Михаил Павлович Коршунов

Трагический иероглиф

1

Тихий переулок. Пожарная команда, а рядом школа. Новое пятиэтажное здание: гладкое снаружи, гладкое изнутри.

Около школы на скамейке сидит дед Валерий. Он сторож. И хотя сейчас конец мая, дед Валерий сидит в валенках. Валенки особые — на «молнии». Дед Валерий сам вшил в валенки «молнии»: удобно и модно.

Вокруг стоят детские коляски: матери ушли в магазины и оставили деду караулить детей.

Так случается ежедневно. Дед Валерий к этому привык.

Если кто из детей начинает плакать, мешать школьникам заниматься, дед развлекает спичками.

Иногда на скамейку подсаживаются пожарники. Дед Валерий любит с ними обсудить всякие пожарные новости. Где надо было снять человека с крыши или спасти, вытащить из реки или ещё что-нибудь такое сделать.

Пожарные разговаривают с дедом, смеются, когда он трясёт спичками перед колясками: «Нельзя, дед, приучать детей к спичкам!..»

Дед Валерий теперь не курит, а спички носит в кармане по привычке. И всем в школе известно, что у деда Валерия их всегда можно найти. В особенности спички часто бывают нужны буфетчице тёте Асе, чтобы разжечь газовую плиту.

Ещё спички бывают нужны директору школы Алексею Петровичу. Он курит. И преподавателю по труду Виктору Борисовичу. Потому что и он курит. Хотя, как утверждает дед Валерий, папиросы могут убить даже лошадь.

* * *

Занятия в школе на сегодня закончились. Сквозь раскрытые окна видны пустые классы. Только на третьем этаже сидят за партами ребята. У них пионерский сбор.

Это пятый класс «Ю».

Слышен голос пионервожатой Гали. Галя недовольна ребятами, стыдит их, ругает. Неудивительно: пятый «Ю» известен своими драками и скандалами.

Дед Валерий расстегнул «молнии» на валенках: припекает солнце. Тишина в школе, в колясках, в пожарном депо. Разомлели даже воробьи, пьют воду из большой лужи. Она осталась от недавней тренировки пожарных: пожарные выезжали из ворот, разматывали рукава и пускали воду.

…Вдруг школа наполнилась грохотом! Что-то затрещало, зазвенело, разбилось, посыпалось. И опять затрещало, и опять зазвенело, посыпалось. Раздался клич:

— Не знают страха тигры!

Дед Валерий поднял голову. Взглянул на окна. Пятый «Ю», конечно… Кто же ещё! Теперь там происходил не сбор, а происходила очередная битва. Могучая, сокрушительная.

В переулке дрожат заборы, гнутся деревья. Старенькие дома ухватились за свои трубы. На водопроводных и водосточных колодцах, которые посредине мостовой, подскочили железные крышки. Воробьи перестали пить из лужи и улетели подальше от школы.

Когда школа кричит и сражается — это явление серьёзное. Лошадь может быть убита.

* * *

По коридору третьего этажа бежит маленькая пожилая учительница, Клавдия Васильевна. Лицо у неё напряжённое.

Клавдия Васильевна подбегает к дверям, из-за которых доносится этот невообразимый грохот. Дёргает за ручку. Двери не поддаются.

Клавдия Васильевна дёргает ещё и ещё… Двери широко распахиваются.

Великое и, к сожалению Клавдии Васильевны, повторимое зрелище: парты сдвинуты и одна из них опрокинута; Батурин Вадим и Джавад фехтуют на визирных линейках; Ковылкин вертит за шнурки кеды, как метательный снаряд; Вова Зюликов поднял портфель и сейчас опустит его на голову соседа; Искра и Лёля тоже вертят кеды за шнурки (кеды принёс весь класс, потому что занимался физкультурой); Маруся размахивает учебником и кричит что-то дикое, коса её, подвязанная на затылке петелькой, развязалась; Таня хлопает крышкой пенала кого-то по спине и тоже кричит что-то дикое.

Лампы под потолком раскачиваются. Классная доска вспотела от напряжения, чтобы удержаться на стене. О вазонах с цветами, которые перед этим стояли на полочке, и говорить нечего: они давно на полу. Хрустят, разламываются на мелкие черепки. Топот, вой, победные выкрики.

В центре событий — братья Шустиковы. Кто же ещё!

Стася и Слава — близнецы. Они сражаются всех яростнее. И, как всегда, друг против друга.

— Прекратить! — крикнула Клавдия Васильевна. Голос её не выдержал, хрустнул и разломался, как цветочный вазон.

Клавдия Васильевна глубоко вздохнула, провела пальцами вдоль висков. Это чтобы немного успокоиться, прийти в себя.

Зрелище повторимое, но Клавдия Васильевна переносит его с большим трудом, потому что она классный руководитель пятого «Ю».

Близнецы нехотя разошлись.

И ребята разошлись тоже нехотя. У Джавада на лбу полоса от линейки. У Батурина Вадима распухла переносица. Вова Зюликов держится за колено. У Ковылкина вместо пуговиц на куртке — длинные чёрные нитки. Искра трёт пальцами виски, копирует Клавдию Васильевну. Глаза хитрые, блестящие. Она обожает скандальные истории.

На полу валяются портфели, учебники, тетради, пеналы. Валяются «Сообщения». Это лист фанеры с такой надписью.

На «Сообщениях» каким-то невероятным усилием ещё удержались списки дежурных по классу, маршруты будущих летних экскурсий и расписание по сельхозпрактике в городском парке.

Клавдия Васильевна захлопывает дверь и бежит дальше по коридору. Затем вниз по лестнице, на первый этаж, где физкультурный зал.

— Я больше не могу! Вы поглядите, что они устроили!

Зал кажется пустым. Никого не видно. Но откуда-то сверху отвечает мужской голос:

— Что случилось, Клавдия Васильевна?

— Они невозможны, эти близнецы! Эти Шустиковы! Они извели родных. Они и нас изведут. Меня, во всяком случае!

Клавдия Васильевна проводит пальцами вдоль висков, потом глубоко вздыхает. Гребешок, которым у неё подобраны сзади волосы, перекосился и вот-вот упадёт на пол. Да и сама Клавдия Васильевна от изнеможения перекосилась и вот-вот упадёт на пол.

В зале висят гимнастические канаты, стоят козлы, перекладина, брусья. Всё новенькое и в полном порядке.

Стоит ещё обыкновенный стул. На спинке стула висит пиджак. Это пиджак директора.

А сам директор медленно спускается по канату. Каждый день Алексей Петрович занимается гимнастикой. Он берёт со спинки стула пиджак и надевает его.

* * *

Алексей Петрович стремительно идёт по коридору, стремительно поднимается на третий этаж.

Лейтенант пожарников был бы доволен, если бы смотрел в этот момент на директора. Клавдия Васильевна едва за ним поспевает.

В коридоре на третьем этаже грохот и выкрики. Всё как было с самого начала.

Директор стремительно распахивает дверь класса.

Шум и крики смолкают. Драка прекращается. Хотя и не полностью, потому что Стаська и Славка закатились под учительский стол и продолжают схватку. Директора они не видят. Они вообще ничего сейчас не видят.

Пуговицы теперь отсутствовали не только у Ковылкина, но и у Вовки. След от визирной линейки был не только у Джавада, но и у Батурина Вадьки. Марусина коса не только развязалась и потеряла петельку, но и просто расплелась. Парты были перевёрнуты уже не одна, а две. И третья была готова к тому, чтобы перевернуться: встала торчком.

Кто-то держал фанерные «Сообщения» на манер щита и при виде Алексея Петровича прыгнул в сторону и спрятался за них. Это Дима. Он занимается тройным прыжком и часто прыгает: определяет, какая у него нога толчковая — левая или правая? С какой ноги он должен начинать прыжок.

Алексей Петрович наклонился и поднял с пола учебник. Потом наклонился и поднял ещё один учебник.

Близнецы увидели теперь директора. Прекратили схватку и быстро выбрались из-под учительского стола. Руки по швам. Застыли. Молчат.

За спиной каждого собралась его партия, непоколебимая, принципиальная.

Только Дима всё ещё сидел за фанерными «Сообщениями».

Алексей Петрович положил на стол учебники, спросил:

— Что будет дальше? Рим и Карфаген? «Алая роза» и «Белая»?

Ребята молчат. Слышно, как тяжело дышат. В особенности Славка и Стаська. Совсем непохожие близнецы: один чубатый, другой острижен наголо, под машинку.

— Конец наступит или нет? Я спрашиваю!

Молчание.

Древний Рим и Карфаген воевали из-за господства на Средиземном море (первая Пуническая война, вторая Пуническая война…). «Алая роза» и «Белая» — тоже из-за какого-то господства в Англии.

Стаська и Славка воевали по более скромному поводу.

Дима выпрямился и уронил «Сообщения» на пол. Классная доска тихонько шмыгнула носом.

— Вандалы и каннибалы, — сказал директор. — Носороги и боевые слоны.

Из буфета прибежала тётя Ася.

— Приедет отец и пускай заберёт домой, — показала она на близнецов. — Надо потребовать, чтобы он их выпорол!

Мимо открытых дверей проходила Екатерина Сергеевна, учительница рисования. На Екатерине Сергеевне были очки с толстыми стёклами. Глаза Екатерины Сергеевны казались большими и как бы удивлёнными.

Екатерина Сергеевна несла кофейник. Это учебное пособие, натюрморт. Его рисуют в классах, а когда не рисуют — учителя пьют из него кофе.

Екатерина Сергеевна остановилась, поглядела на ребят.

Прибежала и пионервожатая Галя.

— Я отлучилась на минутку к Дарье Ивановне. Хотела получить плакаты на складе… — сказала она, озираясь с грустью по сторонам. — И тут такое вот…

— Надо пороть ремнём, — настаивала на своём тётя Ася и взмахнула в воздухе рукой, показывая, как это делается. Рука у тёти Аси была крепкая. — Чернушина из седьмого «В» отец выпорол, и помогло. Говорят, даже не ремнём, а настольной лампой. Всё равно помогло. Бросил свои аттракционы.

— С ними разве сбор проводить… — сказала Клавдия Васильевна. — Токарев, подними сейчас же «Сообщения» и повесь на место!

Дима поднял «Сообщения» и хотел повесить на место. Но гвоздиков не оказалось: вывалились.

Дима поставил «Сообщения» в угол класса.

— Как же вы, дети… Очень некрасивый поступок. Не гармоничный… — Это сказала Екатерина Сергеевна и переложила из руки в руку кофейник, потому что кофейник был тяжёлым, а руки у Екатерины Сергеевны не были крепкими.

— Визирные линейки на что приспособили, а! — не выдержала опять Клавдия Васильевна. — Поглядела бы Марта Николаевна…

— У каждого на лбу визирная линейка, — сказал Алексей Петрович. — У Шустикова-младшего к тому же лицо в царапинах.

— А ведь я только на минутку отлучилась к Дарье Ивановне, — повторила печально Галя.

— Пол шершавый, вот и царапины, — сказал Славка. Он не желал чувствовать себя побеждённым и тем более — младшим.

У крыльца школы остановился автомобиль «пикап». На нём были нарисованы бублики, сосиски, колбасы.

В общем, натюрморты.

Из кабины «пикапа» вылез отец близнецов. Он работал шофёром, развозил по интернатам и школам завтраки и обеды.

Сейчас он опять приехал, чтобы забрать пустую посуду.

На нём были форменная фуражка и синий берет с надписью «Мостранс».

Дед Валерий хотел что-то ему сказать, но не успел. Директор вывел на крыльцо Стаську и лысого расцарапанного Славку. Отец сразу понял, что случилось.

— Значит, опять, — сказал он.

— Да, — кивнул Алексей Петрович.

Вышли на крыльцо Клавдия Васильевна, Галя и Екатерина Сергеевна с кофейником.

Отец от огорчения стянул с головы берет и вытер лоб.

— Проводили сбор о недостатках, — сказала Галя, — и вот…

— Нет-нет, — заговорила опять Клавдия Васильевна, — с ними надо что-то делать.

Весь пятый «Ю» стоял сзади близнецов. Он тоже вышел уже на крыльцо с портфелями и кедами на длинных шнурках.

Екатерина Сергеевна спустилась с крыльца и незаметно приложила кофейник к нарисованным на «пикапе» бубликам. Поглядела сквозь очки.

Тётя Ася и дежурные по буфету вынесли кастрюли, бидон и ящики.

— Забирайте, — сказала она отцу. — Вместе с ними всё забирайте.

Это она имела в виду близнецов. Ей, конечно, очень хотелось сказать о ремне, но она нашла в себе силу воли и промолчала.

Отец надел свой берет «Мостранс». Открыл задние дверцы «пикапа» и положил внутрь посуду и ящики. Потом затолкнул сыновей — одного сына и другого.

Галя сказала остальным ребятам, что они тоже могут идти домой: сбор сорван и проводить она его не будет — слишком много недостатков в один день. Батурин Вадька и Ковылкин стояли без пуговиц. Дед Валерий поглядел на них и окончательно решил, что «молнии» — это не только модно, но и практично.

Маруся, уже с опрятной косой, подвязанной петелькой, подхватила одну из колясок.

— Скажите маме, что я его забрала. — И она кивнула деду Валерию.

В коляске лежал Марусин брат, густо измазанный зелёнкой. Маруся положила к брату портфель и покатила коляску.

Шустиков-папа завёл мотор, и автомобиль тоже тронулся с места.

Екатерина Сергеевна осталась с кофейником без бубликов, но по её лицу видно было, что она приняла какое-то решение.

Ребята попрощались со всеми и пошли вдоль переулка, две партии — Славкина и Стаськина. Одна партия по одной стороне переулка, другая — по другой. Рим и Карфаген, «Алая роза» и «Белая».

Выпрямились заборы и деревья. Дома перестали держать свои трубы. С облегчением улеглись крышки на колодцах. К луже вернулись воробьи. Осторожно поглядывают на школу: тишина в школе — вещь хрупкая, обманчивая.

* * *

Автомобиль едет по улицам Москвы.

Шустиков-папа сидит за рулём грустный. С чего быть весёлым?

Сыновья дерутся. И нет этому конца. Теперь огорчится мама. Она тоже устала от этих драк.

На перекрёстке, уже совсем недалеко от дома, когда автомобиль остановился в ожидании зелёного сигнала светофора, его вдруг начало трясти. Вначале — несильно. А потом всё сильнее и сильнее…

Отец сразу понял — вспыхнула драка. Он выскочил из кабины, открыл задние дверцы. На мостовую вывалились кастрюли, ящики, выпал и покатился бидон. Тут же выпали близнецы и покатились по мостовой вслед за бидоном.

И запыхтели в жесточайшей схватке.

Из других машин выскочили водители. Начали помогать отцу растаскивать сыновей.

На светофоре давно уже зажёгся зелёный сигнал, но никто не может ехать.

Подбегает милиционер:

— Что тут происходит?

— Сыновья выпали из машины. Дерутся, — говорит Шустиков-папа. От волнения он опять снял берет и вытер лоб.

Народ смотрит на Славку и Стаську. Славка оказался расцарапанным ещё больше: асфальт — он не пол, асфальт ещё шершавее.

Шустиков-папа держит сыновей за шиворот, в каждой руке по сыну.

Прохожие говорят, что за драки народный суд наказывает до пятнадцати суток. Есть постановление исполкома. Кто не умеет себя вести в общественных местах, народный суд отправит куда следует. Да ещё остригут под машинку.

Кто-то добавил, что вон один уже и острижен.

И милиционер сказал, что за преднамеренную задержку уличного движения сыновей и оштрафовать не мешало бы. Тоже есть постановление исполкома. Славка и Стаська помалкивали.

Совсем непохожие близнецы, неодинаковые, потому что пострижены неодинаково… Только бабка с кошёлкой на колёсах догадалась, что это всё-таки близнецы, и сказала:

— В народе говорят: хворает один — захворает и другой от огорчения.

— Все вокруг заболеют, кроме них, — ответил отец и посадил Стаську в кузов автомобиля, а Славку — в кабину рядом с собой.

2

На табуретке сидит врач. Перед врачом, тоже на табуретках, сидят Стаська и Славка Шустиковы. В большом кресле сидит Шустикова-мама, тихая и несчастная.

Может быть, Славу и Стасю надо греть синим светом, как люди греют больные зубы? Травами на кипятке поить или грязью обмазывать? Имеется в стране специальная лечебная грязь. Где-то на Кавказе.

А может быть, прочесть какие-нибудь брошюры? О наследственной информации, например. Или неврологическом статусе. Она недавно купила.

Врач-психолог взял молоток и ударил Славку по колену.

— Вы чего? — закричал Славка.

А врач-психолог уже Стаську ударил молотком.

