Дик Фрэнсис, Феликс Фрэнсис

Азартная игра

Посвящается моей внучке Сьенне Роуз

С благодарностью моему кузену Неду Фрэнсису, консультанту по финансам, а также служащим «Калкин Паттисон энд Компани Лтд»

И еще, конечно, как всегда, Дебби

Глава 01

Я стоял рядом с Гебом Коваком, когда его убили. Точнее было бы сказать, расстреляли.

Выстрелили три раза с близкого расстояния, две пули угодили в сердце, одна – в лицо; и он точно умер прежде, чем упал на землю, и уж определенно до того момента, когда убийца, сделав свое черное дело, развернулся и скрылся в толпе зрителей, прибывших на «Гранд нэшнл»[1].

Все произошло так быстро, что ни Геб, ни я, ни кто-либо другой не смогли предотвратить это несчастье. Я даже не успел понять, что происходит, как все уже было кончено, Геб лежал мертвый у моих ног. Сомнительно, что и у самого Геба было время осознать, что жизнь его в опасности, прежде чем пули вонзились в его тело и земное существование для него подошло к концу.

Наверное, я нахожу в этой мысли некоторое утешение.

Ведь я любил Геба.

А вот кто-то другой – определенно нет.

Убийство Геба Ковака круто изменило обстановку на ипподроме для всех и каждого, самому-то ему было уже все равно. Полиция занялась ситуацией с присущими ей настырной въедливостью и эффективностью и за полчаса до начала отменила одно из грандиознейших мировых спортивных событий. И заставила свыше шестидесяти тысяч зрителей терпеливо простоять в очереди несколько часов, с тем чтоб на выходе они смогли записать имя и адрес каждого из присутствующих.

– Но вы должны были видеть его лицо!

Я сидел за столиком напротив усталого инспектора-детектива в зале одного из ресторанов, откуда всех посетителей попросили вон и где устроили нечто вроде штаба по чрезвычайным ситуациям.

– Я ведь уже говорил вам, – ответил я. – Я не смотрел этому человеку в лицо. – И снова попытался вспомнить эти последние несколько роковых секунд, и понял, что отчетливо помню лишь одно – пушку, из которой он стрелял.

– Так это был мужчина? – спросил инспектор.

– Думаю, да, – ответил я.

– Черный, белый?

– Пистолет был черный, – ответил я. – С глушителем.

Не слишком большая помощь следствию. Я и сам это понимал.

– Мистер… э-э… – Инспектор сверился с записями в блокноте, что лежал на столе. – Фокстон. Что еще вы можете сказать нам об убийце?

– Простите. – Я покачал головой. – Все произошло так быстро…

Тогда он решил зайти с другого конца.

– Скажите, насколько хорошо вы знали мистера Ковака?

– Довольно хорошо, – ответил я. – Мы работали вместе. Последние лет пять или около того. Я бы даже сказал, нас можно было назвать друзьями. – Тут я сделал паузу. – По крайней мере, по работе.

Просто невозможно было поверить, что он мертв.

– И какого рода то была работа?

– Финансовые услуги, – ответил я. – Мы были независимыми финансовыми консультантами.

В глазах детектива отразилась скука, и я не преминул это заметить.

– Конечно, не столь занимательно, как принимать участие в «Гранд нэшнл», – добавил я. – Но и не так уж плохо.

Тут он посмотрел мне прямо в глаза.

– А вы что, когда-нибудь скакали на приз «Гранд нэшнл»? – В голосе звучал сарказм, на губах играла улыбка.

– Вообще-то, да, – ответил я. – Дважды.

Улыбка тотчас поблекла.

– О, – коротко заметил он.

«Вот именно, что «о», – подумал я.

– И во второй раз, представьте, даже выиграл.

Вообще-то, мне было не слишком свойственно говорить о прошлой жизни и уж тем более – хвастаться своими достижениями. Я молча упрекнул себя за эту несдержанность, но меня начало реально раздражать отношение этого полицейского не только ко мне, но и к моему убитому коллеге.

Он снова сунулся в свои записи.

– Фокстон, – прочел он вслух. Потом вновь поднял глаза. – Случайно не Фокси Фокстон?

– Ага, он самый, – ответил я, хотя уже давно расстался с прозвищем «Фокси» и предпочитал, чтоб меня называли настоящим моим именем, Николас, которое, как мне казалось, куда больше подходит для серьезной жизни в Сити.

– Так-так, – заметил полицейский. – А знаете, я даже выиграл на вас несколько фунтов.

Я улыбнулся. Вполне возможно, что он не только выиграл, но и потерял на мне несколько фунтов, однако напоминать ему об этом я не собирался.

– Сегодня, значит, не выступаете?

– Нет, – ответил я. – Уже давно не выступаю.

Неужели со времени моего последнего участия в скачках прошло уже целых восемь лет? Порой казалось, это было вчера, а временами – что с тех пор прошла целая вечность.

Полицейский что-то записал в своем блокноте.

– Так, значит, вы теперь финансовый консультант?

– Да.

– Шаг вниз по наклонной плоскости, вам не кажется?

Я мог бы сказать ему, что, уж во всяком случае, это куда как лучше, чем быть полицейским, но решил промолчать. Хотя в целом был готов скорее согласиться с ним. Вся моя жизнь напоминала скольжение вниз по наклонной плоскости с того времени, как я брал одно препятствие за другим в Эйнтри верхом на полутонне лошадиной плоти.

– И кому же вы даете свои советы? – осведомился он.

– Любому, кто готов за них заплатить, – немного дерзко ответил я.

– Ну а мистер Ковак?

– Он тоже, – ответил я. – Мы оба работали на фирму независимых финансовых консультантов в Сити.

– Здесь, в Ливерпуле?

– Нет, – ответил я. – В городе под названием Лондон.

– На какую именно фирму?

– «Лайал энд Блэк», – сказал я. – Наша контора находится на Ломбард-стрит.

– По какой, по-вашему, причине кто-то захотел разделаться с мистером Коваком?

Этот же вопрос я задавал себе снова и снова на протяжении последних двух часов.

– Не знаю, – ответил я. – Понятия не имею. Все любили Геба. Всегда такой веселый, улыбающийся. Всегда был душой компании.

– Как долго вы с ним знакомы, вы сказали? – спросил детектив.

– Пять лет. Мы пришли в фирму в одно и то же время.

– Я так понял, он был гражданином Америки.

– Да, – кивнул я. – Приехал из Луисвилля, штат Кентукки. Ну и пару раз в год ездил в Штаты.

Инспектор записал и это.

– Он был женат?

– Нет.

– Подружка?

– Если и была, я не знал.

– Вы с ним геи, состояли в интимных отношениях? – спросил полицейский с самым невозмутимым видом, не отрывая глаз от блокнота.

– Нет, – равно невозмутимо ответил я.

– Смотрите, я все равно узнаю, – заметил он и поднял на меня глаза.

– Тут нечего узнавать, – сказал я. – Может, я и работал с мистером Коваком, но живу со своей девушкой.

– Где?

– В Финчли, – ответил я. – Северный Лондон.

Продиктовал ему свой полный адрес, он записал.

– Скажите, а мистер Ковак состоял в однополых отношениях с кем-то еще?

– Да с чего вы вообще взяли, что он гей? – спросил я.

– Ни жены. Ни подружки. Что еще я должен думать?

– У меня нет никаких оснований считать Геба голубым. Вообще-то, я точно знаю, он им не был.

– Откуда знаете? – Полицейский так и подался ко мне всем телом.

Я вспомнил те редкие случаи, когда мы с Гебом проводили время вместе, случалось заночевать в одном отеле во время выездных конференций по финансовым вопросам. Он ни разу не «домогался» меня, даже намека на это не допускал, иногда обсуждал местных девчонок в баре, а утром, за завтраком, хвастался своими победами. Что правда, то правда, я ни разу не видел его в сексуальной «ситуации» с женщиной, но и с мужчиной тоже не видел.

– Просто знаю, и все, – тихо сказал я.

– Гм, – буркнул инспектор и снова что-то записал в блокнот. По всему было видно: он мне не верил.

Но откуда мне было знать? И потом: какое теперь это имело значение?

– А какая, собственно, разница, был он голубым или нет? – спросил я.

– Многие убийства совершаются по сексуальным мотивам, – ответил детектив. – И пока мы не докажем, что это не так, будем рассматривать все версии.

Уже почти совсем стемнело, когда мне наконец разрешили покинуть ипподром. Начался дождь. Маршрутки, обычно без конца сновавшие между ипподромом и отдаленной автостоянкой, все куда-то подевались, и я продрог, промок и чертовски проголодался за то время, что добирался к своему «Мерседесу». Отпер дверцу, уселся и, прежде чем тронуться в путь, еще довольно долго сидел, снова и снова перебирая в уме события сегодняшнего дня.

В начале девятого утра я заехал за Гебом к нему домой, он жил в Хендоне, на Сеймур-вей, и мы сразу же отправились в Ливерпуль, пребывая в отличном настроении. Геб впервые собирался посетить скачки «Гранд нэшнл» и с нетерпением ждал этого события. Был страшно оживлен, даже возбужден, что обычно для него не характерно.

Он вырос в тени знаменитых башен-близнецов ипподрома Чёрчил-Даунс, места, где проводились знаменитые дерби Кентукки, в духовном доме и центре американских соревнований чистопородных скакунов, но всегда утверждал, что скачки, лошади и ставки на них разрушили его детство.

Я неоднократно приглашал его с собой на скачки, но прежде он всегда отказывался, мотивируя тем, что слишком уж болезненные остались воспоминания. Однако сегодня и признака какого-то неудовольствия не наблюдалось, и, пока я гнал машину по автостраде к северу, мы оживленно болтали – о работе, о жизни, о наших надеждах на будущее и страхах.

Откуда нам было тогда знать, что жить Гебу осталось всего ничего.

За последние пять лет отношения между нами установились самые теплые, и все же мы были не друзьями, а коллегами. Сегодняшний день обещал укрепить дружбу, поднять ее на новый уровень.

Я сидел в машине и оплакивал своего нового и столь трагически и быстро потерянного друга. А вот кому и за что понадобилось убивать его, представления не имел.

Казалось, я так никогда и не доеду до Финчли. На автомагистрали М6 к северу от Бирмингема произошла какая-то авария, колонна из машин выстроилась миль на пять. По радио между бесконечными новостными выпусками и сообщением об отмене сегодняшних скачек «Гранд нэшнл» говорили об убийстве Геба. Нет, конечно, имени его они не называли. Просто говорили: «убит мужчина». Я решил, что полиция будет сохранять инкогнито жертвы до тех пор, пока не объявится кто-то из ближайших родственников. Но кто они, ближайшие родственники Геба? И как полиция будет их искать? Слава богу, это не моя проблема.

И вот к югу от Стоука я пристроился к хвосту этой очереди из автомобилей и видел перед собой целое море красных габаритных огоньков, ярко сияющих во тьме.

Следует признать: обычно я водитель нетерпеливый. Наверное, тот самый случай – «ведь наездник – он всегда и везде наездник». И неважно, что у моего скакуна четыре колеса вместо четырех ног – стоит увидеть хотя бы небольшую лазейку, и я сразу устремляюсь туда. По крайней мере, именно так действовал я, будучи жокеем, за всю свою короткую четырехлетнюю карьеру, которая многому меня научила.

Однако этим вечером у меня не было ни сил, ни охоты раздражать длиннющий хвост из еле ползущих машин. Вместо этого я тихо сидел в крайнем правом ряду, пока мы медленно проезжали перевернутый фургон на колесах, людей и вещи из которого разбросало на полдороги. Человеку не следует смотреть на несчастье других, но, разумеется, как водится в таких случаях, мы пялились во все глаза и благодарили судьбу и счастливые звезды за то, что это произошло не с нами, что это не мы сейчас лежим на холодном асфальте в ожидании медицинской помощи.

Я притормозил возле придорожного сервисного центра и позвонил домой.

Клаудия, моя подруга, ответила после второго гудка.

– Привет, это я, – сказал я. – Еду домой, но буду с опозданием часа на два, не меньше.

– Удачно прошел день? – спросила она.

– Новости слушала?

– Нет. А что?

Я знал, что новости она слушать не станет. Клаудия была художницей и намеревалась весь этот день провести за работой в так называемой мастерской, которую она устроила в гостевой спальне нашего дома. Затворив за собой дверь, она тут же включала музыку, которую слушала через наушники, и принималась за полотно, и отвлечь ее от творчества мог разве что ядерный взрыв или землетрясение. Надо сказать, я удивился, что она подошла к телефону.

– «Нэшнл» отменили, – сказал я.

– Отменили?

– Ну, не совсем, были разговоры, что, возможно, скачки перенесут на понедельник, но сегодня отменили.

– Почему? – спросила она.

– Там убили человека.

– Нашли время, – заметила она, в голосе ее звучал смех.

– Это был Геб, – сказал я.

– Что – Геб? – Смех тотчас стих.

– Это Геба убили.

– О господи! – воскликнула она. – Но как?

– Включи новости.

– Послушай, Ник, – голос ее звучал встревоженно. – Ты сам-то как… в порядке?

– В полном. Постараюсь как можно быстрей приехать домой.

Затем я позвонил своему боссу – вернее, боссу Геба – предупредить, что в бизнесе, возможно, возникнут осложнения, но мне никто не ответил. Сообщений я решил не оставлять. Мне показалось, что голосовая почта – не лучший способ для передачи столь скверных новостей.

Ну а затем снова направился на юг, и весь остаток пути снова думал о Гебе, и никак не мог понять, кому это понадобилось убивать его и за что. Вопросов много – ответов всего ничего.

Во-первых, как убийца узнал, что Геб сегодня будет в Эйнтри?

Может, он следовал за нами от самого Лондона, а потом высматривал на ипподроме?

Был ли Геб его мишенью или же он с кем-то его спутал?

И почему вообще понадобилось совершать убийство на глазах шестидесяти тысяч потенциальных свидетелей, когда проще и безопасней было бы заманить жертву в укромный темный уголок и прикончить ее там?

Примерно то же самое я говорил и полицейскому инспектору, но он не узрел в случившемся ничего необычного. «Порой убийце легче затеряться в большой толпе, – ответил он. – К тому же многие склонны тешить свое «я», показать, что они способны совершить нечто подобное в публичном месте на глазах многих свидетелей».

– Но в таком случае куда вероятнее, что убийцу мог бы кто-то узнать или, на худой конец, дать полиции точное его описание.

– Вы будете удивлены, – заметил он. – Чем больше свидетелей, тем чаще разнятся описания. Люди видят вещи по-своему, и дело кончилось бы тем, что мы получили бы описание черного/белого мужчины с прямыми/кудрявыми волосами, четырьмя руками и двумя головами. Ведь все обычно смотрят на истекающую кровью жертву, а не на человека, совершившего преступление. И очень часто мы получаем замечательное описание трупа, а про убийцу – ровным счетом ничего.

– Ну а камеры слежения? – спросил я.

– Выяснилось, что то место под трибунами, где был застрелен мистер Ковак, не попадает в поле зрения ни одной из камер системы безопасности, установленных на ипподроме. Мало того, оно не могло попасть и в камеры телевизионщиков, прибывших освещать спортивное событие.

Стало быть, убийца это знал и все прекрасно рассчитал. Действовал явно профессионал.

Но почему?

Мысленно я все время возвращался к одному и тому же вопросу. Кому и за что понадобилось убивать Геба Ковака? Да, некоторые наши клиенты были крайне недовольны тем, что проиграли на инвестициях, сделанных по нашим советам. Может ли это быть мотивом убийства? Почему бы нет?..

Люди, подобные мне и Гебу, не имели отношения к миру наемных убийц и ассасинов. Мы существовали в другой среде – цифр и компьютеров, доходов и оборотов, процентных ставок и ценных бумаг, а не в мире револьверов, пуль и насильственных смертей.

И чем дольше я думал об этом, тем больше убеждался, что этот профессионал-убийца, должно быть, просто ошибся.

Ко времени, когда я остановил «Мерседес» на стоянке перед своим домом в Финчли, на Личфилд-гроув, голод и усталость одолели вконец. Было без десяти двенадцать, а стало быть, с тех пор как я выезжал отсюда утром, прошло шестнадцать часов. Но мне казалось, что прошла уже целая неделя, не меньше.

Клаудия ждала меня, вышла к машине.

– Смотрела новости по телевизору, – сказала она. – Просто не верится!

Мне тоже не верилось. Казалось совершенно нереальным.

– Я стоял прямо рядом с ним, – сказал я. – Только что был жив, смеялся и спорил, на какую лошадь ставить. А в следующую секунду погиб.

– Ужасно. – Она погладила меня по руке. – Они уже выяснили, кто это сделал?

– Если и да, то мне не сказали, – ответил я. – А что говорили в новостях?

– Да совсем немного, – ответила Клаудия. – Пара каких-то доморощенных экспертов спорили на тему того, что это было, террористический акт или очередная выходка организованной преступности.

– Это было спланированное убийство, – твердо заметил я. – Простое и однозначное.

– Но кому, скажи на милость, понадобилось убивать Геба Ковака? – воскликнула Клаудия. – Правда, я видела его всего дважды, но на меня он произвел впечатление спокойного и славного человека.

– Согласен, – кивнул я. – И чем дольше я думаю об этом, тем больше склоняюсь к выводу, что, должно быть, произошла ошибка. Преступник просто спутал его с кем-то. Наверное, именно поэтому полиция до сих пор не объявила, кто жертва. Не хотят, чтоб киллер знал, что убил не того человека.

Я вернулся к машине, открыл багажник. День сегодня выдался солнечный и теплый, и мы с Гебом, приехав в Эйнтри, решили оставить пальто в машине. Я посмотрел – там они и лежали, в багажнике. Темно-синее пальто Геба поверх моего, коричневого.

– О боже! – воскликнул я, вновь испытав эмоциональное потрясение. – Что же мне теперь с ним делать?

– Оставь там, – сказала Клаудия и захлопнула багажник. Потом взяла меня под руку. – Пошли, Ник. Тебе надо лечь.

– Нет, сперва пропущу стаканчик-другой.

– Ладно, – улыбнулась она. – Сначала стаканчик-другой, потом – в постель.

Утром я чувствовал себя ненамного лучше, но возможно, это объяснялось тем, что, прежде чем завалиться спать около двух ночи, я пропустил куда больше двух стаканчиков.

Вообще-то, я никогда не был особым любителем спиртного, тем более что в бытность жокеем приходилось тщательно следить за весом. Школу я закончил с тремя высшими оценками «А» по основным предметам, а затем, к отвращению и огорчению родителей и учителей, вместо того чтоб поступать в Лондонскую школу экономики, где место мне было уже уготовано, выбрал седло, то есть карьеру жокея. И вот в восемнадцать лет, когда многие мои сверстники устремились в университеты и учились брать от новой свободной жизни все, что только можно, в том числе и вливать в себя огромные порции алкоголя, я вместо этого бегал по улицам Лэмбурна в толстом шерстяном свитере или просиживал в сауне, пытаясь сбросить фунт или два лишнего веса.

Однако вечером шок, испытанный мной на ипподроме, все не проходил. И тогда я разыскал полбутылки солодового виски – осталось еще с Рождества – и допил все до донышка, после чего поднялся наверх в спальню. И, разумеется, спиртное не смогло изгнать демонов, угнездившихся в мозгу, и большую часть ночи я провел без сна, явственно представляя, как Геб, весь такой холодный и бледный, лежит на мраморном столе в одном из моргов Ливерпуля.

И погода в то воскресенье выдалась под стать настроению – с утра зарядил унылый и беспросветный апрельский дождь, и сопровождался он порывами ледяного северного ветра.

Около десяти, воспользовавшись недолгим затишьем, я выбежал из дома и отправился за воскресной газетой в небольшой магазинчик на Риджент-Парк-роуд.

– Доброго вам утречка, мистер Фокстон, – сказал владелец магазина из-за прилавка.

– И вам того же, мистер Патель, – ответил я. – Только далеко не уверен, что оно уж такое доброе.

Мистер Патель улыбнулся и промолчал. Мы были соседями, жили рядом, но существовали в разных культурах.

Все первые полосы выставленных на стеллажах газет пестрели заголовками на одну и ту же тему. «СМЕРТЬ НА СКАЧКАХ» – один вариант; «УБИЙСТВО ВО ВРЕМЯ «НЭШНЛ» – второй; и, наконец, третий: «КРОВАВАЯ СТРЕЛЬБА В ЭЙНТРИ».

Я быстро просмотрел их все. Ни в одной из газет не называлось имя жертвы, и у меня впечатление сложилось такое, что газетчики куда больше сочувствуют толпе, переживший весь этот ужас, а заодно – и отмену долгожданных скачек, нежели бедняге Гебу. Наверное, этого и следовало ожидать, поскольку у репортеров было крайне мало фактической информации, из которой можно было бы соорудить захватывающую историю. И тем не менее меня неприятно удивило отсутствие какого-либо сострадания к жертве убийцы.

Одна из газет зашла настолько далеко, что выдвинула предположение, будто бы убийца страдал наркозависимостью и что жертва, видимо, не смогла удовлетворить его спрос на дозу, вот он с ней и расправился в припадке гнева.

Я купил «Санди таймс», скорее всего из-за заголовка: «ПОЛИЦИЯ ОТКРЫЛА ОХОТУ НА АССАСИНА ДНЕВНЫХ СКАЧЕК». Он был, пожалуй, наименее сенсационным, в отличие от всех остальных, да и в статье, напечатанной ниже, не было оскорбительных выпадов в адрес Геба.

– Спасибо, сэр, – сказал Патель и отсчитал мне сдачу.

Я сунул увесистую газету под мышку и поспешил обратно домой.

Личфилд-гроув являла собой вполне типичную для лондонских окраин улицу с застройкой 30-х годов – небольшие домики на две семьи каждый с окнами-фонарями и крохотными садиками у фасадов.

Я жил здесь последние восемь лет, но с соседями был едва знаком – отношения ограничивались приветственным взмахом руки, когда кто-то подъезжал или отъезжал из дома в одно и то же время. Да мистера Пателя, торговца прессой, я знал лучше, нежели парочку, которая жила во второй половине дома. Я знал, что зовут их Джейн и Фил (или Джон?), но понятия не имел, какая у них фамилия и чем они зарабатывают на жизнь.

Шагая к дому, я размышлял над тем, как все же странно, что представители рода человеческого могут жить бок о бок с себе подобными и при этом словно не замечать друг друга. С другой стороны, разительное отличие от сельской жизни – этот опыт у меня тоже имелся, – где каждый непременно сует нос в дела соседа, знает о нем больше, чем он сам, и ни одного секрета надолго не утаить.

Интересно, стоит ли мне приложить какие-то усилия, постараться стать более коммуникабельным? Наверное, все зависит от того, надолго ли я намереваюсь здесь остаться.

Большинство моих друзей по скачкам сочли странным, что я выбрал местом жительства Финчли, но мне нужно было резко отойти, оторваться от прежней своей жизни. Оторваться – что за шутка! Ирония судьбы. Именно отрыв сыграл роковую роль в моей карьере как раз в начале ее подъема, заставил раз и навсегда отказаться от участия в скачках. В результате этого «отрыва» я повредил второй шейный позвонок, так называемый осевой, который позволял поворачивать голову. Иными словами, я сломал шею.

Очевидно, мне следовало благодарить судьбу за то, что я тогда не погиб или не стал полностью парализованным инвалидом – весьма высокая вероятность в подобных случаях. А конкретнее – за тот факт, что я в данный момент бодро вышагивал по Личфилд-гроув, следовало благодарить врачей «Скорой», прибывших вовремя и действовавших умело и осторожно, тех, кто дежурил в тот роковой для меня день на ипподроме в Челтенхеме. Им стоило немалого труда иммобилизовать мою шею и позвоночник перед тем, как поднять с дорожки и переложить на носилки.

Дурацкое падение, и следовало признать, оно отчасти стало результатом моей непростительной небрежности.

Последний заезд в среду на Фестивале по стипль-чезу в Челтенхеме обычно называют Бампером или гонкой по ровной местности. Никаких прыжков, взятия барьеров или других препятствий, просто две мили извилистого густо-зеленого травяного покрытия между стартом и финишем. Не самое зрелищное мероприятие на Фестивале, и к этому времени толпа зрителей уже начинает рассасываться, люди или идут на парковку к своим машинам, или заскакивают в бары.

Но Бампер – скачка страшно азартная, и жокеи воспринимают ее вполне серьезно. Не так уж часто прыгучим мальчикам и девочкам выдается возможность превзойти Вилли Шумейкера[2] или Фрэнки Деттори[3]. К тому же здесь можно развить приличную скорость, поскольку препятствия не сбивают ритма, хотя правильно построить забег и распределить силы – это тоже искусство. Надо знать, где и когда сделать последний решающий рывок к финишу. От этого знания и зависит результат.

В ту среду, восемь лет назад с небольшим, я скакал на лошади, которую «Рейсинг пост» с присущей ей доброжелательностью назвала «аутсайдером». У нее была всего одна скорость – умеренная – и абсолютно никакого куража, желания обойти соперников и добиться победы не наблюдалось. У меня был единственный шанс – резко оторваться еще на старте и пытаться сохранить эту дистанцию до финиша.

План сработал, но только до определенного момента.

Примерно на середине дистанции мы с моим скакуном опережали ближайшего соперника корпусов на пятнадцать и все еще шли вполне прилично, совершив поворот влево и спускаясь с холма. Но топот копыт преследователей все громче звучал у меня в ушах, и вот шесть или семь скакунов промчались мимо нас, точно «Феррари» мимо парового катка, как раз в тот момент, когда мы вышли на финишную прямую.

Скачка была проиграна, что не стало большим сюрпризом ни для меня, ни для тех немногих зрителей, кто еще оставался на трибунах.

Возможно, лошадь подо мной вдруг уловила эту перемену в настроении наездника – резкий переход от возбуждения и радостного ожидания к унынию и разочарованию. Или же животное просто перестало концентрироваться на поставленной перед ним задаче, как и жокей, который мысленно уже прикидывал, как будет выступать на скачках завтра и есть ли у него шансы на успех.

Каковы бы ни были причины, но только что галопировала моя лошадка безмятежно и ровно, хоть и не слишком шустро, а в следующую секунду споткнулась и упала, точно подстреленная.

Я сам видел все это в телевизионной записи. Шансов у меня не было.

При падении меня катапультировало из седла, я пролетел вдоль шеи лошади и рухнул на землю головой вперед. Очнулся я только через два дня в отделении нейрохирургии и повреждений спинного мозга больницы Френчей, что в Бристоле, очнулся с чудовищной головной болью и металлическим приспособлением под названием «нимб», в буквальном смысле слова «ввинченным» мне в черепную коробку.

Затем последовали три мучительных месяца, и вот наконец «нимб» разрешили снять. И я уже намеревался начать приводить себя в спортивную форму, собираясь вновь усесться в седло, но все мои надежды обратила в прах специальная медицинская комиссия, решившая, что вернуться на скачки мне уже не суждено никогда. «Слишком рискованно, – сказали они. – Еще одно падение на голову может оказаться фатальным». Я спорил, пытался доказать, что готов рискнуть, и что падение на голову всегда может оказаться фатальным, и совершенно не обязательно ломать перед этим шею.

Я пытался объяснить этим людям, что все жокеи рискуют жизнью всякий раз, когда садятся на лошадь весом в полтонны, которая несется со скоростью тридцать миль в час и перепрыгивает через барьеры высотой пять футов. Жокеи давным-давно привыкли рисковать и принимают нежелательные последствия как должное, не взваливая вину на организаторов скачек. Но они остались неумолимы. «Простите, – сказали они, – но решение наше окончательное».

Так оно и оказалось.

И вот пришедший на ипподром еще не оперившимся юнцом, самый молодой жокей-победитель в «Гранд нэшнл» со времен Брюса Хоббса в 1938 году и вполне перспективный кандидат на чемпионство в следующем году, я в двадцать один год вдруг оказался экс-жокеем, и опереться мне было не на кого.

– Раз скачки теперь для тебя позади, надо бы подумать об образовании, – сказал отец в последней бесплодной попытке заставить меня пойти в университет.

– Не волнуйся, – ответил я, – получу образование, когда почувствую в том потребность.

И так я и поступил, снова подал заявление в Лондонскую школу экономики, где должен был выслушать комбинированный курс лекций по управлению, политике и экономике.

Примерно в то же время я и переехал на Финчли, вложив в покупку дома сбережения, оставшиеся после последнего моего успешного сезона в седле.

Станция метро «Финчли» располагалась прямо за углом, и от нее по Северной линии до университета было всего десять остановок по прямой.

Но эти перемены дались мне нелегко.

Я уже привык к выбросам адреналина, к возбуждению, которое охватывает тебя, когда ты скачешь на лошади и берешь одно препятствие за другим, стремясь к одной-единственной цели – победе. Победа, победа, победа – все остальное не имеет никакого значения. Все, что я ни делал, было нацелено только на победу. И мне нравилось это. Я это любил. Это как наркотик, и я на него плотно подсел.

А когда вдруг все это у меня отобрали, я стал страдать от ломки. И мучения эти не могли заглушить ни алкоголь, ни травка.

В те первые несколько месяцев я изо всех сил храбрился, занимался покупкой нового дома, подготовкой к занятиям, проклинал свою неудачу и говорил всем и каждому, что со мной полный порядок. Но на самом деле я болел, временами впадал в полное отчаяние и был близок к самоубийству.

Небо потемнело, на город грозил обрушиться еще один ливень, и последние несколько ярдов до дома я преодолел бегом, зажав газету под мышкой.

Последовав примеру многих соседей, я закатал маленькую лужайку перед домом в асфальт и превратил ее в стоянку для своего стремительно стареющего спортивного «Мерседеса SLK». Я покупал эту машину новенькой, с иголочки, на проценты от выигрыша на «Гранд нэшнл». С тех пор прошло десять лет, и эти годы, а также пробег в сто восемьдесят тысяч миль сделали свое дело, и, если честно, машину давно было пора сменить.

Я открыл багажник и взглянул на два пальто, что лежали там. Накануне вечером один только взгляд на синее кашемировое пальто Геба произвел совершенно удручающее впечатление. Теперь же я взирал на него относительно спокойно. Просто еще одно пальто, без хозяина.

Я достал оба пальто, захлопнул багажник и поспешил в дом – на голову упали первые крупные капли дождя.

Повесил свое пальто на вешалку в коридоре, прямо за входной дверью, потом призадумался. Что же делать с пальто Геба? Оно ему теперь ни к чему, но, наверное, все же принадлежит его семье. А потому, решил я, как-нибудь надо изыскать способ вернуть его им.

Ну и временно я повесил его рядом с моим, в прихожей.

Сам до сих пор не понимаю, почему я вдруг полез по карманам. Наверное, подумал, что там могут оказаться ключи от квартиры Геба – ведь пальто было на нем, когда вчера утром он вышел и запер за собой дверь.

Ключа там не оказалось, зато вместо него я нашарил в самой глубине левого кармана какую-то бумажку. Сложенную кое-как да еще скомканную. Я развернул ее, затем разгладил, прислонив к стене.

И так и замер, глазам своим не веря, и в который уже раз перечитывал послание, выведенное на бумаге черной шариковой ручкой:

«ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

Неужели это означает, что Геб все-таки был настоящей мишенью? Неужели убийца застрелил именно того человека, которого и намеревался? И если да, то за что?..

Глава 02

Большую часть воскресенья я читал и перечитывал эту записку на листке бумаги, пытаясь понять, было ли это угрозой убийства или вполне невинным сообщением, не имеющим никакого отношения к событиям, имевшим место накануне, на скачках «Гранд нэшнл».

«ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

Затем я выудил из кармана визитку, которую дал мне в Эйнтри инспектор Пол Мэтьюз из полиции Мерсесайда. Попробовал позвонить по указанному там номеру, но абонент оказался недоступен. Пришлось оставить ему сообщение с просьбой перезвонить мне.

Любопытно было бы знать, чего же не сделал Геб и что именно должен был сделать. И почему или о чем он должен был сожалеть?

Потом я бросил это занятие и взялся за чтение «Санди таймс», начав со статьи об убийстве. И снова подумал, что следовало бы позвонить боссу. Но, с другой стороны, он наверняка сам скоро узнает обо всем этом из газет, узнает, что жертвой стал его старший помощник. Так к чему портить человеку выходной день?

Еще жокеем я на своем опыте убедился, что не стоит верить всему, что написано в газетах. Но в данном случае был удивлен, насколько точно описывались в статье события – в том, что касалось фактической информации. Очевидно, что этот корреспондент «Санди таймс» имел самые тесные связи с полицейским участком в Мерсесайде, впрочем, не настолько тесные, чтоб они сообщили ему имя жертвы. И еще у него почти не было никакой информации о мотиве преступления, что не помешало ему выдвинуть свои версии на эту тему.

«Такое чудовищно жестокое и циничное убийство говорит о том, что в деле замешаны представители организованной преступности». Далее он развил эту тему, предположил, что имя жертвы, возможно, скрывают по той причине, что убитый является известным преступником, и полиция тем самым старается уберечь потенциальных свидетелей от возможных угроз и нежелания давать показания.

– Чушь собачья, – сказал я вслух.

– Что чушь? – спросила Клаудия.

Я сидел в нашей тесной кухоньке, разложив газету на столе, а Клаудия пекла пирог ко дню рождения своей сестры.

– Да вся эта муть в газете, – ответил я. – Они полагают, что Геб был преступником и, возможно, заслуживал, чтоб его убили.

– А он им был? – спросила Клаудия и обернулась, ее длинные черные волосы, собранные в хвост, метнулись, как флаг на ветру.

– Ну, разумеется, нет!

– Откуда тебе знать? – откликнулась она. – Тоже мне, нашелся еще один детектив.

– Просто знаю, и все, – отрезал я. – Проработал с ним бок о бок последние пять лет. Думаешь, не заметил бы, если б он был преступником?

– Мог и не заметить, – сказала Клаудия. – Думаешь, те, кто работал бок о бок с Берни Мэдофом, понимали, что он мошенник? Ну а как насчет того доктора, Гарольда Шипмана? На протяжении двадцати лет он убил около двухсот пациентов, и никто ничего не заподозрил.

Клаудия была права. Она почти всегда бывала права.

