Сахаров Василий Иванович

Кровь за кровь

Пролог

— Гойна, берегись! — выкрикнул один из ее воинов, и ведунья метнулась к стене хлипкой избушки.

Над головой девушки, пронеслось нечто плотное, скорее всего, самый обычный воздух, сжатый магической силой одержимого из Злого Ковена, и ударил в остатки деревенского домика, который задрожал, медленно наклонился и с грохотом рухнул. Это не было заклятьем или плетением, всего только неосознанное желание сумасшедшего, который хотел уничтожить все живое, до чего он смог бы дотянуться.

Ведунья откатилась в сторону, спряталась от взгляда умалишенного за невысоким амбаром, вскочила, и бросилась в обход. Одержимый, растрепанный косматый мужик, по виду, типичный крестьянин из приморских областей Эльмайнора, прокричал что-то неразборчивое и вновь выплеснул силу, скопившуюся в нем, в сторону, где, как он предполагал, пряталась Гойна. Снова воздух перед ним уплотнился, стал мутным и непрозрачным, сжался до немыслимых пределов и метнулся в сторону амбара. Удар, и еще одно здание в безлюдной деревеньке на берегу Балтского моря, разлетается по бревнышкам.

— Отвлеките его, — раздался громкий голос десятника Переяра. — Живее!

Воины метнули в одержимого несколько коротких сулиц, но неведомая сила, окружавшая и наполнявшая его тело, отбросила дротики в сторону, а косматый мужик, вновь, выкрикнул что-то неразборчиво-гневное и резко развернулся к дромам.

Пора действовать, решила Гойна, которая, юркой змейкой, быстро проползла на животе по грязной глубокой канаве, идущей по обочине небольшой дорожки, и подобралась вплотную к одержимому. Она вскочила, в руках ее была заостренная палка, с виду, самая, что ни есть, обычная, а на деле, вырезанная в особый день и заговоренная в непростую ночь, толстая ветка осины. Это кажется, что данное дерево, ничем не отличается от любого другого, но это не так, сила осине от богов дана немалая, перебарывать зло черное и не подчиняться магии. Вот и сейчас, когда одержимого, сошедшего с ума крестьянина, окружает мощная, непробиваемая сталью, защита, только дерево в руках природной ведуньи, опасно для него.

Три длинных прыжка в сторону врага и, одним слитным движением, Гойна наносит ему удар заостренным концом палки в спину. Импровизированное копье, с легкостью, не замечая магического щита, ударяет в тело одержимого и пробивает его насквозь в районе сердца. Мужик, пытается развернуться, его тело не хочет умирать, в нем еще есть силы, он еще может выжить и восстановиться. Для этого ему надо только вынуть кусок дерева из своего тела, но девушка, казавшаяся хрупкой, с силой, для нее не свойственной, наваливается на осиновый кол и крепко держит его. К ней подбегают ее воины, еще двое помогают Гойне удержать одержимого магией человека, а другие, кидаются на самого мужика с оружием в руках. Тот кричит как зверь дикий, пытается вырваться, что-то сделать, но дромы, которые не в первый раз уже сталкивались с кем-то из Злого Ковена, не отступают и их мечи, отблескивая на солнце, раз за разом кромсают тело вчерашнего крестьянина, ставшего невольным убийцей и палачом своей деревни.

Наконец, дело сделано, одержимый падает наземь, а воины, для надежности, рубят его тело на мелкие куски, а то, всякое бывало и случалось так, что и уже мертвый, человек вставал и продолжал творить свою разрушительную деятельность. Гойна, темноволосая зеленоглазая девушка двадцати лет, с трудом переставляя ноги, прошла к одному из уцелевших деревенских домов, вошла в дом и присела подле печи, которая еще хранила в своем очаге тепло. Вслед за ней в горницу прошел десятник Переяр, командир ее воинов. Крепкий седовласый мужчина с грубыми и резкими чертами лица, он присел напротив нее и спросил:

— Как ты, ведунья?

— Тяжко, Переяр, — выдохнула девушка. — С каждым разом одержимые все сильней и бороться с ними становится тяжелей. У нас есть потери?

— Трое раненных, бревнами задело.

— В тепло их определи, к ночи в себя приду, подлечу воинов.

— Сделаем, как ты скажешь, — ответил десятник и, как-то выжидательно, можно сказать, настороженно, взглянул на нее.

— Что-то еще? — девушка посмотрела воину в глаза, и тот отвел взгляд.

Переяр на какой-то миг замялся, не зная как сказать ведунье то, что давно хотел, было, хотел отложить разговор, но все же, решился и произнес:

— Гойна, зачем мы здесь? В этих местах мы чужие, надо на родину возвращаться.

— А если я скажу, что еще не время?

— Мы сами уйдем, — голос десятника звучал уверенно.

— Оставите меня и свои семьи одних, без защиты?

— Да, — кивнул воин. — Когда мы бежали в Эльмайнор, я дал волхвам клятву, что мои воины будут охранять тебя до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать лет. Клятва наша выполнена. Пойми, Гойна, десять лет назад нас было более сотни, а сейчас четыре десятка осталось, и это, даже несмотря на то, что молодежь подросла. Мы платим кровью своей за местное гостеприимство, давим мятежников, уничтожаем разбойников, а последние полтора года на одержимых магией охотимся. Пройдет еще пять-шесть лет и нас не останется. Воины решили, что это наша последняя битва в пределах эльмайнорских. Ты с нами, ведунья?

Девушка на некоторое время задумалась и ответила:

— С вами, Переяр.

— Вот и хорошо, — повеселел десятник. — Куда направимся?

— К Архейским горам, к Вратам, именно из тех мест приходит магический откат, который порождает одержимых, именно там происходят ритуальные жертвоприношения в честь Ягве. Необходимо уничтожить рахдонских жрецов и освободить тех, кого на заклание приводят.

— Тогда, — Переяр встал, — нужно собрать сильный отряд. Предлагаю присоединить к этому походу твоих племянников, Гойна. По слухам, которые из Норгенгорда приходят, они вернулись из степи и собирают силы для новых походов.

Гойна кивнула головой и сказала:

— Согласна, отправляйся к ним, воин.

— А ты, ведунья? Может быть, вдвоем навестим парней?

— Нет, у меня еще имеются в Эльмайноре дела, надо повидать герцога и уладить все наши с ним вопросы. Все же, ваши жены и дети, пока остаются здесь, а нам совсем не нужно, чтобы Умберто Пятнадцатый на дромов зло затаил. Кроме того, надо объяснить ему, откуда одержимые в его стране появляются. Глядишь, а и даст герцог воинов для похода в степь.

— Тебе даст, — воин улыбнулся, — если поверит, конечно, а тебе не поверить просто нельзя.

Глава 1

Пламен

Зима, тихо падает снег, город накрыт белоснежным покрывалом и, смотря в окно, я мог видеть всю улицу, на которой стоял наш особняк. В комнате тепло, в камине трещат поленья, сижу за красивым дубовым столом, который ранее принадлежал бывшему хозяину. На душе спокойно, а мозг работает четко и без всяких эмоций.

Раздается осторожный стук в дверь, и появляются девчонки близняшки из Банзугона, Гая и Горана, которые так и прижились среди нас, помогают повару на кухне и дежурному наряду из наших мальчишек по хозяйству. Они расставляют на столе печенье и горячее питье, которое Триша приготовил по своим рецептам. Девчушки уходят, но дверь не успевает захлопнуться, так как в комнату входят мои братья, Звенислав и Курбат. Парни присаживаются напротив, и мы ждем нашего гостя.

После возвращения из степи на нас навалилось множество самых разнообразных дел. Перво-наперво, пришлось расширить наше жилье, все же нас теперь не три десятка, а больше сотни человек в особняке проживает. После этого дополнительно закупили вооружение, доспехи и лошадей. А потом новая забота, каждого воина одень, обуй, да еще и накорми. В общем, самые обычные бытовые мелочи, времени забирали, порой, столько же, сколько и тренировки.

С небольшим отрядом Ольга Быстрого Меча расплатились полностью, и они отбыли на родину, к Балтскому морю, правда, пятеро воинов остались с нами, в качестве инструкторов для наших рекрутов. Сам же вожак наемников, обещал по весне обязательно вернуться в Норгенгорд для того, чтобы поучаствовать в нашем новом походе на восток. Хорошо бы, тем более, что он должен был привести полные четыре сотни вояк, готовых за денежку рискнуть своими жизнями. Конечно, все это расходы, но деньги есть.

— Ну, что, браты, — подал голос Курбат, который заведовал нашими финансовыми делами, — пока Штенгель не появился, давайте подобьем, что же мы имеем.

— Да, чего там считать, все на виду, — Звенислав зевнул и посмотрел в окно. — Сейчас у нас пятнадцать воинов из мальчишек беспризорных, шестьдесят дромов, которых из степи привели, и пятеро балтов, всего получается восемьдесят бойцов. Плюс к этому еще тридцать иждивенцев. По вооружению норма, есть сто сорок комплектов снаряжения и оружие на всех наших воинов. Лошадей имеем сто девяносто голов, в загородном табуне только вчера был, все хорошо.

— А по деньгам что? — посмотрел я на горбуна.

— Двадцать тысяч фергонских империалов у нас есть. На организацию похода затратим сотню, может быть, две, конечно же, говорю только про припасы, а вот наемники, которые с Ольгом через месяц придут, вот они-то и будут основной статьей расхода. В среднем им придется платить по четыре империала за месяц, расчет у нас на полную банду, и получается, что затраты составят тысячу шестьсот монет за месяц. Ты как, Пламен, определился с целью и временем похода?

— Да, — я кинул взгляд на большую карту всех окрестных земель, которая висела на стене, — определился, но об этом позже поговорим. С воином, который от Гойны приходил, все решено и обговорено. Теперь надо Штенгеля выслушать и узнать, чего он от нас хочет. Ведь, думается мне, что не просто так он через все герцогство путешествие по зиме совершил. Наверняка, некие предложения от Конрада Четвертого везет. В общем, послушаем полковника, а потом обсудим план весеннего рейда в степь.

Вновь раздался стук в дверь, створка приоткрылась, и появился Торко-крепыш, здоровый и простоватый семнадцатилетний парень, сегодня его тройка дежурит в особняке.

— Пламен, — доложился Торко, — там Лука пришел и с ним какой-то черт, в плащ закутанный с ног до головы. Мне показалось, что он на Лысого, вора из Старой Гавани, похож. Пропускать?

«Ох, уж эти конспирации, а то наши парни, которые из Старой Гавани, Штенгеля не узнают», — подумал я и сказал:

— Зови их, Торко.

Не прошло и минуты, как появились наши гости, заместитель начальника Тайной Стражи полковник Гельмут Штенгель и старший сержант этого же ведомства Лука Мергель. Они скинули с себя плащи и расположились за столом. Лука, ладно, он в Норгенгорде живет, видим его часто, хороший боец и отличный рукопашник, здоровенный шкаф с суровым лицом, а вот Штенгель, которого давненько уже не видели, изменился сильно и изменения эти, в глаза бросаются сразу. На висках полковника появилась первая седина, на лице морщин прибавилось, а взгляд его глаз, стал еще более жестким и колючим, чем ранее. Видать, служба у Штенгеля трудна и частенько приходится ему тяжелые решения принимать, да людей на смерть отправлять.

— Привет, парни, — пробасил Лука, наливая себе в кружку горячего взвара из кувшинчика на столе, он у нас как свой, не стесняется.

— Здравия вам, волчата, — полковник, напротив, не торопится и неспешно окидывает нас взглядом.

— И вам, того же, господин полковник, — отвечаю я за всех. — С чем прибыли?

Штенгель осматривается и отвечает:

— Вот, прибыл посмотреть, как же вы живете, да и узнать о ваших планах хотелось бы. Из степи вести приходят, что каган Хаим в гневе большом на вас. В первую очередь, конечно же, за караван с золотом, который вы ограбили, а во вторую, бесит его то обстоятельство, что не все бури мертвы. К сожалению, никакой конкретики нет, только слухи. Будьте осторожны, на вас начинается охота и есть подозрение, что убийцы уже где-то неподалеку.

— Хм, — ухмыльнулся я. — Охота на нас никогда и не прекращалась, полковник. Сколько себя помним, столько мы выживали и только сейчас, более-менее, все наладилось. Давай на чистоту, Лысый, — подначил я тайного стражника, назвав его оперативный псевдоним, — что от нас требуется?

Полконик поморщился, видимо, не хочет и не любит вспоминать свое былое, и ответил:

— Герцогству Штангордскому нужны союзники. Сейчас, Благословенный Рахдон ведет одну большую войну, против нас, и две малых, против Ордена Мореходов на севере и не покорившихся дромских племен на востоке, которые закрепились в предгорьях Анхорских гор.

— А мы здесь причем?

— Не перебивай, Пламен. Нужна консолидация антирахдонских сил. К мореходам уже направлено посольство, к ним дорога хоть и далека, но добраться можно, через Эльмайнор, вокруг земель балтов, большим окольным путем, пройти в Северное море и по воде выйти в земли ордена. Теперь, что касается вас, бури. Герцог просит вас наладить контакт с теми, кто в Анхорских горах засел.

— Сам-то, понял, что сказал? — взвился излишне горячий Звенислав и махнул рукой на карту. — До Анхорских гор через всю степь пройти надо, а это две тысячи километров. Такой рейд шансов на успех имеет очень мало. Кругом вражеские патрули, предателей полно и населенных пунктов много. Даже если в день проходить по пятьдесят километров, это сорок дней пути. Пламен, — он обернулся ко мне, — скажи ты ему.

— Звенислав, не горячись, — успокоил я брата. — Полковник не все еще сказал.

— Это не приказ, — ответил Штенгель, — мы не можем вам приказывать. Герцог просит вас продумать подобный поход.

— Какие-то бумаги привез? — голос подал Курбат.

— Да, конечно, — тайный стражник выложил на стол небольшой черный тубус и пододвинул к горбуну. — Здесь верительные грамоты и послание к вождям.

Курбат молча отодвинул тубус в сторону, а я спросил Штенгеля:

— Если мы соберемся совершить подобный поход, что получим?

— А что вам нужно?

— Воины.

— Всем нужны воины, конкретно, сколько и на какое время?

— Кавалерийский полк и два десятка жрецов Белгора на два весенних месяца.

— Ого! — удивился полковник. — Какова цель?

— Врата, в отрогах Архейских гор. Хотим освободить своих сородичей, которых там, в жертву приносят, заодно и Эльмайнору поможем, от одержимых избавим.

Полковник оглянулся на карту, сощурил правый глаз и прикинул:

— Четыре сотни километров на северо-восток.

— Четыреста двадцать три от Норгенгорда, — уточнил я.

— А что же эльмайнорцы, почему у них помощи не попросите?

— Без нас уже попросили. Герцог Умберто обещал выделить две тысячи конных арбалетчиков и тридцать жрецов.

— И каков же ваш план?

— Уничтожаем адептов Ягве, которые обряды темные вершат, освобождаем людей и, если потребуется, прикрываем отход тех, кто на Эльмайнор будет уходить, отрываемся от противника и двигаемся от гор Архейских до гор Анхорских.

— Опасно это, — после некоторых раздумий, — подвел итог Штенгель.

— Сейчас, что не делай, все опасно. Здесь останемся, убийцы придут, в малый рейд по пограничью пойди, там войск рахдонских сейчас много, а если к Анхорским горам направляться, то все одно, погоня за нами будет. Мы соглашаемся на поручение герцога, а каков твой ответ, полковник?

— Мне необходимо посоветоваться со своими вышестоящими начальниками.

— Хорошо, — кивнул я, — еще два месяца мы будем находиться в Норгенгорде.

Штенгель встал, вслед за ним Лука, мы распрощались с тайными стражниками, и после того, как они нас покинули, повели свой разговор.

— Пламен, — Звенислав был явно недоволен моим решением, — зря ты на это дело согласился.

— Нормально, — Курбат, наоборот, меня поддержал. — Шанс есть и самое сложное, что нас ожидает, освобождение пленных.

— Звенислав, — я положил ладонь брату на плечо, — надо это дело сделать. Десятник Переяр, который с посланием от Гойны приходил, сказал ясно, люди погибают там, наши люди. Каждый обряд, это две, а то и три тысячи человек, и если мы хотя бы кого-то из них спасем, уже будет хорошо. Все просто и честно, мы выполняем задание герцога, а он дает нам воинов и жрецов.

— Да, я ведь и не против людей освободить, — ответил он. — Мне не нравится сама идея дальнего похода. Прикиньте и посчитайте сами, два месяца туда, еще столько же на обратную дорогу и сколько-то времени у непокоренных племен погостить придется. Это, в самом благоприятном случае, полгода. Не этим мы должны заниматься, браты. Предлагаю поступить иначе.

— Ну-ну, выкладывай, чего надумал, — сказал Курбат и внимательно посмотрел на Звенислава.

Хм, я тоже заинтересовался, не было такого раньше, чтобы горячий и, порой, безрассудный Звенислав, что-то предлагал. Посмотрим, что Ирбис предложит.

— После того, как мы освободим людей и уничтожим жрецов, наш отряд какое-то время отвлекает погоню, и после этого возвращается в Норгенгорд, а я, в одиночку, двинусь к Анхорским горам. Вы знаете, я смогу пройти даже там, где вы не пройдете.

— В чем-то, Звенислав прав, — одобрительно кивнул на его слова Курбат.

— Не будем торопиться, время на раздумья еще имеется, — сказал я.

На этом, мы разговор окончили и разбежались каждый по своим делам. Звенислав и Курбат умчались в город, купцы должны были привезти кое-что из снаряжения, потребного нам в поход, а я отправился на занятия, посмотреть на будущих воинов нашего отряда. В этом вопросе можно было полностью положиться на сержанта Калина Тварду, который стал главным инструктором над всеми учителями. Уж в ком, а в старом карателе я был уверен и если он говорил, что воины к походу готовы, значит, так оно и есть. Однако на самотек ничего бросать нельзя, и я сам постоянно все контролировал, заодно, постигал и что-то для себя новое. Память предков многое мне давала, конечно, но всегда было что-то, чего они не знали или что мне еще не открылось.

Прошел день, стемнело рано, братья мои вернулись, привезли несколько десятков попон, войлоки и запас подков, некоторое время с ними пообщались, обсудили дела на завтра, пришло время расходиться, и тут, Курбат сказал:

— Предчувствие у меня нехорошее появилось, браты. У вас как?

— Что-то есть, — Звенислав подошел к окну и внимательно оглядел пустынную улицу.

Что касается меня, то я ничего такого не ощутил, не очень у меня с предчувствиями, но братьям своим верил крепко, не раз уже так случалось, что они приближение неприятностей чуяли.

— Думаете, — посмотрел я на обеспокоенных парней, — за нашими жизнями кто-то пришел?

— Очень даже может быть, что и так, — Курбат накинул на себя теплый плащ. — Надо Эльзу на эту ночь сюда определить. Пока не разберемся, надо быть осторожными. Пойду.

— Мы с тобой, — я открыл шкаф и взял короткий балтский меч, скрам, прощальный подарок Ольга Быстрого Меча. В дополнение, поверх шерстяного свитера, накинул перевязь, с тремя специальными, утяжеленными в районе острия, метательными ножами, очень хорошее оружие, как ты его не кинь, а все одно, в противника воткнется. Ну, и разумеется, дромский «иби», без него никуда. Звенислав последовал моему примеру, вооружился и, через минуту мы выходили из особняка.

— Пламен, — окликнул меня Торко-крепыш, — вы надолго?

— Рядышком, к Курбату в гости. Распорядись, чтоб одну гостевую комнату приготовили.

— Будет сделано, — он кивнул.

— И еще, Торко.

— Да?

— Предупреди всех, чтоб вооружились и наготове были, может так случиться, что нас сегодня ночью убивать придут.

— Понял, — бывший беспризорник сразу же напрягся и умчался в левое крыло здания, где у купчины, некогда проживавшего здесь и бежавшего от кредиторов на север, раньше был склад, а у нас основная казарма.

— Не слишком ли? — усмехнулся Звенислав.

— Нет, не слишком. Даже если ваше беспокойство связано с чем-то совершенно посторонним и неопасным, лишний раз проверить воинов не помешает.

Мы шли по улице, ночь уже вступила в свои права, медленно падал снежок и на перекрестках горели уличные фонари, нововведение герцога Конрада Четвертого, да в окнах высоких каменных домов, были видны огоньки свечей. Все же, хорошо, что мы живем в самом престижном месте Норгенгорда, на улицах чисто, тихо и спокойно, да и городская стража в подобных местах бдит особо. Опять же доходный дом, в котором Курбат со своей подругой жилье снимают, близко, всего в трех кварталах. Кстати, вот и он, пришли, остановились перед входом.

— Ну, как, — спрашиваю я парней, — что говорит ваше чутье?

— Непонятно все как-то, смутно, — Звенислав настороженно оглядывался.

— Угу, — поддержал его горбун, — вроде смотрит кто в спину, и во взгляде этом, нет злобы, как если бы те или тот, кого за нами послали, на работу вышли или все чувства в них умерли и перегорели. Таких людей у рахдонов нет, у них все больше фанатики. Что плохо, не определишь, далеко опасность или же, совсем рядом. Ладно, — Курбат направился в дом, — я быстро, соберем вещи и на выход.

Горбун вошел в дом и двинулся вверх по лестнице, было слышно, как скрипят под его сапогами доски, а мы молча стояли под фонарем возле крыльца. Где-то неподалеку залаяла собака, я отвернулся я сторону, пытаясь понять, откуда идет звук, и в этот момент что-то сильно ударило меня в бок. На ходу, инстинктивно сгруппировавшись, на полусогнутых ногах, я упал в большой сугроб возле стены. Над головой что-то просвистело и, с явным металлическим отзвуком, отлетело от камня. С трудом, вынув ноги из сугроба, отскочил в темноту.

— Ты как, Пламен? — с противоположной стороны раздался голос Звенислава.

Ощупал себя руками и ответил:

— Нормально, вроде бы без повреждений, только правая бочина саднит, вскользь задело и свитер пострадал. Что это было?

— На арбалет похоже, но стрелял один человек, а выстрелов было пять, два в тебя, три в меня. Какая-то многозарядная штука.

Ну, хорошо же, придется поискать таинственного стрелка. Вот, гад, наверняка, где-то на крыше сидит. Ничего, я тебя найду. Пройдя вдоль стены, я пробежался до темного участка улицы и, одним стремительным броском, перемахнул ее. В каком из домов мог бы сидеть убийца? Подходящих только три, но удобней всего тот, который ко мне ближе. Местные дворы я знаю неплохо, успел уже по ним пробежаться, так что стрелок не уйдет. Ныряю в один из неприметных проулков и бегу до выхода на соседнюю улицу, пересекаю проезжую часть и двигаюсь по тротуару вправо. На другом конце замечаю быструю тень, это Звенислав, понимая, что я делаю, вышел сюда с другого параллельного проулка.