Теперь закричал Стаська.

Врач снова Славку ударил. Потом снова Стаську.

— Я вас отучу от агрессии. Я вам покажу агрессию!

И колотит молотком по ногам, по рукам. Хорошо, что ещё молоток резиновый.

Братья вертятся на табуретках, подпрыгивают.

А мама говорит:

— Извели всех дома и в школе. Классная руководительница сказала, что сама скоро к вам придёт.

— У неё что — депрессия от их агрессии?

— У нас у всех, доктор, депрессия.

Доктор взял иголку, большую, длинную. Близнецы замолкли. Что же будет?

Доктор прицелился к Стаське иголкой и уколол в руку.

— Вы чего? — закричал Стаська.

— Молчать! Сюда гляди! — Врач вытянул палец перед Стаськиным носом и начал водить вправо-влево.

Стаська смотрит на палец доктора, водит глазами вправо-влево. Потом нерешительно говорит:

— Он агрессия, — и показал на брата. — Он начинает. И тогда все его начинают.

— Кто это «все его»?

— Ковылкин. Джавад с Лёлькой. Дима.

— А почему он расцарапанный? Зелёнкой помазать, что ли… — И доктор взглянул на Славку. На его лысую голову.

— Не хочу! — ответил Славка. Он вспомнил Марусиного брата в коляске, который всегда перепачкан зелёнкой.

Доктор начал водить пальцем перед Славкиным носом:

— Молчать!

Славка давно уже молчал.

— Сюда гляди!

Славка начал глядеть на палец доктора.

— Тебя надо иголкой-то колоть, — сказал доктор. — И всех этих Ковылкиных, Лошадкиных, Верблюдкиных…

— Нет у нас никаких Лошадкиных, Верблюдкиных! — возмутился Славка. — А кто меня в классе за палец зубами?! Вот за этот палец!

Славка перестал смотреть на палец доктора и поднял свой палец к самому носу доктора.

— Вовка Зюликов с Батуриным Вадькой сзади напали. А потом ещё девчонки закричали: «Видали мы лысых в сметане!..» А я Вовку головой в грудь! И Батурина тоже головой… Я бы их всех один!..

Стаська слушал, слушал, потом спрыгнул с табуретки и закричал:

— Ты бы всех один!

Не успели доктор и мама опомниться, как близнецы крепко вцепились друг в друга и повалились на ковёр.

Мама закричала:

— Какой стыд! Какой позор!

Засуетилась вокруг сыновей, норовя как-то схватить за штаны Славку или Стаську. Но разве их так просто схватишь, когда они катаются по ковру, пинают друг друга коленями, рычат и всё, что попадается на пути, опрокидывают — стулья, табуретки, тумбочки?

Врач схватил кувшин с водой и выплеснул воду на близнецов.

Драка затихла. Только вначале драка зашипела, вроде горячих углей.

Стаська и Славка поднялись мокрые и взъерошенные. От них пахло палёным.

Мама, красная, взволнованная, тяжело дышала, как будто сама дралась. Врач-психолог тоже тяжело дышал, отдувался. Присел на табуретку с кувшином в руках. Взглянул в кувшин и допил остатки воды.

Показал маме на другую табуретку, чтобы она тоже присела и отдышалась. Мама присела.

— Странно, — сказал врач, глядя на Славку. — Царапин не прибавилось.

— Ковёр не шершавый, — ответил угрюмо Славка. — Потом, я был наверху Стаськи.

Стаська в ответ сжал кулаки. А Славка в ответ пригнул свою лысую голову.

Опять загорелся, вспыхнул уголь.

Врач сказал медсестре:

— Уведите в коридор.

Когда дверь за близнецами закрылась, мама не выдержала и горестно сказала:

— Бежать куда-нибудь или в омут головой.

Это у мамы началась депрессия от агрессии.

Вот по какой причине люди (а именно родители) падают в реку или оказываются на крыше дома. И тогда на помощь им спешат пожарники.

— Скажите, а вы бы смогли полюбить лысого? — вдруг спросил доктор.

— Что? — подняла лицо мама. — Не понимаю.

— Лысого вы бы смогли полюбить?

— Лысого?

— Да. Лысого мальчика. Понравился бы вам лысый мальчик в пятом классе?

— Давно не училась в пятом классе, — пожала растерянно плечами мама.

— А вы вспомните.

Мама начала вспоминать.

— Ну и как же? Полюбили бы лысого мальчика в пятом классе?

— Воспитатели просили кого-нибудь остричь. Мы подумали — и остригли Славку. Он считался младшим.

— Когда вы остригли его впервые?

— В детском саду.

— Детский сад — не пятый класс.

— Иначе нельзя. Все запутаются — кто Слава, кто Стася. Они сделаются похожими близнецами. Просто одинаковыми!

— По-вашему, лучше, чтобы продолжались эти войны. Как они называются?..

— Пунические.

— А говорите, давно учились в пятом классе.

Мама рассмеялась.

— У них скоро день рождения. Объявлю, что Слава может отпустить причёску.

— День рождения — обязательно. С пирогами и музыкой. Пригласите всех этих Ковылкиных, Лошадкиных, Верблюдкиных. Девчонок, которые насчёт сметаны. И о причёске скажите. Да чтобы перед всеми.

— Я понимаю.

— Купите ещё животное.

— Животное?

Мама опять перестала понимать доктора.

— Собаку. Маленькую. Неважно… На Птичьем рынке сколько угодно продаются. Будет их общим другом.

— Я на всё готова, — решительно заявила мама.

Она вынырнула из омута, слезла с крыши.

3

По улицам Москвы едет автомобиль. За рулём автомобиля отец близнецов.

Рядом с ним сидит маленький пёс. Очень смешной с виду: длинный и на коротких лапах. Иногда цепляется лапами за край окна и стоит во всю длину столбиком, выглядывает в окно. А потом снова опускается и сидит, думает о чём-то.

Ездить по городу для пса приятнее, чем продаваться на Птичьем рынке, где его сегодня и купил этот человек в берете.

Человек с ним разговаривает. Иногда достаёт сигарету и закуривает. И тогда тоже молчит, сам о чём-то думает. Человек в берете — негромкий и ласковый. Достаточно взглянуть на его глаза и руки, чтобы понять это. Даже автомобиль, понимает и ездит по городу негромко и ласково.

В одном месте, где они сгружали товар, у человека спросили: кто это с ним? Пёс догадался, что спросили о нём, потому что взглянули в его сторону. А он как раз стоял столбиком. Человек ответил своё негромкое и ласковое.

А на одном перекрёстке, пока на светофоре горел красный сигнал, к машине подошёл милиционер:

— Как сыновья, хулиганствуют? — Потом удивился: — Что за длинный зверь?

— Трамвайчик. Будет жить у моих мальчишек.

Пёс побаивался милиционера. Он прижался к сиденью и застыл, длинный и на коротких лапах. Действительно, похож на трамвайчик. Не хватало только ролика на конце хвоста.

Сегодня по Птичьему рынку тоже ходил милиционер и строгим голосом говорил:

— Уберите борзых с проезжей части. Я кому сказал? Ать-два!

А никаких борзых вовсе и не было. А так… разные простые собаки. На проезжую часть их выставили хозяева, чтобы всем они были видны. Чтобы поскорее купили.

И пёс стоял. А потом он увидел машину, которая остановилась около него.

Из машины вышел человек в берете, поглядел на всех «борзых» и вдруг сказал:

— Вот какой Трамвайчик! Садись в кабину.

Пёс догадался, что это его новое имя и что это его новый хозяин.

Из разговоров человека в берете с разными людьми пёс ещё понял, что вечером они приедут на день рождения к его сыновьям и что он будет жить с ними. И что один из сыновей почему-то острижен под машинку, а другой носит чуб. И поэтому сыновья неодинаковые. Но что сегодня тот, который острижен, получит в подарок тоже чуб. Ему разрешат его отпустить. И тогда сыновья сделаются одинаковыми.

А потом пёс устал и ездил по городу уже сонный. И все разговоры слышал сквозь сон.

Трамвайчик был счастлив, что стоял на проезжей части и что его увидел этот человек и купил — простую собаку на рынке.

4

За учительским столом сидит Екатерина Сергеевна. На столе стоит кофейник и лежит бублик.

Это новый натюрморт. Ребята рисуют.

Слава сидит на четвёртой парте в третьем ряду, а Стаська — во втором ряду на первой парте.

Славка сидит с Марусей. Её недавно к нему посадили. Маруся совершенно не поддерживает Славку, но её всё-таки посадили. Из педагогических принципов: она должна влиять на Славку положительно. Она ведь уже влияет положительно на своего брата в коляске. Но как только между братьями затевается сражение, Маруся немедленно оказывается на стороне Стаськи.

Симпатизирует — вот и всё. Славка понимает. И Таня Фуфаева симпатизирует Стаське. А могла бы держать нейтралитет, потому что спокойная и выдержанная. Это Клавдия Васильевна так считает, что она спокойная и выдержанная. И вообще самая сознательная в классе.

И Лёлька Горбачёва могла бы держать нейтралитет, и Женя Евдокимова.

А как Стаське не симпатизировать, когда он красуется своим чубом. Причёсывает его или нарочно разворошит и ходит, корчит из себя битника вроде Чернушина из седьмого «В», пока того не выпороли настольной лампой.

Джавад говорит, что он со Стаськи скальп снимет. И волосы долой. Навеки! Если только потом нейлоновые не приделают.

Клавдия Васильевна шум большой затеяла, когда про скальп узнала. Портфели ребят пересмотрела, которые за Славку. Чтобы никаких острых предметов. А то учительница ботаники Нина Игнатьевна велела приносить на уроки ножики и делать в классе срезы древесной коры.

Клавдия Васильевна по этому поводу разговаривала с Ниной Игнатьевной, советовалась. И тогда Нина Игнатьевна сама приготовила срезы.

И на сельхозпрактику в городской парк Нина Игнатьевна временно перестала водить ребят, чтобы не давать им в руки лопаты и грабли.

Сзади Славки и Маруси сидят Ковылкин и Дима. Помогают Славке справляться с Марусей, если она уж очень начинает его воспитывать. Они в Славкиной партии, его люди.

Правда, сзади Ковылкина и Димы сидит Батурин Вадька. Он немедленно заступится за Марусю, потому что принципиальный. Когда идёт к доске отвечать, незаметно стучит Славку по макушке. Макушка у Славки лысая и стучать — одно сплошное удовольствие.

Где же его принципиальность в тот момент? Справедливость?

Вадька говорит — удержаться нет сил.

Что Вадька, Дима иногда стучит и Ковылкин! Им, видите ли, спросить что-нибудь у Славки надо. Так нет, чтобы шёпотом окликнуть, а они по макушке пальцем. Славка однажды с ними чуть не подрался. Но потом подумал, что это будет полная междоусобица: свои со своими.

Ребята сидят, рисуют кофейник с бубликом.

Екатерина Сергеевна вызывает к себе по одному ученику с альбомом и проверяет домашнее задание. Надо было сделать рисунок. Любой. Произвольная композиция.

— Евдокимова Женя, — говорит Екатерина Сергеевна.

Женя поднимается из-за парты и подходит к учительскому столу. Показывает альбом.

Екатерина Сергеевна рассматривает её рисунок.

— Моряк в лодке… Но почему он прозрачный, моряк твой?

Женя молчит.

— А это что на берегу? Камни?

Женя молчит.

— Камни должны быть нарисованы не чёрточками, а в объёме. — Екатерина Сергеевна карандашом рисует на берегу новые камни в объёме. — Поняла?

Женя кивает — она поняла. Женя никогда не скажет лишнего слова.

— Иди на место, — говорит Екатерина Сергеевна и вызывает Искру.

— У меня новый альбом, Екатерина Сергеевна. Рисунок в старом остался.

Искра всегда что-нибудь придумает, выкрутится. Рисунок не сделала и вот придумала, выкрутилась.

— Следующий раз принесёшь.

Екатерина Сергеевна вызвала Диму.

— У тебя небо не в цвете, — сказала Екатерина Сергеевна, разглядывая рисунок Димы. — Проваливается. Взгляни в окно.

Дима взглянул.

— Разве оно такое?

— Какое?

— Не в цвете?

— Что-то есть.

— А у тебя ничего нет.

— Дорисовывать всё до точки — скучно и не современно, — сказал Вовка Зюликов.

Он тоже в своё время считал себя битником и даже создал картину методом поп-искусства (как рисуют где-то в Европе): на большую тряпку прилепил обрывки старых тетрадей, газет, этикетки от консервных банок и просто консервную банку. А бывает, что в Европе возьмут матрац, обольют краской и говорят: картина. Или дверь украсят помидорами.

Вот что такое поп-искусство.

Славка сидел и думал: скоро его вызовут. Очень хорошо. И он устроит нечто вполне современное. Стаська потешался сегодня в классе, что вот какой Славка расцарапанный. Ладно, поглядим ещё.

У Маруси Славка попросил пузырёк с зелёнкой. Она всегда носит зелёнку для брата.

Маруся зелёнку дала: попросил человек раненый, расцарапанный, побеждённый, так сказать, лежачий. А лежачего не бьют.

— Шустиков Станислав, — вызвала Екатерина Сергеевна.

Она близнецов называет полными именами: Стаську — Станиславом, Славку — Вячеславом.

Стаська протянул с первой парты свой альбом.

В классном журнале Стаська записан раньше Славки, потому что считается старшим. И у него все преимущества. А Славка считается младшим, и поэтому у него никаких преимуществ, а одни потери. Кому надо было Средиземное море, кому в Англии что-то ещё, а Славка добивался только равенства и братства!

Екатерина Сергеевна долго разглядывала Стаськин рисунок. Не поняла, для чего нарисован на табуретке вроде бы мальчик и по нему вроде бы ударяют молотком.

Стаська встал с места и разъяснил:

— Это Славка. Его портрет.

— Тогда при чём тут молоток? — Екатерина Сергеевна подозревала, что столкнулась с поп-искусством.

— Это врач стучит по Славке молотком. По ногам и рукам.

— Наверное, не молотком, а молоточком, — сказала Екатерина Сергеевна и обратилась к Славе: — Не такой же он огромный. Правда, Вячеслав?

Но Славка (Вячеслав) не успел ответить, как Стаська (Станислав) перебил его:

— Иголкой ещё кололи. Проверяли, психопат он или нет.

— А тебя не кололи? — Славку даже затрясло от негодования. — И ты психопат!

— Меня не специально, а за компанию.

— Психопат за компанию! — крикнул Джавад. Он заступился за Славку. Его человек.

— Сами вы все психопаты за компанию! — крикнула Таня, хотя спокойная и выдержанная. Она заступилась за Стаську. Потому что она Стаськин человек.

Женя молча кивнула, согласилась. Ещё один Стаськин человек.

— Что такое, дети! Вы оскорбляете друг друга.

Стаська стоял и загораживал кофейник с бубликом. Поэтому с задних рядов закричали, чтобы сел и не загораживал натюрморт.

Искра громче всех кричала, делала вид, что старается, рисует в новом альбоме.

Когда все немного успокоились и снова начали рисовать кофейник с бубликом, Екатерина Сергеевна наконец вызвала к себе Славку:

— Шустиков Вячеслав.

Он уже давно приготовился, ждал. Схватил альбом в одну руку, а другую руку опустил в карман.

Быстро пошёл к учительскому столу. Поравнявшись с первой партой, где сидел брат, выдернул руку из кармана. И не успел Стаська и рта раскрыть, как ему на голову опрокинулся пузырёк зелёнки.

Стаська сидел неподвижный. Это от растерянности. Иначе не объяснишь. По его голове текла зелёнка. И Стаська медленно превращался в нечто зелёное. Человек не человек… Матрац не матрац…

Глаза Екатерины Сергеевны стали совсем большими, потому что их не только увеличивали стёкла «плюс», но и сами глаза у неё ещё увеличились. От необычайной степени удивления. А потом Екатерина Сергеевна подняла на лоб очки: решила — обман зрения.

Славка торжествующе глядел на брата. Он знал, что происходящее — не обман зрения.

Даже молчаливая Женя произнесла три лишних слова сразу:

— Вот так ну!

Искра была счастлива. Она обожает скандальные истории и великие повторимые зрелища. Но это зрелище было неповторимым!

Когда Стаську увидела Клавдия Васильевна, которую немедленно вызвали с урока из другого класса, она закричала:

— Устроить всё в такой день! Ведь у них сегодня день рождения! У этих Шустиковых!

Потом глубоко вздохнула и потёрла пальцами виски. Это не помогло ей успокоиться, и она хотела ещё что-то крикнуть. Но тут из ворот пожарного депо выехали пожарные и громко загудели сиреной. То ли они спешили на пожар, то ли опять занимались тренировкой.