Я познакомился с Клаудией еще на втором курсе Лондонской школы экономики. Вообще-то, мы встретились в подземке – месте, не слишком подходящем для знакомств. Итак, тем вечером – было это почти шесть лет тому назад – я ехал в университет на какое-то мероприятие и сидел рядом с Клаудией в вагоне метро, когда поезд вдруг остановился в туннеле. Минут через двадцать машинист объявил, что на перегоне у станции «Юстон» случились какие-то проблемы с проводкой, возможно, короткое замыкание. Но вот поезд наконец тронулся с места, мы медленно доползли до станции «Кентиш Таун», где всех попросили покинуть вагоны.

На вечеринку в ЛШЭ я так и не попал.

Вместо этого мы с Клаудией пошли в паб поужинать. Но то была не романтическая встреча, оба мы были настроены на чисто деловой лад. Для меня студенческая жизнь обходилась куда как дороже, нежели я рассчитывал, Клаудии нужно было наскрести определенную сумму, чтоб закончить школу искусств Вайам Шо.

К концу вечера мы заключили сделку. Она согласилась жить в гостевой спальне моего дома и выплачивать мне некоторую сумму за жилье, чтобы мне, в свою очередь, было легче погасить задолженность за дом.

К концу того же месяца она перебралась из гостевой спальни в мою в качестве полноправной возлюбленной, хоть и продолжала использовать гостевую комнату в качестве мастерской.

Это соглашение между нами существует до сих пор, хотя студенческие годы остались позади, причем с каждым годом плата за жилье все уменьшалась, пока и вовсе не сошла на нет; мои заработки росли, а ее оставались равными нулю.

– Быть настоящим художником вовсе не означает иметь коммерческий успех, – всякий раз возмущалась она, когда я начинал ее подкалывать. – Все придет и окупится, если личность творческая.

В том, что она была личностью творческой, я ничуть не сомневался. Просто иногда хотелось подтверждений, хотелось, чтоб и остальные оценили ее достижения, выписывая чеки на приличные суммы. Но поскольку этого не наблюдалось, третья спальня в нашем доме все заполнялась и заполнялась новыми полотнами, уложенными вдоль стен так плотно, что места для кровати уже не осталось.

– Однажды, – говорила Клаудиа, – все они уйдут за десятки тысяч долларов, и я стану богачкой.

Но главная проблема состояла в том, что ей совсем не хотелось расставаться с этими работами, и она даже не пыталась продавать их. Похоже, она создавала их для собственного удовольствия. И, надо сказать, они были рассчитаны на особый вкус – темные, тревожные, наполненные сюрреалистическими образами, отражающими боль и беспокойство.

За исключением одного карандашного эскиза, сделанного еще во время обучения в школе искусств и украшавшего одну из стен, все они пылились в третьей спальне; я отказывался развешивать их по стенам, потому как на меня они производили угнетающее впечатление.

Какое-то время я даже тревожился о психическом состоянии Клаудии, но, похоже, все свои мрачные мысли она изливала на полотна, где они и оставались, а сама жила вне их, в ярком и веселом разноцветном мире.

У самой Клаудии не было ни одного приемлемого объяснения тому, почему она писала именно так, а не иначе, и когда я выдвигал предположение, что, должно быть, обусловлено это внезапной смертью ее родителей – бедняжка осталась сиротой еще в детстве, – она начинала яростно все отрицать. И говорила, что получается у нее это как бы само собой, стоит кисти прикоснуться к полотну.

Одно время я даже подумывал отправить несколько самых отталкивающих ее полотен психоаналитику – пусть решит, является ли такой стиль признаком нарушений в психике, – но делать этого без ее согласия не хотелось, а сам я не осмеливался спрашивать, из боязни, что она откажется.

Итак, я не предпринял ровным счетом ничего. Я всегда старался избегать семейных конфликтов, и не только потому, что родители мои часто ссорились – это еще слабо сказано, ссорились, непрерывно сражались не на жизнь, а на смерть на протяжении тридцати лет, и развелись, лишь когда обоим было уже под шестьдесят.

– Но здесь сказано, – снова обратился я к Клаудии и ткнул пальцем в газету, – что, судя по почерку, убийца являлся членом организованной преступной группировки. И я уж наверняка знал бы, если б Геб был каким-то образом связан с бандитами.

– Готова побиться об заклад, у моих друзей каких только скелетов нет в шкафах, и мы о том не знаем ни сном ни духом.

– Как ты цинична, – заметил я. Но и тут она была права. Среди друзей Клаудии действительно попадались весьма странные типы.

– Не циник я, а реалист, – заметила она. – Все лучше, не приходится потом разочаровываться.

– Разочаровываться?

– Да, – кивнула она. – Если думать о людях худшее, то не будешь разочарован, узнав, что так оно и есть.

– Ты и про меня тоже так думаешь?

– Не глупи, – сказала она. Подошла и погладила испачканной в муке ладонью по волосам. – Уж я-то тебя знаю вдоль и поперек. И худшие, и лучшие стороны.

– И ты разочарована?

– Всегда! – со смехом ответила она.

А я призадумался. Может, она снова права?..

В понедельник в восемь пятнадцать утра я прибыл по адресу Ломбард-стрит, 64, к офисам «Лайал энд Блэк», что располагались на четвертом этаже здания. Дверь мне преградил мощного телосложения констебль полиции в полной униформе, пуленепробиваемом жилете и шлеме.

– Извините, сэр, – холодно заметил он, когда я собирался прошмыгнуть мимо него, – но никому нельзя входить в эти офисы без специального на то разрешения от моего непосредственного начальства.

– Но я здесь работаю, – возразил я.

– Ваше имя, сэр?

– Николас Фокстон.

Он сверился со списком, который достал из кармана брюк.

– Мистер Н. Фокстон, – прочел он. – Что ж, сэр. Можете войти. – И он немного посторонился, давая мне пройти, но, как только я сделал это, быстро занял прежнее место, точно предполагалось целое нашествие со стороны тех, кого не было в списке.

Никогда прежде не доводилось мне видеть в конторе «Лайал энд Блэк» такой бурной активности, как в этот понедельник.

Оба главных партнера, Патрик Лайал и Грегори Блэк, находились в приемной для клиентов, стояли и томились в ожидании, привалившись к стойке.

– О, привет, Николас, – сказал Патрик, когда я вошел. – Полиция уже здесь.

– Вижу, – ответил я. – Из-за Геба?

Они закивали.

– Мы здесь с семи утра, – сказал Патрик. – Но они не пропускают нас в наши кабинеты. Велели стоять здесь и ждать. И никуда не уходить.

– А они говорили, что именно ищут? – спросил я.

– Нет, – резко и раздраженно буркнул Грегори. – Полагаю, надеются отыскать какой-то ключ к тому, кто его прикончил. И знаешь, это меня не радует. У него на столе вполне могут оказаться материалы, затрагивающие весьма чувствительные интересы клиентов. Я бы не хотел, чтоб их видели посторонние. Информация строго конфиденциальная.

Я подумал, что вряд ли полицию заинтересует информация, пусть и строго конфиденциальная, но не имеющая ни малейшего отношения к разоблачению убийцы.

– Когда вы узнали, что он убит? – спросил я, подозревая что имя Геба все-таки прозвучало в позднем выпуске воскресных новостей.

– Вчера днем, – ответил Патрик. – Позвонили из полиции и попросили встретиться здесь прямо с утра. А ты?

– Звонил тебе все воскресенье, но ты не отвечал, – сказал я. – Вообще-то, я был рядом с Гебом, когда его застрелили.

– О боже, – пробормотал Патрик. – Ну да, все правильно. Вы же вместе ездили на скачки.

– Стоял прямо рядом с ним, когда его убили, – добавил я.

– Ужасно, – протянул Патрик. – А ты видел, кто в него стрелял?

– Краем глаза, – ответил я. – Вообще-то, смотрел только на пушку.

– Ума не приложу, – Патрик удрученно покачал головой, – кому это понадобилось убивать Геба?

– Нам только этого не хватало. – Грегори тоже покачал головой. – Вся эта история может самым отрицательным образом сказаться на бизнесе. Ничего хорошего…

«Ничего хорошего не было в том и для Геба», – подумал я, но вслух решил не говорить. «Лайал энд Блэк» – компания хоть и небольшая, но один из ведущих игроков на рынке финансовых услуг – и все благодаря целеустремленности и энергии Патрика Лайала и Грегори Блэка. Туда, куда вела «Лайал энд Блэк», следовали все остальные. Они умудрились выработать инновационный подход к своим клиентам и их инвестициям и чаще рекомендовали схемы и операции, которые другие, более ортодоксальные финансисты сочли бы слишком рискованными.

От всех независимых финансовых консультантов требуется, прежде всего, определить и оценить склонность клиентов к риску. Капиталовложения с низкой степенью риска, такие, как банковские счета с фиксированным процентом или государственные облигации с самым высоким рейтингом надежности 3А, обладают низкой степенью доходности, зато основная сумма вклада остается сохранной. Инвестиции среднего риска включают: акции в крупных компаниях, паевые фонды – здесь доходность выше, но всегда есть шанс потерять часть капиталовложений из-за падения рыночных цен на акции. И, наконец, к рискованным инвестициям относятся венчурные трастовые фонды и операции с иностранной валютой – они могут принести высокие доходы, но и потери тоже бывают весьма высоки.

Консультанты «Лайал энд Блэк» советовали также делать инвестиции в предприятия, где уровень риска просто зашкаливал – к примеру, финансировать фильмы и театральные постановки, покупать доли акций в виноделии, в иностранной недвижимости, вкладываться в произведения искусства. Доходы могли быть просто огромными, равно высоки были шансы потерять все.

Именно такой подход показался мне в свое время страшно привлекательным.

Пришпоривать лошадь, просить ее ускорить бег перед взятием препятствия – все это тоже было стратегией высокого риска и запросто могло привести к самым печальным последствиям. В качестве альтернативы можно было использовать и другую, более безопасную тактику – натянуть поводья, немного притормозить скакуна, а уже перед самым препятствием поддать ходу. Может, и безопасней, но куда как медленней. Лично мне казалось: куда как лучше рухнуть на беговую дорожку в стремлении победить, нежели не рисковать и занять второе место.

– И долго еще они собираются нас здесь держать? – сердито спросил Грегори Блэк. – Неужели не понимают, что нам надо работать?

Никто ему не ответил.

Постепенно в приемной собрались и другие сотрудники, и теперь тут стало тесновато. По большей части все они уже слышали о смерти Геба, и последнее, чего им сейчас хотелось, так это приниматься за работу. Две дамы, попеременно сочетавшие функции дежурных в приемной и помощниц администрации, лили слезы. Геб был популярен, его здесь любили, и не в последнюю очередь за то, что он являл собой разительный контраст сухому и скучному, затянутому в строгий полосатый костюм обычному финансисту из Сити.

Гебу нравилось быть американцем за границей – 4 июля, в День независимости, он являлся в офис с подарками, леденцами и яблочным пирогом. В ноябре на День благодарения устраивал ленч с индейкой и другими положенными угощениями. И громко кричал «Ии-хо!», подобно ковбою с лассо, когда удавалось заарканить нового клиента. Геб был веселым парнем, и теперь жизнь без него в конторе станет куда скучней.

И вот наконец около девяти тридцати в приемную вошел средних лет мужчина в скверно сидящем костюме и обратился к присутствующим.

– Леди и джентльмены, – официально начал он. – Я старший инспектор Томлинсон из отделения полиции Мерсесайд. Прошу прощения за доставленные неудобства, но, как всем вам известно, мы с коллегами расследуем убийство Геба Ковака в Эйнтри во время вчерашних воскресных скачек. Полагаю, нам придется пробыть здесь еще какое-то время, так что прошу вас набраться терпения. И еще вынужден просить вас оставаться здесь, потому как намерен побеседовать с каждым из вас индивидуально.

Грегори Блэк был явно недоволен.

– А нельзя ли поработать в кабинетах, пока мы ждем?

– Боюсь, это невозможно, – ответил полицейский.

– Почему нет? – спросил Грегори.

– Потому что не хочу, чтоб кто-либо из вас, – тут он оглядел помещение, – имел доступ к компьютерам.

– Но это же просто ни в какие ворота не лезет! – так и вскипел Грегори. – Вы что же, обвиняете нас в том, что мы имеем какое-то отношение к убийству мистера Ковака?

– Я никого ни в чем не обвиняю, – ответил старший инспектор Томлинсон уже более мягким тоном. – Мне просто нужно перекрыть все каналы. Если в компьютере мистера Ковака найдутся какие-либо улики, тогда… Уверен, все вы понимаете, его следует оградить от возможного заражения вирусом, который может проникнуть, если у вас будет доступ к файлам через сервер компании.

Но Грегори все не унимался.

– Но все наши файлы сохранены, доступны и при желании их можно просмотреть в любое время. Просто смешно, знаете ли!

– Мистер Блэк, – теперь старший инспектор смотрел уже только на Грегори. – Вы лишь напрасно тратите мое время. Чем скорее я вернусь к работе, тем скорее и вы сможете вернуться в свой кабинет.

Я тоже взглянул на Грегори Блэка. Похоже, никто и никогда не осмеливался говорить с ним подобным образом еще со времен школы. Да и там тоже вряд ли. В комнате воцарилась мертвая тишина, все ждали взрыва, но его не последовало.

Впрочем, в одном Грегори был все же прав: ограничивать доступ к нашим компьютерам было просто смешно. Наша система открывала доступ к файлам тем сотрудникам компании, у которых во время отсутствия в конторе вдруг возникала необходимость срочно получить материалы на свои ноутбуки. И если кому-то из нас понадобилось, как выразился инспектор, «заразить» файлы, узнав о смерти Геба, в его распоряжении было время, практически весь уик-энд.

– Но можно хотя бы пойти и выпить по чашечке кофе? – спросила Джессика Уинтер, председатель надзорной комиссии. Помещение для ксерокопирования одновременно использовалось в качестве небольшой кухни, где можно было приготовить горячий чай или кофе.

– Да, – ответил Томлинсон, – но только не все сразу. Потому как скоро я буду вызывать на допросы. Так что уж постарайтесь быть здесь к десяти часам.

Джессика торопливо поднялась и направилась к двери. За ней потянулись с полдюжины сотрудников, в том числе и я. Похоже, никого не грела перспектива остаться в компании с разъяренным Грегори Блэком хотя бы еще на полчаса.

Ждать, когда меня вызовут на допрос, пришлось до одиннадцати утра, и, к раздражению Грегори Блэка, я был вторым в этом списке после Патрика Лайала.

Не знаю, сделал ли это инспектор нарочно, с целью еще больше досадить Грегори, но допросы проводились в его кабинете, и старший инспектор Томлинсон разместился за его столом в кожаном кресле с высокой спинкой, которое обычно заполнял своей объемистой фигурой Блэк. «Ничем хорошим это не кончится, – подумал я, – особенно когда полицейский приступит к допросу самого Грегори Блэка».

– Итак, мистер Фокстон, – начал инспектор, изучая какие-то бумаги на столе, – насколько я понимаю, вы были в субботу днем на скачках в Эйнтри, и там же, прямо на месте вас допросил один из наших коллег.

– Да, – ответил я. – Детектив Мэтьюс.

Он кивнул.

– У вас есть что добавить к уже сказанному?

– Да, есть, – ответил я. – Вчера я пытался дозвониться инспектору Мэтьюсу. Но не получилось, и я оставил ему сообщение с просьбой немедленно перезвонить мне, но он этого не сделал. Дело вот в чем.

И с этими словами я достал из кармана сложенный листок бумаги, обнаруженный в кармане пальто Геба, развернул его и положил на стол так, чтоб инспектор мог прочесть. Сам я знал эти слова уже наизусть. «ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

Несколько секунд он рассматривал записку, потом поднял на меня глаза.

– Где вы это нашли?

– В кармане пальто мистера Ковака. Он оставил пальто у меня в машине, когда мы приехали на скачки. Я обнаружил пальто только вчера.

Инспектор вновь принялся изучать записку, не прикасаясь к ней.

– Почерк вам знаком? – спросил он.

– Нет, – ответил я. Да и откуда? Ведь слова были выведены аккуратно, крупными печатными буквами, каждая очень четко и раздельно.

– И вы прикарманили эту записку? – Вопрос, с моей точки зрения, был чисто риторическим, ведь он сам видел, как я только что достал ее из кармана и развернул. Я промолчал.

– А вам не кажется, что это может быть уликой? – спросил он. – И присваивать такую вещь, да еще и свертывать ее таким вот образом означает одно. Это может значительно осложнить проведение экспертизы.

– Она уже лежала свернутой у него в кармане, – стал защищаться я. – И откуда мне было знать, что это, до тех пор пока я ее не развернул?

Он снова уставился на записку.

– Как думаете, что это означает?

– Понятия не имею, – ответил я. – Но, полагаю, это похоже на предупреждение.

– Предупреждение? Но почему именно предупреждение?

– Знаете, я почти всю ночь думал об этом, – ответил я. – На угрозу это не похоже. Иначе там бы было написано: «Делай, что тебе говорят», что-то в этом роде. А не «тебе следовало делать».

– Так, – произнес полицейский. – Но это еще не означает предупреждение.

– Понимаю, – сказал я. – Но я долго размышлял над этим. Допустим, вы хотите кого-то убить. Тогда вряд ли станете названивать ему по телефону и сообщать об этом, верно? Это только осложнит ситуацию, потенциальная жертва будет настороже, а следовательно, и подобраться к ней трудней. Она может даже попросить защиты у полиции. Так что убийца тут ничего не выигрывает, напротив, только теряет. И, ясное дело, не станет объявлять о своих намерениях.

– Да, смотрю, вы действительно думали, – заметил он.

– Думал, – кивнул я, – много думал. К тому же я был там, когда убили Геба. И перед тем, как грянули выстрелы, убийца не произносил этих слов: «Ты должен был сделать так-то и так-то». Напротив. Он стрелял так быстро и без всяких преамбул, что Геб умер, не успев понять, что же происходит. А это как-то не сочетается с посланием, – я сделал паузу. – Так что, думаю, то было предупреждение от кого-то другого, не от киллера. Вообще-то, если честно, на мой взгляд, записка походит скорее на извинение, а не на предупреждение.

Старший инспектор поднял на меня глаза и смотрел несколько секунд.

– Вот что, мистер Фокстон, – вымолвил он наконец, – это, знаете ли, не телевизионная драма. В реальной жизни люди не станут извиняться перед человеком, которого хотят убить.

– Так вы считаете, я ошибаюсь?

– Нет, – тихо произнес он. – Я этого не говорил. Но и то, что вы правы, тоже не говорил. Стараюсь смотреть на события непредвзято.

Но мне показалось, он все же считал, что я не прав. Затем старший инспектор встал, подошел к двери, подозвал какого-то полицейского, отдал ему записку. Тот осторожно поместил ее в прозрачный пластиковый пакет с застежкой.

– Итак, – обернулся ко мне инспектор, как только дверь за его помощником затворилась, – что вам известно о работе мистера Ковака, что могло бы помочь понять, почему его убили?

– Абсолютно ничего, – ответил я.

– Мистер Лайал сказал, что вы и мистер Ковак работали в плотной связке. – Я кивнул. – Чем именно он занимался?

– Тем же, чем и я. Работал в основном на Патрика Лайала. В качестве одного из помощников. Но были у него и свои клиенты. Он…

– Простите, – перебил меня вдруг инспектор. – Что-то я не совсем понимаю. Мистер Лайал не говорил, что мистер Ковак был его личным помощником.

– Не секретарем, нет, – сказал я. – Он помогал мониторить инвестиции клиентов мистера Лайала.

– Гм, – буркнул инспектор, потом и вовсе умолк. Было очевидно, что он так и не понял моих объяснений. – Можете точно и четко сказать, что вы здесь делаете и чем занимается ваша фирма?

– Хорошо, – кивнул я. – Попробую.

И вот, набрав побольше воздуху и подумывая о том, как лучше растолковать все это Томлинсону, чтоб тот понял, я начал:

– Проще говоря, мы управляем за людей их деньгами. Они и есть наши клиенты. Мы советуем им, куда и когда они должны вложить свои капиталы, и, если клиенты соглашаются, инвестируем их деньги, затем отслеживаем судьбу этих инвестиций, можем переключиться на что-то другое, если сочтем, что доходность там будет выше.

– Понимаю, – протянул он и записал что-то в блокнот. – И сколько же клиентов у вашей фирмы?

– Ну, на этот вопрос не так-то просто ответить, – сказал я. – Хоть мы и фирма, консультанты работают индивидуально, у них могут быть свои клиенты. У нас работают шестеро высококвалифицированных специалистов, НФК, с лицензиями. Работали, до того как убили Геба. Теперь пятеро.

– НФК?

– Независимые финансовые консультанты.

Он и это тоже записал.

– И вы один из них?

– Да, – ответил я.

– И у вас тоже есть свои клиенты?

– Да, – снова сказал я. – Лично у меня около пятидесяти клиентов, но половину времени я трачу на обслуживание клиентов Патрика.

– А сколько клиентов у мистера Лайала?

– Около шестисот, – ответил я. – Кроме Геба Ковака и меня, у него есть еще два помощника.

– И все они тоже НФК?

– Только один, – сказал я, – хотя она лишь недавно получила лицензию, и у нее пока что нет своих клиентов. А остальные – нет. – Я продиктовал ему имена и фамилии, Томлинсон сверился со списком сотрудников фирмы и нашел их там.

– Как можно быть независимым, если работаешь на фирму?

Хороший вопрос, я часто спрашивал себя о том же.

– Независимость в данном случае означает, что мы независимы от инвестиционных провайдеров, а потому имеем право консультировать наших клиентов по всем вопросам, связанным с инвестиционными возможностями. Допустим, вы пришли в свой банк и заявили, что хотели бы инвестировать энную сумму. Сотрудник тут же попробует продать вам что-то из банковского инвестиционного портфеля, даже если есть более выгодные для вас варианты. Там могут работать отличные финансовые консультанты, но независимыми они не являются.

– Стало быть, именно так вы зарабатываете деньги? – спросил он. – Уверен, что вы делаете это не бесплатно.

– Нет, конечно, – кивнул я. – Мы делаем наши деньги в основном двумя способами, в зависимости от клиента. Большинство из них предпочитают платить нам фиксированную зарплату, она представляет собой небольшой процент от общей суммы инвестиций. Другие же предпочитают выплачивать комиссионные от инвестиционных провайдеров, по продуктам, которые мы посоветовали им купить.

– Понимаю, – протянул он, но мне показалось, он мало что понял. – И за какой суммой денег вы «приглядываете», если в целом?

– О, за целой кучей денег, – шутливо ответил я, но он даже не улыбнулся. – У некоторых клиентов есть всего несколько тысяч, которые они собираются вложить, у других – многие миллионы. Думаю, если в целом, наша фирма присматривает за сотнями миллионов долларов. Большую часть наших клиентов представляют люди, которые много работают, выходцы из богатых семей или и то и другое, вместе взятое.

– И все эти клиенты доверяют вам крупные суммы денег? – недоверчиво и удивленно спросил он.

– Да, – ответил я. – А доверяют они нам по той причине, что у нас имеется масса мер предосторожности и систем проверок, обеспечивающих сохранность капиталов.

– И они действительно работают, эти меры предосторожности и проверки?

– Конечно, – заверил я его несколько обиженным тоном, словно недоумевал, как можно ставить это под сомнение.

– А мог мистер Ковак воровать у своих клиентов?

– Абсолютно исключено! – выпалил я и тут же вспомнил, что говорила Клаудия накануне вечером. Ну, про то, что никогда не знаешь, кто может оказаться мошенником. – Все, чем мы здесь занимаемся, подвергается самой тщательной проверке со стороны регулирующих финансовых служб, имеется у нас в штате и представитель по надзору, который тщательно рассматривает каждую транзакцию с целью убедиться, что проводится она по правилам. Если бы Геб воровал у клиентов, надзорные органы непременно выявили бы это, уже не говоря о регулирующих финансовых службах.

Он уставился на список штатных сотрудников.

– И кто же здесь у вас выполняет надзорные функции?

– Джессика Уинтер, – ответил я. Он нашел ее имя в списке. – Та женщина, которая просила у вас разрешения отлучиться и выпить кофе.

Он кивнул.

– А насколько хорошо мистер Ковак был знаком с мисс Уинтер?

Я рассмеялся.

– Если вы намекаете на то, что Геб Ковак и Джессика Уинтер были в сговоре и воровали у клиентов, можете забыть об этом. Геб считал нашу дорогую надзирательницу высокомерной штучкой с претензиями, она же его – чудаком, клоуном, инакомыслящим. Джессика была единственной из всех сотрудников, кто не любил Геба.

– Может, они только притворялись, – заметил детектив и что-то записал.

– А вы, я смотрю, весьма подозрительны, – сказал я.

– Да. – Он поднял на меня глаза. – И просто удивительно, как часто оправдываются мои подозрения.

А что, если он прав? Что, если Геб и Джессика все это время водили нас за нос? И кто еще из работников фирмы мог быть вовлечен в этот заговор? Но я тут же сказал себе: глупости. Так недолго докатиться и до того, что матери собственной доверять не будешь.

– Ну а сами-то вы как относились к мистеру Коваку? Не считали его чудаком?

– Нет, – ответил я. – Он просто был ярким и веселым американцем в бизнесе, где, как принято считать, работают только скучные унылые люди. Зануды.

– А вы сам зануда? – спросил он, глядя мне в глаза.

– Возможно, – ответил я. И подумал, что стал гораздо занудливей с тех пор, как перестал выступать на скачках. Но лучше быть скучным и живым, нежели веселым и мертвым.

Я вернулся в приемную, где вызова на допрос ожидали еще человек пятнадцать. Помещение было совсем маленьким, из предметов обстановки здесь размещались лишь два кресла и небольшой журнальный столик.

– О чем тебя спрашивали? – спросила Джессика.

– Да так, ни о чем особенно, – ответил я, стараясь, чтоб она не поняла по выражению моего лица, что старший инспектор интересовался ее отношениями с Гебом. – Просто хотели знать, чем именно занимался здесь Геб. Спрашивали, кто, по моему мнению, мог бы его убить.

– Но ведь ясно, что убили его не из-за работы, – похоже, Джессика встревожилась. – Думаю, это как-то связано с его личной жизнью.

– А я считаю, они до сих пор понятия не имеют, за что его убили, – вмешался Патрик Лайал. – Поэтому и расспрашивают так долго и обо всем.

Тут в предбаннике началась какая-то толкотня, похоже, что в приемную пытался пробиться кто-то посторонний. Но его не пускал здоровяк-охранник в полицейской униформе. Через стеклянную дверь я видел: этим незваным гостем был Эндрю Меллор, адвокат нашей фирмы. Наша компания была слишком маленькой, чтоб позволить себе взять штатного адвоката, так что мы обращались за помощью к Эндрю, который работал в своей конторе неподалеку, прямо за углом, на Кинг-Уильям-стрит.

Патрик тоже увидел его и подошел к двери.

– Все нормально, офицер. Мистер Меллор наш адвокат.

– Но его нет в моем списке, – упрямо твердил полицейский.

– Я сам составлял этот список и просто забыл включить в него мистера Меллора.

Полицейский нехотя отступил и пропустил в приемную посетителя.

– Извини, Эндрю, – сказал Патрик. – Тут у нас творится сущий кошмар.

– Вижу. – Эндрю Меллор оглядел знакомые лица. – Страшно сожалею о том, что случилось с Гебом Коваком. Просто до сих пор не верится. Невозможно, невероятно!

– И к тому же чертовски некстати, – вмешался Грегори, который после препираний со старшим инспектором почти все время молчал. – Но я рад, что ты здесь. – «Вполне возможно, – подумал я, – что это Грегори пригласил сюда Эндрю, с тем чтобы тот присутствовал при его допросе». – Пойдем, надо перемолвиться словечком. – И Грегори начал подниматься из кресла.

– Вообще-то, Грегори, – адвокат остановил его взмахом руки, – я пришел не к тебе. Мне необходимо переговорить с Николасом. – Пятнадцать пар глаз тут же устремились в мою сторону. – Не возражаешь? – И он подхватил меня под руку и увлек к двери.

Казалось, что эти взгляды прожигают спину, пока я выходил в предбанник вместе с Эндрю. Мы прошли мимо лифтов, свернули за угол, чтоб скрыться от любопытных глаз сотрудников «Лайал энд Блэк» и чтоб полицейский, дежуривший у стеклянных дверей, не мог нас слышать.

– Ты уж извини, – пробормотал Эндрю, – но я должен тебе кое-что передать.

Из внутреннего кармана пиджака он извлек белый конверт и протянул мне. Я взял.

– Что это? – спросил я.

– Завещание Геба Ковака. Его последняя воля.

Я переводил недоуменный взгляд с конверта на Эндрю.

– Но почему ты отдаешь его мне?

– Потому, что Геб назначил тебя своим душеприказчиком.

– Меня? – Я был крайне удивлен.

– Да, – ответил Эндрю. – К тому же ты теперь являешься единственным наследником его состояния и имущества.

Удивлению моему не было предела.

– Разве у него не было семьи?

– Очевидно, не было того, кому бы он мог все оставить.

– Но почему именно мне? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответил Эндрю. – Может, потому, что ты ему нравился.

Разве мог предположить я в тот момент, что оставленное Гебом Коваком наследство превратится в кубок с ядом, который мне предстоит выпить до дна.

Глава 03

Во вторник я отправился на скачки в Челтенхем. Но не ради удовольствия, по работе.

Скачечный бизнес – он ни на какой другой не похож, особенно когда речь идет о взаимоотношениях между жокеями.

Конкуренция очень высока. Всегда была высока. Перед появлением в 1960 году специальных съемок скачек, дающих возможность определить, кто из жокеев вел себя не самым лучшим образом, часто случалось, что жокей подрезал соперника, не давал пройти вперед, оттеснял его лошадь к изгороди, с тем чтобы увеличить свои шансы на победу. А хлысты зачастую использовались не только для того, что подстегнуть лошадь, но и оставляли свои отметины на телах жокеев. Особенно запомнился случай в Довиле, во Франции, где Лестер Пиггот, потеряв свой хлыст, вырвал другой из рук жокея-соперника во время скачек, что помогло ему прийти к финишу первым.

Пока идут скачки, жокеи – самые непримиримые соперники, но в жизни этих мужчин и женщин, рискующих собой ради забавы других по пять-шесть раз на дню, всегда существовала дружба и чувство братства. И своих они в беде никогда не бросали.

То же случилось и со мной.

Мои заклятые соперники, которые во время скачек злорадно наблюдали за тем, как я слетел с лошади на землю – а это означало, что они могут выиграть забег, – были первыми, кто выразил мне свои соболезнования и оказывал всяческую поддержку, пока я лечился.

А когда меня вынудили уйти из скачек, именно мои друзья-жокеи устроили мне торжественные благотворительные проводы в Сэндаун-парк, где собрали денег, чтобы я мог заплатить за обучение в университете. И те же люди стали моими первыми клиентами, когда я устроился на работу независимым финансовым консультантом.

С тех пор я приобрел репутацию личного финансового консультанта людей с ипподрома. Почти все мои клиенты так или иначе были связаны со скачками, и я стал практически монополистом этого рода деятельности, причем встречи чаще всего проходили в раздевалках, атмосфера которых была мне столь знакома и дорога.

Так что раза два в неделю я регулярно ездил то на один ипподром, то на другой – конечно, все это с благословения Патрика и Грегори – и встречался со своими клиентами до, после, а иногда даже во время скачек.

В Челтенхеме в апреле царило настроение «цирк уехал» – так всегда бывает после спада возбуждения, царившего во время четырехдневного Фестиваля по стипль-чезу в марте. Часть временных трибун была разобрана, пестрые и гостеприимные палатки, раскинувшиеся на несколько акров вокруг, тоже убрали. Исчезла и атмосфера нервной энергии, радостного предвкушения, исходившая от семидесяти тысяч зрителей в ожидании победы и чествования новых героев.

Нынешнее апрельское мероприятие было событием менее впечатляющим, но на беговых дорожках продолжалось сражение между двумя ведущими жокеями, каждый стремился получить корону чемпиона текущего сезона, который завершался в конце месяца. Оба мои клиента. С одним из них, Билли Серлом, мы договорились встретиться сразу после скачек.

Часть требований государства, направленных на борьбу с отмыванием денег, сводилась к тому, что финансовые консультанты должны были «знать своих клиентов». И в фирме «Лайал энд Блэк» придерживались правила, обязывающего сотрудников лично встречаться с клиентами хотя бы раз в год – это помимо нашей регулярной трехмесячной переписки и оценки их инвестиций, которая проводилась дважды в году.

Я уже давно пришел к выводу, что это всего лишь напрасная трата времени – ждать, когда люди с ипподрома приедут к нам в Лондон на встречу. Если я хотел сохранить их в качестве своих клиентов – а я хотел, – тогда лучше самому ехать к ним, а не наоборот. И еще я знал, что встретиться с ними на месте работы, то есть на ипподроме, куда проще, нежели пытаться поймать их дома.

Я также обнаружил, что регулярное посещение скачек – лучший способ приобрести новых клиентов. Именно поэтому я в данный момент торчал на террасе перед комнатой взвешивания, грелся на ласковом апрельском солнышке часа за полтора до начала скачек.

– Привет, Фокси! О чем задумался? Отличный выдался денек, верно? Смотрел вчера «Нэшнл»? – То был Мартин Гиффорд, крупный мужчина, тренер средней руки, который всегда любил шутить, что не стал жокеем лишь потому, что у него очень большие ноги. А тот факт, что росту в нем было больше шести футов и по объему талии он мог бы поспорить с борцом сумо, как-то не принимал во внимание.

– Нет, – ответил я. – Пропустил. Проторчал в конторе весь день. Только и видел, что короткий отчет по ящику. Но я был в Эйнтри. В субботу.

– Чертовски некрасивая вышла история, – проворчал Мартин. – Это надо же, отменить «Гранд нэшнл» только потому, что какого-то там ублюдка пристрелили.

Очевидно, он читал газеты.

– С чего ты взял, что он был ублюдком? – спросил я.

Мартин как-то странно посмотрел на меня.

– С того, что так сказано в газетах.

– А мне прежде казалось, ты не веришь всему, что пишут в газетах. – Я выдержал паузу, не зная, стоит ли продолжать. – Человек, которого убили, был моим другом. И я стоял рядом с ним, когда его застрелили.

– Черт побери! – воскликнул Мартин. – Прости, брат. Страшно жаль, можешь мне поверить.

Как же, поверил я ему.

– Ладно, все нормально. Проехали.