Мы вовремя, затаились в темноте, стоим и ждем убийцу. Открывается дверь роскошного дома, отделанного цветной керамической плиткой, кажется, это дом одного важного чина из мэрии, и на пороге появляется силуэт человека. Хочу броситься вперед, но замираю, человек оказывается очень симпатичной девушкой, лет девятнадцати. На ней короткий полушубок, а на голове белая шерстяная шаль, в руках небольшая дорожная сумка. Девушку видно очень хорошо, дверь приоткрыта и из прихожей, в которой горят сразу несколько свечей, льется достаточно света, чтобы разглядеть ее.

Вновь на улице темнота, дверь захлопывается сама собой, видимо, на ней стоят пружины, а девушка, оглядывается и, скорым шагом, устремляется в сторону Нижнего Города. Ко мне подходит Звенислав и наклоняется к плечу:

— Чего ждем, Пламен? Она ведь и есть наш убийца.

— Это я уже понял.

— Тогда давай догоним ее и прибьем. Если есть интерес, то можем расспросить, кто такова, да откуда, да кто ее нанял и где подельники.

— Жаль девчонку, как-то не по себе оттого, что ее надо убить.

— Ого, брат, — не вижу, но чувствую, как стоящий за спиной Звенислав, улыбается, — что-то случилось и несгибаемый Пламен, девку пожалел. Есть предложения?

— Пойду я за ней вслед, прогуляюсь и посмотрю, где она обитает. Ты, Звенислав, не ходи за мной. Она не одна такая может быть, будьте настороже. Зайди в дом, из которого она вышла, узнай, что там и как.

— Боишься, что я у тебя девчонку отобью? — ухмыляется он. — Влюбился, что ли?

— Пошутили, и будет, — обрываю его, — иди уже.

Звенислав направляется в дом городского чиновника, а я двигаюсь вслед за девушкой. Она не видит меня, а я ее не потеряю, нюх волчий, меня не подводит. Хоть я и не развил еще свои таланты полностью, но этого пока хватает, тем более что улицы безлюдны, а от убийцы идет очень интересный аромат, некая смесь лекарственных трав и цветущей сирени. Она направляется в Нижний Город, самую заселенную часть Норгенгорда, именно там живет весь средний люд, именно там рынок и, конечно же, именно там большинство гостиниц. Можно было бы и не заморачиваться, вызвать стражников и они сами бы нашли эту девушку, благо, контроль за приезжими гражданами и учет их деятельности, здесь поставлен неплохо, время все же военное. Однако я иду самолично.

Забавно, чем же она меня так заинтересовала? Непонятно. Тем, что девушка и, вдруг, убийца? Нет, когда мы с братьями жили в Старой Гавани, то и не таких «подруг» встречали. Внешность? Пожалуй, есть в ней некоторые черты лица, которые притягивают меня к ней. Звенислав пошутил насчет влюбленности, но он все же не прав, не то это. Есть в ней что-то знакомое и это странно, нигде ранее, девушку эту я не видел. Ладно, разберемся, что и как.

За своими мыслями, сам не заметил, как ноги донесли меня в Нижний Город, оглянулся, стою возле гостиницы с незатейливым названием «Добрый Вечер». Место знакомое, проходил здесь пару раз, когда на рынок ходил, самая обычная стандартная и респектабельная норгенгордская гостиница, в которой окна всех номеров, выходят во внутренний двор. Где-то рядом, должен быть проход внутрь, иду по улице и, точно, нашел приоткрытые ворота и внутри работяги громко спорят о том, кому лошадей сегодня чистить. Проскальзываю во двор и прижимаюсь к забору, поднимаю взгляд наверх и вижу, как загорается свет в третьем слева окошке на втором этаже, наверняка эта она, наша убийца, вошла в свой номер. Первая мысль, войти к ней в комнату и поговорить по душам. В общем-то, почему бы и нет.

Через вход для обслуги вхожу в здание и поднимаюсь на второй этаж. Не ошибешься, пятнадцать номеров на этаж, а третья слева комната, обозначена цифрой двенадцать. Провожу ладонью по двери, чувствую, что внутри один человек, именно та, за которой я и шел, это же подтверждает и запах, все та же смесь трав и сирени. Ну, вперед.

— Тук-тук-тук, — костяшками пальцев, как заправский и услужливый работник гостиницы, стучу в дверь.

— Да-да, — раздается из комнаты приятный глубокий голос. — Кто там?

— Мадам, — в моем голосе учтивость, — прошу прощения, что потревожил вас, но вышла небольшая неприятность. Один из наших служащих сегодня был пойман на воровстве и, судя по всему, он успел побывать в вашем номере. Не могли бы вы опознать некоторые вещи.

— А что стражники?

— Мадам, нам не хотелось бы впутывать в это дело городских стражников. Репутация заведения, вы же понимаете.

Девушка внутри комнаты недовольна, но не обеспокоена. Поражаюсь ей, вот это стержень внутри, вот это самообладание. Слышу, как она подходит к двери и открывает замок. Всем телом резко наваливаюсь на дверь, и девушка, с негромким вскриком, отлетает вглубь комнаты. Влетаю внутрь и сразу же устремляюсь к ней, она без сознания, лежит на полу и, судя по ее покрасневшему лобику, приложил я ее неслабо.

Вот, зашел парень к девушке на огонек и первым делом, дал ей в лоб. Хм, чего делать? А-а, не беда, очнется. Сразу не убил, так и за это пусть поблагодарит. На кровати нашел сумку, с которой девушка выходила из дома чиновника. Порылся, нашел пятизарядный арбалет, надо сказать, что очень дорогой. Насколько я знаю, подобное оружие делают очень далеко на юге, только в одной заморской стране, которая населена желтокожим народцем невысокого роста. Здесь же обнаружил продолговатые остро заточенные металлические пластинки, именно они забиваются в обойму арбалета, и моток тонкой, но прочной бечевки.

Веревка это хорошо, связываю девушку и заодно рассматриваю мою несостоявшуюся убийцу. Действительно, лет девятнадцать на вид, стройная, формы тела очень недурны, лицо округлое, миловидное, глаза серые, волосы вот только странные, по виду, как седые, но это не седина, что характерно, натуральные. Непонятно, но разберемся. И вот, девушка надежно связана, так что можно приводить ее в чувство. За то что, придя в себя, она будет кричать, не переживаю, звукоизоляция в подобных гостиницах хорошая.

Около кровати стоит тумбочка, а на ней кувшин с водой, почти полный. Медленно наклоняю горлышко и прозрачная жидкость, тоненькой струйкой начинает литься девушке на лицо. Несколько секунд ничего не происходит, но вот, когда в кувшине воды уже практически нет, ресницы ее задрожали и глаза открылись. Она посмотрела на меня и, во взгляде ее было столько детской обиды, что честное слово, чуть было не подумал, что ошибся.

— Ты кто? — спросил я девушку.

— А тебе не все равно, убийца?

— Ой, — поморщился я, — кто бы говорил? Итак, меня интересует, как тебя зовут, откуда ты и почему, такая милая девушка как, решила убить таких симпатичных парней как я и мой брат? Не ответишь на вопрос, твое право, только учти, чикаться с тобой не буду, сдам в Тайную Стражу, да и всех делов. Там костоломы профессиональные, быстренько все узнают, правда, после разговора с ними выглядеть ты будешь не на девятнадцать лет, а на сорок, и здоровье твое, будет подорвано на всю оставшуюся жизнь. Поговорим?

— Хорошо, ты узнаешь, кто я такая, — прошипела девушка. — Меня зовут Инга Хайлер, убийца.

— Мадам Эрмина Хайлер твоя мать? — удивился я.

— Да, она моя мать, единственное родное существо во всем мире, которое, ты у меня отнял. Вас видели выходящими из ее дома, в ту ночь, когда она умерла. Сволочь! Мразь! Приютский ублюдок! Насильник!

Инга выкрикивала свои гневные слова, а я сидел и думал, что же мне делать с этой дурехой, которая, больше всего на свете, хотела только одного, убить меня и моих братьев. Как объяснить ей, что не мы лишили жизни ее мать, хотя, надо быть честным с самим собой, очень хотели это сделать. Да уж, вопрос из вопросов.

Глава 2

Хаим

Еще не стаяли окончательно снега, не просохли степные дороги и тропы, а со всех, даже самых отдаленных уголков Великой Степи, в сторону Ариса, в этом году переименованного в Эль-Кунейр, двинулись войска, должные выступить на войну с несговорчивыми штангордцами и их союзниками. Десятки тысяч людей облачались в доспехи, вооружались, садились на коней и, под предводительством своих военных вождей, пускались в путь. На холмистых равнинах, окружавших столицу Благословенного Рахдона, взвились к небесам тысячи костров, вокруг которых скапливались воины множества племен.

Здесь были все, дромы, принявшие веру в Ягве и сколоченные в особые ударные отряды, быстроконные борасы, угрюмые чимкенты, ловкие карпетаги, сильномогучие калейрасы и храбрые квирсы. Все они входили в состав легкой степной кавалерии, полных четырнадцать туменов, каждый из которых, включал в себя ровно десять тысяч всадников. Это была только первая часть рахдонского войска. Вторая часть состояла из горских наемников, гарля и хайдаров, прибывших по зову мелеха не только для того, чтобы заработать денег и пограбить жителей запада, но и для того, чтобы отомстить за своих сородичей, павших в сражении за Стальгорд. Их было не так много, как в прошлом году, но и немало, сорок пять тысяч диких и неукротимых в своей ярости бойцов, объединенных в отряды самой разной численности и не признающих никакой дисциплины. Кроме них, была и третья составляющая этого огромного войска, многочисленные пустынные кочевники бордзу, решивших, что с помощью рахдонов, они все же смогут получить для своего племени благодатные и плодородные земли запада. Воины пустыни выставили всех, кого только смогли, практически каждого взрослого мужчину своего народа, а всего, собралось их семьдесят тысяч бойцов. И это все без учета тяжелой гвардейской кавалерии, многочисленных охранных частей и трех отдельных корпусов, остающихся на территории степи.

Небывалое войско, какого уже давно не выставляла степь, грозное и несокрушимое, готовое по слову мелеха Хаима, смести с лица планеты любого непокорного, собиралось в единый кулак. Повсюду, куда не кинь взгляд, подле костров и шатров своих командиров, лежали и сидели на кошмах да войлоках разноязыкие вооруженные люди, призвание которых только одно, война.

Большая платформа на колесах, с огромным шелковым шатром на ней, влекомая тремя десятками мощных белоснежных волов с позолоченными рогами, медленно продвигалась по бесконечному военному лагерю. Мелех Хаим, полноватый черноволосый мужчина, который находился в шатре, видел всю эту могучую воинскую силу и был чрезвычайно собой доволен. Теперь-то, надменные штангордцы узнают, что такое гнев истинного рахдона и что бывает за неподчинение ему, величайшему правителю во всем изведанном мире. Он смотрел на воинов, купленых за золото или же просто подчиняющихся ему, как степному царю, и в мечтах своих, представлял себя покорителем всей Вселенной. Победа будет за ним, в этом Хаим не сомневался ни капли, в первую очередь потому, что именно он, возглавит эту несокрушимую армию и поведет ее на запад. А потом, по возвращении из похода, он сможет разобраться и с родней по материнской линии, которая не давала ему чувствовать себя полновластным правителем Великой Степи.

Мелех взял с золотого подноса, который перед ним держала на вытянутых руках красивая светловолосая женщина, гроздь винограда, отломил несколько крупных синих ягод и закинул себе в рот. Виноградный сок брызнул во все стороны, растекся по подбородку, и Хаим вновь устремил свой взор на окрестные холмы. В этот момент, он заметил невдалеке черные балахоны нескольких длиннобородых людей, ходивших среди воинов его армии в сопровождении многочисленной охраны и кого-то высматривающих. Настроение мелеха испортилось сразу же, рот искривила некрасивая гримаса, и он, не зная на ком сорвать свою злость, ударив ногой по подносу с фруктами и сплюнул на женщину, державшую его и упавшую на ковер.

— Мой повелитель? — рядом с плечом Хаима возник евнух Гарасва, один из его советников. — Вы чем-то недовольны?

— Уберите эту… — мелех кивнул на женщину, — тварь неуклюжую.

— Будет сделано, повелитель, — склонился в подобострастном поклоне Гарасва и дал знак охранникам, двум дюжим бордзу в тяжелых доспехах.

Гвардейцы подхватили рабыню под руки и выволокли ее из шатра, а Хаим задумался. С самого раннего своего детства, он стремился только к одному, стать правителем всей бескрайней степи и сделать народ рахдонов самым сильным в мире Тельхор. При этом в своих мечтах он представлял, что станет абсолютным монархом, и когда, наконец-то, после уничтожения своих родственников и верных им бури, он занял трон кагана и провозгласил себя мелехом, великое разочарование постигло его. Он узнал, что ему не суждено стать самостоятельным государем мощной державы, который решает все важные вопросы единолично.

Хаим вспомнил ту кровавую ночь, когда он стоял в тронном зале над трупом Смила, своего троюродного брата, которого так и не смогли взять живьем и расстреляли из луков, а неподалеку, умирал малолетний Вернигор сын Баломира, которого он лично заколол своим мечом. Тогда между ним и его дедушкой, премудрым старейшиной Лейбой, состоялся разговор, запомнившийся ему на всю жизнь и определивший всю политику бывшего Каганата Дромов на годы вперед.

— Доволен ли ты, мой внук? — в сопровождении десятка наемников и нескольких жрецов, в тронный зал вошел старейшина Лейба, не смотря на прожитые годы, еще очень даже крепкий и моложавый старик. — Счастлив ли ты, Хаим?

— Да, дедушка, — в самом деле, в этот момент двадцатилетний полукровка был счастлив. — Я отомстил всем этим чистокровным бури, кичившимся своей силой и природными талантами. Они мертвы и никакая Одаренность их не спасла в эту ночь, глупые и доверчивые идиоты. Теперь я правитель Великой Степи!

— Благословенного Рахдона, — поправил его Лейба, подходя к нему вплотную.

— Хорошо, пусть будет так, разницы нет никакой, все равно, теперь я самый главный, — в этот момент он заметил, как два священнослужителя из свиты Лейбы, подхватили умирающего Вернигора под руки и поволокли его на выход. — Стоять! — выкрикнул он. — Куда вы его тащите? Положите этого волчонка обратно, он должен сдохнуть именно здесь, на моих глазах, возле трона, на который так и не успел сесть.

Однако жрецы не обратили на его слова никакого внимания и выволокли восьмилетнего ребенка из зала. Хаим обернулся к деду, а тот сказал:

— Они не подчинятся тебе, внук.

— Почему? — вскрикнул Хаим.

— Ты власть светская, а они служители бога, — нравоучительно сказал старейшина.

— Это мы еще посмотрим, — парень обернулся к наемникам, стоявшим возле входа на страже, и отдал приказ: — Немедленно догнать жрецов, скрутить и привести сюда.

Впрочем, наемные воины, так же как и жрецы, не торопились выполнять его приказы, а их командир, вопросительно посмотрел на Лейбу, который поднялся по нескольким небольшим ступеням, покрытых красным ковром, и уселся на трон, на его, Хаима, трон. Полукровка в недоумении оглянулся, а его дед, сурово посмотрел на него и промолвил:

— Запомни, Хаим, наемники подчиняются только тому, кто им деньги заплатил, а сейчас, платим им мы. Без нас и нашей поддержки, ты никто, пыль, которую даже самый слабый ветер снесет с дороги жизни. Отныне, для настоящих дромов ты всего лишь предатель и братоубийца, а для всех остальных степных народов, символ власти. Только мы твоя опора и пока ты делаешь то, что мы тебе говорим, ты будешь править. Отныне, внук, называй меня уважаемый старейшина Лейба, только так и никак иначе.

Успокоившись и сдержав гневные слова, готовые сорваться с языка, достойный ученик своего деда, Хаим, уважительно склонился и спросил:

— Уважаемый старейшина Лейба, как вы видите наше совместное правление?

Старый рахдон благосклонно улыбнулся и ответил:

— Править будем втроем, ты, я и глава жрецов Манассия-бен-Сабриель.

— А зачем нам Манассия?

— Только он получает указания от нашего бога, и только он может приказывать жрецам, которые владеют амулетом Блеклая Луна.

— Я принимаю вашу волю, уважаемый старейшина Лейба, — Хаим вновь поклонился деду, развернулся и покинул тронный зал.

Прошло десять лет и все эти годы, для степного народа он оставался наследником кагана Бравлина, полновластным властителем, чрезмерно жестоким и злым, но все же в чем-то своим. Мелех Хаим исполнял роль послушной марионетки, подписывая любые бумаги и подтверждая любые приказы своей родни, но, тем не менее, все время искал выход из сложившийся ситуации, которая его совсем не устраивала.

Сам Хаим считал, что его попросту надули, поманили заманчивой целью, использовали и не дали того, чего он хотел и к чему стремился. Год за годом, мелех продумывал план, при исполнении которого, он мог бы переиграть Совет Старейшин и жрецов Ягве. Наконец, все было готово и он начал действовать. Он смог развязать войну против Штангорда, смог убедить жрецов использовать в сражениях магию и теперь, когда шад Ханукка-ибн-Шапруд, бездарь, считавшийся лучшим полководцем Благословенного Рахдона, погиб, именно он возглавит армию. Вне всяких сомнений, уничтожит непокорных врагов, захватит неисчислимые богатства, сможет заплатить наемникам из своей казны и, уже имея за плечами славу и верную только ему армию, займет свой трон не как послушная кукловодам тряпичная игрушка на веревках, а как настоящий степной царь.

— Мой господин, — прервал его мечты голос Гарасвы, — к вам прибыл Манассия-бен-Сабриель.

— Пригласи его, Гарасва, — Хаим напустил на себя самый жизнерадостный вид, хотя совсем не был рад встрече с верховным раввином.

Передвижная платформа на некоторое время остановилась и вновь тронулась, а в шатер вошел сухопарый старик, в расшитом каббалистическими знаками халате. Спокойно и неспешно, как так и надо, не спрашивая разрешения и не изъявляя почтения к кагану, он подогнул под себя ноги и присел рядом с Хаимом на ковер.

— Не ожидал тебя здесь встретить, благородный и премудрый Манассия, — первым, голос подал мелех. — Что ты и твои жрецы делают в расположении армии?

— Жрецы производят поиск одаренных людей, которые, в будущем, могут быть опасны для нас, — ответил раввин.

— И многих нашли?

— Только за сегодня, пятерых, двух дромов, двух борасов и одного калейраса, все еще жива кровь бури и не всех еще уничтожили. Впрочем, это не самое главное. Уведомляю тебя, мелех Хаим, что из степных кочевий, которые населены неблагонадежными дромами, мы изымим четыре тысячи человек. Требуется еще одно жертвоприношение.

— За последние двенадцать месяцев это уже в десятый раз, премудрый Манассия, — Хаим не возмущался тем обстоятельством, что его подданых потянут на кровавые алтари, а всего лишь констатировал факт. — Не многовато ли? Может так случиться, что степь совсем вымрет.

— Нет, нам нужны постоянные вливания сил во Врата, мелех. Этого хочет наш бог, а значит этого хочет каждый рахдон. Ты поведешь войска в Штангорд и помни, все пленные, должны сразу же организовываться в караваны и отправляться в Эль-Кунейр.

— А разве не ты возглавишь жрецов, идущих с армией? Разве тебя не будет со мной рядом, чтобы помочь и дать мудрый совет? — удивился номинальный глава Благословенного Рахдона.

— Нет, жрецами будет руководить мой племянник Иегуда. Мне же придется остаться в степи, дабы лично руководить ритуалами у Врат.

— Твое слово услышано, благородный Манассия, и да случится все, согласно воле твоей. Сколько жрецов поведет за собой Иегуда на запад?

— Двести восемьдесят служителей Ягве окажут тебе поддержку, Хаим.

— Так много?

— Вы должны поставить все эти, так называемые, Вольные Герцогства на колени, мелех. Сметите их города с лица мира Тельхор, возвысьте нашего бога, приведите их женщин и детей на наши алтари. Ты всегда мечтал о власти, Хаим, и теперь, ты получишь ее, — верховный раввин посмотрел ему в глаза и спросил: — Ты думаешь, что мы не знаем о твоем желании вырваться из под нашей опеки?

— Да, я… — голос царя задрожал.

— Это нормально, Хаим, — усмехнулся Сабриэль. — Не волнуйся, мне совсем не обязательно читать твои мысли, чтобы понимать, что ты задумал. Поэтому не дури, мелех, а иначе, твое место займет другой.

— Другого правителя степь не признает.

— От той степи, что при дромских каганах была, ничего уже не осталось. Ранее, дромов было около трех миллионов, а сейчас, один остался, да и тот, скоро растворится в других народах без остатка. Остальным все равно, кто на троне сидит, лишь бы их не трогали, а этого не будет, пока они служат нам.

Глава 3

Пламен

Вот и еще один день прошел. Вроде бы и без дела не сидел, а ничего толком и не сделано. С самого утра отправился за город, на ферму, где отрядный табун содержался. Посмотрел как там наши лошади, в каком они состоянии, и увиденным остался весьма доволен. Фермер, у которого они находились, подошел к делу ответственно и, можно сказать, с душой, обихаживал наших четвероногих друзей как своих. В общем-то, понятно почему, по зиме заработка у него никакого, а тут мы нарисовались, с предложением хорошего дополнительного заработка. Был бы он непутевый хозяин, если бы отказался, так что решились все наши с ним дела довольно быстро, с нас корма и два империала ежемесячно, с него помещения и труд, все довольны и счастливы.

В полдень вернулся в город и остаток всего светового дня отдал тренировкам, посетил занятия, помахал шашкой, метал кинжалы по мишеням, да с одним из дромов, рослым и крепким воином клана Казак, в учебной рукопашной схватке сошелся. Ратибор, так звали этого воина, был в кулачном бою мастер, сказать нечего, мне до него еще очень далеко по умениям, да и тот же сержант Лука, который борьбе большую часть своей жизни отдал, у него ни одной схватки до сих пор не выиграл. Раз за разом, ловкими короткими ударами в корпус и подсечками по ногам, казак сбивал меня наземь, а я падал и поднимался вновь. Приемы, которые использовал против меня воин, мне были знакомы, память предков услужливо подсказывала, что и как работает в этой системе, но знать и понимать, все же совершенно разные понятия, а оттого, и мне, и братьям моим, приходилось постигать все на практике.