5

Учительская комната.

Стоит большой длинный стол, а вокруг него стулья. Стол и стулья предназначены для заседаний педагогического совета.

На столе часто можно увидеть стопочки тетрадей: кто-то из учителей собрал тетради, чтобы проверить их. Лежат дневники. Тоже собрали и будут проверять, делать всякие обидные для учеников записи — кто, чего, когда…

Стоит и телефон. Отводная трубка от него на другом маленьком канцелярском столе, который отгорожен от учительской шкафом. Получился «кабинет». Принадлежит Алексею Петровичу.

В шкафу хранятся папки с личными делами учеников, тематические планы, методики, классные журналы.

На столе у Алексея Петровича табель-календарь, автоматическая ручка-ракета на подставке, пепельница, тоже стопочки тетрадей, потому что Алексей Петрович не только директор школы, но и преподаватель истории.

На острый конец ручки-ракеты завхоз Дарья Ивановна и другие учителя надевают записки — сообщают директору, кто ему звонил и что спрашивал, различные телефонограммы.

Есть в учительской умывальник с полотенцем. Здесь учителя отмывают руки от мела. Без мела нельзя учить учеников — всем известная истина.

Есть ещё настенные часы. Поворачивают специальный диск, на котором размечены секунды. Называются часы электропервичными. Они автоматически включают школьный звонок.

Ребята, когда попадают в учительскую, стоят около часов и смотрят, как поворачивается диск: точно каждую секунду.

Но сегодня ребята сгрудились около умывальника. Это сгрудился пятый «Ю». Не было здесь только Славки. Он куда-то убежал.

Пионервожатая Галя наклонила над умывальником голову Стаськи и намыливала чуб. Руки у Гали были зелёными. Она тёрла голову Стаськи, поливала из крана водой. Стаська негромко стонал, жаловался, что вода холодная и течёт за воротник.

Ковылкин и Дима были в восторге — здорово Славка разделался с братом и его чубом. Как говорится, враг разбит и обращён в бегство. Хотя и неизвестно, где, собственно, победитель? Где Славка? Вроде он сам в бегстве.

Электропервичные часы поворачивали диск, но звонок уже не звенел: уроки закончились. Алексея Петровича в школе не было, поэтому он не мог приобщиться к общей деятельности.

Клавдия Васильевна побежала в химический кабинет: может быть, преподавательница химии из старших классов посоветует, чем смыть зелёнку.

А Екатерина Сергеевна всё ещё никак не могла прийти в себя, и глаза её по-прежнему были гораздо больше, чем просто увеличенные стёклами очков.

Лёлька жевала бублик-натюрморт. Бублик был свежим и вкусным. Даже в такой ответственный момент Лёлька не могла удержаться, чтобы его не съесть. Бублик — учебное пособие, но в суматохе про него все забыли. А Лёлька не забыла. Она никогда ничего не забывает, что касается еды.

Маруся помогала мыть Стаське голову. Она не может себе простить, что Славка так легко её обманул: лежачий, лежачий, а хитрый… вроде Искры. Марусе казалось, что она соучастница в преступлении, потому что дала Славке зелёнку. Поверила, что Славка будет смазывать свои раны-царапины. Кому поверила!

И всё из-за этих педагогических принципов!

Маруся старается изо всех своих сил.

Вытирает Стаське лицо, чтобы в глаза не попало мыло.

Стаська вдруг заорал:

— Щиплет! — и вырвался из рук Гали и Маруси.

С него посыпалась зелёная пена, ребята едва успели отскочить.

В учительскую пришли учителя пятого «Ю»: Нина Игнатьевна по ботанике и Марта Николаевна по географии.

Они с трудом протолкались в дверях, потому что там тоже стояли ребята из других классов.

Веселились, хохотали.

Учительница географии Марта Николаевна покачала головой:

— Пятый «Ю» будет зелёным. Лесостепь, а не класс.

Нина Игнатьевна подальше обошла умывальник, потому что на ней была светлая кофточка и светлая юбка. А Нина Игнатьевна совершенно не хотела превращаться в лесостепь вместе с пятым «Ю».

Стаську возвратили к умывальнику. Подсунули голову под струю воды.

Галя опять намыливает Стаську. Стаська мотает головой, кричит:

— Горячо!

Прибежала Клавдия Васильевна. С ней лаборантка из химического кабинета.

Глянула на Стаську и засмеялась:

— Кто тебя так?

— Брат родной, — ответила Клавдия Васильевна.

Лаборантка принесла пробирку с каким-то гидратом фталатом:

— Попробуем. Дайте тряпку.

Смочила кусок чистой тряпки составом. Вытерла Стаське лицо. Потом волосы.

— Должна произойти реакция. Нейтрализации.

Лицо посветлело — реакция произошла. А волосы не посветлели — реакции не произошло.

— В такой день… — говорила Клавдия Васильевна. — В день собственного рождения…

Лаборантка продолжала тереть Стаське волосы, подбавляя из пробирки гидрата фталата. Но волосы оставались зелёными: реакции не происходило.

Тётя Ася предложила ещё принести горячей воды, но при этом сказала:

— Только — пороть! — и взмахнула пустым кофейником, будто, настольной лампой. — Приедет отец, и надо потребовать, чтобы он их в конце концов выпорол!

Нина Игнатьевна сказала, глядя на Стаську:

— Его надо остричь.

Зелёный Стаська вырвался из рук лаборантки и кинулся вон из учительской.

* * *

А куда девался Славка, родной брат?

Он решил спрятаться в подвале школы, в мастерской, где занимаются уроками труда.

Единственное, что по-настоящему волновало Славку, это день рождения. Весь класс приглашён в гости! Пироги с музыкой!

В мастерской Славка увидел Виктора Борисовича.

Славка думал, что сейчас никого не будет, но Виктор Борисович был ещё здесь. Разложил вокруг себя классные журналы: подводил итоги к концу учебного года.

— Тебе что, Шустиков?

— Я вот… — замялся Славка, не зная, что придумать. — Пришёл вот.

— Вижу, что пришёл.

— Трудом хочу позаниматься, — сказал вдруг Славка. — Дополнительно.

Виктор Борисович удивлённо переспросил:

— Трудом? Дополнительно?

— Ага.

Чего удивляться? Один из седьмого «В» (не Чернушин, а Панков) занимался дополнительно даже дисциплиной. Дома занимался.

— Попилю какое-нибудь железо или посверлю.

— У вас с братом день рождения, кажется?

— Ага. Будет. Вечером.

Славка старался отвечать невозмутимо, чтобы Виктор Борисович не заподозрил чего-нибудь. Оказаться сейчас наверху в учительской Славке не улыбалось.

Он живо представил себе, как бушует Клавдия Васильевна. Какой расправы требует тётя Ася. А директор? Ещё неизвестно, чего он потребует.

Мама обещала — вечером будут вручены подарки. Намекала на что-то важное.

И вдруг… подарки рухнут! И пироги с музыкой!

Славка поторопился. Определённо. Не хватило выдержки. И мудрости тоже. В борьбе надо проявлять мудрость. Кто-то предупреждал из этих… древних.

А может быть, всё ещё обойдётся?

И не беда, что мудрости не было. Плевать на мудрость!

Славка представил себе Стаську с зелёной головой и не удержался — засмеялся от удовольствия.

— Ты что? — спросил Виктор Борисович. Он Доставал из ящика напильник и металлическую заготовку. — Становись к тискам — вот и будешь трудиться.

— Задвижка?

— Навеска. А что мы делали на прошлом занятии?

— На прошлом?

— Да.

— Совки. Нет, скобки.

— Совки или скобки?

— Сверлили что-то. Нет, хотел сказать — пилили.

— А всё-таки пилили или сверлили?

Славка испугался — двойку закатает. Надо же было удрать с прошлого занятия! И куда-то бездарно удрал с Вовкой Зюликовым. Чуть ли не в ларёк пить воду и разглядывать на афишах эстрадных певиц. Подрисовывать им бороды и усы.

— Мы повторяли устройство дрели, Шустиков.

— Правильно… Дрели, — быстро согласился Славка.

Виктор Борисович среди прочих журналов нашёл журнал пятого «Ю».

— Шустиков, ты поступил разумно, что явился на дополнительный урок. Займёшься навеской, а потом ответишь устройство дрели. И о совках и скобках выясним вопрос.

— У меня день рождения, — окончательно испугался Славка. — Вы же сами сказали.

— Получишь приличную оценку, и будет тебе подарок от меня. — Виктор Борисович открыл журнал.

— А если двойку?

— Это огорчит твоих близких и меня в том числе.

«Да, — подумал Славка. — Близкие уже огорчены».

Славка прислушался… В коридоре тихо. Лишь бы Виктор Борисович не поднялся в учительскую. Заправил в тиски навеску и взял напильник.

«Н-да, товарищ ученик, — сказала бы учительница географии Марта Николаевна, — странно у вас начинается день рождения».

* * *

По улице идёт человек в большом почтовом конверте на голове. Конверт надет как шапка.

Это Стаська. Он идёт в конверте, чтобы никто не видел его зелёной головы.

Стаська спешит, и он знает куда: есть только одно место, где ему могут помочь.

Екатерина Сергеевна посоветовала. Она добрая и всегда посоветует что-нибудь доброе, не то что Нина Игнатьевна: срез коры, срез чуба — для неё безразлично. А для Стаськи вовсе не безразлично.

Где тогда его преимущество?

Дунул ветер, и у Стаськи с головы улетел конверт. Стаська кинулся догонять. Конверт погнало ветром прямо на перекрёсток.

Стаська бежит между троллейбусами и автобусами. Грузовиками и такси. Сверкает зелёной головой. Надо скорее догнать конверт. А то посыплются насмешки. Он уже хлебнул горя, пока шёл без конверта.

Стаська выскочил на тот самый перекрёсток, на котором они со Славкой дрались, когда вывалились из «пикапа». Вдруг заметил того самого милиционера…

Этого ещё не хватало!

Милиционер приготовился было свистеть, но Стаська успел схватить конверт, надеть на голову и скрыться за троллейбусом.

Вот так день рождения! Ничего себе денёк. Не соскучишься!

С братом он как-нибудь рассчитается. И с его дружками-приятелями.

Наступит его час. Пробьёт его час. Или как правильно будет — Стаська даже запутался, — чей час должен пробить? Его час или их час? Славкин и его дружков? В общем, неважно.

Стаська шагает по тротуару и читает вывески и объявления: пирожки, котлеты, фотоателье.

Не то.

Перчатки, соки, книги. Кулинарные изделия, комплексные обеды, выставка-распродажа колбасных изделий. Всё не то, что ему надо.

Месячник распродажи пуговиц.

Стаська остановился. Смешно. Целый месяц можно покупать пуговицы. После сражений в классе всегда летят пуговицы. Такие месячники просто необходимы.

Стаська натолкнулся на Лёльку. Лёлька покупала в палатке эскимо.

— Стасик! — закричала Лёлька. — Твой портфель в школе остался.

Стаська махнул рукой. Ему было не до портфеля и не до Лёльки. Но Лёлька шла уже сзади.

— А на день рождения приходить? — Она развернула эскимо и откусила первый кусочек. От удовольствия зажмурилась.

— Приходить. — Он хотел поскорее отделаться от Лёльки.

— А на дне рождения ты будешь в этом конверте? Где ты его взял?

— На почте купил. Некогда мне. Понимаешь? — И Стаська прибавил шагу. Но и Лёлька прибавила шагу.

— Ты опять в битники записался?

— Отстань!

Возле бакалеи Стаська и Лёлька увидели детскую коляску. В коляске лежал измазанный зелёнкой Марусин брат. Стаську передёрнуло: Марусиного брата он сейчас просто видеть не мог.

Лёлька вошла в бакалею, чтобы узнать, что там, может быть вкусное, покупает Маруся. А Стаська отправился дальше. Наконец он увидел то, что искал, — химчистка.

Робко открыл двери и вошёл.

У прилавка стояла очередь с узелками, сумками и чемоданами. Стаська спросил, кто в очереди последний. Ему сказали.

Очередь продвигалась медленно. Из сумок, узелков и чемоданов люди доставали кофты, свитера, пиджаки, брюки. Сдавали приёмщице в чистку.

Кто-то достал ковёр. Ничего, приняли.

Стаська внимательно прислушивался, о каких пятнах говорят. Что здесь выводят, а что не выводят.

Сливочное масло выводят, а подсолнечное не выводят. Красную тушь выводят, а чернила не выводят. И кофе не выводят, и пиво не выводят, и мастику. А чай выводят.

Худой и высокий дядька в шляпе доказывал, что мокрая чистка лучше сухой. А другой дядька, с баулом, говорил, что наоборот — сухая чистка лучше мокрой. Потому что в сухой чистке вещи лучше гладят.

Стаська стоял и думал: а что это за чистка, в которую он пришёл, — мокрая или сухая? И вообще ему в какую — мокрую или сухую?

Дядька с баулом, когда наступила его очередь, раскрыл баул и вытащил одеяло. Приняли, как и ковёр. Ничего не сказали.

А худой и высокий дядька сдал шляпу: снял её с головы, и всё.

Стаську это взбодрило. С головы сдают шляпу, а он покажет голову.

Мимо окна химчистки прошли Лёлька и Маруся. Лёлька что-то жевала из бакалейных товаров. Маруся катила коляску с братом. Стаська присел на пол, чтобы они его не заметили.

Приёмщица наклонилась через прилавок, спрашивает:

— Гражданин, у вас что?

— У меня вот, — поднялся Стаська, снял с головы конверт. Смущаясь, вытянул шею и повертел головой. — У меня голова… Пятно на голове…

Приёмщица потрогала волосы.

— Чернила?

— Зелёнка.

— Это всё равно что чернила.

— А у вас какая чистка — мокрая или сухая?

— Тебя не спасёт ни мокрая и ни сухая. В парикмахерскую надо.

— Что? Наголо? — завопил Стаська, схватил конверт и выбежал на улицу.

* * *

В школе по коридору крадётся Славка. Он крадётся в свой класс, чтобы забрать портфель.

Все как будто бы разошлись. Но Славка соблюдает осторожность: человек никогда не гарантирован от непредвиденных встреч. Такова жизнь.

Славка пробирается от укрытия к укрытию перебежками. Так обычно пробираются опоздавшие. Они тоже не любят непредвиденные встречи — с учителями или с Алексеем Петровичем.

Славка благополучно добрался до третьего этажа. Повременил. Огляделся. Ему показалось — мелькнула вдалеке тень. Тоже вроде кто-то пробирается.

Славка вскочил в класс, подбежал к своей парте. Вытащил портфель и начал укладывать тетради, учебники, альбом для рисования.

Вдруг дверь класса скрипнула и открылась.

Славка спрятался под парту. Может быть, это нянечка. Может быть, дед Валерий.

В класс вошёл Стаська. На голове — почтовый конверт. Славка затаился, перестал дышать. Сидит размышляет: что теперь будет? Для чего здесь Стаська? Вот уж встреча непредвиденная!..

Стаська подошёл к своей парте, вытащил портфель. Значит, тоже за вещами. Соберёт их и уйдёт.

Стаська собрал было уже портфель, как вдруг поглядел в сторону парты брата.

Увидит или не увидит? В лице Стаськи что-то переменилось, и он вдруг начал красться.

«Увидел», — подумал Славка. Но он ошибся: брат, соблюдая осторожность, крался к его портфелю.

Славка на четвереньках кинулся из класса в коридор.

Стаська вначале растерялся, но потом тоже кинулся в коридор.

Славка помчался вниз, в подвал. Где же прятаться, если не в мастерской?.. Стаська гнался по пятам. Славка вбежал в мастерскую. И Стаська ворвался в мастерскую.

Дверь за ними захлопнулась…

* * *

Около школы на скамейке сидит дед Валерий. Он, как всегда, в валенках на «молнии», хотя солнце светит по-летнему. И, как пишут в диктантах школьники, «на небе ни облачка».

К деду подсел Виктор Борисович: он вышел за спичками, чтобы прикурить сигарету. И вообще чтобы немного передохнуть от мастерской и классных журналов.

У деда Валерия оставалась одна лишь коляска: остальных младенцев матери уже разобрали. В коляске висел игрушечный попугай. Он привлекал внимание воробьев. Они летали низко и разглядывали попугая.

Подъехал знакомый автомобиль. За рулём Шустиков-папа. Рядом с ним сидел директор школы, а между ними Трамвайчик.

Шустиков-папа и Алексей Петрович вышли из машины. Вслед за ними выпрыгнул Трамвайчик.

Воробьи перестали разглядывать попугая и начали разглядывать Трамвайчика. Такой собаки в переулке ещё не было. Трамвайчик вынужден был на них даже гавкнуть.

