материка. Самолет ИЛ-12 также был несколько модернизирован. В пилотских кабинах всех трех тяжелых самолетов были установлены передние стекла с электрообогревом.

Осматривая авиационную технику, которая к этому времени была сосредоточена на аэродроме Мирного, наши гости пришли в восторг. Особый интерес вызвала у них наша краснокрылая «Аннушка».

Научный состав австралийской экспедиции проводил аэрофотосъемку побережья на маленьком самолете системы «Форд». Среди наших гостей был представитель и американской научной экспедиции. Сейчас я не помню его фамилии, но он оказался нашим знакомым по работе в высоких широтах Арктики. Много лет назад весь мир облетела тревожная весть: во льдах Северного Ледовитого океана затерялся советский самолет, управляемый известным полярным летчиком Сигизмундом Леваневским. Самолет должен был совершить перелет по маршруту Москва — Северный полюс — Соединенные Штаты Америки. Полярные летчики разыскивали пропавших. В составе экипажа американского самолета, который также участвовал в поисках, был тогда и этот специалист.

Советские летчики поделились с коллегами впечатлениями о полетах в небе Антарктики. Карта побережья Антарктиды в нашем районе, которую показали австралийцы, была верной; с такими навигационными пособиями можно летать спокойно.

— Мы уже побывали в районах, которые нанесены на этой карте, и должны сказать, что ваши аэрофотосъемщики молодцы, — сказали наши летчики.

Визит австралийцев закончился обедом на дизель-электроходе «Обь». Распрощавшись и поблагодарив за гостеприимство, наши гости стали группами садиться на свой маленький катер. Забрать сразу всех катер не мог, поэтому пришлось сделать несколько рейсов. В один из рейсов пошли и наши товарищи, захотевшие проводить гостей до «Киста-Дана». Бортмеханик нашего отряда Миша Чагин — неутомимый и очень любознательный человек — решил сфотографировать проводы первых иностранных гостей. Сняв ряд кадров на «Киста-Дане» и еще раз попрощавшись с австралийцами, он, довольный, отправился в обратный путь. Когда катер подходил к борту «Оби», рулевой, очевидно, лихой парень, сделал резкий поворот. Миша в это время как раз приготовился снять еще один кадр. От сильного толчка он не удержался и полетел к борту, а фотоаппарат выскочил из его рук и бухнулся в воду.

— Эй, полундра! — успел только крикнуть Чагин. Его замечательный «Киев» исчез в волнах.

Недолго думая, Миша скинул ватник и через секунду был бы уже в воде, но его удержали товарищи.

— Чудак, глубина-то здесь не меньше восьмидесяти метров, а твой аппарат давно на дне. Да и прохладно будет, это тебе не Черное море. Чагин был в отчаянии.

— Как же я теперь без него жить-то буду?

— Не горюй, Михаил Иванович, — сказал Мякинкин, — в экспедиции есть фотоаппараты, тебе могут дать на время.

— Экспедиционный, говорите? — оживился Чагин. — Ну раз так, значит, все в порядке.

На следующий день по приглашению мистера Лоу мы посетили «Киста-Дан». Небольшое судно оставило у нас приятное впечатление. Этот «работяга», как мы его прозвали, много раз бывал в антарктических водах и принимал участие в организации австралийских станций.

Встретили нас на «Киста-Дане» очень приветливо, как старых друзей. Особую благодарность мистер Лоу выразил экипажу самолета, который провел ледовую разведку.

— Теперь, мистер Лоу, мы с вами соседи, ведь ваша станция Моусон находится не так далеко от Мирного, — сказал я. — Думаю, что мы сможем вас навестить и на Моусоне.

После обеда, который устроили в честь советских гостей австралийцы, хозяева спели для нас свои песни. Мы решили не отставать, и в кают-компании «Киста-Дана» грянула наша любимая «Пора в путь-дорогу». Хозяева нам подтягивали, а мистер Лоу пытался аккомпанировать на пианино.

Но как в гостях ни хорошо, а дома лучше — говорится в русской пословице. Мы поблагодарили Лоу и его товарищей и покинули судно.

Скоро до Мирного донеслись прощальные гудки, и «Киста-Дан» взял курс к станции Моусон.

У нас продолжались разгрузочные работы: к Мирному подошло рефрижераторное судно №7 со скоропортящимися продуктами. Если «Лену» мы разгружали у ледяного барьера, разгрузку рефрижератора пришлось вести у кромки припайного льда. Авиация принимала в этой работе самое активное участие. Ящики с продуктами выгружались на припай и оттуда самолетами доставлялись в Мирный. Полет занимал немного времени, но зато грузы попадали прямо на постоянное место хранения.

В один из таких дней вертолет и наша «Аннушка» сделали около тридцати полетов, перебросив двадцать пять тонн продовольствия.

Однажды наши ребята, занятые на разгрузке «Лены», попросили доставить им что-нибудь для утоления жажды. Дело в том, что в Антарктиде в разгар лета солнечные лучи доставляли много неприятностей. Тот, кто бывал в Арктике, знает, что там можно не только загореть, но и получить ожоги от обилия ультрафиолетовых лучей. Так же и здесь, в Антарктиде. У многих распухали и трескались губы, работать можно было только в защитных очках.

Я находился в это время на рефрижераторе и решил помочь товарищам. Взяв небольшой ящик с ананасами, я попросил командира вертолета Иноземцева доставить его на «Лену». Ананасы хорошо утоляют жажду. Похожая на стрекозу машина полетела к ледяному барьеру, где стояла под разгрузкой «Лена». А мы смотрели на нее и думали: как же Иноземцев передаст ребятам это груз? «Зависать» над судном небезопасно, так как все стрелы «Лены» в рабочем состоянии, сесть на барьер невозможно — он имеет большой уклон. Интересно, какое решение примет Иноземцев?

Пилот искусно подвел машину к самому краю ледяного барьера, вертолет «завис» как раз над тем местом, где стоял инженер нашего отряда Алексей Зайцев. Осторожно открыв дверь кабины, бортмеханик Манылов передал Алексею ящик с ананасами. Вертолет быстро набрал высоту и взял курс на аэродром, а Зайцев направился к трапу, который соединял барьер с бортом судна. Мы эти трапы называли «чертовыми мостами», так как по ним могли ходить люди, не боящиеся высоты.

Держа ящик за одну из досок, Зайцев пошел по тралу.

— Алексей Ильич! Смотри, как бы ты вместе с ящиком не смайнал в воду! — крикнул капитан Ветров. — Давай лучше дадим тебе стрелу!

— Ничего, Александр Иванович, я не по таким мостам ходил, тут идти-то два шага.

Все, кто находился на барьере и на борту судна, с живейшим интересом наблюдали за этой переправой.

— Давай, Леша, заждались уже! Смотрите, какая красотища к нам едет! — радовались на палубе летчики.

Еще каких-нибудь три-четыре шага, и Зайцев окажется на судне. Но вдруг тонкая доска, которая была в руках Алексея, сломалась, и ящик полетел в воду. От неожиданности Зайцев на какую-то долю секунды потерял равновесие, но тут же быстро шагнул вперед и оказался на палубе.

— Полундра! — завопил он. — Давайте скорее гак или кошку, нужно спасать ценное имущество!

Моряки начали быстро спускать кошку, но убедились, что это бессмысленно: ящик, ударившись о воду, разбился, и теперь в воде плавали ананасы.

— Сетку давай! — чуть не плача кричал кто-то. Но сетки не оказалось.

— Эх, Алексей Ильич! Смотри, что наделал, такую прелесть Нептуну отправил, — ворчали ребята.

— Сами хороши, сетку вовремя не могли спустить, — огрызнулся Зайцев. — Где катер? Ведь собрать можно, да катера нет. Сами разгильдяи! — горячился он.

— Эх, Леша, что с возу упало, то пропало. Не расстраивайся, Иван Иванович еще пришлет, — пытался успокоить его Ветров.

— Что ж, думаете, у Ивана Ивановича фруктовый сад?

— Да ты успокойся. Ничего страшного не произошло, нет ананасов — есть вода. Вообще-то надо было слушать капитана. Я же предлагал переправить ящик стрелой, а ты отказался. Вот и наказал не только себя, но и товарищей.

... В то время как волны все дальше уносили от судна ананасы, я летел в Мирный с очередной партией продуктов. На аэродроме ко мне подошел Константин Михайлович Якубов — заместитель начальника экспедиции по хозяйственной части.

— Иван Иванович, как же ты без моего разрешения отправил своим летчикам ящик с ананасами?

— Прости, Костя, каюсь. Но ты ведь сам знаешь, как трудно приходится на выгрузке, а если ребята будут пить воду, им придется еще тяжелее. Вот я и решил, пусть лучше утоляют жажду ананасами, для дела полезнее... Словом, можешь этот ящик записать на авиаотряд.

— Так и сделаю. Вашему отряду положено всего три ящика.

— Как три? — удивился я.

— А так, других фруктов у нас достаточно, а ананасы строго по норме.

— Прости, Костя, не знал. Сейчас съезжу на «Лену» и верну тебе этот ящик, но ты взамен дай хотя бы несколько банок с каким-нибудь соком.

— Это можно.

Я взял несколько банок и на вездеходе отправился к месту разгрузки «Лены». Но еще в пути я узнал о судьбе, постигшей ананасы.

На судне ко мне подошел Зайцев. Вид у него был несчастный.

— Иван Иванович, извини. Черт его знает, никак не думал, что такие ненадежные доски у ящика... Просчитался.

— Бывает. А пока, — обратился я к летчикам, — придется забыть об ананасах. Утоляйте жажду вот этим, — и передал им банки с соком.

КУРС — НА ГЕОМАГНИТНЫЙ ПОЛЮС

День 13 февраля 1956 года стал знаменательным в жизни нашей экспедиции. Над южнополярным поселком Мирный поднят флаг нашей Родины — на берегу шестого континента открыта Первая советская научная обсерватория.

Еще накануне жители Мирного готовились к этому торжеству: убирали помещения, приводили в порядок территорию городка, на площади около мачты выстроили трибуну. Авиационный отряд весь день провел на аэродроме: готовил машины к торжественному полету над станцией в момент поднятия флага. Вечером все побрились: за эти дни нам приходилось много работать и некоторые товарищи успели основательно обрасти. Надо сказать, среди нас не было убежденных «бородачей», так как все считали, что борода мало украшает человека.

На следующее утро подъем был, как всегда, в семь часов. Члены наших экипажей несколько приуныли, так как всю ночь и утром мела поземка. Неизвестно, смогут ли самолеты подняться в воздух.

— Ну как погода, собирается стать лучше? — то и дело можно было слышать в бюро погоды. Ко всеобщей радости, наши «ветродуи», как мы называли синоптиков, пообещали, что к середине дня ветер стихнет и мы сможем полетать над Мирным.

Время приближалось к полудню. Поземка прекратилась, но солнца не было видно, весь горизонт был закрыт плотной облачностью.

— Нет солнца — и не надо, — говорили механики, — важно, что утих ветер.

На площади Мирного, где установлена трибуна, собрались все жители поселка. Митинг открыл секретарь партийного бюро Голубев. Он говорил о том, что сделано на шестом континенте участниками Первой советской антарктической экспедиции за истекший месяц. А сделано было немало. Большинство грузов, доставленных в Антарктиду экспедиционными судами, выгружено на материк; авиационная и наземная техника введена в эксплуатацию; строительство поселка еще не завершено, но уже сейчас на берегу Правды стоят дома, а рядом с ними — сооруженные на скальном основании высокие радиомачты. Первые динамики поселка образуют улицу, они готовы принять новоселов. Заканчивается постройка служебных зданий.

— И сегодня каждый из вас, товарищи, может гордиться тем, что он участвовал в создании замечательного поселка — форпоста советских ученых в Антарктике. Наши полярники — моряки, летчики, ученые, строители еще раз показали, на что способны советские люди. И какие бы трудности ни встретились им в дальнейшем, они будут преодолены, порукой этому — слово коммунистов, — закончил Голубев.

На трибуне сменяются ораторы, они от имени служб дают обещание выполнить задачи, поставленные перед экспедицией.

Митинг окончен. В торжественной тишине поднимается вверх Государственный флаг Советского Союза. Когда он достигает вершины мачты, раздается залп из ружей и ракетниц, звучит троекратное «ура», а в небе строем проходят самолеты и вертолет нашего отряда.

... Да, сделано уже немало. За месяц, прожитый в Антарктиде, члены авиационного отряда сумели собрать большинство самолетов, провести большую работу по созданию взлетно-посадочных полос и совершить ряд интересных полетов над загадочным материком.

Первое время летчики были в несколько «привилегированном» положении: если все члены экспедиции жили на судах, то временными жилищами летчиков, механиков, штурманов и радистов были самолеты. Каждое утро вертолет доставлял строителей, научных сотрудников и моряков с «Оби» и «Лены» на строительные участки Мирного, а вечером отвозил их обратно. По окончании рабочего дня у места стоянки вертолета собиралась очередь, и подходивший спрашивал: «Кто последний на вертобус?» За короткий срок Н-86 перевез около двух тысяч пассажиров.

В эти напряженные дни шла подготовка самолета ИЛ-12 Н-476 к рекогносцировочному полету в глубь материка, в район Южного геомагнитного полюса. Здесь предполагалось развернуть строительство выносной станции.

Этот полет вызывал большой интерес всех жителей Мирного. Еще бы, ведь нам предстояло лететь туда, где еще никто не был.

Наши механики тщательно проверяли отдельные узлы самолета. Действовать нужно было наверняка, ведь если случится что-нибудь в полете, когда мы будем далеко в Антарктиде, то никто нам не сможет помочь.

Еще раз проверили работу моторов и приборов. Как будто все в порядке, но тем не менее все мы очень волнуемся.

Вечером накануне вылета еще раз обсудили план полета. Как всегда, ученые требовали, чтобы мы их взяли с собой.

— Иван Иванович, — сказал мне Сомов, — может быть, все-таки возьмем кого-нибудь?

— Нельзя, Михаил Михайлович, полет рекогносцировочный, рисковать жизнью пассажиров не можем.

— Но летчики же полетят! — пробовали нас урезонить.

— А вы что хотели, чтобы самолет летел без летчиков?

— Ну что же, раз нельзя, значит нельзя... А жаль!

Когда все разошлись, мы еще долго с Дмитрием Николаевичем Морозовым сидели над картами и уточняли маршрут предстоящего полета.

Утром на аэродроме Мирного собрались все свободные от вахты. Погода нам благоприятствовала, утро было солнечным. Последние рукопожатия. Экипаж занимает свои места. Взревели моторы, и машина трогается с места. Вот она, поднимая снежную пыль, пробегает по твердому снежному насту. Еще несколько секунд — и самолет в воздухе.

Штурман Морозов заносит первую запись в бортовой журнал: «5 часов 15 минут по московскому времени. Произведен взлет с аэродрома Мирный, взят истинный курс 152 градуса, машина, набирая высоту, идет в намеченный район».

Мне вспомнился 1941 год. Тогда экипаж самолета СССР-Н-169 с группой научных сотрудников готовился к первому полету в район Полюса относительной недоступности в Северном Ледовитом океане. Это был период, когда летчики вместе с учеными открывали многие тайны полярного бассейна. Самолет, приспособленный к долгому пребыванию на льду вне аэродромов, был нашим передвижным домом с относительными удобствами и даже кухней. Помимо обычных аэронавигационных приборов, машина была снабжена солнечным компасом. Это давало уверенность, что самолет мы сможем привести в заданное место. Но о районе предполагаемых посадок ни экипаж, ни ученые не располагали никакими сведениями. Мы были одни и должны были рассчитать все точно. Безусловно, при аварии нам могли оказать помощь, но на это потребовалось бы время. Поэтому-то сразу же перед нами возник вопрос: какой ледяной массив мы встретим там, где нужно будет совершать посадки, и вообще, что мы встретим — лед или воду? Бесспорно, льда будет достаточно, но как с воздуха определить его прочность и состояние поверхности — трещины под снежным покровом, торосы и т.д.? А ведь самолет при посадке будет иметь полетный вес более двадцати тонн. Как поступить с моторами, выключать их при посадке или нет? Если во время посадки моторы будут работать и лыжа заденет за торос или попадет в трещину, лыжа может сломаться, а затем амортизационная стойка шасси, над которой в центроплане расположен бензиновый бак, пробьет его; польется бензин, и тогда пожар неминуем. Если же моторы при посадке будут выключены, возникнет другая опасность: лед может оказаться недостаточно прочным и самолет в конце пробега начнет проваливаться. Тогда мы, конечно, не успеем снова запустить моторы, а это также грозит гибелью машины.

2 апреля 1941 года мы вышли на старт, и через 45 секунд самолет был в воздухе. Ясная, безоблачная погода, хорошая видимость. Через семь часов предстоит совершить посадку на дрейфующий лед, но как долго тянутся эти часы...

Под нами Северный Ледовитый океан, однако его мы не видим. Внизу ледяной массив, изрезанный разводьями — тонкими черными полосками различных форм и направлений.

Но вот штурман В. И. Аккуратов докладывает, что мы у цели. Нужно садиться. Я смотрю вниз на безжизненную ледяную пустыню. Сверху она похожа на паутину: снежное поле изрезано черными трещинами, они идут в разных направлениях, переплетаясь и расходясь до самого горизонта. Отчетливо видны большие ропаки, но определить с воздуха высоту трудно. Но что это? На одной из льдин видим движущуюся точку. Сомнений нет — это хозяин ледяной пустыни белый медведь. Значит, и здесь, далеко от Большой Земли, есть жизнь. Ребята шутят:

— Хотели мы первыми побывать на Полюсе относительной недоступности, а оказывается, его до нас уже обжили. Ну что ж, веселей будет!

Сбрасываем дымовую шашку, определяем направление ветра и идем на посадку. Мельком оглядываю взволнованные лица своих товарищей. Держу машину на минимальной скорости. Моторы работают. Наконец лыжи касаются льда, и я выключаю моторы. Машина замедляет бег и останавливается. Лед оказался прочным. А где же «начальник аэродрома»? Действительно, медведь, видимо, испугавшись шума моторов, скрылся в торосах.

Спустя три часа там, где еще не ступала нога человека, вырос лагерь советских полярников. На Полюсе относительной недоступности развевался Государственный флаг Советского Союза.

Сейчас мы, действительно, многого не знали. Перед каждым полетом экипаж, как правило, знакомится с прогнозом погоды по маршруту. А чем располагали мы? Листком белой бумаги, на которой нанесены параллели и горизонтали нужного нам участка Антарктиды. Любой экипаж имеет точную карту маршрута. Карта же, которая у нас есть, не дает точного представления о районе, куда мы летим, так как там еще никто не был.