И тут я страшно рассердился на себя за то, что упомянул об этом происшествии при нем. Ну неужели нельзя было промолчать? Все на ипподроме знали, что Мартин Гиффорд заядлый сплетник. В среде, где многие не имели представления о том, что у людей бывают приватные разговоры и какие-то секреты, Мартин был настоящим королем сплетен. Похоже, он обладал каким-то особым талантом влезать в личные дела и разговоры других людей и передавать все, что они говорили, любому, кто согласится его выслушать. Сказать Мартину, что убитый был моим другом, было равносильно размещению объявления об этом на развороте «Рейсинг пост», только сведения в данном случае доходили значительно быстрее. Все в Челтенхеме узнают об этом к концу дня, и я крайне сожалел теперь о своей несдержанности.

– Ну и что, хорошие были скачки? – спросил я, в попытке сменить тему.

– Думаю, да, – ответил он. – Дипломатка легко выиграла в конце, но на первом круге едва не угодила в канаву.

– Народу много было? – осведомился я.

– На мой взгляд, так просто битком, – ответил он. – Но я смотрел по телевизору.

– Своих не выставлял? – спросил я, зная, что достойных скакунов у него для этих соревнований не нашлось.

– Вот уже несколько лет у меня нет лошади, годной для «Нэшнл», – ответил он. – С самых девяностых, когда Ледяной сошел, а потом и вовсе помер, бедняга.

– Ну а сегодня есть приличные?

– Листопад в первом забеге. Ну и еще Весельчак в стипль-чезе на три мили.

– Что ж, удачи тебе, – пожелал я.

– Ага. Удача, она нам всем пригодится. Листопад вряд ли выиграет, да и на Весельчака надежды тоже маловато. Шансов у него нет. – Он на секунду умолк. – А кем был тот твой друг, которого убили?

«Черт», – подумал я. Надеялся, что он уже забыл об этом, но, как оказалось, нет. Не зря Мартин Гиффорд заработал репутацию отъявленного сплетника.

– Да просто коллега по работе, – равнодушным тоном бросил я.

– А как его звали?

Стоит ли говорить ему? С другой стороны, почему нет? Все газеты уже пестрели его именем.

– Геб Ковак.

– А за что его убили? – не унимался Мартин.

– Понятия не имею, – ответил я. – Я ведь уже говорил: он всего лишь мой коллега по работе.

– Перестань, Фокси, – вкрадчивым тоном заметил Мартин. – Должны же быть у тебя какие-то соображения на эту тему.

– Нет. Никаких. Ровным счетом ничего.

Он смотрел разочарованно, точно ребенок, которому отказали в сладком.

– Давай выкладывай, – протянул он. – Я же вижу, ты что-то скрываешь. Уж мне-то мог бы сказать.

Ага. А заодно – и половине Вселенной.

– Честно, Мартин, – сказал я. – Я понятия не имею, за что его убили и кто. А если б даже знал, то сказал бы не тебе, а полиции.

Мартин пожал плечами. Давая понять, что не верит мне ни на грош. «Скверно, – подумал я. – Этому конца и края не будет».

Но тут от дальнейших расспросов меня спасла Джен Сеттер, еще один тренер, являющая собой полную противоположность Мартину. Невысокого росточка, стройная, привлекательная и веселая. Она схватила меня за руку и увела от Мартина.

– Привет, любовничек, – шепнула она мне на ухо и чмокнула в щеку. – Не желаешь провести уик-энд с испорченной девчонкой?

– Всегда готов, – шепнул я в ответ. – Только гостиницу назови.

Она расхохоталась и отстранилась.

– Все дразнишь, никак не успокоишься, – сказала она, кокетливо глядя на меня снизу вверх из-под густо накрашенных ресниц.

На самом деле это она дразнила меня, и проделывала это с тех пор, как мы познакомились лет десять тому назад. Тогда я ничего собой не представлял, восемнадцатилетний паренек, только начинающий, она же уже была известным тренером. И я не знал, как реагировать на все эти ее шуточки и заигрывания – они и льстили мне, и одновременно пугали. К тому же тогда она была замужем.

А теперь была разведена, свободная женщина лет под пятьдесят, твердо вознамерившаяся наслаждаться жизнью. И при этом она очень много работала. В ее конюшнях в Лэмбурне тренировалось около семидесяти лошадей, и я по своему опыту знал: Джен правит этим большим своим хозяйством очень разумно и предельно жестко.

Джен на протяжении трех лет была моей клиенткой, с тех самых пор, когда после развода в суде получила солидную сумму от своего бывшего.

– Ну, как там мои денежки? – спросила она.

– Живут и процветают, – ответил я.

– И надеюсь, растут? – со смехом спросила она.

Я тоже надеялся на это.

– Как прошел предварительный просмотр?

– Потрясающе, – ответила она. – Я взяла с собой дочурку Марию и ее парня. И мы замечательно провели время. Шоу просто сногсшибательное.

По моему предложению Джэн инвестировала весьма внушительную сумму в постановку нового мюзикла в Вест-Энде – в основу сюжета легли жизнь и приключения Флоренс Найтингейл[4] во время Крымской войны. Премьера должна была состояться примерно через неделю, но предварительные показы уже начались, и я читал в газетах рецензии. Впечатление они оставляли смешанное, но это вовсе не означало, что спектакль не будет пользоваться успехом. Потрясающий мюзикл «Волшебник из страны Оз» был после премьеры на Бродвее буквально оплеван в «Нью-Йорк таймс», но затем с успехом шел по всему миру семь лет подряд – всего состоялось около трех тысяч представлений, и кассовые сборы просто зашкаливали.

– Некоторые из предварительных просмотров проходят не столь успешно, – заметил я.

– Не понимаю, почему, – удивленно ответила Джен. – Девушка, которая играет Флоренс, просто великолепна, а голос! Думаю, она принесет мне целое состояние. Уверена, рецензии после премьеры будут просто замечательные. Но если нет и я потеряю все, то взвалю вину на своего консультанта по финансам.

– Ничего. Слыхал, спина у него широкая, – со смехом ответил я.

На самом деле мне было совсем не до смеха. Инвестиции в театральные постановки всегда считались самыми рискованными – тут люди чаще теряли целые состояния, нежели выигрывали. Да и вообще, не существует инвестиций без риска. Это всегда рулетка. Я знал случаи, когда, казалось бы, железно надежные и подкрепленные тщательными расследованиями инвестиции обращались в прах. Самыми надежными считались доли в крупных компаниях с именем, рост они давали небольшой, но стабильный, но даже там случались исключения. К примеру, акции «Энрон»[5] упали с девяноста долларов до нескольких центов всего за десять недель, а «Хелс Саус Инк.», одна из крупнейших американских фармакологических компаний, умудрилась потерять девяносто восемь процентов своей стоимости на Нью-Йоркской фондовой бирже всего за один день. Оба эти коллапса произошли или из-за какого-то мошенничества, или же из-за неправильных, нечестных подсчетов, искусственно взвинченных ожиданий доходности, но результат всегда получался один – катастрофа. Акции «Бритиш Петролеум» за месяц упали в цене больше чем на пятьдесят процентов, когда в Мексиканском заливе взорвалась нефтедобывающая платформа. Даже расходы на устранение последствий взрыва и очистку водной глади от нефтяных пятен не шли ни в какое сравнение с этими потерями.

Может, именно такие вот катастрофические потери и привели к убийству Геба?

Мне как-то не слишком верилось в это.

Раз в неделю, обычно по понедельникам, Патрик Лайал проводил совещания, где обсуждались инвестиционные планы наших клиентов. Присутствовали все его помощники, в том числе и мы с Гебом. Мы должны были исследовать рынки и выдвигать новые предложения по инвестициям – к примеру, на новый мюзикл, который я рекомендовал Джен Сеттер. Но правила фирмы были ясны и просты: деньги ни одного из наших клиентов не могли быть инвестированы в какой-то новый продукт без одобрения на то Патрика или Грегори.

Наша оценка рисков в связи с потерями «Би Пи» свелась лишь к рекомендациям по сокращению пенсионного довольствия персонала. И хотя положение нефтяной компании блестящим никак нельзя было назвать, никому из ее сотрудников не пришлось снимать последнюю рубашку, даже галстука не пришлось снимать. Так что, пришел я к выводу, убивать консультанта по финансам не было причин.

– Приезжай как-нибудь, покатайся на лошадках, – сказала Джен, вернув меня с небес на землю. – Первая партия отправляется в субботу, в семь тридцать. Так что подваливай в пятницу, можешь у нас переночевать. Тебе понравится.

Прикажете расценивать это как приглашение на уик-энд с испорченной девчонкой или нет?

И, да, конечно, мне понравится. Поскакать на хорошей лошадке. Наверное. Потому как не сидел я в седле вот уже восемь лет.

Хорошо помню отчаяние, охватившее меня, когда я узнал, что жокеем мне больше не быть. Я сидел за дубовым столом в одном из офисов Клуба жокеев, что в Хай-Холборн в Лондоне. Напротив меня разместились три члена медицинской комиссии.

Я почти слово в слово запомнил краткое заявление, которое сделал председатель комиссии.

– Прости, Фокстон, – начал он, когда мы все разместились в креслах, – но мы пришли к выводу, что ты по состоянию здоровья не способен принимать участие в каких бы то ни было скачках. Ни сейчас, ни в будущем. А следовательно, мы отбираем у тебя жокейскую лицензию. – С этими словами он поднялся, собираясь выйти из комнаты.

Я сидел совершенно потрясенный. Весь покрылся холодным потом, и еще показалось, что стены вокруг угрожающе сжимаются, давят на меня. Я ожидал, что встреча с медкомиссией будет чистой формальностью, еще одним шагом на пути к полному восстановлению.

– Нет, погодите минутку, – сказал я, обращаясь к председателю. – Мне сказали, я должен прийти сюда ответить на несколько вопросов. Где же вопросы?

Председатель остановился в дверях.

– В них нет необходимости. Результаты анализов, сканирования дали нам все ответы.

– Ладно. Но у меня есть к вам вопросы, так что, пожалуйста, сядьте.

До сих пор перед глазами стоит удивленное его лицо. Какой-то жокей, вернее, уже бывший жокей, осмеливается говорить с ним таким тоном! Но он вернулся и снова уселся напротив меня. И я стал задавать вопросы и отчаянно и даже грубо спорил, но только это ни к чему не привело.

– Наше решение окончательное.

Но даже тогда я не сдался.

Обратился к независимому эксперту, крупному специалисту по повреждениям шейных и спинных позвонков, чтоб тот помог мне выиграть дело. Но он лишь подтвердил выводы комиссии и умудрился напугать меня до полусмерти.

– Проблема, – объяснил он, – заключается в том, что при падении удар был такой силы, что ваш первый шейный позвонок был раздроблен и практически впечатался во второй. Вам чертовски повезло, что вы остались в живых. Необыкновенно повезло. И во время этого основного повреждения многие костяные выступы, соединяющие эти два позвонка, были сломаны. Проще говоря, сейчас голова ваша рискованно балансирует только на шее, вернее, ее мышцах, и достаточно малейшей травмы, чтоб она просто свалилась. Да с такой шеей я бы и на мотоцикле не рекомендовал ездить, не говоря уже о лошадях.

Да, не слишком ободряющие новости.

– Но неужели ничего нельзя сделать? – спросил его я. – Операцию, к примеру? А как насчет металлической пластины? В лодыжку у меня вставлена после одной из травм.

– Эта область шеи имеет весьма деликатное строение, – сказал он. – К тому же еще и очень сложное, ни в какое сравнение с лодыжкой не идет. Здесь совершаются самые сложные движения, в разных плоскостях и под разными углами. Проблема крепления к черепу, уже не говоря о том осложнении, что нервные волокна, подающие сигналы от всех частей тела, проходят теперь через самую середину, не говоря уже о том, что мозговой ствол доходит до этого поврежденного позвонка. Не думаю, что металлическая пластина тут поможет, скорее создаст новые проблемы. Если будете вести нормальный образ жизни, мышцы все удержат и шея будет в полном порядке, только старайтесь не попадать в автомобильные аварии. – Он улыбнулся. – И мой вам совет – воздержитесь от драк.

На протяжении нескольких недель после этого я едва поворачивал голову и какое-то время снова спал в специальном воротнике. Помню, как панически боялся чихать – вдруг голова отлетит, а к лошадям и на пушечный выстрел не приближался, уже не говоря о том, что не садился в седло. Хватит рисковать.

– Страшно хотелось приехать и посмотреть, как ты работаешь с лошадками, – сказал я Джен, вновь вернувшись к реальности. – Но боюсь, что скакать не буду.

Она огорчилась.

– А я-то думала, тебе понравится.

– Еще как понравилось бы, – ответил я. – Но слишком велик риск. Для моей шеи.

– Чертовски жаль.

Еще бы не жаль. Я истосковался по верховой езде. Приезжать на скачки из Лондона каждую неделю – это, конечно, приятно, отвлекает от унылой городской жизни, и одновременно – мучительно. Каждый день я по-приятельски болтал со своими клиентами, особенно если на них были шелковые жокейские ветровки, и мне мучительно хотелось оказаться на их месте. Иногда после всех этих разговоров я сидел в машине и оплакивал то, что потерял. Почему? За что? Почему это случилось именно со мной?

Я покачал головой, крайне недовольный собой, и решил выбросить все эти мысли из головы. Пора перестать жалеть себя. Я должен быть благодарен судьбе за то, что мне двадцать девять, я жив и счастлив, что у меня хорошая работа и я вполне обеспечен с финансовой точки зрения.

Но до чего же мне хотелось снова быть жокеем!

За первым забегом я наблюдал с выгодной позиции на трибунах; яркие и по-арлекински пестрые ветровки жокеев так и сверкали на солнце, пока лошади преодолевали две мили до финишного столба.

И, как всегда, глядя на это зрелище, я испытывал острое чувство тоски. Интересно, пройдет оно когда-нибудь или нет? Пусть даже Челтенхем был тем самым местом, где столь болезненно и плачевно закончилась моя карьера, отвращения к нему я не испытывал. Ипподром не виноват, что я слетел с лошади и разбился. И потом, именно благодаря действиям дежуривших здесь тогда медиков я остался жив и не был парализован.

Челтенхем был первым ипподромом в моей жизни, и я до сих пор любил это место. Я вырос в маленьком городке Престбери, неподалеку от ипподрома, и каждое утро проезжал мимо него на велосипеде, торопясь в школу. И каждый год в марте, с приближением Фестиваля по стипль-чезу, радостное предвкушение охватывало всех здешних обитателей, и этот путь в жизни был словно предназначен мне самой судьбой. Сперва я научился ездить на лошади, затем нанялся на каникулы к одному из тренеров, не гнушался самой черной работой, ну а уже потом отказался от запланированного семьей обучения в университете в пользу завораживающей и всепоглощающей карьеры профессионального жокея.

Челтенхем являлся столицей скачек с препятствиями. И несмотря на то что «Гранд нэшнл» являются самыми знаменитыми соревнованиями по стипль-чезу, каждый владелец лошади предпочтет победе там Золотой кубок Челтенхема.

«Гранд нэшнл» – это соревнования с гандикапом, и на лучших лошадей падает наибольшая нагрузка. Мечта участника таких соревнований – это чтоб все лошади пересекли финишную прямую одной плотной толпой. И уже потом взвешивание определяет победителя. Но это все равно что заставить Усейна Болта бегать олимпийскую стометровку в тяжелых резиновых сапогах, чтоб уравнять шансы с остальными. А в скачках на Золотой кубок в Челтенхеме все участники – небольшие исключения делаются только для кобыл – должны нести на себе один и тот же вес, а потому победитель и является истинным чемпионом.

Я участвовал в них лишь однажды на аутсайдере без шансов, но помню напряженное и радостное возбуждение, царившее в раздевалке перед началом забега. Золотой кубок – это тебе не всего лишь очередная скачка, это история, которая творится на глазах, и уже одно только участие в ней значит больше, чем все остальные достижения. Пусть даже я и слетел тогда с лошади головой вниз задолго до финиша.

Слева от меня, в дальнем конце прямой линии выстраивались для старта в первом забеге пятнадцать лошадей.

– Пошли! – прогремел голос комментатора в динамиках, и они сорвались с места.

Две мили быстрого бега с постукиванием копыт о деревянные препятствия – звук этот был отчетливо слышен тем, кто сидел на трибунах. Поначалу лошади летели прямо на нас, затем повернули влево, начав новый круг и еще больше увеличив скорость. Три лошади взяли препятствие бок о бок, только и замелькали ноги жокеев, руки и хлысты, которыми они подбадривали своих скакунов, начав подъем вверх по холму к финишу.

– Первым пришел номер три, Листопад! – прозвучал голос в динамиках.

Марк Викерс, жокей, скакавший на этой лошади, сделал еще один шаг к чемпионскому титулу и увеличил свое преимущество над Билли Серлом вдвое.

Стало быть, Мартин Гиффорд, заядлый сплетник, все же вырастил победителя, несмотря на неверие в его способности. Но тут возможны и варианты, подумал я. Что, если он специально завышал стартовую расценку лошади, не рекомендуя другим людям ставить на нее? Я взглянул на перечень участников и решил поставить небольшую сумму на Весельчака в третьем заезде, ведь Мартин говорил, что у него нет никаких шансов.

И я направился к весовой, спускаясь по ступенькам и внимательно глядя под ноги.

– Добрый день, Николас.

Я поднял глаза.

– О, приветствую, мистер Робертс, – удивленно заметил я. – Вот уж не думал, что вы ходите на скачки.

– Еще как хожу, – сказал он. – Всегда ходил. У нас с братом есть свои лошади, их тренируют в конюшнях. Не раз видел ваши выступления. Вы хороший жокей. Могли бы даже стать великим жокеем. – Он поджал губы и удрученно покачал головой.

– Спасибо, – сказал я.

Мистер Робертс – или, если использовать его полный титул, полковник Джолион Вестроп Робертс, кавалер ордена Военного креста, младший сын графа Бэлскота – являлся моим клиентом. Если точней, он был клиентом Грегори Блэка, но я довольно часто видел его в конторе на Ломбард-стрит. В отличие от многих наших клиентов, которые были счастливы взвалить на нас обязанность присматривать за их деньгами, Джолион Робертс предпочитал держать руку на пульсе в том, что касалось его инвестиций.

– У вас сегодня выходной? – осведомился он.

– О, нет, – усмехнулся я. – Должен встретиться с одним из моих клиентов сразу после скачек. С жокеем Билли Серлом.

Он кивнул, потом вдруг замялся.

– Вот уж не ожидал… – Снова пауза. – Впрочем, неважно.

– Может, я смогу чем-то помочь? – спросил я.

– Нет, все в порядке, – ответил он. – Я это оставил.

– Оставили? Что?

– Да ничего, неважно, – ответил он. – Нет поводов для беспокойства. Все отлично. Уверен, все просто прекрасно.

– Что прекрасно? – сам не зная почему, я решил проявить настойчивость. – Это имеет какое-то отношение к нашей фирме?

– Нет, ничего, – бросил он. – Забудьте, что я вообще упомянул об этом.

– Но ведь вы ни о чем не упоминали.

– Ну, ладно, – со смехом заметил он. – Значит, не упоминал.

– Так вы уверены, что вам не нужна моя помощь? – еще раз спросил я.

– Да, уверен, – ответил он. – Спасибо.

Еще несколько секунд я стоял на ступеньках трибуны и не сводил с него глаз, но он так и не стал объяснять, что же его беспокоит.

– Что ж, ладно, – сказал я. – Надеюсь, скоро увидимся у нас в конторе. Всего доброго.

– Да, – кивнул он. – До свиданья.

И я ушел и оставил его там, на трибунах, стоящего с прямой, как палка, спиной и взирающего на беговые дорожки в глубокой задумчивости.

Интересно все же, о чем он хотел, но так и не решился поговорить?

Марк Викерс выиграл в тот день еще два забега, в том числе и главный, на Весельчаке, при очень выгодном соотношении восемь к одному, что сделало Марка четырехкратным победителем над Билли Серлом, а мне принесло от тотализатора вполне кругленькую сумму.

Понятно, что, выходя после взвешивания ко мне навстречу, Билли Серл пребывал не в самом радужном настроении.

– Чертов Викерс, – пробормотал он. – Ты видел, как он выиграл первый забег? Едва не забил насмерть свою лошадку хлыстом. Бедное животное! Куда только смотрят организаторы? Я бы отобрал у него лицензию.

Я решил не говорить, что, по моему мнению, Марк Викерс вовсе не переусердствовал с хлыстом, а провел забег просто образцово, как прописано в учебнике, подгоняя лошадь руками, пришпоривая каблуками, и опередил ближайшего соперника на голову. Наверное, в данных обстоятельствах это было бы не слишком дипломатично. Я решил также не говорить Билли, что и Марк является моим клиентом.

– Ну, у тебя еще полно времени, успеешь с ним поквитаться, – сказал я, хоть и знал, что на самом деле это не так, и Марк Викерс как раз вошел в самую форму, а Билли, в отличие от него, только терял с каждым годом.

– Вот она, невезуха, – злобно пробормотал он. – Все эти годы только и ждал своего шанса, и теперь, после ранения Фрэнка, проиграл какому-то сопляку, выскочке!..

Вообще, надо сказать, судьба была не слишком благосклонна к Билли Серлу. Он был на четыре года старше меня и во всех чемпионатах за последние восемь лет занимал второе место. И всякий раз его побеждал один и тот же жокей, признанный мастер в стипль-чезе, Фрэнк Миллер. Но прошлым декабрем Фрэнк упал, как-то очень неудачно сломал ногу и не выступал вот уже на протяжении четырех месяцев. В этом году впервые за десятилетие кто-то другой должен был стать жокеем-чемпионом, но после сегодняшнего оглушительного триумфа Марка Викерса стало ясно, что это не Билли. Тридцать три – критический возраст для жокея, выступающего в стипль-чезе, подрастало новое поколение очень неплохих, даже замечательных ребят, жаждущих победы.

Мне сразу стало ясно – Билли сейчас не в настроении обсуждать финансовые вопросы, пусть даже это он сам звонил мне накануне днем и просил о срочной встрече в Челтенхеме. Но я проделал весь этот путь из Лондона, чтобы поговорить с ним, и не хотел тратить время попусту.

– Так что ты хотел обсудить? – спросил я его.

– Хочу забрать все мои деньги обратно, – сказал он. Неожиданный ответ.

– Что это значит – обратно?

– Хочу забрать мои деньги назад из «Лайал энд Блэк».

– Но твои деньги находятся вовсе не в «Лайал энд Блэк», – сказал я. – Это инвестиции, они вложены нами в дело. Хотя деньги по-прежнему твои.

– Вот я и хочу забрать их, – сказал он.

– Но почему?

– Просто хочу, и все! – сердито прошипел он. – И не обязан объяснять, что да почему. Это мои деньги, и я хочу их забрать. – Он все больше распалялся. – Ведь я вправе делать со своими деньгами все, что захочу, разве нет?

– Ладно, хорошо, Билли, – сказал я, стараясь его успокоить. – Конечно, ты можешь забрать свои деньги назад, но сделать это не так-то просто. Мне придется продать все твои акции и облигации. Заняться этим смогу только завтра.

– Вот и хорошо, – чуть сбавил он тон.

– Но, Билли, – осторожно начал я, – часть твоих инвестиций вложена в долгосрочные проекты. Буквально на прошлой неделе я приобрел для тебя долгосрочные государственные облигации. Срок составляет тридцать лет. И если продать их завтра, ты много потеряешь.

– Ну и пусть, мне плевать, – ответил он. – Мне нужны мои бабки. Прямо сейчас!

– Хорошо, – сказал я. – Но как финансовый консультант я вынужден еще раз спросить, зачем это тебе так срочно понадобились эти деньги. Если б ты дал мне больше времени, я смог бы продать твои бумаги с большей выгодой.

– У меня этого времени нет, – ответил он.

– Почему нет?

– Не могу тебе сказать.

– Билли, – осторожно начал я, – у тебя что, какие-то неприятности?

– Да ничего подобного! – воскликнул он. Но язык тела выдал: это не так.

Я почти во всех деталях помнил инвестиционные портфели большинства своих клиентов, и Билли Серл не был исключением. Накопления у него были достаточно скромные, куда меньше, чем можно было бы представить после долгих лет столь успешной карьеры. Но Билли по природе своей всегда был транжирой, ездил на дорогих машинах, селился в самых роскошных гостиницах. Однако, насколько я помнил, ему все же удалось отложить в корзину для яиц весьма кругленькую сумму на старость – где-то около ста пятидесяти тысяч фунтов – уж определенно больше, чем ему понадобится для приобретения нового автомобиля или на проведение отпуска на заграничном курорте.

– О’кей, Билли, – сказал я. – Займусь ликвидацией твоего хозяйства завтра прямо с утра. Но на то, чтоб извлечь все наличные, уйдет несколько дней.

– А прямо завтра никак нельзя? – В голосе его звучало отчаяние. – Мне завтра нужно.

– Но, Билли, это просто невозможно. Мне нужно продать все ценные бумаги, добиться перевода этих фондов в нашу компанию на счет клиента и уже только потом передать тебе. Банки всегда говорят, что на каждый трансферт уходит в среднем три дня, так что в целом получится около недели, ну, может, чуть меньше. Сегодня у нас вторник. А значит, если повезет, получишь в пятницу. Но скорее всего – только в понедельник.

Билли побледнел.

– Билли, – начал я, – скажи честно, у тебя проблемы, верно?

– Просто задолжал одному парню, вот и все, – ответил он. – Говорит, я должен отдать ему завтра.

– Ну а ты скажи ему, что это невозможно, – посоветовал я. – Объясни ему, по каким причинам, уверен, он поймет.

Билли окинул меня выразительным взглядом. Было очевидно, что парень, о котором шла речь, никаких отговорок не примет.

– Извини, – пробормотал я. – Но быстрее никак не получится.

– А ты не сможешь уговорить свою фирму одолжить мне денег? Я отдам сразу, как только получу.

– Но, Билли, – возразил я, – речь идет о ста пятидесяти тысячах фунтов. У нас таких денег в свободном обращении нет.

– Ну, хотя бы сотню, – умоляюще протянул он.

– Нет, – твердо ответил я. – Даже сотни не получится.

– Ты не понимаешь! – в отчаянии воскликнул он. – Деньги нужны мне завтра, к вечеру. – Он уже почти плакал.

– Почему? – спросил я. – Откуда у тебя образовался такой большой долг?

– Не могу тебе сказать! – Он уже почти кричал, и несколько голов повернулись в нашу сторону. – Но мне нужно завтра! Ясно?

Я внимательно посмотрел на него.

– Я ничем не могу тебе помочь, – тихо произнес я. – Ладно, мне пора. Так ты все еще хочешь, чтоб я продал твои ценные бумаги и отдал деньги?

– Да, – решительным тоном ответил он.

– Хорошо, – кивнул я. – Зайду в контору и вышлю тебе письменное распоряжение. Ты его подпишешь и тут же отправишь обратно мне. Постараюсь, чтобы деньги поступили к тебе на счет в пятницу.

Он словно в трансе пребывал.

– Остается надеяться, что доживу до пятницы.

Глава 04

Я сидел в машине на служебной стоянке ипподрома и перебирал в памяти недавний разговор с Билли Серлом. И задавался вопросом: могу ли я чем-то ему помочь, и если да, то как.

Он был прав, говоря, что деньги его и что он может делать с ними все, что захочет. Вот только вряд ли ему хотелось это делать.

Он также сказал мне, что задолжал какому-то парню около ста тысяч и что жизнь его окажется в опасности, если он не отдаст долг к вечеру завтрашнего дня. Обычно я отвергаю подобные угрозы, как мелодраматическую чепуху, но после субботних событий в Эйнтри уже не был так в этом уверен.

Стоит ли рассказывать кому-то о нашем разговоре? Но кому? В полиции наверняка потребуют доказательств, а их у меня не было. С другой стороны, страшно не хотелось, чтоб Билли попал в неприятности. Жокеев, задолжавших крупные суммы, обычно подозревают в незаконных связях с букмекерами. Но, возможно, нужда в наличных не имеет ничего общего с противозаконной деятельностью. Может, Билли собрался покупать дом. Я знал – агенты по недвижимости весьма решительны и даже агрессивны в своих методах, но уж определено не станут угрожать убийством, чтоб завершить сделку.

И я решил ничего не предпринимать до тех пор, пока не удастся обсудить все с Патриком. Помимо всего прочего, я обязан уведомить его о том, что начинаю процесс ликвидации ценных бумаг Билли.

Я взглянул на часы. Уже пошел седьмой час, и контора закрыта. Придется поговорить с Патриком утром. Сейчас все равно ничего нельзя поделать, лондонские биржи и рынки уже не работают.

И я решил навестить маму.

– Привет, дорогой, – сказала она, открывая дверь. – Господи, до чего же ты худющий!

То было обычное ее приветствие, обусловленное давним патологическим страхом, что я страдаю анорексией. А началось все, когда я был костлявым пятнадцатилетним подростком, отчаянно хотевшим стать жокеем. Роста я всегда был немаленького и потому изводил себя голодом, чтоб сбросить вес. Но анорексия тут была ни при чем. Я всегда любил поесть и теперь ни в чем себе не отказывал, но, похоже, так натренировал свое тело, что оно до сих пор оставалось тощим.

Как правило, я не слишком задумывался о том, что ем, и если бы жил один, то явно недоедал бы. Но моя мамочка заботилась о том, чтоб этого не случилось. Она посылала Клаудии пакеты с едой и строгими инструкциями, настаивала, чтоб я употреблял в пищу больше белка, или больше углеводов, или больше чего-то там еще.

– Привет, мам, – ответил я, игнорируя ее замечание, и чмокнул в щеку. – Как поживаешь?

– Ни шатко ни валко, – ответила она, тоже как всегда.

Она все еще жила близ Челтенхема, но не в том большом доме, где я вырос. Его, увы, пришлось продать после скандального развода родителей, непременным условием которого стала дележка имущества и денег ровно пополам. И нынешний дом моей мамы представлял собой скромный побеленный коттедж, затерявшийся на самом краю небольшой деревни к северу от ипподрома. Две спальни, ванная комната наверху и одна большая комната внизу, объединяющая функции кухни, столовой и гостиной сразу. Оба эти уровня соединялись между собой узкой винтовой лестницей в углу, доступ на которую перекрывала у подножья небольшая дверца со щеколдой.

Коттедж идеально подходил для вынужденно одинокой жизни, но я знал, как тоскует мама по прежним временам, когда она была гостеприимной хозяйкой в большом доме – эту роль она играла на протяжении всего моего детства.

– Как поживает твой отец? – спросила она.

То был вопрос, продиктованный скорее правилами приличия, а не истинным желанием получить информацию. Наверное, она думала, что мне понравится такой подход.

– О, с ним все в порядке, – ответил я, тоже выполняя свой долг. По крайней мере, я думал, что в порядке. Я не говорил с ним недели две, если не больше. Нам с отцом особенно не было о чем говорить.

– Вот и хорошо, – заметила она, но я знал: говорит она это лишь для проформы. И был почти уверен, что мама сказала бы «хорошо», даже если б я сообщил ей, что отец находится на смертном ложе. Но она хоть спросила, поинтересовалась, чего он никогда не делал.

– Купила тебе филе на обед, сделаю стейк, – сказала она, вернув разговор в привычное русло. – И еще приготовила профитроли для пудинга.

– Замечательно, – сказал я. И был вполне искренен. Всякий раз, собираясь навестить маму, я обычно не ел весь день, зная, что вечером меня накормят вкусной и высококалорийной едой, а к этому времени я уже изрядно проголодался.

Я пошел в гостевую спальню, где снял костюм и переоделся в джинсы и свитер. Достал из кармана мобильник и бросил его на кровать. Все равно здесь он бесполезен, близость к Клив-Хилл сказывается на связи и сигнал почти не проходит. По крайней мере, хоть отдохну от назойливых звонков.

Спустился вниз и увидел, что мама стоит у плиты, и из кастрюль и сковородок валит пар.

– Можешь налить себе стаканчик вина, – бросила она через плечо. – Я уже выпила один.

Я подошел к старинному буфету, который некогда стоял у нас в столовой большого дома, и налил себе бокал «Мерло» из раскупоренной бутылки.

– Как Клаудия? – спросила мама.

– Спасибо, хорошо, – ответил я. – Передает тебе привет.

– Чего не приехала с тобой?

«Да, – подумал я, – она должна была бы приехать. Было время, когда мы с ней не могли прожить друг без друга и одной ночи, но теперь страсть, похоже, поутихла. Возможно, так всегда происходит после шести лет совместного проживания».

– Уже давно пора сделать ее честной женщиной, – заметила мама. – Тебе давно пора жениться и завести детишек.

Неужели?..

Вопреки тому, что произошло с моими родителями, я всегда верил, что когда-нибудь непременно женюсь и обзаведусь семьей. Несколько лет назад я обсуждал эту перспективу с Клаудией, но та отвергла ее на корню, сказав, что брак – это для людей скучных, что от детей одни неприятности, что замужество не для художников, подобных ей, которые раздвигают границы существования и воображения. «Интересно, – подумал я, – придерживается ли она до сих пор того же мнения? Никаких намеков на желание надеть на палец кольцо, никакого воркования над младенцами других. Но если б даже все это было, стоит ли мне жениться на ней?»

– Однако ты и папа подали не слишком удачный пример в этом смысле, – бездумно ляпнул я.

– Ерунда, – она обернулась, посмотрела мне прямо в глаза. – Мы прожили вместе тридцать лет, подарили тебе жизнь. Я бы назвала это вполне удачным браком.

– Но вы же развелись… – удивленно протянул я. – И цапались все время, жили как кошка с собакой.

– Может, и так, – ответила она, вернувшись к кастрюлям. – Но брак все равно был удачный. И я ничуть о нем не жалею. – Я был поражен. Должно быть, смягчилась под влиянием возраста. – Нет, – продолжила она. – Не жалею ни секунды. Иначе бы тебя не было на свете.

Что я мог сказать на это? Ничего. Я и не сказал.

Она снова обернулась ко мне.

– И теперь мне очень хочется внуков.

«Ага, вон оно что, – подумал я. – Это причина».

К тому же я был единственным ребенком.

– Тогда вам следовало завести побольше детей, – со смехом заметил я. – Нет смысла складывать все яйца в одну корзину.

Мама стояла совершенно неподвижно, и только тут я заметил, что она вот-вот заплачет.

Я поставил бокал на кухонный стол, шагнул к ней, крепко обнял за плечи.

– Прости, – пробормотал я. – Мне не следовало этого говорить.