Это он гавкнул впервые за весь день. Он не сторонник гавканья. Он любит тихо предаваться размышлениям над жизнью.

А сегодня было над чем поразмыслить: для него начиналась новая жизнь.

Алексей Петрович поздоровался с дедом Валерием и Виктором Борисовичем. Он был в отличном расположении духа — ничего ещё не знал.

На крыльцо вышла тётя Ася. Как только увидела директора и отца близнецов, начала рассказывать, что случилось.

Она показала зелёные пятна, которые остались у неё на руках. Хотела показать пятна, которые остались даже на школе.

Отец слушает, и лицо его становится всё печальнее и печальнее. Он достал сигарету и закурил.

— Где они сейчас?

Тётя Ася пожимает плечами: она не знает.

И дед Валерий не знал: ребята входят в школу и выходят из неё по многу раз. И никак не упомнишь, кто остался ещё в школе, а кто ушёл совсем.

Виктор Борисович сказал, что у него дополнительно занимался Слава.

— Не занимался, а прятался, — опять заговорила тётя Ася. — Об этих близнецов все нервы испортишь. Клавдия Васильевна об них совершенно испортила нервы. И вот теперь руки. — И тётя Ася опять показала свои руки.

— Для меня тоже было странным, что он явился дополнительно заниматься трудом, — задумчиво проговорил Виктор Борисович.

Дед Валерий пытался ещё вспомнить, что Стаська вроде бы возвращался в школу, а может, он и путает. На голове у Стаськи что-то странное было, но не зелёное.

Директор, Виктор Борисович и отец близнецов молча курили. Наконец директор сказал отцу, чтобы он спокойно продолжал работать и не волновался. Всё будет в порядке и в отношении сыновей и дня рождения. В этом заинтересованы сами близнецы. Директор кое с кем договорится и подготовит всему классу одну воспитательную меру. На этот раз, кажется, достаточно энергичную.

В машину погрузили пустую посуду, Шустиков-папа сел за руль, посадил Трамвайчика, и они уехали.

Алексей Петрович пошёл наверх, в учительскую, в свой кабинет. Тётя Ася пошла вслед за директором, она всё-таки хотела показать ему пятна на школе. Виктор Борисович остался на крыльце. Поговорил ещё немного с дедом Валерием об окончании учебного года, об отчётности, которая кого угодно измучает.

В коляске заплакал ребёнок.

Дед Валерий встал с крыльца и подошёл к нему. Погремел коробком со спичками. Потом чирикнул и даже хрюкнул.

Виктор Борисович громко смеялся и, кажется, забыл об отчётности.

Игрушечный попугай завертелся от восторга и перевернулся вверх ногами.

Коляска успокоилась, перестала плакать.

Из магазина вернулась молодая женщина с покупками. Сложила всё в коляску, кивнула ласково деду Валерию и покатила коляску домой. Среди прочих свёртков выделялась коробка с пирожными.

— Что-то много нынче пирожных наблюдается, — сказал дед, возвращаясь на крыльцо школы. — Не иначе, к празднику Шустиковых куплены.

* * *

Стаська и Славка стоят в мастерской и размахивают автоматическими ручками. Перед ними раскрытый классный журнал.

— Теперь всем твоим конец! — кричит Стаська.

— И твоим!

— И тебе самому!

— И тебе самому тоже!

По коридору подвала кто-то идёт.

Братья замолкают, чувствуют опасность.

Шаги ближе и ближе.

Стаська отскакивает от классного журнала. И Славка отскакивает от журнала.

В мастерскую входит Виктор Борисович. Он поражён.

Не верит своим глазам.

— Опять здесь?! И оба?

— Да, — говорит Славка и напряжённо смотрит то на классный журнал, то на брата.

— Что, теперь ты пришёл позаниматься трудом? — спросил Виктор Борисович Стаську.

— Я? Трудом?..

— Дополнительно, а?

— Я за ним пришёл, — нашёлся Стаська.

— За ним? А почему на голове конверт?

— Письмо писать будем… бабушке или дедушке. — Теперь Славка нашёлся.

— Понимаю. И ручки приготовили.

— Да.

— А я слышал, вы обливаетесь зелёнкой по случаю дня рождения. Дерётесь.

— Разве мы сейчас дерёмся? — притворно удивился Стаська. — Мы сейчас не дерёмся. — Стаська продолжает напряжённо смотреть на классный журнал, потому что Виктор Борисович взял его в руки.

Славка тоже не отрываясь смотрит то на Виктора Борисовича, то на классный журнал. Сию минуту Виктор Борисович всё увидит!

Но Виктор Борисович, не глядя, захлопнул журнал и положил его вместе с другими журналами.

— Мне кажется, вы свободны. Письмо бабушке или дедушке не обязательно писать в слесарной мастерской.

— Конечно, — с облегчением ответил Славка.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Стаська.

— Только что приезжал ваш отец с каким-то Трамвайчиком.

Но близнецы были словно парализованные и ни на что не откликались.

— Я тоже пойду, — сказал Славка. — Портфель забрать надо.

— И я заберу портфель.

— Невероятно. Занимаетесь дополнительно трудом, письмо пишете. Невероятно!

— Угу, — буркнули братья Шустиковы.

Виктор Борисович, Стаська и Славка вместе пошли наверх. Виктор Борисович нёс классные журналы.

Дойдя до учительской, он кивнул братьям и исчез в дверях.

Братья остались стоять. Может быть, впервые за многие годы они стояли рядом тихо и мирно.

Стаська наклонился и хотел заглянуть в замочную скважину. Ему мешал конверт. Тогда в скважину заглянул Славка.

— Кладёт журналы в шкаф. И наш тоже.

— Надо украсть. И выбросить. Вроде потерялся.

— Украдёшь… Запер шкаф на ключ. — И вдруг Славка отскочил от скважины. — Там Алексей Петрович!

Стаська повернул конверт поперёк головы и тоже заглянул в замочную скважину. Потом приложил к скважине ухо.

— По телефону разговаривает. О нас с тобой.

— Бежим отсюда!

— Погоди. И о пожарной команде что-то. «Товарищ лейтенант, говорит, энергичная мера… товарищ лейтенант…»

— Бежим! — теребил брата Славка.

— А о каком трамвае говорил Виктор Борисович? — вспомнил вдруг Стаська.

— Не знаю. Здесь нет трамваев.

Братья помчались на третий этаж, чтобы наконец забрать портфели и удрать из школы.

6

Дома Славку и Стаську встретила мама. Тут же заторопилась на кухню. Не обратила внимания, что один из сыновей в почтовом конверте на голове и что вообще небывалый случай — сыновья пришли вместе.

Прежде бы мама удивилась, а сейчас нет. День рождения внёс бодрость и веру, что сегодня всё должно быть только хорошо. И — самое основное — мама ничего не знала о зелёнке.

Близнецы остались стоять в коридоре.

Славка сказал:

— Надо было всё-таки подождать и украсть.

— Как его украдёшь? Он в шкафу.

— Замок разломать.

— Чем ты его разломаешь?

— В мастерской всякий инструмент.

— Мастерскую дед Валерий запирает. Если бы только сразу взяли инструменты.

— Что же с нами будет?

Из кухни доносился голос мамы. Она сердилась на духовку, которая не так себя вела. Температуру превышала, что ли…

Близнецы перешли на шёпот.

— А зелёнкой меня кто облил?

— А кто портрет мой нарисовал? И молоток?

— Молоток… А я теперь вот какой! Из-за тебя!

Стаська сдёрнул с головы конверт.

— Вот какой!.. — Он не удержался и эти слова почти выкрикнул.

Стаська был уже не зелёный, а… лысый! Белый!

Его голова сверкала вся в разные стороны, выскобленная бритвой.

Начисто. До абсолютной белизны. Ну, как пустая посуда.

И если Славку дразнили лысым, то он был всё-таки стриженным под машинку, а не выскобленным, бритвой, как пустая посуда.

Но Славку ничего сейчас не радовало. Он был напуган событием в мастерской.

— А вдруг стихийное бедствие… — сказал Славка.

— С кем?

— Со школой. И нам повезёт!

Стаська ничего не ответил. Его беспокоил собственный внешний вид. Стаська потёр ладонью голову. Поглядел на себя в зеркало, которое висело тут же, в коридоре. Он был не то чтобы несимпатичным, он был страшным!

Ни старик, ни мальчик… Неизвестно кто! Лошадкин, Верблюдкин!..

А что он мог сделать, когда в парикмахерской так и сказали: стрижка не поможет, только бритьё головы…

Как это говорится… Вас побрить?

В дверь позвонили.

— Откройте! Стася! Слава! — крикнула из кухни мама.

Славка открыл двери. Стаська быстро натянул на голову конверт.

Вошла соседка Вера Филипповна. Она живёт этажом выше. Начала отстёгивать у дверей боковые крючки, чтобы раскрыть двери широко. Так делают, когда хотят внести в квартиру большую мебель.

— Помогите, что же вы стоите! — сказала Вера Филипповна близнецам.

— Это вы, Вера Филипповна? — крикнула опять из кухни мама.

— Я!

— Что-то у меня духовка дымит.

— Иду! Игорь! Лиза! Несите стол! — Это уже Вера Филипповна крикнула в сторону лестничной площадки своим детям.

Игорь и Лиза — её дети. Они старшеклассники, учатся в той же школе, что и Стаська и Славка.

Близнецы раскрыли совсем широко двери.

Вера Филипповна заспешила на кухню к маме, а Игорь и Лиза втащили стол. Они принесли его из своей квартиры.

Стаська и Славка начали помогать тащить стол дальше. В это время у Стаськи с головы совершенно неожиданно упал конверт.

— Что это ты вдруг такой? — удивилась Лиза. — И вообще, кто это из вас двоих такой теперь?

— Это Стаська такой, — сказал Славка. — А я остался, каким и был.

— Странную ты выбрал причёску, братец, — улыбнулся Игорь.

— Вы что же, поменялись?

— Поменялись, — неохотно ответил Стаська. — Так получилось.

— Всех запутаете и себя тоже.

Стол втащили в комнату. Здесь уже стояли другие столы.

— Откуда их набралось! — удивился Славка.

— Несут отовсюду, братец! Грандиозное торжество устраиваете.

Близнецы вздохнули:

— Мы ничего не устраиваем.

— Полно скромничать, — сказал Игорь и провёл ладонью по голове Стаськи.

Стаська даже съёжился от непривычки. Неужели по нему будут все стучать пальцами, как стучат по Славке?

Лиза пошла на кухню.

— Вы Славе разрешили причёску носить? — спросила она у мамы близнецов.

— Нет ещё, но разрешу. Вечером объявлю им. Оба будут с причёсками.

— Как — оба? Стася ведь лысый!

— Стася не лысый. Это Славу дразнили лысым.

— Нет, Стася теперь лысый.

— Не понимаю…

— Просто совершенно лысый! — настаивала Лиза.

Славка слушал эти слова, и в нём внутри, как в духовке, повышалась температура. Дым сейчас пойдёт!

Вот обида… Несчастье…

Да знай он раньше, не вылил бы на голову Стаськи зелёнку. А если бы не вылил зелёнку, они не попали бы со Стаськой в слесарную мастерскую. А если бы не попали в слесарную мастерскую, не видели бы и в глаза классный журнал. А если бы не видели в глаза журнал, ничего бы с журналом не случилось.

Мама вбежала в комнату.

Игорь и Стаська пристраивали стол к другим столам.

Мама застыла, точно поражённая громом («Он застыл, точно поражённый громом» — фраза из очередного школьного диктанта).

— Что это?! — закричала мама. — Кто это тебя, Стасик?

Стаська вздрогнул, как будто его укололи иголкой, и сказал:

— В парикмахерской.

— Что? В какой парикмахерской? Я немедленно туда позвоню! — Мама кинулась к телефону. — Они не имели права так тебя… — Мама чуть не сказала — обезобразить. Но в последний момент всё-таки удержалась.

— Это я сам, — ответил спокойно Стаська. — Я зелёный был.

— Что?

Славка никогда не думал, что Стаська такой мужественный: он не говорил, что во всём виноват родной брат.

— Мне в школе голову мыли. Галя мыла. И ещё чем-то тёрли из пробирки. Не помогло. В химчистку я ходил. Не приняли. А в парикмахерской сказали: только если побрить.

— Но почему ты оказался зелёным? И в такой день! В такой день! — Мама нервно теребила телефонную трубку.

— Это я его. — Славка набрался мужества. — Это я его облил зелёнкой.

— Он нечаянно, — вдруг сказал Стаська.

Мама положила на место трубку. Её удивило не то, что один брат облил другого зелёнкой, а то, что один брат в отношении другого употребил такое слово, как «нечаянно»!

Вспомнила ещё она и то, что из школы пришли вместе и никаких драк и ссор. Близнецы единодушны. Может быть, начал оказывать влияние день рождения?

Хотя бы!

Мама ещё раз взглянула на Стаську. Он всё-таки был… Нет, это не навсегда, успокоила себя мама. Отрастут волосы, и её мальчики станут нормальными мальчиками — похожими близнецами.

В квартиру втаскивали ещё стол. Это были уже другие соседи, которые живут на два этажа выше. На столе были сложены стулья.

Мама поблагодарила и этих соседей за стол и стулья, а сама заторопилась на кухню, к Вере Филипповне.

Игорь и вновь прибывшие соседи подставили вновь прибывший стол к прежним столам. В комнате уже просто ходить было невозможно от количества столов!

Вновь прибывшие соседи тоже попытались выяснить у Стаськи, кто он — Стаська или Славка? И если он всё-таки Стаська, то зачем он это сделал?

Но Стаська быстро пролез под столами и убежал в другую комнату.

Славка побежал вслед за ним: он сочувствовал брату, потому что сам очень долгое время считался лысым.

* * *

Гости, взрослые и невзрослые, прибывали просто пачками. Двери квартиры не закрывались ни на минуту.

Искра и Женя были в парадных фартуках, вроде бы на официальном школьном торжестве. Вовка был в неимоверно начищенных ботинках и с белоснежным платком, который он как бы невзначай всё время доставал из кармана.

Вадька — из принципа — никаких добавлений к туалету не сделал. А как был в классе в рубашке, потёртой на локтях, так в ней и остался.

Пришла Лёлька — тоже в белом фартуке — и сразу же стащила со стола печенье. Лёлька своего не упустит. Пришёл Дима и принёс в подарок Славке коробку с пирожными. И Ковылкин принёс коробку с пирожными для Славки.

Но Ковылкин и Дима чуть не отдали коробки Стаське вместо Славки. Потому что перепутали лысого Стаську с нелысым теперь Славкой.

Ковылкин был в новом костюме, а Дима пришёл в тапочках. Он всё ещё прыгал — определял, какая у него нога толчковая.

Таня и Маруся тоже принесли коробки с пирожными. Но, конечно, для Стаськи. И тоже едва не отдали их наоборот: это значит Славке.

Сторонники разных партий здорово подзапутались. Но потом все во всём разобрались. Хотя и там и там пирожные были одинаковыми, и, если бы коробки и перепутали, большой беды не случилось.

Правда, сторонники Стаськи не могли привыкнуть, что Стаська оказался лысым. И голова его сверкала вся в разные стороны.

Мама подозвала Стаську и выдала ему старый отцовский берет «Мостранс».

Стаська надел берет и почувствовал себя значительно лучше.

Мама суетилась, волновалась: где же папа? Он должен привезти подарок. Он должен привезти животное.

Но отца всё не было.

Мама даже забыла снять свой старый клетчатый фартук и теперь выделялась в нём на фоне парадных фартуков Жени, Искры и Лёльки. И в особенности на фоне белоснежного платка Вовки Зюликова.

Пришла мамина сестра, или, по-другому, тётка близнецов, и принесла в подарок набор слесарных инструментов, чтобы близнецы приучались к труду.

Славка сказал, что в школе он занимался дополнительно трудом. Сам. По своей воле. И Виктор Борисович поставил ему дополнительную пятёрку как подарок ко дню рождения. Но тут же Славка вспомнил, что его пятёрка уже не пятёрка.

С этого, собственно, и началось — с оценки по труду. Дальше случилось и всё остальное.

Теперь только стихийное бедствие может спасти Славку и Стаську от неминуемой беды.

А какие бывают стихийные бедствия?

Наводнение… Циклон… Пожар… Выветривание…

Выветривание? Нет. Выветривание — это не стихийное бедствие. Это процесс… Скажи такое Марте Николаевне, и она товарищу ученику вкатит соответственно отметочку.

Значит, наводнение. Но какое летом в Москве наводнение? Тропический ливень если? Но это бывает в тропиках или в Америке. В Москве можно рассчитывать только на пожар.

Правда, рядом со школой пожарная команда. В данном случае — большое неудобство. И потом, противопожарное состояние школы в отличном состоянии. Будьте спокойны.