... Самолет идет дальше. Проходит еще час, моторы поют свою монотонную песню. Короткая запись в журнале: «Прекратилась связь с «Обью». А это значит, что наши товарищи в Мирном какое-то время проведут в тревоге за нас. Мы идем все дальше в глубь материка. Связи все нет. Герман Патарушин сообщает в эфир наши позывные и координаты, но нас никто не слышит.

Под нами гладкие и пологие заструги, однообразие снеговых полей. Идем на высоте 3650 метров над уровнем моря, но фактически от земли всего только 150 метров, а температура воздуха понизилась до минус 31 градуса. Очевидно, у поверхности купола все минус 50. Вот так лето!

Случись что-нибудь хотя бы с одним из моторов, и посадка с убранными шасси на «пузо» неминуема. Помочь нам никто не сможет. Естественно, что сейчас все члены экипажа с особым вниманием прислушиваются к гулу моторов. Но они работают ритмично.

Мы уже больше пяти часов в полете.

— Сейчас наши координаты 78 градусов южной и 106 градусов восточной — район Геомагнитного полюса, — сказал Морозов.— Михаил Михайлович! — говорю я Сомову, — здесь должна быть станция Восток. Как видишь, посадить самолет на лыжах можно.

— Высота местности тут над уровнем моря 3500 метров, — размышляет Сомов. — Мне кажется, людей нельзя завозить сюда самолетом, резкая перемена давления будет отражаться на их здоровье. Лучше всего, пожалуй, послать санно-тракторный поезд. Организовать его следует километрах в четырехстах от Мирного. Высота плато там не более 2500 метров — это уже высокогорный район. Организм человека, привыкнув к атмосферному давлению, в дальнейшем будет легче переносить кислородную недостаточность.

Самолет делает большой круг над районом Геомагнитного полюса. Под нами было все то же белое пространство.

— Теперь, — обратился я к Сомову, — можно и домой. Связи у нас до сих пор нет, и наверняка в Мирном беспокоятся.

— Беспокоятся, Иван Иванович, — это не то слово. Представляю себе, что сейчас происходит в радиорубке «Оби»! Жаль, что еще не вступила в строй наша береговая станция, она могла бы наладить с нами радиосвязь.

Мне было жаль радиста Патарушина. Как он волновался в течение этих долгих часов отсутствия радиосвязи!

— Брось, Герман, переживать, ведь у нас все хорошо. Конечно, жаль, что нас не слышат, но ведь это временно, — утешали его.

Самолет идет к Мирному. Вот уже семь часов, как мы в полете. Идем на высоте 3500 метров над уровнем океана, а стрелка радиовысотомера остановилась на делении 150, значит, под нами только 150 метров и мы мчимся бреющим. На душе радостно.

И тут лицо Патарушина расплывается в блаженной улыбке.

— Есть, есть связь с Мирным! «Обь» нас ищет!

— Передай, что у нас все хорошо.— Все в порядке, — облегченно вздыхает Герман, — они рады, что мы нашлись.

Вот уже на горизонте показались скалы острова Хасуэлл. Через несколько минут под крылом самолета прошел поселок, еще один круг — и я веду машину на посадку.

... Что же нового дал нам этот полет? Прежде всего мы убедились, что никаких гор, отмеченных американскими летчиками в 1947 году, на расстоянии 400 километров от побережья, нет. В районе Геомагнитного полюса плато над уровнем моря превышает 3000 метров, температура воздуха в конце местного летнего месяца на высоте 200 метров над плато держалась минус 33 градуса мороза. Судя по надувам и застругам, которые хорошо нам были видны во время полета, здесь преобладает восточный ветер. Само плато резко повышается от берега Правды и в 400 километрах от Мирного достигает высоты 2800 метров; далее начинается пологий подъем (на протяжении 1000 километров всего на 500 метров). При внимательном осмотре местности, над которой летел самолет, трещин не было обнаружено. Можно ли совершать посадки самолета для проведения исследовательской работы на поверхности материка? Да, можно.

ШТУРМУЕМ ЛЕДЯНОЙ КОНТИНЕНТ

1956 ГОД был високосным, и календарь увеличился на один листок. 29 февраля «Обь» покидала рейд Мирного. Выйдя из моря Дейвиса, она должна была пройти к берегам Нокса и Сабрина, к островам Баллени и Макуори, к Новой Зеландии, в порт Аделаиду, затем опять к морю Дейвиса и Далее — к родным берегам. В этот день все население Мирного было на берегу. Каждому хотелось пожелать уходящим в плавание товарищам счастливого пути, передать письма на Родину.

Летчики побежали на аэродром, и когда «Обь» медленно двинулась вперед, низко над ней пролетел наш самолет, приветственно покачивая крыльями. До свиданья, «Обь», мы тебя увидим только через год, до встречи!

Вернувшись в Мирный, я вылетел с Кашем на АН-2 в глубь материка для определения возможности посадок и взлетов на высоте плато 2000 метров над уровнем моря.

Первая посадка была совершена в двухстах километрах от Мирного. Снежный покров равнины был рыхлым. Замерив длину пробега по лыжному следу, проверив показания термометра и определив силу и направление ветра, мы снова пошли на взлет. Машина, пробежав около 500 метров, легко оторвалась от поверхности. Мощность мотора резко снизилась. Мы сделали еще несколько посадок и вернулись в Мирный. Стало ясно, что ЛИ-2 при таких же условиях может совершить взлет. А это очень важно.

... Время бежит незаметно. Кажется, совсем недавно сошли мы на этот безлюдный берег, а сейчас здесь, в Мирном, вырос настоящий научный городок. Дел у всех страшно много: помимо основной работы, почти каждый из нас занят на строительстве. Да и хозяйственных дел хватает. Всю эту работу нужно закончить до наступления антарктической зимы.

Перед нашим авиационным отрядом стоят большие задачи, и мы уже приступили к их выполнению. Наш самолетный парк полностью в строю; если позволяет погода, мы летаем каждый день.

В один из мартовских дней ушел во второй полет вглубь антарктического материка самолет АН-2, управляемый Кашем. Выбрали Каша для этой ответственной работы не случайно, многие знали, что в Арктике ему приходилось много летать на «Аннушке» и выбирать с воздуха посадочные площадки на дрейфующих льдах. Вот и теперь Кашу предстояло выяснить возможность взлета более тяжелых самолетов. Вместе с ним вылетели штурман Кириллов, механик Чагин, радист Челышев и старший научный сотрудник Гусев, мастер спорта по альпинизму.

Через час после вылета с самолета стали приходить неутешительные вести: погода начинала портиться — появилась облачность, внизу мела поземка, которая затрудняла наблюдения за местностью. Мы посоветовали Кашу быть осторожным... Медленно тянется время. Из радиорубки сообщают, что пока все благополучно, экипаж намерен совершить первую посадку. В это время самолет был в четырехстах километрах от Мирного, на высоте 2900 метров над уровнем моря. После этого связь прекратилась.

Всех в Мирном тревожила одна мысль: неужели неудачная посадка?

— Рано беспокоитесь, друзья, связь нередко нарушается, когда самолет идет на посадку. Каш — человек обстоятельный, с собой он взял необходимое антенное хозяйство. Вот развернет его после посадки, тогда и получим весточку, — утешал я товарищей.

Так оно и оказалось. Связь с АН-2 восстановилась, и мы узнали, что экипаж выполнил задание. Совершив посадку в намеченном районе, самолет снова пошел на взлет. После вторичной посадки экипаж приступил к организации походного лагеря. Спустя короткое время рядом с «Аннушкой» стояла палатка КАПШ-1, в которой горела газовая плитка; в небо уходила мачта радиостанции.

Каш сообщил, что погода сносная, температура воздуха минус 46 градусов, ветер 15 метров в секунду, а видимость 500 метров. Мирный они слышат плохо, но это тоже не беда. Опытные летчики привыкли к работе в суровых условиях Арктики, поэтому то, с чем они встретились в Антарктиде, их не пугает.

Тем временем летчики в Мирном готовились к вылету на ЛИ-2 в район, где находился экипаж. Из сообщений Каша мы знали, что заструги там постоянно изменяются, поэтому держать посадочную полосу в готовности было невозможно. Словом, посадка ЛИ-2 будет непростой.

Пришла радиограмма: «... Одевайтесь теплее, в палатке, где мы установили газовую плитку, температура тридцать градусов мороза».

Спасибо вам, друзья! — хотелось мне крикнуть, — спасибо за то, что вы, забывая о своих трудностях, заботитесь о товарищах!

Задерживала нас погода. Каш сообщал, что лететь нельзя. В одном из последующих донесений о погоде была сделана маленькая приписка: «Экипаж тяжело переносит низкое давление, оно у нас 524 миллиметра ртутного столба». Это понятно. Ведь они находились высоко над уровнем моря.

Очередная сводка погоды была по-прежнему неутешительна: морозный туман, плохая видимость, ртутный столбик упал до сорок шестого деления. Да и у нас в Мирном началась поземка. Полет опять пришлось отложить.

И вдруг от Каша пришла странная радиограмма: «Считаю нужным вернуться в Мирный, взять необходимое снаряжение и обмундирование, после чего можно повторить полет».

Это нас озадачило: может быть, там что-то случилось? Еще раз связались с Кэшем и попросили объяснить, в чем дело. Ответ не заставил себя ждать: «Нам необходимы двухконфорочная плита, десять оленьих шкур, полуфабрикаты, хлеб, Мише Чагину брюки на волчьей шерсти, мне — шлемофон и валенки большого размера». Вот, оказывается, в чем дело.

Уже пятые сутки живут на плато наши друзья, а погода то у них, то в Мирном не позволяет нам вылететь. Радиостанция АН-2 несколько раз не отвечала на вызов. Больше ждать было нельзя, и мы вылетели на самой легкой машине ЛИ-2 Н-470. На ней не было ни локатора, ни громоздких аэрофотоаппаратов.

Через час самолет шел на высоте 3000 метров; связи с АН-2 не было; как выражаются радисты, в эфире «полный глухор».

Наконец, мы достигли района, где должен был находиться экипаж Каша. Делаем большой круг и затем, постепенно сужая его, визуально ищем самолет АН-2.

— Иван Иванович, слышу Каша! — крикнул радист Меньшиков.

Штурман просил довернуть самолет на 10 градусов влево, а радист считал, что нужно идти прежним курсом, так как слышимость возрастала. Несколько раз мы возвращались, отклонялись то вправо, то влево. После 40 минут поисков машина оказалась у цели. Всматриваемся в заснеженную равнину...

— Самолет! — кричит кто-то.

Идем на посадку. Лыжи касаются снежной поверхности, нас подбрасывает на жестких застругах; приходится приложить некоторые усилия, чтобы обуздать «козлящую» машину.

Это была одна из первых посадок ЛИ-2 в глубине континента; моторы на этой высоте потеряли около половины своей мощности. Чтобы двигаться по снегу, приходилось доводить секторы газа почти до крайнего переднего положения, что соответствует полной мощности моторов при взлете самолета на наших московских аэродромах.

Наконец мы подрулили к АН-2, открыли дверь и сразу же увидели Каша. Он был похож на Деда Мороза.

— Здравствуйте, товарищи! Сегодня у нас, как обычно, сорок шесть градусов, да и ветерок пятнадцать метров в секунду... Мы уже к этому привыкли.

— Ну, веди нас в свой дом, — сказал я, — посмотрим, как вы тут устроились.

У крыла АН-2 стояла палатка, и около нее мы увидели второго «снежного человека».

— Здравствуйте, наконец-то мы вас дождались! Я узнал бортмеханика Мишу Чагина.

В палатке мерцал огонек одноконфорочной газовой плитки и было так же холодно и неуютно, как в ледяной пустыне. Наш второй пилот Поляков споткнулся о какой-то мешок, который сразу зашевелился. Откуда-то снизу послышался сердитый приглушенный голос:

— Ну что ты по ногам ходишь, не видишь — человек отдыхает?

Мы уставились на мешок: из него медленно выползал ногами вперед представитель науки Гусев.

— Профессор, кто же залезает в мешок головой? Ведь наоборот надо!

— Здравствуйте, — вежливо сказал Гусев. — Я здесь за главного синоптика и метеоролога и каждый час наблюдаю за погодой, поэтому снимать унты нет смысла. Вот и залезаю греться в мешок головой...

— Мы в Арктике привыкли к тому, что под нами вода, которая подогревает лед, — проговорил Каш, — а здесь ледяной массив толщиной более двух тысяч метров. Так что без утепления пола палатки оленьими шкурами не обойтись. Да и с питанием тут у нас неважно. Мясо приходится есть полусырым, не варится оно на этой высоте, газовая плитка горит плохо — не хватает кислорода.

Мы передали экипажу АН-2 все, что они просили, за исключением оленьих шкур, которых не оказалось на базе.

Ветер усиливался, и нужно было возвращаться. Но сможет ли взлететь наша машина? Включили моторы на полную мощность. Самолет ни с места. Берем штурвал, «раскачиваем» машину... Наконец, она, как бы нехотя, двинулась.

Самолет постепенно набрал скорость и, пробежав около двух километров, отделился от снега. Делаем круг над лагерем Каша и берем курс на Мирный.

— Теперь покатимся под горку, — шутят ребята. Действительно, до обсерватории Мирный нам предстоит

«спуститься» с 3000 до 30 метров над уровнем моря.

... Вот мы и дома. Через день в Мирный вернулся экипаж Каша.

В результате этого полета мы установили, что взлететь

на высоте 3000 метров над уровнем моря на самолете ЛИ-2 без турбокомпрессоров и реактивных ускорителей трудно, так как подготовить взлетно-посадочную площадку длиной до 3000 метров в этом районе нельзя.

К ПОЛЮСУ НЕДОСТУПНОСТИ

Даже и здесь, в Антарктиде, где все заковано в ледяную броню, солнце делает свое дело. Снег на коренных породах растаял и обнажил их выходы. С высоты казалось, что на гигантской голубовато-белой скатерти кто-то разлил чернила.

Вот на этих выходах и строится первый советский научный город. Еще совсем недавно берег Правды был пустынным, а сейчас с сопки, на которой построена радиостанция, можно увидеть поселок: плоские крыши домов поблескивают на солнце. Правда, строительство еще не закончено — то тут, то там собирают домики, склады, служебные помещения. В этой работе участвуют все сотрудники экспедиции. Главное — не потерять время, скоро уже закончится летний сезон, суда уйдут на Родину. К этому времени поселок должен быть построен.

Мы, летчики, должны сооружать взлетно-посадочную площадку, и в то же время совершать полеты. На это уходит уйма времени. Каждый работает за двоих. Сейчас готовим самолет ИЛ-12, который уже достаточно поработал в небе Антарктики, к полету в район Полюса относительной недоступности.

Опять нам предстоит лететь в неизвестность, и, естественно, все волнуются. Что нас ожидает там, в глубине этого таинственного ледяного континента?

Все мы любим помечтать. Лежа на удобной кровати в новом домике, я мечтал об этом полете и, засыпая, уже видел, как наш самолет плывет в лазурном небесном просторе, а под ним сверкают голубые вершины гор.

— Иван Иванович! — услышал я сквозь сон голос бортмеханика Мохова, — пора вставать, наши уже позавтракали и пошли на аэродром.

Я открыл глаза. В комнату проникали лучи солнца. Сон как рукой сняло.

— Сейчас, Саша, я быстро оденусь. А ты беги на аэродром. Надо подготовить самолет так, чтобы комар носа не подточил. Сам понимаешь, какой предстоит полет.

— Полет как полет, ничего особенного, — равнодушно сказал Мохов.

Александр Иванович Мохов — мой старый знакомый. Несколько грубоватый внешне, этот человек обладал удивительно мягким и веселым характером. Я хорошо помню времена, когда мы с ним работали в Арктике. Ледовая обстановка была весьма сложной, и нам приходилось почти каждый день много часов проводить в воздухе. После таких полетов члены экипажа настолько уставали, что, наскоро перекусив, сразу шли спать. Когда все просыпались, выяснялось, что машина уже подготовлена к новому полету заботливыми руками Саши Мохова. Казалось, этот человек не спит вообще. Никогда никто не слышал от него жалоб на усталость; всегда спокойный и жизнерадостный, он был душой экипажа.

Вот и здесь, в Антарктиде, Саша Мохов делает все, чтобы самолет летал тогда, когда это нужно.

— Не верю я в твое равнодушие. Ведь самому, наверное, не терпится скорее вылететь к Полюсу относительной недоступности, а вид такой, как будто тебе все равно, куда лететь — к полюсу или в Оазис.

— Это верно. Понимаешь, люблю малость разыграть человека. А между прочим, я столько передумал об этом полете, что даже во сне сегодня видел, как летим мы к полюсу... Впрочем, кому она здесь нужна, эта лирика? Я пошел на аэродром! Он поднялся, надел кожанку и вышел из комнаты.

Я еще несколько минут лежал, глядя, как солнечный зайчик бегает по комнате, затем встал, быстро позавтракал и вышел из нашего домика.

Улица встретила меня шумом стройки: грохочущие тракторы тащили за собой сани, нагруженные экспедиционным имуществом, звенели пилы, стучали отбойные молотки. Пахло весной. Да, я не ошибся, именно так пахнет, когда солнце посылает горячие лучи на землю, запорошенную снегом, и он тает под этими лучами. Веселые ручейки журча бегут, сливаясь в потоки, пробивая себе дорогу в снежной коре.

Солнце было таким ярким, что мне пришлось одеть светофильтровые очки. Сквозь них все предметы казались особенно четкими, и снег сверкал словно рассыпанное серебро. А на горизонте величественно возвышались безмолвные скалы Хасуэлла. Так вот ты какая, Антарктида! Ты не только сурова и безжалостна, но и неповторимо прекрасна!

Я не заметил, как дошел до аэродрома, где весь наш экипаж был уже в сборе.

— Как дела, друзья?

— Все в порядке, Иван Иванович, — ответил стоявший на стремянке Вася Мякинкин, — вот готовим нашу лошадку к веселому путешествию. Направление — к черту в пасть — сиречь на Полюс недоступности. Придумают же такое название!

Недоступность! — продолжал свой монолог Вася. — Было бы еще понятно, если бы так назвали какое-нибудь небесное светило, все-таки добираться к нему далековато. А тут на тебе, полюс! Сели на самолет и через несколько часов — вот он. Недоступность!

Я слушал его и думал: как у тебя все просто получается — включай моторы, лети и садись на полюсе. Нет, мой милый, видимо, нужно быть летчиком, чтобы понять всю сложность такого полета.— Ты лучше скажи, готов самолет к полету? — прервал я его.

— Иван Иванович, вы меня удивляете. Разве можно вот так сорваться и полететь? Ведь не куда-нибудь собираемся, а на полюс, и машина должна быть в полном порядке.

— Интересно, кто это только сейчас утверждал, что слетать на полюс ничего не стоит?

— Я пошутил, — вздохнул Мякинкин.