– Ничего, – ответила она. Потянулась за салфеткой, промокнула глаза. – Никогда не знаешь…

– Не знаешь что?

– Ничего. Забудем об этом.

Нет, не «ничего», раз по прошествии стольких лет она оплакивает это.

– Будет тебе, мам, – сказал я. – Что-то тебя беспокоит, я же вижу. Валяй, выкладывай.

Она вздохнула.

– Мы хотели больше детей. Много детей. Ты был первенцем, и мы ждали тебя очень долго, были женаты уже восемь лет, когда ты появился на свет. Я так обрадовалась, что у меня мальчик. – Она улыбнулась, погладила меня по щеке. – Но потом выяснилось: что-то внутри у меня не так и больше детей не будет.

Теперь уже я почти что плакал. Мне всегда так хотелось братьев и сестер.

– Мы пытались, конечно, – продолжила она. – И однажды я снова забеременела, но на третьем месяце произошел выкидыш. И я тогда едва не умерла.

И снова я не знал, что сказать, а потому промолчал. Просто еще крепче обнял ее.

– Вот причина, по которой мы были так несчастливы в браке, – сказала мама. – Отец все больше злился, потому что я не могу иметь детей. Глупец. Да, что-то не так было у меня со здоровьем, но что я могла тут поделать, верно? Я изо всех сил старалась сохранить наш брак, но… – Она умолкла.

– О, мамочка. – Я снова сжал ее в объятиях. – Как же все это ужасно!

– Ничего, все в порядке. – Она отстранилась от меня, подошла к плите. – Все это было так давно!.. И картошка переварится, если я сейчас не сниму ее с огня.

Мы сидели за кухонным столом, и я наелся до отвала, просто до полного изнеможения.

Желудок был полон, но мать не оставляла попыток впихнуть в меня еще еды.

– Ну, еще одну профитроль? – спросила она и занесла полную ложку над моей тарелкой.

– Мам… – пробормотал я. – Я сыт. Не в силах больше проглотить и крошки.

Она смотрела разочарованно, но на самом деле я съел гораздо больше, чем ел обычно, даже в этом доме. Старался доставить ей удовольствие, но больше просто не лезло. Казалось, еще один глоток – и желудок просто лопнет. Она же не ела почти ничего.

Если я смолотил гигантский кусок говядины с целой горой картофеля и овощей, мама клевала с тарелки, как птичка, и большую часть своей порции мяса скормила толстому серому коту, который мурлыкал и терся о ее ноги на протяжении всей трапезы.

– Не знал, что ты завела кошку, – сказал я.

– Я и не заводила, – ответила она. – Это он сам завелся. Заявился как-то однажды вечером и с тех пор не уходит.

Неудивительно, если мама потчует его говяжьей вырезкой.

– Иногда пропадает на несколько дней, а то и на неделю, потом обязательно возвращается.

– А как его зовут? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответила мама. – Ошейника на нем не было. Он в доме гость, не жилец.

В точности как я. Прихожу сюда наесться до отвала.

– Завтра снова на скачки? – спросила она.

Апрельские скачки в Челтенхеме продолжались два дня.

– Да, посмотрю несколько первых забегов, – ответил я. – Но с утра придется немного поработать. Захватил с собой компьютер. Можно использовать твой телефон для подключения к Интернету?

– Конечно, можно, – ответила она. – А во сколько ты хочешь уйти? Нет, я тебя не тороплю, но завтра днем у нас состоится заседание исторического общества.

– Первый забег в два, – сказал я. – Так что отправлюсь около двенадцати.

– Тогда приготовлю тебе ленч. Чтобы поел перед отъездом.

Сама мысль о еде казалась просто невыносимой. К тому же я знал, что утром она подаст полноценный английский завтрак.

– Нет, спасибо, мам, – сказал я. – Я встречаюсь с одним клиентом за ленчем.

Она покосилась на меня, всем видом давая понять: сынок, ты врун.

И была права.

– Не нравится мне все это, но, раз он просит, мы должны выполнять, – сказал Патрик, когда в восемь утра я позвонил ему по домашнему телефону. – Попрошу Диану, пусть займется прямо сейчас. – Диана была одной из его помощниц, той самой, которая недавно получила квалификацию НФК. – Ты сегодня опять в Челтенхеме?

– Да, – ответил я. – Но посмотрю только первые три забега.

– Попробуй поговори еще раз с Билли Серлом. Вразуми его.

– Попробую, – обещал я. – Но он настроен решительно. И даже вроде бы напуган.

– Все это выглядит как-то подозрительно, – заметил Патрик. – Но мы обязаны выполнять пожелания клиента. И не можем всякий раз взваливать ответственность на вышестоящие инстанции, они не поощряют неразумных действий с нашей стороны.

– Да, но мы обязаны сообщать о каждом случае, который выглядит противозаконным, на наш взгляд.

– Разве у тебя есть доказательства того, что он затеял что-то незаконное с этими своими вложениями?

– Нет. – Я выдержал паузу. – Интересно знать, нарушать правила скачек – тоже противозаконно?

– Вводить в заблуждение людей, делающих ставки, незаконно. Помнишь тот случай в Бейли, несколько лет назад?

Я помнил. Еще как помнил!

– Билли сказал, что задолжал какому-то парню. Вроде бы ему нужно отдать сто кусков. Это очень большой долг. Может, он в сговоре с каким-то букмекером?

– Играть на тотализаторе – это не противозаконно, – заметил Патрик.

– Может, и нет, – согласился я. – Но профессиональным жокеям строго-настрого запрещается делать ставки на скачках.

– Это не наши проблемы, – сказал он. – И когда станешь задавать вопросы Билли Серлу, умоляю, будь осторожен. Ведь мы обязаны соблюдать конфиденциальность в делах с нашими клиентами.

– Конечно. Ладно, увидимся в конторе завтра.

– Хорошо, – ответил Патрик. – И да, вот еще что. Вчера звонил тот полицейский, спрашивал тебя.

– На мобильник он мне позвонить не мог. Эта чертова штуковина здесь не ловит. Мать живет в дыре, где сигнал не проходит.

– Теперь это все неважно, поскольку он был очень груб с миссис Макдауд, и та отказалась дать ему твой номер. Просто сказала ему, что ты недоступен.

Я рассмеялся. Добрая старая миссис Макдауд, одна из наших бесстрашных секретарш в приемной.

– Так чего он хотел? – спросил я.

– Вроде бы они хотели, чтоб ты вместе с ними сходил на квартиру Геба. Что-то такое, связанное с его убийством. – Он продиктовал мне номер полицейского, я вбил его в память своего телефона. – Позвони ему, ладно? Не хочу, чтоб миссис Макдауд арестовали за противодействие полиции.

– Ладно, – сказал я. – Тогда до завтра.

И я тут же набрал номер старшего инспектора Томлинсона.

– А, мистер Фокстон, – бросил он. – Рад, что вы позвонили. Как самочувствие?

– Лучше не бывает, – ответил я, несколько удивленный тем, что он задал этот вопрос.

– А ваша нога в порядке?

– Простите?

– Палец, – пояснил он. – Секретарша сказала, что вам делали операцию. Удаляли вросший ноготь.

– А, это. – Я с трудом подавил смешок. – Спасибо, палец в полном порядке. Чем могу помочь?

– Скажите, у мистера Ковака были финансовые затруднения? – спросил он.

– В каком смысле?

– Ну, были ли у него долги?

– Насколько мне известно, нет, – ответил я. – А почему вы спрашиваете?

– Скажите, мистер Фокстон, вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтоб посетить вместе с нами дом мистера Ковака? Я бы хотел обсудить с вами кое-что, к тому же вы являетесь его душеприказчиком. И на то, чтоб изъять некоторые необходимые для расследования предметы из его квартиры, необходимо ваше разрешение. Могу выслать за вами машину.

Я вспомнил, что сегодня должен остаться в Челтенхеме.

– Может, лучше завтра?

– Ну, конечно, – ответил он. – В восемь утра пойдет?

– В восемь утра будет в самый раз, – ответил я. – Я подъеду.

– Так высылать за вами машину?

«Почему бы и нет», – подумал я.

– Да, это было бы замечательно.

Придется мне похромать для виду.

Билли Серл был не в настроении объяснять, почему ему так срочно понадобились деньги.

– Просто положите эту чертову наличку на мой счет! – рявкнул он.

Все дружно повернули головы в нашу сторону. Мы стояли на террасе перед весовой, скоро должен был начаться первый забег.

– Ради бога, Билли, успокойся, – тихим, но твердым голосом произнес я.

Не помогло.

– И вообще, какого черта ты здесь делаешь? – заорал он. – Ты должен быть в конторе, собирать мои гребаные бабки!

В нашу сторону повернулись еще несколько голов.

Инструкции Патрика соблюдать конфиденциальность не прошли.

– Послушай, Билли, я всего лишь хочу помочь.

– Не нужна мне твоя чертова помощь! – Он скривил губы и выплевывал каждое слово, брызгая слюной.

Журналисты, прибывшие освещать скачки, подошли поближе.

Я наклонился к самому его уху и, понизив голос, проговорил:

– А теперь послушай меня ты, слизняк! Тебе нужна помощь, это ясно, и я на твоей стороне. – Я на секунду умолк. – Так что позвони мне, когда успокоишься. Деньги будут в банке на твоем счету в пятницу.

– Я же сказал, мне нужна сотня кусков сегодня вечером, – выкрикнул Билли. Он почти плакал. – Мне нужны мои деньги сегодня!

Теперь мы были в центре внимания уже доброй половины зрителей.

– Извини, – тихо сказал я, изо всех сил стараясь сохранять чувство собственного достоинства. – Это невозможно. Деньги будут в пятницу, ну, может, в четверг, если очень повезет.

– Четверг – это слишком поздно! – крикнул он. – К четвергу я уже сдохну, ясно тебе?

Не было никакого смысла стоять вот так и спорить, пока весь мир скачек прислушивается к каждому твоему слову, и я просто отошел в сторону, видя, как наемные писаки слетаются к нам со всех сторон, точно стервятники, яростно что-то строча в своих блокнотах. Слава богу, хоть Мартина Гиффорда, этого пятизвездочного сплетника, нигде не было видно, но, без сомненья, к концу дня ему будет известно все до мелочей.

– Ты что, убить меня хочешь?! – заорал мне вслед Билли.

Я проигнорировал этот выпад и продолжил свой путь к парадному кругу, где народу сейчас было немного и откуда я рассчитывал позвонить в контору и узнать, как там продвигаются дела с ликвидацией ценных бумаг Билли.

К телефону подошла миссис Макдауд. Патрик и Грегори предпочитали не отвечать на звонки из телефонов-автоматов и безликие голосовые сообщения. «Наши клиенты предпочитают иметь дело с живыми реальными людьми», – говорили они. А потому и наняли миссис Макдауд и миссис Джонсон – отвечать на телефонные звонки.

– Что вы сказали этому полицейскому? – первым делом спросил ее я. – Он был так любезен со мной, даже странно.

– Сказала, что вам удаляют вросший ноготь.

– Но почему?

– Да потому, что он был чертовски груб со мной! – раздраженно ответила она. – Говорил со мной, точно я какая-то уборщица в офисе, вот я и сказала ему, что вы недоступны. Ну, тут он и прицепился, почему это, дескать, недоступен. И пришлось сказать ему, что вы были без сознания после операции. Тогда мне показалось это неплохой идеей, но этот чертов тип оказался таким настырным. Потребовал объяснить, с чего это ты вдруг без сознания, ну и тогда я сказала, что вам делали операцию по удалению вросшего ногтя на большом пальце ноги. Просто не могла придумать ничего более серьезного, ляпнула первое, что пришло в голову. Что еще могло случиться с таким парнем, как вы?

– Знаете, миссис Макдауд, если мне когда-нибудь понадобится алиби, обещаю, позвоню только вам, – сказал я. В тот момент мне и в голову не могло прийти, что алиби действительно понадобится мне, причем очень скоро. – А теперь нельзя ли мне поговорить с мисс Дианой?

Она соединила меня.

Продажа ценных бумаг Билли Серла продвигалась гладко, хоть и со значительными потерями в цене – особенно по недавно приобретенным мною для него облигациям. Но какое мне было до того дело? Да, наверное, никакого, потому как Билли сам это заслужил. Впрочем, я тут же укорил себя за эти неподобающие НФК мысли. Поблагодарил Диану и повесил трубку.

– Привет, любовничек, – раздался голос у меня за спиной. – Небось звонишь моей сопернице?

– Прекрати сейчас же! – с деланым возмущением воскликнул я. – Пойдут сплетни, пересуды.

Джен Сеттер привалилась к моей спине.

– Ну и пусть себе болтают, – проворковала она, затем крепко обняла меня и прижалась уже всем телом. – Хочу тебя!.. – страстно шепнула она мне на ухо.

Уже второй раз за последние два дня она заигрывала со мной на людях, причем вполне откровенно, не в шутку, а на полном серьезе. Возможно, она и не шутила, и это могло превратиться в проблему. Мне всегда импонировал дружеский флирт с Джен, но лишь потому, что я знал: за этим не стоит ничего серьезного, все это лишь болтовня без перспективы физической близости. Однако теперь, похоже, ставки поднялись на несколько пунктов.

Я снял ее руки с моей талии, повернулся лицом к ней.

– Веди себя прилично, Джен, – строго сказал я.

– Это с какой такой стати? – спросила она.

– Да потому, что так надо. – Она скривила губы, точно ребенок, который вот-вот заплачет. – Для начала, я слишком для тебя молод.

– О, спасибо за комплимент, – сердито сказала она и отступила на шаг. – Ты определенно знаешь, как заставить женщину почувствовать себя желанной.

Насмешки в ее голосе не было, она обиделась по-настоящему.

– Послушай, – начал я, – ты уж извини, но лично я никогда не собирался выпускать эту ситуацию из-под контроля.

– А ничего и не вышло из-под контроля, – сказала она. – Все остается так, как было. Ничего не изменилось.

Но мы оба понимали, что изменилось и возврата к прежним отношениям уже нет.

– Вот и замечательно, – сказал я.

Она злобно улыбнулась.

– Но только дай знать, если передумаешь.

– Обязательно. – Я улыбнулся в ответ. – Кто из твоих сегодня бежит?

– Никого, – ответила она. – Почти все мои уже отбегались, до лета, по крайней мере. – Помолчав, она добавила: – Я и пришла-то сегодня только потому, что рассчитывала увидеть тебя здесь.

Я стоял и молча смотрел на нее.

– Мне очень жаль, – выдавил я наконец.

– Да, – вздохнула она. – И мне тоже.

Почетный полковник Джолион Вестроп Робертс, орденоносец и младший сын графа Бэлскота, ждал меня на трибунах, на том же самом месте, где мы встретились с ним вчера.

– А, Николас, – воскликнул он, когда я поднялся по ступенькам посмотреть первый забег. – Очень надеялся увидеть вас здесь сегодня.

– Добрый день, сэр, – ответил я, вместо того чтоб обратиться к нему «мистер Робертс». Я знал, что он обожает формальности. – Чем могу служить?

– Ну, – протянул он с тихим смешком, – от души надеюсь, что вы сможете помочь. Но, может, помогать и не придется. Вы понимаете, о чем это я?

– Нет, сэр, – ответил я. – Не знаю, о чем это вы. Вы же пока что мне ничего не объяснили.

Он снова рассмеялся, как-то нервно.

– Как я уже говорил вам вчера, – начал он, – беспокоиться совершенно не о чем. По крайней мере, я надеюсь, что так. Возможно, просто напрасно отнимаю у вас время. И потом мне бы не хотелось вовлекать кого бы то ни было в неприятности. Правильно?

– Но, сэр, – возразил я, – откуда мне знать, правильно или нет, если вы не говорите, в чем, собственно, дело? Что конкретно вас беспокоит?

Несколько секунд он стоял молча, глядя через мою голову на ипподром, точно решая, продолжать или нет.

– Грегори, – вымолвил он наконец. – Меня беспокоит Грегори.

– А что с Грегори? – спросил я. Временами нас всех беспокоил Грегори. Он слишком много ел, не занимался физическими упражнениями, если не считать, конечно, ежедневных его прогулок в дальний конец Ломбард-стрит, куда он ходил в ресторан съесть сытный ленч.

– Да, возможно, и ничего, – повторил Джолион Робертс. Притопнул ногой и засмущался. – Лучше забудьте все, что я только что говорил.

– Может, вас беспокоит здоровье Грегори? – спросил я.

– Его здоровье? – удивился мистер Робертс. – Но с какой стати меня должно волновать его здоровье?

– Тогда что же вас волнует?

Джолион Робертс выпрямился во все свои шесть футов три дюйма. Рост у него был поистине гренадерский – в самый раз для полковника, награжденного Военным крестом за храбрость, проявленную еще в молодости во время войны за Фолкленды.

– Меня беспокоят его суждения.

Мой запланированный ранний отъезд из Челтенхема оказался под угрозой – я отчетливо осознавал это, продвигаясь вместе с мистером Робертсом в самый дальний и тихий уголок зала в баре, где подавали дары моря. Самое подходящее место для приватных разговоров. Когда у клиента, особенно с таким большим инвестиционным портфелем, как у младшего сына графа Бэлскота, возникают сомнения в правильности суждений одного из главных партнеров по бизнесу, торопиться домой не следует.

– А теперь, сэр, – начал я, когда перед нами поставили тарелки с креветками в розмариновом соусе и с копченой семгой, – по какой такой причине вы подвергаете сомнению суждения Грегори Блэка? И почему говорите об этом мне?

– Да, может, и ничего такого, – снова пробормотал он. – Грегори был так добр ко мне все эти годы, очень добр. Почти уверен, что ничего такого…

– Тогда почему бы не рассказать мне? А там рассудим.

– Да, – медленно кивнул он. – Думаю, вы можете рассудить. Вы всегда были на коне. Это ведь я рекомендовал вас в «Лайал энд Блэк», вы не знали?

Я не знал. И был польщен. Неудивительно, что они приняли меня столь охотно, чуть ли не с распростертыми объятиями.

– Спасибо вам, сэр, – сказал я. – Я этого не знал.

– О, да, – кивнул мистер Робертс. – Я заприметил вас еще восемнадцатилетним юнцом, когда вы выиграли забег на лошади моего кузена в Чепстоу. Потрясающая была скачка. Помню, я еще тогда сказал кузену: «Этот парень – будущий чемпион». Чертовски обидно, что вы так покалечились.

«Да уж, – подумал я, – чертовски обидно».

– И все же расскажите мне о Грегори Блэке, – я решил вернуть разговор в нужное русло.

– Да, может, ничего такого и нет, – снова завел он свою песню.

– Вот что, сэр, полковник Робертс, – строго заметил я. – Вы только что говорили мне, что подвергаете сомнению какие-то его суждения. Обещаю, все, что вы скажете, останется строго между нами.

По крайней мере, я надеялся сохранить сказанное им в тайне. Независимые финансовые консультанты должны следовать строгим правилам. И действовать в соответствии с определенными принципами поведения. И я не смогу, просто не имею права утаивать информацию, если она затрагивает интересы нашей фирмы или другого НФА, тем более если это мой босс.

Он все еще мялся, видимо не зная, с чего начать.

– Это относится к вашим инвестициям? – спросил я.

Снова молчание.

– Вам не понравилось нечто, что Грегори попросил вас сделать?

Он рассеянно съел несколько креветок, задумчиво хмуря брови.

– Он мог и ошибаться, – выдавил Робертс наконец.

– Кто мог ошибаться? Грегори Блэк?

Мистер Робертс поднял на меня глаза.

– Нет, – ответил он. – Мой племянник. Бенджамин.

Я уже совсем ничего не понимал.

– И в чем же ошибался ваш племянник?

– Он посетил этот участок и рассказал мне, что там нет ни домов, ни завода, что никакие строительные работы там не ведутся. Вообще-то, он назвал это огромной свалкой с горами гниющих отходов, загрязняющих среду тяжелыми металлами и какими-то вонючими лужами. И чиновник из местных недвусмысленно дал понять, что удалить эти ядовитые отходы обойдется дороже, нежели стоимость самого этого участка.

– Прошу прощения, но при чем тут Грегори Блэк? – спросил я.

– Он посоветовал мне инвестировать в этот проект.

– Какой проект?

– Болгарский проект, – ответил он. – Дома, магазины и новый завод по производству энергосберегающих электроламп.

Я смутно помнил, как обсуждался этот проект несколько лет тому назад в кабинете у Патрика во время одного из еженедельных совещаний. И тогда, если не ошибаюсь, его отвергли как слишком рискованную инвестицию, чтоб рекомендовать нашим клиентам. Но это еще вовсе не означало, что Грегори считал его таковым. Имена Патрика и Грегори значились в названии нашей фирмы, но каждый из них ценил свою независимость, даже друг от друга.

– А вы уверены, что ваш племянник посетил то самое место?

– Он так говорит. Говорит, что не ошибся. Участок, на котором должны были появиться сотни новых жилых домов и магазинов, есть не что иное, как огромная свалка промышленных отходов. Одно время даже шли разговоры, что его использовали для захоронения ядерных отходов, еще при Советском Союзе.

– И сколько же вы вложили в это предприятие? – спросил я.

– Не так уж и много, – ответил он. – В целом семейный трастовый фонд инвестировал в этот проект около пяти миллионов. Фабрику решили назвать Электроламповым заводом имени Бэлскота, в честь отца. Я видел чертежи, фотографии, макеты, документацию. Проект должен был стать грандиозным социальным экспериментом в деле развития одного из самых отсталых регионов Евросоюза. В него было вложено немало денег от Евросоюза.

Может, для Джолиона Робертса и его семейного трастового фонда сумма в пять миллионов и не являлась столь уж значительной, но для большинства людей – это целое состояние.

– И на этих фотографиях были показаны новые дома и сам завод?

– Да. Кроме того, эти дома были в стадии возведения, – ответил он. – И показывал мне их Грегори Блэк. Но чему я должен верить, тем фото или снимкам, которые сделал мой племянник?

– Тут должно быть какое-то очень простое объяснение, – сказал я. – Почему бы вам не пойти и не спросить Грегори напрямую? Уверен, он инвестировал ваши деньги самым выгодным образом.

– Я уже обращался к нему, и он сказал, что все это глупости, заверил, что завод строится. Но Бенджамин стоит на своем. Говорит, что никакого Электролампового завода имени Бэлскота в Болгарии не существует.

– Так чего же вы от меня хотите? – спросил я.

– Узнать правду.

– Но почему именно я? Если вы решили, что тут пахнет крупным мошенничеством, надо обращаться в полицию или в финансовые регулирующие органы.

С минуту он сидел и молча смотрел на меня.

– Потому что я вам доверяю, – ответил он.

– Но вы же меня почти не знаете.

– Знаю гораздо лучше, чем вы себе представляете. – Он улыбнулся. – Наблюдал за каждым вашим шагом в карьере с того момента, как вы победили в скачках на лошади моего кузена. Я, знаете ли, всегда гордился тем, что могу отличить плохих парней от хороших. Поэтому так и беспокоит меня этот проект. Ведь это именно я убедил своего брата, виконта Шеннингтона, что семейный фонд должен инвестировать средства во что-нибудь стоящее. И мне непременно нужно знать, что там происходит.

– Видите ли, сэр, – начал я. – В мои обязанности входит сообщать начальству о тех случаях, где выявляется мошенничество, даже искажения в репрезентации того или иного проекта с инвестициями.

– М-м… понимаю, – протянул он, поглаживая подбородок. – Нам с братом меньше всего хотелось бы, чтоб доброе имя Робертсов трепали в судебных инстанциях. Сам он склоняется к тому, что следует просто вывести инвестиции из проекта, не объясняя ничего. Однако… – Тут он снова умолк.

– Вы чувствуете свою ответственность? – предположил я.

– Вот именно, – кивнул он. – Но я бы предпочел, чтоб вы хранили молчание. Если это действительно мошенничество, то, честно говоря, не хотел бы, чтобы люди узнали, какую глупость я допустил.

– В особенности ваш брат.

Он заглянул прямо мне в глаза и улыбнулся.

– Вижу, на вас можно положиться. Вы еще и умны.

– Но мне придется переговорить об этом с Грегори, – сказал я.

– А нельзя ли выяснить все, никому пока ничего не говоря? Уверен, что вы с вашим острым нюхом на доброкачественные инвестиции сразу сможете отличить протухшее яйцо от нормального.

Я рассмеялся.

– Думаю, вы преувеличиваете. Нюх у меня вовсе не такой острый.

– Просто уверен, что это так, – сказал Джолион Робертс. – У меня есть друг, он рассказывал, какие деньги вы помогли заработать на инвестициях в театры и фильмы.

– Просто повезло, – скромно заметил я.

– Да, – улыбнулся он. – Повезло, как в свое время Арнольду Палмеру.

Я недоуменно уставился на него.

– Вы еще слишком молоды, – с улыбкой заметил Робертс. – Арнольд Палмер – это гольфист.

– И что же? – спросил я.

– Когда однажды репортер спросил, почему ему так везет в гольфе, он ответил: «Занятная получается штука. Чем больше я тренируюсь, тем чаще везет».

Но мое везение, похоже, подходило к концу.

Глава 05

Верный своему обещанию, старший инспектор Томлинсон в четверг прислал за мной машину и ровно в восемь утра, когда мы подъехали к дому Геба Ковака, уже поджидал меня там, на квартире.

– О, доброе утро, мистер Фокстон, – сказал он, открывая входную дверь и протягивая мне руку. – Ну, как сегодня ваш пальчик?

– Замечательно, – вполне искренне ответил я. – Совсем не болит.

Я совсем забыл, что надо прихрамывать.

– Жуткая, доложу вам, штука эти вросшие ногти, – сказал он. – Несколько лет назад сам страдал. Боль была просто невыносимая.

– Я в этом смысле везунчик, все заживает быстро, как на собаке, – сказал я. – Итак, чем могу помочь?

Он отступил в сторону, и я прошел мимо него в прихожую квартиры Геба. Я все еще считал ее квартирой Геба, хотя формально она принадлежала теперь мне или будет принадлежать в скором времени.

– Так вы уверены, что у мистера Ковака не было никаких личных финансовых проблем? – спросил детектив, затворив входную дверь.

– Нет, не уверен. Но у меня нет никаких оснований полагать, что они у него были. А почему вы спрашиваете?

Он подвинул ко мне стопку бумаг.

– Что это? – спросил я.

– Банковские выписки по кредитным картам, – ответил старший инспектор.

– И что с того?

– У мистера Ковака было более двадцати кредитных карт, и, согласно этим выпискам, на момент его смерти по этим картам он задолжал около ста тысяч фунтов.

Я просто ушам своим не верил. И не только потому, что у Геба столько долгов, но что все они скопились на кредитных картах. Уж если кто и знал, как это сложно и дорого – получить кредит на пластиковую карту, так это финансовый консультант. Среднегодовой процент по кредитным картам обычно составляет от шестнадцати до двадцати, иногда даже до тридцати. А потому брать деньги в долг по кредитной карте – это вообще полное безумие. По такому большому долгу ему приходилось выплачивать около полутора тысяч в месяц. Это составляло примерно половину месячной зарплаты Геба, после всех налоговых и страховых вычетов, разумеется.

И если у Геба накопилось долгов по кредитным картам около ста тысяч, это, в свою очередь, означало, что квартира его заложена и перезаложена. А значит, в конечном счете она перейдет не мне, а банку.

А ведь при этом в кармане у него всегда было полно наличных. Он был экстравагантен даже в тратах, постоянно ходил в обновках, обедал в дорогих ресторанах. Как-то странно все это.

– А нельзя ли мне взглянуть на них? – спросил я старшего инспектора и потянулся к бумагам.

Тот пододвинул мне кипу. Я просмотрел три или четыре выписки. Баланс на каждой кредитке был очень высок, в некоторых случаях почти дотягивал до максимума, но общая картина так и не прояснялась. Я просмотрел остальные выписки. То же самое.

– Не заметили здесь ничего необычного? – спросил я.

– А что я должен был заметить? – отозвался Томлинсон.

– За предыдущие месяцы никаких выплат по процентам. Все эти долговые обязательства, судя по этим документам, они новые.

Я перевернул одну выписку, просмотрел детализацию расходов и с изумлением обнаружил, что Геб потратил за один месяц в общей сложности сто тысяч фунтов. Причем не на какие-то там крупные покупки, то была плата за множество ставок по Интернету, за посещение сайтов казино в режиме онлайн. Чертова уйма ставок. Я просмотрел все выписки – везде то же самое. Причем по большей части ставки он делал скромные, но раз или два доходило до нескольких тысяч. И лишь немногие из тотализаторов возвращали выигранные деньги на счет, в большинстве случаев наблюдался дефицит. Словом, Геба можно было назвать не победителем, а неудачником – за один только месяц он проиграл около сотни тысяч фунтов.

Все выписки вполне недвусмысленно свидетельствовали о том, что баланс за предыдущий месяц был восстановлен полностью и вовремя. Я произвел вычисления в уме. Получалось, что, будучи должен почти сто тысяч, Геб выплатил примерно такую же сумму по своим долгам за один только март. Где же он взял столько денег? И откуда, черт побери, у него было столько времени, делать такую уйму ставок на всех этих сайтах, да еще оперируя множеством кредитных карт и работая при этом в «Лайал энд Блэк»? Нет, это просто уму непостижимо.

Как говорила Клаудия, никогда не знаешь, на что способен твой лучший друг. Возможно, именно такая вот заядлая игра онлайн на тотализаторе и стала причиной убийства Геба? Но с другой стороны, поступления на его счет в случае выигрышей были весьма скромны – из-за таких денег не убивают.

– Я бы хотел, чтоб вы взглянули еще на несколько вещей, – сказал инспектор. – Может, поможете мне разобраться?

Он развернулся и пошел по коридору, затем свернул влево, к двери. Я последовал за ним.

Гостиная Геба была обставлена по-холостяцки, примерно половину помещения занимало одно большое и глубокое кресло перед огромным плоским экраном телевизора, вмонтированным в стену. В дальнем конце размещался письменный стол, с ноутбуком, принтером и тремя стопками бумаги в металлических корзинах.

Старший инспектор хотел, чтоб я взглянул на некоторые из этих бумаг.

– Нам необходимо ваше разрешение как душеприказчика мистера Ковака на то, чтоб изъять часть предметов, которые могут пригодиться в расследовании. Вот эти бумаги, к примеру. Но сперва хотелось бы знать ваше мнение.

И он протянул мне два листа бумаги, исписанные с обеих сторон колонками цифр – судя по всему, то были даты, а рядом значились какие-то суммы. Еще одна колонка состояла из заглавных букв.

– Скажите, они имеют отношение к работе мистера Ковака?

Я бегло проглядел листы.

– Сомневаюсь, – ответил я. – Они написаны от руки, а мы все делаем на компьютере. Думаю, здесь обозначены какие-то денежные суммы, – я указал на центральную вторую колонку. – Ну а эти цифры похожи на даты.

– Да, – кивнул он. – Я тоже так подумал. Но вы понимаете, что все это значит?

– Возможно, они соответствуют суммам, указанным в выписках по кредитным картам?

– Нет. Я проверял. Никакого совпадения по цифрам.

– А как насчет выписок за прошлый месяц? – предположил я. – Большинство дат относятся к прошлому месяцу.

– Мы не нашли никаких других выписок, только те, которые вы уже видели. Но некоторые из дат в этом списке значатся в выписках, а вот суммы указаны совсем другие.

– Тогда, боюсь, ничем не могу помочь, – сказал я. – Мне эти суммы ничего не говорят. К тому же они слишком малы и не могут иметь ничего общего с работой мистера Ковака. Мы оперируем тысячами, даже десятками тысяч. А здесь, по большей части, сотни. – Я еще раз взглянул на списки. – Может, третья колонка – это инициалы?

Инспектор посмотрел.

– Вполне возможно. Узнаете какие-то из них? Ну, к примеру, там могут быть указаны имена и фамилии ваших коллег, нет?

Я снова пробежал глазами списки.

– Не вижу.

– Хорошо, – сказал он, словно приняв какое-то решение. – Тогда с вашего разрешения мы забираем эти бумаги, выписки по кредиткам, компьютер мистера Ковака и все эти остальные предметы.

И инспектор взмахом руки указал на коробку, стоявшую возле стола. Я подошел, заглянул в нее. Там лежали американский паспорт Геба, телефонная книжка, настольный дневник и целая папка банковских выписок. Печальное зрелище.

– Забирайте, – сказал я. – Но известно ли вам, что через этот компьютер вы не получите доступа к рабочим файлам мистера Ковака?

– Так я и думал.

– Вернее, он мог получить доступ к офисным файлам и электронной почте через свой ноутбук, но никакой информации на хранение там не оставалось. Его ноутбук служил лишь ключом и экраном просмотра к главному компьютеру фирмы на Ломбард-стрит.

– И тем не менее, – заметил старший инспектор, – это входит в наши обязанности, просмотреть данное устройство. Возможно, в нем отыщется информация, имеющая отношение к его смерти. Надеюсь, вы не против?

– Ну, разумеется, нет, – кивнул я.

– Вот и отлично, – сказал он и уложил ноутбук в коробку к остальным предметам.

– Могу ли я сделать копии тех счетов по кредиткам, пока вы их не забрали? Ведь одна из первых задач душеприказчика сводится к тому, чтоб закрыть банковские счета и расплатиться с долгами покойного. Хотя одному Господу известно, откуда я возьму сто тысяч. Сколько денег у него в банке?

– Не так много, – ответил старший инспектор.

– Не возражаете, если я посмотрю? – спросил я.

– Ничуточки, – ответил он. – Насколько я понял из объяснений адвоката мистера Ковака, все эти деньги теперь ваши.

Я достал из коробки пачку банковских распечаток и просмотрел самые последние. Баланс был приличный, но, как и говорил старший инспектор Томлинсон, ничего похожего на сумму в сто тысяч фунтов здесь не наблюдалось. Скорее всего, лишь десятая часть. Я расправил последний банковский документ, вложил его в принтер на столе, сделал копию. А затем сделал копии со всех документов по кредиткам, а также с двух листов бумаги, исписанных непонятными цифрами и буквами, и отдал оригиналы полицейскому.

– Благодарю вас, – сказал он. – Теперь, пожалуйста, распишитесь вот на этом бланке, ну, в том, что даете нам разрешение на вывоз всех этих предметов, а я выдам вам отрывной талон.

Он протянул мне бланк, я расписался, а талон сунул в карман.