Рассчитывать на пожар не имеет смысла. Никакого. Если опять же только выветривание? Но это процесс…

Прибывали новые и новые гости.

Все стулья были заняты. Пришлось принести со двора простую скамейку. Дворник разрешил.

Вовка Зюликов достал свой платок и не спеша вытер лицо. Показалось мало, и он вытер шею. Повертел начищенными ботинками.

Лёлька взяла из вазы шоколадную конфету, а бумажку от конфеты подсунула Жене в карман фартука.

Искра всё видела и проделала то же самое и с конфетой, и с бумажкой.

Окна квартиры были открыты, так что во дворе было слышно, как смеялись, кричали и просто переговаривались гости.

Отец позвонил по телефону и сказал, чтобы начинали без него. Он выполнит срочный наряд, доставит продукты в один загородный интернат, и приедет.

Такое совпадение — в интернате тоже празднуют день рождения, и сразу несколько ребят.

Мама тихонько спросила:

— А собаку ты купил?

Папа сказал, что купил. А как близнецы? Всё с ними в порядке?

— Да. Они дома. Давно уже, — ответила мама. — Нет. Не зелёный. Ну, приедешь — увидишь.

Это папа спросил: а какой же он? Он хотел и ещё что-то сказать (уже не спросить, а сказать), но телефон щёлкнул и отсоединился.

За столом сидел весь пятый «Ю». Возле Стаськи — его люди, возле Славки — его.

Вадька Батурин сел в партию Славки. Сегодня Славка больше соответствовал его принципам и убеждениям, потому что никогда не стеснялся ходить лысым, а Стаська, по воле случая оказавшийся лысым, надел берет «Мостранс». Не проявил мужества. Славка был признателен Вадьке за такую принципиальность, но при этом подумал: знал бы Вадька, что сделал с ним сегодня Славка в классном журнале…

Да и все гости, — знали бы они, что с ними сделали братья в пылу борьбы друг с другом!

Лёлька, прежде чем сесть за стол, вытерла руки белоснежным платком. Не своим, конечно. Платком Вовки Зюликова, который Вовка забыл на подоконнике. Искра всё видела и проделала то же самое.

Мама, её сестра и соседка Вера Филипповна обслуживали гостей, следили, чтобы у каждого были вилка, ложка, стакан с чаем, тарелка, куда можно накладывать закуски и есть. И пироги можно накладывать. И пирожные.

Гости ели и смеялись. Некоторые, правда, соблюдали осторожность, готовые к любым неожиданностям со стороны именинников: ведь Стаська не отомщён.

Надо быть начеку.

Они знают, как это между братьями происходит: идёт человек к Екатерине Сергеевне с альбомом, всё тихо и мирно, — и вдруг другой человек, который никуда не шёл, а сидел на месте, оказывается в мгновение ока зелёным. А бывало, что под ним выскакивал стул или даже выскакивала скамейка под многими людьми сразу. Похожая на садовую, которая стоит сейчас в комнате.

А сколько раз близнецов вызывал к себе Алексей Петрович, и они стояли перед его столом и давали слово, что будут вести себя хорошо, будут уважать друг друга. На педагогическом совете стояли: это уже перед большим столом в присутствии всех учителей. И тоже давали слово. И на бумаге писали обещание, что переродятся в корне (в корне, потому что обещание писали на уроке ботаники).

Но… до сих пор не переродились. Ни в корне и никак.

Алексей Петрович напоминал им об истории братьев Гракхов, которые были достойны друг друга. Один брат Гракх всегда поддерживал другого брата Гракха. Они боролись за республику и помогали друг другу.

Вот так всегда должно быть у нормальных братьев.

Стаська и Славка были далеки от единства братьев Гракхов.

Но сегодня осторожность постепенно сменялась доверием. Даже скептики прониклись духом взаимопонимания.

Будущее казалось чистым и ясным. Похожим на республику.

Ребята были заняты угощением. Лёлька ела пироги и пирожные безостановочно. Забыла даже, за какого она, собственно, брата. Маруся тоже потеряла голову из-за пирогов и пирожных и тоже, очевидно, лишилась кое-каких педагогических принципов.

Вовка Зюликов ублажал себя чаем, громко причмокивал. От него не отставали Дима и Таня. Ковылкин положил Лёльке на очередное пирожное кусок колбасы. Она не заметила и съела пирожное. Вадька объяснял что-то Джаваду и одновременно грыз яблоко.

Вовка вдруг перестал ублажать себя чаем и спохватился, где его белоснежный платок. Заволновался, закричал.

Платок нашли и вернули Вовке. Он успокоился, но потом снова заволновался и закричал, когда обнаружил, что платок грязный. Но теперь на Вовку уже никто не обратил внимания.

Становилось всё интереснее, шумнее.

Мама включила радиоприёмник. Вот и музыка!

Искра заявила, что, если бы не было так много столов и стульев, она бы показала новый танец «Ватуси».

Хитрая Искра, подумала Таня. Ничего не умеет танцевать, никаких «Ватуси», а прикидывается, что умеет.

Женя Евдокимова вытащила из кармана фартука две конфетные бумажки. Молча удивилась и снова положила бумажки в карман.

Старшеклассники Лиза с Игорем сказали, что они покажут такой танец, для которого столы и стулья вовсе не помеха.

Вера Филипповна посмотрела на дочь с сыном и покачала головой, как бы извиняясь перед столами и стульями.

Во двор дома, где жили близнецы, въехали пожарные машины.

Из первой выскочил лейтенант, спросил у дворника, где здесь празднуют день рождения братья Шустиковы.

Дворник от удивления не мог сказать ни слова. Метлой показал на окна квартиры с музыкой. А потом, когда он смог уже сказать слово, чтобы выяснить, зачем приехали пожарники, было поздно: некому было его слушать.

— Все стволы — на очаг! — крикнул лейтенант и поглядел на часы.

Покатились по земле брезентовые рукава. Двинулась вверх механическая лестница.

Дворник опять онемел. Кто горит? Где горит? Зачем горит?

А пожарные делают своё дело. Подключают рукава к водопроводному колодцу, отстёгивают от поясов специальные каски и надевают их. Быстро раздают друг другу топорики и крючья, защитные козырьки и рукавицы.

Лейтенант сказал:

— Развернулись!

Пожарные с рукавом, крючьями и топориками кинулись в подъезд, где жили близнецы. Механическая лестница доехала до окон с музыкой. Лейтенант начал подниматься по лестнице.

Сбежался народ. Тоже интересуются: кто горит? Где горит?

Пожарники в дверях и в окне квартиры появились одновременно. Ребята увидели их и… онемели. Ещё бы! И другие гости онемели. Даже приёмник поперхнулся и онемел. Все… как дворник!

Лейтенант в окне спрашивает: здесь братья Шустиковы, которые изводят родных и весь микрорайон? Здесь ученики, которые тоже изводят родных и микрорайон? Дерутся. Нарушают порядок…

В комнате тишина. Ребята, объятые страхом, молчат. На них направлены шланги.

И близнецы молчат. Шланг — не кувшин. Он как даст — забудешь имя и фамилию.

А лейтенант извинился перед мамой и ещё сказал, что всё это относится к пятому классу «Ю». И что хотя сегодня и день рождения, но опять может быть драка. В любой момент, как пожар. И вот жители микрорайона обеспокоены и обратились в пожарную команду, чтобы пожарная команда присмотрела за братьями Шустиковыми и лично их гостями. Так что день рождения пускай продолжается, а пожарные будут присматривать.

Все стволы — на очаг!

И тут в комнате, при полной тишине и смятении, появился Трамвайчик. Он вошёл и застенчиво остановился посреди — маленький длинный пёс на коротких лапах.

А потом вошёл папа, взглянул на пожарных и удивился.

7

В школе идут уроки. Слышны голоса преподавателей.

В одном из коридоров прячется опоздавший: в школе везде опасно. Везде обнаружат.

В учительской тикают электропервичные часы, поворачивают диск с секундами. Каждая секунда на учёте, потому что учащиеся каждую секунду получают новые и новые знания. Идёт учебный процесс. А потом начинается тоже процесс… выветривания. Это когда учащиеся каждую секунду теряют приобретённые знания. В подобном случае выветривание нужно рассматривать как стихийное бедствие. Даже Марта Николаевна согласится с этим.

В пятом классе «Ю» — урок арифметики.

На доске написан пример с десятичной дробью, которую надо обратить в обыкновенную. Ребята пишут в тетрадях, обращают одну дробь в другую.

Стаська, как всегда, сидит во втором ряду на первой парте, а Славка — в третьем ряду на четвёртой парте.

Славка и Стаська тоже пишут в тетрадях, обращают дробь, но при этом поглядывают друг на друга.

Клавдия Васильевна в конце урока всегда берёт в руки журнал — это для выяснения степени выветривания знаний. А потом ещё отмечает, кто отсутствовал.

Близнецы ёрзают на партах, нервничают. Ну почему они не переродились в корне? В своё время. Ну почему?

Стаська даже не обращает внимания, что он лысый и что на это обратила внимание вся школа. И что его стучали по голове, как Славку.

Скрипнула дверь — это бродит опоздавший. Не рискует войти в класс. Урок ведёт сама Клавдия Васильевна, и мигом схлопочешь не только в журнал «О» (опоздал), но и замечание в дневник.

Клавдия Васильевна пишет на доске другой пример, когда наоборот — обыкновенную дробь надо обратить в десятичную.

— Стася, ты почему невнимательный?

— Я… ничего. — И Стаська поглядел на брата.

Они всё утро думали, что можно предпринять, чтобы исчез журнал. Так и не придумали.

В школу даже пораньше пришли, и со своим слесарным инструментом. Но вытащить журнал — дело невыполнимое. Никакой труд не поможет: шкаф — из толстых досок, каждая доска — из чистого дуба. А срез коры показывает, как устроен дуб и другие крепкие породы.

И вот ещё что… учительская не бывает пустой. Если учителя и директор уходят в классы давать уроки — совершать учебный процесс, — Дарья Ивановна всё равно сидит в учительской. Она завхоз. Учебным процессом не занимается.

Опять скрипнула дверь.

— Батурин, — сказала Клавдия Васильевна, — проверь, кто там.

Вадя пошёл проверить.

Опоздавший спрятался за угол. Но увидел Батурина и показал ему знаками — меня нет. Меня ты не видел. Опоздавший надеялся как-нибудь проникнуть в класс до тех пор, пока Клавдия Васильевна отметит опоздавших и отсутствующих.

Подобные случаи бывали. Удавалось.

Вадя вернулся на место и сказал:

— Там никого.

Слышно, как приехала машина. Это Шустиков-папа. Он поговорил с дедом Валерием и тётей Асей и уехал.

Стаська напряжён. И Славка напряжён. Но — никаких драк и столкновений.

Ребята не понимают, в чём дело. Обычно братья на первом же уроке начинали драться. А сегодня только поглядывают друг на друга и молчат.

Клавдия Васильевна подходит к партам, смотрит, как ребята обращают дроби.

У Димки Токарева с дробями не ладится и с ногами тоже: утром опять прыгал и не выяснил, какая нога толчковая.

— Токарев, — Клавдия Васильевна заглядывает к Диме в тетрадь, — потерял единицу. А я говорила: когда обращаете обыкновенную дробь в десятичную, не пренебрегайте единицей.

При слове «единица» Стаська и Славка вздрогнули.

Дверь опять скрипнула. Приоткрылась. Клавдия Васильевна была в глубине класса и не слышала. Дверь осталась приоткрытой. В щель наблюдал опоздавший.

* * *

Алексей Петрович сидит у себя в кабинете и читает записки, которые он снял со своей ручки-ракеты.

Зазвонил телефон. Алексей Петрович взял трубку. Это Шустикова-мама.

Она рассказывает Алексею Петровичу, что с детьми произошло чудо: они утихомирились. Совсем другие ребята. Вместе позавтракали и вместе пошли в школу. Может быть, повлияло животное? А может быть, и…

— А может, пожарная команда, — смеётся Алексей Петрович. Он просматривает одну из записок. — Мне вот тут сообщают, что всё в порядке. Лейтенант сообщает.

Ещё директор говорит, что в истории были войны, которые длились так долго — семилетняя, тридцатилетняя, столетняя, — что в конце концов можно было даже забыть, из-за чего они, собственно, начались, но они всё-таки кончились!

* * *

Клавдия Васильевна возвращается к учительскому столу, садится и берёт в руки классный журнал.

Открывает. Смотрит.

И ещё смотрит. И ещё… И ещё…

Она… ничего не понимает. Вдруг меняется в лице. Лихорадочно перелистывает журнал, страницу за страницей.

Опоздавший тихонько крадётся к своему месту.

За опоздавшим и за Клавдией Васильевной наблюдают ребята. Но Клавдия Васильевна настолько поражена чем-то в журнале, что даже не замечает опоздавшего.

— Что это? — говорит она едва слышно.

Опоздавший замирает.

Но Клавдия Васильевна по-прежнему его не видит, она видит только классный журнал.

— Что это?

Клавдия Васильевна смотрит на Стаську, потом на Славку.

Класс догадывается — случилось нечто невероятное. Ребята вскакивают с места. Обе партии. Они готовы к бою.

Вскакивают и братья.

Славка кричит и показывает на Стаську.

— Он первый начал!

Стаська кричит и показывает на Славку:

— А зелёнкой кто облил?

— А кто психом обозвал?

Близнецы устремляются друг к другу навстречу.

— А ты!..

— А ты!..

И обе партии тоже устремляются друг к другу навстречу.

…Семилетняя, тридцатилетняя, столетняя!..

* * *

Алексей Петрович продолжает разговаривать с Шустиковой-мамой. Он, как обычно, в хорошем настроении.

С утра все учителя бывают в хорошем настроении. К концу дня у многих настроение портится. Правда, с Алексеем Петровичем этого не случается. Он советует учителям: занимайтесь гимнастикой, укрепляйте себя. Добивайтесь атлетического равновесия… Брусья, канат, козёл, шведская стенка…

Алексей Петрович положил телефонную трубку, и тут в учительской появилась Клавдия Васильевна. Гребешок у неё в причёске перекосился и вот-вот упадёт. И сама Клавдия Васильевна перекосилась и вот-вот упадёт.

— Что с вами? — испугался Алексей Петрович.

— Это опять они…

В это время гребешок действительно упал на пол.

Директор поспешил придвинуть стул для Клавдии Васильевны. Она в изнеможении на него опустилась и протянула директору журнал.

— Посмотрите. — Глубоко вздохнула, потёрла пальцами виски.

Алексей Петрович поднял гребешок и положил на стол.

— Скоро залезу на вашу стенку, — сказала Клавдия Васильевна.

Директор листал журнал и только крякал, хотя он и был спортсменом, укреплял себя. Но школа — вещь неожиданная, находится в постоянном развитии, в борьбе противоположностей.

— Алексей Петрович! — сказала Клавдия Васильевна. — За всю мою педагогическую практику… Никогда!

Директор продолжал листать журнал и крякать.

— Н-да. Прецедент. — Он даже почесал где-то за ухом, чтобы восстановить атлетическое равновесие.

— Инцидент. Прецедент. Что угодно, — слабо ответила Клавдия Васильевна и попыталась вдеть в причёску гребешок. — Но теперь я не сомневаюсь: они развалят всю школу. Они кончат учителей и родителей (Клавдия Васильевна уже не говорила: изведут, а — кончат). Гробокопатели!

Дарья Ивановна из-под крана налила стакан воды и подала Клавдии Васильевне.

В учительскую вошла Екатерина Сергеевна с кофейником и апельсином. Это новый натюрморт. Новый, потому что появился апельсин. Кофейник присутствует во всех натюрмортах. Он ветеран-натюрморт.

Вошли Марта Николаевна, Нина Игнатьевна, Виктор Борисович. Учителя из старших классов.

Директор протянул им журнал.

И они начали перелистывать, смотреть. Разбираться, в чём дело.

— Много поставлено?

— Двадцать, тридцать… Сто! Двести! Не знаю! — сказала Клавдия Васильевна.

— Почти по каждому предмету.

— Мм… Размах.

— «Трагические иероглифы»!

Екатерина Сергеевна попросила Алексея Петровича открыть страницу с её предметом.

— И у меня!..

— Да, — ответила Клавдия Васильевна. — И по рисованию.

— Сколько же надо было времени, чтобы проставить! — Екатерина Сергеевна задумчиво пошевелила на носу очки. — Если даже это всего лишь один штрих…

— Алексей Петрович, у меня журналов нет. Их выдают в Главснабпросе по количеству классов. Очень строго, — сказала Дарья Ивановна.

— Надо просить в роно, — ответила Нина Игнатьевна.