— Слушай, Вася, я слышал, что ты замучил всех своими шутками. Что у тебя произошло вчера с нашими учеными?

Мякинкин засмеялся.

— Мы, знаете, целый день возились с машиной, устали страшно. Пришли домой, собрались отдохнуть — не тут-то было. Передали нам приказание Сомова — помочь строителям. Ну, думаем, опять строительный аврал. А раз так, нужно помочь. Приходим и выясняем: предстоит уборка в доме, где будут жить ученые. Правда, и они вместе с нами убирались. Во время перекура стали меня ученые разыгрывать: Вася, мол, в антарктическом небе гаечный ключ потерял. Ну, думаю, погодите. И спокойно так говорю Патарушину:

— Герман, я слышал, пришла телеграмма о мамонте...

— О каком мамонте? — насторожились представители науки.

— Ну как же, неужели вы не знаете, что в горах на Таймыре нашли живого мамонта? Странно. Ведь его уже пятый месяц гонят в Москву. Еще перед выездом в Антарктику мы с Черевичным летали на Таймыр, сбрасывали сено для кормежки. Сами понимаете, задание ответственное... Что, не верите? Как хотите. Можете спросить Сомова.

Герман сразу сообразил, в чем дело, и стал уверять всех, что на этот раз я не шучу. Как будто поверили. Вечером, как только собрались ужинать в кают-компании, Сомова забросали вопросами. Смеху было! К нам подошел Мохов.

— Говоришь, в полет собираешься, механичек? А знаешь, бак-то течет, — укоризненно проговорил он.

— Какой бак? — одновременно спросили мы с Васей.

— Сейчас проверял бензиновые баки и обнаружил в одном из них трещину. Она, правда, небольшая, но работы предстоит много, ведь придется выливать горючее и снимать бак.

— Нет, это невозможно, Саша, придумай что-нибудь, вылет назначен на завтра.

— Завтра? Что ты, Иван Иванович, об этом не может быть и речи, с таким баком лететь нельзя. Сварщикам тут дел-то всего часа на два, а вот чтобы снять бак, нужно потратить много времени.

Сообщение Мохова меня озадачило. Что могло произойти? Почему механики раньше мне ничего не говорили?

— Вот что, — говорю Мохову, — делай что хочешь, но вылет срывать нельзя.

— Хорошо, Иван Иванович, мы с Василием подумаем. Может быть, что-нибудь и сделаем. Ну а если не выйдет, вылет придется отложить.

Вместе с механиками пошли осматривать бак. Оказалось, что он дал трещину у самого торца, где нельзя было поставить заплату.

Механики долго возились около плоскости. Наконец Мохов с заговорщическим видом стал что-то тихо говорить Мякинкину. Тот свистнул и стремглав пустился бежать к маленькому домику-складу. Через несколько минут он вышел оттуда, держа в руке кусок обыкновенного хозяйственного мыла.

— Уж не думаете ли вы паять бак мылом? — спросил я Мякинкина.

— Угадали. Попробуем замазать трещину мылом. Эксперимент удался. Мыло не давало просачиваться бензину. Правда, бак все равно придется менять или заваривать, но это можно будет сделать позже.

— А как думаешь, Саша, надежно все это?

— Не беспокойтесь, Иван Иванович.

Итак, завтра вылет. Синоптики в районе Мирного обещают хорошую погоду, ну а что мы встретим на своем пути, узнаем только в полете. Мы должны вести разведку трассы для санно-тракторного похода, в результате которого намечается создать внутриконтинентальную станцию Советская.

Вечером, когда все были в сборе, кто-то сказал: — Завтра ведь понедельник, Иван Иванович, может быть, перенесем полет? Мы хоть и не суеверны, но всем известно, что понедельник — тяжелый день.

— Тяжелый, говоришь? Не знаю, как у кого, но у меня нет тяжелых дней, а потом мы так заработались в последнее время, что потеряли счет дням. Впрочем, я кое-что слышал еще насчет пятницы. Один старый капитан, несмотря на то, что как будто не был суеверным, предпочитал в пятницу в море не выходить.

Ребята рассмеялись.

... На следующее утро мы встали очень рано. Мохов уже доложил, что самолет готов к вылету.

Экипаж занимает свои места. Я даю полный газ моторам, машина трогается с места и набирает скорость. Еще минута — и самолет уже над взлетной площадкой. Все быстрее и быстрее мелькают внизу флажки, ограничивающие взлетную полосу. Штурман делает первую запись в бортовом журнале: «5 часов 25 минут, самолет оторвался от полосы и лег на курс».

Через час мы были на высоте 2700 метров над уровнем моря. Чем дальше уходил самолет в глубь континента, тем выше поднималась наша машина и ниже становилась температура наружного воздуха. Спустя два часа мы уже были на высоте 4000 метров. Облачность постепенно рассеивалась, и наконец самолет вышел на голубой простор. Ледниковый щит был почти под нами. С высоты мы хорошо видели заструги и надувы, идущие в восточном и северо-восточном направлениях, но и здесь можно было найти неплохие посадочные площадки для самолета на лыжах.

Медленно течет время. Впереди по курсу перед нами голая, лишенная каких-либо ориентиров ледяная равнина. Скоро мы будем у цели.

— Иван Иванович! Повысился расход горючего, — вдруг крикнул Мохов.

— Может быть, бак течет?

— Вряд ли, но понять, в чем дело, пока не могу.

Мы прошли больше тысячи километров. Если пойдем дальше, то может не хватить горючего на обратный путь. Обидно, конечно, но что делать. После короткого совещания разворачиваю самолет курсом на восток.

Через полчаса погода стала портиться: горизонт заволокло дымкой, пошел снег, видимость ухудшилась.

Спустя некоторое время, бросив взгляд на приборную доску, я вдруг обнаружил, что стрелка радиовысотомера показывает, что мы находимся в двадцати метрах над ледовым плато. Посмотрев через боковое стекло кабины, я убедился, что мы и впрямь идем бреющим полетом. Тут же выключили автопилот и начали набирать высоту. А плато поднимается все выше и выше. Уже идем на высоте более четырех тысяч метров над уровнем моря, но так же близко под нами мелькают заструги и надувы. А сверху и впереди мгла. Наш ИЛ, изнемогая, «карабкается» вверх. А вдруг впереди какой-нибудь неизвестный горный хребет? Но вот, наконец, стрелка радиовысотомера поползла вверх. Ура! Плато понижается. Постепенно мгла рассеивается, и впереди по курсу мы видим горизонт. Опасность миновала.

Пройдя пятьсот километров на восток от точки поворота, выходим на знакомую трассу и поворачиваем к берегу Правды. И вот под нами большая взлетно-посадочная полоса. Самолет, сделав круг, идет на посадку. Еще несколько секунд — и за хвостом машины стелется шлейф из снега. Мы снова дома.

Механики осмотрели самолет и выяснили, что повышенный расход горючего происходил во время полета из-за неполадок в работе моторов. Таким образом, наши подозрения относительно бака оказались напрасными.

Как бы то ни было, нам было обидно, что не достигли мы тогда Полюса относительной недоступности.

Прошли годы, и полярники открыли станцию, название которой дали «Советская». То, что не смогли сделать мы, завершили наши товарищи.

ГОВОРЯЩИЕ ПИСЬМА

Через 17 дней после ухода «Оби» к берегам Родины отправилось второе экспедиционное судно — дизель-электроход «Лена». Ему предстояло доставить в Ленинград строителей и сезонный состав экспедиции.

Из Мирного «Лена» должна была пойти к берегам Австралии, в порт Аделаиду и, погрузив зерно для Гамбурга, пересечь Индийский океан, затем через Суэц выйти в Средиземное море и далее через Гибралтар и Бискайский залив к берегам Северного моря.

В Антарктиде сделано советскими людьми уже немало. Правда, мы выполнили только первую задачу: организовали южнополярную обсерваторию и совершили ряд полетов по побережью, но впереди нас ждет большая работа по дальнейшему исследованию шестого материка.

Мне сейчас вспомнился разговор с начальником Главсевморпути Василием Федотовичем Бурхановым. В июле 1955 года в Париже была созвана Антарктическая региональная конференция, на которой присутствовали представители ряда стран. Один из участников этой конференции показал Бурханову карту Антарктиды; на ней флажками отмечались участки, где страны — участники Международного геофизического года должны были открыть научные станции. Советские станции в глубине материка были перечеркнуты. Наших представителей заинтересовало, в чем тут дело, и им ответили:

— Видите ли, Советскому Союзу достался сектор наиболее тяжелый в климатическом отношении; о нем наука почти ничего не знает. Даже те сведения, которые мы имеем, дают возможность предполагать, что природа там настолько сурова, что организация станции почти невозможна. Думаем, что температура воздуха доходит в этом секторе до минус 80 градусов. Следовательно, жить там нельзя. Поэтому мы и зачеркнули флажки, которые обозначают будущие ваши станции в районе Геомагнитного полюса и Полюса недоступности.

Но время показало, как ошибались наши зарубежные коллеги. Советские люди не только организовали станции в глубине материка, но и совершали замечательные санно-тракторные походы от берега Правды до Южного географического полюса и обратно.

... Мы прощаемся с «Леной». Год мы будем оторваны не только от Родины, но и от всего цивилизованного мира. Мы остаемся на материке, единственном на нашей планете, где нет женщин. И из этого самого холодного на земле края «Лена» увозит на Родину, вероятно, самые горячие на свете письма.

По окончании рабочего дня капитан «Лены» Александр Иванович Ветров устроил в кают-компании прощальный ужин. Много теплых слов о дружбе, о взаимной выручке было сказано в этот вечер. Помянули мы скорбным молчанием и того, кто уже никогда не вернется домой, — комсомольца Ивана Хмару. Спасая экспедиционное имущество, он погиб на боевом посту.

В этот вечер было написано столько писем, что, наверное, любое почтовое отделение попало бы в затруднительное положение. Я также написал несколько писем на Большую Землю — так мы называли Родину. Но мне хотелось, чтобы там, в Москве, получили не только маленький конверт. Мне хотелось, чтобы родные услышали меня.

И вот я один на один с магнитофоном. Мыслей много, но и пленка не бесконечна; нужно, очень нужно высказать то, что накопилось в душе за долгое время.

«Мои дорогие, простите меня за то, что, может быть, сразу и не найду слов, чтобы выразить чувства, которые меня сейчас переполняют. Это говорящее письмо записывается в несколько необычной обстановке, в Антарктиде, у берега Правды, вблизи обсерватории Мирный. Из иллюминаторов радиорубки видны ледяной барьер, айсберги и острова Хасуэлл. А за этими островами, за нагромождением битого льда, поднимаются строения Мирного. Дальше видна гранитная сопка, получившая название «Комсомольская», на ней установлена мачта с флагом нашей Родины... Через несколько часов рейд Мирного огласится прощальными гудками нашего дизель-электрохода, и мы останемся здесь одни до следующего полярного лета, когда снова к нам придут суда. Мы соберемся на берегу и, по морскому обычаю, будем смотреть вслед уходящему судну до тех пор, пока оно не скроется за горизонтом. А потом еще несколько минут постоим молча и разойдемся для того, чтобы снова взяться за работу... Из газет и передач по радио вы, очевидно, знаете, что у нас все хорошо. Работаем так много, что не замечаем, как бегут дни. Здесь у нас все наоборот: сейчас у вас зима, а тут лето. Правда, лето — не такое, как дома, — везде снег и лед, но солнышко круглые сутки ходит по небу и не заходит за горизонт. Суровый край Антарктида, но и здесь есть жизнь, причем очень своеобразная. В одном из конвертов вы найдете интересную фотографию. На ней засняты обитатели здешних мест — пингвины. Когда «Обь» подошла к берегу, они пришли нас встречать, и мы для них были, видимо, такой же диковинкой, как и они для нас. Птицы эти совершенно не боятся людей. Пока шла разгрузка судна, они толпами ходили за полярниками и интересовались всем, что делают люди. На нашем аэродроме также была большая группа пингвинов. Они присутствовали при сборке самолетов, и только рокот моторов вызывал у них небольшое беспокойство. Словом, когда вернусь домой, расскажу более подробно об этих удивительных птицах... Нам очень много присылают телеграмм. Пишут ученые и рабочие, служащие, молодежь и просят чаще рассказывать на страницах газет и журналов, как мы живем и работаем. В моем дневнике появилось много интересных записей... Соскучился о вас. Хотел сказать очень многое, но не могу собраться с мыслями, и вместо того, чтобы говорить о большом и важном, толкую о вещах незначительных. Вероятно, так бывает с людьми... Думаю, мои любимые, что даже и такая весточка будет вам приятна. До скорой встречи...».

Наступил час прощания с уходящим от нас дизель-электроходом «Лена». Раздаются низкие гудки, и лес рук вырастает на палубе, а на берегу взлетают в воздух шапки.

— Счастливого плавания! — кричат с берега.

— Счастливой зимовки! — отвечают с судна.

Три самолета поднимаются в воздух и строем проходят над судном. Это авиационный отряд желает нашим друзьям счастливого плавания.

Но нам предстоит еще провести для «Лены» ледовую разведку и вывести судно на кромку. Это привычное для нас дело.

Снова мы в воздухе. Машина проходит на бреющем полете, почти задевая мачты судна, и покачивается с крыла на крыло. Находящиеся на палубе приветствуют нас. По радио сообщаем Ветрову о результатах нашей разведки, делаем несколько приветственных кругов и берем курс на Мирный. Радист Челышев передал мне телеграмму: «Экипажу самолета СССР-Н-476 Черевичному, Морозову, Кашу, Мохову, Челышеву.

Вам, дорогие друзья, как альбатросам, провожающим в море последние корабли, экипаж «Лены» шлет прощальный горячий привет. Отвага полярных летчиков долго будет помниться нам. Пусть счастье, благополучие и успех всегда сопутствуют вам в полетах. До скорой встречи!

Ветров, Инюшкин, Жидков и все, кто на борту «Лены».

Мы были очень тронуты. Счастливого плавания, друзья, до скорой встречи!

ПОЧТОВЫЙ РЕЙС

Приближалась полярная зима. Дни становились короче, светлого времени было все меньше. Нам приходилось теперь перед каждым полетом тщательно изучать синоптическую обстановку. Консервировать самолетный парк на период зимы мы не собирались, так как нужно было накопить опыт полетов в зимних условиях. Хотя Мирный и Игарка находятся на одной широте за полярными кругами — Мирный за Южным, а Игарка за Северным, — условия полетов, конечно, разные. В Игарке холодная зима. Очевидно, здесь, в Мирном, она будет еще суровей. Но мы не унывали. Не беда, что сильные ветры, все же хотя и короткое, но светлое время механики смогут использовать, чтобы осматривать машины, а летать можно и в ночное время, для этого у нас есть немалый полярный опыт.

Ураганы здесь, в Антарктиде, такой силы, что иной раз неприятно сидеть в доме, кажется, что вот-вот снесет его с фундамента. Но это только кажется. Наши дома стоят надежно; пройдет какое-то время, и они будут занесены снегом так, что придется делать ходы сообщения. После таких ураганов, которые длятся несколько дней, наступало затишье, и летчики спешили на аэродром, посмотреть на машины. И обычно замечали, что самолеты стоят не так, как раньше: крепко привязанные за шасси толстыми тросами к мертвякам, вмороженным в лед, они «переставлялись» ветром то в одну, то в другую сторону, «летали на привязи». Нередко мы обнаруживали и поломки: то повреждение консоли крыла, то элерона, то еще чего-нибудь.

В такие дни механикам приходилось поврежденные части снимать и ремонтировать тут же, на аэродроме. Для более сложного ремонта деталь, если позволяли ее размеры, переносили в теплое помещение электростанции. Таким образом, наши самолеты были всегда готовы к вылету. В Мирном до наступления полярной ночи был сооружен аэродром, который по оснащенности электрическими огнями мог соперничать со многими аэродромами на Большой Земле.

Работы у нас было достаточно. Санно-тракторный поезд находился в пути, в глубине континента, и нужно было подвозить ему горючее, необходимые материалы, проводить ледовую разведку моря Дейвиса и делать многое, многое другое, нужное для научных отрядов. Нам предстояло доказать, что самолеты, лишенные ангаров, смогут работать круглый год, хотя из статей иностранных исследователей, которые уже несколько лет вели работу в Антарктиде, мы знали, что на зиму машины консервировались и находились под снегом.

... Утром 13 мая жители Мирного по местной радиотрансляционной сети услышали радостный голос диктора:

— Дорогие товарищи! Внимание! Слушайте все! Готовьте письма родным, близким, знакомым. Сегодня ночью флагман Первой антарктической экспедиции дизель-электроход «Обь» подошел к кромке льда у северной границы моря Дейвиса, где в течение суток будут проводиться очередные океанографические исследования. К нашей зимовке судно уже подойти не сможет по ледовым условиям. Командование «Оби» предлагает мирянам воспользоваться случаем и послать письма. На судно почту сможет доставить самолет. До «Оби» около 700 километров. Не теряйте времени, пишите на Большую Землю!

И сразу же у меня в комнате зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышал голос Сомова:

— Иван Иванович, сможешь организовать доставку почты на «Обь

— Я уже дал задание подготовить ЛИ-2.

— Прекрасно. Сам пойду помогать готовить машину. Я уверен, что писем будет невероятно много.

— Надо сообщить Ману, пусть найдет подходящую льдину, где мы могли бы совершить посадку. Кстати, Михаил Михайлович, на самолет можно взять человек десять-двенадцать. Не забудь, что для наших корреспондентов Олега Строганова и Ильи Денисова этот полет — хлеб.

— Не узнаю тебя, Иван Иванович, все в экспедиции уже свыклись с тем, что на самолеты берут только тех людей, которым необходимо проводить наблюдения по программе.

— Так это же воздушная прогулка по сравнению с полетом к Геомагнитному полюсу. Туда и лететь далеко, и высота огромная. Если в таком полете хотя бы один из моторов попробует чихнуть, то самолет тут же «приледнится» на плато и можно считать, что твоя песенка спета. Так что в тех условиях каждый килограмм лишнего груза имеет значение. А здесь загрузка машины может быть такой, какую, ты помнишь, я допускал при полетах надо льдами в районе Северного полюса. Еще гидрологи, которых мы возили, удивлялись, сколько же груза берет ЛИ-2.

... Закончив писать письма, я оделся и отправился на аэродром. Меня догнал наш «мэр города» Харитон Иванович Греку.— Вот здорово! — воскликнул он, потирая руки, — я написал двенадцать писем, откуда только прыть взялась.

— Тебе повезло, а я вот сумел настрочить только три, больше не успел.

Нас догнал трактор, который на прицепе тащил сани. В них на мешках с письмами сидел сияющий главный «почтарь» экспедиции — начальник радиосвязи Иннокентий Михайлович Магницкий. В руке у него был почтовый штемпель Мирного.