Часа три, не меньше, занимались мы с казаком и, уже под вечер, когда я смог приноровиться к манере боя моего условного противника, мне удалось поймать его на ударе, захватить его руки и сделать классический борцовский бросок через себя. Такого в нашем отряде еще не случалось, чтобы кто-то Ратибора на лопатки уложил и все, кто в это время находился во дворе, бросали на меня одобрительные взгляды.

Ратибор поднялся с земли, стряхнул с себя комья грязи налипшие на одежду и сказал:

— Силен ты, Пламен, видно, не зря люди говорят, что кровь в вас непростая. Ты третий человек, который меня в схватке одолеть смог.

— А другие двое кто? — поинтересовался я.

— Первый, конечно же, батька мой, ты его знаешь, Удал Славута, он меня всему учил, а второй, сотник Хорт из рода Рыси, под началом которого раньше ходил, как и ты, бури.

— Это где же ты с ним пересекся?

— Шесть лет назад, когда в истоках Итиля северные дромы против Хаима поднялись. Нас тогда из рода Казак триста всадников к ним ушло, все кто мог сражаться. Два года с наемниками в лесах резались, но все же загоняли они нас, от поселений отрезали, окружили и почти всех перебили. На родину нас только пятнадцать вернулось, четыре года прятались в плавнях, да по балкам, пока вы не появились.

— Так вас же пятеро было, с остальными что, неужели так и скрываются до сих пор?

— Нет, остальные погибли. Трое в Банзугоне попались, а десять человек на восток ушли, караваны торговые грабить, дабы семьи наши прокормить. Пару раз у них неплохо все вышло, а в третий поход попали в засаду, — сказав это, казак как-то понурился, может быть, чувствовал себя виноватым в том, что он жив, а его родовичи мертвы, хм, все может быть и не надо лезть человеку в душу.

Сказать Ратибору мне было нечего, я мог ему только посочувствовать. Вот, только, оно ему надо, это мое сочувствие? У кого из нас не спроси, так у каждого горе или беда. Не горевать надо, а мстить, не питьем хмельным обиду глушить, а кровью вражьей ее смывать. Кивнув ему, мол, понимаю тебя, направился в особняк. Уже смеркается, надо помыться, переодеться, поужинать и навестить нашу несостоявшуюся убийцу Ингу Хайлер, которая уже две недели сидит под замком в глухой комнате без окон на втором этаже возле моего кабинета, некогда кладовке для особо ценного товара.

Через час, чистый телом и душой, сытый и, по большому счету, довольный своей жизнью, я стоял перед нужной мне дверью. Ключ от нее висел рядом, на обычном гвозде и через несколько секунд я был внутри. Девушку я не видел со вчерашнего вечера, когда принес ей досье и личное дело на ее мать, директриссу сиротского приюта Эрмину Хайлер, полученное мной из Штангорда, по запросу норгенгордского отдела Тайной Стражи. Инга, опершись спиной на стену и направив взгляд в потолок, сидела на кровати, в той же самой позе, в какой я ее оставил вчера. Толстая папка с документами, описывающими жизнь, а главное, смерть мадам Эры, лежали у нее на коленях.

Пододвинув табурет, который стоял в углу комнаты, присел напротив нее и спросил, кивнув на папку:

— Ну, как?

— Это, правда? — она по-прежнему смотрит в потолок.

— Что именно?

Она всматривается в меня и говорит:

— Правда ли то, что моя мать была такой дрянью?

— Для меня и для всех остальных воспитанников сиротского приюта, она была олицетворением зла, не больше и не меньше.

— За всю свою жизнь я видела ее только три раза, и мне казалось, что моя мама самая ласковая и добрая женщина на свете.

— Конечно, мать есть мать, — пожал я плечами. — Кстати, не могу сказать, что знаю о мадам Эрмине абсолютно все, но она никогда не говорила, что у нее есть дети, да и в досье Тайной Стражи ясно сказано, что она никогда не была замужем и потомства не имела. Кроме того, имелся личный архив мадам и переписка, там тоже нет никаких упоминаний о тебе. Почему ты думаешь, что она твоя мать?

— Ну, как же, — удивилась она, — а фамилия, а ее приезд ко мне? Конечно, детства своего я не помню, только какие-то пожары, крики, вот и все, но я спрашивала папу, и он сказал, что она моя мать.

— А кто у нас папа?

— Бывший мэр Норгенгорда мэтр Самбини.

— Да, теперь понятно, почему норгенгордский чиновник, из дома которого ты стреляла, тебя покрывал и утверждал, что никого у него не было. Однако дело становится все более запутанным. Придется пообщаться с мэтром Самбини, устроить вам очную ставку, как говорят в Тайной Страже.

— Не надо, он не знает, что я решилась за мать отомстить, — вскрикнула она.

— Ладно, позже этот вопрос решим.

— Со мной, что теперь будет?

— Если ты не имеешь к нам претензий, то свободна, можешь идти куда хочешь.

— А нельзя мне с вами остаться?

— С чего бы это? — теперь уже удивился я.

— Должна же я за мать как-то отомстить, а вы, насколько я понимаю, собираетесь на войну с рахдонами.

— Не знаю, ты вроде бы, только недавно нас убить мечтала, а сейчас, нате вам, возьмите к себе. Давай поступим несколько иначе, поезжай к отцу, он личность известная, в прошлом году себе свободу в рейдерах выслужил, теперь свой отряд собирает, пообщайся с ним, а там и определишься, чего же ты на самом деле хочешь. Идет?

— Ладно, — пробурчала девушка и, впервые, я увидел, как она улыбнулась.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — сказал я и, не закрывая дверь комнаты, ушел

После разговора с Ингой хотел направиться в кабинет, посидеть над картой и разметить конные переходы для похода, когда услышал, как внизу хлопнула парадная дверь и незнакомый мне, явно простуженный голос, спросил у парней, сидевших у входа, где он может найти Пламена. Интересно, кому это я понадобился? Спустился по лестнице вниз и увидел средних лет человека, с забавными тоненькими усиками на вытянутом лисьем личике, который требовал немедленно предоставить ему командира, то есть меня.

— Любезный, — окликнул я его, — что вы хотели?

— Мне нужен некто Пламен из рода Волка, — человек перебросил через руку плащ и горделиво вскинул острый подбородок.

— И кто вы такой?

— Меня зовут Пьетро Самбини.

Что же, этого следовало ожидать, человек с такими связями какие имел бывший мэр Норгенгорда, наверняка получил известия о том, что его дочь хотела совершить предумышленное убийство двух и более лиц. Опять таки, неожиданное исчезновение девушки из гостиницы «Добрый Вечер», могло всполошить многочисленных знакомых мэтра Самбини. Хм, только сегодня узнал о том, что бывший мэр отец Инги Хайлер, а он уже тут как тут, то ли это шутки богов, то ли случай, то ли закономерность.

— Итак, мэтр, — кивнул я Самбини, — чем могу быть вам полезен?

— Что ты сделал с моей дочерью, дром? — в голосе его появились угрожающие нотки, а правая рука, больше напоминающая тонкую птичью лапку, откинула полу плаща и легла на рукоять широкого кинжала. — Учти, рядом мои люди и если я не выйду через десять минут за ворота, они начнут штурм вашего дома.

После слов Самбини и его вызывающего поведения, парни у двери всполошились, забряцали оружием, а кто-то из них собрался бежать в казарму, воинов по тревоге поднимать.

— Спокойно! — скомандовал я дежурному наряду. — С мэтром мы все уладим без крови и взаимных претензий.

Хотел объяснить Самбини, что дочура его жива, но появилась сама Инга, как ураган пролетевшая мимо меня вниз по лестнице и бросившаяся на грудь своего родителя. Все смешалось, растерянный Самбини, слезы его дочери, всхлипы. Ох уж эти встречи и расставания близких людей. Пару минут смотрел на это, не хотелось прерывать столь идиллическую встречу, но я все же окликнул Самбини:

— Мэтр, дайте команду своим наемникам на улице, а то, знаете ли, всякое может случиться и не хотелось бы, чтобы кто-то пострадал.

— Да-да, конечно, — он торопливо кивнул и покинул наш особняк.

Впрочем, отсутствовал он недолго и через час Самбини появился вновь. Дежурный наряд был предупрежден о его возможном повторном появлении и мэтра незамедлительно провели в кабинет, где я сидел в обществе своих братьев, вернувшихся из города.

Самбини расположился напротив нас, спиной к выходу, и сказал:

— Я благодарен вам, дромы, за то, что вы не убили Ингу. На вашем месте я просто уничтожил бы того, кто на мою жизнь покусился, а только потом разбирался, в чем же дело.

— Так сложилось, — усмехнулся Звенислав и посмотрел на меня.

— Тем не менее, — мэтр был серьезен, — я вам обязан и у меня есть, что вам предложить.

— Для начала, — в разговор вступил я, — хотелось бы выяснить один вопрос. Мать вашей дочери, действительно, мадам Эрмина Хайлер?

— Нет, и даже более того, Инга моя родственница, но не дочь. Сейчас, когда идет война с рахдонами, это уже не тайна.

— Может быть, расскажете, как же так сложилось, что она записана на фамилию Хайлер?

— Инга дочь вождя Булана из клана Воителей, того самого, который одиннадцать лет назад привел караван с детьми в Штангорд. Он попросил меня приютить и спрятать его ребенка, но все надо было сделать быстро и так, чтобы никто не знал, что она уцелела. Кроме Эрмины Хайлер под рукой никого не оказалось, и ребенок был записан на нее. Позже, когда Булан попал в ловушку и был казнен, все официальные бумаги были мной выкуплены и уничтожены, но Эрмина шантажировала меня, грозясь передать рахдонам некие сохранившиеся у нее документы, и мне приходилось ей платить, а Инга, что же, я никогда не задумывался, что она может боготворить такую женщину. Все мы совершаем ошибки и эта моя. Вовремя не объяснил девчонке всего и избаловал ее, позволяя жить в своих фантазиях, а она чуть было не наделала глупостей.

— Отставим лирику и душевные терзания на потом, мэтр, — Курбат был настроен по деловому и более прагматично, чем мы со Звениславом. — Что вы хотели нам предложить?

Самбини улыбнулся и ответил:

— Вот, хоть у кого-то из вас деловая хватка присутствует, и это есть хорошо, значит, не пропадете. Итак, — он по очереди всмотрелся в каждого из нас и остановил взгляд на мне, — когда вы идете в степь?

— Через три недели, — ответил я.

— Хорошо, мой отряд пойдет с вами и окажет помощь.

— Не думаю, что это хорошая идея, мэтр, в этом походе добычи не предвидится, а потери будут большие. Да и велик ли ваш отряд?

— У меня под рукой три сотни самых отъявленных наемных головорезов из Аппена, а насчет добычи не переживайте, такой человек как я, никогда пустым домой не вернется.

Мы переглянулись, Звенислав пожал плечами, а Курбат только зубом цыкнул, понятно, решение снова скинули на меня.

— Когда ваш отряд будет готов выступить? — спросил я его.

— Мои воины уже возле города, на сборы мне потребуется трое суток, — он поднялся. — Понимаю, вам необходимо все обсудить, а потому, позвольте покинуть вас, молодые люди. Завтра я снова навещу вас и вы дадите свой ответ.

Проводив легендарного махинатора до двери, вернулся к братьям. Каждый думал о чем-то своем, и мысли мои перескочили на предстоящий рейд. Что нас ждет в этом походе? Снова грязь, дорога, кровь и родная степь, которая нам милее и дороже всего, что мы имели здесь. Да, можно было остаться в Норгенгорде, в относительной безопасности, тепле, сытости, при деньгах. Однако кем бы мы тогда были для самих себя? Обычными мигрантами, променявшими свою жизнь, на ее подобие. Только там, на бескрайних ковыльных просторах, мы дома.

Прервав мои размышления, Звенислав толкнул меня в бок, и задал вопрос:

— Так что, Пламен, предложение Самбини принимаем?

— Да, от трехсот неплохих бойцов отказываться не стоит. Правда, мутный он какой-то, все время чего-то недоговаривает.

— Ты тоже заметил? — спросил Курбат.

— Заметил и, скажу так, за таким человеком как Самбини нужен глаз да глаз. Кстати, — я вопросительно кивнул Курбату, — как ваши дела, что выходили сегодня?

— Да, нормально все, не переживай, припасы закуплены, снаряжение подготовлено, так что можем, хоть завтра, весь наш отряд в путь двинуть. Остается только дождаться воинов Ольга Быстрого Меча, да обещанных Штенгелем штангордских кавалеристов и жрецов. Все идет по плану, через три недели в путь.

Глава 4

Пламен

Туман, мутный и вязкий, накрыл степные просторы, светает, а значит, что скоро выдвигаться. Я выполз из под толстой попоны пропахшей конским потом, поежился под свежим утренним ветерком, огляделся и подозвал к себе караульного воина из наших. Отдав парню приказ поднимать десятников, сам направился к Кызыл-Кушу, который был рядом. Мой жеребчик, привязанный поводом к вбитому в землю деревянному колу, топтался на небольшом вытоптанном пространстве и недовольно всхрапывал.

— Что Кызыл-Куш, — я погладил своего верного товарища по морде, — не дают тебе овса, не дают напиться вдоволь, хозяин на волю не пускает. Ты уж прости, друг, но скоро в бой, а ты должен быть быстрым и злым, иначе туго мне сегодня придется.

Конь меня понял, в этом я был уверен, пристукнул передними копытами по земле, всхрапнул и успокоился. Позади меня проснувшиеся десятники будили своих воинов, а я потрепал коня по холке и начал его седлать. Положил на его спину потник, поверх него чепрак, затем седло с крутыми луками, обвязанными медной проволокой, с железными стременами, затянув подпруги и надел уздечку, плетенную из узких кожаных ремней. Дополнительно, на седле креплю шлейф с четырьмя метательными ножами. Повод пока снимать не стал, то забота коноводов, которые пойдут в самом конце строя.

Однако на этом моя работа с конем не закончена. Из внутреннего кармана я достаю маленький флакон с красной краской, вынимаю тугую пробку и, шепчу особые заветные слова, пришедшие к людям нашего языка из глубины веков:

— Мать сыра-земля, ты мать всякому железу, а ты, железо, поди во свою матерь — землю, а ты, древо, поди по свою матерь — древо, а вы, перья, подите во свою матерь — птицу, а птица полети в небо, а клей побеги в рыбу, а ты, рыба, поплыви в море, а мне бы, внуку Сварогову доброму молодцу Пламену, было бы просторно по всей земле. Железо, уклад, сталь, медь, на меня не ходите, воротитесь боками. Как метелица не может прямо лететь и ко всякому древу близко приставать, так бы всем вам ни можно, ни прямо, ни тяжело падать на меня и моего коня, и приставать ко мне и моему коню. Как у мельницы жернова вертятся, так железо, уклад, сталь и медь вертелись бы кругом меня, а в меня не попадали. А тело бы мое было от вас не окровавлено, душа не осквернена. А будет мой приговор крепок и долог, ибо я есть внук бога Сварога, Пламен сын Огнеяра из рода Волка!

Окунаю указательный перст в краску и рисую у Кызыл-Куша на лбу руну Сила. После чего, распахнув ворот рубахи, такой же знак рисую и себе. Наша руна Сила, похожа на северную Соулу и западную Зиг, и обозначает то же самое, что и они — Победу. Это не просто победа человека, а победа Духа, который обретает Силу, лишь победив самого себя и только принеся в жертву себя внешнего ради высвобождения себя внутреннего.

Там, впереди, через десять километров начинаются первые сторожевые посты рахдонских наемников, охраняющих подходы к лагерю жрецов Ягве, до которого еще пять километров. Вчера Курбат вернулся из разведки и даже по самым приблизительным подсчетам, врагов не менее восьми тысяч. Именно столько средних бунчуков он видел, но, скорее всего, против нас полные десять тысяч, один тумен. Нас же, всего четыре тысячи и жрецы, выдержим ли? Должны, другого выхода мы не видим, не для того более недели сюда через Гарбонские пустоши и весеннюю степь шли, чтобы отступить в самый последний момент. Да и как тут отступишь, если известно точно, что там, подле Врат, вскоре произойдет новое жертвоприношение, и жертвы, ожидающие своей участи, уже собраны в загонах.

Конь готов, рунный знак, который, возможно, поможет мне в битве, нанесен, теперь необходимо позаботиться о защите тела и вооружении. Вернувшись к своему спальному месту, из рюкзака вытряхиваю кольчугу, шлем, кинжалы и арбалетные болты, шашка и сам арбалет при мне. Облачаюсь в железную чешую, вокруг меня происходит то же самое, все воины готовятся к битве. Ну, вот, я экипирован, все ремни подтянуты, остается только дождаться сигнала от эльмайнорского полковника Янгера, который, как самый опытный полководец, взял на себя командование всем нашим походом еще в точке сбора.

Ко мне подъехал Звенислав, который уже проехался по всему лагерю и побывал у командирских палаток. Его жеребец Янды, как и хозяин, рвется в бой, косит глазом и зло покусывает удила.

— Как там Гойна и ее воины? — спросил я брата.

— Нормально, как всегда, красива, сурова и непоколебима как скала, воплощенная невозмутимость и уверенность в своих силах. Она со своими воинами на острие атаки пойдет.

Это да, тетка у нас такая, природная ведунья, считающая, что сильней, чем она, на свете и нет никого. Такую девушку и не знаешь, как охарактеризовать, сил побольше чем у многих мужчин, а в то же самое время, притягательности и женственности, на троих придворных красавиц с избытком хватит. Как это в ней сочетается, не понимаю, да оно мне это и ненужно, объяснение найти можно простое и понятное, ведунья она, вот и все дела.

— Понятно, — на вчерашнем военном совете я присутствовал, так что знал, как Янгер бой распланировал. — Что насчет нас, изменений нет, все так же правый фланг?

— Угу, — пробурчал брат. — Если бы что-то переиначили, тебя, наверняка, к полковнику уже вызвали, а раз этого нет, значит, все делаем согласно плана.

— Ду-у-у, ду-ду-уу-у! — от расположения эльмайнорских арбалетчиков звучит полковой горн, его глухой и тоскливый зов разносится над степью.

Скидываю с Кызыл-Куша повод, коновод его немедленно подбирает, и я запрыгиваю в седло. Мой жеребец чувствует нарастающее напряжение среди людей, и сам начинает яриться, поворачивается вокруг своей оси, и в рассеивающемся тумане я могу видеть сотни глаз, которые устремлены на меня.

— Воины! — выкрикиваю я. — Пришел наш час! Отомстим за своих близких! Покараем демонопоклонников и спасем людей нашего племени от злой участи!

Воинственный рев воинов, готовых идти за мной, вот мне ответ и я отдаю команду:

— Вперед!

Десятками наш отряд разворачивается по правому флангу всего наступающего войска, слева пристраиваются балтские мечники, справа аппенские наемники, грунт еще сырой, большой конной массой не пройти, хоть и предпочтительней было бы налететь на противника всей мощью. Ничего, перед основным ударом в лаву сойдемся.

Аллюром, неспешно, экономя силы своих лошадей, двигаемся в сторону невысоких гор, виднеющихся вдали. Еще не просохшая степная земля, глухо гудела под коваными копытами, развевались на свежем ветру значки и знамена, а лица наших воинов напряжены и, в то же самое время, я могу сказать, что они жаждут этого смертельного боя. Даже бывшие беспризорники штангордские и те, прониклись жаждой мести к рахдонам настолько, что от них, вражьи холуи и сами жрецы пощады сегодня не получат. Про дромов, и говорить нечего, эти натерпелись всякого под властью мелеха Хаима, а мы трое, с нами и так все ясно. Мы идем мстить!

Десять километров до вражеских дозорных сотен прошли ходко, полчаса хорошей равномерной рысью и вот они, разлетающиеся в разные стороны всадники, бросающие свои утренние костерки. По виду их можно сказать, что это борасы и, скорее всего, в охране Врат и жрецов задействован личный тумен этельбера Яныю. Это не плохо и не хорошо, средние воины, племенное ополчение, хорошие лучники, но нестойкие в ближнем бою бойцы. Они расслабились, не ожидали нас, даже дальнего охранения и разведки не выставляли, за что и поплатились, так как не все смогли уйти от накатывающихся на них бронированных конных волн. Вот один отставший и припозднившийся десяток подпадает под идущих в центре эльмайнорских воинов, второй, а за ними еще несколько, они первые вражеские потери. Да и те, которые уходят в стороны от нашего прямого пути, скорее всего, участия в бою не примут, а будут выжидать в стороне, так что можно сказать, что три-четыре сотни вражеских воинов мы из предстоящего сражения уже вывели.

Двигаемся дальше, ход не сбавляем, нельзя дать бойцам Яныю приготовиться к обороне. Проходит еще какое-то время, ровная степь начинает сужаться и ряды наши перестраиваются, становятся плотней и мы выходим на мощеную дорогу идущую вдоль гор, именно по ней доставляют во вражеский лагерь продовольствие и новых жертв. Конечно же, пространства дорожного всем не хватает. По ней двигается только основная ударная сила, эльмайнорцы, ведомые Гойной и ее гвардейцами, а мы с легкой кавалерией Штангорда, на крыльях. Голова нашей небольшой армии старается не вырываться вперед, но все же мы несколько отстаем, и вступаем в битву, которая началась без нас, совершенно неожиданно.

Наш отряд влетает в ряды серых степных шатров. Лошади сшибают все вокруг и мы понимаем, что все же не успели борасы к бою приготовиться, по крайней мере, с нашего фланга точно. Из одного шатра вылетает ошалевший и еще толком не проснувшийся лысый воин, приподнимаюсь на стременах и с потягом рублю его череп. Что с ним, я не смотрю, в любом случае, под копытами наших коней сгинет. Вот еще один, плотный и крепко сбитый боец, который успел выхватить свою кривую саблю и подставить ее под мой удар. Шашка моя легка, в ней всего-то полтора килограмма веса, она отскакивает от вражеского клинка, более тяжелого и массивного, но степняка это не спасает, ведь справа идет Звенислав, который перегибается через седло и просекает противнику хребет.

— Быстрей! — разносится над полем боя мой крик и, уже не обращая внимания на борасов, начинающих оказывать сопротивление, отряд подстегивает своих коней и мы проносимся через скопища шатров.