– Чертова бумажная работа, – проворчал он, забирая бланк. – В наши дни приходится быть крайне осторожным, соблюдать все до последней буковки, на тот случай, если какой-то там выскочка адвокат вдруг заявит в суде, что улики были добыты незаконным образом, а потому к рассмотрению не принимаются. Это просто кошмар какой-то, скажу я вам!

«Но все лучше, – подумал я, – нежели полицейские будут шастать где им заблагорассудится в своих ботинках двенадцатого размера и хватать все подряд без разрешения и без всяких на то оснований».

Он сложил в коробку и свои бумаги.

– А теперь, мистер Фокстон, – сказал он, – я бы попросил вас пройтись по квартире и убедиться, что мы не наделали здесь беспорядка, а заодно проверить, все ли на своих местах. Может, чего не хватает?

– Я с удовольствием посмотрю, – начал я, – но дело в том, что мне никогда не доводилось бывать здесь прежде, а потому я не знаю, как выглядела квартира до вашего появления.

– И все же, – продолжал настаивать он и указал на дверь.

Я бродил по квартире – он топал за мной по пятам, – заглянул в каждую из спален, в ванную, на уютно и удобно обставленную кухню. На мой взгляд, все вроде бы было на месте. Хотя, конечно, на самом деле вряд ли.

– Вы уже все здесь обыскали? – спросил я.

– Ну, не слишком старательно в плане материалов для судмедэкспертизы, – ответил он. – Ни полы не осматривали, ни дырки в стенах, ничего такого. Но тщательно искали все, что могло бы нам помочь узнать причину, по которой его убили. Ведь мистер Ковак был жертвой, а не преступником.

– А как вы попали в квартиру? – спросил я, когда мы шли по коридору. – На входной двери вроде бы нет следов взлома.

– В кармане брюк мистера Ковака были ключи.

Тут я снова представил, как Геб, холодный и молчаливый, лежит в холодильнике морга.

– А как насчет похорон? – спросил я.

– Что «насчет похорон»?

– Полагаю, это теперь моя обязанность – организовать похороны.

– Только после того, как коронер выдаст тело, – сказал он.

– А когда это будет?

– Пока не знаю, – ответил он. – Официальная идентификация еще не проводилась.

– Но ведь я сказал, кто он.

– Да, сэр, – иронично заметил он. – Я это знаю. И уверен, что все мы знаем, кто он такой, поскольку вы нам сказали, но вы же не родственник, да и знали его всего каких-то пять лет. Вам он мог назваться Гебом Коваком, что вовсе не означает, что это так и есть.

– А вы, как я посмотрю, очень подозрительны, инспектор.

Кажется, я это ему уже говорил.

Он улыбнулся.

– Мы все еще пытаемся разыскать его родственников, но безуспешно.

– Знаю, что он жил в Нью-Йорке до того, как переехал в Англию, – сказал я. – Но вырос в Кентукки. В Луисвилле. По крайней мере, так он рассказывал.

«Неужели я теперь даже в этом усомнился?»

– Да, – сказал старший инспектор. – Мы связывались с нашими коллегами в Нью-Йорке и Луисвилле, но пока что они не смогли найти хоть кого-то из членов семьи. Очевидно, родители его умерли.

– Так вы не знаете, когда могут состояться похороны?

– Сейчас не скажу, – ответил он. – Думаю, не раньше чем через несколько недель. Возможно, его останки придется отправлять в Соединенные Штаты.

– А я как душеприказчик тут ничего не решаю? – спросил я.

– Ну, все зависит от официальной идентификации. Пусть этим занимается коронер. А пока что, если вдруг вы вспомните что-то, что может помочь нам в расследовании, пожалуйста, позвоните мне. – И он достал из кармана визитку. – Можете звонить на мобильник. Обычно он включен, а если не дозвонитесь, оставьте сообщение.

Я положил визитку в бумажник, старший инспектор Томлинсон подхватил коробку с уликами.

– Вас домой подвезти? – осведомился он.

– Нет, спасибо. Хотел бы немного тут оглядеться. А потом пойду на автобус.

– Смотрите не перенапрягитесь с этим вашим ногтем, – сказал он. – Со мной был именно такой случай, несколько недель ушло, чтоб поправиться.

– Обещаю, буду осторожен, – кивнул я, еле сдерживая улыбку. На самом деле, выйдя отсюда, я собирался вовсе не домой, а в контору. – Вот только как я запру потом дверь?

– Ах да, – сказал он и порылся в кармане пиджака. – Я изготовил еще один ключ, так, на всякий случай. Ну, мало ли что, вдруг возникнут новые вопросы и обстоятельства и кому-то придется заглянуть сюда еще раз, что-то уточнить.

– Хорошо, – сказал я и взял ключ. – Так вы базируетесь где-то здесь поблизости? Я думал, вы из полиции Мерсесайда.

– Так оно и есть, – ответил он. – Но на всю неделю, работая по этому делу, обосновался в Паддингтон-Грин. Домой поеду только в пятницу.

– И вы дадите мне знать, когда что-то прояснится насчет похорон?

– С вами свяжется коронер из Ливерпуля, – ответил он довольно неуверенно, после чего удалился, неся под мышкой картонную коробку с потенциальными уликами.

Какое-то время я сидел за письменным столом Геба и снова рассматривал выписки по кредитным картам.

В каждой выписке я насчитал от двадцати до тридцати выходов в Интернет на сайты азартных игр, а также на веб-сайты казино. Половина из них была мне незнакома, о том, что представляют собой несколько, можно было догадаться по названиям.

Не в каждой выписке значились все сайты, но некоторые попадались во всех, причем по меньшей мере с полдюжины раз. Я начал считать. В целом у Геба было двадцать две кредитные карты, и он пятьсот двенадцать раз заходил на сайты. Общая сумма задолженности составляла девяносто четыре тысячи шестьсот двадцать шесть фунтов пятьдесят два пенса.

В целом средняя потеря по каждому заходу составляла чуть меньше ста восьмидесяти пяти фунтов. Я сверил эти данные с цифрами на листках, но, как и говорил главный инспектор, никаких совпадений тут не прослеживалось.

Меня поразило не сколько количество денег – хотя, конечно, тоже поразило, – сколько число заходов в Интернет. И снова я задался вопросом: откуда у Геба было столько времени, чтоб заходить в Интернет, делать ставки и играть онлайн, и все это в общей сложности пятьсот двенадцать раз? Я сделал подсчеты в уме. Если не есть, не спать, не работать, проводить за компьютером весь день на протяжении целого месяца, получалось, что на каждый заход он тратил около полутора часов. Нет, это просто невозможно.

Я встал и пошел на кухню.

Моя мама всегда говорила: хочешь узнать о человеке больше, загляни к нему в холодильник. Но с Гебом это не прошло. Холодильник был абсолютно пуст, если не считать пластиковой упаковки сливок и половины пачки масла с низким содержанием жиров. В буфетах тоже почти ничего – две пачки хлопьев на завтрак и полбатона хлеба, уже зачерствевшего. На разделочном столике – банка растворимого кофе и две округлой формы жестянки с надписями на боках: «ЧАЙ» и «САХАР», внутри пакетики чая и таблетки гранулированного сахара.

Я наполнил электрический чайник водой, приготовил себе чашку кофе. Отнес ее в гостиную и снова принялся изучать выписки по кредитным картам.

А потом заметил еще одну странность.

Не во всех из них значилось наверху одно и то же имя и адрес.

В одних – адрес квартиры, в других – нашей конторы на Ломбард-стрит. Ничего необычного. А вот имена и фамилии варьировались. Тоже вроде бы ничего необычного. Но отличия были.

Я снова стал просматривать выписки, раскладывая их на столе в две отдельные пачки – по адресам.

В каждой оказалось по одиннадцать выписок с одиннадцатью вариантами написания имени Геба: Геб Ковак, мистер Геб Э. Ковак, Гербет Ковак, эскв., мистер Г. Ковак, Герберт Э. Ковак, мистер Г. Э. Ковак-младший, Г. Эдвард Ковак, Берт Ковак-младший, Герберт Эдвард Ковак и мистер Берт Э. Ковак.

Не было и двух выписок с одинаковым именем и адресом.

И что тут подозрительного?..

В этот момент я вдруг услышал, как в двери поворачивается ключ. И подумал, что старший инспектор Томлинсон, наверное, что-то забыл. Но я ошибался.

Вышел в прихожую и увидел привлекательную молодую блондинку, которая протискивалась в дверь с огромным чемоданом. Увидев меня, она остановилась.

– Ты кто такой, черт возьми? – спросила блондинка с характерным южным американским акцентом.

Я уже собрался задать ей тот же вопрос.

– Николас Фокстон, – ответил я. – А вы?

– Шерри Ковак, – ответила она. – Где мой чертов брат?

Нелегко было сказать Шерри, что брат ее мертв, но больше всего ее удручила причина смерти.

Она сидела в кресле и рыдала, я пошел на кухню и приготовил ей чашку горячего сладкого чая.

Между приступами истерических рыданий она все же умудрилась сказать мне, что прилетела сегодня рано утром ночным рейсом из Чикаго. Она удивилась, даже разозлилась, что Геб ее не встретил, как обещал. Но все же сумела сама добраться до Хендона – поездом, затем на такси.

– Но откуда у вас ключ от его квартиры? – спросил я.

– Геб дал, когда я навещала его в прошлом году.

Геб и словом не упоминал о том, что в прошлом году к нему приезжала сестра, даже о том, что у него была сестра, не говорил ни разу. Но разве должен был? Ведь мы с ним были скорее коллегами, нежели близкими друзьями. Не говорил он и о том, что играет в азартные игры онлайн.

Стоит ли сообщать старшему инспектору Томлинсону, что объявился ближайший родственник Геба? Наверное, но ведь тогда он тут же примчится сюда и начнет задавать разные хитрые вопросы, а тут и дураку было понятно, что девушка, просидевшая всю ночь в кресле самолета, должна как следует отдохнуть и выспаться. Ничего, позвоню инспектору позже.

В ванной, в сушилке, я нашел чистое постельное белье и постелил ей в маленькой гостевой спальне. Затем помог подняться усталой и все еще плачущей мисс Ковак наверх, уговорил ее снять туфли и прилечь.

– Поспите немного, – сказал я, укрывая ее одеялом. – Я буду тут, где-нибудь поблизости, когда вы проснетесь.

– Но кто вы такой? – прорыдала она.

– Друг вашего брата, – ответил я. – Мы работали вместе. – Я решил пока что не упоминать о том, что ее брат оставил все свое имущество не ей, а мне. Хотя… все же непонятно, почему именно.

Шерри Ковак заснула сразу же, как только голова ее коснулась подушки. Я вернулся к столу Геба, к выпискам по кредитным картам.

Было уже начало десятого, и я набрал номер конторы с мобильного. Ответила миссис Макдауд.

– Звонит человек с вросшим ногтем, я заболел, – сказал я.

– Прогульщик! – хихикнула она.

– Нет, правда, – сказал я. – Сегодня днем меня на работе не будет. Пожалуйста, доложите мистеру Патрику, что у меня возникло срочное дело.

– Неприятности? – спросила она.

– Да нет, – ответил я. – Никаких неприятностей, просто надо срочно провентилировать один вопрос.

Я так и чувствовал: ей страшно хочется спросить, в чем дело. Миссис Макдауд нравилось быть в курсе всех событий штата, так она нас называла. Она постоянно осведомлялась о том, как поживает Клаудия, и, похоже, знала о ней больше, чем моя мать.

– Скажите-ка мне вот что, миссис Макдауд, – начал я. – Вы знали, что у Геба Ковака есть сестра?

– Конечно, – ответила она. – Шерри. Живет в Чикаго. Она и мистер Ковак близнецы. Навещала его прошлым летом.

– И вы поделились этой информацией с полицейским, который допрашивал нас в понедельник?

– Нет, – твердо ответила она. – Не поделилась.

– Позвольте узнать, почему?

– Он меня не спрашивал.

Очевидно, миссис Макдауд не слишком любила полицию.

– Пожалуйста, передайте мистеру Патрику, что сегодня я буду позже, – попросил я.

– Непременно передам, – ответила она. – И вообще хорошо, что вас сегодня здесь нет. Мистер Грегори просто рвет и мечет.

– Это из-за чего?

– Да из-за вас, – ответила она. – Он просто в бешенстве. Говорит, что вы подорвали репутацию фирмы. Жаждет вашей крови.

– Но почему? – я разволновался уже не на шутку. – Что я такого сделал?

– А вы не догадываетесь?

– Нет, – ответил я.

– Тогда почитайте на первой полосе «Рейсинг пост»…

Я пошел проверить, как там Шерри Ковак. Пряди длинных белокурых волос спадали на лицо. Я стоял в дверях и несколько секунд прислушивался к ее дыханию. Похоже, она крепко спала. Что ж, теперь это самое лучшее для нее. Ведь, когда проснется, ее ждут неприятности и ужасы реальной жизни.

Затем, стараясь ступать как можно тише, я выскользнул из дома и пошел к ближайшей станции метро, «Хендон Сентрал», в поисках магазина или киоска, где продают газеты.

И едва увидел первую полосу одной из газет, сразу понял, в чем проблема. Заголовок крупными черными буквами гласил:

«ФОКСИ ФОКСТОН И БИЛЛИ СЕРЛ ИГРАЮТ ПО-КРУПНОМУ, СТАВКА 100 000 ФУНТОВ?»

Я купил газету и, держа ее в дрожащих руках, читал прямо в магазине.

Помимо заголовка, на первой странице были размещены снимки мой и Билли, мой был сделан еще в ту пору, когда я участвовал в скачках, а потому красовался я на нем в пестрой жокейской ветровке.

Размещенная ниже статья не уступала заголовку.

«Лидирующий в Национальных скачках жокей Билли Серл был замечен вчера на ипподроме в Челтенхеме за жарким спором со своим бывшим коллегой Ником (Фокси) Фокстоном. Тема этого оживленного разговора? Конечно, деньги.

Согласно данным, полученным от нашего штатного корреспондента, работающего на скачках, в разговоре неоднократно упоминалась сумма в сто тысяч фунтов, которую Серл настойчиво требовал выплатить ему, утверждая, что деньги эти находятся у Фокстона. Свидетели слышали, как Серл спрашивал, почему он, Фокстон, хочет его убить. Может ли все это быть связано с новой работой Фокси в Сити, в финансовой фирме «Лайал энд Блэк», где он ежедневно вместе с другими сотрудниками рискует деньгами других людей на рынках ценных бумаг?

Известный тренер Мартин Гиффорд утверждает, будто бы во вторник Фокстон рассказал ему, что Герберт Ковак – человек, чье убийство привело в прошлую субботу к отмене скачек на приз «Гранд нэшнл», – лучший его друг и известный на рынке ценных бумаг спекулянт, тоже работавший в «Лайал энд Блэк». Гиффорд не исключает, что Фокстон может знать об этом убийстве больше, чем говорит.

Неудивительно, что люди вчера задавались вопросом: не связана ли эта перепалка между Фокстоном и Серлом с убийством в Эйнтри? Правила скачек категорически запрещают профессиональным жокеям делать ставки, но бывших жокеев это не касается. «Рейсинг пост» обещает держать своих читателей в курсе относительно дальнейшего развития событий».

В статье не было выдвинуто никаких конкретных обвинений против Билли Серла или меня, там задавались только вопросы. Но сам тон статьи не оставлял сомнений в том, что между нами с Биллом существовал некий криминальный заговор, который имел отношение к смерти Геба Ковака.

Неудивительно, что Грегори Блэк просто рвет и мечет.

И странно, что мой телефон еще не разрывается от гневных звонков.

«Черт… Что же мне теперь делать?»

Я позвонил Патрику на мобильный. Не хотелось звонить на один из телефонов фирмы и нарваться на Грегори – он иногда сам отвечал на звонки, когда телефоны в приемной были заняты.

– Привет, Николас, – сказал Патрик. – Я же предупреждал тебя, будь осторожнее. Слышал, что Грегори жаждет твоей крови. На твоем месте я бы пришел с повинной.

– Обязательно, – ответил я. – Но только все это – нагромождение лжи.

– Ты это знаешь, я тоже знаю. Но, к сожалению, Джо Блоггз с улицы верит тому, что написано в газетах.

– Но они совершенно исказили правду. Это нечестно и несправедливо!

– Скажи это политиканам. – Он рассмеялся. – Я уже посоветовал Грегори не верить написанному, на что он справедливо заметил, что ты, прежде всего, не имел права спорить с клиентом на людях. Он страшно рассердился.

– Да ничего мы не спорили, – пытался защититься я. – Просто Билли Серл раскричался, стал ругаться без всяких на то причин.

– Ладно, не бери в голову, – сказал Патрик. – Все уляжется через пару дней.

«Хорошо, если он прав», – подумал я.

Глава 06

Я шел к дому Геба, не чувствуя под собой ног.

Что за чертовщина!

Можно было понять, почему Билли Серл на меня сердился. Но последнее, чего ему хотелось бы, подумал я, так это чтоб организаторы скачек начали задавать ему вопросы. К примеру, зачем это вдруг ему так срочно понадобилось сто тысяч фунтов.

Я отпер дверь и поднялся наверх, проверить, как там Шерри. Она по-прежнему крепко спала. Я тихонько спустился в гостиную, где снова уселся за стол Геба, жалея о том, что не захватил с собой ноутбука. Он лежал на кухонном столе в Финчли, и меня так и подмывало съездить домой и забрать его. Вместо этого я позвонил Клаудии.

– Привет, это я.

– Привет, ты, – откликнулась она.

– Послушай, ты бы не могла привезти мой ноутбук на квартиру Геба? – спросил я. – Его сестра приехала, она не знала, что Геба убили. Сейчас спит, но мне не хотелось бы надолго оставлять ее одну. Попробую остаться и поработать здесь, но для этого мне нужен ноутбук. – Я решил пока что ничего не говорить ей о малоприятной статейке в «Рейсинг пост».

Повисла небольшая пауза.

– Ладно, – раздраженно буркнула Клаудия.

– Это не очень далеко, – решил приободрить ее я. – Возьми машину. Парковаться не надо, просто закинешь компьютер, и все.

– Ладно, – снова сказала она без всякого энтузиазма. – Но я как раз собиралась выйти.

«Черт побери, – подумал я. – Неужели от нее так многого просят?»

– А куда едешь? – спросил я.

– О, да никуда особенно, – ответила она. – Просто попить кофейку с приятелем.

– С кем это?

– Ты не знаешь, – уклончиво ответила она.

Наверное, с одним из ее дружков-художников. Я их действительно не знал, да и не хотел знать. Некоторые из них были столь же противными, как и ее картины.

– Прошу тебя, Клаудия, – твердо сказал я. – Ноутбук мне нужен для работы. – «И еще было бы неплохо подкинуть мне хоть немного денег, раз уж живешь здесь совершенно бесплатно», – подумал я. Но говорить этого не стал.

– Ладно, – снова буркнула она. – Где эта его квартирка?

Я продиктовал адрес, Клаудия обещала подвезти компьютер как можно скорей.

Я ждал и перебирал бумаги, оставшиеся на столе после того, как все остальное увез в коробке старший инспектор.

Обычный набор – квартирные счета по оплате разных услуг, чеки, журналы по оказанию финансовых услуг, документы по страховке и несколько писем личного характера. Я просмотрел их все, но никакого ключа к разгадке того, кто хотел смерти Геба или как это он умудрился спустить в азартных играх онлайн сто тысяч фунтов, не нашел.

Да и не слишком рассчитывал найти. Очевидно, полиция забрала все, что представляло в этом плане хоть какой-то интерес.

Затем я принялся обшаривать ящики стола. Их было по три с обеих сторон, в тех, что слева, хранились такие интригующие предметы, как степлер с запасными скрепками, конверты из коричневой бумаги разных размеров, бумага и картриджи для принтера, пачка маркеров разных ярких цветов, пластиковая коробочка с крупными цветными скрепками и калькулятор.

Те, что справа, оказались интереснее. Там хранилась толстая пачка оплаченных счетов, бумаги по налоговым сборам, копия американской налоговой декларации Геба, перехваченная резинкой пачка поздравительных рождественских открыток и пластиковая папка, где лежали корешки от чеков по ежемесячным зарплатам Геба в «Лайал энд Блэк».

И я не без интереса узнал, что Гебу платили больше, чем мне, – несомненно, из-за его трехлетнего опыта работы в «Дж. П. Морган Эссет Менеджмент» в Нью-Йорке, до того, как он перебрался в Лондон. Теперь, когда я остался единственным старшим помощником Патрика, можно будет поговорить с ним о повышении зарплаты.

Я перелистывал счета, но озарение так и не снизошло на меня – бумажки не помогли понять, кто же является убийцей Геба. Хотя одну характерную его черту все же удалось подметить – он любил, как выражалась моя матушка, «бросать деньги на ветер». Так она называла тех, кто тратился на ненужные покупки, всякие там роскошные безделицы, вместо того чтоб делать, как она, – копить на черный день.

Два счета-фактуры от местного туристического агентства показывали, что Геб не скупился на билеты, летал по меньшей мере два раза через Атлантику первым классом «Бритиш Эрвейз», и цена каждого билета составляла восемь тысяч фунтов. Один из них датировался прошлым месяцем, другой полет, которому уже не суждено состояться, был намечен на май. Может, он и зарабатывал больше меня в нашей конторе, но вряд ли зарплата позволяла так роскошествовать, тем более что он задолжал по кредитным картам сто тысяч фунтов.

«Может, он унаследовал кругленькую сумму от умерших родителей? Тоже вряд ли, – подумал я. – Ведь Геб сам говорил, что его отец растратил почти все семейное состояние на азартные игры. Все равно есть вероятность, что Геб спешил растратить и остальное».

Но где тогда он держал эти деньги?

Я взглянул на распечатку банковских выписок. Я сделал распечатку только для того, чтоб зафиксировать номер счета Геба и код доступа к нему, считая, что эти бумаги могут понадобиться, когда я пойду и проинформирую банк о его смерти. Последний баланс составлял немногим меньше десяти тысяч фунтов, но никаких новых поступлений, могущих быть выплатами по кредитным задолженностям, там не значилось. И уж тем более не было на счету восьми тысяч фунтов, которые он должен был заплатить агенту турфирмы за предыдущий месяц.

Стало быть, у Геба есть еще один банковский счет, вот только признаков его в столе я не нашел.

Взглянул на часы. Со времени моего звонка Клаудии прошло полчаса, а доехать сюда с Личфилд-гроув можно было минут за десять. Я пошел к двери посмотреть, может, она подъехала и стоит где-нибудь напротив дома. Но ни ее, ни «Мерседеса» видно не было.

Я проторчал в дверях еще минут пять или около того, и раздражение мое лишь нарастало. Мне совсем не хотелось снова звонить ей, но она явно начала испытывать мое терпение.

Некогда, когда я весь так и пылал желанием увидеть ее снова, я готов был простить ей опоздание хоть на полдня. Однажды я помчался встречать Клаудию в Хитроу за два часа до прилета самолета – и все ради того, чтоб не пропустить ее, когда она в толпе будет проходить через таможню.

Но теперь – причем не впервые – я уже начал подумывать: а не исчерпали ли себя наши отношения?

И вот наконец, минут через тридцать пять после моего звонка, она подъехала. Остановилась посреди дороги, опустила боковое стекло. Я перегнулся, протянул руку и взял свой компьютер с сиденья.

– Спасибо, – буркнул я. – До встречи.

– О’кей, – кивнула она и быстро отъехала.

Я стоял на дороге и махал вслед рукой, но она, даже если и видела меня, не махнула в ответ. Было время, когда при расставании мы долго-долго махали друг другу руками – до тех пор, пока не переставали видеть друг друга.

Я вздохнул. Я вложил столько эмоционального капитала в отношения с Клаудией, что одна только мысль о том, что придется порвать с ней, остаться в одиночестве, начать все сначала, не вселяла в меня особой радости. К тому же я был далеко не уверен, что хочу навсегда порвать с ней.

Клаудия все еще возбуждала меня, и секс с ней вполне устраивал, вот только случался все реже и реже. Фактически секса с ней у нас не было вот уже две недели, причем всякий раз Клаудия находила какой-то предлог. Так что пошло не так? Почему она внезапно разлюбила меня?

Наверное, у нее есть другой. Вот только кто он? Ясно, что не один из дружков-художников по колледжу. Хотя… как знать. При мысли о том, что она спуталась с кем-то из этих парней, меня просто начинало тошнить от отвращения. А вот злости почему-то не было.

Подавленный и несчастный, я вернулся в квартиру Геба и снова уселся за письменный стол, но даже наличие компьютера не помогло сосредоточиться на работе. Я сидел и думал лишь о газетной статье и о Клаудии. Примерно через полчаса позвонил ей на мобильный, но она включила автоответчик, и сообщения я оставлять не стал. Просто потому, что не знал, что сказать.

Вместо этого я вошел в Интернет и проверил свою офисную электронную почту. Ничего особенного, всякая муть, предложения от разных финансовых фирм, сулящих более высокую доходность, нежели та, что считается нормой на рынках.

И среди всего этого мусора только три деловых сообщения: первое от Дианы, подтверждающей продажу ценных бумаг Билли Серла и самый скорый трансферт денег со счета клиента фирмы в его банк. Второе от Патрика, он просил меня проанализировать новый план персональных пенсионных выплат, предоставленный одним из ведущих провайдеров, в свете нового пенсионного законодательства. И, наконец, третье от Джессики Винтер, предлагающей мне надеть пуленепробиваемый жилет, если я собираюсь зайти в контору.

На мой взгляд, это предложение было шуткой весьма дурного тона, особенно если учесть, что случилось с Гебом всего пять дней тому назад.

Я снова просмотрел почту.

Если обещанная доходность подозрительно хороша, значит, она слишком хороша, чтоб быть правдой.

И я вспомнил свой вчерашний разговор с Джолионом Робертсом в Челтенхеме. Наверное, и обещанная доходность по тому болгарскому проекту тоже оказалась слишком хороша, чтоб быть правдой? Вроде бы нет, насколько я помнил. Не тот уровень доходности, чтоб встревожиться или заподозрить неладное. К тому же все осложнялось отдаленностью места застройки и трудностями в плане добывания точной и самой свежей информации по развитию проекта. И мистер Робертс считал это ключевой проблемой.

Я уже начал было набирать фамилию «Робертс», чтоб выйти на сайт нашей компании, занимающейся этим клиентом, но затем вдруг остановился. В главном офисном компьютере хранились все файлы, каждый из сотрудников мог заглянуть в любой, каждый мог узнать, кто именно в него заглядывал. Придумано это было вовсе не для того, чтоб шпионить за нами или перекрыть тем самым доступ к этим файлам, но список посетителей того или иного сайта составить было нетрудно. К моим файлам мог запросто получить доступ тот же Патрик, открывать его хоть и изредка, но регулярно, как и все остальные файлы конторы, постоянно проверяемые и изучаемые Джессикой Винтер, нашим штатным председателем надзорной комиссии.

Если кто залезал в файл, имя его тут же высвечивалось в правом верхнем углу экрана, сохранялся также список из пяти человек, имевших последнее время доступ к этому файлу, вместе с датой и временем посещения.

У меня как у НФК были полномочия просматривать все файлы нашей конторы, но, возможно, придется затем объясняться с Грегори. Тот наверняка захочет знать, зачем это мне понадобилось влезать в файлы его клиента, в особенности столь ценного, как Робертс со своим фамильным трастовым фондом. Причем без его уведомления и именно сейчас.

Тогда я сказал себе, что лучше всего пойти прямо к Грегори и Патрику, а возможно, и к Джессике тоже, и рассказать им о разговоре с Джолионом Робертсом, а там пусть сами и займутся этим делом. Но мне не слишком хотелось обращаться к Грегори и практически обвинять его в том, что он, мягко говоря, ввел в заблуждение своего клиента.

В этом случае мне наверняка понадобится пуленепробиваемый жилет.

В отличие от Соединенных Штатов, где Комиссия по ценным бумагам и биржевым операциям, сокращенно КЦБ, придерживалась в работе режима, основанного на строгих правилах, власти Соединенного Королевства перешли к системе регулирования на базе соблюдения определенных принципов. И на меня теперь возлагалось бремя ответственности – действовать так, чтоб были соблюдены высочайшие принципы честности, открытости и целостности.

Трудно сказать, чья система лучше. Опыт показал, что ни та, ни другая не обеспечивали полной защиты от мошенничества. Да, КЦБ несколько раз расследовала деятельность Берни Мэдоффа, но так и не докопалась до признаков величайшего мошенничества в истории Америки. Все равно что сумасшедший дом, где правят безумцы-пациенты, Мэдофф три раза назначался председателем НАСДАК. И это случилось через много лет после того, как он затеял свою аферу, и после того, как КЦБ заинтересовалась деятельностью его компании.

Мэдофф умудрился уйти и прихватить с собой шестьдесят пять миллиардов – миллиардов! – долларов. А все потому, что ему удалось перехитрить установленную в США систему регуляционных правил. В то время как в Великобритании я должен был следовать не только букве закона, но и его духу.

Но разве имел я право, следуя этим благородным принципам, не сообщить тотчас же о случившемся своему начальству и надзорным службам, что клиент нашей фирмы подвергает сомнению суждения и выводы одного из ее основателей?

Возможно, и нет.

В конце концов я решил, что упомяну об этом сразу после того, как Грегори немного успокоится. А пока что проведу свое маленькое тайное расследование, как и просил меня Джолион Робертс.

Сперва я попробовал найти в поисковой системе «Гугл» «Болгарский проект по застройке», но поисковик выдал около пятидесяти пяти миллионов ссылок, причем первые две страницы не имели ничего общего с тем проектом застройки, который меня интересовал. Тогда я набрал «Болгарский проект застройки Бэлскота» – тут оказались всего две ссылки, и опять же ни одна из них не имела отношения к заводу по производству экономичных электроламп.

Затем я попробовал зайти в «Европу» – так назывался официальный сайт Евросоюза, но продвигаться по нему было еще сложнее, чем по самому континенту.

Словом, меня всюду поджидал тупик, и узнать, с кем, где и когда контактировала фирма Робертса с его фамильным трастовым фондом в Болгарии или Евросоюзе, так и не удалось.

Тогда я решил потихоньку просмотреть все записи и документы, хранившиеся в нашей конторе. Акции и облигации интенсивно покупались и продавались через Интернет в режиме онлайн, но сделки с крупными суммами фиксировались в многочисленной бумажной документации, и бумаги эти мы были обязаны хранить на протяжении минимум пяти лет. А потому контора наша была чуть ли не до потолка завалена коробками с бумагами, и где-то среди них должны были находиться документы, подтверждающие, что трастовый фонд Робертса действительно произвел пятимиллионную инвестицию в электроламповый завод Бэлскота.

Я откинулся на спинку кресла и вспомнил о Клаудии. Снова попробовал позвонить ей на мобильный, но нарвался на тот же женский голос, призывающий оставить сообщение. Теперь я уже жалел, что не сказал ей о статейке в «Рейсинг пост», когда она привезла мне компьютер. Снова попробовал позвонить и на этот раз все же оставил сообщение.

– Дорогая, – сказал я, – пожалуйста, перезвони мне сразу же, как только получишь это. Люблю, целую, пока. – И повесил трубку.

Взглянул на настольные часы Геба. Всего без четверти одиннадцать. Я пробыл здесь около трех часов, но казалось, что вечность.

Интересно, чем это была так занята Клаудия без четверти одиннадцать утра и с кем, что даже отключила свой мобильник?

Я вздохнул. Наверное, лучше не знать.

Исполняя роль душеприказчика Геба, я, используя номер счета и код доступа, отправил в банк по e-mail сообщение с информацией, что мистер Ковак мертв. И попросил оказать любезность переслать мне копии всех его счетов с указанием остатков на этих счетах.

Сколь ни удивительно, но ответ пришел почти сразу же. Они благодарили меня за прискорбную информацию и сообщали, что им нужно собрать оригиналы различных документов, прежде чем они смогут ответить на мой запрос. В том числе им необходимо свидетельство о смерти, копия завещания и официальное утверждение завещания.

Сколько же понадобится времени, чтоб собрать все эти документы?

Тут я услышал, как Шерри идет по коридору в ванную.

Мои проблемы с Билли Серлом – просто ничто в сравнении с ее проблемами.

Я взял «Рейсинг пост», вырвал первую полосу и в несколько раз сложил ее, чтоб не видеть этих слов, словно это могло уменьшить ущерб, нанесенный моей репутации и карьере. Затем сунул сложенную газету в карман и выбросил все остальное в корзину для мусора, что стояла под столом у Геба.

Там находились и какие-то другие бумаги, и я решил, что раз уж искать везде, так почему бы и не здесь?

И вывалил содержимое корзины на стол.

Среди вскрытых конвертов, пустых пластиковых чашек из-под кофе и скомканных салфеток обнаружилось множество мелких клочков бумаги размером примерно в квадратный дюйм каждый. Я свалил чашки, салфетки и конверты обратно в корзину, оставив на столе лишь горку бумажных обрывков. Очевидно, некогда они представляли собой один цельный лист, и вот я принялся складывать их. Все это походило на сборку пазла, но только без картинки на коробке, которая могла бы подсказать и направить меня.

И довольно быстро пришел к выводу, что обрывки принадлежали не одному листу, а трем. Медленно, но верно на столе передо мной вырисовывались оригиналы. Каждая страница была размером около шести на четыре дюйма, с печатным текстом и поправками, сделанными авторучкой. Я склеивал обрывки между собой прозрачной липкой лентой.

– Чего это ты там делаешь? – спросила Шерри, стоя в дверях.

Я даже подскочил от неожиданности.

– Да ничего особенного, – ответил я и развернулся в кресле лицом к ней. – Ну, как самочувствие?

– Ужасное, – ответила она, прошла в комнату и плюхнулась в большое кресло. – До сих пор не могу поверить…

Мне показалось, она сейчас снова заплачет. И никак не мог понять, образовались ли темные круги под глазами от усталости или просто от слез размазалась тушь.

– Приготовлю тебе еще чаю, – вставая, сказал я.

– Чудесно, – с вымученной улыбкой ответила она. – Спасибо.

Я пошел на кухню, вскипятил воду в чайнике. Заварил чай и отнес обе чашки в гостиную.

Шерри сидела за столом и разглядывала клочки бумаги. Я уселся на подлокотник кресла.

– Знаешь, что это такое? – спросил я.

– Конечно, знаю, – кивнула она. – Это квитанции от денежных переводов через «МаниХоум». – Она отпила глоток чая. – Один квиток на восемь тысяч, два – на пять.