— Если есть письма — давайте, прямо здесь поставлю штемпель и — в общую почту!

— У тебя есть еще мешки? А то Харитон Иванович один двенадцать писем написал.

— Есть, я все предвидел, ребята еще принесут. Боюсь, сможет ли взять самолет всю почту.

Вскоре мы подошли к самолету. Здесь уже толпился народ. Счастливчики, которые должны были улететь вместе с нами, страшно суетились. Каждый из отлетающих волновался при мысли снова увидеть товарищей с «Оби».

Механики доложили, что все готово к вылету. Первым на борт самолета поднялся Магницкий. Он придирчиво осмотрел печати на каждом мешке, проверил, все ли в порядке. Наконец процедура погрузки почты закончена. Теперь могут занять свои места пассажиры. Но странно, почему-то все, кому выпала удача лететь, не торопятся войти в самолет. И, конечно, наш балагур Вася Мякинкин тут как тут:

— Прошу пройти в кабину только тех, кто значится в списке. Остальные не горюйте, поверьте моему опыту — кто меньше летает, тот дольше живет... Граждане, не устраивайте давки! Оставшихся прошу покупать билеты на вечер, я там выступлю с воспоминаниями о встрече наших пассажиров с командой «Оби».

— Пугать вздумал Вася — не выйдет! Все равно все Полетим, вряд ли кто останется, — сказал Греку и первым поднялся в самолет. Посадка закончена. Самолет идет на старт. Оставшиеся машут нам руками, что-то кричат, очевидно, дают последние напутствия, но их не слышно из-за шума моторов. Еще несколько секунд — и мы в воздухе.

Наш путь лежал через море Дейвиса в Индийский океан. Экипаж был занят ледовой разведкой, а в кабине, стараясь перекричать шум моторов, заместитель начальника экспедиции Якубов доказывал Сомову, что нужно будет как-нибудь уговорить Мана выделить из судовых запасов для жителей Мирного немного лука, чеснока и дрожжей.

— Полярная ночь не за горами, а лук и чеснок — витамины, Михаил Михайлович...

— А что, — вмешался Греку, — Якубов дело говорит, мне как начальнику береговой базы известно, что у него на складе вагон сливочного масла, несколько бочек красной и черной икры, а в авиаотряде есть антиобледенитель — чистейший ратификат, без луку тут не обойтись.

— Харитон Иванович, ведь я серьезно, а ты все с шутками.

— Какие тут шутки, я и говорю, что лук нужен, как закуска. Ну а чеснок здорово отбивает запах спирта.

Все рассмеялись.

— Хорошо, Костя! — сказал Сомов, — для чего нужны лук и чеснок, ясно, но дрожжами-то зачем запасаться?

— Как зачем? — удивился Греку. — Блины будем есть С икрой.

— Братцы! — взорвался Якубов. — Уймите нашего мэра, а то я его убью!

Мы не заметили, как в кабине стемнело — самолет во шел в облака. Через несколько минут облака остались внизу, машина шла на высоте 1500 метров. Летим уже три часа.

Штурман Морозов доложил, что «Обь» недалеко, и дал расчетное время прибытия самолета к судну. Мы связались с Маном по радио. В наушниках слышится взволнованный голос Ивана Александровича:— Алло, Алло! Я Обь... я Обь... Экипаж судна от всего сердца приветствует дорогих авиаторов. Здравствуйте, друзья!

Я так обрадовался этому голосу, что не сразу ответил на приветствие. Меня выручил радист Меньшиков:

— Внимание, Обь! Внимание, Обь! Одну секунду, сейчас будет говорить командир.

Только после этого я пришел в себя и нажал кнопку микрофона. Не помню слов, которые я тогда сказал, помню только, что говорил долго и не давал Ману ответить.

— Иван Иванович, — прервал меня Морозов, — доверните влево по репитеру радиокомпаса.

Я вынужден был умолкнуть и услышал в наушниках голос Мана.

— Ну, наконец-то угомонился. Пока вас не видим, но ясно слышим шум моторов, даю обстановку: в районе, где находится судно, погода неважная, нас накрыла какая-то дымка, горизонтальная видимость плохая, хотя небо просвечивает... О посадке, Иван Иванович, и думать нечего.

мы внимательно наблюдали за приборами. Вот стрелка привода развернулась на 180 градусов. Мы над «Обью». Командир самолета Николай Дмитриевич Поляков ввел машину в вираж, и я увидел внизу судно. Жалко, очень жалко, что нам не удастся посадить самолет и обнять друзей, но почту мы все же им передадим. Начали снижаться по спирали. Потеряв восемьсот метров, мы заметили, что самолет обледеневает — на кромках крыльев начал нарастать лед. Включив подогрев смотровых стекол пилотской кабины, мы увидели угол снижения. Чем больше снижался самолет, тем больше нарастало льда на крыльях нашего ЛИ-2. Он увеличивался прямо на глазах. Загудели обледеневшие антенны, затряслись винты. Обычно в таких случаях самолет выводят как можно скорее вверх за облачность, но сейчас нужно было рискнуть и сбросить нашу почту на «Обь».

По радио нам передали, что с трех сторон неподалеку от судна стоят айсберги, причем некоторые из них большие. Только с левого борта айсбергов не видели.

Положение было не из приятных. Вот и попробуй сбрось почту.

Мы снизились до ста метров, подходим к судну со стороны кормы. Под крылом промелькнул ледяной исполин, еще секунда — и мы проносимся над мачтами судна. Еще заход — и тот же результат. Только на четвертом заходе нам все же удалось сбросить почту. Теперь вверх, только вверх.

Но не тут-то было. Наш обледеневший самолет, набрав шестьсот метров, прекратил подъем. Моторы работают на полную мощность, срывающиеся с винтов куски льда бьют по фюзеляжу и пробивают обшивку, машина дрожит, как в лихорадке. Пришлось опять пойти на снижение. На высоте трехсот метров самолет удерживался в горизонтальном положении, но спустя минут двадцать его опять потянуло книзу. Вошли в туман. Обледенение усилилось. Моторы ревут, но без толку, наша высота уже сто пятьдесят метров, а машина продолжает снижаться.

На лицах наших пассажиров можно было прочесть: неужели письма, которые мы отправили своим родным, последние?

Но мы, летчики, бывали и в более трудных положениях, поэтому особенно не унывали. Что ж, будем снижаться. В этом районе отдельные, самые высокие айсберги не могут превышать семидесяти пяти метров, а в основном их высота метров тридцать. Значит, не все потеряно.

Отжимаю штурвал, и машина снижается быстрее. Вдруг под левой плоскостью вижу очертания ледяной глыбы, поворачиваю самолет и веду его вдоль края обрыва... Проходит несколько секунд — кромка айсберга обрывается и резко уходит влево.

Эх, была не была! Резко отжимаю штурвал, машина выходит из этой проклятой размытой облачности. Теперь мы хорошо видим айсберги, отдельные вершины которых упираются в облака.— Иван Иванович! — кричит кто-то, — справа хорошая льдина!

Я взглянул направо и, действительно, увидел льдину, на которую можно было посадить самолет. Но с посадкой пока спешить не стоит. Машина пока летит, обледенение прекратилось, и с минуты на минуту лед на плоскостях и винтах начнет отскакивать. Теперь-то мы уже не упадем.

Спустя десять минут забарабанили по обшивке самолета остатки льда, которые еще держались на лопастях винтов.

Мы прошли над островом Дригальского. Он нам знаком. Помню, еще в марте мы шли в этом районе над чистой водой, и вдруг лопнул пакет амортизаторов и левая лыжа встала в вертикальное положение. Тогда мы сходу впервые сели здесь на ледяной купол.

... И вот под нами Мирный. Делаем круг, выпускаем шасси, и самолет касается гладкой снежной поверхности аэродрома. Принимающий самолет авиатехник Акентьев сигнализирует нам флажками. Подруливаем к стоянке. Выключаем моторы. Вася Мякинкин открывает дверь, спускает стремянку и попадает в объятия товарищей, прибежавших нас встретить.

— Ну, как прошел полет? Как там, на «Оби», всех видели, приветы наши передали? А как с почтой? Садились?

— забросали нас вопросами.

— Тише, не все сразу. Значит так, — начал Мякинкин.

— Как только подошли мы к «Оби», окружающие ее айсберги быстренько разбежались в разные стороны. Мачты «Оби» немножко пригнулись, чтобы мы могли пройти над судном, но вот беда, проклятая труба помешала, широкая и толстенная. Конечно, ее воздушным потоком нашей ЛИ-2 малость приутюжило... В общем, жалеть, что не пришлось участвовать в полете, вам нечего. Это был акробатический номер. Тут некоторые думали, что написали свои последние письма.

— Ну и болтать ты любишь, Василий, — вздохнул Якубов. — Раз остался живым, то давай, осматривай моторы и отправляйся отдыхать.

НОЧЬЮ В ГОРАХ

Строительство Мирного закончено. Ряд зданий, вытянувшихся на льдах и морене еще совсем недавно безлюдного берега, образовал улицу. Эта первая улица советского поселка была названа именем Ленина. На домах появились номера, число их превышало десяток.

Если смотреть на поселок ночью со скал, где расположена передающая радиостанция, то взору откроется красивое зрелище: к северу тянется ряд огней поселка, на юге мелькают разноцветные огоньки посадочной площадки аэродрома, а в центре поселка над самыми скалами, где сооружена приемная радиостанция, в черном небе реет освещенный снизу прожектором красный флаг и красные огни на многочисленных антеннах радиомачт.

Теперь большинство участников экспедиции были заняты внутренней отделкой помещений. Почти все комнаты оклеены красивыми обоями, на стенах развешаны картины, на письменных столах стоят фотографии родных. Попадая в такой домик, забываешь, что находишься в Антарктиде: мебель, ковры, электрический свет — все как на Большой Земле. В каждом доме водяное отопление с электрическим подогревом, которое в течение суток дает равномерную температуру. Ветры и морозы здесь не страшны.

Итак, опорная база на берегу Правды создана, и ученые развернули свои работы. На нас возложена большая задача — провести подготовительные работы по организации в глубине материка южнополярных станций Восток и Советская. Если учесть, что станция Восток будет расположена в 1500 километрах от Мирного, а Советская — в 1950 километрах, то станет ясно, какие колоссальные трудности предстояло нам преодолеть. Мы уже многое сделали: полеты показали, что будущие станции должны работать на высоте более 3000 метров над уровнем моря, т.е. там, где ощущается кислородная недостаточность, где климат еще более суровый, чем на берегу. Но это все пока впереди.

Проведенный первый санно-тракторный поход в глубь материка дал не только много ценных сведений для науки, но и обогатил нас некоторым опытом. Теперь в Мирном подготовились к большому санно-тракторному походу, который возглавит начальник экспедиции М. М. Сомов. Пойдут в этот поход гляциологи А. П. Капица и Л. Д. Долгушин, аэрологи В. К. Бабарыкин и А. Е. Щекин, метеоролог А... Гусев, начальник транспортного отряда М. С. Комаров, радист Г. А. Маликов и водитель Н. Н. Кудряшов. Поезд будет состоять из двух тракторов и шести саней, на которых размещены жилой балок с радиостанцией и кухней, бочки с горючим, дрова и уголь.

Авиационному отряду предстояло не только следить за продвижением поезда, но и обслуживать его: проводить разведку пути, давать направление, доставлять продовольствие и другие необходимые материалы.

Наконец, наступил день отъезда. Головной трактор, на котором был установлен флаг нашей Родины, медленно потянул за собой сани и взял курс в глубь континента. Долго бежали жители Мирного за уходящим поездом, прощаясь с товарищами и желая им удачи. Трактора, набирая скорость, уходили все дальше и дальше. Поход начался.

Апрель в тот год в Антарктиде был суровым. Этот осенний месяц на шестом материке принес двадцать четыре штормовых дня. Снегопады, поземки, снежные заструги и плохая видимость усложняли продвижение поезда. Члены авиационного отряда, находясь в Мирном, поддерживали с участниками похода постоянную радиосвязь, поэтому, как только получили сообщение о более или менее благоприятной погоде, вылетели к ним.

Первым ушел АН-2, управляемый Алексеем Аркадьевичем Кэшем, который уже имел некоторый опыт в подобных полетах; еще раньше Каш доставлял участникам первого санно-тракторного поезда продовольствие и необходимые материалы. Затем мы стали готовить к полету и наш самолет, который также должен был доставить участникам похода продукты. Приготовление обеда во время движения тракторов было сопряжено с большими трудностями, поэтому в Мирном были изготовлены блюда, которые можно быстро разогреть на камельке или газовой плитке.

... Самолет ЛИ-2 на лыжах после короткого разбега легко оторвался от взлетно-посадочной полосы и взял курс к санно-тракторному поезду. Через час мы уже были над ним; сверху ясно можно было различить два трактора и шесть саней, вытянувшихся по прямой линии, а рядом с ними самолет АН-2.

Связавшись по радио, мы получили необходимые данные для посадки. Я повел самолет по кругу, снижая его, чтобы посмотреть на снежную целину. Но чем ближе самолет подходил к снежному насту, тем хуже становилась видимость — мешала поземка. Мы решили не рисковать и посадить самолет в хвосте поезда.

Лыжи коснулись твердого снега, машину несколько раз подбросило на застругах. Я «прижал» ее к снегу. Самолет, пробежав еще несколько десятков метров, остановился около саней, на которых стоял балок.

Пока идет разгрузка самолета, вместе с Михаилом Михайловичем Сомовым направляемся в балок.

— Ну как дела? — спрашиваю.

— Хорошо, — смеется Сомов. — Правда, последние дни погода нам доставила немало хлопот. После того, как у нас побывал Каш, мы пошли дальше, но на следующий день из-за сильной пурги снова пришлось остановиться. Так продолжалось почти шесть дней, сани занесло снегом высотой более двух метров, и ребятам много пришлось поработать. Ну, теперь вроде легче. Спасибо за продукты, а то здесь, на этой высоте, ничего не варится.

Пока мы разговаривали, закончилась выгрузка самолета. К нам в балок пришел Гурий Владимирович Сорокин.

— Иван Иванович, нужно собираться в обратный путь, поземка усилилась,

— Ну что ж, надо подчиниться, — сказал Сомов. — Я полечу с вами, а старшим здесь останется Гусев.

Теперь мы уже имели опыт взлетов с ледяного плато, расположенного на высоте свыше двух тысяч метров над уровнем океана. Включили моторы, и самолет пошел, постепенно набирая скорость.

... Поезд уходил все дальше и дальше от Мирного. Путь его становится все труднее — чаще встречались трещины, поэтому летчикам пришлось усилить наблюдения с воздуха, чаще проводить аэрофотосъемку района, выбирать более безопасные места для продвижения.

Наконец, 3 мая санно-тракторный поезд достиг 375 километра. Последние дни шел он очень медленно, что объяснялось не только высотой, на которой он находился, но и метеорологическими условиями: приближалась полярная зима. Дни становились короче, морозы усиливались, а постоянные бураны заносили поезд снегом.

Особенно тяжело приходилось начальнику транспортного отряда, старому полярнику Михаилу Семеновичу Комарову и водителю трактора Николаю Николаевичу Кудряшову. Переваливаясь с заструги на застругу, шли вслепую тракторы: впереди закрывала горизонт белесая мгла, свет фар упирался в стену мелкого снега. В такую погоду связь с Мирным прерывалась.

Через несколько дней погода улучшилась, и можно было направить самолет в район местонахождения санно-тракторного поезда. Вечером в Мирном мы сидели в своем летнем домике и совещались, как лучше провести эту операцию.

— Кто полетит? — спросил я у летчиков.

— Давайте, я, — пробасил Каш.

— А, может быть, я? — спросил Сорокин.

Все наши самолеты были готовы, но выбор, естественно, пал на АН-2: легкая машина могла свободно взлетать и садиться на тех высотах, где сейчас находился поезд.

Самолет поднялся в воздух. Дул встречный ветер и «прижимал» тяжело загруженную «Аннушку» к плато. Из-за плохой видимости и небольшой высоты нельзя было определить путевую скорость. Время шло, и по расчетам штурмана мы должны были уже находиться в районе санно-тракторного поезда, но сколько ни искали, найти его не могли.

Я сидел на правом сиденье и смотрел вперед. Каш вел машину по заданному курсу. Начинало темнеть. Поезда не было видно.

Со стрелки часов я перевел взгляд на показатель наличия бензина в баках и обнаружил, что мы уже израсходовали половину запаса. Таким образом, бензина хватит только на обратный полет.

— Михаил Иванович, вы при вылете проверили горючее в баках? — спросил я Чагина.

— А как же, баки были полными, сам не могу понять, в чем дело. Может быть, встречный ветер сильный?

В это время впереди по курсу показались черные точки, они отчетливо выделялись на белом фоне.

— Иван Иванович, впереди по курсу бочки!

Бочки! Как они нам всем надоели во время выгрузки. Сколько каждый из нас выгрузил их из огромных трюмов кораблей и перекантовал на ледяном берегу, пересчитать трудно. Поэтому при упоминании о бочках мы всегда без особой радости вспоминали тяжелую работу, которую, надо, сказать, выполняли добросовестно. Теперь мы радовались этим бочкам, как добрым знакомым: во-первых, они были предвестниками близкой встречи с поездом, а во-вторых, они подтверждали, что курс, проложенный нашим штурманом, правильный.

Сверху было ясно видно выложенную бочками цифру 300. Стало ясно, что до поезда осталось еще около ста километров. А горючего оставалось все меньше и меньше.

— Алексей, идти вперед нельзя, не хватит бензина, нужно немедленно поворачивать, — сказал я Кашу.

— Есть, — ответил Алексей, — но хватит ли горючего дотянуть до Мирного?

Машина разворачивается на 180 градусов и берет курс к дому.

Быстро спустилась ночь. Теперь мы идем уже в темноте, ориентируясь по приборам. Когда Мирный был уже недалеко, вдруг загорелись красные лампочки, предупреждая, что горючего осталось на 20 минут.

— Ну, Алексей, что будем делать?

— Вперед, только вперед, Иван Иванович, радист уже связался с Сорокиным... Мирный должен показаться вот-вот, может быть, мы его уже и увидели бы, если бы не плохая погода. Может, дотянем?

— Дотянем, говоришь, а если нет, что тогда? Вот что: как только встанет мотор, сразу же разворачивай машину против ветра и с ходу иди на посадку. Если запаса энергии у аккумуляторов для фар не хватит, используем ручной электрический фонарь.

— На безрыбье и рак рыба. Это даже интересно, сажать машину при таком освещении, — улыбаясь, сказал Каш. Это не было бравадой, я знал, что он не растеряется и сделает все для благополучной посадки самолета.

— Теперь приготовься к посадке, предупреди экипаж, — сказал я Кашу.