— Почему в роно? — возразила Марта Николаевна. — Мне кажется, в министерстве.

— А как они сумели добраться до журнала? — воскликнула Клавдия Васильевна. — Всё как-то неправдоподобно, но факт!

Виктор Борисович высказал предположение… Да, он уверен, что случилось это вчера в мастерской, когда к нему пришёл дополнительно заниматься трудом сначала один Шустиков, потом появился и второй с конвертом на голове.

— Как же вы так, Виктор Борисович, — взволнованно заговорила Клавдия Васильевна. — Разве можно им доверять?

— Но кто мог подумать…

— Действительно, — поддержала Виктора Борисовича Марта Николаевна.

— Да-да. Я сама не знаю, что говорю.

— Ну, бывает, ученик переправит в журнале отметку, на лучшую конечно, — сказал кто-то из учителей старших классов. — Но чтобы такое сотворить!..

— Вот именно — такое!

— У меня весь класс поёт о чёрном коте. Начиная со второй четверти.

— А «Ватуси» не танцуют?

— Пытаются. Даже совсем маленькие.

— Но все коты и «Ватуси» не идут в сравнение с этим!..

— Случай сам по себе поразительный, — сказал директор. — Где и при каких обстоятельствах он произошёл, не имеет значения, мне кажется.

— Куда их… — опять заговорила Клавдия Васильевна. — В детскую комнату при милиции… В интернат, в пансионат… В трудовую колонию. Я не знаю! Куда ещё?

— И всё это к концу учебного года, — говорит Нина Игнатьевна.

— А не применить ли нам нечто неожиданное? — сказал Алексей Петрович. — Чтобы тоже было неправдоподобно, но факт! — И он поглядел на табель-календарь, который стоял у него на столе: — До конца учебного года дней десять. Я вам кое-что предложу…

8

В любом классном журнале на первой странице, перед оглавлением, сказано, что классный журнал является государственным документом, утверждённым Министерством просвещения.

Выдаётся в одном экземпляре каждому классу в каждой школе. Не допускаются подчистки, поправки, зачёркивания. Нельзя вырывать или заменять страницы.

Славка этого не читал.

И Стаська этого не читал.

А если бы прочитали, что тогда? Произошёл бы этот сам по себе поразительный случай или не произошёл?

…А было так. Братья стояли в мастерской над классным журналом.

— Вот тебе по труду вместо пятёрки! — закричал Стаська и поставил в журнале первую единицу.

Славка тут же поставил единицу Стаське.

Стаська опять закричал:

— Я ещё могу! И Джаваду! И Токареву! И Ковылкину!

— И я могу! — закричал Славка. — Всем твоим! Таньке! Лёльке! Маруське! Всем твоим девчонкам!

— Подумаешь, какой храбрый. — Стаська плечом оттеснил брата, перевернул в журнале страницу — чирк, чирк, чирк… Сверху вниз.

Славка пролез к журналу, перевернул страницу — чирк, чирк, чирк… Сверху вниз.

— А ты!..

— А ты!..

Стаська переворачивает в журнале ещё страницу. Нацеливается ручкой. Славка просовывает свою ручку и нацеливается. Теперь они одновременно — чирк, чирк, чирк…

В запальчивости да сгоряча всякое сделаешь. Разве вспомнишь, что у тебя в руках государственный документ. И этот государственный документ выдаётся в одном-единственном экземпляре на учебный год.

И вот в журнале пятого «Ю» у всех учеников выставлены единицы — колы, значит.

Сверху вниз — чирк, чирк, чирк…

Сто «трагических иероглифов»!

Стаська поставил их Славкиным друзьям, а Славка поставил их Стаськиным друзьям.

Колы нельзя теперь зачеркнуть, переправить, подчистить.

Весь класс, по самые уши, оказался в «штрихах», как назвала их Екатерина Сергеевна.

В истории всех времён и народов ничего подобного в государственном документе, под названием классный журнал, не наблюдалось.

Ни в Древнем Риме, ни в Карфагене. Совершенно невероятное событие!..

И произошло оно в одной московской школе, которая стоит в тихом переулке рядом с пожарной командой.

9

В школе, на первом этаже, на доске объявлений, появился приказ. Его кнопками приколола Дарья Ивановна.

В приказе было написано, что ученики пятого класса «Ю» (и перечислен список учеников) ввиду катастрофической неуспеваемости по всем основным предметам оставлены на второй год!

Помочь ученикам в их тяжёлом, катастрофическом положении преподаватели не могут, потому что до конца занятий остались считанные дни (ох эти считанные дни!). Пытаться исправить подобное количество плохих оценок невозможно. Следовательно, ученики немедленно остаются на второй год. Копия приказа появилась на фанерных «Сообщениях».

Вся школа чуть не развалилась от таких событий.

Сто колов!

Ну и выветривание!..

0,00 % успеваемости!!!

Что в десятичных дробях, что в простых. Как ни крути. Сколько ни обращай одну дробь в другую. Приказ обсуждали в буфете, в коридорах, в библиотеке, в мастерских, в физкультурном зале. На переменах и даже на уроках.

Пятый «Ю» — на второй год! Так решил педагогический совет на экстренном совещании в ночь с одного трагического для школы дня на другой трагический день. Весь класс на второй год — немедленно!

10

В класс вошёл Алексей Петрович: по расписанию первый урок истории.

Ребята встали, поздоровались. Смотрят на директора.

Что будет? Вдруг скажет, что пошутил, что приказ не настоящий?

Теперь никакой войны. Ни у кого и ни с кем. Война длилась так долго, что можно было бы и забыть, из-за чего она, собственно, началась.

Школа — не только борьба противоположностей, но и единство их.

И Славка даже готов был подрезать свой ёжик или вовсе побриться, чтобы стать наконец одинаковыми, похожими близнецами. Пускай даже и бритыми! Но как убедить в этом директора и преподавателей?

Директор прошёлся вдоль класса. Класс с надеждой наблюдает за ним.

Алексей Петрович взглянул на Славку, на Стаську. Будто сравнил их причёски. Подошёл к окну и взглянул на деда Валерия, на коляски, на Трамвайчика. Трамвайчик теперь часто прибегает к школе и гуляет по двору, ждёт своих хозяев.

Его уже вся школа знает. Все ребята. Даже пожарная команда знает, потому что Трамвайчик бегает в пожарную команду. Он лично знаком с лейтенантом. Один раз ездил с пожарными на тренировку. Катался.

Деду Валерию нравится беседовать с Трамвайчиком, обсуждать текущие дела или сводку погоды.

В слесарной мастерской дед сделал маленькую щёточку из тонкой проволоки. Теперь этой щёточкой причёсывает Трамвайчика. Трамвайчик просто без ума от щётки.

Валится на бок и ждёт, когда дед Валерий будет его чесать.

А потом, чтобы довершить удовольствие, идёт к пожарникам и пьёт холодную воду из-под крана. А кто не любит в жару пить холодную воду!

Алексей Петрович вернулся к учительскому столу и сказал:

— Класс оставлен на второй год. Поэтому продолжать учебную программу дальше не имеет смысла. И хотя сегодня и не первое сентября, но, чтобы не терять попусту времени, мы решили начать программу заново, как со второгодниками. Так что для вас сегодня всё равно что первое сентября.

Первое сентября в мае!

Неужели директор не шутит? Но Алексей Петрович не шутил и вполне серьёзно продолжал:

— Наша тема — «Первобытное стадо собирателей и охотников». Надеюсь, даже вы, обладая самыми низкими оценками по истории — единицами, — припоминаете, что разговор о первобытном стаде происходил у нас в сентябре, когда вы начинали учебный год в пятом классе. Теперь вы второгодники, — директор произнёс эти слова даже с каким-то удовлетворением, — поэтому и начинаете всё сначала.

Класс не шевелился, не дышал от страха. Они настоящие второгодники… Алексей Петрович говорит правду. Значит, и приказ по школе — самая настоящая правда! Не то чтобы воспитательная мера.

— Древнейшие люди, жившие семьсот — шестьсот тысяч лет назад, отличались от людей нашего времени, — продолжал Алексей Петрович невозмутимо. — Они были похожи на крупных обезьян. Лбы у них были низкие и покатые. Пальцы неловкие. Человек мог выполнять своими руками только самую простую работу: хватать, ударять. Люди издавали немногие отрывистые звуки.

Ребята от ужаса, что на самом деле каждый из них оставлен на второй год, опять… онемели. Не в силах произнести ни звука.

Лёлька забыла, что у неё в парте лежит сухой финик, который она собиралась пожевать на уроке. У Тани Фуфаевой, спокойной и выдержанной, открылись изумлённо глаза, и она почти не моргала. Она забыла, что надо моргать.

Вадька Батурин от принципиальности директора забыл о своей собственной принципиальности. И онемел вместе со всеми без всяких принципов.

Славка втянул голову в плечи и даже сгорбился. «Лбы у них были низкие и покатые…»

Стаська всё-таки хотел что-то сказать, спросить у директора (он ведь первый начал ставить единицы в журнале), но слова в горле перепутались. «Люди издавали немногие отрывистые звуки…»

А Маруся даже сама себя дёрнула за косу-петельку. Не иначе, от ужаса. Совсем недавно Алексей Петрович рассказывал о Сиракузах и Македонской фаланге, о произведениях Вергилия и Горация. А теперь всё сначала — «люди похожи на крупных обезьян…»

Братья Шустиковы не знали, что им делать, куда деваться. Случилось по их вине. Так подвести класс, ребят. Школу! Весь микрорайон!

Братья тайно от ребят ходили к директору в часы приёма «по личным вопросам», просили его, чтобы оставили на второй год только их двоих. Но Алексей Петрович сказал: «Единицы у всего класса, и поэтому ответственность за случившееся несёт весь класс. И вся школа. И весь микрорайон. А может быть, и не только микрорайон!»

Следующим уроком была ботаника. В класс вошла Нина Игнатьевна.

— Выкопаем из почвы какое-нибудь растение, цветущее осенью. Например, анютины глазки…

Но за окном весна, а не осень. И ещё будут летние каникулы. Должны быть, во всяком случае.

Нет. Нина Игнатьевна ничего не желала знать о лете, о каникулах.

— Можно выкопать и полевую фиалку. Она тоже цветёт осенью. Внизу — корень. От корня вверх поднимается стебель с листьями. Стебли у растений бывают разные. У кактусов они мясистые…

И Нина Игнатьевна ровным и невозмутимым голосом продолжает объяснять первый осенний урок — чашелистики, тычинки, пестик, цветоложе, пыльник…

После ботаники — арифметика. В класс вошла Клавдия Васильевна.

Ребята смотрят на неё. Клавдия Васильевна — классный руководитель. Она понимает их лучше всех. И они её понимают лучше всех. Никогда больше не заставят лезть на стенку! Не будут разваливать класс и всю школу. Только пускай Клавдия Васильевна попросит директора и педсовет, чтобы отменили приказ и помогли как-то не оставаться на второй год.

Человек человеку друг.

Алексей Петрович говорил когда-то об этом на уроке. Но Клавдия Васильевна сделала вид, что ни о чём таком не догадывается, и, едва взглянув на ребят, приступила к занятиям по программе «Первое сентября»:

— Уже в очень отдалённое время людям приходилось считать окружающие их предметы: оружие, членов своей семьи, убитую живность.

Ребята молчат. Это вот они — убитая живность. И члены своей семьи — это тоже они.

Но Клавдия Васильевна ничего такого знать не хочет и продолжает:

— С течением времени люди овладели счётом на пальцах, потом счётом группами и устной нумерацией. Узнали, что такое един на десять.

Когда же этому наступит конец, думают ребята. Вот сейчас Клавдия Васильевна улыбнётся и что-нибудь скажет утешительное о друге, товарище и брате. Она не умеет по-настоящему долго сердиться.

Но голос Клавдии Васильевны звучал неумолимо:

— Счёты представляют собой деревянную четырёхугольную раму…

На переменах ребята почти не разговаривали друг с другом.

Братья Шустиковы держались вместе. Им было стыдно, и они тоже боялись разговаривать друг с другом и с ребятами.

Следующим уроком была география.

Марта Николаевна принесла карту полушарий.

Джавад хотел повесить на доске, но Марта Николаевна вдруг сказала, что вешать полушария не надо. И что вообще никакой карты сейчас не потребуется. Эта карта осталась у неё от предыдущего урока в предыдущем пятом классе, который переходит в шестой класс.

— Ну, а с вами, — проговорила она равнодушно, — которые не переходят в шестой, с вами первый урок — введение. Откройте тетради и запишите: «Землемерные инструменты». Запишите: «Циркуль и…»

Тут вдруг пятый «Ю» весь одновременно закричал, и сразу обо всём, что с ним было на уроках — на ботанике, арифметике, истории, — и теперь вот что будет на уроке географии:

— Опять укроп!

— Опять кожица лука!

— Един на десять!

— Первобытное стадо!

— Циркуль и рулетка!

— Жилкование листьев!

Марта Николаевна подняла глаза, спокойно выслушала и спокойно ответила (Марта Николаевна всегда спокойная):

— Вы, товарищ ученик, встаньте. — И она показала на Стаську. Может быть, на него она показала потому, что он сидел на первой парте, а может быть, просто случайно. — Вы, товарищ ученик, какие высказываете претензии и к кому именно?

Стаська растерянно поднялся: он не знал, к кому именно и какие они высказывают претензии. Он даже сам себя похлопал ладонью по лысой макушке. Это от задумчивости. Потом пожал плечами и ничего не ответил. Просто сегодняшний день измучил их всех до крайности. И вот терпели-терпели и закричали. Так сказать, крик истерзанной души.

Тогда поднялся с места Дима, спросил:

— Мы что же — навсегда?

— Не понимаю вопроса.

— Значит, всё это правда и никто нам не поможет?

— А вы что же — всё ещё сомневаетесь?

— Надеемся, — сказала Маруся.

— Совершенно напрасно надеетесь. Приказ есть приказ.

— И никто не может нам помочь? — спросил Вадька Батурин.

— Выясняйте.

— Мы это…

— Мы сами…

— Вот-вот, — кивнула Марта Николаевна. — Вы сами себя оставили на второй год, сами и выпутывайтесь. А пока что в тетрадях прошу записать то, что вы уже здесь выкрикнули: «Циркуль и рулетка».

11

После уроков ребята не расходились.

Таня сказала:

— Надо устроить сбор.

— О недостатках, — поддержала Таню Искра. — Мы проводили, но не провели. А теперь надо.

— Верно. Годится, — заявил авторитетно Вадька Батурин. Он уже опять собрал растерянные принципы. — Надо отыскать Галю.

— На сборе обо всём поговорим. И Галя нам поможет, — обрадовался Славка. — Ведь это наши недостатки.

Женя молча кивнула. Партий больше не было, а был один класс, один коллектив, в котором человек человеку друг, товарищ и брат. Искра побежала за Галей. Долго не возвращалась. Ребята её ждали. Попутно придумывали, как они могут сами выпутаться из создавшегося положения.

Вадька сказал:

— По общественной линии. Этот… как его… Исполком. Они помогут.

— А народный суд для чего? — вдруг закричал Стаська. — Можно пойти в суд!

— Правильно. В суд, — поддержал брата Славка.

— Там есть истец и ответчик, — вспомнил Джавад. — А мы кем будем?

— Истцами, — сказал Вадька. — Ответчиком будет… — Тут Вадька призадумался: кто же будет ответчиком? Школа, что ли? Нет, не школа, конечно. Получается, ответчиками опять они, пятый «Ю»? — Мы должны быть только истцами, — решительно заявил Вадька. — Ответчиками нам не подходит.

— Адвоката можно нанять, — вставила слово Женя. Молчала, молчала и вставила.

— Верно! — закричал Ковылкин. — Адвокат, он что хочешь сделает. Я знаю, как один знаменитый адвокат в прошлом веке выиграл дело о чайнике и старушке.

— А здесь не чайник, — сказал Стаська. — Здесь похуже.

— «Трагические иероглифы» — это, конечно, не чайники, — кивнул Славка. — Тут не выиграешь, а проиграешь. Вещественное доказательство налицо.

— Вещественное доказательство, оно, конечно… — сказала Лёлька. Она жевала финик.

За окном гулял Трамвайчик. Он поглядывал на школу — поджидал Стаську и Славку. Воробьи его знают и не боятся совсем. Полностью привыкли. Трамвайчик не гавкает. Он любит тихо предаваться размышлениям над жизнью.

Пятый «Ю» сейчас тоже тихо предавался размышлениям над своей жизнью.

— А если всё-таки по общественной линии… Исполком, профком.

— Это не одно и то же. Исполком — это исполнительная власть…

— …ком — не власть. Не получается.

— Тогда комитет.

— А где исполком?