– Фунтов? – спросил я.

Она взглянула.

– Нет, долларов. Обменянных на фунты.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

Она подняла на меня глаза.

– Да я все время пользуюсь услугами «МаниХоум». Немного похоже на «Вестерн Юнион», только дешевле. У них агенты по всему миру. Геб посылал мне деньги на билет через «МаниХоум».

– Так это от них квитанции?

– Нет, – уверенно ответила она. – Эти квитанции выдают, когда ты идешь забирать деньги, а не когда их посылаешь.

– Получается, Геб набрал восемнадцать тысяч долларов через «МаниХоум»?

– Да, – кивнула она.

– Когда?

Она снова внимательно посмотрела на реконструированные мной бумаги.

– На прошлой неделе, но не в один день. Восемь тысяч в понедельник, по пять – во вторник и пятницу.

– И от кого они? – спросил я.

– По ним можно узнать, лишь когда подразделением «МаниХоум» были получены эти деньги, а вот кто их прислал, не сказано. – Она снова отпила глоток. – А зачем это тебе?

– Сам не знаю, – ответил я. – Просто нашел эти обрывки в мусорной корзине.

Шерри сидела и пила чай, поглядывая на меня.

– Скажи, ты вообще зачем здесь, а? – спросила она.

– Я был другом Геба и коллегой по работе, – ответил я, достал из кармана визитку и протянул ей. – В своем завещании он назначил меня душеприказчиком. – Пока что я решил не упоминать о том, что Геб сделал меня единственным своим наследником.

– Вот уж не знала, что он оставил завещание, – сказала Шерри, взглянув на визитку. – «Мистер Николас Фокстон, магистр эконом., дипл. фин. консультант».

– Он сделал это еще пять лет тому назад, как только поступил на работу в «Лайал энд Блэк», – сказал я, не обращая внимания на перечисление моих званий. – Каждый работающий в фирме человек должен составить завещание. Старшие партнеры всегда говорят: мы не имеем права давать советы клиентам, как спланировать будущее, если сами не подаем в том примера. Но я понятия не имею, почему Геб назначил именно меня. Возможно, потому, что столы наши стояли рядом. Он только что прибыл в чужую страну, наверное, других знакомых у него больше здесь не было. Да и потом, вряд ли человек, которому только под тридцать, думает, что скоро умрет. Но мог бы назначить на эту роль и тебя, хоть ты и живешь в Соединенных Штатах.

– Пять лет назад мы с Гебом практически не разговаривали друг с другом. Я тогда даже заявила ему, что не желаю больше видеть его и слышать.

– Не слишком ли сурово? – осведомился я.

– Просто мы жутко поссорились из-за родителей. – Она вздохнула. – Все всегда происходило из-за родителей.

– Почему так? – спросил я.

Она смотрела на меня, словно решая, стоит говорить или нет.

– Наши мама с папой были довольно необычной парой. Папа зарабатывал на жизнь, если можно так выразиться, букмекером без лицензии, в подпольном тотализаторе Черчил-Даунс. Некогда он хотел стать конюхом, но присматривать за лошадьми ему не понравилось. Все свое время проводил за тем, что брал ставки от других конюхов, а также от тренеров и владельцев лошадей. Иногда выигрывал, но чаще проигрывал. Мама же работала официанткой, разносила коктейли в одном из фешенебельных отелей в центре Луисвилля. Так, по крайней мере, она всем говорила.

Она умолкла, я сидел и ждал продолжения. Сама заговорит, если захочет.

– Она была проституткой. – И Шерри снова заплакала.

– Совсем не обязательно было говорить это мне, – пробормотал я.

Она подняла на меня полные слез глаза.

– Я должна была хоть кому-то сказать, – всхлипнула Шерри. – Невозможно… так долго носить это в себе.

И вот в перерывах между рыданиями она поведала мне печальную сагу о своем с Гебом детстве. Рассказ просто потряс меня – я все эти годы просидел рядом с Гебом, ни на миг не догадываясь о том, какие тяготы ему пришлось преодолеть, чтобы добиться успеха.

Отец Геба и Шерри был к тому же еще и алкоголиком и обращался со своими детьми, как с рабами, безжалостно эксплуатируя их труд. Оба ребенка очень хорошо учились в школе, но по настоянию отца бросили ее и в шестнадцать лет пошли работать: Геб – конюхом в Черчил-Даунс, а Шерри – горничной в тот самый отель, где занималась своим ремеслом ее мамаша.

Геб восстал и сбежал в Лексингтон, в колледж, куда втайне от родителей подал документы, сдал экзамены, и его приняли на бесплатное отделение. Но дома у него не было, ночевать приходилось на улицах. Как-то один из членов попечительского совета колледжа нашел его там и предложил кров. Человек этот был финансовым консультантом, и карьера Геба определилась.

Окончив колледж, он из Лексингтона не уехал, посещал там экономическое отделение Университета Кентукки, затем перебрался в Нью-Йорк, получив работу в компании «Дж. П. Морган».

А я еще удивлялся, как это птица такого высокого полета вдруг перешла из всемирно известной фирмы к нам в «Лайал энд Блэк»! Маленькое застойное болото в сравнении с «Дж. П. Морган». Не иначе как что-то напортачил там, в Нью-Йорке?..

Тем временем Шерри прекрасно справлялась со своей работой, была замечена начальством, и ее отправили на курсы повышения квалификации. После этого она переехала в Чикаго и работала помощником управляющего в большом отеле той же сети.

Я не представлял, насколько полезной может быть для меня вся эта информация, но сидел и терпеливо слушал ее эмоциональное повествование.

– Ну а как получилось, что вы с Гебом разругались? – спросил я, когда она сделала паузу.

– Он отказался приехать в Нью-Йорк на похороны, когда отец умер. Я говорила, он должен был поддержать маму, но он отказался и еще сказал, что уж скорее приедет на ее похороны, если она скончается прямо завтра. Прямо так и сказал, этими самыми словами. И мама все слышала. Потому что я говорила с ним из машины, по громкой связи. – Она умолкла, слезы снова градом покатились по щекам. – До сих пор думаю, она поступила так из-за этих его слов.

– Поступила как? – спросил я.

– Проглотила целую упаковку тайленола. Сто таблеток.

– И умерла? – осторожно спросил я.

Шерри кивнула.

– В ту же ночь. Я нашла ее утром. – Она выпрямилась и глубоко вздохнула. – И я тогда обвинила Геба в том, что это он ее убил, и сказала, что не желаю видеть и слышать его снова.

– Сколько лет прошло со смерти родителей?

– Лет шесть или семь. – Она призадумалась. – Да, в июне будет ровно семь.

– И когда же ты передумала?

– Это ты о чем? Когда снова стала видеться с Гебом?

Я кивнул.

– Да ничего я не передумала. Он сам первым связался со мной два года назад. – Шерри вздохнула. – Пять лет не разговаривать с братом-близнецом – это долгий срок. Мне страшно хотелось пообщаться с ним, но я ведь тоже гордая. – Она умолкла на секунду-другую. – Вернее, глупая. Он написал мне на адрес отеля, и мы договорились встретиться в Нью-Йорке. А потом прошлым летом пригласил меня приехать в Англию, провести с ним отпуск. Здорово было! – Она улыбнулась. – Как в старые добрые времена. – Но улыбка почти тотчас же померкла, на глаза снова навернулись слезы. – Просто поверить не могу, что его больше нет.

Я тоже не мог.

И вот, наконец, в половине второго я появился в конторе, рассчитывая, что как раз в это время Грегори сидит где-нибудь за обильным ленчем в одном из ресторанов на Ломбард-стрит. Однако к дому под номером шестьдесят четыре я приближался с другой стороны, противоположной маршруту, которым Грегори ходил в свой излюбленный ресторан, чтоб свести шансы встречи с ним к минимуму, если он вдруг выйдет позже.

На лифте я подниматься не стал, взбежал по лестнице на четвертый этаж, приоткрыл стеклянную дверь, заглянул.

– Скажите, мистер Грегори уже ушел на ленч? – спросил я сидевшую в приемной миссис Макдауд.

– Десять минут назад, – шепнула она в ответ.

– А мистер Патрик?

– Ушел вместе с ним, – ответила она. – Вернутся через час с четвертью, может, даже позже.

Я расслабился и улыбнулся ей.

– Тогда, наверное, задержусь здесь на часок.

– Мудро, – заметила она, улыбаясь во весь рот. – А теперь скажите-ка мне, это правда, что написали в газете?

– Ну, ясное дело, нет, – сказал я.

Она взглянула на меня, и во взгляде этом так и читалось: «Как же, как же, знаем вы вас». А потом добавила:

– Должно быть, все же что-то натворил, иначе не попал бы на первую полосу.

– Миссис Макдауд, ничего я не натворил. Честное слово.

Она капризно скривила губы – точно избалованный ребенок, которому только что отказали в мороженом. Я проигнорировал эту ее мину, прошел через приемную и выскользнул в коридор. Проходя мимо всегда открытой двери, заглянул в кабинет Джессики, но ее там видно не было. Джессика всегда выходила в обеденный перерыв, но, в отличие от Геба и других, вовсе не затем, чтобы поесть, а потренироваться в местном спортивном зале.

Я прошел в свой кабинет, хотя назвать его своим было бы преувеличением. Он состоял из пяти отсеков, втиснутых в крохотную комнатку, один из этих отсеков был моим. Геб сидел рядом, два других помощника Патрика, Диана и Рори, размещались ближе к двери. Пятый отсек был бесхозным, но использовался другими сотрудниками. Обычно два дня в неделю в нем просиживал бухгалтер; заглядывал к нам и Эндрю Меллор, юрист, если ему было негде больше разместиться. Сегодня эта клетушка пустовала.

Диана, как обычно, отправилась на ленч, Рори же сидел за своим столом, печатал одной рукой на клавиатуре компьютера, в другой держал надкушенный сандвич.

– О боже, – пробормотал он с набитым ртом. – Возвращение человека-невидимки! А Грегори искал тебя все утро. У тебя неприятности, парень. – Судя по тону, ему доставляло удовольствие, что у меня неприятности, а на столе у него лежал экземпляр «Рейсинг пост». Наверное, это он показал газету Грегори.

– Ты меня не видел, договорились? – сказал я.

– Только не втягивай меня в свои грязные мелкие делишки, – довольно неприветливо буркнул он. – Не собираюсь рисковать из-за тебя карьерой.

Иногда Рори превращался в настоящее шило в заднице.

– Знаешь что, Рори, – заметил я, – вот когда получишь квалификацию НФК, если вообще это когда-нибудь случится, тогда и будешь говорить о карьере. А до тех пор советую заткнуться!

Рори уже два раза провалил квалификационные экзамены, знал, что мне это известно и что у него остался всего один последний шанс. А потому проявил благоразумие и заткнулся.

Я снял пиджак, накинул на спинку стула. Затем уселся за стол Геба и выдвинул верхний ящик.

– Что это ты делаешь? – подозрительно спросил Рори.

– Осматриваю стол Геба, – ответил я. – Он назначил меня своим душеприказчиком, хочу найти адрес его сестры.

Откуда ему было знать, что сестра Геба в Хендоне. Рори промолчал и стал снова стучать по клавиатуре.

Адреса Шерри я не нашел, зато обнаружил еще две копии квитанций по денежным переводам через «МаниХоум», на этот раз вполне целые, не разорванные в клочки. Нашлись в столе и еще два листа исписанной с двух сторон бумаги, в точности такие же, какие показывал мне на квартире Геба старший инспектор Томлинсон. Я аккуратно сложил их и сунул в карман.

Кроме этого, в ящиках стола ничего больше не оказалось. Ни скомканных салфеток, ни оберток от шоколадных батончиков.

И это меня ничуть не удивляло. Напротив, я изумился, что нашел хоть что-то. Ведь полиция еще в понедельник, вскоре после убийства Геба, наверняка перевернула здесь все вверх дном и забрала все, что можно.

Я огляделся по сторонам. Некоторые наши сотрудники держали на столах семейные фотографии в рамочках, сувенирные открытки, присланные друзьями из отпуска. Но ничего подобного в отсеке Геба я не обнаружил, не было здесь даже снимка Шерри. К перегородке был пришпилен лишь список внутренних телефонов компании да маленький ключик, он висел на булавке. Я присмотрелся к нему, но оставил на месте. От ключа без замка толку мало.

Да и в мусорной корзине тоже ничего интересного, она была пуста. Чего и следовало ожидать. Даже если ее опустошила не полиция, то наверняка уборщицы успели побывать здесь – и не один раз – за то время, что Геб отсутствовал на работе, то есть с пятницы.

Я прошел по коридору и сунул голову прямо в клетку льва.

Грегори, как старший партнер, считал этот кабинет своим, но, к счастью для меня, в данный момент лев все еще был на ленче. Я уселся в его кресло, взглянул на экран компьютера. И, как я и надеялся, Грегори не выключил его перед уходом. Да мы почти все никогда не выключаем. Система данных нашей конторы была весьма обширна, замучаешься искать что-то нужное заново.

Я напечатал: «Фамильный трастовый фонд Робертса» и ввел в компьютер. И тут же на экране возник нужный файл с датой поступления инвестиции в верхней своей части. Список доступа в правом углу подсказал мне, что сам Грегори просматривал этот файл не далее как сегодня утром, ровно в десять двадцать две, наверное, просто ради разнообразия, устав искать меня в конторе. Оставалось лишь надеяться, он не заметит, что на этот же сайт еще раз заходили в час сорок шесть дня.

Но по-настоящему любопытным оказался другой факт. Имя еще одного человека, которого интересовали приведенные здесь данные. Список услужливо подсказал, что Геб Ковак заходил на этот сайт десять дней тому назад. К чему это вдруг понадобилось Гебу просматривать файлы клиентов Грегори? Просто даже как-то неприлично с его стороны. Хотя чем сейчас занимаюсь я сам?.. Возможно, у Геба тоже возникли подозрения насчет этой болгарской инвестиции. Интересно, откуда? Впрочем, теперь уже, конечно, не спросишь.

Мне страшно хотелось скопировать весь файл, но, к сожалению, офисный сервер был подключен к центральной копировальной системе, регистрировавшей, кто запрашивал распечатку и когда. Как тогда я объясню Грегори, зачем рылся в его компьютере и копировал файл, пока его не было на работе? И кстати, если он сейчас вдруг вернется, как я объясню, почему сижу за его столом и пользуюсь его компьютером?

Я нервно взглянул на часы. Десять минут второго. Еще минут двадцать у меня есть, но надо управиться раньше.

Я торопливо просматривал страницы файла в надежде найти имена болгарских агентов – участников проекта, но тут начался настоящий кошмар – все соответствующие документы были набраны кириллицей. Для меня это все равно что китайский. Я не мог прочесть ни единого слова. Затем возник, как мне показалось, номер телефона – он был написан обычными цифрами. Я переписал его на один из бланков денежного перевода Геба. Начинался номер с +359 – наверняка международный код Болгарии. Что ж, посмотрю позже в Интернете и проверю.

Я снова взглянул на часы. Ровно два.

Открыл электронную почту Грегори и стал искать слово «Болгария». Всего там было шесть сообщений, все отправлены в сентябре два года тому назад. Я просмотрел их, но ничего подозрительного не обнаружил. Во всех речь шла о деньгах Евросоюза, все – от одного и того же источника. Я скопировал адрес электронной почты отправителя: urijoram@ec.europa.eu, а также получателя: dimitar.petrov@bnet.co.bg, однако никаких ответов не нашел. Я воспользовался случаем и перекинул эти сообщения на адрес своей электронной почты, затем запретил все грядущие сообщения из папки отправителя, то есть Грегори. Хотелось бы переправлять себе всю почту по Робертсу, но наша система безопасности этого не позволяла.

Я нехотя закрыл почту Грегори и файл с «Фамильным трастовым фондом Робертса», затем убедился, что экран выглядит в точности так, как перед моим вмешательством.

Выскользнул в коридор, и никто не окликнул меня, никто не спросил, чем это я занимался в кабинете начальника.

Как и во многих других конторах, в коридоре у нас вдоль стен стояли коробки с различной документацией, в том числе и с отчетами по транзакциям. И вот я стал искать ту, что была помечена датой, которую я видел в компьютерном файле.

Миссис Макдауд, может, и недолюбливала полицейских, и уж определенно любила совать нос в личные дела сотрудников, но при работе с бумагами была очень аккуратна. Все коробки стояли в хронологическом порядке, на каждой маркером были крупно и четко выведены даты.

Я поднял коробку с нужной мне датой, стал рыться в бумагах и нашел отчет о транзакции «Фамильного трастового фонда Робертса» и еще несколько документов, имеющих к нему отношение. Вытащил бумаги, сложил их в несколько раз, сунул в карман брюк, туда, где уже лежали квитанции от денежных переводов на имя Геба. Затем аккуратно поставил коробку на место.

Еще раз взглянул на часы – двадцать минут третьего. Эти двадцать минут пролетели незаметно. Самое время сматываться. Почему это я вдруг занервничал, как вор, застигнутый врасплох в ночи? Я ведь не сделал ничего плохого. А может, все же сделал? Может, мне следует пойти к Джессике, когда она вернется с обеда, и выложить все как на духу? Но клиент, Джолион Робертс, просил действовать втайне, не затевать никакого официального расследования, иначе, как он выразился, его затаскают по судам и замарают честное имя Робертсов.

Как бы там ни было, но мне вовсе не хотелось торчать в конторе, когда Грегори вернется из ресторана.

Я вернулся к себе, снял пиджак со стула.

– Уже уходишь? – с сарказмом спросил Рори. – Что передать Грегори?

Я промолчал.

И, лишь шагая по коридору к приемной, с замиранием сердца вдруг понял, что задержался. Услышал голоса Патрика и Грегори. Ну, сейчас начнется!

– Ах, вот ты где, Фокстон! – прогудел Грегори. – А я искал тебя все утро.

Я был настолько потрясен этой встречей, что едва обратил внимание на мужчину, стоявшего рядом с Патриком. А тот вдруг шагнул вперед и остановился прямо передо мной.

– Николас Фокстон, – сказал незнакомец. – Я арестую вас по подозрению в покушении на убийство Уильяма Питера Серла.

Глава 07

Весь день я провел в камере предварительного заключения, клетушке восемь на шесть футов, в полицейском участке Паддингтон-Грин, не зная, что и думать.

Человек, пришедший за мной в контору, представился еще одним старшим инспектором, только на этот раз из центрального управления городской полиции.

Имя его я пропустил мимо ушей. Как-то прослушал.

Однако помнил, что он посоветовал мне хранить молчание, чтобы все сказанное мной не было затем использовано против меня в суде. Я был просто потрясен и не говорил ничего. Так и стоял с разинутым от удивления ртом, пока полицейский в форме надевал на меня наручники, а затем повел к лифту. Мы спустились, на улице уже ждал полицейский автомобиль.

«Уильям Питер Серл», – сказал старший инспектор, когда арестовывал меня.

Речь шла о Билли Серле.

Стало быть, Билли был прав.

В четверг было бы слишком поздно.

Наверное, не стоило упрекать полицию в том, что меня арестовали. Сотни свидетелей слышали и видели, как Билли кричал на меня в Челтенхеме. «Ты что, убить меня хочешь?» Таковы были его слова, но в «Рейсинг пост» их исказили.

Я не пытался его убить, но и принимать всерьез эти его выпады тогда не стал.

И все же, кому Билли задолжал столько денег? Очевидно, тому, кто был готов убить его в случае невыплаты долга. И крайний срок – среда.

Я сидел на краешке жесткой койки, привинченной к стене камеры, сидел и ждал. Но особого страха не испытывал. Ведь я знал, что ничего плохого Билли я не сделал, уж тем более не пытался его убить. Полиция разберется – это лишь вопрос времени.

Сперва Геб Ковак, и вот теперь Билли Серл. Связаны ли между собой эти два события?

Близился вечер, время тянулось страшно медленно, а я все еще сидел в клетке и ждал.

И, наверное, в двадцатый раз взглянул на часы и в двадцатый раз убедился, что их на руке нет.

Их сняли, когда меня «принимали» в специально отведенном под досмотр помещении. Сержант, проводивший досмотр, отобрал не только часы, но и брючный ремень, шнурки от ботинок, а также выгреб все содержимое моих карманов, в том числе – квитанции денежных переводов Гебу и документы, взятые из коробки напротив кабинета Грегори.

Дверь в камеру распахнулась, полицейский в белой рубашке внес поднос с прикрытой сверху тарелкой и пластиковой бутылкой воды.

– Который час? – спросил его я.

– Семь, – ответил он, посмотрев на наручные часы.

– И долго еще меня намерены здесь держать? – спросил я.

– Старший инспектор встретится с вами, когда будет готов, – ответил полицейский. Затем поставил поднос на койку и вышел. В двери щелкнул засов.

Я заглянул в тарелку – рыба и чипсы. И надо же, выглядят вполне пристойно.

Я съел все до крошки, запил водой. На ужин ушло минут пять.

А затем снова стал ждать, считать кирпичи в стенах камеры, пытаясь прогнать скуку. Не удалось.

И вот наконец старший инспектор отворил железную дверь камеры – свет в окошке со стеклом с изморосью давно померк.

– Мистер Фокстон, – обратился он ко мне. – Вы свободны. Можете идти.

– Что? – растерянно воскликнул я.

– Вы свободны и можете идти, – повторил детектив и отступил от двери. – Мы больше не выдвигаем против вас никаких обвинений. – Он выдержал паузу, словно собираясь с духом. – И приносим вам извинения за причиненные неудобства.

– Извинения? – воскликнул я. – Ничего себе, дешево хотите отделаться. Да со мной здесь обращались, как с закоренелым преступником!

– Мистер Фокстон, – немного обиженно заметил инспектор. – С вами обращались согласно предписанным законом правилам.

– Но почему меня арестовали? – спросил я.

– У нас были основания полагать, что вы ответственны за покушение на жизнь жокея Уильяма Серла.

– Но что заставило вас прийти к выводу, что именно я ответственен? – Я нарочно заводился все больше и больше. Возможно, это единственный шанс получить от детектива ответы на несколько вопросов, и я должен выжать из ситуации все возможное.

– Я убедился в том, что вы не могли быть в том месте, где напали на мистера Серла. У вас есть алиби.

– Но откуда вам знать? – воскликнул я. – Вы даже не допросили меня!

– И тем не менее, – ответил он. – И лично я рад тому обстоятельству, что вы никак не могли совершить нападения. Так что можете идти.

Я не сдвинулся с места.

– А почему вас радует это обстоятельство? – не унимался я.

– Да потому, что это физически невозможно – быть в разных местах в одно и то же время. Стало быть, у вас имеется алиби. Алиби – это латинское слово, означает «где-то еще». Ну или «в другом месте». И вы были где-то в другом месте, когда свершилась попытка покушения на жизнь мистера Серла.

– И где же произошло это нападение? – спросил я. – И когда?

Старший инспектор явно чувствовал себя не в своей тарелке, видно было: ему совсем не хочется отвечать на все эти вопросы. Что и понятно: он привык задавать вопросы, а не отвечать на них.

– Мистер Серл был намеренно сбит машиной, когда ехал на велосипеде по дороге недалеко от своего дома в деревне Бейдон в Уилтшире. Произошло это сегодня, пять минут восьмого утра. В настоящее время находится в больнице Грейт-Вестерн, в Свиддоне, в тяжелом состоянии.

– Но почему вы так уверены, что я был где-то в другом месте сегодня, пять минут восьмого утра?

– Да потому, что через пятьдесят пять минут после этого вы находились по адресу: 45 Сеймур-вей в Хендоне, – ответил он. – И вас ровно в восемь утра допрашивал старший инспектор Томлинсон из полиции Мерсесайда. И вы никак не могли проехать семьдесят две мили от Бейдона до Хендона за пятьдесят пять минут. И уж особенно в утренние часы пик.

– Так почему же вы не подумали об этом перед тем, как меня арестовать? – возмутился я. Даже переборщил, наверное, всячески выказывая свой праведный гнев.

– Мы действовали по запросу полиции Уилтшира, – почти что виновато ответил он.

– Что ж, им следовало бы проверить, – заметил я, продолжая изображать праведный гнев. – Возможно, я подам на вас в суд за необоснованный арест.

– Ваше право, сэр, – холодно заметил он. – Подайте, и узнаете, что человек, подозреваемый в покушении на убийство, по закону подлежит аресту. К тому же у нас были вполне веские основания. И сам тот факт, что, как выяснилось позже, вы не могли оказаться на месте преступления, еще не дает вам оснований подавать в суд за необоснованный арест.

– Гм, – буркнул я. – Значит, я могу идти, да?

– Да, – ответил он.

– И никаких допросов? И выпуска под залог?

– Нет, сэр, – ответил он. – Алиби – лучший способ защиты. Оно не смягчает вины, оно доказывает невиновность. Так что у нас нет оснований допрашивать вас или назначать залог. Однако ничуть не сомневаюсь, что у полиции Уилтшира возникли к вам вопросы по поводу вашей ссоры с мистером Серлом на скачках в Челтенхеме. И они вызовут вас, когда сочтут нужным. А теперь отправляйтесь домой. – И он махнул рукой в сторону двери, словно подбадривая меня.

Я достаточно насиделся в этой клетке и ни в каких ободрениях не нуждался.

Сержант криво ухмылялся, отдавая мое имущество: часы, мобильный телефон, галстук, ремень и шнурки от туфель, а также содержимое карманов. Ему явно больше нравилось сажать людей, чем отпускать.

– Подпишите вот здесь. – Он ткнул пальцем в бланк.

Я подписал.

– Спасибо за ужин, – весело сказал я.

Сержант не ответил.

– Где тут у вас выход? – спросил я, оглядывая разные двери. Ни над одной из них не светился приветливый знак. Очевидно, это было сделано нарочно, чтоб сбить с толку тех, кто вознамерился бежать.

– Туда, – сказал сержант и указал на одну из дверей. Затем надавил на кнопку в столе, послышался металлический щелчок, тяжелая дверь была отперта. Я толкнул ее и вышел в приемную участка, дверь с громким стуком захлопнулась за мной.

Клаудия ждала меня там, сидела на небольшом стульчике из трубчатых металлических конструкций, привинченном к полу. Увидев меня, она вскочила, подбежала, обвила руками шею и крепко обняла. Она плакала.

– О, Ник, – прорыдала она мне в шею. – Я так испугалась!

– Перестань. – Я похлопал ее по спине. – Поехали домой.

Мы вышли в ночь рука об руку и поймали такси.

– Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, – сказал я Клаудии, залезая в машину.

– Почему нет? – удивилась она. – Я примчалась сразу же, как только узнала, что тебя арестовали. Проторчала здесь черт знает сколько времени!

– Но как ты узнала, что меня арестовали? – В полиции мне разрешили сделать всего один звонок, и я позвонил только адвокату компании, Эндрю Меллору.

– Розмари мне сказала, – ответила Клаудия. – Прямо вся обрыдалась, бедняжка.

– Розмари? – удивился я.

– Ну да, ты же ее знаешь, – сказала она. – Розмари Макдауд. Такая славная женщина.

Я проработал в «Лайал энд Блэк» пять лет и понятия не имел, что миссис Макдауд зовут Розмари. К секретаршам в приемной всегда обращались «миссис Макдауд» и «миссис Джонсон», они и сами называли друг друга только так. К другим же сотрудникам обращались по именам – мистер Патрик, мистер Грегори, мисс Джессика, мистер Николас, ну и так далее. Только так, и не иначе.

– Но откуда у миссис Макдауд твой номер телефона? – спросил я.

– О, мы с ней часто болтаем.

– Это о чем же? – спросил я.

Клаудия не ответила.

– О чем? – повторил я.

– О тебе, – ответила она.

– И что же вы обо мне говорите?

– Да ничего особенного, – уклончиво ответила она.

– Нет уж, давай выкладывай, – настаивал я. – Что вы обо мне говорили?

Клаудия вздохнула.

– Иногда я звонила ей узнать, в каком настроении ты вышел из конторы.

«Скорее всего, – подозревал я, – проверить, в конторе ли я нахожусь, и если нет, то когда ушел».

– Так что же сказала тебе миссис Макдауд сегодня? – Я решил немного сменить тему.

– Ну, она так плакала, а потом сообщила, что тебя арестовала полиция за покушение на убийство. И я подумала, это имеет отношение к смерти Геба Ковака, но она сказала, что пострадал кто-то другой.

Я кивнул.

– Да, сегодня утром напали на Билли Серла. Один из лучших жокеев в стипль-чезе, к тому же мой клиент.

– Что, черт возьми, происходит? – воскликнула Клаудия.

Мне бы тоже очень хотелось знать.

Меня выпустили около одиннадцати вечера, и я попросил таксиста остановиться около газетного киоска на Эджвер-роуд, куда, как я знал, поступают к этому времени свежие утренние выпуски газет.

Клаудия осталась в машине, я пошел и купил по одному экземпляру каждой, в том числе – и «Рейсинг пост», которую привезли, как раз когда я расплачивался.

Если в предыдущем выпуске заголовок на первой полосе был несколько расплывчат и в конце его красовался вопросительный знак, то этот по жесткости и определенности формулировки сомнений не вызывал.

«НАПАДЕНИЕ НА БИЛЛИ СЕРЛА – ФОКСТОН АРЕСТОВАН ЗА ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО»

Статья под ним тоже не слишком радовала:

«В дополнение к нашему эксклюзивному репортажу, опубликованному во вчерашнем выпуске «Рейсинг пост», где шла речь о жарком споре, разгоревшемся на скачках в Челтенхеме между жокеем Билли Серлом и бывшим жокеем, ныне финансовым колдуном Николасом (Фокси) Фокстоном, можем добавить, что вчера Фокстон был арестован за покушение на убийство Серла.

После чудовищного дорожного инцидента в Бейдоне, неподалеку от Лэмбурна, – рано утром Билли Серл выехал из дома на велосипеде и был специально сбит машиной – пострадавшего отправили в госпиталь «Грейт Вестерн» в Суиндоне. По утверждениям врачей, состояние у Серла критическое, сломана нога, серьезные травмы головы.

Фокстона арестовали за покушение на убийство вчера в 2.25 дня в его офисе на Ломбард-стрит, где он работает на фирму «Лайал энд Блэк», оказывающую финансовые консультационные услуги. В настоящее время он находится под стражей в полицейском участке Паддингтон-Грин».

Почти все правильно, за исключением одной мелкой неточности – что я до сих пор нахожусь в полицейском участке. Хотя… двадцать минут назад все обстояло именно так. Кроме статьи, на первой полосе размещался и снимок Билли Серла – на этот раз улыбающегося во весь рот и в деловом костюме, а также фотография огороженного участка дороги в деревне Бейдон. А наверху, в правом углу этого фото, был вставлен крохотный, по плечи, мой снимочек в рамке. Наверное, для того, чтоб обозначить мое присутствие на Бейдон-Хай-стрит.

Грегори с утра собирался выехать по делам. И теперь требовал уже не только моего скальпа, сама моя карьера висела на волоске. Кто же станет доверять консультанту по финансам, чей снимок красуется на первой полосе национальной газеты и который подозревается в покушении на убийство?

Да даже я не стал бы.

Я забрался в такси и протянул «Рейсинг пост» Клаудии.

– Но это же черт знает что такое! – возмутилась она. – Как посмели они упомянуть твое имя, если тебе даже обвинений не выдвинули? Ты должен подать в суд.

– За что? – спросил я. – Все, что здесь написано, правда.

– Но разве имеет право полиция выдавать имена людей до того, как им предъявлено обвинение?

Я подозревал, что информация эта исходила не от полиции, но от источника, более близкого к конторе. Уж слишком точно было названо время и место ареста. Полиция ответила бы на этот вопрос примерно так: «Мужчина двадцати девяти лет был арестован и помогает прояснить картину происшедшего».

Я бы сделал ставку на Рори, этого крысеныша, хотя какая ему была от того выгода – непонятно. Мое место он получить никак не сможет, не сдав предварительно экзамены на звание НФК, и даже я не склонялся к мысли, что это он убил Геба, чей закуток находился ближе к окну. С тем же успехом это могла быть и Диана.

Перед тем как лечь спать, я просмотрел все газеты и во всех на первой или последней полосе имелись сообщения о нападении на Билли Серла. Ни одна не представила всех фактов, однако каждая умудрилась упомянуть мое имя и намекнуть, что, возможно, виновен я.

«О господи, – подумал я. – Мама увидит все это утром, а теперь уже слишком поздно звонить и предупреждать ее».

Я включил телевизор и стал смотреть последний выпуск ночных новостей по каналу «24». И увидел репортаж из Бейдона.

– Судя по всему, – говорил репортер, – жокей Билли Серл выехал из дома, чтобы совершить прогулку на велосипеде до Лэмбурна, как он это обычно делал по утрам. Там он объезжал лошадей, устраивал себе разминку. Его девушка махала ему рукой, и в этот момент машина, которая, судя по всему, поджидала на улице, внезапно сорвалась с места и на большой скорости врезалась в его велосипед, сбила Серла, а затем умчалась прочь на бешеной скорости. Билли Серла отвезли на «Скорой» в госпиталь в Суиндоне, где он находится в критическом, но стабильном состоянии, с ранениями ног и головы. Полиция допрашивает всех, у кого может быть информация по этому инциденту. Один человек, насколько нам известно, бывший жокей Николас Фокстон, был арестован, но затем отпущен полицией без предъявления обвинений.

– Что ж, по крайней мере, хоть они сказали, что тебя отпустили, – заметила Клаудия.

– Я бы предпочел, чтоб они вообще не упоминали моего имени, – сказал я. – Вот увидишь, теперь большинство людей будут думать, что я виновен. Мысленно они уже осудили и приговорили меня. А то, что полиция отпустила, не имеет для них значения. Чтоб оправдаться, необходимо, чтоб полиция поймала настоящего преступника, заставила его признаться. И все равно даже тогда многие будут думать, что я это сделал.

– Но это несправедливо! – воскликнула Клаудия.

«Да, несправедливо, – подумал я, – но тут ничего не поделаешь». Оставалось надеяться, что настоящий преступник будет арестован в самом скором времени.

И вот мы с Клаудией пошли наверх, в спальню, но заснуть я не мог. Лежал в темноте с открытыми глазами и думал, думал.