Но в этот момент прямо перед нами показались огни аэродрома. Идем на посадку. Мотор вырабатывает последние капли бензина, и лыжи касаются твердо укатанной полосы.

— Все в порядке, — говорит Каш.

— Такой порядок мог печально окончиться, Алексей. Сейчас надо строго спросить у Чагина, в чем дело, почему так получилось с бензином.

— Иван Иванович! Ей-богу, сам проверял, баки перед вылетом были полные... Удивительно! — оправдывается Чагин.

— Это мы уже слышали. Ты лучше выясни, что произошло, чтобы в следующий раз такое не повторилось.

— Это, конечно...

Нам так и не удалось точно установить, были баки неполными при вылете или бензин вышел по другой причине. Миша Чагин решительного ответа не дал.

Товарищи, как всегда, тепло встретили нас.

— Ну как, успешно прошел полет? — спросил Сорокин.

— Нет, Гурий, не повезло, — ответил Каш. — Не дошли мы до поезда, горючее подвело. Дотягивали на красных лампочках.

— Да, мы знали, радист ваш сообщал. Правда, волновались за вас, но верили, что доберетесь до аэродрома.

— Словом, — заключил я, — полет придется повторить завтра, если позволит погода. А теперь — отдыхать.

Следующий день для экипажа Каша оказался также неудачным. Полет прошел благополучно, самолет сел у самого поезда; разгрузка продуктов и горючего прошла быстро. Но при взлете, ударившись о заструги, сломалась правая стойка шасси. Нужно было ее заменить, но запасной стойки у экипажа не было.

Каш сообщил нам в Мирный о случившемся, и я попросил его, используя тракторы, подготовить хоть какую-нибудь посадочную площадку для нашего самолета.

Мастер на все руки, Каш сел на трактор. К счастью, погода выдалась тихая. Несколько часов машина крошила гусеницами снежные надувы, выравнивая посадочную полосу. Конечно, не имея специальных приспособлений, трудно было соорудить площадку для приема самолета, но тем не менее эта работа была сделана, и Алексей сообщил нам, что можно вылетать.

Захватив правую стойку, горючее и другое оборудование, экипаж ЛИ-2 вылетел к поезду. Но после посадки стало ясно: обстановка здесь уже не та, что наблюдалась в марте. Как ни старался Каш выровнять поверхность аэродрома, ему удалось только срезать острые верхушки застругов, а сама площадка оставалась почти такой, как была.

Наш прилет обрадовал не только летчиков, но и всех участников похода. И это понятно, ведь каждая такая встреча укрепляла в наших друзьях веру в то, что им в нужный момент всегда помогут.

Тщательно осмотрев АН-2, мы установили, что через два дня самолет сможет вернуться в Мирный. Но что касается поезда, то стало очевидно, что дальнейшее его продвижение крайне затруднено, так как горючее и продукты в дальнейшем будут сбрасываться с самолетов. Опыт показал, что этот вариант не из лучших. Мы уже пробовали сбрасывать металлические бочки, и они разбивались или мялись — по сути дела работа шла впустую. Таким образом, дальнейшее продвижение поезда могло осуществляться дорогой ценой. Как быть? Этот вопрос мы решим в Мирном вместе с учеными, а пока нужно возвращаться домой.

Вот тут-то все и призадумались: как взлететь с подготовленной Кашем полосы? Может быть, за всю мою летную работу вопрос не стоял так серьезно: взлететь благополучно — значит выиграть жизнь. Попробуем, другого выхода нет. Для того, чтобы довести длину разбега самолета до минимума при оставшейся половинной мощности моторов, — а мы находились на высоте 2900 метров над Уровнем моря, — нужно держать самолет так, чтобы его плоскости были под определенным и единственным углом по отношению к встречному потоку воздуха; тогда крыло будет иметь наивыгоднейшую подъемную силу. В любом другом случае наш ЛИ-2 не взлетит.

Но как найти этот «взлетный угол»? Ведь он не соответствует тому привычному углу, которым мы обычно пользуемся при нормальных условиях не на высотных аэродромах. Вспомнились годы обучения в летной школе и такие предметы, как «Теория авиации» и «Теория полета». Тридцатые годы... Тогда я на самолетах-разведчиках Р-1 соревновался со своими товарищами в дальности полета и достижении «теоретического потолка». В те времена на самолетах не было гироприборов, которыми теперь оснащены наши машины, но зато устанавливались обычные спиртовые угломеры, по которым летчик находил эти наивыгоднейшие углы. Если пилот задавался целью побить рекорд дальности полета, то он вел машину под таким углом, который на наших угломерах соответствовал плюс 6 градусам, а для достижения теоретического потолка самолета выбирался другой определенный угол. Кстати, этим углам соответствовали определенные скорости полета.

Вот бы сейчас иметь на нашей ЛИ-2 этот простейший прибор! Но техника ушла вперед и теперь на самолетах угломеров не ставят. Значит, нужно искать нужный нам угол по показаниям прибора скорости.

Решили, что взлет мы начнем так же, как начинаем его с обычного аэродрома, лежащего близко над уровнем моря, но будем поднимать хвост самолета несколько меньше и визуально фиксировать проекцию горизонта земли на смотровом стекле кабины пилотов. Бортмеханик Зайцев должен внимательно следить за скоростью и докладывать мне, а я — менять угол наклона, добиваясь увеличения скорости движения самолета.

Экипаж занял свои места. Дали моторам полную мощность, но машина не шелохнулась. И сколько мы ни старались, стронуть самолет с места не могли. Пришлось прицепить к ЛИ-2 трактор, и он медленно повез машину по площадке. Но даже и так лыжи плохо скользили по снегу. Некоторые отчаявшиеся члены экипажа уже начали поговаривать о возможной зимовке вместе с участниками санно-тракторного похода. Еще и еще раз пробуем взлететь, но все безуспешно. Наконец нам удалось поставить на заструги в начале полосы лыжи самолета так, что они только в нескольких точках касались снежного покрова; машина как бы висела в воздухе. На этот раз она должна тронуться с места! Секторами газа довожу мощность моторов до предела. Самолет задрожал и медленно двинулся вперед.

Строго выполняя план взлета, мы, наконец, нашли нужный угол. Но подготовленная Кашем взлетная дорожка была слишком короткой, и мы чувствовали в конце пробега, как ударяются лыжи о заструги (действительно, когда экипаж вернулся в Мирный, одну из лыж пришлось поставить на капитальный ремонт).

Потом уже найденный опытным путем «взлетный угол» был проверен на таких же высотах в полете, и данные почти совпали.

Мы поставили на нашу ЛИ-2 новый «прибор», сделав жирную царапину на центральной стойке смотрового стекла кабины пилотов.

Трудно прокладывать путь первым, но зато нашим сменщикам будет легче. Уже сейчас моторы, которые устанавливаются на ЛИ-2, снабжаются турбокомпрессорами и не теряют поэтому мощность на больших высотах; на лыжи для уменьшения разбега на взлете ставят пороховые ускорители.

... Итак, решен вопрос о создании на участке, где остановился санно-тракторный поезд, Первой советской внутриконтинентальной станции.

27 мая на белой карте Антарктиды появился еще один географический пункт — станция Пионерская, названная так по просьбе юных пионеров Советского Союза и в знак того, что советские полярники первыми проникли в новую, неисследованную область земного шара.

Авиационному отряду, как и всем работникам экспедиции, пришлось немало потрудиться над созданием этой станции. Наступала полярная ночь, с каждым днем все трудней было работать на этой, может быть короткой, но уж слишком беспокойной воздушной трассе. Полетам мешали то длительные штормы, то отсутствие радиосвязи. В погожие дни, когда можно было летать, связь на коротких волнах была плохой, а на длинных ее не было вовсе. Но и здесь мы нашли выход.

Теперь на станцию ходили сразу три самолета. Сначала в воздух поднимались два ЛИ-2, загруженные баллонами с газом, продовольствием и горючим. Несколько позднее из Мирного вылетал более скоростной самолет ИЛ-12. В пути он быстрее набирал большую высоту, обеспечивал связь с Пионерской и выводил самолеты к станции. Затем все самолеты сбрасывали грузы.

26 мая мы надолго распрощались с солнцем: началась полярная ночь. Найти на ледяном плато уже покрытую снегом станцию было трудно, а при небольшой поземке просто невозможно. Но, несмотря на это, летчики продолжали совершать рейсы в глубь материка и снабжать станцию всем необходимым.

Грузовые парашюты у нас были, но их не хватало. Много хлопот доставлял сброс горючего; почти все бочки разбивались о снежную поверхность, и содержимое растекалось по твердому насту. И вот тут приходила на выручку сообразительность наших механиков. Небольшую бочку с горючим вставляли в другую бочку, закупоривали и сбрасывали. Как правило, горючее сохранялось.

Обычно в день вылета мы получали сведения о синоптической обстановке. Ко времени нашего прилета полярники раскладывали на льду костры — ориентиры для летчиков. Но, как правило, в районе станции всегда мела поземка, поэтому сбрасывать грузовые парашюты было не просто. Однажды Константин Михайлович Якубов решил порадовать жителей Пионерской тушей поросенка. Сброшенный с самолета парашют с поросенком, подхваченный сильным порывом ветра, улетел неизвестно куда и, как полярники не старались, они так и не смогли его разыскать. Вообще-то, подобные случаи бывали у нас не так часто, и обычно грузы доставлялись по назначению.

После открытия станции на ней осталось шесть человек: начальник станции A.M. Гусев, инженер-аэролог В. К. Бабарыкин, геоморфолог А. П. Капица, радиотехник Е. А. Малков, плотник П. П. Фирсов и тракторист Н. Н. Кудряшов. Появилась Первая советская глубинная стационарная геофизическая обсерватория.

Дни бегут за днями. Июнь в южном полушарии соответствует декабрю северного полушария — первому зимнему месяцу. 22 июня на Родине самый продолжительный день, а здесь — самый короткий. Северные сумерки через какие-нибудь два часа сменяются ночью, совсем как у нас в Арктике. Многие из нас хорошо знают, что такое арктическая полярная ночь, теперь предстоит познакомиться с южной полярной ночью.

Прожекторы и огни на мачтах, установленные в Мирном на здании электростанции, крышах приемного и передающего радиоцентра, горят круглые сутки. Но часто бывает и так, что снежная пелена закрывает огни настолько, что передвигаемся по поселку при помощи лееров. Конечно, в такую погоду на аэродроме тихо, самолеты надежно прикреплены тросами к ледовым якорям.

Несмотря на то, что первые дни июня были ненастными, мы подготовили самолеты для вылета на Пионерскую. Нужно было доставить смену находящимся там полярникам.

Из Пионерской пришла радиограмма: «Сегодня погода летная, мороз пятьдесят четыре градуса, но полярники сделают все, чтобы принять самолет. Полоса отмечена кострами. С нетерпением ждем смену». Утром седьмого июня в Мирном дул слабый юго-восточный ветер. Как только просветлел горизонт, первым на старт вышел АН-2. Спустя некоторое время поднялся в воздух и ЛИ-2.

Наша машина подошла к Пионерской. Сверху взлетно-посадочная полоса показалась мне длинной. Лыжи коснулись поверхности, самолет несколько раз подпрыгнул на застругах и, пробежав половину полосы, остановился напротив заснеженных балков.

Посадка прошла благополучно, но это еще половина дела. Нам предстояло развернуть самолет и подогнать его к концу полосы, откуда после загрузки он должен будет взлететь.

Посадочная полоса оказалась шириной всего 25 — 30 метров, поэтому развернуть машину, которая с трудом тронулась с места, на 180 градусов было невозможно. Пришлось разворачивать самолет за пределами площадки, на острых и коротких застругах. Вздрагивая от толчков, переваливаясь с лыжи на лыжу, наш ЛИ-2, наконец, выбрался на полосу. Эту процедуру пришлось повторить и в конце полосы, когда ставили машину на взлет. Нагрузка на лыжи была огромная, поэтому в пакетах горизонтального подъема лыж до половины амортизационных шнуров порвалось... Но все это уже позади. Теперь мы разгружаем привезенное имущество. А затем заберем людей и снова — в воздух. Но странно, почему идущий за нами АН-2 не подает признаков жизни? Совсем недавно связь с ним была нормальной и мы знали, что он следует правильным курсом.

Пока мы осматривали лыжи, к аэродрому подошел трактор с санями. Чего только не было на этих санях: и спальные мешки, и чемоданы, и распухшие до невероятных размеров рюкзаки, и большие глыбы снега — пробы, подготовленные учеными для отправки на берег Правды. Сверху всего этого сидели товарищи, которых нам предстояло отвезти в Мирный. Началась погрузка. Каждый отъезжающий старался первым протолкнуть в самолет свое имущество. Казалось, что ученые задались целью вывезти добрую половину Пионерской.

— Братцы, нельзя же так! — завопили члены экипажа. — Ведь месяц назад мы еле уволокли отсюда ноги, а сейчас с такой нагрузкой нам ни за что не взлететь; полосато сейчас намного хуже, чем была тогда!

Но не тут-то было. Нас никто не слушал. Отъезжающие запихивали в самолет вещи и отрывались от своего занятия только затем, чтобы проверить, не осталась ли на аэродроме какая-нибудь снежная глыба.

Справедливости ради можно признаться, что кто-то из зимовщиков все же пытался втолковать нам, что оставить ничего нельзя.

— Ведь здесь не только личные вещи, поймите, мы же везем образцы для лабораторий, без них нам в Мирном делать нечего. Как хотите, а забрать нужно все...

Тот, кто успел уже влезть в самолет, садился на свои вещи (чтобы их, чего доброго, не выкинули), втягивал голову в плечи и сочувственно поглядывал на своих коллег, которые еще спорили на посадочной площадке с летчиками.

— Иван Иванович, что же делать? — растерянно спросил меня командир самолета Николай Дмитриевич Поляков.

Я повернулся к бортмеханику Алексею Ильичу Зайцеву и поймал в его взгляде тот же вопрос.

Действительно, положение не из легких: снять с самолета хоть один килограмм груза можно было только вместе с владельцем.

Куда же запропастился Каш? Если бы он был здесь, можно было бы часть вещей погрузить на его самолет, сделать так, как мы планировали еще в Мирном. План наш сводился к тому, чтобы так или иначе сменить зимовщиков Пионерской. Мы рассчитали, что если ЛИ-2 не сможет взлететь с Пионерской или взлет окажется опасным для жизни людей, перевозкой займется АН-2. Легкая машина вывезет постепенно не только зимовщиков, но и экипаж ЛИ-2. Вторая машина ЛИ-2, управляемая Гурием Владимировичем Сорокиным, должна была бы вылететь из Мирного вместе с АН-2 и привести его в Пионерскую.

Так все-таки где Каш? Уж не случилось ли с ним чего? Нам надо было сейчас же взлететь, и, если АН-2 не может найти Пионерскую, помочь ему вернуться в Мирный. Я был уверен, что как только мы будем в воздухе, связь с Кашем наладится.

Пока шла погрузка, погода начала портиться: подул ветер, закружились снежные вихри. Нужно было немедленно вылетать. Но как взлететь?

Я прошел в общую кабину, и, увидев, что там делается, свистнул. Но на лицах пассажиров было ясно написано: «Делайте что хотите, но мы без своего имущества не полетим». Что ж, они по-своему правы. Кроме того, они верили в полярную авиацию, в летчиков, которые заставляют самолет взлетать со льдин во время торошения или с коротких площадок и совершают рискованные посадки. Этим мы были обязаны в известной мере нашим «пишущим братьям» — корреспондентам, которые много писали о смелых полетах летчиков в Арктике. Начитавшись о себе, мы и сами уверились, что можем все.

Но слава имеет и свои неудобства. Как-то я сказал Михаилу Михайловичу Сомову, что самолеты за последнее время ходят перегруженные. Он серьезно ответил:

— Насколько я понимаю, твои ребята, если нужно, полетят и на лопатах, а ты толкуешь о какой-то перегрузке.

Словом, убедить наших пассажиров в том, что авиация может быть иногда бессильной, мы не смогли.

Я вернулся в пилотскую кабину и посмотрел на наш новый «прибор» — зарубку на центральной стойке смотровых стекол пилотской кабины. Жалко, что такую же зарубку мы не поставили на стекле авиагоризонта. При взлете в плохую погоду летчики пользуются этим прибором. Правда, он не дает точного определения взлетного угла, но сейчас он нам нужен.

Я перевел взгляд на приборную доску и заметил, что скорость ветра уже сорок километров в час. Ветер — вот кто поможет нам уйти из Пионерской!

Самолет был на старте, впереди на несколько десятков метров просматривалась полоса, а дальше из-за мглы ничего не было видно. Казалось, площадка обрывается где-то совсем близко. Хорошо, что ветер встречный, это уменьшит разбег машины. Моторы работают на полной мощности. ЛИ-2 вздрагивает и, как бы нехотя, трогается с места. Ну, машина, не подведи!

Самолет постепенно набирает скорость. Как и в прошлый раз, опять ищем наивыгоднейший угол взлета. Под крылом мелькнул последний костер, огораживающий взлетную площадку. Машина бежит по целине, то проваливаясь куда-то, то ударяясь о твердые снежные надувы. Выключать моторы и приостанавливать взлет уже поздно. Скорость движения нарастает с каждой секундой, стрелка спидометра подошла к ста километрам. Машина должна вот-вот оторваться от льда. Впереди мгла. Прыгая по ухабам и сотрясаясь от ударов, несется наш самолет в неизвестность... И вдруг машина поднялась в воздух. Мы еще не верим в такое счастье и ждем удара о снег, но проходит секунда, вторая... Летим!

— Шасси! Убрать шасси! — кричу я механику.

Зайцев хватает за ручку управления шасси и доводит ее до верхнего упора, но в это время радист Меньшиков сообщает, что правая лыжа висит. Глядим с Поляковым в боковые смотровые окна и видим, что не только правая, но и левая лыжа «опустила нос», а из пакетов подъема лыж свисают оборванные шнуровые амортизаторы. Значит, когда машина бежала по снежной целине, порвалось еще несколько амортизаторов, а те, что еще остались, не могли удержать лыжи в горизонтальном положении.— Николай, держи скорость не более ста пятидесяти километров, иначе мы запросто сыграем в ящик!

Все смотрят на приборную доску, где светится стрелка указателя прибора скорости. Наконец шасси убрали, но лыжи остались в прежнем положении.

Теперь можно подумать и о другом. При взлете все внимание было сосредоточено на приборах, мы думали только об одном — взлететь, обязательно взлететь. А сейчас снова мысли: где Каш? Радист внимательно слушает эфир.

Вдруг лицо его расплывается в улыбке.

— Иван Иванович, слышу Каша!

— Спроси, где он находится.

Через несколько минут я читаю радиограмму с борта АН-2: «Впереди по курсу вижу горы».