— Он там же, где и райком.

— А профком?

— Не знаю.

— Я знаю! Профком в школе. Дарья Ивановна — председатель профкома.

— Тогда нам это не подходит.

— В школе не профком, а местком.

— Всё равно Дарья Ивановна.

— А я слышала, что исполком штрафует. Нашего соседа на десять рублей оштрафовал за скандал в общественном месте.

— Исполком даёт квартиры, — сказала Таня. — Вот что он делает.

— А нам местком давал квартиру.

— А у нас всё равно что скандал. Вдруг оштрафуют?

Вернулась Искра. Вместе с ней появился в классе Трамвайчик. Он проник в школу. И не мудрено: дед Валерий для него свой человек.

Трамвайчик увидел Стаську, Славку и всех других ребят — обрадовался. Негромко гавкнул. Поприветствовал.

Но Джавад строго помахал ему пальцем. Ребята боялись теперь собственной тени.

Трамвайчик замолк и спрятался под учительский стол.

— Ну что? — кинулись ребята к Искре. — Где Галя? Что сказала?

— Она сказала то же, что и Марта Николаевна. Что все говорят.

— Не придёт, значит?

— Нет. Сами, говорит, проводите сбор о собственных недостатках.

— Да что они заладили — сами и сами! — попробовал было возмутиться Славка, но замолк.

— Фиктивные оценки. Подлог. Вот что ещё сказала.

— Так мы ведь… чтоб хуже, а не лучше, — возразил Стаська. — Мы ведь не пятёрки…

— Всё равно подлог, наверное.

— А если бы всем пятёрки! — размечтался Вовка Зюликов. — Всех через класс вперёд. В седьмой прямо!

— А в четвёртый прямо не хочешь?

— Алексей Петрович всё равно бы что-нибудь придумал. Учись, оправдывай пятёрки. На всю жизнь бы хватило оправдывать!

— Я бы сразу оправдала, — бодро заявила Лёлька.

— Молчи ты!

— А вдруг оштрафуют каждого на десять рублей?

— Почему каждого? — сказал Стаська. — Пускай штрафуют меня и Славку.

— Если будут штрафовать, пускай каждого, — ответил Вадька. — За одно дело боремся.

— Или всех или никого! — закричал Ковылкин.

Лёлька подозвала Трамвайчика и предложила ему кусочек финика. Трамвайчик съел. И в знак благодарности взобрался к Лёльке на колени. Он чувствовал, что ребята чем-то озабочены. И хотел быть рядом. Вдруг потребуется и его помощь. Он — простая собака — многое понимает и умеет.

— А вы знаете, про наш класс известно уже не только в переулке. Скоро по всей Москве узнают.

— Это пожарники ездят и всем небось рассказывают.

— Я теперь в «Юные друзья пожарных» ни за что не запишусь, — сказал Джавад свирепо.

— Никто и приглашать не будет. Мы неуспевающие. А неуспевающих ни в какие кружки и «Друзья» не записывают.

— Всё равно конец года.

— И на будущий год не запишут.

— А для нас не конец года, а уже начало.

В двери заглянула Клавдия Васильевна:

— Вы что сидите?

— Собрание, — ответил Вадька.

— Сбор, — сказала Маруся. — О недостатках.

12

В городе поют петухи. Кудахчут куры. Поют и настоящие канарейки, мастера-вокалисты. Кричат и настоящие попугаи.

Это Птичий рынок.

Но, кроме птиц, здесь продаются кролики, поросята, рыбки для аквариумов, собаки, зайцы, ежи, лисицы. Продаются червяки для корма рыбам, просо и пшено для корма птицам, горох, кукуруза, ячмень. Продаются пустые бутылки удивительных фасонов и размеров, старые книги, спинки от кроватей, удочки, стулья, грабли и лопаты, и опять книги, и опять ежи и лисицы.

Нет такого другого рынка в Москве — крикливого и разнообразного.

Ребята приехали на рынок с определённой и совершенно ясной задачей. Они знали, что им надо купить.

С ними был Трамвайчик. Собственно, Трамвайчик и навёл ребят на мысль о Птичьем рынке. Отец близнецов купил Трамвайчика здесь. И сказал потом дома, что на Птичьем рынке нельзя купить только птичьего молока.

Ребятам не требовалось птичье молоко, а им требовался… классный журнал. Может быть, кто-нибудь продаёт лишний! У кого-нибудь завалялся. Они его купят, отдадут в школу, и всё в порядке — не надо будет нарушать никакую инструкцию, не надо будет допускать подчисток, поправок, зачёркиваний, вырывать или заменять страницы. А надо будет только, не нарушая инструкции, переписать чисто из одного журнала в другой журнал все оценки, кроме «трагических иероглифов». И не будет больше никаких второгодников.

Просто и гениально. Всё простое всегда гениально. Или, кажется, наоборот: всё гениальное часто бывает простым. Но не в этом дело. Дело в классном журнале, который где-то лежит на Птичьем рынке. Его надо найти и купить.

Вот и всё.

Ребята были преисполнены бодрости и надежд. Только Трамвайчик был грустным и каким-то потерянным. Едва плёлся где-то сзади. Он решил, что его привезли на Птичий рынок, чтобы опять выставить на проезжую часть для продажи.

Но потом он успокоился, когда Славка взял его на руки, чтобы Трамвайчика не затоптали в толпе, и даже объяснил ему, зачем они, собственно, приехали на рынок.

Маруся увидела корзинку с кроликами и застыла над ними. Спросила разрешения у хозяина: можно потрогать?

Кроликов продавал паренёк в майке и брюках-джинсах с разными цветными наклейками, отчего брюки были похожи на чемодан путешественника.

— Трогай, — разрешил он великодушно.

Маруся присела на корточки и начала гладить кроликов, подсовывать им листья капусты, которые лежали рядом с корзиной.

И Таня не удержалась и начала гладить и кормить кроликов.

Ковылкин сказал Марусе и Тане, чтобы не задерживались и не отвлекались.

Так дела не делают.

А тут ещё Вовка начал разглядывать наклейки на джинсах паренька. И Дима увидел банку с такой красивой рыбой, что остановился и прямо замер. Тоже начал разглядывать.

Банку держал человек в соломенной шляпе.

— Покупай француза! — весело сказал он.

На Димку закричал уже Стаська. Нечего действительно задерживаться около всяких французов и кроликов. Не за тем сюда приехали.

Но человек в соломенной шляпе взглянул на лысого Стаську, быстро снял с головы шляпу и надел ему на голову. Сказал:

— Покупай тогда шляпу. Чего лысиной сверкать.

Стаська сердито сдёрнул с головы шляпу и вернул хозяину.

А потом достал из кармана берет «Мостранс» — папин, старый — и надел его.

Ребята пробирались сквозь густую толпу к прилавкам с книгами.

Вадька шёл первым и всё время размахивал руками и кричал:

— Сюда! За мной!

Женя испуганно вскрикнула: её кто-то дёрнул за воротник платья. Когда она оглянулась, на неё смотрела ворона. Сидела на тонкой палочке. К лапе у вороны была привязана бумажка с ценой.

Женя погрозила вороне пальцем и пошла дальше. Но едва не споткнулась о ящик. Ящик тоже продавался. Просто пустой ящик. А Дима чуть не споткнулся о бочку. Бочка тоже продавалась. Да ещё с маленьким бочонком.

Дима очень испугался. Потому что повредишь ногу, а может быть, именно она главная — толчковая.

Лёлька грызла орехи. Её кто-то угостил. Орехи продавались в мешках. Очевидно, для белок. Но и для людей тоже.

Возле прилавка с книгами ребята остановились.

Попадалось всякое, но только не классные журналы. Научные бюллетени, ежегодники, статистические таблицы, старые календари.

Вдруг Джавад обрадованно закричал:

— Нашёл! — и вытащил знакомый журнал с картонной синей обложкой. — Вот!

Но это амбарная книга. Она очень похожа на школьный журнал, только совсем для другого назначения. Она для учёта продукции, которая хранится в амбарах.

Трамвайчик вдруг увидел милиционера. Жалобно заскулил, испугался.

— Ты чего? — спросил его Славка.

Трамвайчик прижался к Славкиным ногам. «Уберите борзых с проезжей части…»

Искра спросила у продавца:

— А у вас бывают классные журналы?

Продавец, не выслушав как следует вопроса, быстро ответил:

— У нас всё бывает.

Становилось душно. Книги были горячими, потому что долгое время лежали на прилавке, на открытом солнце.

В некоторых из них успели поселиться божьи коровки. Божьих коровок никто не продавал, они жили на рынке и селились где хотели. Даже в корешках книг.

Теперь вдруг обрадованно закричала Маруся и вытащила из кипы газет знакомый журнал с картонной синей обложкой:

— Нашла! Вот!

Но когда ребята повнимательнее разглядели, оказалось, что это опять не школьный журнал и не амбарная книга, а инвентарная. Очень похожа на журнал, но тоже совсем для другого назначения. Правда, она ближе к школе, чем амбарная, потому что служит для учёта мебели, например. А в школе мебель есть.

Ребята продолжали поиски.

Когда милиционер удалился, Трамвайчик осмелел и прошёлся по рынку. Недалеко. Где не было толкучки.

Он даже увидел одного знакомого пса, который всё ещё не был продан.

Ребята опять спросили у продавца, уже другого:

— А классные журналы у вас бывают?

— Классификация животных, что ли?

— Нет.

— Птиц?

— Вы нас не поняли, — выступил вперёд Вадька. — Обыкновенный журнал для школы, для отметок.

— Для отметок? Ясно.

Продавец так сказал «ясно», что Вадька даже оглянулся, нет ли поблизости милиционера.

Но продавец имел в виду другое.

— Купите инвентарную книгу и сменяете потом на журнал для отметок. Где-нибудь.

Ребята призадумались.

— А что, — сказал Стаська, — вдруг сменяем?

— Конечно, — настаивал продавец.

Вадька согласился с продавцом. И Дима согласился. И Ковылкин согласился.

Инвентарную книгу купили.

— Я бы и амбарную на всякий случай купил, — сказал продавец. — Вдруг потребуется амбарная, а не инвентарная. Надо смотреть на три метра в глубь земли.

Славка сказал:

— И правда, вдруг потребуется.

Когда пятый «Ю» и Трамвайчик уходили с Птичьего рынка, они хотя и не имели классного журнала, но зато купили две книги — инвентарную и амбарную — и смотрели на три метра в глубь земли.

13

Таня сказала, что после того как исполком дал им квартиру, они поменяли её на другую, переехали сюда, в этот вот район, потому что здесь живут родственники.

А меняли они квартиру так: обратились в «Горсправку», повесили объявление, в котором написали, что на что они желали бы обменять.

«Горсправка» принимает всякие объявления. Это всё равно что Птичий рынок.

Ребята посовещались и решили: мысль!

Собрали деньги, и Таня купила специальные бланки. В них надо было вписать текст объявления. Но, чтобы текст вписать, надо было его составить.

Ребята составили: что они меняют не квартиру, а инвентарную книгу или амбарную — на школьный журнал. За справками обращаться к Тане Фуфаевой. И указали номер телефона.

В «Горсправке» сказали, что объявление странное. Впервые получили такое, в котором предмет сбыта странный и предмет спроса не менее странный. Даже более странный!

Но ничего противозаконного нет, поэтому отказать в услугах не вправе.

Таня взяла это дело на себя, как специалист по обмену. Когда родные менялись, она часто разговаривала по телефону с теми, кто звонил — обращался за справками.

Текст объявления Стаська и Славка предложили напечатать на машинке. Быстрее будет. Можно попросить Лизу: её девятый «А» проходит производственную практику в классе машинописи. Так что Лиза умеет печатать на машинке.

Лиза согласилась и других девочек попросила. Все они быстро напечатали объявления. Разноцветными буквами, потому что в машинках были вставлены разноцветные ленты — красная, жёлтая и фиолетовая.

И девочки напечатали не под копирку, а каждое объявление заново, чтобы оно получилось разноцветным.

Вадька сказал: здорово, что такие пёстрые. «Инвентарная книга» — фиолетовыми буквами, «амбарная» — жёлтыми.

Это как предметы сбыта. А «школьный журнал», как предмет спроса, — красными.

— Реклама!

А реклама — это заинтересованность.

Часть объявлений повесила «Горсправка» на своих витринах, а другие — ребята повесили сами где придётся: на заборах, на афишных тумбах, приклеили к водосточным трубам. В особенности около маленьких базарчиков и палаток, которые торговали редиской, картофелем, морковью, салатом.

Вдруг потребуется амбарная книга. Правда, потом Маруся спохватилась и сказала, что редиска, картофель, морковь и салат никакого отношения к амбарам не имеют. А имеют они отношение к овощехранилищам.

А потом и ещё раз спохватились, теперь уже и все остальные: где базарчики и палатки возьмут школьный журнал, чтобы меняться? Неоткуда им его взять!

* * *

Пятый «Ю» всё шире развивал свою деятельность.

Вадим Батурин и Маруся отправятся в исполком. Всё-таки выяснят, чем он может помочь. Вдруг исполком уговорит директора и педсовет. Или журнал заменит. Выдаст новый. Квартиры дают, может быть, и журналы тоже?

Во всяком случае, узнать невредно.

Задумали бороться — значит, надо бороться по всем линиям. Это Ковылкин сказал, что по всем линиям, путям и инстанциям. Надо и в народный суд.

Славка и Стаська испугались идти в суд. Одно дело — старушка и чайник или драка на перекрёстке, а другое дело — колы в государственном документе. Тогда ребята решили в суд не обращаться. Исключить эту инстанцию из борьбы. Но потом посовещались и передумали.

По всем инстанциям так по всем!

В суд пойдут Вовка Зюликов и Джавад. И встретятся они не с судьёй, а с адвокатом, как предложила Женя. Адвокат, он защищает, а не обвиняет. Он-то и посоветует что-нибудь.

Ведь Славка и Стаська были на приёме у врача-психолога. И друг на друга в классе кричали, что психопаты. Каждый подтвердит. Даже Екатерина Сергеевна, потому что это было в её присутствии.

А может быть, адвокат всё дело и сведёт к чайнику и старушке.

А самим Славке и Стаське было поручено поговорить с Дарьей Ивановной. Осторожно так, намёками, не нужна ли ей инвентарная книга. И не сменяется ли на журнал, который где-нибудь достанет. Ей легче достать журнал, чем ребятам.

Дарья Ивановна уважает деда Валерия и его мнение. Поэтому мнение деда должно быть таким, чтобы Дарья Ивановна использовала свои связи, достала журнал и сменялась.

Ну, в отношении мнения деда Валерия — это Лёлька Горбачёва скажет деду его мнение, и он это мнение тут же, пока не забыл, передаст Дарье Ивановне.

Лишь бы не вмешалась тётя Ася. Она сгоряча может сбить с толку деда, и он забудет одно своё мнение и передаст другое своё мнение, уже тёти Асино. Дед плохо запоминает свои мнения.

А Славка и Стаська должны походить по другим школам и поспрашивать осторожно, конечно, намёками, нет ли журнала. Лишнего. На обмен. Потому что в других школах тоже есть завхозы.

14

Пятый «Ю» сделался неузнаваемым. На уроках тишина и даже внимание, несмотря на то что происходит повторение.

Близнецы ведут себя, как братья Гракхи. Один Гракх и другой Гракх. Станислав и Вячеслав.

На переменах класс озабоченно что-то решает, совещается.

Заходят в учительскую и просят разрешения позвонить по телефону. И разговоры у них настоящие, человеческие, вразумительные.

Иногда смотрят на список телефонов, который висит в учительской, где указаны учреждения района — исполком, райком, народный суд, милиция, отдел народного образования.

Алексей Петрович помалкивал. Он был доволен результатом приказа, хотя приказ и вызвал много хлопот: объяснения с родителями, потому что Клавдия Васильевна одна справиться с родителями была не в состоянии, объяснения с заведующим роно и даже Мосгороно по поводу приказа и всего случившегося в школе.

Разговор с начальником «Городской справки» и с директорами других школ, которые смеялись и рассказывали, что какие-то ученики приходят к ним в школу и спрашивают о лишнем журнале, меняют его на что-то. А многие просто читали объявления и тоже смеялись.

Мать Тани Фуфаевой несколько раз жаловалась, что они дома погибают от телефонных звонков. Когда-то они сами меняли квартиру и чуть не погибли и вот теперь опять гибнут, хотя и не меняют квартиру, а Таня меняет, достаёт школьный журнал. Весь день только и слышишь: инвентарная книга, амбарная… инвентарная, амбарная…

Дарья Ивановна говорила Алексею Петровичу, что её тоже втягивают в этот обмен. И действуют ребята через деда Валерия. Так сказать, с подходом, через «своего человека».