Теми врагами, кто остался позади, займутся аппенцы и балты, сомкнувшиеся за нашей спиной в один строй, а наше дело, достать жрецов. Кажется, что всего одно мгновение прошло, а мы уже пролетели стоянку борасов насквозь, и вышли к окруженному высокими повозками лагерю рахдонов. Сквозь просветы между повозками, я уже вижу их, они выскакивают из своих домиков на колесах и куда-то бегут, а оборону поверх передвижных стен занимают горские наемники. Горцев немного, может быть сотни три, но они задерживают нас, времени на осаду этого импровизированного укрепления нет и, вогнав шашку в ножны, бью Кызыл-Куша в бока, что-то кричу и пускаю жеребца вдоль деревянных бортов. Вот, одна из повозок стоит неплотно, наверняка это вход в лагерь, все правильно, откатили ее в сторону, впустили гостей, вошли, а за ними проход закрылся.

Резко натянув поводья, останавливаю своего гнедого, тот замирает, а я прыгаю вперед, на самый верх повозки. Здесь я не один, трое горцев против меня. Воины, судя по их виду, неплохие, вооружены хорошо, у каждого доспех, да и меня, чуть было сходу на пики не одели. Благо, что я не один и идущие следом за мной воины, бьют в них из арбалетов. Не меньше десятка болтов проносится рядом со мной, и только один из них попадает в цель. Передний вражеский воин падает на своих товарищей, тем самым выигрывает для меня время, потребное, дабы шашку из ножен вытянуть.

Некоторые опытные воины, с которыми довелось пообщаться, говорили мне, что шашка только для конного боя хороша, а против пехотинца не годится. Враки это все, опыт и умения нужны, а более ничего. Резко подавшись вперед, не давая противнику опомниться, секу стоящего напротив меня воина в шею, изгибаю кисть и тяну клинок на себя. Швирх! Голова наемника, не отрубленная, а скорее отпиленная, летит наземь. Другой воин, молодой и еще безусый парень немногим старше меня, несколько растерявшийся оттого, что увидел, хлопает глазами и замирает на месте, а я перехватываю свой клинок лезвием вперед и, с полуоборота, наношу ему сильный удар в лицо. Переносица его глубоко разрублена, видна белая кость, пока еще не закрытая кровью, все, и этот не жилец.

Рядом со мной появляются братья, которые не задерживаются на месте и сразу же спрыгивают внутрь вражеского лагеря, перепрыгиваю деревянный борт вслед за ними и на полусогнутых ногах приземляюсь на землю. Курбат и Звенислав уже бьются с пятеркой врагов, их клинки мелькают быстро и смертельно опасно. Здесь моя помощь не требуется, братья справятся и без меня. Я хватаю две длинные оглобли повернутые в сторону лагеря и тяну их на себя, напрягаюсь насколько могу, мышцы трещат, кажется, что вот-вот лопнут, но проход открыть надо в любом случае. Колеса повозки начинают медленно двигаться, и тут, мне на помощь приходит Длинный Лога, последовавший за нами вслед и решивший мне помочь. Дело пошло веселей и, в несколько секунд, тремя хорошими рывками, мы оттаскиваем клятую телегу в сторону.

Проход внутрь вражьего лагеря открыт и появляются воины, не нашего отряда, как я ожидаю, а матерые волки ведуньи Гойны, которая на белоснежной кобылице, без всякого оружия в руках, мчится впереди строя своих гвардейцев. Ай, хороша тетушка, волосы развеваются, лицо одухотворенное, как в трансе каком боевом находится, хоть сейчас с нее картину пиши. Ведунья и тридцать ее воинов несутся в центр лагеря, туда, куда убежали рахдоны, а вслед за ней, под охраной бойцов из штангордской спецгруппы «Молния» и эльмайнорских егерей, мчатся и жрецы Белгора, а только потом уже идут уже наши воители. Вместе с ними появляются и наши жеребчики.

— Круши гадов! Режь! Убивай! — вскочив на Кызыл-Куша и поднимая над головой шашку, кричу я. Чуть ослабляю повод и мой конек мчится вслед за ушедшими вперед жрецами и Гойной.

Как всесокрушающий ураган мы проносимся по узким проходам меж домиков на колесах, в которых жили жрецы Ягве. Слева и справа нам наперерез разрозненными группами бросаются горцы, свистят стрелы, кто-то хрипит, падает, и кровавая муть накрывает меня с головой. Действую я только согласно родовых инстинктов, определяя врага по угрозе, удар шашкой вправо, мечник упал, с перевязи чересседельной метательный нож летит влево и стрелок, засевший на крыше, роняя свой лук с уже наложенной на тетиву стрелой, летит головой вниз.

Бой выносит меня на небольшую площадку в центре лагеря, и я влипаю в самое настоящее столпотворение, где сотни людей, в давке режут друг друга. Даже звери не проявляют такого ожесточения в схватке, и только человек, способен с неистощимой яростью рвать другого человека. Кровавый туман рассеивается, меня стискивают со всех сторон другие всадники, сотни криков и стонов, звон оружия и ржание раненых лошадей на небольшом пространстве земли, на котором кипит смертельный бой, создавали такую какофонию, что можно было, и оглохнуть на некоторое время. От этого невыносимого шума я и прихожу в себя.

Осматриваюсь и понимаю, что все действие вертится вокруг большого алтаря в центре площади. Именно здесь скопились рахдонские жрецы, которые затянули какой-то рваный речитатив, прорывающийся даже через грохот боя. Гойна и адепты Белгора находятся на другом конце схватки, и что-то выкрикивают в сторону своих противников. Ладно же, решаю я, подсобим своим, отгибаю ногами и руками всадника, которой прижал меня и снимаю с крюка арбалет. Отлично, стопор не сорвало, механизм заряжен и болт по дороге не потерян. Вскинув приклад к плечу, приподнимаюсь на стременах и выцеливаю старца с длинной рыжей бородой и черном расшитом звездами балахоне, который у рахдонов за фокус силы стоит, и нажимаю на спусковой крючок. Стальной болт проносится над головами сражающихся и ударяет жреца в грудь, он хватается за нее руками и падает лицом вниз. В тот же самый миг, на месте алтаря вспыхивает огонь, не красный, каким ему быть положено, а фиолетовый. Пламя тянет свои длинные языки ввысь, расширяется и втягивает в себе всех стоящих вокруг. Попытался поворотить жеребца, как-то выбраться из свалки, но бесполезно, застрял я крепко.

Тем временем, фиолетовый костер резко и неожиданно схлопнулся сам в себя. Раздался громкий звук, как если бы сотни пороховых праздничных шутих взорвались, и что-то упругое, сильно ударило в меня. Лошади и люди, все кто находился в этот момент на площадке перед алтарем, попадали и повалились один на другого. Только мы с Кызыл-Кушем остались стоять на месте. Впрочем, совсем уж легко я не отделался, оторванная этой ударной воздушной волной, голова рахдонского жреца, подобно ядру из баллисты пронеслась над полем сражения и по касательной врезалась в мою бедную головушку.

Очнулся я вскоре, хорошо, когда близкий тебе человек, обладающий даром природной магии, находится рядом, так что когда я открыл глаза, то первым делом увидел над собой лицо Гойны-ведуньи, которая проворчала:

— Ну, вот, очнулся, а то лежит здесь, отдыхает. Кто я, узнаешь меня?

— Гойна, — прошептал я, в голове гудело, в глазах двоилось, во рту была сухость неимоверная, но соображал я без задержек.

— Кто ты?

— С утра Пламеном звали, — попытался я улыбнуться, но у меня это не получилось.

— Уже неплохо, — удовлетворенно кивнула тетушка, которая была всего на четыре года старше меня. — С разумом проблем нет. Теперь попробуй встать.

Облокотившись на жесткий топчан, приподнялся и сел. Огляделся по сторонам и, судя по всему, находился я в казарме горских наемников, обстановка убогая, ряды трехъярусных деревянных кроватей и запах сотен немытых тел, который просто въелся во всю окружающую меня обстановку. Как говорится, все признаки на лицо.

— Как самочувствие? — задала следующий вопрос Гойна.

— Терпимо, — взмахнул я рукой и сам спросил: — Как там бой?

— Борасов добивают, жрецы и горцы погибли все, людей, которых на заклание определили, уже освободили. Удачно все вышло. В общем-то, благодаря тебе потерь относительно немного. У жрецов здесь силы в амулетах было припасено много и, если бы они свой обряд до конца довели, многие из нас здесь остались бы навечно. Кстати, ты сам-то как уцелел? Мужчины в нашем роду способность к магии только годам к тридцати получали, а тут ты, раз, и устоял во время магического отката.

— Заклинал перед боем и руну Сила, на себя и своего жеребца нанес.

— Тогда понятно, — Гойна вытерла мой вспотевший лоб белым платком, встала и направилась на выход, перед которым обернулась и сказала: — Ты здесь полежи еще до вечера, а потом уже только вставай, сотрясение у тебя все-таки имеется.

— Ладно, — согласился я и, почувствовав очередной приступ слабости, прилег на топчан, прислонился к свернутой кошме в изголовье и почти сразу же провалился в крепкий здоровый сон. «Видимо, непрост платок, которым Гойна мне лоб протерла, зачаровала все-таки», — мелькнула у меня мысль, перед тем как я окончательно уснул.

Глава 5

Звенислав

Молодой Ирбис, должный доставить послание герцога Штангордского к вождям не покорившихся племен, ехал на юго-восток, в сторону Анхорских гор. Поначалу, дорог Звенислав сторонился и передвигался скрытно, в степи было еще много вражеских воинов, рассеявшихся после сражения у Врат, но через пять дней, отмахав около трехсот километров, он уже безбоязненно вышел к караванным путям.

На первую ночевку среди людей, Звенислав остановился на почтовом яме, стоявшем на перепутье дорог возле небольшого озерца с чистой водой, широком деревянном здании, окруженном высоким частоколом. Людей здесь было много, так сложилось, что сошлись сразу три каравана с разных сторон, и про разгром личного тумена этельбера Яныю и рахдонов здесь уже знали, и мнения людей, собравшихся в общем зале яма, были неоднозначны. Большинство постояльцев молчало, кто-то угрюмо, кто-то безразлично, а в основном, голос подавал широколицый узкоглазый купец из борасов.

— Совсем эти недобитки дромские озверели, — борас сидел за широким столом в центре зала, освещенного масляными лампадами. — А отчего это? — Он оглядывал окружающих его людей. — Не знаете, а я вам скажу. Все оттого, что хотят они вернуть времена былые, когда все мы, малые народности степные, были вынуждены жить под их гнетом и по их законам. Сколько изгоняют из них этот дух волчий, а все никак. Жестче надо быть, непримиримей по отношению к ним. Всех под корень изводить, чтоб и следа их в нашей степи не осталось, чтоб сама память о них стерлась.

— Да куда уж жестче? — произнес сидящий рядом с ним старик в цветном полосатом халате. — За десять лет и так больше половины из их числа перебили. Да, и от дедов наших известно, что дромы здесь раньше нас борасов появились.

— А не надо было против новой власти бунтовать, — вскинул вверх указательный палец купец. — Власть она завсегда знает, как нам жить правильней, и верно говорят жрецы Ягве, что все мы суть есть рабы помазанника божьего мелеха Хаима. Раз он отрекся от законов своего деда, принял новую веру и сказал, что все старое есть неприемлемо, значит, так оно и есть. А насчет того, что дромы здесь коренные жители, а мы пришлые, то сами бури слухи распускали.

Звенислав сидел за длинным столом в самом углу, пил слабо заваренный чай в прикуску с еще теплой лепешкой и слушал разглагольствования купчины. Злости в нем не было, понимал уже, что люди, в большинстве своем, все такие, похожие на дым, то есть, куда ветер подул, туда они и пошли. Так же и купец этот, наверняка ведь, когда у власти были бури, в самых благонадежных числился. Кстати, мысли его сразу же и подтвердились, когда расположившийся неподалеку от него пожилой караванщик, судя по татуировке барсука на оголенном предплечье, из племени калейрас, окликнул купца:

— Амрак, а ведь помнится мне, что ты в свое время просто мечтал с дромами из соседнего поселения породниться и, даже, как люди говорят, хотел имя сменить.

— Нет, не было такого, — вскочил борас и ударил по столу кулаком. — Ты думай, что говоришь Кулун? Мы с тобой знакомы всю жизнь, но за поклеп на честного рахдонского данника и ответить можно.

— Это как же? — калейрас был спокоен и явно издевался над купцом. — Донос на меня напишешь?

— Да хоть бы и так.

— Тогда кто же будет твои караваны водить, Амрак? Ведь ты не просто Кулуна из племени калейрас оговоришь, но и караванщика. После такого, никто твоих верблюдов с товаром по степи не поведет.

— Ладно, — сразу же отступил купец, — погорячился, с кем не бывает.

— И все-таки, — не унимался караванщик, — признай, что хотел на дромитке жениться.

— Ну, было, — взмахнул рукой Амрак, вновь садясь за стол, — как помрачение рассудка на меня нашло, но потом я одумался.

— Ага, — усмехнулся Кулун, — отец той девушки, как же ее звали, Мила, кажется, сказал, что дочь отдаст только за честного воина, но не за торгаша, да еще и нечистого на руку.

Купец побагровел, ничего не ответил и потребовал у служанки, молодой чумазой девчонки, вина. Больше в этот вечер Амрак не произнес ни слова, только напивался дрянным крепким питьем и все больше багровел. Видя, что его старый знакомец не желает продолжать разговор, калейрас подвинулся к Звениславу, расположился напротив него и спросил:

— Слышь, дром, а ты чего за племенную честь не вступился?

Прихлебнув чаю, парень ответил:

— Слова пустое, дела нужны. Можно убить этого купца, но он мне не враг, так, балаболка подвыпившая.

— Понимаю, — кивнул караванщик. — Сам-то откуда? Куда путь держишь?

— А с какой целью интересуешься, караванщик?

— Да, вот думаю, что ты из неблагонадежных.

Молча, Звенислав сунул руку за пазуху, достал из внутреннего кармашка бронзовую пайцзу нового образца, сделанную знакомыми фальшивомонетчиками мэтра Самбини еще в Норгенгорде, и положил ее на стол. Не прикасаясь к металлической пластине с выбитыми на ней закорючками и знаками, калейрас внимательно осмотрел ее и произнес:

— Хорошая подделка, дорожная стража и патрули не придерутся.

Никакой опасности для себя Ирбис не чувствовал, так же как и гнили в караванщике, а оттого и спросил прямо:

— А как же ты рассмотрел, что пайцза ненастоящая?

Оглянувшись, не смотрит ли кто в их сторону, калейрас вынул широкий нож, взял в руки пропуск и по краю его, с самого низа, сделал широкую зазубрину. После проделанного действа, он вернул пайцзу Звениславу и сказал:

— На каждом бронзовом пропуске такая должна быть. Кажется, что она случайна, зазубрина эта, а на деле же, ее еще на монетном дворе мелеха наносят, дополнительная защита. Тот человек, кто ее тебе делал, мастер хороший, но не из наших, не из степняков, иначе бы знал, как правильно все оформить.

— Хм, — удивился Звенислав, — но на входе в ям я предъявлял пайцзу патрулю, и все было в порядке.

— Говорю же, — голос караванщика был тих, — дорожная стража и патрули тебя пропустят, они этого и не знают, не по чину им, а вот на паромных переправах, там бы тебя сразу приметили, люди там осведомленные службу несут, а ты еще и дром, к тебе и внимание особое будет.

— Благодарю, — кивнул парень.

— Сам-то откуда и куда путь держишь?

— Из Штангорда, к Анхорским горам направляюсь.

— Гнедой полукровка, что у коновязи стоит, твой?

— Мой.

— Хорош жеребчик, только приметный очень, у дромов сейчас таких коней и не осталось совсем. Поменять не желаешь?

— Нет, не желаю.

— Как знаешь, — по-доброму улыбнулся калейрас, — только по дороге все одно, увидит кто-то из знатных вельмож и отберет.

— Ничего, вырвусь и в степь уйду, а там ищи-свищи меня.

— Ну, как знаешь, воин, — сказал калейрас и ушел.

Еще некоторое время Звенислав просидел за столом, слушая разговоры людей и, стараясь усвоить много новой для себя информации, которая могла пригодиться в пути. Потом, когда почти все уже разошлись, он вышел во двор, проверил своего Янды и, завернувшись в плотную конскую попону, улегся спать.

Поутру, проснувшись и позавтракав в помещении яма, Ирбис вновь тронулся в путь, бодрый конь нес его по утоптанной за тысячи лет широкой караванной тропе, пели птицы, солнце светило ярко и, в целом, все было хорошо. Только попадающиеся на пути настороженные патрули из борасов и калейрасов, не давали ему забыть, что он находится на вражеской территории и должен быть осторожен. Мимо него шли караваны из сотен верблюдов, везущие множество товаров, ехали местные кочевники на высоких арбах, запряженных волами, и проскакивали одинокие всадники, спешащие по своим делам.

Вот, в какой-то момент все неожиданно изменилось, впереди показались большие клубы пыли и кто-то из путешественников, выкрикнул:

— Быстрее с дороги, войско идет!

Звенислав сделал то же самое, что и все люди, окружающие его, съехал с проторенного пути на обочину, а затем отъехал еще чуть дальше, на небольшой островок молодой весенней зелени. Облака пыли приближались и замелькали лошади, с сидящими на них вооруженными людьми в халатах. Стройными колоннами по дороге двигались тысячи всадников, готовых хоть сейчас вступить в бой. Над головами их реяли войсковые бунчуки и кто-то, из стоящих неподалеку от Звенислава людей, выкрикнул:

— Сам этельбер Яныю с войском идет, смотрите все, вот она, настоящая мощь борасов, которые добьют дромов, посмевших восстать против мелеха Хаима. Слава этельберу Яныю! Слава мелеху Хаиму!

Борасы, которых было не менее пяти тысяч, прошли, а вслед за ними показались ряды тяжелой кавалерии, если судить по значкам, три тысячи воинов. Они продвигались неспешно и, горделиво сверкая начищенными кольчугами, ламеллярными кирасами, остроконечными шлемами с бармицей, красуясь палашами, мечами и саблями в богатых ножнах. Тот же голос, что только что славил этельбера и мелеха, чрезвычайно взволнованно прокричал:

— Это воины тархана Иегуды-бен-Назира, о горе нам! Мелех осердился на своих верных борасов! Когда мы вернемся домой, застанем ли мы в живых своих близких? Горе нам!

Надвинув на глаза развесистую войлочную шапку, дабы не показывать окружающим свою светловолосую шевелюру, Звенислав подъехал ближе и прислушался к разговору, который завели путешествующие с караваном кочевые борасы. Подле трех верблюдов, меланхолично взирающих на мир и пережевывающих свою жвачку, стояли человек пять, окружающие крепкого сухопарого мужчину, с покалеченной левой рукой, на которой отсутствовала кисть.

Мужчина указывал на дорогу и говорил:

— Глупые, как вы не видите, если мелех послал особые отряды, собранные из всех народностей нашей степи, его верных и беспощадных псов, то значит, что где бы они ни прошли, после них останется только пепел и трупы. Я был на севере, я знаю, о чем говорю. Воины Иегуды-бен-Назира разбираться не будут, кто прав, а кто виноват, и им дается только один приказ: «Уничтожить», иного у них просто не бывает.

— Отец, — рядом с одноруким стоял молодой парень, — успокойся, ведь с ними идут и наши воины, а этельбер Яныю не допустит уничтожения своих подданых.

— Эх, — мужчина с каким-то сожалением посмотрел на своего сына, — ничего ты не понимаешь, молод еще, а оттого глуп. Если воины особых отрядов входят в селение, то им неважно, кто в нем живет, для них все люди враги, а Яныю ничего им против не скажет. Люди говорят, что после того, как его тумен потерпел поражение у Архейских гор, этельбер впал в немилость у мелеха, и сейчас ему бы самому голову на плечах сохранить.

Мысленно горько посмеявшись над борасами, принявшими безропотно новую власть, Звенислав посмотрел на дорогу, где проходил арьергард армии Иегуды-бен-Назира. Ирбис понимал, что вся эта мощь идет к Архейским горам, дабы изловить его братьев, и ему очень хотелось бы быть сейчас рядом с ними, мчаться по степи, рубить врагов, но он сам взял на себя важное дело и просто обязан его выполнить. Пришпорив Янды, Звенислав выехал на дорогу, еще раз оглянулся в сторону вражеских воинов, прошептал им вслед проклятия и направился дальше.

День проходил за днем, парень продвигался к цели быстро, неприятностей не случалось, он несколько расслабился и, достигнув переправы через полноводный Итиль, дром попал в неприятную ситуацию, к которой совершенно не был готов. Путь его проходил мимо городка Керугин, стоявшего на паромной переправе, и Звенислав решил посетить местный рынок, где хотел набить переметные сумы овсом, себе кое-что из продуктов купить, да заводного коня присмотреть. Может быть, все прошло спокойно, но именно в этот день на рынке было особенно многолюдно.

В город парень проехал благополучно, в очередной раз сработала фальшивая пайцза. Рынок находился рядом с воротами, далеко ехать нужды не было, и уже на подходе, Звенислав услышал громкие выкрики. Подъехав ближе, он увидел большую толпу людей, сгрудившихся вокруг небольшой каменной площади. В основном, все они были купцами из дальних стран, но были среди них и местные жители. Ирбис прислушался к выкрикам человека, стоящего в центре площади и руки его, сразу же сжались в кулаки, а зубы стиснулись так, что в этот момент их ничем разжать нельзя было. Злость и ненависть затопили его сознание, ярость захлестнула душу, хотелось вытащить свою шашку и рубить всех этих тварей, окружающих его, и только по недоразумению называющих себя людьми. Однако надо было сдержаться, не выдать себя, и парень, ничего не предпринимая, только наблюдал.

Глашатай, он же продавец товара, седобородый сухопарый мужчина с белесыми больными глазами, стоял на широком деревянном помосте и выкрикивал:

— Жители славного города Керугина и уважаемые торговые гости Благословенного Рахдона. Только сегодня, по распоряжению районного тутуки Йоза Поцыса, оптовая распродажа живого товара. К сожалению, выбор не очень велик, но товар, как всегда, качественный, — он вальяжно взмахнул рукой, и на помост вывели пятерых симпатичных дромских девчонок, лет по шестнадцати каждая. — Первый лот, девственные девушки-красавицы, которые скрасят ваши одинокие ночи и согреют постель, начальная цена за всех десять фергонских империалов. Кто даст больше?

— Пятнадцать, — не стал мелочиться дородный и солидный купец в богатом парчовом халате.

— Семнадцать, — вторил ему другой, невидимый в толпе.

— Двадцать, — раздался голос одного из местных управленцев, сидящего в паланкине, стройного черноволосого мужчины с пышными усами.

— Двадцать пять, — не сдался купец в парче.

Цену богатого купца никто не перебил и товар был продан ему, Затем на помост была выставлена семья из семи человек, после них вновь девушки, затем взрослые женщины и группа мастеровых мужчин, многие из которых были изранены. Их выставляли парами, тройками, пятерками, десятками, и за полчаса, было продано более сотни человек.