Это еще что такое? Откуда они взялись? Как это Каш попал в горы? Единственные горы в этом районе — это горы Страктона, но они находятся в двухстах километрах от нас. В порядке ли у Каша компасы?

Вместе со штурманом Морозовым мы еще раз внимательно просматриваем карту и приходим к выводу, что АН-2, очевидно, отклонился от генерального курса влево и действительно находится в районе гор Страктона.

Положение экипажа АН-2 было не из приятных. Шлем радиограмму, в которой предлагаем Кашу немедленно повернуть на бухту Депо. Одновременно просим сообщить, как у них с горючим. На север, только на север должен лететь АН-2, к берегу моря Дейвиса. Даже если не хватит горючего, чтобы дотянуть до аэродрома, можно совершить посадку на припай.

Ответ от Каша пришел сейчас же: «Горючее еще есть, ваши указания принял к исполнению, следую курсом к берегу моря Дейвиса».

Это всех немного успокоило. Наше положение было тоже незавидным, каждый думал о лыжах: выдержат ли последние оставшиеся амортизаторы? Самолет летит в черном небе, и только внизу проглядывается белесая снежная целина. Впереди по курсу показались огни Мирного, их далеко видно в ночи. Чем ближе мы подходили к аэродрому, тем отчетливее выделялись две ярко освещенные взлетно-посадочные полосы. В шлемофоне слышим знакомый голос руководителя полетами Василия Васильевича Бобкова.

— Борт Н-470, сообщаю условия посадки!

Но теперь не до условий посадки. Сразу иду на снижение, делать официальный круг и соблюдать инструкции некогда. Заходим на взлетную полосу. Даю команду механику:

— Шасси!

Кажется, что машина какое-то мгновение застыла в воздухе... Шасси выпущены, но лыжи продолжают висеть. Под нами промелькнул ледяной барьер. Приближаемся к аэродрому, вот уже начинается посадочная полоса. Скорость полета уменьшается, и когда доходит до 125 километров, лыжи поднимают свои носы... Земля!

Мы еще катимся по аэродрому, а уже кто-то кричит:

— Смотрите, впереди на горизонте два огня! Это «Аннушка», это Каш!

Рулим к стоянке. Пропеллеры делают последние обороты и останавливаются. Члены экипажа молчат в каком-то оцепенении. Видимо, после огромного нервного напряжения всем потребовалось время, чтобы прийти в себя.

Мы не заметили, как к самолету подошел вездеход. Это жители Мирного приехали встретить участников санно-тракторного похода. Через несколько минут наши пассажиры попали в объятия друзей. Смех, шутки, поцелуи...

Мы стояли в стороне и понимали, что никому сейчас до нас дела нет. Ни пассажиры, ни встречающие не знали, чего стоил нам этот полет. Да и зачем им было знать? Это дело летчиков.

Через несколько минут благополучно совершил посадку Каш. Усталые возвратились мы на вездеходе домой. Приятно было попасть в уютный летный домик.

Я жил в одной комнате вместе с Димой Морозовым. После ужина решили сразу же лечь спать.— Дима, надо будет завтра выяснить, почему Каш заблудился. Сам понимаешь, в это время года опасно терять ориентировку.

— Хорошо, завтра разберем подробно этот полет. Спокойной ночи.

Рано утром я был разбужен громовым голосом нашего местного «Левитана». Очевидно, когда мы были в полете, кто-то зашел в нашу комнату и включил репродуктор на полную мощность. Диктор говорил интересные вещи:

— По донесению штурмана Михаила Михайловича Кириллова вчера во время полета на Пионерскую экипаж АН-2 открыл в районе гор Страктона мощные гейзеры. С воздуха было видно, как бьют они из глубоких ущелий...

Далее следовало «научное» обоснование этого природного явления в Антарктиде. Диктор закончил свое удивительное сообщение словами:

— Надо полагать, это одно из замечательных открытий двадцатого века.

Ничего себе! Я вскочил с кровати. Морозов смотрел на меня сонными глазами.

— Ты слышал, Дима? Экипаж АН-2 вчера в горах Страктона открыл гейзеры.

— Я что-то, Иван Иванович, не помню, вчера, перед тем как ложиться спать, я беседовал с Кирилловым, но о гейзерах он мне ничего не говорил. Расскажи подробно, в чем дело.

— Да я сам ничего не знаю толком. Сегодня на работе все выясним. Думаю, что здесь какая-то ошибка.

... Обсуждение вчерашнего полета АН-2 пришлось отложить. В поселке в этот день только и было разговоров об удивительных гейзерах в горах Страктона. Некоторые уже строили планы использования «горячих источников», ученые требовали, чтобы их немедленно доставили на место открытия. Все приставали к Кириллову. Признаться, мне самому хотелось его увидеть, но он почему-то избегал со мной встречи. Вечером ко мне пришел Алексей Аркадьевич Каш и молча положил на стол рапорт.

— Принес заявку на открытие? — спросил я.

— Не было никакого открытия, — хмуро ответил Каш. — Просто штурману нашему померещились какие-то гейзеры. В общем, заблудились мы... Кириллов сегодня весь день скрывался от вас, а я не могу. Там в рапорте все сказано.

В ПОЛЯРНУЮ НОЧЬ

Солнце уже не показывается из-за горизонта. Наступила полярная ночь. На шестом материке она ничем не отличается от полярной ночи в Арктике, только здесь в небе нет Большой Медведицы и Полярной звезды, а луна проплывает в непривычном для нас направлении.

Лунный призрачный свет, черные тени облаков, безмолвие ледяной пустыни — все действовало угнетающе. Казалось, что солнца больше никогда не будет. В хорошую погоду небосвод играл красками полярного сияния, но таких дней было мало. Обычно мела поземка, но часто порывы ветра усиливались и переходили в шторм, после которого наши дома оказывались под толстым слоем снега. Но жизнь в Мирном не замирала. Летчики обсуждали серьезный вопрос: летать или не летать? Все, конечно, хотели летать, но каждый хорошо понимал, что в новых условиях нельзя действовать наобум. Надо было тщательно изучить обстановку и принять меры, которые гарантировали бы безопасность полетов и сохранность материальной части.

Вспоминаю одно партийное собрате. Я докладывал тогда коммунистам о трудностях, которые ждут летчиков, и о том, что члены авиационного отряда готовы пойти на риск. Товарищи горячо поддержали нас: особенно радовались ученые, которым нужно было продолжать исследования глубин Антарктиды.

После собрания экипажи самолетов собрались в летном домике. Все были довольны, решение продолжать полеты в условиях полярной ночи вселило в них еще большую веру в свои силы. А я смотрел на товарищей и думал: умные, хорошие и мужественные люди! Как все они по-государственному относятся к выполнению плана работы не только своего авиационного отряда, но и всей экспедиции.

Летчики Каш, Сорокин и Поляков слышать не хотели о консервации самолетов и разрабатывали смелые планы эксплуатации авиационной техники в невероятно трудных условиях. Их верными помощниками были бортмеханики Зайцев, Мякинкин, Мохов и Чагин. В дискуссиях о том, как летать в Антарктиде, всегда принимали активное участие радисты Меньшиков и Челышев, штурманы Морозов, Тулии и Кириллов. Они понимали, что от них во многом зависит успех работы всей экспедиции и, более того, деятельность авиационных отрядов, которые придут нам на смену.

Столы в комнатах летчиков на улице Ленина были теперь завалены картами звездного неба Антарктики, картами прибрежных районов, выполненными нашей аэрофотосъемкой, бортжурналами и дневниками, записями выработки моторесурсов и техническими актами. Штурманы изучали направление и силу ветра, перепады барометрического давления, амплитуду колебаний температур, готовили кроки ледяных аэродромов, рассчитывали маршрутные карты до Пионерской, оазиса Бангера и холмов Вестфолль, часами просиживали над астрономическими картами, рассматривая незнакомое звездное небо. Они сдружились со многими учеными экспедиции и даже стали чем-то на них похожи.

Трудности не пугали нас, а, наоборот, вызывали горячее желание преодолеть их, сделать все возможное для продолжения работы в любых, пусть даже самых сложных, условиях. Полярная ночь считается самым тяжелым временем года. История полярных исследований знает немало трагедий, разыгравшихся, главным образом, в этот период. Сколько погибло людей, сколько друзей стало врагами из-за того, что в условиях вынужденного безделья во время длительной ночи оторванные от всего мира полярные исследователи теряли душевное равновесие.

Нелегко приходится и нашим полярникам. Но и в таких условиях советские люди с большой человеческой теплотой относятся друг к другу. И это чувство локтя помогает им жить и трудиться. Ни ураганный ветер, ни сильные морозы, ни темнота полярной ночи не могли помешать работе экспедиции. Мы продолжали летать на Пионерскую, снабжая ее продовольствием и горючим.

Надо сказать, что советские самолеты первыми в Антарктике совершали ночные полеты в зимнее время; ничьим опытом мы не могли воспользоваться, и нам приходилось, как говорится, идти непроторенными тропами. Зато какой большой опыт приобрел наш отряд!

... Время бежит незаметно. Прошло уже больше полугода, как мы живем в этом суровом краю. Скучаем, конечно, по дому. За многие годы работы в полярной авиации мне нередко приходилось надолго отрываться от родных мест. Это бывало в весенние и летние месяцы, когда шла интенсивная работа по разведке льдов и проводке кораблей по Северному морскому пути. Но даже и тогда мне удавалось хоть на несколько дней прилететь домой и побыть с родными. А теперь такой возможности нет. Могу честно признаться, что вначале я не представлял, как буду так долго жить далеко от дома. Зимовать мне еще не приходилось.

«Зимовка» — определение, может быть, и не совсем правильное, полярники обижаются, когда их называют зимовщиками: «Мы ведь не зимуем, а работаем, несмотря на то, что у нас долгая полярная ночь». И они правы, эти замечательные люди, которые независимо от времени года и погоды всегда на вахте.

В Антарктиде условия жизни и работы намного тяжелее, чем в Заполярье, но закалка, которую мы получили при полетах в высоких широтах, очень нам пригодилась. Оказалось, что полярная ночь не страшна.

Мы настолько обжились на шестом континенте, что, кажется, не полгода, а многие годы живем здесь. Трудностей много, но мы их умеем преодолевать и дела у нас идут хорошо. Каждого работника авиационного отряда я знаю много лет. Сколько было пережито вместе хорошего и плохого! Были и неудачи, но у кого их не бывает?

История, которая произошла с экипажем Каша, конечно, поучительна. Алексей молодец, не стал юлить, а честно рассказал, как все произошло... И хорошо, что этот случай разобрали, ведь теперь полеты совершаются в сложнейших условиях полярной ночи.

Во время снежных бурь, когда нельзя высунуть нос на улицу, у каждого из нас все равно находится много дел Мы имеем большое хозяйство, и оно должно работать как часовой механизм. Правда, не всегда все бывает гладко, но ведь на ошибках учатся.

Я часто теперь вспоминаю мою прошлую летную жизнь далекие времена, когда я пришел в авиацию и связал свою жизнь с работой на Крайнем Севере. Меня, тогда молодого человека, влекла не только романтика летной службы; работа линейного летчика на Сибирских трассах была очень интересной. Ее можно было сравнить с работой еле допыта. Очень многое зависело от пилота, который был и штурманом, и бортмехаником, и радистом.

Мы мужали в труде, а вместе с нами гигантскими шага ми шла вперед техника. Нам нельзя было останавливаться на достигнутом, нужно было идти вперед, совершенствовать свои знания. Эти годы вспоминаешь, как хорошее время молодости.

... Несколько дней над Мирным бушует ураган, самолеты никуда лететь не могут. Я воспользовался свободным временем и решил привести в порядок свой дневник. И перелистывая страницы, я вновь увидел себя в небе Арктики.

Это было в 1935 году. Под крылом самолета проплывают нелюдимые, ощетинившиеся тайгой берега могучей красавицы Лены. Чем дальше на север, тем угрюмее природа. Трасса, по которой я летал, шла от Иркутска до Якутска и далее — к берегам Северного Ледовитого океана; она связывала центр Сибири с районами, расположенными далеко за Полярным кругом. Мы перевозили геологов, врачей и учителей в труднодоступные районы Верхоянского хребта, в поселки, разбросанные на многие сотни и тысячи километров, бывали в стойбищах оленеводов, возили почту для многих людей. Самолеты садились прямо у поселков, расположенных на реке, в горных районах, на озерах, зимой — на замерзшей тундре или гладком льду реки. Рискованно, конечно, но мы к этому привыкли. Наградой нам была та сердечность, с которой нас всегда встречали люди и на Алдане, и на Вилюе, и на Витиме, и во многих других местах.

Однажды, в конце августа, наш самолет возвращался из очередного рейса. В Олекминске, где мы сделали посадку, летчики встречного самолета передали мне записку: командир авиагруппы Галышев предлагал немедленно вылететь в Иркутск, а оттуда — в Якутск для разведки новой воздушной трассы на Колыму и Охотск.

Прилетев в Иркутск, экипаж занялся изучением предполагаемого маршрута будущей воздушной трассы. Данные, которыми мы располагали, были скудными: наземные поисковые партии, побывавшие в этих районах, сообщали, что там имеются водные акватории, но они расположены далеко от жилых мест. Каких-либо описаний этих акваторий не было.

Таким образом, полет предстоял сложный. Но мы не унывали. Наша машина была оборудована навигационными приборами и радиостанцией. На трассе Иркутск — Якутск наши самолеты в те времена не имели радиосвязи с землей; промежуточные посты выкладывали сигналы: крест — садись, стрела — лети дальше, погода хорошая. Но в такой полет уходить без связи было нельзя. Радиста у нас не было, но штурман Костя Константинов заверил меня, что когда-то работал радистом, так что все в порядке.

В ясное сентябрьское утро наш самолет, пробежав по гладкой поверхности реки, взмыл в воздух и взял курс из Якутска на Крест-Хольджан, расположенный на реке Алдане в отрогах Верхоянского хребта. Под нами проплывала тайга, освещенная солнцем. Где-то у самого горизонта виднелись горы.

Набрав безопасную высоту, самолет пошел к горам. Я знал, что там протекает маленькая речка Томпо, впадающая в Алдан. Через несколько минут мы вошли в ущелье и увидели серебряную нитку реки. Это и есть Томпо.

Теперь от пилота требуется большое физическое напряжение, так как потоки воздуха начинают бросать машину из стороны в сторону (кто летал в горах, тот знает, что такое «болтанка»). Приходится поднимать самолет еще выше. Облачность мешает наблюдать за землей. Константинов дает мне записку: «Под нами вода. Это, наверное, и есть озеро Эмде».

Идем на снижение. Сесть-то сядем, а как будем взлетать, хватит ли мощности у моторов? Озеро находится на высоте 1200 метров над уровнем моря.

Самолет касается поплавками воды. Даем полный газ моторам, и машина снова уходит в воздух. Значит, взлетим! Еще один круг — и самолет, оставляя серебряный шлейф из воды, бежит по спокойному озеру. Первая посадка прошла успешно.

Подруливаем к берегу. Выключаю моторы. Ребята вылезают на плоскость и осматривают местность. Кругом — ни души. После шума моторов поражает царящая здесь тишина. И вдруг эта тишина обрывается криком:— Братцы!

Не верим своим глазам: к нам бежит человек. Через минуту перед нами предстал бородатый мужчина.

— Вот счастье-то... Столько времени не видели людей, а вот, на-кось, сразу сколько... — говорил он и тряс всем по очереди руки.

— В гости, в гости прошу вас... Вот жена обрадуется!

Мы переглянулись и, удивленные, пошли за ним, продираясь через заросли кустарника. Вскоре наш отряд подошел к избушке. Распахнулась дверь, и показалась миловидная женщина. Все еще ничего не понимая, мы вошли в избушку и там увидели еще двух бородачей.

Хозяева не стали ждать наших вопросов и, перебивая друг друга, начали рассказывать о своей жизни.

Год назад они в составе геологоразведочной партии вышли из Крест-Хольджана и отправились вверх по реке Томпо. Встретив озеро Эмде (оказалось, что это действительно то самое озеро), геологи оставили здесь четырех своих товарищей и ушли дальше; кроме геологической разведки, партия имела задание обследовать встречающиеся водоемы и определить возможность посадок в этих местах самолетов. Таким образом, четверо людей остались на зимовку. Наше появление было для них неожиданным.

Наступил вечер. Мы не хотели стеснять хозяев и решили переночевать в спальных мешках на берегу озера.

Утро было прохладным. Вылезать из теплых мешков не хотелось, но нас ждала работа. Целый день мы провели на озере: измеряли глубины, наносили кроки и определяли координаты, а вечером уставшие, но довольные снова расположились на ночлег, чтобы с рассветом вылететь дальше на восток.

... И вот опять наш самолет в воздухе. Идем по узкому извилистому коридору между горами. Покачивает. Облачность начинает «прижимать» самолет к земле. Слева и справа от нас отвесные скалы. Повернуть назад машина не может. Вперед, только вперед! Лавируя в ущелье на поворотах, мы идем все дальше и дальше на северо-восток. Ущелье постепенно сужается и упирается в горный массив. И в ту минуту, когда казалось, что всему конец, я увидел новое ущелье, уходящее влево. Туда я и направил машину, так как другого выхода не было. Вскоре мы вышли к озеру; теперь горы нам не страшны.

Подруливаем к берегу. С одной стороны озера — горы, а с другой — тайга. Что это за озеро, никто из нас не знает.

Первооткрыватели! — ругаюсь я мысленно, — сели и не знаем куда. Впрочем, еще хорошо, что сели.

Решили обследовать местность. Но не успел я пройти и двухсот метров, как услышал голос Константинова. Поворачиваю назад.

— Что случилось?

— Вот, пожалуйста, — ликующим голосом говорит Костя и протягивает мне записку.

Я читаю и не верю глазам: «Здесь, на озере Джуджак, работала поисковая партия. Мы оставляем необходимые продукты, соль, спички и 40 банок с авиационным горючим, которые хранятся под хворостом недалеко отсюда, около избушки. Всем этим может пользоваться тот, кто придет сюда после нас. Уходя с зимовья, не забудьте наколоть дров и оставить их около печки!»

Трудно передать радость, которая охватила нас. Джуджак! Именно это озеро нам нужно. Теперь на нашей карте появится еще одно место посадки самолетов, следующих по новой воздушной трассе.

... Покинув озеро Джуджак, мы взяли курс на Оймякон, а оттуда — к озеру Алысырдах, которое находится в глубине Нерского плоскогорья.

Сверху все казалось игрушечным — и это озеро, и лес, окружающий его, и маленькая избушка у самого берега. Но вот все ближе и ближе земля. Опять совершаем посадку и обследуем озеро..... Хочется пить. Я ложусь на поплавок машины и пью холодную озерную воду.

— Что ты делаешь? — слышу за собой женский голос.