Алексей Петрович, когда узнал про деда Валерия, очень смеялся: а не объявить ли деду выговор в приказе «за пособничество»?

Шустикова-мама рассказала директору, что близнецы вдруг отправились к врачу-психологу. По своей воле. Чем удивили даже видавшего виды врача-психолога.

Начали просить, чтобы постучал молотком и поколол иголкой. И сделал это при свидетелях. А в свидетели привели Игоря, Лизу и мамину сестру. Для чего ребятам это надо — непонятно.

Игорь и Лиза что-то знали, а мамина сестра ничего не знала, как и сам врач-психолог, видавший виды.

Мама часто слышит ещё — ребята употребляют слова: «чайник» и «старушка». Тоже непонятно.

Алексей Петрович сказал маме, что это как раз понятно, — разговор, по-видимому, идёт о кофейнике и Екатерине Сергеевне.

— Возможно, — согласилась мама. — Кофейник для них чайник, а Екатерина Сергеевна — старушка.

* * *

События разрастались.

Они давно уже вышли из тихого переулка и шагнули по городу. В этом не была виновата пожарная команда, а были виноваты сами, конечно, события.

15

Как только Батурин Вадя и Маруся пришли в исполком, они чуть не попали на комиссию «по делам несовершеннолетних». Потому что эта комиссия и занималась всеми школьными делами и происшествиями. И ребятам сразу сказали:

— Вы по поводу школьного происшествия? Отправляйтесь на комиссию. Там во всём разберутся.

Вадя не растерялся и успел спросить:

— В чём разберутся?

— Кого наказать.

— Наказать?

— Штрафом. Родных штрафуют.

— И дорого?

— На десять рублей. На двадцать. А то и на пятьдесят. Как решит комиссия. Или в трудовую колонию, если злостное нарушение.

После такого разговора Маруся и Вадя сочли необходимым поскорее удалиться со своим вопросом о государственном документе. Тем более, на заседании комиссии присутствует даже прокурор. А прокурор, как известно, это не адвокат. Он не защищает, а обвиняет.

«Горсправка» тоже не приносила успеха. И многочисленные звонки к Тане — это были всякие шуточки. Кому смешно, а кто все нервы об эти шуточки испортил.

По-настоящему объявления остались безответными. Не помог жёлтый, фиолетовый и красный цвет. Объявления вовсе заклеили новыми объявлениями новых клиентов.

Конкуренция!

Дед Валерий, несмотря на усилия Горбачёвой Лёльки, запутался в своих мнениях. На деда Валерия и его мнение оказывала влияние не только тётя Ася, но и Виктор Борисович.

Он приходил к деду, как всегда, покурить и посидеть на лавочке. Попутно проводил воспитательную работу. И, уж конечно, приходил Алексей Петрович. Он не проводил с дедом воспитательной работы, а стращал приказом. Хотя тоже по-прежнему прикуривал от его спичек.

Так что деятельность Лёльки была не очень эффективной.

А Дарья Ивановна не откликалась ни на какие разговоры в отношении Главснабпроса.

Правда, самим ребятам удалось проникнуть в Главснабпрос. Стаська проник. Он был в берете «Мостранс», и там решили, что работник «Мостранса» (мальчик на посылках) приехал получить товар, журналы…

Во сне такого количества журналов не приснится!

Сказочное богатство. Кто понимает.

Журналы были сложены стопочками. Как дневники или тетради в учительской. И каждая стопочка перевязана верёвочкой. Бери за верёвочку и уноси стопочку.

Но уносить пришлось не стопочку журналов, а собственные ноги. По плану Стаська должен был разжалобить местные власти и выклянчить один журнальчик. А Стаська, при виде сказочного богатства и оценив силу воздействия берета «Мостранс», принял иное решение, и весьма нахальное. Ну, и результат не замедлил сказаться…

От Вовки Зюликова и Джавада сведения поступили столь же неутешительные, как от Маруси и Вадьки: народный суд чем-то напоминал исполком, когда вопрос касался нарушения законности и небрежного отношения к государственным документам.

Вовке и Джаваду не понадобилось и говорить с адвокатом. Им показалось вполне достаточным и того, чего они понаслышались в коридорах суда от очевидцев разных судебных разбирательств. И никакие молотки не спасут от ответственности, даже настоящие, не резиновые. И никакие иголки.

Так что к старушке и чайнику дело не сведёшь.

16

В физкультурном зале стоят ребята.

— Мы никогда там не были!

— Мы не сумеем!

— Нам страшно туда идти!

Ребята говорят, но не видно кому. Зал кажется пустым. Откуда-то сверху отвечает мужской голос:

— А в исполкоме вы были?

— Были.

— А в народном суде?

— Тоже были.

— Не побоялись?

— Нет. Не очень.

— Сходите и туда, если решили.

— Нам сказали, а не мы решили.

— А вы хотите, чтобы я туда пошёл? С таким позорным событием?

Алексей Петрович медленно спрыгивает с перекладины, на которой он подтягивался.

— Ну, Алексей Петрович, миленький… — говорит Лёлька.

— Алексей Петрович, ну пожалуйста, — в тон Лёльке говорит Таня.

— Нет, друзья, приказ издан, и не мне его отменять. Идите и боритесь сами.

— А вдруг не пустят? — сказал Ковылкин.

— Могут и не пустить.

— Почему это? — сказал Джавад. — Пустят.

— А вдруг пропуск надо? — сказал Славка.

— Вполне возможно. — Директор снял со спинки стула пиджак и надел его.

— А там тоже приказы издают? — спросила Искра.

— Издают.

— И вы их получаете?

— Получаем.

— И подчиняетесь сразу?

— Сразу подчиняемся.

— Это хорошо! — засмеялись ребята.

А Стаська даже разбежался и перепрыгнул через козла. И Славка разбежался и перепрыгнул.

Один брат Гракх и другой брат Гракх. Станислав и Вячеслав.

17

Надо было ехать на метро, а потом идти по бульвару.

Ребята несли с собой книги инвентарную и амбарную. Но это на всякий случай: вера в обмен угасла.

Ребята волновались, но каждый не показывал виду. Шагал беспечной походкой.

Увязался за ними и Трамвайчик. Вначале хотели его прогнать, а потом решили — пускай идёт. С ним веселее.

Предварительно ребята в школе совещались, думали: что, может быть, идти не всем? Выделить представителей, как ходили в исполком и в народный суд. Вовку, например, послать: у него красивые ботинки и белоснежный платок. Очень выгодное впечатление это производит.

Но Вовка затрепетал, как осиновый лист, и отказался. Раньше Вовка не знал, как трепещет осиновый лист, а тут узнал.

Тогда предложили пойти Марусе. У неё коса петелькой и всё очень хорошо. Но Маруся отказалась. Предложили и Вадьке Батурину. Но и Вадька отказался.

— Всем надо идти, — заявил Вадька. — На Птичий рынок все ходили и сюда должны. — Это Вадька заявил, пользуясь своей принципиальностью.

Опять совещались, думали. И решили наконец, что пойдут все, как ходили на Птичий рынок. Что Вадька принципиально прав.

Клавдия Васильевна о чём-то догадывалась. И Марта Николаевна, и Нина Игнатьевна. Странно поглядывали на уроках и, вроде внутри про себя, тихонько улыбались.

Алексей Петрович им что-нибудь сказал? Но он всегда держит слово.

Во всём. И на Алексея Петровича можно положиться.

На этот раз он тоже дал слово, что никому не скажет, куда и зачем пойдут ребята, если решат пойти. Потому что их борьба — пятого «Ю» и администрации школы — это не склока, а выяснение отношении, которые складываются в жизни. И выяснять отношения следует, уважая друг друга. Потому что, уважая противника, уважаешь и себя.

И про самостоятельность сказал и чувство ответственности. Надо уметь отвечать за совершённые проступки. Тоже сила и величие духа. Надо уметь и бороться за их устранение.

Ребята верят Алексею Петровичу. Он этого заслуживает. А слово своё он, конечно, держит. И сомневаться не надо.

Если Клавдия Васильевна и другие учителя о чём-то и догадываются, то виноваты в этом сами ребята: Вадька звонил из учительской в справочное бюро, проверял адрес. А этот адрес известен всем учителям.

* * *

Ребята оставили Трамвайчика на бульваре и вошли в подъезд. Пустят или не пустят?

Пустили. Пропусков не требовалось. Входи и проявляй чувство ответственности за свои проступки. Борись за их устранение.

В вестибюле за высокой стойкой сидел дежурный. Но только Джавад, подталкиваемый ребятами, решил к нему обратиться, дежурный встал и куда-то быстро ушёл по лестнице.

Ребята замерли в нерешительности.

Ещё какие-то люди быстро прошли по вестибюлю с папками и бумагами без папок. И тоже вверх по лестнице.

Потом кто-то спустился с лестницы и ушёл в коридор. Нельзя ведь только подниматься, надо кому-нибудь и спускаться. Это ясно. А то некому будет снова подняться…

Маруся заметила в углу вестибюля детскую коляску. И в ней ребёнка.

— Вот так ну! — сказала Маруся, совсем как Женя.

Ребята, конечно, подошли к странной коляске. Собственно, ничего странного — стоят же коляски около школы. А почему бы им не стоять и здесь?

Дима увидел на стене вывеску. Большую, стеклянную. По краям — огнетушители.

На вывеске было написано всего очень много.

Вернулся дежурный, поглядел на ребят и спросил:

— Вам что?

Ребята замялись. Если сказать что-нибудь определённое, вдруг тогда-то и выгонят. Или какой-нибудь пропуск спросят.

Джавад ответил:

— Нам министерство. — Потом добавил: — Вообще.

— Ответ конкретный, — сказал дежурный и заглянул в коляску.

Покачал её слегка.

Потом вернулся и сел за свою высокую стойку. Славка недоверчиво на него покосился.

Ковылкин вслух прочитал на стеклянной вывеске:

— «Второй этаж. Руководство. Министр. Заместитель министра. Первый заместитель».

— Сразу министр. Разве он нам нужен?

— Может быть, сразу и не надо, чтобы министр.

— Испугались, да?

— Нам приказ нужен.

— Гидрат втолат. Один приказ отменит другой, — бодро сказал Вовка.

Ковылкин прочитал ещё:

— «Главное управление школ. Инспекция. Управление по дошкольному воспитанию».

— Коляска приехала в дошкольное воспитание! — засмеялся Вовка. Он уже забыл, как трепещет осиновый лист.

— Нашёл время шутить, — сказала Таня.

— Значит, нам, как и всем, на второй этаж. — Славка всё ещё косился на дежурного.

Но у дежурного на стойке замигала электрическая лампочка, и он опять ушёл. Только не на второй этаж, а в коридор.

Лампочка была сигнальная. Наверное, она загоралась и в прошлый раз, но ребята не заметили.

— Конечно, на второй этаж — там руководство, — бодро сказал Джавад. Он тоже осмелел.

Все пошли на второй этаж.

Славка нёс инвентарную книгу, а Стаська — амбарную. Очень солидно.

К детской коляске подошла мать и покатила коляску «на выход». Счастливая, она своё дело уже сделала. А ребятам только всё ещё предстоит. Встреча с кем? С инспекцией? С Главным управлением школ? С первым заместителем?

А может быть, надо было взять коляску? Ну, с Марусиным братом. Послабление какое-нибудь получилось бы. Если от иголки и молотка в суде не получилось, то в министерстве от коляски получится… Кто его знает.

Женщина с коляской кому-то даже крикнула в коридор — дежурному, очевидно:

— Всё в порядке!

Вот. В порядке у людей всё.

И вдруг Стаська тоже как крикнет испуганно:

— Трамвайчик!..

Женщина открыла двери и начала вывозить коляску. Этим воспользовался Трамвайчик и вскочил в министерство. Быстро потянул носом воздух и устремился на своих коротких лапах вверх по лестнице. Трамвайчик маленький, и его в вестибюле никто не заметил. Зато сверху он был отлично заметен.

Пятый «Ю», перепуганный, помчался куда глаза глядят. Только бы скрыться от Трамвайчика. Он всё погубит! Он ведь не ребёнок в коляске!

Дима скакал тройными прыжками. Стаська и Славка закрылись от Трамвайчика книгами. Искра, чтобы не потеряться, схватилась за Марусину косу-петельку, Вадька Батурин наскочил на столб, точнее — мраморную колонну.

Очень неприятное состояние — бежать куда глаза глядят. Потому что глаза никуда не глядят. Только так называется, что они глядят.

Мелькают двери: «Инспекция», «Методисты», «Заместитель», «Первый заместитель». И огнетушители, огнетушители…

Противопожарное состояние прекрасное!

* * *

Кабинет, отделанный деревянной панелью. Большой стол, около него маленький, на котором стоят телефонные аппараты.

За большим столом сидит пожилой человек в белой рубахе и в галстуке. Воротник рубахи расстёгнут, галстук приспущен: жарко.

В кабинет вошла женщина, чем-то похожая на Дарью Ивановну.

— Степан Ильич, — сказала она, — в министерстве… — и, улыбнувшись, продолжала что-то тихо говорить.

Степан Ильич слушал. Потом удивлённо сказал:

— Какая инвентарная?.. Какая амбарная?.. Валентина Григорьевна, я ничего не понимаю!

Валентина Григорьевна опять начала что-то тихо говорить. Степан Ильич вдруг засмеялся:

— Сто единиц?!

Валентина Григорьевна кивнула:

— Или больше. Они не помнят.

— И на второй год, значит?

— Подняли на ноги министерство. В каждом отделе предлагают свои книги — инвентарную и амбарную.

— Сто или больше!.. — покачал головой Степан Ильич. — Между прочим, я никогда не видел амбарную книгу. А вы?

— Я тоже.

— Заседание коллегии в четыре?

— Да. Сейчас без четверти.

— Давайте их сюда.

Степан Ильич застегнул пуговичку у воротника рубашки и поправил галстук.

* * *

К дежурному подбегает уборщица:

— Собака пьёт воду из стакана!..

— Какая собака? — не понял дежурный.

— Обыкновенная! — сказала уборщица и швырнула ведро на пол. — У Степана Ильича в приёмной. На стол залезла!

— А Валентина Григорьевна где же?

Но уборщица от волнения не слышит вопроса.

— Я на собаку веником, а она зубами сверкает. А в кабинете у Степана Ильича какой-то крик и шум. Похоже — детский!

Дежурный выхватил из ведра веник и устремился по лестнице на второй этаж. За ним побежала уборщица.

…Лейтенант пожарников был бы доволен, если бы смотрел в этот момент на министерского дежурного и уборщицу.

* * *

Алексей Петрович сидит за своим столом в учительской и проверяет тетради. У него в руках карандаш. Зазвонил телефон.

Дарья Ивановна, которая тоже, как всегда, сидела в учительской, сняла трубку.

— Школа слушает… Одну минуту! — Дарья Ивановна обращается к Алексею Петровичу: — Вас!

Алексей Петрович снимает отводную трубку у себя на столе.

— Я. Да. Какая амбарная?.. — Алексей Петрович некоторое время молча слушает. Потом начинает улыбаться. — Я им сказал: если будет приказ. Что? Даже на коллегии утвердили? — Алексей Петрович смеётся. Прикрывает рукой трубку и быстро говорит Дарье Ивановне: — Пятый «Ю» разваливает Министерство просвещения!

Дарья Ивановна почесала где-то за ухом, чтобы восстановить атлетическое равновесие:

— Не знают страха тигры!..

— Удивительно, да. Но теперь будет ещё удивительнее, — продолжает говорить уже в трубку Алексей Петрович. — Конечно. На две недели. Понимаю.

* * *

В школе, на первом этаже, на доске объявлений, появился новый приказ. Его приколола кнопками Дарья Ивановна.

В приказе было написано, что, в виде исключения, пятому классу «Ю» Министерство просвещения РСФСР продлевает учебный год на две недели. И что за эти две недели пятый «Ю» должен исправить все свои сто или больше колов и заслужить переводные оценки в шестой класс.

Иначе — дополнительная работа на осень. Или на самом деле второй год.

18

Июнь месяц.

В школах уже не звенят звонки: занятия окончились. И только в единственной школе во всей Российской Федерации каждое утро раздаётся звонок к началу занятий — это пятый класс «Ю» садится за парты.

Добивается полной нейтрализации.

…А близнецы? Сделались наконец одинаковыми?

Славка по-прежнему был Стаськой, а Стаська по-прежнему был Славкой. Но ждать осталось недолго: отрастут волосы, и близнецы сделаются нормальными близнецами в пятом... нет, будем надеяться, что они все-таки перейдут в шестой... значит, в шестом классе.

Полная нейтрализация!

Content

Михаил Павлович Коршунов
Трагический иероглиф

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18