Звенислав смотрел на это и понимал, что здесь и сейчас, он изменить ничего не сможет. Он стоял на месте, злился сам на себя, презирал окружающих его людей, и заметил, что на него начинают обращать пристальное внимание, и в первую очередь, усатый чиновник в паланкине. Решив, не светиться, он отправился вглубь рынка, быстро закупил то, что ему было необходимо в дороге и, направился на выезд из городка.

На городских воротах его уже ждали. Возле самого проезда находился паланкин, который он видел на площади, четыре крепких носильщика, по виду, дромов, сам местный чиновник, стоявший на дороге, и пятеро стражников. Он сделал вид, что не замечает направленных на него взглядов, попытался объехать усача, но тот схватил жеребца за уздечку и сказал:

— Эй, дром, слезай с коня. Не тебе, человеку из позорного племени, потерпевшего поражение, на таком красавце ездить. Это говорю тебе я, третий секретарь благородного Йоза Поцыса, Герум Керугинский.

— У меня пайцза, — сказал Звенислав.

— Ха! — Герум рассмеялся. — Здесь наша власть, и нам все равно, есть у тебя пропуск или нет. Будешь сопротивляться, убьем тебя, а потом весь городок подтвердит, что ты поносил нехорошими словами имя нашего великого мелеха, да живет он в радости тысячу лет. Отдай коня, оружие, деньги, если есть, и можешь идти на все четыре стороны.

— Ладно, — усмехнулся парень, подцепил мизинцем левой руки из ножен шашку, с силой выдернул ее, перехватил на лету правой рукой и рубанул чиновника по черепу, который, разумеется, соприкосновения с остро заточенным клинком не выдержал и распался на две половинки.

Стражники подобного не ожидали и застыли в замешательстве, но двое из них стояли на воротах, не давали свободно выехать, и Звенислав, подбодрив Янды ударами сапог в бока и криком, помчался на них. Среагировать керугинские стражи порядка не успели, одного он сшиб конской грудью, а второго срубил. Выметнувшись за городские стены, парень помчался в сторону реки, где как раз причалил паром пришедший с левого берега. Шанс уйти в степь был, а значит, надо было им воспользоваться. Надо было выжить и вернуться. Не только в город Керугин, где как скот продавали его братьев и сестер по племени, но и в десятки подобных ему мест.

Глава 6

Пламен

Длинные колонны телег и арб с нашими освобожденными соплеменниками уходили в сторону Эльмайнора. Люди торопились, спешили, понимали, что должны как можно скорей достигнуть спасительной границы, но двигались все же чрезвычайно медленно. Что тут сделаешь, если большинство спасенных нами сородичей, женщины и дети, а мужчины если и есть, то почти все серьезно изранены, какая уж тут скорость.

Мы с Курбатом стояли на высоком холме и смотрели им вслед. Беглецы, сопровождаемые эльмайнорскими и штангордскими всадниками, шли к жизни, а мы, прикрывая их, должны были на родных степных просторах принять жестокий и смертельный бой. Нас немного, сотня наших воинов, с присоединившимися из освобожденных людей тремя десятками мужчин, триста бойцов мэтра Самбини и почти четыре сотни балтских мечников, которых привел Ольг Быстрый Меч. Кто против нас? Прямо сейчас, около двух тысяч всадников из племени борас, уцелевших после битвы у Врат. Это немного, мы, хоть нас и меньше, сильней, чем они, еще не отошедшие от разгрома, рассеяные по степи и не собравшиеся в ударный кулак. Однако, к ним будут подходить подкрепления и с каждым днем они будут становиться все сильней да многочисленней, нам же, помощи ждать неоткуда. Плевать, наша задача выиграть десять дней, и мы их у противника отыграем в любом случае.

К нам подъехали Ольг Быстрый Меч и мэтр Самбини, со своей то ли дочкой, то ли просто родственницей, то ли еще не пойми кем, которая приняла участие в походе и, даже, как видоки говорят, парочку врагов из своего плюгавого многозарядного арбалета подстрелила.

— Ну, что, — первым заговорил Ольг, — ты Пламен теперь за старшего командира, каков наш дальнейший план действий?

— А сам-то, что думаешь? Ты все же опытный вояка, может быть, посоветуешь чего дельного?

— Думаю, что надо вслед за основными силами идти и хвост колонны беречь, — после недолгого раздумья высказал он свое мнение.

— А вы, мэтр, как считаете? — повернулся я к бывшему норгенгордскому мэру.

— Конечно, — ответил мэтр, — я не военный, но считать могу неплохо. Если прикинуть среднюю скорость колонн с людьми и сравнить ее со скоростью всадников из племени борас, которые, вне всякого сомнения, будут участвовать в погоне, получается, что все очень плохо. Людям, чтобы добраться до границы, необходимо десять дней, минимум, не учитывая возможного в это время года, дождя, в случае которого колонны больше чем двадцать километров в день по грязи не пройдут, а кочевникам, чтобы собраться с силами и ударить, понадобится пять дней, не больше. Такая вот арифметика, господа. Если мы будем прикрывать колонны, как рекомендует уважаемый Ольг Быстрый Меч, то мы их спасем, но и сами все погибнем. Меня и моих людей такой вариант не устраивает, так что нужно что-то другое придумать.

Командир балтов хотел возразить, оспорить слова Самбини, но я его опередил:

— Полностью согласен с вами, мэтр. Погибнуть мы всегда успеем, нам важен результат и победа. Моя задумка такова, что надо отвлечь преследователей и сконцентрировать все их внимание только на нас.

— Как, — Самбини усмехнулся, — остаться здесь, закрепиться и приковать врага к себе?

— Нет, — я улыбнулся ему в ответ, — пойти вперед, во внутренние области, которые практически не прикрыты войсками. Первая цель, находящиеся в ста пятидесяти километрах от нас Карморские золотые рудники. Брать их не надо, у нас для этого ни сил нет, ни времени, а вот рядом помаячить, просто необходимо. Местный этельбер Яныю, хочет он того или нет, а обязан отреагировать на такое хамство с нашей стороны.

— А потом? — Поинтересовался въедливый Самбини. — Что потом? Нас зажмут превосходящими силами, придавят к горам и размажут тонким кровавым блинчиком по всей степи.

— Не зажмут, мэтр, если мы все время будем опережать преследователей хотя бы на один конный переход. Быстрота, вот наш козырь. Вперед, только вперед и не останавливаться. Всех тяжелораненых, кто не сможет выдержать темпов и кого не удастся пристроить у местных жителей, на нож. Понимаю, тяжко это, но если наш воин попадет в плен, то пытки рахдонские, будут пострашнее, чем укол в сердце от товарища.

— Допустим, — кивком, Ольг Быстрый Меч одобрил мои слова, — мои воины вытянут такое движение, но куда мы направимся от Карморских рудников? Вглубь вражеской территории, понятие расплывчатое, степь она большая. Вижу, что ты все уже решил и обдумал, поделись мыслями.

— Мы обогнем Архейские горы и направимся на север, в леса, где и сможем сбить преследователей со своего следа, а уже оттуда, когда из дебрей выберемся, вернемся в Эльмайнор.

— Ого! — произнесли балт и мэтр одновременно, а Инга, не понимая их реакции, только недоуменно посмотрела на них.

— Это рейд на два с половиной месяца, — высказался Ольг. — Возможно ли такое, сделать крюк в пару тысяч километров с погоней на плечах, пройти северные чащобы, а после этого еще и домой вернуться?

— Возможно Ольг, я знаю, что нам это по силам. Итак, — я оглядел обоих командиров, — вы со мной?

— Да, — без долгих раздумий согласился балт.

— Хорошо, я с вами, — Самбини что-то посчитал в своей умной голове, прикинул, что к чему, и дал ответ.

— Тогда, всем проверить своих воинов, снаряжение, припасы, заводных лошадей и объяснить людям задачу. Через три часа в путь, до вечера мы должны сделать большой переход по дороге на Кармор, а к завтрашнему вечеру уже быть возле рудников.

Командиры наемных отрядов направились к своим воинам, а мы с Курбатом, который весь разговор не проронил ни слова, направились в долину, где происходило вчерашнее побоище. Нас интересовали Врата перехода в другой мир, та самая площадка, на которой находился алтарь рахдонских жрецов и где мне прилетело в голову куском вражеского тела. Ехали мы неспешно и, разглядывая разгромленный вражеский лагерь, вели разговор о своем.

— Значит, говоришь, — обратился я к брату, — голос в голове раздается?

— Точно так все и было, Пламен, — Курбат оглядывал сотни рваных шатров, втоптанных в грязь, и на губах его была легкая усмешка. — Я вошел в центр разрушенного алтаря, и тут голос, прямо в голове. Что интересно, кроме меня его никто не слышал. Думал, что все, сбрендил, к Гойне побежал посоветоваться, а она сказала, что это нормально, так и должно быть.

— А потом?

— Потом она тоже на место, где алтарь стоял, сходила, о чем-то с этим голосом переговорила, и посоветовала тебя и Звенислава сводить в этот каменный круг.

— Круг? — удивился я.

— Ах, да, ты же не заметил, там вся площадка камнем жидким залита. Очень прочным, между прочим, как если бы камень расплавили, а потом из него озеро сделали. Рахдоны только небольшое пространство расчистили, что в центре, а так, если всю траву и землю убрать, то получится ровный круг, в диаметре два на два километра, как раз на треть долины.

— Понятно. А что Звенислав, ходил в это место?

— Да, еще ночью.

— Эх, как-то он теперь сам? Ведь несдержанный, увидит, что где-то мерзость, какая творится, кинется в бой, да и поимеет неприятностей, — за брата, которого сегодня рано утром мы проводили в дальний путь к Анхорским горам, я искренне переживал.

— Ничего, — Курбат, напротив, был спокоен, — не все же ему возле нас, разумников осторожных, ходить. Пора уже за и ум взяться, а ответственность, которая на нем лежит, заставит его задуматься и быть поосторожней.

— А что предчувствия твои говорят?

Курбат прислушался к себе, на некоторое время замолчал, а после этого ответил:

— Неопределенно все, но шансы у него хорошие. Думаю, что все с нашим браткой будет в порядке, прорвется к Анхорским горам, а по зиме уже в Норгенгорде будет.

— Ну, и то хорошо, будем надеяться на лучшее.

Тем временем мы въехали в расположение лагеря рахдонских жрецов, проехали разбитые передвижные жилища и оказались на площадке, которую адепты демона расчистили для своих ритуалов. Вокруг каменного резного алтаря, осколки которого валялись вокруг, метров на двадцать все было выжжено пламенем магического отката. Запах стоял мерзопакостный, чужой какой-то и опасный, смесь горелой плоти и еще чего-то, может быть застарелый запах крови. Видимо, много людей здесь свою кровушку потеряли вместе с жизнью, не один обряд здесь свершился, в честь демона, желающего покинуть этот мир и вернуться к себе домой.

Спрыгнув с коня, я оглянулся на Курбата, а он меня подбодрил:

— Иди, Пламен, может быть дух, Врата стерегущий, что-то скажет тебе.

Шагнув вперед, я оказался в самом центре порушенного алтаря и в моей голове сразу же раздался какой-то обесцвеченный и лишенный даже намека на эмоцию голос:

— Вы определены как пользователь номер девять-пять-четыре-четыре. Как вас обозначить?

— Как меня зовут? — спросил я.

— Да, — подтвердил голос.

— Пламен.

— Вы внесены в базу данных как Пламен.

— Кто ты?

— Полумеханический привратный дух класса «Сильфид-разумник».

— Скажи, зачем здесь проводился обряд? Правда ли, что рахдонские жрецы хотят прорваться в иные миры?

— Да, на мое сознание проводилось магическое давление, но я более продвинутая модель полумеханического духа, чем мои собратья в иных мирах, и выдержал их без труда.

— Но рано или поздно, жрецы Ягве добьются своего и уничтожат тебя, а после этого смогут открыть проходы в иные миры и межмировое пространство.

— Такое возможно.

— Ты можешь посоветовать мне, как победить демона Ягве?

— Необходимо уничтожить байтил, в котором живет демон. Ягве существо не приспособленное для жизни на планетах и от соприкосновения с окружающей природной средой, он погибнет.

— А где этот байтил найти?

— Его байтил амулет Блеклая Луна. Наилучший способ уничтожения этого байтила, переплавка при высокой температуре.

— Скажи, как давно боги покинули наш мир и почему они поступили так?

— Последним Предтечей, который посетил мир Тельхор, был мой создатель Яровит. Это случилось 3120 лет назад. Бог Яровит спешил на помощь своему отцу, который готовился к битве с другими богами, но знал, что в его мир проник демон. Обнаружить его сразу он не сумел, а потому запечатал мир до своего возвращения.

— И более никто не проходил Врата?

— Нет, доступ разрешен только Предтече или Одаренному, который уничтожит демона и станет обладателем всех Ключей от Врат в мир Тельхор.

— И сколько таких Ключей?

— Врат четверо, Ключей столько же.

— А я, мог бы открыть Врата, если бы добыл все Ключи?

— Да, ваш «фейр» достаточен и если вы станете обладателем всех четырех Ключей и пожелаете того, Врата, находящиеся под моим контролем, будут открыты.

— Ты можешь подсказать, как мне найти Ключи?

— Да, но только тогда, когда демон будет уничтожен.

— Дух, ты можешь мне как-то помочь в моей борьбе против жрецов и Ягве?

— Нет, моя задача охрана Врат, а не помощь Одаренным.

— Тогда, прощай, привратный дух.

— Прощай, пользователь Пламен.

Я вышел из круга, а Курбат спросил:

— Ну, как, поговорил с духом?

— Поговорил, позже эту тему обсудим, мне этот разговор необходимо обдумать.

— Как знаешь.

Мы покинули долину и направились к своему лагерю. Здесь уже все было готово к дальнему походу, наши воины еще с утра сборы всего необходимого произвели, а наемники, не мешкали, собрались быстро. Оглядев наше войско, я отдал команду начать движение и, по мощенной камнем дороге идущей вдоль всего Архейского хребта, сотни двинулись на юг, в сторону карморских рудников.

Не прошло и часа, как тыловые дозорные доложились, что нас нагоняет два десятка всадников. Не останавливая движения отрядов, пропустил всех наших воинов и дождался тех, кто от колонн уходивших на запад возвращался к нам. Это оказался десятник Переяр и воины из свиты Гойны.

— Здрав будь, Пламен, — поприветствовал меня десятник.

— И тебе того же, Переяр, — усмехнулся я. — Давно не виделись, с самого утра.

Тот нисколько не смутился и ответил:

— Иногда несколько часов, значат гораздо больше чем годы. Пламен, возьми нас с собой.

— А как же Гойна?

— Ведунья и без нас справится, а тебе двадцать справных воинов все же нужней, чем ей.

— Пусть будет так, — конечно же, я согласился. — Пристраивайтесь к моей сотне.

Повеселевшие воины Переяра, помчались вперед, а я еще некоторое время ехал с тыловым охранением и размышлял о будущем. В тот момент, сам для себя я решил, что раз наш путь так удачно начался, с присоединения воинов Гойны, то это знак того, что все у нас будет благополучно. В будущем нас ждали кровавые бои, боль, смерть и реки крови, которую мы были готовы проливать, во имя мести за родовичей и свободы нашего народа, и именно в тот день, в своей голове я сформировал то, что позднее, наши воины назвали «Рейдерским Уставом Пламена».

«Рейдерский Устав Пламена».

1. Рейдерский отряд под командованием бури Пламена сына Огнеяра предназначен для действий на территории противника или оккупированных им землях.

2. Своей целью отряд ставит освобождение Великой Степи, уничтожение рахдонов и кровавого культа Ягве.

3. В отряд имеет право вступить человек любого рода, племени и вероисповедания, готовый биться насмерть против рахдонов и их пособников.

4. В связи с тем, что отряд не может вступать в прямые боестолкновения с противником, главной его задачей ставится уничтожение вражеских опорных пунктов, складов снабжения и военных отрядов отделенных от основных сил. Кроме того, основным направлением борьбы становится уничтожение рахдонских пособников, шпионов, жрецов, чиновников и администрации. Данное действие, по возможности, должно быть публичным и разжигать в народах населяющих Великую Степь антирахдонские настроения.

5. Основой успеха для отряда должны быть стремительность, решительность и быстрота.

6. В условиях, когда противник имеет количественный перевес в силах, основой боя должны стать внезапные наскоки, засады, налеты и внезапные атаки.

7. Отряд не может позволить себе бои с превосходящим его по численности противником, а значит, его целью ставится уничтожение небольших вражеских подразделений. Рекомендуется заманивать их в ловушки, уничтожать противника с дальней дистанции и забирать у него трофеи, в первую очередь продовольствие и лошадей, так необходимых для ведения маневренной степной войны.

8. При нападении на вражеское войско, в первую очередь следует уничтожать его командиров, расчленять подразделения на мелкие части, нападать с флангов и тыла, проявлять решительность и целеустремленность.

9. В случае окружения противником, отряд должен сразу же нанести мощный удар в одном конкретно выбранном месте, прорвать линию вражеских войск, выйти на оперативный простор, и этим обеспечить свое спасение.

10. Лучшее время для проведения боевых операций — ночь. Именно в это время суток, набеги, наскоки, налеты и засады, наиболее эффективны.

11. Каждый воин отряда должен знать, что именно он является освободителем Великой Степи от рахдонского ига, а поэтому, он должен быть храбрым, самоотверженным и проявлять презрение к смерти. Только тогда, его лично и отряд, ждут боевые успехи, от которых зависит свобода его народа.

12. В отряде поддерживается строгая дисциплина, неподчинение командиру подразделения в бою — смерть.

13. Никто не имеет права обсуждать приказы командира отряда. Приказ командира должен быть выполнен, не взирая ни на что. Отказ от выполнения приказа, бегство с поля боя, трусость и предательство, караются смертью.

14. В отряде имеются только два вида наказаний: предупреждение и смерть.

15. Отряд несет смерть рахдонам и их пособникам, а к остальным людям, населяющим Великую Степь, не взирая на племя или вероисповедание, воины должны относиться дружественно, расплачиваясь за продукты, лошадей и оказываемую помощь, деньгами, товарами или трофеями.

Глава 7

Война

Второй весенний месяц подходил к концу, и наемное войско рахдонов, наконец-то, стронулось с места. Вздрогнула земля под копытами сотен тысяч лошадей и двадцать шесть туменов, по десять тысяч воинов в каждом, по заранее размеченным путям и дорогам, соприкасаясь друг с другом только флангами, раскидав вокруг себя многочисленные дозорные отряды, как стаи беспощадных диких собак, двинулись на запад. Все было готово к этой войне, каждый темник знал, куда ему двигаться, каждое место ночной стоянки было подготовлено заранее, а воины ни в чем не знали нужды. Мелех Хаим хотел победить и сделал для этого все, что только возможно.

Несметные полчища шли на закат, и каждый воин, сидящий ночью у костра, грезил о славе, богатстве и пылающих вражеских городах. Настроение у наемников было если не радостным, то приподнятым, наверняка. Они видели силу мелеха, и понимали, что в мире Тельхор, никто кроме него не в состоянии собрать подобную армию. Что им могли противопоставить западные герцогства, какое сопротивление оказать? Их было слишком мало, они были слабы, а удел слабых, только один, покориться или сгинуть, как сгинули до них тысячи иных народов.

Герцог Конрад Четвертый имел хорошую разведку, которая, надо сказать, работала профессионально, и о начале вражеского наступления узнал уже через два дня после того как орды врагов направились покорять его страну. Страшным напряжением сил, взывая к союзникам и недругам, мобилизовывая крестьян и горожан, оставляя без прикрытия западные границы и рекрутируя, где только возможно, наемные отряды, он смог собрать без малого сто десять тысяч бойцов, большинство из которых, были самыми обычными ополченцами. Напрасно он писал письма в Фергонскую империю, Блонт и Аппен, никто не прислал ему подмоги, все были заняты своими проблемами, войнами и конфликтами, и только Эльмайнор, старый соперник в торговле и союзник на войне, вновь выслал в Штангорд свой экспедиционный корпус.

Казалось бы, что шансов выстоять у герцога немного, но сдаваться он не собирался, в этом не было никакого смысла и пример Великой Степи, потерявшей за минувшие одиннадцать лет около четверти своего населения, был наукой каждому, кто подумывал о мире с рахдонами. Штангордские войска, вновь использовали оборонительную тактику, заняв выстроенные за осень и зиму укрепления по рекам Сана и Быстриша. Среди воинов и их командиров, не было уныния, все еще была памятна бойцам славная победа под Стальгордом, а за спиной были родные города и села, населенные близкими им людьми. Отступать было некуда и оставалось только в очередной раз выстоять.

Почти месяц шла по степи армия мелеха и, вот, когда до границ герцогства Штангордского оставался всего один конный переход, вся орда остановилась. Три дня стояли на месте тумены рахдонских наемников, готовясь к решительным боям и стягиваясь в три ударных кулака. Первая группировка, она же Северная, под командованием этельбера чимкентов Мугань-хана, состояла из пяти туменов степных всадников. Вторая, Центральная, самая многочисленная, под чутким руководством самого мелеха, скапливалась непосредственно против оборонительных порядков штангордских войск. В ней были девять конных туменов, вся горская пехота, жрецы, которых оказалось всего полторы сотни, вместо обещанных верховным раввином Манассией двухсот пятидесяти, и пять тысяч тяжеловооруженных гвардейцев из племени бордзу. Третья группировка, Приморская, полностью состояла из пустынных воинов, желающих очистить для себя и своих потомков благодатные западные земли. Руководил своими соплеменниками гвардейский темник Астуг-тер-Баратуги, который был отпущен мелехом со службы и единодушно выбран всеми племенными вождями народа бордзу, своим верховным полководцем и, возможно, будущим царем.

Три «золотых» дня, отпущенных богами штангордцам минули как один, в степи загрохотали боевые барабаны и армии мелеха Хаима перешли в наступление. Первыми, нанесли свой удар войска Астуга-тер-Баратуги, стремительным броском форсировавшие Быстришу, там, где этого никто не ожидал. В одну ночь, устье реки, в месте ее впадения в Аскорское море, покрылось тысячами связанных из сухого камыша плотов и десятками сборно-разборных лодок. Герцогские войска, караулившие правый берег, к этому готовы не были, и когда на землю Штангорда вылезли тысячи мокрых и продрогших бордзу, готовых резать и убивать всех подряд, то встретили их всего несколько сотен ополченцев, которые не смогли оказать им серьезное сопротивления и заперлись в небольшом слабо укрепленном приморском городке Синьгорд. Из Штангорда были вызваны немногочисленные боевые галеры, должные перекрыть устье Быстриши, но они опоздали. Армия бордзу в полном составе уже была на землях герцогства и, не останавливаясь для взятия укрепленных городков и крепостей, все семьдесят тысяч пустынных воинов двинулись вдоль побережья Аскорского моря вглубь никем неприкрытой территории.