— Вода заражена проказой!

Я поднял голову и увидел стоящую на берегу женщину.

— Ну что вы, наоборот, очень вкусная вода!

... До вечера мы готовили кроки и делали промеры. После ужина все легли спать в избе гостеприимных хозяев. Мои товарищи, зная, что я пил воду из озера, тихо шептались между собой.

— Костя, ну-ка посмотри на него, ничего не заметно?

— слышу я шепот бортмеханика Гурского, — Я уже попросил местных жителей, чтобы утром пришла упряжка с врачом. Только бы не заболел до утра.

Утром, направляясь к самолету, я встретил незнакомого человека.

— Здравствуйте, я — врач. Что у вас случилось?

— Ничего. А что?

— Зимовщики сообщили мне, что кто-то из вас заболел.

Сообразив, в чем дело, я рассказал врачу о вчерашнем приключении.

— Ох, уж эти мне старожилы! — воскликнул он. — Вода в озере вполне хорошая, но содержит небольшой процент серы, поэтому ее надо кипятить. Когда местные жители длительное время пьют сырую озерную воду, у них начинают болеть животы. Словом, ясно, что моя помощь вам не нужна. Всего доброго!

В середине дня мы вылетели на юго-восток, и через несколько часов самолет приземлился в Сеймчане на реке Колыме.

Оттуда мы выслали в Иркутск донесение о проделанной работе. Конечно, проще было бы воспользоваться для этого радиосвязью, но штурман Константинов, когда-то изучавший азбуку Морзе, признался, что забыл это дело.

И все же, не имея связи и совершая посадки в глухих таежных местах, мы знали, что не пропадем: в лесах можно было укрыться от холодов, найти пищу, наконец, встретить людей. Здесь же, на шестом континенте, в пятистах километрах от берега, в случае вынужденной посадки экипаж, не имея связи, был бы обречен на гибель, если бы другой самолет не выручил его из беды в течение нескольких дней.

С того времени, как проходил этот интересный перелет, прошло уже больше двадцати лет. За эти годы выросла наша техника, а вместе с ней и летные кадры; советские полярные летчики вписали много славных страниц в историю освоения Северного морского пути, проложили новые трассы в Заполярье, научились совершать посадки на дрейфующих льдах. А теперь мы прокладываем новые воздушные трассы в небе Антарктиды и пока это делаем успешно.

Последнее время погода нас не балует. Ненастные штормовые дни следуют один за другим. И как только стихает пурга и улучшается видимость, мы спешим на аэродром посмотреть, что натворил там ветер.

А ветры здесь особенные. Они пронизывают насквозь полярное обмундирование, а мелкий колючий снег проникает через одежду, набивается в рот и нос, не дает дышать. Особенно много хлопот он доставляет механикам, которым нужно всегда держать машины в готовности к полетам. Обычно ветер забивал плотным снегом всякое свободное пространство под капотами моторов, в плоскостях и хвостовом оперении, проникал внутрь моторов. Пурга иной раз и недолго продолжается, но всегда наделает столько, что потом приходится работать всему отряду. Механикам, да и всем остальным членам авиационного отряда приходилось откапывать самолеты из-под снега, их заметало иногда по самые крылья. А сколько труда и времени уходило на то, чтобы подогреть моторы и масло в баках! И вся эта работа шла на воздухе при сковывающем движения морозе. Печек, которыми располагал наш отряд, конечно, не хватало. Помню, как однажды я пришел на аэродром посмотреть, как идет подготовка самолета Н-470 к полету на Пионерскую. Несколько дней был ураганный ветер, и снег занес наши машины.

— Н-470 будет готов к полету не раньше, чем через семь часов, — сказал бортмеханик Зайцев. — Снег забил все и вся, а у меня не хватает печек.

— Почему не хватает? Неужели для одного самолета мало двенадцати печек? Поставь все, и машина будет готова не через семь часов, а через два. Якубов уже подготовил грузы для станции, а мы, видите ли, еще не готовы. Поторопитесь, я сообщил на Пионерскую, чтобы приготовились к приему грузов.

— Иван Иванович, у нас не двенадцать печек, а всего только три. Мы уже неделю, как ищем остальные девять, но что-то пока не находим.

— Как ищете? А вы разве не знаете, куда были сгружены ящики авиационного отряда?

— Знать-то знаем, но сейчас все занесло. Уйму снега перекопали, но без толку. Ума не приложу, куда они девались.

Пришлось всем отрядом пойти на розыски печек. Наш приборист, он же исполняющий обязанности начальника складов авиационного имущества, Владимир Михайлович Ганюшкин, нашел ведомости на принятые с судов грузы и подтвердил, что ящики, которые мы ищем, были сгружены с «Лены» на берег Антарктиды.

— Ну, что будем делать? — спросил я ребят.

Они уныло молчали. Действительно, если мы не разыщем эти печи подогрева, нам придется очень плохо.

— Эврика! — вдруг воскликнул авиатехник Романов. — Я хорошо помню, что эти печки лежали в твиндеке четвертого трюма «Лены». Значит, они здесь, в Мирном!

Все рассмеялись.

— Подумаешь, открытие сделал. Мы и без тебя знаем, что они в Мирном, — пробасил Зайцев. — Вот если бы ты сказал, что они лежат, ну, положим, у летного домика, тогда — другое дело.

— Но я же не кончил, дайте мне договорить, — обиженно проговорил Романов. — Я предлагаю собрать все фотографии, которые имеются у наших полярников, и, может быть, по ним мы сможем определить, где лежат ящики.

— Смотри, какой следопыт нашелся! Что ж ты думаешь, эти ящики специально для нас фотографировали? Милые летчики, вот фотография, смотрите на нее и копайте, авось, найдете, что ищете!

— Романов дело говорит, — вмешался я в разговор. — Теплых складов мало, грузы лежат в основном на воздухе, и дальновидные товарищи, зная, что зимой все занесет снегом, сфотографировали складские площадки. Кстати, это не мешало бы сделать в свое время и нам. Словом, давайте попробуем поискать наши печки этим способом.

И вот члены авиационного отряда стали копаться в фотографиях. Вначале они боялись, что эту затею поднимут на смех, но большинство работников экспедиции отнеслись к ней вполне серьезно. Действительно, многие складские площадки были сфотографированы, и по номерам на ящиках можно было легко определить, что в них находится.

К сожалению, фотографии нам ничего не дали. Тогда пошла охота за непроявленными пленками. Некоторые фотолюбители старались не встречаться с Зайцевым, но попадались к другим работникам отряда и отделаться от них уже не могли.

Как-то старший научный сотрудник Глебовский зашел в фотолабораторию и небрежно бросил на стол одну непроявленную кассету. Как раз в это время Зайцев проявлял пленки, которые ему принесли ребята.

— Алексей, попробуйте, проявите мою кассету. Если мне не изменяет память, здесь должны быть кадры, которые вас интересуют. Впрочем, может быть, это и не те снимки, потому что две другие кассеты я засветил и пленку выбросил.— Спасибо и за это. Проявим — посмотрим. Вечером я зашел в лабораторию. Алексей сидел совсем

сонный, но не хотел уходить, пока не проявит все пленки.

— Не мучайся, Алексей, иди спать, утро вечера мудренее.

— Вот проявлю последние две пленки и пойду, — зевая, проговорил Зайцев. Я пожелал ему успеха и пошел домой.

Уже засыпая, я услышал, как хлопнула крышка верхнего входного люка, затем скрипнула дверь в боллерной. Не было сомнения, что это пришел Алексей Ильич Зайцев. Последнее время он, перед тем как идти спать, всегда заходил в боллерную и оставался там некоторое время. Очевидно, ему хотелось побыть одному со своими мыслями.

Я позвал его, но он, не заходя в мою комнату, пробурчал:

— Опять безрезультатно, Иван Иванович!

— Ложись спать, завтра, может быть, что-нибудь придумаем.

Зайцев не ответил мне. Через несколько минут дверь в боллерной скрипнула, затем хлопнула крышка входного люка.

«Вот непоседа, — подумал я. — Опять ушел проявлять свои пленки. Когда же он, наконец, ляжет спать?»

Не помню уж, сколько еще прошло времени. Раздался телефонный звонок: дежурный радист передал мне текст телеграммы от родных. Я поблагодарил его и предался приятным мыслям. Там, на Большой Земле, сейчас лето. Я вспомнил теплые дни в Опалихе, сосновый бор, зеленый ковер буйных трав, ромашки... Мои мечты были нарушены сильным ударом крышки верхнего люка; затем что-то с грохотом съехало по короткой лестнице на пол и, судя по звуку, ударилось о бочку с водой. Я вскочил и выбежал в соседнюю комнату. Прямо передо мной стоял сияющий Зайцев, в руке он держал проявленную мокрую пленку.— Вот они, наши печки, Иван Иванович! — торжествующе закричал он.

Я взял пленку и поднес ее к свету. На одном из снимков можно было увидеть наш дом и рядом с ним ящики.

— Ну и что? — спросил я Алексея Ильича. — Что ты мне показываешь этот негатив, на нем ничего нельзя разобрать. Да и откуда ты взял, что в этих ящиках могут быть печки?

— А ты посмотри через это, — он дал мне лупу.

Я начал внимательно разглядывать центральную часть негатива и ясно увидел на ящиках номер.

— Вижу на ящиках маркировку А/0-479. Ну и что?

— А то самое. Я ведь не так просто начал поиски. Взял у Романова номера, под которыми эти печки, — чтоб им пусто было, — записаны в коносаментах. А там ясно сказано, что двенадцать ящиков под одним номером — печи обогрева, получатель — первая комплексная советская экспедиция, авиаотряд.

— Ну, Алексей, поздравляю, это действительно большая удача. А теперь марш спать.

— Спокойной ночи! Теперь высплюсь на славу, — сказал Алексей и, бережно держа в руке пленку, отправился в свою комнату.

Утром, если это можно было назвать утром, так как у нас все равно темно, все обитатели авиационного домика направились на поиски ящиков, забрав с собой трехметровый железный прут. Метрах в трехстах от нашего дома начали мы этим прутом зондировать снег.

— Ну, это все равно, что искать иголку в стоге сена, — заметил кто-то, но испуганный грозным взглядом Зайцева, продолжал трудиться с еще большим рвением.

Сколько длилась эта работа, не помню, но наконец прут наткнулся на что-то твердое. И сейчас же десяток лопат вонзился в снег. Через некоторое время раздался стук о дерево, и вслед за ним радостный вопль:

— Нашел, нашел!— Погодите орать, — строго сказал Зайцев. — Давайте сюда бульдозер, а то лопатами будем копать до второго пришествия.

Подошел бульдозер, управляемый опытным водителем Михаилом Тимофеевичем Акентьевым. С каждым заходом трактора траншея становилась все глубже. Скоро появился угол какого-то ящика.

— Шабаш, Миша! Больше тебе с бульдозером делать нечего, — закричал Алексей. — Ребята, теперь давайте копайте лопатами, а снег можно отваливать в траншею, но только смотрите, действуйте осторожно, не разбейте ящики.

Работа закипела. Я подошел к Зайцеву.

— Ну, старик, спасибо. Если бы не твоя настойчивость, остались бы механики без обогревательных печей.

— Сказано — сделано, — ответил Зайцев.

... В зимнее время машины нашего отряда летали реже, так как много было ненастных дней, но как только позволяла погода, снова в ночное небо поднимались самолеты и шли в глубь материка на станцию Пионерская.

Как я уже говорил, для того, чтобы подготовить после пурги машины к полету, приходилось откапывать их из-под снега, переставлять на новые места, засыпать траншеи, чистить аэродром. Много труда приходилось тратить на крепление самолетов. В Арктике мы научились быстро и надежно крепить машины на стоянках, но здесь наши методы оказались неподходящими. Тогда летчики вместе с бортмеханиками разработали новый способ: самолеты ставили так, что хвостовое оперение располагалось выше лыжных шасси. В этом случае ураганный ветер бил по верхней кромке крыла и прижимал его ко льду.

Да что говорить, работы на аэродроме было достаточно. Но кроме выполнения своих непосредственных обязанностей, члены летного отряда принимали участие в заготовке снега для камбуза и бани, помогали в хозяйственных работах и т.д. Счастливчиками оказывались те, кто попадал в распоряжение Константина Михайловича Якубова. Работа была пустяковая — нужно было в продовольственном складе перебирать картошку. Наши ребята с удовольствием брались за это дело, а остальные с нетерпением ждали их возвращения, так как знали, что Костя Якубов — человек не из жадных. Глядишь, тащат ребята то яблоки, то бутылку шампанского, то еще что-нибудь не очень дефицитное. Вообще, Якубов — ярый поклонник авиации, и нас трогала его радость, когда в печати отмечались успехи летчиков.

Вместе с нами в Антарктиду прибыли корреспонденты центральных газет, которые освещали в печати жизнь и работу советских полярников. Но и в коллективе экспедиции было много внештатных корреспондентов; они писали в заводские многотиражки, областные, краевые и центральные газеты.

Большое внимание уделялось в центральной печати нашему авиационному отряду. Тут сказалось, очевидно, еще и то, что корреспондент «Правды» Евгений Иванович Рябчиков окончил Центральный аэроклуб, много летал и на всю жизнь полюбил авиацию; корреспондент «Комсомольской правды» Павел Романович Барашев ранее работал в авиационной промышленности. Они всячески старались подкрепить делом свое расположение к авиации. Мы это поняли, когда прочитали статьи о наших полетах: фамилии научных сотрудников, для которых и совершались эти полеты, указывались после фамилий членов экипажа.

... Вот и кончилась антарктическая зима. Взошло солнце и осветило наш заметенный снегом городок. А на Родине начиналась осень, приближалось время выхода из Балтики судов Второй советской антарктической экспедиции. Мы знали, что члены второго авиационного отряда учли все наши советы и приготовили для работы на шестом континенте самолеты с турбокомпрессорами, стальными лыжами, торционами, специальными подогревателями и новейшими средствами радиосвязи. Они придут нам на смену и продолжат штурм ледяной крепости за Южным полярным кругом.

И К НАМ ПРИШЛА ВЕСНА

Весна на шестой материк пришла без капели и вешних вод, но ее дыхание чувствовал каждый житель Мирного: дни становились все длиннее, налетавшие на поселок ураганы казались не такими жестокими, как в полярную ночь. Теперь, несмотря на то, что нам осталось пробыть в Антарктиде еще четыре месяца, каждый про себя считал дни. А дни пролетали быстро, так как работы у всех хватало. С приходом светлого времени чаще стали летать самолеты, еще более оживилась научно-исследовательская работа.

Помню, как однажды собрались в кают-компании ученые, летчики, штурманы, радисты, механики и другие участники экспедиции. Мы подвели итоги деятельности авиационного отряда за прошедшее время и наметили планы весенних работ. Было решено организовать в Оазисе с помощью авиации выносную метеорологическую станцию для наблюдения за погодой в этом очень интересном для науки районе.

Авиационный отряд за время суровой полярной зимы не потерял ни одного самолета, все машины были в строю. Об этом мы рапортовали руководству экспедиции.

— Ну, раз так, — сказал Михаил Михайлович Сомов, — то не стоит откладывать. С первой хорошей погодой нужно выпустить самолет в район Оазиса. Какой самолет полетит, пусть решит Иван Иванович.

— Для начала слетаем в Оазис на АН-2, но в этот рейс научных сотрудников мы не возьмем. Ведь неизвестно еще, сможем ли мы там сейчас посадить самолет. Слетаем, посмотрим, а тогда можно будет начать переброску людей.— Согласен. Летите на разведку, а затем уже начнем организацию выносной станции.

Трудность этого полета заключалась в том, что, направляясь в Оазис, мы не знали, какая нас там ждет погода. Но пока нам сопутствовала удача: день был тихим, на небе ни единого облачка, яркое солнце освещало снежную поверхность материка. Спустя два часа после вылета из Мирного на горизонте появились очертания холмов Оазиса.

— Иван Иванович, летим-то по проторенной дорожке. За зиму тут ничего не изменилось, разве что застругов стало малость побольше!

— Это верно, но зато позади осталась зима, а впереди весна и лето. Смотрите, весна действительно пришла в Антарктиду!

Впереди по курсу показались побуревшие сопки. Чем ближе подходили мы к Оазису, тем дальше отступал снеговой покров, обнажая выходы коренных пород. Летим над сопками. Внизу — покрытые льдом озера и речушки. Ищем глазами палатку, которую оставили здесь прошлой осенью. Каш делает несколько кругов, и кто-то из экипажа кричит:

— Смотрите, вон металлическое основание палатки, которое мы привалили камнями!

— А где же сама палатка?

— Узнаем, когда сядем, — сказал Каш. — А сейчас нужно найти место, где можно посадить машину.

В это время года в Оазисе можно совершать посадки на всех озерах и заливах. Лед там толстый и выдерживает самолеты любого типа. Вскоре наш самолет сел на льду одного из заливов. Подрулив машину к высокому обрывистому мысу, Каш выключил мотор. В нескольких десятках метров от нас была земля. Как по команде все ринулись к ней и, забыв обо всем на свете, стали собирать и разглядывать причудливой формы камни; одни из них напоминали рыб, другие — каких-то животных, третьи — посуду. Все это — работа времени, воды и ветра. Стало настолько жарко, что мы разделись до пояса.

— Красота, — счастливо вздохнул бортмеханик Чагин. — Все равно как на юге!

— А ты и есть на юге, — усмехнулся Каш.

— Хватит, друзья, хорошенького понемножку. Надо поставить вешки, а на это уйдет много времени. Погода может измениться, вот тогда придется попрыгать.

Ребята неохотно стали одеваться.

Около двух часов мы осматривали район. Обозначив красными флажками место, где можно будет принимать лыжные и колесные самолеты, мы отправились домой.

В Мирном нас ждали с большим нетерпением. У всех на языке был один вопрос: «Ну как там, в Оазисе?»

— Курорт! — хором ответили члены экипажа.

На совещании было решено направить на АН-2 в Оазис группу научных сотрудников. Там они организуют временный лагерь и останутся до тех пор, пока самолеты ЛИ-2 и ИЛ-12 не доставят радиостанцию, палатки, научное оборудование, горючее и продовольствие.

На следующий день АН-2 вылетел в Оазис. На борту самолета был также и начальник экспедиции Михаил Михайлович Сомов.

Полет прошел без происшествий. Каш благополучно посадил машину на площадке, которую мы ограничили вчера флажками. Под укрытием скал была поставлена палатка; даже сильный ветер не унесет ее на припайный лед.

Все увлеклись работой и не заметили, как пролетело время. Вдруг подул ветер, и горизонт затянулся тучами. Полетели хлопья снега, упало давление: пурга. Летчики и пассажиры закрепили машину на ледовые якоря и перешли в палатку, чтобы переждать ненастье.