До прошлой субботы жизнь казалась мне такой устроенной и предсказуемой, карьера тоже складывалась неплохо и шла по восходящей, пусть временами работа и навевала скуку. Но за последние пять дней все резко изменилось. Я собственными глазами видел с близкого расстояния одно убийство, затем был арестован за покушение на другое. Я усомнился в своих взаимоотношениях с Клаудией, даже заподозрил, что у нее интрижка на стороне; я за спиной своего начальника влез в его персональную электронную почту с целью узнать, замешан ли он в мошенничестве при сделке на многие миллионы фунтов.

Уже не говоря о том, что стал доверенным лицом и наследником человека, которого практически не знал. И у которого вдруг обнаружилась сестра-близнец. Мало того, мне вдруг предложила заняться сексом женщина двадцатью годами старше меня, и я узнал реальную и душераздирающую причину, по которой развалился брак моих родителей.

Словом, более чем достаточно, чтоб не дать уставшему человеку уснуть.

Я вертелся и перекатывался в постели с боку на бок, размышляя над тем, что же делать дальше и стоит ли мне с утра ехать на работу. Возможно, меня уже уволили.

Проснулся я после этой мучительной ночи поздно, вторая половина постели была пуста и холодна.

Я повернулся и посмотрел на будильник на тумбочке. Шел уже девятый час, в это время я должен был находиться в метро.

Тут резко зазвонил стоявший рядом с будильником телефон. Я решил, что не хочу ни с кем говорить, и не стал снимать трубку. И он перестал звонить – это Клаудия внизу подошла и ответила на звонок.

Я включил телевизор посмотреть новости. Покушение на Билли Серла сменил другой хит – резкий поворот правительства в школьной политике, однако один репортаж из Бейдона все же проскочил, и они снова умудрились упомянуть мое имя и показать мой снимок, несмотря на то что из-под ареста меня освободили.

Нет, если и дальше пойдет так, весь этот чертов мир будет считать меня виновным.

Вошла Клаудия.

– Тебя мама, – сказала она.

Я снял трубку.

– Привет, мам.

– Дорогой, – начала она, – что, черт возьми, происходит? Ты во всех газетах и в телевизоре тоже. – Голос у нее был очень расстроенный, похоже, она плакала.

– Все в порядке, мам, – сказал я. – Успокойся. Я не сделал ничего плохого, и полиция это знает. Иначе бы они меня не отпустили. Точно тебе говорю, все будет хорошо.

Минут пять ушло на то, чтоб мама уже окончательно успокоилась. Я понял это, когда она посоветовала мне плотно позавтракать. И вот я положил трубку и откинулся на подушки.

– Ты что, на работу сегодня не пойдешь? – спросила Клаудия. Она вошла в спальню с двумя дымящимися чашками горячего кофе.

То был вполне невинный вопрос, но мне почему-то показалось, она задала его специально, узнать о моих планах и, в зависимости от ответа, строить свои.

– Не знаю, – ответил я, принимая у нее из рук чашку. – А ты как думаешь, стоит?

– Могло быть и хуже, – ответила она. – Ты до сих пор мог бы торчать в полицейском участке. Или оказаться в суде. Так что давай взглянем на ситуацию со светлой ее стороны.

– А у тебя какие планы? – спросил я.

– Да никаких особенно, – сказала она. – Может, чуть позже прошвырнусь по магазинам.

– За продуктами?

– Нет. Мне нужно новое платье. Для шоу на следующей неделе.

– Ах да, – сказал я. – Совсем забыл.

Мысль о том, что придется прийти на премьеру нового мюзикла в Вест-Энде, где будут присутствовать все эти толпы репортеров, не слишком радовала. Мы с Клаудией получили приглашение от Джен Сеттер не только на это событие, где будут сплошь звезды, но и на вечеринку после спектакля. «Интересно, – подумал я, – будет ли Джен после того, как я столь неуклюже отшил ее в Челтенхеме, так уж рада видеть меня в театре. Уже не говоря о моем аресте».

Смотреть на все со светлой стороны – так сказала Клаудия. Все действительно могло быть гораздо хуже. Я мог бы до сих пор торчать в камере полицейского участка, или, как Геб, лежать в холодильнике морга в Ливерпуле, или же в палате интенсивной терапии госпиталя в Суиндоне, как Билли. Все могло быть значительно хуже.

– Ладно, – со всей решимостью заметил я. – Пришла пора бросить вызов миру. Я собираюсь встать и пойти на работу и в гробу видел всех, кто что-то там про меня думает. Я невиновен, так и буду себя вести.

– Узнаю моего мальчика, – с улыбкой заметила Клаудия. – В гробу ты их видел, правильно!

И она легла на постель и придвинулась ко мне поближе, и рука ее скользнула под простыни.

– Идти, но ведь не сразу же? Или… – тут она снова усмехнулась. – С работой можно немножко и подождать, а?

Вот теперь я окончательно смутился.

Может, я неправильно истолковал эти ее сигналы?

– Так, дай-ка подумать, – с улыбкой предвкушения протянул я. – Работа или секс? Секс или работа? Трудно принять решение.

На самом деле ничуть не трудно.

Секс с легкостью победил.

До ленча я в контору так и не явился, но не только из-за игр в постели с Клаудией. По дороге заехал в Хендон, проверить, как там Шерри, и забрать свой компьютер, который оставил на столе Геба.

– Что это с тобой случилось? – спросила она, открыв дверь. – Я думала ты заедешь вчера днем.

– Собирался, – ответил я. – Но в одном месте меня задержали. – Я решил не вдаваться в подробности. – Ну, чем занимаешься?

– Да вот начала разбирать вещи Геба в спальне, – ответила она. – До смерти надоело сидеть и ничего не делать. Хоть какое-то занятие, отвлекает.

– Нашла что-нибудь интересненькое? – осведомился я, направляясь следом за ней в спальню.

– Только это, – она подняла с кровати какой-то предмет. – В самом дальнем углу гардероба, висел на крючке за пиджаками.

И она протянула мне маленькую пластиковую коробочку с замочком-защелкой. Внутри, скрепленные резинкой, лежали двадцать две кредитные карты. Я снял резинку и стал их перебирать. Насколько можно было судить, все они соответствовали выпискам с разными вариациями имени Геба.

– Зачем человеку столько кредитных карт? – спросила Шерри. – И почему они были спрятаны в коробке в самом дальнем углу шкафа? На мой взгляд, совсем новенькие.

«На мой взгляд – тоже», – подумал я. Геб не озаботился подписать их на обратной стороне. Эти карты были приобретены исключительно с одной целью – использовать их в Интернете. Но я это и так знал. Видел выписки.

Под картами лежали сложенные в несколько раз четыре листка бумаги, аналогичные тем, что показывал мне старший инспектор Томлинсон накануне утром. И я снова смотрел на списки цифр и букв. Первые колонки на каждой стороне были определенно датами, но написаны по-американски – сначала месяц, затем день. Стало быть, 2/10 – это десятое февраля. Все даты во всех списках начинались с 1, 2 или 12, значит, были от января, февраля или декабря.

Шерри, сидя на полу, разбирала содержимое ящиков комода, вынимала аккуратные стопки маек и выкладывала их на кровать. Я оставил ее, вышел из спальни и прошел в гостиную.

Копии исписанных от руки листов все еще лежали на столе рядом с моим компьютером, а также копиями бланков и выписок по кредиткам. Даты на них все начинались с цифры 3 – стало быть, с марта.

Я отнес их в спальню.

Во всех списках вторая и третья колонки представляли, судя по всему, денежные суммы. А четвертая – ряд заглавных букв – наверное, инициалы. Я пересчитал их. Всего получилось девяносто семь наборов разных букв.

– Ты чего это рассматриваешь? – спросила Шерри.

– Сам еще толком не пойму, – ответил я. – Списки каких-то цифр и букв. Вот, взгляни, – я протянул ей листы. – Думаю, что первые колонки в каждом списке – это даты, следующие, очевидно, деньги.

– В долларах или фунтах? – спросила она.

– Понятия не имею, – протянул я. Может, именно поэтому суммы, указанные в выписках по кредитным картам, не соответствуют тем, что на листах. Возможно, одни указаны в долларах, а другие – в фунтах?

Я оставил Шерри изучать списки, а сам пошел в гостиную за квитанциями и калькулятором Геба.

– Скажи, какой курс доллара к фунту? – вернувшись, спросил я.

– Около одной целой шести десятых доллара за один фунт, – ответила Шерри. – По крайней мере, на прошлой неделе так было, но курс все время меняется.

Я перемножил суммы, указанные в выписках по кредиткам, на 1,6 и попробовал сравнить полученные суммы с теми, что значились на листах бумаги. Бесполезное занятие. Начать с того, что я не знал точного курса обмена на тот или иной день, к тому же в двадцати двух выписках значилось свыше пятисот различных поступлений. Некоторые суммы были близки, но ни одна не совпадала точно. Но какая-то связь между ними просматривалась, это ясно.

– Узнаешь какие-нибудь инициалы в этих списках? – спросил я Шерри.

– А ты думаешь, это инициалы?

– Не знаю. Но похоже на то.

Она покачала головой.

– А ты знала, что Геб делал ставки через Интернет? – спросил я.

Она подняла на меня глаза.

– Ну конечно. Все мужчины играют в эти игры. Геб любил время от времени поставить на какую-нибудь лошадь. В отца пошел. Должно быть, это заложено в генах.

– И много он играл? – спросил я.

– Да нет, не очень, – ответила Шерри. – Иногда делал ставку при выгодном соотношении. Но я знаю, он считал, что азартные игры разрушили наше детство. Никогда не ставил больше, чем мог позволить себе потерять. Я это точно знаю.

– Ну а сколько примерно он мог позволить себе проиграть? – спросил я.

– Ты на что намекаешь?

– Просто Геб очень много играл через Интернет, – сказал я. – Там фигурировали огромные суммы.

Известие потрясло Шерри.

– Ты уверен? – спросила она.

Я кивнул.

– Должно быть, каждый день часами просиживал в Интернете, делал разные ставки, играл онлайн в покер за виртуальными столами казино. И проигрывал. Очень крупно проигрывал.

– Не верю, – сказала Шерри. – Откуда ты знаешь?

Я протянул ей копии выписок по кредитным картам.

– Только за один прошлый месяц Геб проиграл свыше девяноста тысяч фунтов. И примерно столько же – за предыдущий.

– Этого просто быть не может, – с нервным смешком заметила она. – У Геба никогда не было таких денег.

– Вот, сама посмотри, – и я протянул ей бумаги.

Она посмотрела на них, потом вдруг снова заплакала.

– Как думаешь, его поэтому убили? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Но думаю, вполне вероятно.

Она заплакала еще громче.

– Не надо было ему приезжать в эту Англию, – пролепетала Шерри сквозь слезы. – Дома Геб ни за что бы не стал так играть. У нас в большинстве штатов делать ставки по Интернету запрещено.

Что правда, то правда.

Я вспомнил, что читал где-то о владельце одного игрового сайта в Интернете. Его арестовали по прибытии в аэропорт США и выдвинули обвинение в рэкете. Просто за то, что позволял американцам играть на своем сайте, хоть и базировался он в Англии. И в том деле тоже были замешаны кредитные карты с американскими адресами.

Я еще раз взглянул на написанные от руки списки дат, сумм и инициалов. Потом достал из кармана квитанции по денежным переводам через «МаниХоум», которые нашел в конторе, в офисном закутке Геба.

Только на прошлой неделе, если верить этим отрывным чекам, найденным в мусорной корзине, Геб получил три крупные суммы наличными, две по пять тысяч долларов, одна – на восемь.

И тут вдруг все стало ясно.

Это не Геб проиграл свыше девяноста тысяч фунтов в прошлом месяце, эту сумму проиграли люди, чьи инициалы значились в списках Геба, девяносто семь человек, пятьсот двенадцать раз присылавшие деньги на счета по кредиткам. И я готов был побиться об заклад, что все они американцы.

Если я прав, тогда получается, Геб создал систему, позволившую девяноста семи американцам, используя кредитные карты Великобритании, делать ставки и играть в различные азартные игры, в том числе в покер, на сайтах Интернета и в виртуальных казино.

Но зачем понадобилось его убивать?

Глава 08

Сказать, что мое прибытие в контору «Лайал энд Блэк» через час после обеденного перерыва вызвало ажиотаж, – это ничего не сказать.

– А ну, пошел вон отсюда! – заорал Грегори, едва я поднялся на четвертый этаж и переступил порог приемной. И это было еще не все. – Ты опозорил свою профессию и нашу фирму! И я не допущу, чтоб ты оставался здесь и распространял свою заразу на весь наш штат!

Я сделал ошибку – надо было зайти, когда он на ленче.

Миссис Макдауд была явно напугана таким взрывом. Надо признаться, я тоже.

– Грегори… – начал я, но он развернулся ко мне, сжав кулаки. «Нет, конечно, – подумал я, – он меня не ударит, нет». И он не ударил, но схватил за рукав пиджака и потащил к двери.

Он оказался на удивление сильным для человека, единственная физическая нагрузка которого состояла в ежедневной прогулке до ресторана на углу и обратно.

– Отпусти меня! – крикнул я. Но он и не думал отпускать.

– Грегори! Прекрати! – низкий голос Патрика заполнил собой все помещение.

Грегори перестал тянуть, отпустил рукав.

– Я не желаю видеть этого человека в офисе, – сказал Грегори. – Он подорвал репутацию фирмы «Лайал энд Блэк».

Патрик покосился на стол, за которым замерли испуганные миссис Макдауд и мисс Джонсон.

– Давай обсудим все у тебя в кабинете, – спокойно произнес Патрик. – А ты, Николас, будь добр, подожди здесь.

– За дверью, – добавил Грегори и даже шагу не сделал к своему кабинету.

Я стоял неподвижно, переводя взгляд с одного на другого. Всем в конторе был известен вздорный нрав Грегори, о нем ходили легенды, но я редко видел, чтоб он вот так, открыто и прилюдно, проявлял его.

– Пойду выпью чашку кофе, – сказал я. – Вернусь через двадцать минут.

– Лучше ступай домой, – сказал Патрик. – А я тебе позвоню чуть позже.

Грегори обернулся к Патрику.

– Я с самого начала предупреждал, не следовало его брать.

– Ступай в кабинет, Грегори! – Патрик уже почти кричал. Он тоже был вспыльчив, хоть и не заводился с полоборота, как Грегори.

Я выждал, пока Грегори нехотя уйдет по коридору следом за Патриком. Я мечтал превратиться в муху на стене, чтоб подслушать их разговор там.

– Знаете, вам, пожалуй, лучше уйти, – решительно заявила миссис Макдауд. – Не хочу, чтоб вы и дальше только и делали, что расстраивали мистера Грегори. Сердце у него слабое, может не выдержать.

Я взглянул на нее. Миссис Макдауд, считавшая своим долгом знать обо всех в фирме все и вся. Возможно, ей было известно давление Грегори, возможно даже, она была знакома с его кардиологом.

– Скажите-ка, миссис Макдауд, как вы считаете, Геб много играл в азартные игры?

– Вы имеете в виду на биржах?

– Нет, на ипподромных тотализаторах.

– О, нет, – ответила она. – Мистер Геб не любил ставить на лошадей. Слишком рискованно, так он говорил. Куда как лучше делать ставку на что-то определенное, так он мне всегда говорил.

Смерть – самая определенная штука на свете.

Кажется, Бенджамин Франклин так говорил. Смерть и налоги.

Я пошел домой, но не сразу. Перед тем как уехать в Хендон, я узнал, где находится самое близкое к Ломбард-стрит агентство «МаниХоум». И поразился тому, как их много – в радиусе одной мили от нашей конторы их находилось минимум тридцать, и ближайшее – прямо за углом, на Кинг-Уильям-стрит.

– Этот не отсюда, – сказала дама, сидевшая за стеклянной перегородкой. – На нем нет нашего штампа.

Я почему-то думал, что агентство по денежным переводам «МаниХоум» должно походить на банк или пункт обмена валюты, но это заведение располагалось в закутке, в задней части продовольственного магазина.

– А вы можете сказать мне, откуда этот перевод? – спросил я.

– Разве вы сами не знаете? – удивилась дама.

– Нет, – смиренно ответил я. – Если б знал, то не спрашивал.

Она посмотрела на меня через стекло, затем на квитанцию. Я принес с собой одну из тех, что нашел в столе Геба, целую, а не те листки, порванные на мелкие квадратики.

– Простите, – пробормотала она, – но я не узнаю этого штампа. Одно могу точно сказать: не наш.

– А можете сказать, кто отправил деньги? – спросил я.

– Нет.

– А что необходимо для установления личности, чтоб можно было забрать переведенные деньги?

– Имя получателя и КНДТ.

– Что?

– Да вот, – и она ткнула пальцем в бумажку. – Контрольный номер денежного трансферта.

– И это все, можно забирать деньги? – удивился я. – Ни паспорта, ни водительского удостоверения?

– Нет, если не было специального запроса от отправителя, – ответила она. – Иногда я должна задать какой-то вопрос, а человек правильно ответить. Все равно что игра в шпионы, пароли и все такое, – улыбнулась женщина.

– Так получается, – заметил я, – нет никакого способа выяснить, кто отправил деньги и кто их получил, так, что ли?

– Ну почему. Имя получателя значится в квитанции.

Имя получателя в квитанции, которую я ей показал, гласило: Бутч Кэссиди[6].

На других были Билли Кид, Уайетт Эрп, Джесси Джеймс и Билл Коди[7].

– Это не настоящее его имя, – сказал я.

– Нет, – взглянув, согласилась она. – Наверное, нет. Но деньги-то их. И пока они платят нам комиссионные, нам все равно, кто они на самом деле такие.

– А сумма имеет значение? – спросил я.

– Головное управление «МаниХоум» не разрешает нам принимать переводы на суммы свыше эквивалентных десяти тысячам долларов США, делается это с тем, чтоб бороться с отмыванием денег. Если не считать этого ограничения, сумма значения не имеет, хотя у нас есть лимиты по выплатам сумм свыше четырех тысяч фунтов без предварительного уведомления. Ну сами понимаете, чтоб собрать наличные, требуется время.

– А переводы всегда в наличных? – спросил я.

– Ну, разумеется, – ответила она. – Именно этим мы и занимаемся. Переводим и выдаем наличными. Здесь работают множество эмигрантов, они отсылают деньги домой женам. В основном поляки. У нас даже есть специальные скидки на переводы в Польшу, за каждую тысячу фунтов комиссионные составляют всего двадцать.

Словом, она не слишком мне помогла. Геб сплел паутину, которую будет очень трудно, а скорее вообще невозможно распутать. Судя по спискам и бланкам-квитанциям денежных переводов «МаниХоум», было ясно, что он получал огромные суммы наличными из самых разных источников. Затем, должно быть, он использовал эти деньги для ежемесячного пополнения баланса на своих двадцати двух кредитных картах.

Лишь за прошлую неделю Геб собрал восемнадцать тысяч долларов, причем последние пять тысяч буквально за день до смерти. Где-то должны были еще оставаться наличные.

Моя проблема заключалась в том, что теперь, будучи его доверенным лицом и наследником, я становился ответственным и за его долг. Причем огромный, свыше девяноста четырех тысяч фунтов, и я пока что не представлял, как смогу выплатить его.

Когда в половине четвертого я вернулся домой, Клаудии там не оказалось. Я пытался позвонить ей на мобильный, но включался автоответчик.

И я принялся бродить по дому, размышляя, что же пошло не так в наших взаимоотношениях.

Нет, я действительно не понимал. Не далее как сегодня утром мы занимались любовью, и это было прекрасно, однако после Клаудия ходила какая-то тихая и молчаливая, точно мысли ее витали где-то далеко-далеко, что было вовсе не характерно для нее.

И я спросил себя, чего же хочу. Хочу ли продолжать в том же духе или пора подвести черту, расстаться и жить дальше? Люблю ли я ее до сих пор? Буду ли тосковать, если она уйдет?

Мы с Клаудией вместе вот уже почти шесть лет. Мне двадцать девять, она тремя годами младше. Если не считать ее отвратительных картин, жизнь с ней меня устраивала. Я был вполне счастлив и доволен.

Так в чем же дело? Может, Клаудия хочет от наших отношений чего-то большего, нежели я? Может, хочет кольцо на пальце? Или изменила свой взгляд на то, стоит ли заводить детей? Но тогда бы она наверняка сказала мне об этом. И я был бы на седьмом небе от счастья.

Итак, заключил я, проблема была во мне. Должно быть, я просто надоел Клаудии. Или же на горизонте возник кто-то другой, готовый занять мое место. Пожалуй, единственное приемлемое объяснение.

Я снова попробовал позвонить ей на мобильный, и снова безуспешно.

И вдруг дом показался мне страшно пустым, и я осознал, как мне одиноко без Клаудии. Я бродил по нему, глядя на знакомые вещи, и они казались мне чужими, точно видел я их впервые.

Поднялся в мастерскую Клаудии и начал рассматривать полотна, над которыми она работала, потом посмотрел еще на два или три, прислоненные к стене для просушки.

И как всегда, они показались мне слишком темными, мрачными и тревожными. Одно полотно было целиком заполнено какими-то летающими монстрами с птичьими телами и человеческими головами, причем рот у каждой головы был широко разинут и показывал страшные заостренные зубы.

Я содрогнулся и прикрыл это жуткое изображение другой картиной. На ней были несколько одинаковых и очень красивых женщин в синих бальных платьях. Приятное зрелище, могли бы подумать вы, за тем исключением, что ноги у этих дам являли собой орлиные когти, рвущие на части тело обнаженного мужчины, на котором они стояли.

Может, этот мужчина я? А все эти женщины символизируют Клаудию? Так, значит, вот чем должны закончиться наши отношения, Клаудия разорвет меня на куски?.. Впрочем, я сомневался, что произойдет это в буквальном смысле, как на картине, но с чисто эмоциональной точки зрения она уже была на полпути к осуществлению своего плана.

И тогда я снова спросил себя: как может такая славная девушка рисовать столь ужасные и странные картины? Следовало отметить, что за последние месяцы они стали еще непонятнее и агрессивнее. Может, отражали ту потаенную сущность Клаудии, о которой я не догадывался? Но в целом я считал, что это даже неплохо, найти вот такой способ изливать все, что накопилось у тебя в голове и душе, и не выплескивать наружу каким-то другим взрывоопасным образом.

Зазвонил телефон, и я бросился в спальню в надежде, что это Клаудия.

Но звонила не она. Патрик.

– Хочу извиниться за эту выходку Грегори, – сказал он. – Мы с ним все обсудили, и он уже почти совсем успокоился. Просто его очень огорчили те газетные статьи.

«Будто меня не огорчили», – подумал я.

– Так я могу вернуться в контору?

– Только не сегодня, – поспешно ответил он. – Может, в понедельник или чуть позже, на следующей неделе. Пусть пыль окончательно осядет и все утрясется.

– Тогда я буду работать дома, – сказал я. – Связываться с базой фирмы через компьютер.

– Верно, – как-то неуверенно заметил Патрик. – Но я согласен с Грегори в том, что в ближайшее время ты не должен представлять нашу фирму.

– И сколько будет длиться это ближайшее время? – спросил я.

– До тех пор, пока мы с ним не согласимся принять тебя обратно, – ответил он.

– Так ты хочешь сказать, я уволен?

– Нет, конечно, нет, – ответил он. – Для тебя же будет лучше уйти в оплачиваемый отпуск до тех пор, пока полиция не выяснит, кто же напал на Билли Серла.

– А если они так никогда и не выяснят?

– Будем надеяться, что это не тот случай, – сказал он. – Позвоню тебе на следующей неделе. А пока что вынужден просить тебя не пользоваться компьютером, не влезать в базу наших данных и не контактировать с кем-либо из конторы.

Патрик повесил трубку, даже не попрощавшись, без сомненья, довольный тем, что за все время этой беседы я не повысил на него голос.

А мне хотелось кричать, даже выть. Всего неделю тому назад все шло прекрасно. А потом вдруг рухнуло. Я прилег на край кровати, чувствуя себя еще более несчастным, чем в тот день, когда мне сказали, что я никогда уже не сяду на лошадь.

Потом я вдруг подумал, что, если жалеть себя, будет только хуже. Спустился вниз и расположился за кухонным столом с ноутбуком.

Первые полчаса я провел непродуктивно, читая шесть электронных посланий, которые успел перекачать из компьютера Грегори на свой адрес. Речь там шла о болгарском проекте застройки.

Все сообщения были от одного человека, Юрия Джорама, в двух речь шла о грантах, которые выдавались Евросоюзом на развитие самых отсталых стран и регионов. Особое внимание уделялось восстановлению тех участков, где находились субсидируемые государством предприятия. Большинство из таких предприятий прекратили свое существование с развалом коммунистического режима и развитием свободного рынка.

Насколько я понял из довольно безграмотных сообщений мистера Джорама на английском, деньги ЕС могли поступить только в том случае, если в проект будут вложены частные инвестиции, тогда на каждый евро частника приходилось бы по два евро от Евросоюза. Джолион Робертс говорил мне, что инвестировал из своего семейного трастового фонда пять миллионов фунтов, следовательно, от европейских налогоплательщиков должно было поступить десять.

Но этих денег так никто и не увидел.

В четырех остальных сообщениях речь шла о спонсировании строительства домов вблизи завода, где должны были жить рабочие. И отправителем был другой источник, некий Фонд социального строительства ЕС, здесь никаких оговорок и процентного соотношения один к двум по капиталовложениям не было. Получалось, что строительства одного лишь завода достаточно для получения стопроцентного гранта на жилищное строительство – в данном регионе удовольствие это должно было обойтись в восемьдесят миллионов евро.

Если, как утверждал племянник Джолиона Робертса, в Болгарии не появилось ни новых домов, ни электролампового завода, это могло означать одно: кто-то где-то успешно прикарманил почти сто миллионов евро, большую часть суммы составляли гранты объединенной Европы.

Я внимательно рассматривал адреса почтовых отправлений. Электронные письма были отправлены urijoram@ec.europa.eu некоему dimitar.petrov@bsnet.co.bg, а получил их Грегори Блэк. Домен ec.europa.eu означал, что Юрий Джорам, видимо, работал в какой-то комиссии Евросоюза, возможно, в Брюсселе. И еще я пришел к выводу, что мистер Петров должен находиться в Болгарии – из-за этой приписки: bg.

Ну и какой от всего этого прок?

Я также посмотрел телефонный номер, скопированный мной с компьютера Грегори, с файла «Семейного трастового фонда Робертса». Может, позвонить по нему? Но что толку? По-болгарски я не говорю, и даже если там ответят на английском, вряд ли они дадут какую-либо информацию в ответ на мои вопросы.

Так что же делать?

А ведь племянник мистера Робертса мог и ошибаться. Мог заехать в Болгарии совсем не туда, а завод и жилые дома размещались где-нибудь в другом месте. И еще очевидно, что чиновники из Евросоюза должны проверять, как расходуются деньги из Фонда социального строительства, с целью убедиться, что их восемьдесят миллионов евро расходуются, как и положено – на кирпич и цементный раствор.

Я решил, что раз меня попросил заняться этим делом Джолион Робертс, ничего не остается, кроме как отправить короткое сообщение по электронной почте тому Димитру Петрову и попросить его выслать мне фамилии и адреса управляющих электроламповым заводом Бэлскота, если они у него имеются.

Когда же некоторое время спустя я понял, что отправлять e-mail мистеру Петрову, который сам участвует в этом мошенничестве на сотни миллионов евро, не слишком хорошая идея, было поздно. «Птичка» вылетела из гнезда, и вернуть ее назад было уже невозможно.

Но ведь и особого вреда я этим не причинил, верно?

Я закрыл компьютер, взглянул на часы. Без четверти пять, так что можно сделать себе чашечку чая.

И тут вдруг я заметил, что Клаудия оставила счет от последней оплаты за мобильник с распечаткой переговоров на разделочном столике, рядом с чайником. Я не мог преодолеть искушения и взглянул на него.

Наверное, я искал незнакомые мне номера, по которым она регулярно звонила. Был один номер, на который она последние две недели звонила каждый день, а иногда даже несколько раз в день.

И что теперь делать? Позвонить на этот номер и спросить, с кем это так часто говорит моя девушка? Нет, конечно. Но я переписал номер в свой мобильник, просто на тот случай, если вдруг передумаю.

Клаудия пришла домой в пять тридцать, я сдержал любопытство и не стал спрашивать ее, где она болталась и почему отключила телефон.

– А ты чего не на работе? – спросила она.

– Патрик отправил меня домой, – ответил я. – Грегори считает, что я подрываю репутацию фирмы. И Патрик думает, что мне лучше отсидеться какое-то время, взять отпуск, не появляться в конторе, пока все не утрясется.

– Но это просто смешно, – заметила она. – Полиция тебя отпустила. У тебя железное алиби.

– Я это знаю, и ты знаешь, – сердито ответил я. – Но большинство людей, да будет тебе известно, верят всему, что пишут в газетах.

– Эти чертовы газетенки! – злобно фыркнула она. – Нельзя разрешать им публиковать имена людей до того, пока им не предъявили официальное обвинение.

«Или не признают виновными в суде», – подумал я. Но я также знал, что полиция втайне заинтересована в разглашении имен тех, кого выпустили почти сразу после задержания, – на тот случай, что вдруг возникнет потенциальный свидетель.

– Патрик говорит, через несколько дней все утрясется, – сказал я. – Считает, что люди все забудут.

– Надеюсь, он прав, – буркнула она.

Я тоже очень на это надеялся.

– Ну, что, купила себе платье? – спросил я.

– Какое платье?

– Перестань, дорогая, – с легким раздражением заметил я. – Платье, которое ты собиралась надеть на премьеру в среду.

– А, это, – рассеянно отмахнулась она. – Наверное, завтра схожу. Сегодня днем не получилось.

Мне даже думать не хотелось, почему не получилось. И спрашивать я не стал.

– И сколько же дней ты не должен ходить на работу? – спросила Клаудия в наступившей неловкой тишине.

– Может, неделю, – ответил я. И призадумался: наверное, ее интересует нечто другое, нежели моя карьера и репутация, поэтому и спросила. – Вместо этого поеду, пожалуй, на скачки.

– Вот и правильно, хорошая идея, – сказала Клаудия. – Тебе давно пора отдохнуть от всех этих людей и цифр.

Возможно, пришла пора заняться совсем другими людьми и цифрами.

Глава 09

В субботу днем я собрался с духом, сел на поезд в Ватерлоо и поехал на скачки в Сэндаун-Парк.

– Черт побери, – пробормотала Джен Сеттер. – Вот уж не ожидала увидеть тебя здесь. Думала, тебя уже засадили в Тауэр.

– Как видишь, не совсем, – сказал я.

Мы стояли на траве, неподалеку от парадного круга, рядом со статуей лошади по кличке Особый Груз.

– Так ты это сделал? – со всей серьезностью спросила Джен.

– Ну, разумеется, нет, – ответил я. – Полиция меня не отпустила бы, если бы считала, что я пытался убить Билли. У меня железное алиби.

– Тогда кто?

– Не знаю, – ответил я. – Но точно не я.

– Чтоб мне провалиться на этом месте! – воскликнула Джен. – Тогда выходит, настоящий убийца на свободе, шастает где-то поблизости.

– Причем не один, их полно, – заметил я. – Убийца не только Билли, но и Геба Ковака.

– А кто такой Геб Ковак? – спросила она.

– Парень, которого застрелили в Эйнтри в прошлую субботу, – ответил я. – Мой коллега по работе.

– Тогда, значит, ты его убил?

– Джен, – с нажимом произнес я. – Я никого не убивал и не пытался убить. Ясно тебе?

– Тогда почему тебя арестовали?

Я вздохнул. Люди, даже добрые твои друзья, верят тому, что написано в газетах.

– Кто-то донес полиции, что Билли кричал на меня в Челтенхеме, спрашивал, за что я собираюсь убить его. Сложили два и два, и у них получилось пять. Вот и все. Они превратно истолковали ситуацию.

– Почему Билли кричал на тебя?

– Поспорили из-за инвестиций.

Джен вопросительно приподняла бровь.

– Это конфиденциальная информация, – сказал я. – Ты же не хочешь, чтоб я рассказывал о твоих инвестициях каждому встречному и поперечному, верно?

– Нет, – согласилась она. – Но ведь и не меня нарочно сбили с велосипеда.

Попала в самую точку, но правила есть правила, и я обязан их соблюдать.

– Пусть Билли тяжело ранен, но он все равно остается моим клиентом.

«Хотя, конечно, и у конфиденциальности есть пределы», – подумал я.

В пятницу вечером мне позвонили из полиции Уилтшира и вызвали на допрос. И я провел время с двумя их представителями, в деталях и поминутно вспоминая все события вторника и среды на скачках в Челтенхеме, а также все, что связано с инвестициями Билли Серла.

– Это правда, что вы должны мистеру Серлу сто тысяч фунтов? – вопрос первого полицейского прозвучал, как выстрел.

– Нет, – спокойно ответил я. – Лично я ничего ему не должен. Билли Серл мой клиент, я его финансовый консультант, а это означает, что я давал ему рекомендации по размещению капиталов. В целом он инвестировал через меня около ста пятидесяти тысяч фунтов, а потом вдруг во вторник заявил, что ему срочно нужны все эти деньги, наличными. И он очень огорчился, даже рассердился, когда я сказал ему, что на то, чтоб реализовать через продажу все его ценные бумаги, уйдет несколько дней.

– Как думаете, зачем мистеру Серлу вдруг так срочно понадобилась такая сумма? – спросил второй полицейский.

– Он сказал мне, что задолжал какому-то парню сто тысяч и что ему нужно расплатиться с ним самое позднее в среду вечером. Иначе…

– Иначе что? – в унисон спросили они.

– Билли был напуган и, когда я сказал ему, что деньги поступят в банк не раньше, чем в пятницу, пробормотал нечто вроде: «до пятницы еще дожить надо».

– Это точные его слова?

– В целом да, – ответил я.

– А он говорил, кто этот человек?

– Нет. Но было ясно: он его очень боится. Почему бы вам не спросить самого Билли?

– Мистер Серл находится в критическом состоянии, – ответил один из них. – У него тяжелейшие ранения головы, в сознание пока не пришел, и неизвестно, придет ли вообще.

«Нет, это просто ужасно, – подумал я. – За все эти годы скачек Билли перенес столько падений, а тут вдруг какой-то мерзавец сбивает его автомобилем с велосипеда и наносит тяжелейшие ранения головы. Несправедливо».

– Не думаю, что сбить кого-то с велосипеда – самый надежный способ прикончить человека, – заметил я. – Откуда было знать этому типу, что Билли будет ехать на велосипеде именно в это время?