Второй удар нанес этельбер чимкентов, бравый и неустрашимый Мугань, направивший своих всадников не на укрепрайоны штангордцев, а в обход их. Пять туменов степных воинов рванулись на север, к Гарбонским пустошам. Скорым маршем, за трое суток они прошли сотни километров пути и вышли к границам Эльмайнора, после чего, как стая саранчи, пронеслись по земле этого герцогства. Стремительные всадники, вытаптывая посевы, носились по полям, горели села, вырубались под корень сады, тысячи людей погибали каждый день, и казалось, что степная конница полностью захватила герцогство и нет такого места в нем, где можно было спрятаться от воинов хана Муганя.

Разумеется, герцог Умберто Пятнадцатый сразу же отозвал свой экспедиционный корпус из Штангорда, провел тотальную мобилизацию всех годных в строй мужчин, но было поздно, Мугань своих целей достиг. Мелех ставил перед ним задачу, на время летней военной кампании вывести из нее Эльмайнор, и хан, взявший неожиданным наскоком несколько городов и замков, выполнил ее полностью.

И вот, всего через неделю после переправы бордзу на территорию герцогства, когда армия Штангорда, оказалась один на один с основными силами рахдонских наемников, пришло время «великого полководца всех времен и народов», мелеха Хаима. Некоторые советники говорили своему повелителю, что с этим стоит подождать, слишком много мелких проблем вокруг, которые стоит решить перед началом наступления. Еще зверствуют на дорогах жестокие западные рейдеры, а фанатичные жрецы Белгора бьют из засады, молниями и огнем уничтожая целые сотни воинов. В Аскорском море появились пираты с острова Корас, которые атакуют побережье и мешают торговле, недостаточно припасов и продовольствия, которое разграбили все те же рейдеры, да еще некто Пламен, недобиток старой степной династии, развернул настоящую войну против рахдонов в глубине степи. Надо подождать, говорили советники, необходимо уничтожить все эти мелкие проблемы, смести их в сторону, и только после этого идти вперед.

Однако мелех не послушал их, так как не хотел растягивать войну надолго и, решив, что сила есть, ума не надо, он взмахнул рукой, и сто сорок тысяч бойцов его армии, атаковали земляные и деревянные укрепления штангордцев по левому берегу реки Саны. Вновь забили барабаны, взвились к небу черные сигнальные дымы, промчались по подразделениям гонцы, и Центральная армия Благословенного Рахдона, перешла в решительное наступление.

Передовым отрядом, разумеется, были горцы, все сорок пять тысяч неукротимых в своей ярости диких бойцов, ринувшиеся на прорыв штангордской обороны на участке шириной всего в десять километров. Нестройными толпами, подбадривая себя воинственными кличами и песнями, они рванулись вперед, не оружием, а зачастую своими телами пробивая строй западных воинов. Горская пехота форсировала реку, смела со своего пути все заграждения и атаковала все три укрепрайона находящиеся на участке их прорыва. Именно их напор и отчаянная смелость, смогли на какое-то время расстроить и смешать боевые порядки штангордской оборонительной армии. Укрепрайоны первой линии пали в течении одного часа, и этим, горцы дали возможность конным отрядам степных племен, закрепиться по левому берегу и вступить в бой. Да, гарля и хайдаров в тот день истребили практически всех, но дело свое они сделали, честно отработали контракт и в очередной раз подтвердили звание лучших восточных наемников.

Пытаясь сбить степняков обратно в реку, герцог Конрад Четвертый кинул в бой все свои резервы, легкую кавалерию, рыцарей гвардии и немногочисленных наемников. Однако степняки, с остатками гарля и хайдаров прочно удерживали небольшие высоты, с разрушенными укреплениями на них и, не смотря ни на какие потери, отступать на правый берег не собирались. Позади стояли заградотряды из гвардейцев-бордзу, и шансы выжить в битве, были более высоки, чем при отступлении, тем более, что к ним постоянно подходили подкрепления.

Уже к вечеру, когда накал битвы достиг своего апогея, пошел дождь, самый настоящий весенний ливень, который продолжался несколько часов подряд. Природа-мать развела людей и прекратила битву, и продолжилась она уже только на следующий день.

В ту ночь герцог Штангордский сидел в своей палатке и со страхом, сковавшим его сердце, подсчитывал потери всего только одного дня яростного сражения. С утра, в его распоряжении было пятьдесят тысяч воинов, и еще тридцать были раскиданы по всей оборонительной линии. К ночи, в его распоряжении осталось только двадцать тысяч готовых продолжать бой воинов и, чтобы вступить в завтрашний бой, ему требовалось оголить укрепрайоны и срочно стянуть к месту вражеского прорыва бойцов с других участков. Было дело, он чуть не проявил слабость, за малым не поддался панике, но все же смог перебороть себя, принял верное решение и уже к утру получил еще десять тысяч солдат из оборонительных линий, а на подходе было еще столько же.

Не в пример своему противнику, мелех Хаим провел ночь хорошо, так как устроил пир в честь славной победы. Пусть, полностью полегли на поле боя горцы, пусть, двадцать тысяч степняков удобрили своими телами штангордскую землю, все это не слишком важно. У него, величайшего военного гения, было еще шестьдесят семь тысяч воинов и плацдарм на вражеской земле, а оттого, он был полон оптимизма, верил в свою счастливую звезду и скорую завтрашнюю победу, которая откроет ему проход во внутренние районы герцогства. Тем более, что жрецы Ягве, так же как и служители Белгора, не участвовавшие в этот день в битве, заверили его, что завтра окажут его войскам магическую поддержку.

Впрочем, хорошее настроение мелеха продержалось только первую половину ночи, так как после полуночи его ставка была атакована воинами полковника Штенгеля и графа Интара, к которым присоединились около сорока одноразовых магов-смертников во главе с достопочтенным Фриге Ноймом. Рейдеров было немного, всего восемь сотен бойцов, но действовали они настолько лихо и дерзко, что смогли своим внезапным нападением переломить весь ход войны и на какое-то время отсрочить поражение герцогства Штангордского. Кто они были по жизни? В большинстве своем, бывшие воры, разбойники, авантюристы, неудачливые наемники, грабители и насильники, пираты и мошенники, которых вела жажда наживы, манили богатства ставки мелеха, но от этого сражались они не хуже, чем воины регулярной армии, а может быть, что и лучше. Опять же, хорошим дополнением к ним были фанатики Фриге Нойма, как правило, потерявшие на войне родственников люди, обученные двум-трем особо смертельным магическим приемам, выставившие перед собой напоенные силой бога Белгора амулеты-поисковики и с улыбкой идущие на смерть.

Взрывы, огонь, яростные крики, звон стали, все смешалось в лагере рахдонов. Гвардейцы-бордзу окружили плотным кольцом огромный шатер своего нанимателя, ощетинились сталью, дабы защитить его. Паника охватила стоявших неподалеку лагерем степных всадников, решивших, что к Конраду Четвертому подошли серьезные подкрепления и он двинулся в контратаку. Тем более что в полной темноте кто-то постоянно истошным голосом кричал: «Мелеха убили! Бежим! Спасайтесь!» Разумеется, узнав, что мелех погиб, кочевники седлали коней и мчались в родную степь, и в этот момент, их не смог бы удержать никто.

Однако надо отдать должное мелеху Хаиму, который решительно пресек панику среди своих воинов и смог восстановить порядок в лагере. К рассвету, рейдеры, потерявшие половину бойцов, и пять оставшихся в живых магов-недоучек достопочтенного Нойма, были отбиты и смогли с боем пробиться в расположение штангордских войск.

Мелех принялся собирать своих рассеявшихся по степи воинов, но теперь уже опоздал он, так как войска Конрада Четвертого не дали ему этого сделать и сами перешли в наступление. Рахдонские наемники, все еще превосходили воинов герцога числом, было, кому удержать плацдарм на правом берегу, но боевой порыв штангордцев, обнадеженных и воодушевленных удачным ночным налетом рейдеров, был настолько силен, что степняки не смогли сдержать их натиск и побежали. Потери их были очень большими и, в этот день, Центральная армия Благословенного Рахдона потеряла еще семнадцать тысяч человек, а штангордская оборонительная армия только две.

Дабы избежать полного разгрома, Хаим приказал отступать в степь, а армия герцога Штангордского, захватив богатые трофеи и оставив поле боя за собой, перегруппировалась и направилась к Аскорскому морю. Предстояло сражение с беспощадными бордзу, которые, вырезая под корень всех людей иного рода и племени, прошли вглубь герцогства. Воины пустыни уже вплотную подступили к столице, славному городу Штангорду и готовились к его штурму и, конечно же, Конрад Четвертый не мог этого допустить.

Глава 8

Пламен

Как и планировалось, засветившись возле Карморских золотых рудников, представлявших из себя немалых размеров каменную крепость в предгорьях, под которой шли шахты, мы привлекли к себе внимание всех отрядов посланных в погоню за освобожденными людьми. Нам это и было нужно, так что, погарцевав на конях вокруг крепости Кармор, пометав стрелы в сторону стен и обменявшись оскорблениями с охраной, отряд отошел от Архейских предгорий и двинулся на юг. Мы были уверены, что теперь-то погоня пойдет только за нами, ни на кого более не отвлекаясь. Двое суток мы неспешно продвигались к Итилю, и на подходе к основной переправе через реку, приняли свой первый встречный бой.

Нашим противником оказался один из разведывательных отрядов, который был послан на наши поиски. Эта полусотня борасов вылетела на нас совершенно неожиданно, как так случилось, что их прозевал головной дозор, до сих пор непонятно. Думаю, что произошла обычная путаница, когда наши воины приняли их за своих, а они, соответственно, видя, что мы едем по дороге совершенно спокойно, посчитали своими нас. В общем, все выяснилось, когда борасы оказались рядом с нами. Надо отдать им должное, бойцами они оказались неплохими и стойкими, не сдавались и, понимая, что сбежать не успевают, приняли свой последний бой, в котором мы их просто растоптали и задавили массой, как мужчины.

В том бою взяли нескольких пленных, один из которых оказался командиром, и именно от него стало известно, что поисковыми отрядами, от двух десятков всадников до сотни, вся степь усыпана. Ну, это новостью для нас не было, понятно же, что воины этельбера Яныю ищут нас и жаждут найти, дабы отомстить за своих сородичей. Любопытным оказалось другое, то, что сотник слышал краем уха в ставке своего хана. За нами вышел на охоту не только Яныю, но и особые отряды Иегуды-бен-Назира, верного пса мелеха Хаима, по матери рахдона, по отцу бордзу. Так мало того, эти особые отряды были усилены полусотней жрецов Ягве с Манассией-бен-Сабриэлем во главе, которые должны были задавить нас своей магией.

«Ну-ну, — подумал я тогда о жрецах, — если догоните, то, конечно, примените свои способности, а если нет, то бродите по бескрайней степи из конца в конец, пока не надоест».

Кстати, что касается Манасии-бен-Сабриэля, услышав от пленника эту информацию, мэтр Самбини сильно испугался, заозирался, как если бы верховный раввин уже был где-то рядом, и потребовал скорым маршем уходить в сторону Эльмайнора. Не ожидал от него подобной реакции, спросил, в чем дело, но он не ответил, и твердил только одно, что надо срочно покинуть степь, а иначе, всех нас ждет ужасная смерть. Хм, смерть всех ждет, одних раньше, а других позже, что же теперь, сдаваться? Нет, так дела не делаются и, надавив на бывшего норгенгордского мэра-мошенника, мне удалось его на какое-то время успокоить, тем более, что тогда в наш разговор влезла Инга и заявила, что в любом случае останется с нашим отрядом. Благодаря ее словам проблема была на некоторое время заморожена.

В тот момент, я выбросил из головы все эти их непонятки и занялся делом, раскинул перед пленником карту, начал его более подробный опрос и кропотливо помечал на толстой грубой бумаге, наклееной на кожу, где и сколько находится воинов, готовых выступить против нас. Сил у противника было много, поскольку Яныю получил от мелеха первое и последнее предупреждение, и выхода особого у него не оставалось, либо он ловит нас и остается жить, либо нет, и в таком случае, его ждала казнь. В чем-то я рвение этельбера понимал, но подставляться под удар его конницы, не хотел. Против нас было пять тысяч всадников племени борас и две тысячи воинов племени калейрас, итого получалось семь тысяч. На подходе был сам Яныю с пятью тысячами и особые отряды Иегуды-бен-Назира, еще три тысячи.

Ай, хорошо, видимо сильно разозлили мы мелеха и рахдонскую управленческую верхушку. Пятнадцать тысяч вражеских воинов против наших девяти сотен. Много? Количественно, конечно, они превосходят нас во много раз, но у беглеца дорог сотни, а у преследователей одна. Мы можем двинуться куда пожелаем, а им необходимо нас обнаружить, локализовать, догнать, окружить, и только после этого уничтожить. Степь она большая, а найти нас совсем не так легко, как бы нашим врагам того хотелось.

Итак, после уничтожения полусотни борасов, рванулись к переправе в верховьях Итиля, паром взяли четко, без шума и пыли, работяг убивать не стали, а вот с десятью стражниками и рахдоном, который был над ними старшим, церемониться не стали, правда и не зверствовали, посрубали бошки с плеч, а трупы в реку скинули. Вот и все дела.

В несколько рейсов мы спокойно переправились с левого берега на правый, подожгли паромы, отозвали все свои дальние дозоры и захватили расположенный в десяти километрах от переправы форт Ышбар, что значит Могучий, в котором в этот время была полная сотня воинов. Ничего сложного придумывать не стали, к воротам подъехала полусотня борасов, а гарнизонные вояки, видимо, расслабившиеся на монотонной службе, даже не поинтересовавшись, кто же к ним в гости пожаловал, сами проход открыли. Так, под видом борасов в форт проникли Курбат и наши воины из дромов, которые устроили там настоящее побоище и вырезали гарнизон под корень.

Так начинался наш рейд. Мы нигде не останавливались более чем на семь-восемь часов, потребных для отдыха лошадей, постоянно перемещались с места на место и путали свои следы. Два дня по правому берегу, захват следующей переправы и переход на левый, рывок вперед, и нами захвачен небольшой городок Оксиан, где схвачены все рахдонские управленцы и казнены перед собравшимся населением на площади. Все прошло быстро, не минуло и часу, как мы были готовы двигаться дальше. Нельзя было задерживаться, тем более что от местных чиновников мы узнали, что силы хана Яныю вышли на наш след возле Кармора. Только несколько часов назад сигнальными дымами ими было получено сообщение, извещающее о возможном появлении отряда штангордских рейдеров.

— По коням! — отдал я команду, воины вскакивали в седла, а я оглядел хмурых горожан и обратился к седобородому старику-борасу, стоящему несколько отдельно от всех: — Старик, уходите из города, прячьтесь, за нами погоня идет, и вас могут обвинить в пособничестве врагам. Тогда, сам понимаешь, пощады вам не будет.

— Нам некуда идти, дром, и остается только надеяться на милость богов и покровительство этельбера Яныю.

— Как знаете, — кивнул я ему и вспрыгнул на своего жеребца.

— Подожди, — старик приблизился ко мне.

— Да?

— Скажи, дром, ты бури?

— Да, я бури, меня зовут Пламен сын Огнеяра и я внук кагана Бравлина.

— Чего ты добиваешься, ради чего воюешь?

— Моя цель уничтожение рахдонов и демона, которому они поклоняются.

Старик окинул взглядом воинов моего отряда и громко, на показ, дабы его слышали окружающие, сказал:

— Возле Врат погибли три моих сына, я остался один во всем мире, и в этом виноват ты. Ваши воины ворвались в наш городок, перебили всех чиновников, и по твоим следам придут псы из особых отрядов, которые уничтожат нас и спалят наши дома, и снова, только ты виноват в этом. Так будь же ты проклят, молодой бури.

Подняв взгляд, я посмотрел на людей, которые внимательно слушали старика, и ответил ему:

— Ты проклинаешь меня, старик, но вспомни, кто построил этот городок, в котором ты живешь? Это были люди моего племени, которые относились к вам, борасам, как к равным. Где они, эти люди? — оглядел я собравшихся горожан. — Я не наблюдаю их среди вас. Вы отводите глаза, и я вижу вас насквозь, это вы, а не кто-то пришлый со стороны, выжил их из родного города или сдал рахдонским карателям. Ваши чиновники, которых мы сегодня казнили, многое рассказали о вас, жители Оксиана, и вы пожнете то, что посеяли. Вы предавали и писали доносы, забирали себе имущество и дома ваших соседей, а теперь, смеете проклинать меня? Шиш вам! — я скрутил кукиш и направил его в сторону жителей Оксиана. — Не подействует на меня ваше проклятье, а наоборот, обернется на вас. Прощайте!

Отряд покинул Оксиан и, оставляя Архейские горы все время по левую руку, мы двинулись дальше. В одни сутки мы проходили в среднем не более семидесяти километров, была проблема с лошадьми, не приученными к дальним пробегам, но выручало то обстоятельство, что имелось достаточное количество заводных. Да, что лошади, таких темпов, порой, и воины не выдерживали, особенно это сказалось на аппенских наемниках, балты, как ни странно, хоть и были в большинстве своем морскими бойцами, держались не хуже наших степняков-дромов. День за днем, неделя прочь, отряд с боем прошел полтысячи километров, уничтожил около сотни вражеских воинов из разведдозоров, посетил три поселения и казнил полтора десятка чиновников. Земли борасов закончились, мы повернули на восток, сошли с дорог, переправились через небольшую речку Малая Ока и вступили в земли племени калейрас, которые должны были пройти по самой их окраине.

Окружающая нас местность изменилась, и если там, в землях борасов, весна только вступала в свои права, то здесь, она уже царствовала. Вся степь вокруг нас была покрыта нескончаемым зеленым ковром, пели птицы и цвели цветы. Однако, нам было не до красот и по малоизвестным тропам, мы двигались к нашей цели, уходили от злой погони.

— Пламен, — меня догнал Курбат. — У меня предчувствие, что впереди нас ждут.

— Опасность? — сразу же напрягся я.

— Нет, — покачал головой горбун, — просто ждут.

— Интересно, что это может быть.

В это время, прискакал всадник из головного дозора и доложился:

— Командир, на нашем пути небольшое кочевье стоит, противник рядом не замечен, но над одной из юрт торчит семихвостый бунчук белого цвета.

— Знак ханского рода калейрасов?

— Он самый, — подтвердил дозорный.

Повернувшись к Курбату, я спросил:

— Как думаешь, это сам хан нас ждет?

— Наверняка, — кивнул брат, — не зря его зовут Бильге, что значит Мудрый. Такие имена в степи просто так не дают.

— Тогда пообщаемся с ним, тем более что дело к вечеру, пора на ночевку становиться.

В темнеющее вечернее небо, наполненное шумом родового ханского кочевья, поднимались белесые клубы дыма от костров, на которых кочевники и наши воины готовили свою незатейливую пищу. Отблески закатного солнца, еще обогревали землю и связывали все живое солнечными нитями с ней, но ночь была уже близка. Мальчишки-пастухи прогнали мимо юрт стадо коров, пронося запах пота, шерсти, молока, и кормилицы людей, сыто отдуваясь, спустились к близкому водопою.

Хан калейрасов Бильге, средних лет, кряжистый бритоголовый мужчина, в обычной степной одежде, стеганом халате с кожаным ремнем-опояской, поджав под себя ноги, сидел на богатом ковре напротив нас и попивал из большой круглой пиалы кумыс. Мне это питье не сильно было по вкусу, к нему привычка нужна, но законы степного гостеприимства святы, угощают, так не отказывайся и, попивая кисляк, мы с братом ждали серьезного разговора.

— Рад, — хан поднял на нас с Курбатом свои серые и умные глаза, — что не все бури погибли в те черные годы, когда рахдоны в степи власть под себя брали. Очень рад этому.

— Скажи, хан, — спросил его я, — как ты узнал, что мы пойдем именно этим путем? Ты провидец?

— Нет, — Бильге улыбнулся, — просто я умный, и понять, что вы не зря мечетесь по степи, смог. Хотел на вас посмотреть, поговорить, для себя что-то решить.

— Однако же, воины твоего племени помогают этельберу Яныю нас ловить.

— Кх, — хан закашлялся и рассмеялся, — если бы мои батыры хотели боя с вами, то перехватили вас еще у Оксиана, а так, прошли мимо и вас не заметили.

— Что же ты хочешь от нас, хан Бильге?

— Помочь вам хочу. У меня скопилось множество дромов, которые искали в моих кочевьях защиты от карателей, и я его давал. Среди них есть воины и много горячей молодежи, все они рвутся в бой, а я не могу, и не хочу их больше удерживать подле себя. Вы возьмете их с собой?

— Да, — мы с Курбатом ответили одним голосом.

Хан повернулся к выходу и выкрикнул:

— Шету, войди!

В юрту прошел молодой высокорослый воин, настоящий степной богатырь, мощный, стремительный и верткий. Движения его были плавными, как бы ленивыми, но можно было сказать точно, что подобных ему по мастерству воинов, среди всего нашего отряда, не больше десятка наберется.

— Да, отец? — парень вежливо склонил голову.

— Шету, — Бильге посмотрел на сына и в его глазах я увидел гордость, — готовь своих воинов. Ваш час настал, и ты поведешь их вслед за бури.

Лицо воина озарилось радостью, и он ответил:

— Благодарю.

— Будь честен и храбр, Шету, не посрами честь калейрасов и искупи грех своего деда. Иди!

Парень вышел из палатки, а я спросил хана:

— Могу я узнать, что это за грех?

— В этом нет секрета, и если вы победите, то сами все узнаете. Мой отец Галим-хан, знал о том, что рахдоны готовятся прибрать к своим рукам всю степь, но не предупредил бури об опасности. Это было предательством, и до самой его смерти, я не разговаривал с отцом. Это сейчас, когда я отвечаю за все свое племя, я понимаю, как ему было нелегко, и о чем он думал в тот момент, но все равно, до сих пор, не приемлю его тогдашней политики.

— И поэтому, хан, ты решил помочь нам?