Долго шторм не выпускал людей из убежища. Выйти из палатки было нельзя, ураганный ветер мог свалить с ног, унести в белесую мглу. Наконец, на исходе третьих суток пурга стала стихать.

АН-2 вернулся в Мирный. Было решено отложить организацию станции в Оазисе, пока не установится там хорошая погода. Вечером ко мне зашел Зайцев.

— Треснул основной шпангоут в месте крепления шасси. Сейчас снимают обшивку фюзеляжа и будут наклепывать бужи на пятый шпангоут... Видно, у них там, в Оазисе, ветерок был подходящий. Если бы он продолжался еще три дня, на якорях остались бы одни шасси.

— Н-да, вот тебе и курорт. Вероятно, недели через две на Фигурном мы соорудим взлетно-посадочную площадку для ЛИ-2. Забросим туда маленький трактор и в пять дней доставим все, что нужно, для постройки полярной станции на Бангере.

Действительно, вскоре на озере Фигурном была сооружена взлетно-посадочная площадка. Солнце и ветер сделали свое дело. Они очистили лед от застругов, и озеро теперь имело гладкую, как зеркало, поверхность, настолько скользкую, что идти по ней без палки с железным наконечником было нельзя. Сажать там самолеты на колесах было опасно, так как пользование тормозами не давало никакого эффекта; после посадки машина могла развернуться и пойти хвостом вперед. Поэтому все грузы перевозил ЛИ-2, который был на лыжах. Большая площадь соприкосновения лыж со льдом давала возможность летчику удержать самолет после посадки и на взлете. Но после восьмидесяти посадок металлическая оковка лыж рвалась и нужно было ее заменять. Вот здесь-то мы опять встретились с трудностями. (Дело в том, что, подготавливая материальную часть авиационного отряда для работы в Антарктиде, мы заказали для самолетов ЛИ-2 металлические лыжи специальной конструкции. К моменту отхода первого судна в Антарктику лыжи еще не были готовы, поэтому договорились, что мастерские дошлют их нам на «Лене». На всякий случай мы взяли с собой четыре пары деревянных лыж. Но случилось так, что к отходу «Лены» лыжи не прошли испытаний.)

Было известно, что нужное нам листовое железо завезено в Мирный, но где оно сгружено, никто не знал. Опять повторилась та же история, что и с печами. Наконец, после долгих поисков железо было извлечено из-под снега, и наши механики наладили оковку лыж. Летный отряд перевез необходимые грузы для организации новой метеорологической станции в оазисе Бангера. Флаг нашей Родины на ней был поднят 15 октября.

Весна все больше вступала в свои права. Это позволило научным отрядам расширить работы и вынести их за пределы Мирного. Еще осенью, когда совершались рекогносцировочные полеты, примерно в восьмистах километрах на восток от Мирного, в районе берега Нокса, был обнаружен интересный для геологов район; с воздуха отчетливо было видно множество скалистых островов, расположенных у ледяного барьера. Как только позволила погода, самолет Ли-2 Н465 с группой научных сотрудников направился в этот район.

После того, как самолет миновал Оазис, внизу открылось большое водное пространство; очевидно, сильные ветры взломали в море лед и унесли к северу. Вода была чистой до самых островов, которые носили название Холмы Грирсон.

Место для посадки долго искать не пришлось: с воздуха были отчетливо видны ровные покрытые льдом заливы. На одном из них и была сооружена взлетно-посадочная площадка. На нее могли садиться самолеты не только на лыжах, но и на колесах.

Длина нашей трассы на восток увеличилась теперь вдвое. Ежедневно, как только позволяла погода, самолеты доставляли к Холмам Грирсон снаряжение и продовольствие для поисковых отрядов, а обратными рейсами вывозили образцы минералов, нужные для камеральной работы исследователей.

Постоянно в этом районе действовали два самолета: АН-2, который мог садиться там, где нужно было ученым, и ЛИ-2, используемый для аэрофотосъемки побережья. На ИЛ-12 мы доставляли этим двум машинам горючее..... До чего же быстро обживаетея человек на новом месте! Несколько дней наш экипаж не был в этом районе, так как приходилось летать на Пионерскую, а когда мы вновь прилетели к Холмам Грирсона, то увидели с воздуха маленький поселок: четыре палатки стояли около барьера на припайном льду, а невдалеке от них на ограниченной красными флажками полосе — два самолета.

Срок исследовательской работы в этом районе уже истек, но географ Е. С. Короткевич и инженер-геолог П.И. Солонков уговаривали меня и М. М. Сомова еще немного задержать эвакуацию лагеря, обещая «завтра» закончить все дела. Конечно, это «завтра» растянулось на несколько дней, и мы дождались шторма. В это время самолет ЛИ-2 был в районе Оазиса, а на полосе стояла машина АН-2.

Ветер взломал припай, на котором размещался лагерь, наторосил лед, часть его выгнал из залива. Наша «Аннушка» каким-то чудом осталась на небольшой льдине. Когда после шторма члены экипажа пришли на полосу, они увидели в нескольких метрах от хвоста АН-2 воду. Нужно было срочно перевести самолет на новую площадку. Пришлось Кашу заставить АН-2 выполнять функции вертолета, так как места для разбега самолета не было. Как говорили летчики, это был не взлет, а акробатический номер.

... Работы на Холмах Грирсона закончились, и авиация перебазировалась в Мирный. Наступили первые летние дни. Теперь ртутный столбик в Мирном поднимался до плюс 5 градусов. Днем, когда лучи солнца были особенно теплыми, с плоских крыш наших домиков стекала талая вода: снег на дорогах стал рыхлым, кое-где побурел.

Из Ленинграда уже вышла «Обь». Она везла нам смену — работников Второй антарктической экспедиции. Но до прибытия судна мы еще много должны сделать.

Восточная часть материка исследована, но запад оставался еще не тронутым. Нужно было провести обследование и аэрофотосъемку побережья на запад от Мирного до шельфового ледника Эймери. Район большой, он простирается на 1000 километров.

Решили провести сначала рекогносцировочный полет — определить места, куда надо доставить научные отряды и с воздуха подобрать посадочные площадки.

С группой научных сотрудников я вылетел на самолете ИЛ-12. Мы пересекли Западный шельфовый ледник. Под крылом проплыл большой заснеженный остров; на припае мы увидели большую колонию пингвинов. Около Мирного тоже была колония этих птиц, число которых приблизительно доходило до 40 тысяч, но здесь их было гораздо больше. Сделав круг над островом и сфотографировав с воздуха пингвинов, мы взяли курс на шельфовый ледник Эймери. Миновали залив Прюдс, покрытый дрейфующими льдами и айсбергами; у берега была чистая вода.

Вот, наконец, мы и над ледником Эймери — конечной точкой нашего маршрута. Внизу — изрезанный трещинами ледник, отдельные маленькие скалистые острова. Подходящих мест для посадки самолетов на колесах мы не нашли. Отсюда самолет взял курс на Мирный и пошел вдоль побережья.

Вот и холмы Вестфолль. Непонятно, почему их назвали холмами, — это настоящие горы высотой 300 — 400 метров. В этом районе множество покрытых льдом озер и заливов. Хорошо бы совершить здесь посадку, — подумал я, — но, пожалуй, не стоит рисковать. Посоветовавшись с Короткевичем, решили послать сюда ЛИ-2. Он легко здесь сядет, и экипаж сможет подобрать площадку для нашего ИЛ-12. Тогда можно будет доставить сюда исследователей несколькими самолетами.

На следующий день Николай Дмитриевич Поляков вместе с группой исследователей улетел на ЛИ-2 в район холмов Вестфолль. Через два часа в Мирный пришла радиограмма, где Поляков сообщал, что посадил самолет на озере в северной части этого района, но взлететь не может. Оказалось, что лед на озере представлял из себя «слоеный пирог»: сверху лежал снег, толщиной пять-восемь сантиметров, затем шел лед толщиной до пяти сантиметров, под ним сантиметров семь воды, а дальше — крепкий лед. Хорошо, что я не посадил тогда ИЛ-12.

Надо было выручать Полякова, доставить ему лыжи; взлететь на колесах из «каши» он не сможет. В воздух поднимается ЛИ-2 Н-465, управляемый Сорокиным, с заданием подыскать площадку для приема ИЛ-12 в районе местонахождения Полякова. Но сколько Сорокин ни искал, подходящей площадки для приема колесной машины ему найти не удалось. Последний раз он посадил машину в ста километрах от места стоянки самолета Полякова, у купола, на припайном льду. По сообщению Гурия, толщина льда там более полутора метров, поэтому посадить ИЛ-12 можно. Мы обрадовались и быстро подготовили самолет к вылету. Но тут радисты передали мне радиограмму. Сорокин сообщал: «После детального осмотра площадки и промера толщины льда обнаружены многочисленные проталины, местами глубиной до 30 сантиметров, на отдельных участках — наледь. Посадку ИЛ-12 считаю невозможной, горючего осталось до Мирного».

Вылет ИЛ-12 срывался. Нужно было принимать какие-то другие меры. Я предложил Сорокину оставаться пока на месте и ждать АН-2, который должен будет найти посадочную площадку уже не на озерах, а на близлежащих куполах плато. Каш сможет посадить машину около самолета Полякова и взять у него горючее для АН-2, которое тот расходует меньше, чем ЛИ-2.

Прошли сутки после вылета Каша, но радостных вестей от него не было. Он совершил более десяти посадок, но подходящей площадки не нашел.

Беспокойство в Мирном росло. Нужно было решать: или АН-2 вывезет экипаж Полякова к Сорокину, бросив самолет Н-470 на произвол судьбы, или попытается найти

площадку для ИЛ-12. Остановились на втором варианте: взяли лыжи, залили баки ИЛ-12 горючим и вылетели на поиски аэродрома. Мы ничем не рисковали; горючего у нас много, и, если не найдем того, что ищем, всегда сможем вернуться в Мирный.

Когда мы были уже недалеко от района, где находится самолет Полякова, бортрадист дал мне радиограмму от Каша: «Иван Иванович, знаю, что вы в воздухе, и спешу сообщить радостную новость: нашел на плато к югу от Полякова площадку, вас принимаю».

... Полчаса спустя экипаж ИЛ-12 благодарил Каша за хорошую посадочную площадку. Через четырнадцать часов самолет Н-470 был переставлен на лыжи и поднялся в воздух.

И снова небо над холмами Вестфолль оглашалось рокотом моторов. Летчики перевозили ученых с одного участка на другой, изучали местность, наносили на карту новые районы, доставляли сотни образцов породы для камеральной обработки. Но скоро и эти работы были закончены, и самолеты вернулись в Мирный.

СКОРО ДОМОЙ

Декабрь был на берегу Правды ясным и теплым. Под лучами солнца рушился припай, снег становился рыхлым. Безмолвие ледяной пустыни теперь нарушали короткие, словно артиллерийские, залпы — это ломались стены ледника.

Однажды, когда большинство сотрудников экспедиции освободились от работы, кто-то предложил прогуляться к острову Хасуэлл. Все с радостью согласились. Последнее время работы было много, и этот кратковременный отдых был очень кстати. Взяв с собой необходимую провизию и вооружившись фотоаппаратами, отправились в поход — кто на лыжах, кто на вездеходе.

На скалистых берегах острова, чернеющих среди снега, разместились группами маленькие, забавные пингвины Адели. Они были заняты своими делами и не обращали на нас никакого внимания.

Сильно пекло солнце и можно было лечь на теплые камни и позагорать. Так мы и сделали. Я устроился несколько поодаль от товарищей, хотелось побыть немного одному.

До чего же интересные птицы эти пингвины! Прямо передо мною стоят двое и очень напоминают маленьких человечков, одетых в черные смокинги с белыми манишками. Один, осмотревшись кругом, пошел, переваливаясь с ноги на ногу, по направлению к выступу, за которым я притаился, взял в клюв небольшой камешек и не торопясь заковылял обратно. Положив камешек около своего приятеля, он отправился за следующим. Тот в это время как будто не обратил на это никакого внимания, но как только «работяга» отошел, быстро схватил камешек, положил его рядом с собой и как ни в чем не бывало застыл в стойке «смирно». Так продолжалось много раз: трудолюбивый пингвин приносил камешки, так как, видимо, предполагал сделать гнездо, но, возвращаясь из очередного похода, видел пустое место. Он удивлялся, вертел головой, кружился на месте и, не найдя камешков, клал на скалы свою ношу и снова шел за строительным материалом. Это было очень забавно. Воришка действовал очень ловко, и вскоре его гнездо было почти готово.

Но всякое преступление рано или поздно раскрывается. Так было и здесь. «Работяга» принес камешек, положил его и отправился за другим, но, пройдя полпути, обернулся и увидел, как пингвин-воришка тащит его добычу. Охваченный справедливым гневом честный труженик ринулся на обидчика и стал колотить его ластами. Стоящие рядом пингвины, все как по команде, бросились на воришку и начали избивать. Поднялся страшный крик, воришке пришлось спасаться бегством. Наблюдать за всем этим было интересно. Птицы были трогательно похожи на людей.

Наш отдых нарушил прибывший на вездеходе Дима Морозов. Дело было срочное: капитан дизель-электрохода «Обь» Иван Александрович Ман сообщал, что судно подошло к ледовому поясу Антарктиды, и просил провести ледовую разведку.

— Иван Иванович, я уже разыскал ребят и сказал им, что, очевидно, сейчас вылетим на ледовую... Они ждут у вездехода.

— Я готов.

Пикник на Хасуэлле еще продолжался, а мы через час были уже в воздухе. Все оживлены: скоро увидим «Обь», которая везет нам не только смену, но и весточки из дома. А пройдет еще несколько дней, и мы обнимем наших товарищей и передадим им ледовую вахту на шестом континенте.

Самолет все дальше и дальше уходит на север. Впереди по курсу покрытое дрейфующим льдом и айсбергами море Дейвиса, но лед уже не тот, что мы наблюдали, когда проводили последнюю ледовую разведку: он изломан, нет уже тех больших ледяных полей, которые покрывали море зимой, появилось много разводий.

И вот на горизонте показалась вода Индийского океана. Самолет медленно проходит над кромкой ледяного барьера. Я не знаю, почему его называют барьером. В моем понятии барьер — это какое-то препятствие, а это — размытая кромка мелкобитого льда, который таял от теплых вод Индийского океана.

Пролетев от кромки льда на юго-запад, мы приняли радиосигнал с «Оби» и пошли по направлению к судну. В кабине волновались, каждый хотел первым увидеть «Обь». Патарушин связался с судном по командной радиостанции и передал мне микрофон. В наушниках был ясно слышен знакомый голос, но я никак не мог в первый момент определить, кто говорит.— Н-476, Н-476, прошу ответить, как меня слышите!

— Слышу вас хорошо, перехожу на прием!

— Здорово, Иван Иванович! — узнал я, наконец, голос моего большого друга, много со мной летавшего в Арктике, штурмана Николая Васильевича Зубова.

— Николай Васильевич, родной, здравствуй!... Вот так встреча!

— Иван Иванович! — крикнул механик Мохов, — впереди на горизонте видна «Обь»!

Действительно, прямо по носу самолета ясно было видно судно.

— Николай! Видим вас отлично, готовьтесь принять вымпел с картой ледовой разведки. Целуй от нас ребят, всем большой привет. Выходи на верхний мостик, надеюсь, что тебя узнаю!

— Есть! — ответил Зубов, и связь прекратилась.

Мы над «Обью». Палуба полна народу, все приветственно машут руками. Я разворачиваю машину и с кормы захожу на судно.

... Пенал с картой точно ложится на палубу. Поворачиваю самолет влево, и снова мы над «Обью». Из-за шума моторов нельзя разобрать, что нам кричат с палубы, да это и неважно. Сейчас каждому из нас хотелось очутиться на судне и пожать руки тех, кого мы ждали с таким нетерпением.

Делаем последний приветственный круг над кораблем, самолет покачивается с крыла на крыло и уходит на юг, к берегам, где год назад ошвартовалась «Обь».

Через два дня рейд Мирного огласился низким протяжным гудком. «Обь» подошла к кромке припая.

Вот и подходит к концу наша работа на берегах Антарктиды. Наступило время подвести некоторые итоги. Что же сделано авиационным отрядом за год работы?

В небе Антарктиды летчики налетали больше тысячи четырехсот часов, засняли более пятидесяти пяти тысяч квадратных километров, провели рекогносцировочные полеты в глубь материка и вдоль побережья, принимали участие в создании станции Пионерской и метеостанции в оазисе Бангера, обслуживали санно-тракторные поезда и производили зондирование атмосферы, участвовали в разгрузке судов и перевезли более 389 тонн грузов и 4630 пассажиров, совершили более 200 первичных посадок. Задачу, поставленную перед нами планами работ Первой советской антарктической экспедиции, мы выполнили с честью, и в этом главный итог нашей работы.

Итак, скоро мы покинем ставший всем нам родным поселок Мирный. Но еще долго мы будем вспоминать дни, проведенные на шестом материке, работу на аэродроме под обжигающим ветром, ночные полеты на Пионерскую, полеты на Геомагнитный полюс, первые посадки на ледяных куполах, ураганы, авралы.

Вот уже на рейде Мирного стоят три судна. Они доставили в Антарктиду не только новую смену, но и все необходимое для продолжения работы в Международном геофизическом году. Мы побывали с участниками Второй антарктической экспедиции на местах наших работ, поделились опытом, который был нами накоплен в течение года. Мы оставили тем, кто нас сменил, карту Антарктиды, на которой все участники отряда сделали свои подписи. Пусть эта карта, как эстафета, пойдет от одного отряда к другому.

Все наше имущество уже находится на «Кооперации», с этим теплоходом мы уйдем к родным берегам.

А жизнь в Мирном продолжается. Из трюмов судов нескончаемым потоком идут грузы, небо Антарктики оглашается рокотом самолетов и вертолетов, научные работы не прекращаются ни на один день.

Солнце поднимается над горизонтом. Наступает новый трудовой день Мирного, а «Кооперация» медленно отходит от берега. Прощай, Антарктида!

Content

Черевичный Иван Иванович В небе Антарктиды

В АНТАРКТИДУ

В ЗНАМЕНАТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ

НА ПРИПАЕ

ЧЕРНАЯ ПУРГА

СНАЙПЕРЫ ЭФИРА

КУРС — НА ГЕОМАГНИТНЫЙ ПОЛЮС

ШТУРМУЕМ ЛЕДЯНОЙ КОНТИНЕНТ

К ПОЛЮСУ НЕДОСТУПНОСТИ

ГОВОРЯЩИЕ ПИСЬМА

ПОЧТОВЫЙ РЕЙС

НОЧЬЮ В ГОРАХ

В ПОЛЯРНУЮ НОЧЬ

И К НАМ ПРИШЛА ВЕСНА

СКОРО ДОМОЙ