— Это не самая главная причина, молодые бури. Тысячу триста лет наше племя живет в этих местах, и всегда над нами стоял род Волков, для которых главным была честь. Сейчас, когда в Арисе сидит предатель, и зло растекается по всему Тельхору, я вижу, как меняется мой народ, и мне это не нравится. Таких, — он кивнул в сторону выхода, — как мой Шету, становится все меньше, равнодушие свило гнездо в душах людей, а предательство становится нормой. Война со Штангордом уносит множество жизней наших самых лучших воинов, и не приносит ничего взамен, а нам этого не надо. Появилось целое поколение людей, забывших, кто они есть, не помнящих своих корней и знающих только рабскую долю. Мы были свободны и должны оставить свободу своим внукам, а иначе, зачем и ради чего мы жили? У вас есть шанс победить рахдонов и я помогаю вам.

— По нашему следу идут каратели, не боишься, что и вам достанется?

— Я не Яныю, терпеть бесчинств не буду, и Иегуда-бен-Назир это очень хорошо знает. У меня есть сила, которая может дать ему отпор, а сейчас идет война, и калейрасы, все еще нужны мелеху. Доказательств, что мы встречались с вами, ни у кого не будет. Мой девятихвостый бунчук мелькает сейчас далеко от этих мест, а в этом кочевье только моя близкая родня и самые верные люди. Нет, я не боюсь. Впрямую на вашу сторону, я пока не могу перейти, но как только за вами будет не несколько сотен бойцов, а десять тысяч, то мои воины встанут рядом с вами без промедления и не колеблясь.

— Как далеко от нас погоня? — спросил Бильге Курбат.

Тот усмехнулся:

— Ха, воины борасов отстают от вас на полтора дневных перехода, а особые отряды на два.

— А жрецы?

— Жрецы двигаются совсем медленно, и они направляются к Вратам, восстанавливать свой алтарь. Вы им не очень интересны, хотя, было бы забавно наблюдать жреца Ягве, который мчится по степи на лихом коне.

Долгое время у нас шел разговор с ханом калейрасов, и давно не встречали мы с братом такого умудренного жизнью и рассудительного человека. Он вспоминал прошлое, много говорил о будущем, а мы внимательно слушали его и крепко запоминали его слова. И вот, уже поздно ночью, когда мы собирались уходить, хан задал вопрос, к которому лично я, готов не был.

— Дромы, есть еще кое-что, что меня интересует. Если вы все же победите, кто из вас станет следующим каганом?

Несколько растерявшись, я задумался, и ответил Курбат:

— Каганом станет Пламен. Как считаешь, хан, каган Пламен, неплохо звучит?

Бильге пристально окинул меня оценивающим взглядом, надо сказать, что не в первый раз за вечер, кивнул и негромким голосом изрек:

— Да, звучит хорошо. Правильный выбор. Да здравствует каган Пламен!

Ничего я на это не ответил, слишком все как-то неожиданно произошло. Мы простились с Бильге и отправились спать. Завернувшись в попону, я уснул в ту ночь далеко не сразу и еще долго перекатывал на языке эти слова: «каган Пламен, ка-ган Пла-мен». Непривычно, но звучит, действительно, неплохо, мне нравится. Однако, это уже ответственность не только за свой отряд, но и за огромное количество людей, населяющих всю бескрайнюю степь. Большинство из них, еще ничего не знают обо мне, даже не слышали никогда, но я уже думал о них как о своих будущих подданых.

Следующим утром, нас вновь ждала дорога, юрты хана Бильге на месте уже не было, как и не стояла она здесь ночью, стада коров были угнаны, а все кочевье собиралось тронуться в путь, разбирало свои жилища и грузило весь нехитрый скарб на лошадей и нескольких верблюдов. Хан калейрасов ушел на юг, но остался его сын Шету и триста пятьдесят степных воинов, в большинстве своем, наши соплеменники дромы. Это были не мальчишки, не немощные старики, а хорошо обученные воины, все как один, от двадцати до сорока лет, на справных лошадях и при хорошем вооружении. Такой подарок в нашем нынешнем положении, когда мы выискивали воинов, где только возможно, дорогого стоил.

— Здравы будьте, братья! — выкрикнул я, подъезжая к строю своих, уже своих, воинов. — Готовы ли вы биться с врагами нашими насмерть, не щадя сил своих и самой жизни?

— Да-а-а! — ревом пронеслось над кочевьем.

Что тогда, в этот самый момент, творилось в моей душе, сложно сказать. Это была смесь нескольких совершенно разных чувств: гордость, радость, надежда и ощущение своей растущей силы, готовой выплеснуться из меня и затопить наших врагов, смести их с лица земли. Это же самое чуяли и воины, наверняка, многое претерпевшие за годы оккупации и познавшие, свое бессилие перед врагами. Ничего, теперь они с нами, а мы, естественно, с ними, и тем мы сильны. Только пальцы крепко сжатые в кулак, остановят врага, и сейчас, этот наш кулак начинал сжиматься.

Вновь дорога, снова скачка, чередующаяся сменами лошадей и кратким отдыхом. Мы летим над степью, не замечая ничего вокруг, и так продолжается день за днем. Проходят сутки, вторые, пятые, и в нескончаемом нашем движении, минула еще одна неделя. Земли дружественых калейрасов давно уже остались позади, очередной наш поворот и мы идем на север. Теперь под нами родовая земля, исконные места проживания дромов, степь от восточных отрогов Архейских гор, до западных склонов гор Анхорских, ныне обезлюдевшие просторы, на которых и травы растут неохотно. Время от времени видны вдали десятки вражеских всадников, которые не осмеливаются встать на нашем пути, но исправно сигнализируют преследователям о нашем местонахождении. Нам нет до них дела, они не опасны, а гоняться за ними и уничтожать каждый такой дозор, мы не можем себе позволить, поскольку это потеря темпов.

Вот, мы замедляем бег своих четвероногих друзей и останавливаемся, лошади должны отдохнуть хотя бы сутки, а иначе они падут, и значит, нам придется принять бой. Шансы у нас хорошие, погоня растянулась по степи на несколько дней пути, и против нас, сможет выйти не больше одной тысячи всадников, и почти все они, гвардейцы этельбера Яныю, которых наш отряд должен не просто сдержать, а раскидать по степи так, чтоб они и собраться не смогли. Завтра сеча.

Ночью, ближе к полуночи, возвращается наша разведка, остававшаяся позади, которую возглавлял Курбат. Брат рассказывает мне о войске, которое расположилось в девяти километрах позади нас и, оказывается, что действительно, сильно вырвавшись вперед и оторвавшись от основных сил, против нас тысяча нукеров этельбера Яныю, триста ублюдков из особых отрядов и сотня калейрасов, остановившихся на ночь отдельно от основного войска. Поднимаем людей, седлаем свежих, отдохнувших за полдня лошадей, и размеренной рысью выдвигаемся по ночной степи к лагерю противника.

Вражеские дальние дозоры не спят, замечают нас вовремя, но мы и не рассчитываем на внезапность нападения. Мы слышим во вражеском лагере, где ярко полыхают костры, звуки сигнальных рожков, поднимающих бойцов в седла, и когда до врага остается метров четыреста, нам навстречу вылетает конная лава борасов.

— Вперед! — Кричу я как можно громче и выхватываю свою шашку. — Убивай!

— А-а-а-а! — Разносится по степи разноголосица.

— Ху-х-х! — Это топот тысяч копыт, бьющих по земле, отдается эхом гулким по всем окрестностям.

Сбиваясь плотно, стремя к стремени, мчимся вперед. Мы на своей земле, нас больше, мы лучше, наши лошади отдохнули, победа наша. Бей! Немногочисленные стрелы и арбалетные болты, невидимые в предрассветных сумерках посланники смерти, летят в обе стороны, что-то ударяет меня в бок, но кольчуга держит. Наш строй ударяется в строй врагов, и мы ломим их. Шашка рубит одного, кроит череп второму, Кызыл-Куш кусает вражеских коней и всадников.

Падали борасы, падали наши воины, но расчет мой оказался верен, по звуку битвы и по воинственным кличам, я мог уверенно сказать, что враг не ожидал столь наглого на него нападения, не был к нему готов, и многие бойцы Яныю начинают поворачивать своих коней вспять. Мои невеликие таланты командира и полководца сейчас не нужны и я могу полностью отдаться схватке. Круши!

Свалка выносит меня в скопище сгрудившихся в кучку воинов и я, оглядываясь, понимаю, что влетел в строй бойцов особого отряда, предателей, сдавших свой народ за кусок хлеба и теплую конуру. Одна моя половина понимает, что против полутора десятков бойцов, мне одному не выстоять, но вторая, звериная, радуется такой встрече, воет от предвкушения крови, рычит и скалится на врагов. Шашка моя, рубит их нещадно, и я, не понимая смысла своих слов, что-то выкрикиваю им. Однако мои слова понимают вражьи наемники, и в первых лучах солнца, восходящего над степью, вижу, как ужас искажает их лица, они поворачивают своих коней, нещадно стегают их, и бегут. Хочу гнаться за ними, кромсать их тела, но Кызыл-Куш стоит на месте. Оглядываюсь и вижу, что бой уже окончен, а моего жеребца держит за узду Курбат.

— Успокойся, Пламен, — кричит мне брат, и звериная суть отпускает меня.

— Как мы их, а? — выдыхая, спрашиваю я брата.

— Отлично, половину отряда вражьего мы перемололи, а остальные по степи разбежались.

— Что у нас, сколько воинов потеряли?

— Убитых, может быть, десятка три наберется, а пораненных около сотни. Хороший бой случился, Пламен.

Перед нами с Курбатом, остановил своего коня лихой Шету. Он скинул с седла тело человека в парчовом халате на голое тело, и с гордостью сказал:

— Это Яныю, я взял его в плен.

— Настоящий воин, — такими, были для него мои слова.

— Батыр, — уважительно кивнул ему Курбат.

Обрадованный похвалой настоящих бури, Шету, который был старше нас, умчался к своим воинам, Яныю для допроса забрал Курбат, а я направил Кызыл-Куша по разгромленной вражеской стоянке.

Да уж, и в самом деле, бой для нас сложился хорошо, однако три десятка воинов мы потеряли. Утешает только то, что враги потеряли гораздо больше, а наши парни, кто погиб, все за свою землю пали, а значит, будут с нашим богом Яровитом, сыном Перуна, за одним столом в Ирии сидеть. Разумеется, касается это только дромов и балтов, а куда после своей гибели направятся души аппенцев, то я знать не могу. Мы победили, и это хорошо, но расслабляться не следует и двигающиеся по нашему следу другие вражеские отряды, никто еще не отменял, так что за сегодняшний день надо оприходовать трофеи, взять вражеских лошадей, что получше, и к вечеру вновь двинуться в путь.

Глава 9

Норгенг

орд.

Калин Тварда, старый сержант Городской Стражи, стоял на крепостной стене и держал в руках свой верный меч, прошедший с ним не через одно сражение. Он смотрел вниз, на раскинувших под стенами Норгенгорда свой бескрайний лагерь степняков хана Муганя, которые, повинуясь воле своего разбитого на реке Сана мелеха, бросив разоренный и объятый огнем Эльмайнор, направили своих коней в Штангорд. Первым крупным городом на их пути был каменный и досель неприступный Норгенгорд, но Мугань был уверен, что сможет его захватить и приступил к немедленной осаде.

Людей за стенами города было много, втрое больше чем обычно, вот только бойцов среди них было мало. Имелось оружие, да некому его было в руки взять, стояли на стенах котлы со смолой, но кого к ним приставить, только женщин да подростков. Нет мужчин в Норгенгорде, все находятся в войске Конрада Четвертого, с беспощадными бордзу за столицу герцогства бой ведут.

Сержант оглядел стены, стоят плечом к плечу люди, но почти все они не воины. Вот несколько престарелых ветеранов, с трудом в руках копья держащие, вон подростки, еще не достигшие шестнадцати лет, стоят и с ноги на ногу переминаются. Кто-кто, а Тварда понимал ясно, что Норгенгорд при первом же серьезном штурме падет. По боевому расписанию, составленному еще во времена закладки городских стен, на них должны стоять семь тысяч воинов и в резерве должно быть еще пять, а сейчас, имелось только шесть тысяч тех, кого ранее, записали бы в некомбатанты, да и только.

«Хорошо еще, — подумал сержант, — что доверенных моему присмотру мальчишек удалось спрятать в подвале Эрика Ханта, глядишь, а и уцелеют они после падения города». Только мелькнула в его голове эта мысль, как он увидел на стене вихрастую головенку Квирина Иглы, которого Пламен оставил старшим над всеми своими мальчишками. Чертыхнувшись, Тварда вложил меч в ножны и направился по стене к нему, тот его заметил, попробовал ускользнуть, но не успел, сержант крепко ухватил Квирина за руку.

— Ты что здесь делаешь? — строго спросил ветеран парнишку. — Тебе было велено в схроне сидеть и за младшими присматривать.

— Да, ладно тебе, дядька Калин. Ты ведь сам нас военному делу учил, а на стенах и так стоять некому. Нас, кто постарше, десять человек пришло, а оружие у нас свое, и арбалеты хорошие пристрелянные, и запас болтов солидный, и клинки родные.

— Возвращайтесь в мастерскую к Эрику.

— Нет, — парень исподлобья зыркнул на сержанта, — никуда мы не уйдем. Мы штангордцы, и это наш город, будем с тобой, дядька Калин, а если прогонешь, то на другую стену уйдем, там ты за нами не уследишь.

— А-а, — Тварда отпустил парня и махнул рукой, — оставайтесь, но на рожон не лезьте, и если скажу, что надо отступать, значит так и сделаете. Как понял?

— Все ясно, дядька Калин, — Квирин шмыгнул носом и, посмотрев за стену, спросил: — Сержант, у нас есть шанс выстоять?

Инструктор оглянулся, не стоит ли рядом кто посторонний, и ответил:

— Все зависит от того, как Мугань к делу подойдет. Он вояка хороший, так что вряд ли мы выстоим. Первый штурм отобьем, может быть, что и второй, а вот в третий, степняки точно за стены проникнут.

— А если к нам помощь подойдет?

— Откуда? — старый воин невесело усмехнулся. — Эльмайнорцы у себя закрепились, оборону отстраивают. Герцог наш сегодня должен под Штангордом с бордзу в сражение вступить и, даже если он одержит победу, сил у него не останется, чтоб с Муганем побороться. Больше помочь нам никто не сможет.

— Дядька Калин, а когда они на приступ пойдут?

— А ты прислушайся, слышишь, как молотки в лесах окрестных стучат и пилы звенят?

Паренек замер, постарался отсечь весь лишний шум и, действительно, в стороне вражеского лагеря, явственно распознал звуки рабочих инструментов.

— Ну, услышал, — сказал Игла, — и что?

— Ничего, это люди, которых степняки в полон похватали, лестницы осадные строят, а завтра, они же по этим лестницам первые к нам на стену и полезут.

— И что делать?

— Отталкивать лестницы, да сверху на них смолу лить, а более ничего тут не придумаешь, парень. Если бы у нас воины были, то конечно, можно было своих принимать, а врагов мечами на стене встречать, но их нет, и если степняки Муганя на стене закрепятся, то столкнуть их с нее будет уже невозможно. Если так случится, можно какое-то время на городских улицах продержаться, но недолго.

Ночь прошла спокойно. В лагере степного войска зажглись тысячи огней, то кочевники подле своих костров отдыхали и готовились к завтрашнему штурму Норгенгорда, а в самом городе стояла тревожная тишина, и люди казались затаившимися мышами, которые стараются не потревожить сытого кота. Однако ночь не бесконечна, она закончилась, и пришло утро.

Не было слышно барабанов, не было звонких сигнальных труб, и только в какой-то момент, лес, находившийся в трех километрах от городских стен, шевельнулся и начал наступать на город. Нет, конечно же, это не деревья ожили. Это десятки тысячи пленников, захваченные в Эльмайноре и северных провинциях Штангорда, поволокли вперед вязанки хвороста, дощатые щиты и сотни лестниц.

— Тревога! — заорал один из караульных на донжоне, и ударил в медный колокол.

Звон сигнальных колоколов разнесся над Норгенгордом и сердца людей, встрепенулись, а немногочисленные стражники и сотни ополченцев, бросились на стены, занимать свои места.

Хан Мугань не придумывал ничего нового, а действовал по примеру своих предков. Передовыми колоннами двигались пленники, а позади них, надсмотрщики с длинными бичами и тысячи лучников, готовых сшибить со стены всякого, кто только покажется над каменными зубцами городской стены. Все поле перед городом покрылось живым людским ковром, прошло какое-то время, рабы подступили вплотную, и во рвы полетели охапки хвороста и ветвей, а поверх них легли широкие деревянные щиты, на которые тут же ставились длинные лестницы.

Щелкали бичи, горланили надсмотрщики, и рабы, повинуясь командам, стали послушно взбираться на лестницы и карабкаться по ним вверх и, прячась за ними, вслед за невольниками полезли степные воины.

— Стреляйте же! — выкрикнул Калин Тварда, обращаясь не только к десяти мальчишкам, сжавшим в своих руках арбалеты, но и к ополченцам, над которыми его поставили командиром. — Отталкивайте лестницы! Лейте смолу!

Бывшие штангордские беспризорники и двое молодых дромов, одновременно, высунулись из-за зубцов, выцелили вражеских воинов и сделали залп. Толкучка под стенами была сильная, каждый из них попал в живую цель, вот только не каждый удачно. Кто-то из них поразил степняка, кто-то смазал, а пара болтов влетело в тела невольников. Укрылись они за стеной вовремя, практически сразу, в те места, где они только что стояли, прилетело по несколько вражеских стрел.

Ополченцы, и старики, и молодежь, взялись за длинные деревянные рогатки и принялись отталкивать вражеские лестницы от стен, а женщины, в большинстве своем крепкие широкобедрые крестьянки с натруженными руками, черпали из медных котлов горячую смолу и выплескивали ее за стену. Снизу тут же понесло запахом горелой человеческой плоти и шерсти, доставалось всем, что рабам, что воинам Муганя, которые не оставались в долгу и навесной стрельбой щедро усыпали защитников города своими стрелами.

Мальчишки перезарядили арбалеты и дали второй залп. В этот раз их появления над стеной уже ждали, и двоих сразу же подстрелили. Взмахнув руками, через стену, в саму гущу наступающих врагов, рухнул Голыш, а следом, держась за стрелу, вонзившуюся в тело, обессилено опустился на холодные камни Ждан из рода Казак.

— Не высовываться! — скомандовал Тварда, — Перезарядите арбалеты и ждите, пока вражеские воины на стену вылезут, — он нагнулся к Квирину и добавил: — ошибся я, парень, мы и первый приступ не сдержим, будь готов к отходу, сколько-то времени продержитесь в домах и узких проходах, а потом к Эрику в подвал. Как понял?

— Все понял, — парень торопился перезарядить свой арбалет и ответил, может быть, еще не до конца осознав слова старого сержанта, а когда поднял на него глаза, то увидел, что тот устремился к лестнице, которую так и не смогли столкнуть ополченцы.

Первым, кто поднялся на стену Норгенгорда, был кряжистый мужик лет сорока с разбитой окровавленной головой.

— Не убивайте, я свой! — мужик обхватил свою голову руками и откатился в сторону.

— А ну, — Тварда поднял с камней копье, которое уронил кто-то из ополченцев и протянул его пленнику, — раз свой, вставай и дерись.

— Я не могу, — захныкал мужик, — мне вера не велит людям зло чинить.

— Ах, ты, тварь! — сержант хотел зарубить гаденыша, который, наверняка, от призыва в глуши прятался, пока не попал в плен к степнякам, но в этот момент над стеной показалась голова степного воина в круглом шлеме с меховой оторочкой. Ветеран тут же забыл про жалкого непротивленца злу и, одним ударом, чисто, как на тренировке, смахнул голову вражьего воина с плеч. За ним, та же участь постигла еще одного, а дальше, Тварду откинули от этой лестницы и он попал в самую настоящую свалку, где трое бойцов из племени чимкентов, умело оборонялись сразу против семи городских защитников. Старый и умелый воин, с яростным криком вклинился между степняков, разбил массой своего тела, закованного в хороший справный доспех, их строй, одного врага свалил сам, а двоих подняли на копья воины.

Сержант попробовал отдышаться, разобраться в обстановке, определиться, что делать дальше, и в этот момент окончательно осознал, что город не удержать. Уже не в одном, а сразу в десятке мест степные воины закрепились на стене, а снаружи к ним подходили все новые и новые подкрепления. Норгенгордские ополченцы, только бестолково наваливались на врага массой и, обливаясь кровью, откатывались назад. Тварда посмотрел на парней Квирина Иглы за своей спиной, их оставалось шестеро, и он, громко, дабы его слышали все, кто еще оставался в живых, скомандовал:

— Отход! Все на баррикады! Там врага встретим.

Ополченцы ломанулись вниз по каменным лестницам, мальчишки дали очередной залп, каждый их болт сразил степняка, они последовали за отступающими горожанами, а Калин Тварда остался на стене в одиночестве. Ему предстояло хоть на какое-то краткое время, сдержать вражьих бойцов и дать ополченцам возможность закрепиться на баррикадах, возведенных в узких каменных улочках города.

Воины хана Муганя, видя, что остаются на стене одни, рванулись за бегущими горожанами, но уперлись в одинокого воина, который плел перед собой смертельные стальные кружева и никак не желал умирать. Упал один степной батыр, второй, третий, и кто-то из сотников степного воинства, приказал расстрелять Тварду из луков. Три лучника выступили вперед, но снизу, из города, прилетело шесть арбалетных болтов, сразившие стрелков, и до сержанта донесся голос Иглы:

— Беги, дядька Калин! Мы тебя прикроем!

«Чем черт не шутит, — подумал ветеран, — может быть, что и поживу еще чуток». Развернувшись, со всей возможной прытью, он понесся по ступеням вниз. Пролет, второй, позади гневные крики степняков, упустивших добычу, а он, бежал так, как и в молодости не бегал. Наконец, Калин Тварда достиг улочки, примыкающей к стенам, взобрался на баррикаду и оказался в относительной безопасности. Мальчишки, прикрывавшие его отход, сидели на чердаке трехэтажного дома, который находился от городских стен метрах в пятнадцати и вели перестрелку с лучниками чимкентов. Отдышавшись, сержант увидел неподалеку двух стражников из своего десятка, как и он, выживших в бою на стенах.

— Карл, — окликнул он одного, — много наших уцелело?

— Мы двое и ты, сержант, остальные все полегли.

— Плохо, — выдохнул ветеран.

— Ага, — откликнулся стражник, и сам обратился к Калину: — Сержант, там возле стены, друг твой, Смирт Умикантэ лежит, тебя звал, попрощаться хотел.

Тварда оторвался от тяжелого дубового комода, положенного в основание баррикады, и направился к стене ближайшего дома, где и обнаружил лежащего на плаще сержанта Умикантэ, старого друга, с которым он не расставался уже тридцать лет. Смирт был мерт, и глаза его, безучастно взирали на небо своего родного города. Калин провел ему ладонью по векам, закрыл их, устало вздохнул и направился назад, к сваленным поперек улицы бревнам, мебели и камням мостовой. Степняки уже накопились на стенах в достаточном количестве, и перешли в наступление на улицы города.

Бой за баррикаду продолжался до самой темноты, но взять ее воины Муганя так и не смогли. Степняки откатились в кварталы, которые уже были ими захвачены, а перед самым рассветом, к сержанту прибыл посыльный из городского замка. От гонца, молодой девушки с перевязанной головой, стало известно, что половина города уже под степняками, и засевшие в замке городские власти, стягивали всех боеспособных воинов туда, так что и ему, предписывалось немедленно двигаться на защиту замка.

Хорош приказ или плох, Тварда никогда над этим не задумывался, но сейчас, он знал одно, если его отряд, все кто уцелел, отступит, то беженцам, которые заперлись в домах, придет конец. В лучшем случае, в кандалах их отправят в степь, а если Мугань не захочет заниматься транспортировкой пленников, то смерть. Калин хотел дать этим людям еще один день жизни, пусть ценой своей жизни, но уберечь их хотя бы на какое-то время от рабской участи или смерти. Впервые в своей жизни, сержант Городской Стражи Норгенгорда Калин Тварда наплевал на устав и остался на городских баррикадах, а его бойцы, ополченцы, мальчишки, и некоторое количество стражников, прибившихся к ним ночью, полностью поддержали его.

Впрочем, отыграть у врагов еще один день, сержант не смог. К полудню пала одна из тыловых баррикад и лихие всадники на низкорослых лошадках, стреляя из луков, рубя саблями, а порой, и просто сдергивая защитников арканами на мостовую, за полчаса подавили сопротивление его отряда. Сержант был одним из последних, кого смогли убить, а вот воспитанников Пламена, троих из десятка, он все же успел отправить в схрон под мастерской Эрика Ханта.

В тайный подвал, построенный и оборудованный Эриком Хантом, который, не взирая на свою хромоту, ушел сражаться на стены и не вернулся домой, вел широкий проход с несколькими ступенями, а попасть в него можно было только через каменное крыльцо. Два парня, дром Арс и штангордец Плюха, притянули на двор мастерской раненного Квирина Иглу, уложили друга и командира на землю и, вдвоем, с трудом, чуть не надорвавшись, отвалили тяжелое крыльцо в сторону. Им открылся спуск и первым делом, Плюха, окликнул того, кто должен был караулить проход:

— Это Плюха, Арс и Квирин, кто на фишке?

— Гергий на страже, — отозвался из подвальной темноты молодой голос.

— Зови парней в помощь, Квирин серьезно ранен.

Вскоре, израненного Квирина Иглу, которому кривая степная сабля просекла бедро, и он потерял много крови, спустили вниз, крыльцо было поставлено на место, а сам проход под каменным входом, накрыла хитрая крышка, поверх которой росла трава и валялся различный бытовой мусор. Спрятались парни вовремя, через несколько минут во двор заехали первые мародеры, обшарившие дом со всех сторон. Уехала одна партия вражеских воинов, желающих поживиться, а за ними последовала вторая, и третья за ней вслед, а на ночь, так и вообще, во дворе целая полусотня обосновалась. Видимо, удача сопутствовала спрятавшимся в подвале трем десяткам людей, которые сидели в полной темноте и старались не издавать ни звука, их не нашли, хотя двор степные грабители обшаривали несколько раз подряд.

Прошли сутки, потом еще одни, и еще, и вот, когда на четвертый день пал замок Норгенгорда, город подвергся еще одному, самому доскональному разграблению и орда покинула его. Воины хана Муганя, понесшие неожиданно серьезные потери под стенами и внутри города, простояли под Норгенгордом еще неделю, отправили караваны с десятками тысяч пленников в степь, а сами двинулась дальше, грабить внутренние области герцогства Штангордского.

Глава 10

Пламен

После разгрома отряда под предводительством хана Яныю, отряд продолжил свой путь на север. Уже в темноте, когда мы остановились на ночевку, пришло время поговорить с ханом борасов. Я сидел на скатанной кошме возле костра, отрезал от большого шмата соленого мяса небольшие кусочки и ножом закидывал их в рот. Настроение доброе, одержана славная победа, в бою взяты неплохие трофеи, много оружия, хороших лошадей, и ценный пленник, который, со связанными за спиной руками, сидел напротив и с ненавистью смотрел на меня.

— Что, этельбер, — бросил я на него ответный взгляд, который, так же, доброты не излучал, — проиграл ты сражение?

— Чтоб тебя демоны схарчили, — Яныю, сухопарный мужчина с ястребиным лицом и смешными тоненькими усиками под носом, в рваном парчовом халате, попробовал плюнуть в меня, но у него это не получилось, видно, в глотке у хана пересохло, ведь с самого полудня его не поили.

— Угу, — кинжал отпластал еще один тоненький кусочек говядины, и он отправился в рот.

— Дай напиться, — потребовал Яныю.

— Вот еще, воду на тебя переводить. Нечего. Сейчас поговорим с тобой, и ты, хан, отправишься в страну вечной охоты, к предкам своим. То-то они тебе там устроят, за предательство и клятвопреступление.

На некоторое время хан замолчал и, наконец, решившись, произнес слова, которых я собственно и ждал:

— Может быть, договоримся?

— О чем? Смысла не вижу. Про отряды, что по нашему следу идут, ты уже брату моему все рассказал. Бесполезность твоя, очевидна, Яныю, а то, что я с тобой разговор веду, это всего лишь мое любопытство. Вот интересно мне, кто вы, те, кто за мелеха Хаима и рахдонских жрецов свой народ на смерть посылает.

— За меня могут дать хороший выкуп.

— Чушь, как только станет известно о том, что ты в плен попал, мелех отвернется от тебя, а твой племянник Йоллыг, станет следующим ханом борасов и этельбером Северо-Западной провинции Благословенного Рахдона. Никому ты не нужен, Яныю, кроме самого себя.

— У меня есть тайная казна.

— И что, — я усмехнулся, — ты предлагаешь мне прямо сейчас отправиться в земли борасов и выкопать твой клад из земли? Нет, такой вариант мне неинтересен. Может быть, что-то иное предложишь?

— Что ты хочешь? Все отдам.

— Например, архивы кагана Бравлина, которые после падения Ариса у тебя оказались. Говорят, что он где-то на севере спрятан, а мы как раз в ту сторону двигаемся.

— Откуда ты про бумаги знаешь? — этельбер был искренне удивлен.

— А ты думаешь, что всех воинов убил, которые архив в Штангорд тянули? Нет, борас, один из гвардейцев выжил, в Эльмайноре смог эти годы перебедовать, в охране Гойны служил. Сейчас он рядом, ждет, когда мы с тобой разговор окончим, и у него будет возможность отомстить за своих друзей, которых ты встретил как друг, и которых лично саблей рубил.

— Если я отдам архив, ты меня отпустишь?

— Да.

— Клянись!

Отложив свою трапезу в сторону, обтер руки чистой тряпицей и произнес:

— Я, Пламен сын Огнеяра, находясь под родным степным небом, клянусь, что после передачи ханом борасов Яныю, того, что я прошу, отпущу его на все четыре стороны света, не чиня зла его телу.

Борас вымученно улыбнулся и кивнул:

— Удовлетворен.

— Раз так, то где находится архив?

— Под развалинами Волчьей Пасти, последнего оплота мятежников в лесах севера.

— Отчего так? — теперь уже удивился я. — Неужели поближе схрона надежного не было?

— Так сложилось, а на тот момент я считал, что в развалинах никто копаться не будет. Опять же, прочитать я его не мог, все записи были сделаны на незнакомом мне языке, сплошь иероглифы и знаки неведомые.

Я понимал, о чем говорил хан, каждый Волк, в котором просыпалась кровь предков, рано или поздно, но получал знание о нашем праязыке, который, и в самом деле, был смесью знаков, рун и хитрой вязи.

— Хан, а что же не перепрятал архив позже, почему мелеху не отдал, да и вообще, зачем он тебе был нужен?

— Думал, что в бумагах будут указания на сокровища, спрятанные гвардейцами перед своей гибелью, потому и позарился на эти документы. Потом искал переводчика, который смог бы разобраться в письме бури, не нашел, а когда подумал о передаче мелеху, то было уже поздно, возник бы вопрос, отчего я сразу архив не сдал. Вот и решил спрятать подальше от своих владений, но в пределах досягаемости. А перепрятать, — Яныю на некоторое время задумался и посмотрел на ночное небо, усыпанное мириадами ярких звезд, — не получилось, там ведь теперь опять мятежники закрепились.

— Как так? — от таких слов хана, я аж привстал. — Какие мятежники, неужели уцелел кто?

Борас кивнул себе за спину:

— Может быть, развяжете?

Повинуясь моему кивку, стоящий за спиной хана Ратибор из рода Казак, который в свое время сам участвовал в северном мятеже и был удивлен не меньше меня, такой новостью, распустил веревочные узлы на руках пленника, а я поторопил Яныю:

— Давай, выкладывай, что знаешь.

— Знаю я немного, — массируя затекшие кисти рук, сказал хан, — известно, что все патрульные отряды, находящиеся в северных лесах, были перебиты перед самой войной с западными герцогствами. Мелех Хаим, повелел этих непонятно откуда взявшихся мятежников пока не трогать, а вести о случившимся, засекретить и не распространять.

Слова Яныю заставили меня крепко призадуматься, но менять план нашего движения я не стал, и на следующий же день, мы продолжили свой путь на север.

Пять дней мы гнали наших коней по степи, погоня отставала все больше, но и не пропадала насовсем, а вот дозорные вражеские десятки, попадаться перестали. Нас с братом это заинтересовало, и в одну из ночей, Курбат и два десятка наших лучших воинов, выследили один из вражеских патрулей, догнали его, и захватили парочку пленников. Те, оказались самыми обычными воинами племени узгук из запасных линейных сотен, знали немного, но кое-что рассказать все же смогли.

Большая часть из того, что они говорили, было бредом чистой воды, страшными байками для молодежи, собравшейся посидеть ночью у костра. В первую очередь, они упоминали «черных ведьм», приходящих в полной темноте в расположение одиноких отрядов, и оставляющих после себя только трупы с перерезанными глотками. Не чушь ли? Конечно, нам с братом было ясно, что это отряд профессиональных диверсантов работает, которые приправляют свою деятельность мистикой для пущего страха. Женщины? Хм, такое вполне возможно, случалось такое неоднократно, когда наши девушки в трудное для племени время брались за оружие, да и в спокойные годы, находились такие представительницы прекрасного пола, которые в армии служили. Во времена нашего деда Бравлина, даже пара отдельных сотен подобных воительниц в столице службу несли. Правда, там они все и сгинули, во время переворота.

Второе зерно истины, выуженное нами из показаний рахдонских наймитов, заключалось в том, что мятежников было не сто и не двести человек, а как минимум пара тысяч. По крайней мере, один из плененных степняков утверждал, что во время патрулирования, не далее как неделю назад, видел огромный табун лошадей в пять тысяч голов. Приблизиться он побоялся, увидел, что табуны охраняются несколькими десятками воинов в броне, но об увиденном, по прибытии в свою сотню, сразу же доложил вышестоящему начальству.

Более, ничего интересного узгуки не знали. Единственно, узнали о том, что вокруг нас по степи кружат воины всего только одной сотни. Они передвигаются отдельными десятками и дымами ведут доклад в ближайший форт, который называется Мощный Грук, а уже из форта, доклад о нашем передвижении идет к преследователям. В общем, все как мы и предполагали, впереди северные чащобы, позади Иегуда-бен-Назир с перешедшими под его командование борасами и псами особых отрядов. Двигаемся дальше.

Следующий день прошел в ожидании встречи с мятежниками, людьми нашего племени, которые, наверняка, должны присоединиться к нам, но ожидания наши не оправдались, хотя мы уже и въехали в зону, которую они контролировали. Это было видно ясно, от нас окончательно отстали вражеские патрули, которые плелись в хвосте, а впереди и по флангам, наши дозоры постоянно замечали перемещение одиночных всадников, которые чувствовали себя в рощах, уже попадающихся в степи, как дома. Мятежники не могли понять, кто же мы такие есть, и собирались с силами. Правильно, довольно крупный отряд, никого не боясь, идет по степи, и движется к их владениям. Непонятное — опасно, и встреча единоплеменников откладывалась еще на один день.

Ночью пропал один из боковых дозоров, исчезли балт и три дрома, присоединившиеся к нам во владениях калейрасов. Курбат проверил место, парней сняли чисто, крови не обнаружено, и всех четверых уволокли живьем, видимо, для допроса. Что же, если это свои, то воины уцелеют, так решили мы на сходе командиров подразделений, на всякий случай облачились в броню, зарядили арбалеты, накинули тетивы на луки, и вновь направили своих коней в сторону уже недалекого леса.

Прошло два часа, передовой дозор доложил о появлении впереди конного войска, которое ожидает нас на небольшой равнине по ходу нашего движения. Мы не выказывали неуверенности, не сбавляли скорости и, вот, выметнулись на равнину, про которую докладывали дозорные. Мы на южной стороне, нас тысяча триста воинов, войско наших соплеменников на северной стороне, не менее трех тысяч бойцов, и передние шеренги, все как один, окованная рать.

— У-ра! — разнеслось над равниной от войска не покорившихся рахдонам людей, их армия стронулась с места и как морской штормовой вал покатилась по равнине нам на встречу.

— Курбат? — окликнул я брата.

— Пламен, все в порядке, нас на испуг проверяют, зла от них я не чувствую. Эти люди знают, кто мы такие.

— Понятно, решили обнюхаться, показать себя и нас на слабо словить. Не выйдет, — подняв вверх сжатую в кулак правую руку в кольчужной рукавице, я прокричал: — Спокойно, не стрелять, не дергаться. Сам разберусь.

Ударив Кызыл-Куша в бок ногами, в одиночку, помчался навстречу конной лаве, которую, казалось бы, уже не остановить, но вот, когда я уже почти влетел в ряды, готового смести меня, конного строя, протрубил звонкий сигнальный рожок, и конница остановилась как вкопанная. Интересная и грамотная выучка, подметил я, не всякая гвардейская часть на всем континенте, на десяти метрах строй из нескольких тысяч разгоряченных коней остановит.

Подняв раскрытую в извечном знаке мира раскрытую ладонь, я пронесся к знамени с золотой волчьей головой, подле которого должен быть командир этого воинства. Подъехав вплотную, я был удивлен, увидев, что командует этой армией женщина, лет сорока, с резкими чертами лица, в кольчуге редкого черного железа и на белом как снег коне. В том, что лидер здесь именно она, сомнений у меня не было, слишком властное и решительное лицо, слишком уверенное и жесткое.

— Пламен сын Огнеяра, из клана Бури, внук кагана Бравлина, приветствует сородичей! — выкрикнул я, и оглядел воинов армии мятежников.

Вижу девушку в доспехе, еще одну, и еще, что же это такое, сплошняком противоположный пол, который совсем не выглядит слабым. Ох, дела, в чем же здесь дело, как же так, неужели ни одного мужчины я в этом строю не увижу? Ан нет, вот одиночка, и еще двое, нормально, как-то уверенней себя сразу почувствовал.

— Воислава дочь Идара, из клана Кара-Чоллиг приветствует Пламена сына Огнеяра, — после недолгой паузы, громко произнесла предводительница. — Будь нашим гостем, внук кагана Бравлина, мы рады сородичам.

— Мир ли меж нами? — на всякий случай спросил я Воиславу.

— Меж нами мир, Пламен, — подтвердила она.

— Да, будет так.

Вечером на равнине был устроен пир, подобного которому мы с братом никогда не видели. Это было что-то, что надо было видеть, и что очень сложно передать словами. Били барабаны, слышался перебор струнных инструментов, мотив был неизвестным, но очень родным, пробирающим душу и заставляющим расслабиться. Ярко горели костры, на вертелах крутились молодые барашки, в котлах варился шулюм, и ароматные запахи распространялись в воздухе. И все это, дополнялось теплым весенним вечером и одуряющими запахами цветущих степных трав.

Как дорогие гости, мы с Курбатом сидели под полотняным навесом и вели неспешную беседу с Воиславой и ее правой рукой, тысячником Радобоем из того же самого клана Кара-Чоллиг, что, кстати, в переводе значит Черные Камни. Предводительница восставшего войска внимательно выслушала наш рассказ, участливо покивала, посочувствовала нашим мытарствам, похвалила подвиги, одобрила начинания, и пришел наш черед расспросить командиршу немалого войска о ее делах.

— Уважаемая, — чуть склонив голову и прижав ладонь правой руки к сердцу, задал я вопрос, — как же вам удалось уцелеть, после подавления восстания?

Предводительница улыбнулась по доброму и ответила:

— Наш клан не зря называется Кара-Чоллиг, молодой бури, мы всегда были больше горцами, чем степняками, и большая часть нашей жизни проходит в Архейских горах, в долинах, куда возможно проникнуть только по воздуху или под землей. Еще самый первый каган, выбранный нашим народом, Малюта Черный Волк, после закрытия Врат и ухода наших богов, постановил, оборудовать в горах тайные укрытия для нашего народа и склады с продовольствием. Самые большие, конечно же, в Анхорских горах, где живет клан Ак-Чоллиг, Белые Камни, но и про нас не забывали. Никто из каганов не верил, что нас могут одолеть в открытой схватке, но всегда существовал вариант, при котором откроются Врата перехода между мирами, а кто придет к нам в гости, можно было только гадать. Вот и получается, что готовились дромы к одному, а беда пришла, откуда ее не ждали.

— И сколько восставших спаслось?

— Сейчас нас двести пятнадцать тысяч, в большинстве своем, женщины и дети. Сам видишь, — Воислава кивнула на веселящихся в ночи людей, — в моем войске на одного мужчину четыре женщины. А что делать, коль некого в строй поставить, а горные равнины не могут прокормить всех спрятавшихся там людей. Пришлось вернуться в северную лесостепь, прогнать вражеские охранные сотни, да заняться скотоводством и охотой.

— Понимаю вас, уважаемая Воислава, — кивнул я головой и, смекая, что никто ко мне присоединяться не собирается, несколько потух.

— И я тебя понимаю, волчонок. Ты надеешься получить от нас помощь, но мы сами такие, что кто бы нам помог. Конечно, отбиться от погони мы тебе поможем, ведь отряды Иегуды-бен-Назира должны пройти по нашим землям, а мы этого не допустим, но пойти за тобой вслед, в далекий Штангорд, который предал нас, мы не сможем.

— Кхм, — вступая в разговор, кашлянул в кулак Радобой.

— Что? — предводительница, как мне показалось, была встревожена, и как оказалось, не зря.

— Хочу внести ясность, — сказал Радобой, черноволосый, без единого седого волоска, пожилой бородатый воин, с лицом иссеченным мелкими шрамиками, — если бури позовет, мои воины последуют за ним. Вместе с ними пойдут и их подруги. Это тысяча клинков.

— Ты бросишь нас? — вскрикнула Воислава. — Как ты можешь так поступить, Радобой?

— Это наш долг, Воислава, — пробасил старый сотник, — а если мы еще и войско Иегуды уничтожим, то опасности для вас уже не будет.

— А как же мы прокормим людей, которые в горных долинах прячутся?

— Скот есть, в пещерах неприкосновенный запас продовольствия имеется, борти в лесу поставлены, на реках ловли рыбные, охота, так что продержитесь до нашей победы?

— Какая победа, Радобой? Опомнись, брат. Если на пике своего могущества наши избранные воины не смогли противиться Блеклой Луне и рахдонам, то сейчас и подавно ничего не выйдет.

После слов Радобоя я почувствовал себя гораздо уверенней и прервал начинающийся спор:

— Давайте обсудим это завтра. Не будем своим криком, нашим людям праздник портить. Если кто-то из ваших воинов пожелает пристать к моему отряду, не откажу, каждому мечу рад, но и приказывать не стану. А насчет победы, — я взглянул в глаза Воиславы, — уверен, она будет за нами. Верьте мне.

После таких предварительных переговоров, вечер покатился по накатанной колее. Ужин прошел за разговорами о жизни, забавными рассказами из жизни и легендами. Наконец, Воислава и Радобой ушли, а мы с Курбатом отправились гулять по лагерю. Присели к одному костру, другому и, как-то незаметно, я остался один. Ну, как один, вокруг меня были люди, но я их не замечал, а всему виной была она, светловолосая миниатюрная девушка моих лет, которая под грохот барабанов крутилась меж костров в неистовом диком танце, символизирующим саму жизнь, во всех ее крайних проявлениях, от горя и смерти, до любви и рождения нового человека.

Движения девушки казались бессознательными, неосознанными, но каждое ложилось одно за другим, сплеталось и становилось единым целым. Наверное, так бусина за бусиной нанизывается на нить, и получается ожерелье, и наверняка, если бы можно было перевести танец в песню, то это был бы гимн, причем не тот, велеречивый и порой бессмысленный, а иной, хвалебный и радостный, где превозмогая все препятствия, жизнь все равно остается победительницей.

Танец был окончен, барабаны на время смолкли, а я подозвал девушку к себе и узнал ее имя. Ее звали Дара дочь Будимира, из клана Юн-Ураг, что значит Поднимающие Бурю. Раньше, я подшучивал над Курбатом, который утверждал, что увидев Эльзу, он сразу же понял, что это его вторая половина. Глуп был, не понимал брата своего, но увидев Дару, осознал, что это значит, быть рядом с той, которая понимает тебя не то, что с полуслова, а вообще без всяких слов.

Потом была ночь, волшебная, не больше и не меньше. Барабаны давно смолкли, мы находились в роще, за пару километров от лагеря, а девушка Дара, которую я уже считал своей возлюбленной, танцевала для меня. Ее тело в лунном свете изгибалось резкими рывками вперед и назад, руки, словно крылья, раскидывались в стороны и, следуя непонятному мне ритму, волосы ее, густой копной разлетались из стороны в сторону.

В эту ночь для нас не было запретов, и утро мы встретили вместе, лежа на толстой попоне и прижавшись друг к другу телами. Учения, запреты, чушь это все, лишь бы только она, моя вторая половина, всегда была рядом.

Content

Сахаров Василий Иванович
Кровь за кровь

Пролог

Глава 1 Пламен

Глава 2 Хаим

Глава 3 Пламен

Глава 4 Пламен

Глава 5 Звенислав

Глава 6 Пламен

Глава 7 Война

Глава 8 Пламен

Глава 9 Норгенг

Глава 10 Пламен