– Мистер Серл ездил на велосипеде в Лэмбурн каждый день в одно и то же время. Очевидно, то было своего рода тренировкой, и все кругом это знали. К тому же машина летела на огромной скорости.

– Пусть даже и так, но все равно менее надежный способ, нежели, к примеру, стрельба. – В этот момент я подумал о Гебе и о том, что с ним случилось в прошлую субботу. – Так вы абсолютно уверены, что это покушение на убийство?

– Да, мы расцениваем это происшествие как попытку убийства, – довольно неуверенно ответил один из них.

«Но это вовсе не означает, что так оно и есть на самом деле», – подумал я.

– Давайте вернемся к человеку, которому задолжал мистер Серл. Вы абсолютно уверены, что он даже не намекнул, кто бы это мог быть?

– Абсолютно, – ответил я. – Билли только и сказал, что должен денег одному парню.

Но зачем убивать того, кто должен тебе деньги? Ведь тогда нет никаких шансов вернуть долг. Возможно, нападение служило своего рода предупреждением. Или же напоминанием, что надо заплатить, и этот тип просто зашел слишком далеко. Или то было какое-то послание другим? Дескать, заплати, иначе с тобой случится то же, что и с Билли?

– «Рейсинг пост» намекала на то, что это как-то связано с букмекерством.

– Досужие домыслы, – сказал я. – Лично мне Билли ничего такого не говорил. Даже подчеркнул, что не может сказать мне, кому и почему должен эти деньги.

– Так почему он все-таки кричал, что вы его убиваете?

– Теперь я понимаю, должно быть, он поверил, что его точно убьют, если я не смогу собрать деньги к среде. И потому это будет моя вина, если его прикончат. Но в то время, конечно, мне это в голову не приходило.

Двое полицейских задавали мне одни и те же вопросы снова и снова, в разных вариациях, и я всякий раз отвечал одно и то же, терпеливо и вежливо.

В конце концов, продержав меня больше часа, они убедились, что мне нечего им больше сказать, и отпустили на все четыре стороны. Но перед тем как сделать это, поехали и осмотрели мою машину – нет ли на ней вмятин или царапин, указывающих на столкновение с велосипедом Билли. Их не оказалось.

Как только они уехали, я выехал из дома и помчался по дороге, чтобы успеть в Сэндаун к первому забегу. Уже на ипподроме я заметил несколько косых взглядов в мою сторону, услышал несколько нелестных и нелепых комментариев, но все равно был рад оказаться в привычной обстановке, свободным и на свежем воздухе.

Вот если бы еще я мог принять участие в скачках!..

– Из твоих сегодня кто-нибудь бежит? – спросил я Джен. Хотел, по крайней мере, убедиться, что она сегодня здесь не из-за меня.

– Один в большом стипль-чезе. Боевой Конь Эда. Шансов у него немного, но владелец очень настаивал. – Она выразительно закатила глаза, и я рассмеялся. – Смотрю, чувство юмора ты еще не потерял?

– А с чего бы это мне его терять? – спросил я.

– Похоже, каждый, с кем ты говорил, или убит, или подвергся нападению. Надеюсь, со мной этого не случится.

Я тоже очень на это надеялся. По возрасту она годилась мне в матери, но все еще была весьма привлекательной женщиной. Может, я поторопился, отвергнув ее предложение?

Джен пошла в весовую поговорить с жокеем, который будет скакать на ее лошади, я же облокотился на перила паддока и стал искать в списке участников Боевого Коня Эда. Отметил, что скакать на нем будет Марк Викерс, мой клиент и к тому же вполне реальный претендент на лидерство, особенно теперь, когда Билли Серл в прямом и переносном смысле выбит из седла.

Покушение на убийство Билли пришлось для Марка как нельзя более кстати, он давно мечтал стать чемпионом, но мне не слишком верилось, что нападение в Бейдоне затеяли с этой целью. Да, был один прискорбный инцидент на зимних Олимпийских играх, когда один конькобежец подстроил все так, чтоб его соперник сломал ногу, и увеличил тем самым свои шансы на выигрыш. Но покушение на убийство – это, пожалуй, уже слишком. Особенно если учесть эту непонятную историю с долгом в сто тысяч долларов. Ведь так до сих пор и неясно, кому задолжал Билли и почему.

– Привет, Фокси! О чем задумался? – раздался голос за спиной, и сердце у меня упало. Меньше всего на свете мне хотелось видеть сейчас Мартина Гиффорда.

Я обернулся и выдавил улыбку.

– Да вот как раз замышляю новое убийство, – ответил я. – Как насчет того, чтоб стать следующей жертвой?

Мартин на секунду испугался, причем не на шутку, лишь потом до него дошло, что это юмор у меня такой.

– Очень смешно, – заметил он, придя в себя. – Ну, давай рассказывай, на что это похоже, когда тебя арестовывают?

– Смейся, смейся, – сказал я. – Ты ведь этому поспособствовал, наплел ребятам из «Пост», будто я знаю больше об убийстве в Эйнтри, чем говорю. И зачем тебе понадобилось говорить, что Геб Ковак – мой лучший друг, если я сам подчеркнул, что он лишь коллега по работе?

– Сказал потому, что поверил, это правда, – с видом оскорбленной невинности заметил он.

– Сволочь, – бросил я. – Ты заварил всю эту кашу.

– Ну, перестань, Фокси, – заскулил он. – Ты же не был до конца со мной честен. Запомни: правда, только правда, и ничего, кроме правды.

– Да пошел ты куда подальше! – прикрикнул на него я. – Мы не в суде, и вообще с чего ты взял, что имеешь право знать все и обо всех? Ты самый гнусный сплетник на ипподроме! Не умеешь хранить тайну, тут же выбалтываешь, точно от этого зависит сама твоя жизнь!

Едва слова эти слетели с моих губ, я понял, какую ошибку совершил. Все мои слова о Мартине Гиффорде были справедливы, но он принадлежал к тому типу людей, которые твердо держатся на чьей-то определенной стороне, и теперь я навеки потерял в нем союзника. Впрочем, мне было плевать. За все эти годы он просто достал меня, и если теперь, завидев меня, не будет всякий раз подбегать и спрашивать, о чем это я задумался, – тем лучше.

– Что ж, раз ты и впрямь такого обо мне мнения, – злобно начал он, – сам пошел к чертовой бабушке! – И он резко развернулся и зашагал прочь с высоко поднятой головой. Слабый ответный удар, но он пришелся в цель.

Из весовой вышла Джен, направилась ко мне. Я смотрел, как она вышагивает по траве, с каким-то новым особым интересом. Она заметила мой взгляд и насмешливо скривила губы.

– Ну, что, передумал, любовничек? – тихо спросила она, подойдя почти вплотную.

– Нет, – ответил я. Но разве это было правдой?

– Жаль, – заметила она. – Так ты уверен, что не хочешь приехать ко мне в гости, поскакать на лошадках?

– Я же говорил тебе, не могу. Рисковать с такой шеей нельзя.

– Да не в этом смысле, глупенький! – Она улыбнулась. – Я устрою тебе скачки, где с твоей шейкой ничего не случится. – И она облокотилась на перила, и теперь ее бедро терлось о мою ногу.

– Веди себя прилично, Джен! – одернул ее я.

– С какой такой стати? – хихикнула она. – Я свободна, разведена и богата, или ты забыл? Такие женщины по определению не могут вести себя прилично. Давай трахнемся?

– Джен! Пожалуйста, прекрати!

– Боже, – протянула она и резко выпрямилась. – Да ты и в самом деле смутился. Надо же! Думала, такие странные старомодные мальчики давно перевелись.

Я наверняка старомоден. Но странный?..

Может, и так. Но значит ли это, что я хочу стать любовником Джен?

Нет, решил я. Не хочу. Она мне не нужна.

Мне нужна только Клаудия.

Истинной целью приезда в Сэндаун было желание повидаться с Джолионом Робертсом.

В утренней газете сообщалось, что одна из лошадей, участвующая в третьем забеге, принадлежит виконту Шеннингтону, вполне вероятно, та самая, которой Робертс владеет совместно с братом.

Во время первого и второго забегов я высматривал полковника Робертса на трибунах, но, к моему удивлению, видно его нигде не было. Прекрасная погода привлекла в Сэндаун целые толпы зрителей, к тому же и соревнования обещали быть интересными – просто скачки на скорость и разные варианты стипль-чеза, и все это вперемешку. Как было указано в программке, всего должно состояться восемь забегов. Первым заездом дня стала гонка на одну милю, где жокеи из обеих групп соревновались друг с другом только на скорость.

Перед третьим забегом я спустился к парадному кругу. И конечно, он был тут как тут. Джолион Робертс стоял на траве в центре группы из трех мужчин и двух женщин – никого из них я не знал.

Я пробрался к тому месту в ограждении, откуда должен был выйти Робертс со своей компанией, и стал ждать.

Он увидел меня, находясь всего в пяти шагах, и если и был шокирован или удивлен, то никак этого не показал. Однако от внимания моего не укрылось, как он слегка покачал головой, многозначительно глядя мне в глаза.

И, как истинный джентльмен, отошел в сторону и пропустил вперед своих знакомых.

– Бар «Чейзерс», после шести, – тихо, но отчетливо бросил Джолион Робертс, проходя мимо меня гвардейским своим шагом. Я стоял и наблюдал за тем, как он взял под руку одну из дам. Он ушел и не обернулся. Смысл его слов, произнесенных так тихо, был абсолютно ясен: «Не останавливайте меня сейчас. Поговорим позже, с глазу на глаз».

Я пришел в бар «Чейзерс» раньше его. И наблюдал за шестым забегом на экране большого телевизора, вмонтированного в стену, предварительно заняв столик в самом дальнем от двери углу и как можно дальше от барной стойки.

Я сидел и поглядывал на дверь. На столике передо мной стояли два бокала вина – красного и белого.

Вот в дверях появился Джолион Робертс, остановился на секунду, оглядел зал, затем направился прямо ко мне и уселся напротив.

– Вы уж извините, сэр, – сказал я. – Просто не было другого способа связаться с вами.

– У вас есть для меня новости? – спросил он.

– Хотите выпить? – Я кивком указал на бокалы с вином.

– Нет, спасибо, – ответил он. – Не хочу.

– Тогда, может, безалкогольный напиток? – спросил я.

– Нет, спасибо. Ничего.

– Жаль, что так получилось с вашей лошадью, – сказал я.

Она упала на втором препятствии и сломала ногу.

– Такие вещи случаются, – сказал он. – Жена огорчилась больше, чем я. Если честно, этот случай помог разрешить проблему, что делать дальше с этой никчемной тварью. Да она не выиграла бы скачки, даже если б стартовала еще вчера. – Он громко усмехнулся собственной шутке – привычка, которая меня всегда раздражала. – Ладно. Выкладывайте, что раскопали.

– Боюсь, что немного, – ответил я и отпил большой глоток белого вина. – За тем разве что исключением, что если это действительно мошенничество, то в куда больших масштабах, чем мы с вами предполагали.

– Это в каком смысле? – спросил он.

– Проект со строительством завода был только ключом к куда более грандиозному предприятию, – начал я. – Строительство завода должно было обойтись в двадцать миллионов евро, причем вклад вашего трастового фонда составлял чуть больше шести миллионов, а остальные средства должен был выделить Евросоюз, в соотношении два евро за каждый ваш.

Он кивнул.

– Все верно. Это составляет примерно пять миллионов фунтов.

– Да, – сказал я. – И привести в движение этот механизм с выделением гранта на строительство домов должен был именно ваш вклад в создание завода. На жилищное строительство предполагалось выделить около восьми миллионов евро, и необходимости в участии частного капитала тут не было. Так что ваша инвестиция дала старт всей этой затее. – Я сделал паузу. – Откуда вы вообще узнали о перспективах этой инвестиции?

– Сейчас точно не помню, – ответил он. – Но вроде бы от Грегори Блэка. Почти все инвестиции нашего трастового фонда проводились через «Лайал энд Блэк».

– И название завода было идеей Грегори?

– О, совершенно не помню, – сказал он. – Да и какое это имеет значение? Главное – это выяснить, существует завод или нет. Вот что заботит меня прежде всего.

– Пока что мне не удалось этого выяснить. Скажите, а я могу поговорить с вашим племянником?

Мистер Робертс явно колебался.

– Просто хотелось бы спросить его, куда он ездил, что именно видел. Или же не видел.

– Он сейчас в Оксфорде, – сказал Робертс.

– В Оксфордском университете? – спросил я.

Джолион Робертс кивнул.

– В Кебл. Слушает курс лекций по ФПЭ. Думает, что может изменить мир. Довольно наивно с его стороны, если хотите знать мое мнение.

ФПЭ – философия, политика и экономика. Одно время я и сам подумывал поступить на это отделение, но затем все же решил получить диплом НФК.

Факультет ФПЭ в Оксфорде часто расценивался как первая ступень в успешной политической карьере, причем не только в Британии, но и в других странах. Среди выпускников были три премьер-министра Соединенного Королевства, в том числе Дэвид Камерон, лауреат Нобелевской премии мира – 1991, бирманская демократка Аун Сан Су Чжи, медиамагнат Руперт Мердок и приговоренная к девяти годам заключения бомбистка Роуз Дагдейл из ИРА. Даже Билл Клинтон закончил курс ФПЭ, будучи стипендиатом Родса[8].

Если племянник Робертса хотел изменить мир, он выбрал для начала правильное место.

– У вас ведь есть номер его телефона? – спросил я.

Джолион Робертс все еще колебался.

– Послушайте, – сказал он. – Мне бы очень не хотелось вовлекать его в это дело.

– Но, сэр, – возразил я, – он уже вовлечен. Вы же сами говорили мне, именно он почувствовал неладное, даже съездил в Болгарию.

– Да, – кивнул он. – Но мой брат, его отец, велел ему забыть об этом раз и навсегда.

– А ваш брат знает, что вы говорили со мной?

– Господи, нет, конечно, – ответил мистер Робертс. – Он пришел бы в бешенство.

– Вот что, сэр, – сухо заметил я. – Думаю, будет лучше, если я предоставлю вам возможность решать все дальнейшие вопросы с самим Грегори. Я старался, как мог, выяснил, конечно, не так много, но считаю, должен на этом остановиться. В данном случае семейный трастовый фонд Робертсов является нашим клиентом. И ваш брат главный его распорядитель. Так что мне не пристало действовать у него за спиной. – «И уж тем более – за спиной Грегори», – добавил про себя я.

– Нет, – сказал он. – Все правильно. Я это понимаю. – И мистер Робертс заметил после паузы: – Извините. Я сразу должен был понять, что мне следует позвонить Грегори Блэку прямо с утра в понедельник. – Он снова ненадолго умолк. – Так что вопрос закрыт в том, что касается вас. Не буду вас больше беспокоить. – Он поднялся, коротко кивнул мне и вышел из бара.

Я же сидел там еще довольно долго и перешел от белого вина к красному.

Правильно ли я поступил?

Определенно, что да.

Ведь я финансовый консультант, а не сыщик, расследующий мошенничество.

Но что, если там действительно некие умельцы затеяли мошенничество на сотню миллионов евро? Разве я, как человек ответственный, не должен доложить об этом куда следует? Но кому именно? Может, стоит отправить e-mail Юрию Джораму в Комиссию Евросоюза? Да какое мне дело, в конце-то концов!..

Я допил красное вино и решил, что теперь самое время отправиться домой.

При мысли о том, что я еду домой к Клаудии, меня всегда охватывало возбуждение, сердце начинало биться чаще, просыпалось желание. Но сейчас я колебался, даже боялся возвращаться к ней, боялся того, что могу обнаружить, увидеть или услышать там.

Когда я вернулся, Клаудия была дома. Она плакала.

Пыталась скрыть это от меня, но я-то заметил. Глаза покраснели, тушь размазалась и стекала темными полосками.

– Мог бы и позвонить ради приличия, – сердито бросила она, когда я направился в кухню. – Предупредить, что едешь, а не врываться вот так.

«Ничего себе, – подумал я. – Это мой дом, и я вернулся в него после субботних скачек в шесть тридцать вечера».

– Я же не мог позвонить из метро.

– Мог бы позвонить из поезда, когда выехал из Сэндауна.

Это верно, конечно, но мне уже надоело звонить ей и всякий раз нарываться на голос автоответчика. Уже от одного этого болезненно разыгрывалось воображение. И теперь я предпочитал не знать, отключила телефон Клаудия или нет.

– А что, собственно, случилось, дорогая? – спросил я. Подошел и обнял ее за плечи.

– Ничего, – ответила она и оттолкнула меня. – Просто спина разболелась. Пойду приму ванну.

И она быстро вышла из кухни, оставив меня одного. Последнее время Клаудия часто жаловалась на боли в спине. «Возможно, потому, – не без злобного ехидства подумал я, – что слишком часто на ней лежит».

Я смешал себе коктейль – большую порцию джина с тоником. Не слишком хорошая идея после выпитых в Сэндауне двух бокалов вина, но неважно. Мне же не надо готовиться к завтрашним скачкам, проходить взвешивание и прочие процедуры. А жаль.

Я слышал, как она запустила воду в ванну наверху, и внезапно страшно разозлился. Она что, держит меня за полного идиота? В доме явно творится что-то неладное, и я должен знать, что именно. Я готов к самому худшему.

Надо подняться наверх и спросить ее, прямо в ванной. Но я боялся. Мне так не хотелось терять ее. Я просто не вынесу, если она скажет, что променяла меня на кого-то другого.

И вот вместо этого я прошел в гостиную и включил телевизор, но смотреть не стал. Сидел в кресле, пил джин с тоником и чувствовал себя совершенно несчастным.

Но вот шум воды стих, и через некоторое время Клаудия спустилась вниз. Прошла на кухню и затворила за собой дверь.

Я не знал, что делать. «Хочет она, чтоб я зашел туда к ней, или нет? Нет, – решил я, – иначе бы она оставила дверь открытой».

И я остался в гостиной и благополучно допил весь джин. Каминные часы подсказали: двадцать минут восьмого.

Ложиться в постель, наверное, еще слишком рано?

Я сидел в кресле, смотрел на экран, где кривлялось в шоу «Ищем таланты» какое-то юное существо, страшно тощее и похожее на богомола. Смотрел и все время прокручивал в голове варианты того, что должен сказать Клаудии. Не делать вовсе ничего – нет, это не выход. Так дальше нельзя.

Если отношения между нами кончены, что ж, так тому и быть. Поплачу и перестану. Все лучше, чем пребывать в ступоре, пока воображение подсказывает самые мерзкие сцены и эмоции просто зашкаливают. Я любил Клаудию, я это точно знал. Но теперь сердился и ненавидел ее за то, что она обманывает меня, наверняка спит с кем-то другим. Пришла пора узнать правду.

Войдя в кухню, я увидел, что она рыдает уже во весь голос, без всякого притворства. Она сидела за кухонным столом, в синем махровом халате, в одной руке бокал белого вина, другой подпирает голову. Она даже глаз не подняла, когда я вошел.

«По крайней мере, – подумал я, – она уходит от меня, не отмахнувшись, как от назойливой мухи. Разрыв, очевидно, болезнен для нас обоих».

Я подошел к столику у холодильника, налил себе еще джина с тоником. Мне просто необходимо было выпить.

– Что случилось, дорогая? – не оборачиваясь, глухо спросил я.

Возможно, ей будет легче рассказать, не видя моего лица.

– О, Ник, – простонала она дрожащим голосом. – Я должна тебе кое-что сказать. – Она судорожно сглотнула. – И тебе это не понравится.

Я резко развернулся, взглянул на нее. С какой такой стати я должен облегчать ей эту задачу?..

Она смотрела мне прямо в глаза.

– Мне так жаль, – пролепетала она.

Я почувствовал, что вот-вот заплачу. На глаза наворачивались слезы. И еще мне почему-то страшно захотелось обнять ее.

– Мне страшно жаль, – повторила она. – У меня рак.

Глава 10

Как мог я так ошибаться? Быть таким слепым, бесчувственным идиотом?

– Что?

– Рак, – повторила она. – У меня рак яичников.

– Как это? – глупо спросил я. – То есть… когда?

– Я подозревала недели две. Но все точно выяснилось. В четверг.

– Так почему же ты мне не сказала? – спросил я.

– Я собиралась, но ты был так занят на работе. Потом собиралась сказать тебе тем вечером, после «Гранд нэшнл», но тут убили Геба Ковака. И я подумала – неприятностей у тебя и так хватает. А потом, в четверг… – она вздохнула. – Четверг – это был просто ужасный день. Я вышла из больницы, доктор все подтвердил. Я словно онемела, вообще ничего не чувствовала, не понимала даже, куда иду. – Она умолкла, вытерла слезы со щеки рукавом халата. – И брела по Тоттенхем-Корт-роуд, когда Розмари мне позвонила и сказала, что ты арестован. Все было просто ужасно. А потом… ты так страшно рассердился за то, что твое имя напечатали в газетах, что я как-то не решилась сказать в ту ночь. Ну а вчера… обстановка в доме была такая напряженная, что я решила – лучше отложить этот разговор. Когда на тебя столько всего навалилось…

– Глупенькая моя девочка, – пробормотал я. – Для меня нет ничего в жизни важнее тебя.

Я зашел ей за спину, обнял за плечи, стал нежно растирать спину.

– Что будем делать? – спросил я.

– У меня операция. Во вторник.

– О, – сказал я. Внезапно все обратилось в самую жесткую и неприглядную реальность. – И что они собираются делать?

– Отрежут левый яичник, – ответила она, глотая слезы. – Но сказали, что могут удалить и оба. И тогда… у меня уже никогда не будет ребенка.

«Вот как, – подумал я. – Слишком реально и слишком жестоко».

– А я знаю, как ты хотел детей, – сказала Клаудия. – И мне страшно жаль…

Слезы потекли просто ручьем.

– Ну, будет тебе, будет, – прошептал я, продолжая поглаживать ей спину. – Твое здоровье важнее каких-то там будущих детей. Ведь ты всегда говорила – с этими детьми одни только хлопоты.

– Я так переживала, – сказала она. – Думала, ты рассердишься.

– Что за глупости! Я сержусь лишь только потому, что ты мне сразу не сказала. Как, наверное, это ужасно, носить эту боль в себе и ни с кем не поделиться.

– У меня очень хороший врач, просто замечательный, – сказала она. – Он рекомендовал мне консультанта по этому заболеванию. – Она достала из кармана халата визитку. – Совершенно потрясающая женщина. Я уже столько раз звонила ей, что знаю телефон наизусть.

Я взглянул на визитку. Тот самый номер, который я скопировал из распечатки ее телефонных звонков.

И я снова задал себе тот же вопрос: как мог я так ошибаться?

– Знаешь, лучше расскажи-ка поподробнее, что сказал тебе этот твой врач.

– Ну, сначала я пошла в женскую консультацию, как-то неважно себя чувствовала, и еще казалось, что живот распух. – Она улыбнулась. – Подумала, может, я беременна? Но ведь я сидела на таблетках, и потом у меня недавно были месячные.

– И?..

– Он сразу спросил, не болит ли у меня спина. И я сказала, да, побаливает, и тогда он направил меня к специалисту, который сделал сканирование, взял разные анализы, и все они дали положительный результат.

Боли в спине…

Я проклинал себя за все свои глупые подозрения.

– И что же случилось с твоими яичниками? – спросил я.

– На левом обнаружили опухоль, – ответила она.

– Злокачественную? – спросил я, заранее страшась ответа.

– Да, боюсь, что так, – сказала Клаудия. – Но она совсем маленькая, размером с арахис.

На мой взгляд – не такая уж и маленькая. Опухоли на яичниках не могут быть больше.

– Онколог надеется, что метастазы еще не успели распространиться. Но все точно выяснится во вторник, во время операции.

– А где будут делать операцию? – спросил я.

– В университетском госпитале, – ответила она. – Всю последнюю неделю ходила туда на осмотр к онкологу и сдавала анализы. Вчера провела там почти весь день, опять делали сканирование, чтобы до миллиметра знать, где раковая опухоль, насколько велика. Готовились к операции.

Поэтому и телефон у нее был выключен.

– Вообще-то, мне повезло, что ее достаточно рано обнаружили. Это очень важно, ведь такие опухоли часто замечают слишком поздно, путают недомогание с какими-то другими симптомами.

– Чем я могу помочь? – спросил я.

– Да ничем, – ответила она. – Просто будь рядом. – И Клаудия улыбнулась. – Я тебя очень люблю.

«Дурак, идиот, слепец!» – не уставал я корить себя.

– А я тебя – еще больше, – сказал я и поцеловал ее в макушку. – Тебе, наверное, лучше лечь в постель?

– Но я не чувствую себя больной, – возразила она. Подняла голову, взглянула на меня с улыбкой. – Или ты думаешь о чем-то еще?

Я покраснел. Наверное, сказалось воздействие выпитого.

– Да нет, – ответил я. – Хотя… меня можно убедить. Просто я имел в виду… это для тебя не вредно?

– Секс? – спросила она. Я кивнул. – Совершенно нет. Онколог еще в четверг сказал, что это значения не имеет.

А вот для меня имело.

Я лежал в темноте без сна и ломал голову над новой проблемой.

Я так боялся потерять Клаудию, подозревая, что у нее есть другой, что, услышав новость о раке, даже испытал своего рода облегчение. Но теперь предстояла битва с куда более грозным соперником. И сама мысль о том, что я могу потерять ее уже совсем, если эта битва будет проиграна, наполняла меня отчаянием.

Клаудия уснула где-то около десяти, ко мне сон не шел. И несколько следующих часов я провел за компьютером, выясняя, что же это на напасть такая, рак яичников?

Первоначальные результаты изысканий оказались неутешительны.

Приводилась статистика за последние пять лет, выживаемость заболевших этим раком составляла пятьдесят процентов.

«Ничего хорошего, – мрачно подумал я. – Все равно что бросать монетку. Чтобы жить дальше, надо правильно угадать, орел или решка».

Впрочем, Клаудия сказала, что онколог считает – метастазы не успели распространиться. У заболевших раком яичников на первой стадии опухоль сосредотачивалась лишь в пораженном органе, и процент выживаемости составлял девяносто два.

Уже гораздо лучше.

Бросьте две кости. При счете одиннадцать и двенадцать вы умрете. При любом другом останетесь жить.

Немного хуже, чем статистика выживания тех, кто летает на космических «шатлах» (девяносто восемь процентов), но гораздо лучше, чем у пациентов, перенесших трансплантацию сердца, – семьдесят один процент за пять лет наблюдений.

Я слышал ритмичное дыхание Клаудии, лежавшей рядом.

«Все же странно, – подумал я, – как часто кризис помогает выявить истинные чувства». Вернувшись домой со скачек, я прошел через целую гамму чувств, начиная от отвращения и гнева и заканчивая радостью, которая тут же сменилась тревогой, страхом и всепоглощающей взаимной любовью.

Меня изнурили все эти переживания, но заснуть все равно не удавалось.

Как мог я так ошибаться? Ведь мы почти подошли к разрыву.

Слишком близко подошли.

Воскресное утро выдалось ясным, солнечным как в плане погоды, так и под стать моему расположению духа.

Я смотрел на Клаудию, тихо посапывающую рядом, и, несмотря на неуверенность в успешном исходе лечения, благодарил свои счастливые звезды. Да, Джен вела себя самым вызывающим образом, и я едва удержался от искушения. Но ведь устоял! Именно поведение Джен подвигло меня на решительное выяснение отношений с Клаудией. И, как выяснилось, надуманной мной проблемы не существовало.

Зато возникла другая проблема, борьба с раком, тоже весьма серьезная, но справиться с ней было можно. Особенно сейчас, когда мы с Клаудией оказались по одну сторону баррикад.

Я лежал тихо, стараясь не разбудить ее, потом спустился на кухню и снова уселся за компьютер.

Вывел на экран электронные послания от Юрия Джорама, еще раз их перечитал. И призадумался, не зная, что же с ними делать.

Сто миллионов евро – это огромные деньги, но всего лишь капля в море по сравнению с общим бюджетом Евросоюза, который составляет свыше ста двадцати пяти миллиардов. Но если даже Европейскому суду аудиторов за последние несколько лет не удалось выявить ни одного значительного случая мошенничества, что мог сделать я?

И я решил, что это просто не мое дело. Перед нами с Клаудией стояли куда более важные и сложные задачи. Если Джолион Робертс хочет и дальше задавать вопросы о судьбе своих инвестиций, пусть обращается прямо к Грегори.

Я же тем временем занялся другими делами, а именно – копиями распечаток с двадцати двух кредитных карт Геба.

Я рассортировал их по датам и заметил, что срок оплаты долга по четырем из них настает на следующей неделе. «Интересно, – подумал я, – есть ли закон, освобождающий от долга по кредитным картам покойного?» В одном я был совершенно уверен: ни один банк не станет просто по доброте сердечной прощать долги кому бы то ни было. Но больше всего меня беспокоили проценты. На девяносто четыре тысячи шестьсот двадцать шесть фунтов пятьдесят два пенса каждый месяц будут набегать изрядные пени, это если я не выплачу долг, уже не говоря о штрафах за отсрочку. А прежде чем мне выдадут официально утвержденное завещание и я смогу расплатиться с долгами из других источников и имущества Геба, пройдут долгие месяцы.

Так что надо срочно доставать наличные.

Даже восемнадцати тысяч, которые Геб получил через агентство «МаниХоум» незадолго до своей смерти, не хватит, чтоб расплатиться с самыми срочными долгами.

Но и это еще не все.

Девяносто семь человек, которые посылали Гебу деньги, чтоб он делал на них ставки через Интернет, возможно, не знают, что их посредник умер. И когда ставки прекратятся, наверняка начнут выяснять, куда же делись их денежки.

Участие в любых подобного рода азартных играх предполагает определенную степень доверия. И Геб от всех этих девяносто семи участников требовал полную предоплату наличными, чтоб система могла работать. А это, в свою очередь, означало, что долг в девяносто четыре тысячи шестьсот двадцать шесть фунтов пятьдесят пенсов мог возрасти, причем значительно. Сколько же еще он должен этим людям?

Я должен где-то найти наличные.

И вот я решил, что первым делом надо аннулировать кредитные карты, чтобы проценты на них больше не набегали.

В каждой из распечаток по этим картам был указан на обратной стороне номер телефона, и вот я начал названивать. Многие не отвечали, потому как не работают по воскресеньям, а те, где отвечали, находились, по большей части, в Индии и ничем толком помочь не могли.

Как только я сообщал, что мистер Ковак умер, они дружно начинали требовать, чтоб я выслал им оригинал свидетельства о смерти.

– Хорошо, – сказал я одному по фамилии Эшвин, мысленно напомнив себе попросить старшего инспектора полиции выдать мне целых двадцать два оригинала свидетельства о смерти Геба. – Но не могли бы вы тем временем приостановить рост процентов?

– Закройте эти кредитки, – сказал Эшвин, – и никаких процентов набегать не будет.

Как мог я объяснить ему, что самих кредитных карт на руках у меня не было, только банковские распечатки по ним?

– На них регулярно поступают деньги, – сказал я. – А самой карты у меня в наличии в данный момент нет. Как же быть?

– Тогда вы должны связаться с отправителем денег, – беспомощно пробормотал он в ответ.

Ага, со всеми пятьюстами двенадцатью незнакомцами.

Затем я решил притвориться Гебом, чтобы закрыть хотя бы одну карту в Хендоне, но и это тоже не сработало, поскольку карты у меня не было, и я понятия не имел, на какой она выдана срок и какой у нее пин-код. К тому же мне со всей определенностью дали понять, что, пока я не погашу задолженность, ни о каком закрытии карты и речи быть не может.

Снова тупик.

Нет, я просто должен достать наличные.

Спустилась Клаудия в синем махровом халате.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Да так, ничем, – ответил я и закрыл ноутбук. – Всякой ерундой. Беспокоиться не о чем.

– Послушай-ка, – она скроила строгую мину. – Я рассказала тебе о своих неприятностях, так что давай выкладывай свои.

– Ну, это связано с Гебом Коваком, – сказал я. – В своем завещании он назначил меня своим душеприказчиком.

– И что это означает? – спросила она.

– Это означает, – ответил я, – что вместо того, чтоб заботиться о тебе, я должен заниматься его мутными делишками.

– Скверно, – заметила она. Подошла и уселась мне на колени. А потом обняла за шею. – Скверный мальчишка.

Я улыбнулся.

Жизнь постепенно налаживалась. Ну или почти.

Днем я позвонил старшему инспектору Томлинсону на мобильный.

– Алло?.. – Голос звучал сонно.

– Старший инспектор Томлинсон?

– Да, слушаю вас, – уже бодрее произнес он.

– Простите, что разбудил, – сказал я. – Это Николас Фокстон.

– А я только что глаза продрал. Чем могу помочь?

– Думаю, это я могу помочь вам, – сказал я. – Появилась сестра Геба Ковака.

– Вот как? Когда?

– Вообще-то, еще в четверг днем, вскоре после того, как вы покинули его квартиру. Но с тех пор случилось столько всякого разного, что я просто забыл сообщить вам.

– Да, – сказал он. – Слышал, что у вас возникли проблемы.

– Именно, – согласился я. – И спасибо за то, что предоставили мне алиби.

– Вам не за что благодарить меня, – сказал он. – Я просто втолковал им, что оказаться на месте преступления вы никак не могли, что вертолета у вас нет, что никто не сможет проехать семьдесят миль от Бейдона до Хендона за пятьдесят пять минут в это время суток. Особенно человек, которому недавно удалили вросший ноготь. Да когда мне удалили, я хромал несколько недель.

Я подавил смешок. Добрая старая миссис Макдауд с пылко развитым воображением – вот кого следовало благодарить.

– Что ж, все равно спасибо, – сказал я. – У меня для вас еще кое-какая информация.

– Слушаю?

– Кажется, я разгадал загадку кредитных карт.

– Продолжайте, – сказал он.

– Думаю, что Геб Ковак позволял разным людям использовать счета своих кредитных карт, чтобы играть в Интернете в азартные игры, делать ставки. Скорее всего, американцам, поскольку в большинстве штатов азартные игры под запретом.

– И какие у вас доказательства? – спросил он.

– Доказательств немного, – ответил я. – Но думаю, я прав. Пятьсот двенадцать разных поступлений на эти счета. Впрочем, это вовсе не означает, что в играх принимали участие все пятьсот двенадцать человек, потому как один мог играть сразу на нескольких сайтах в Интернете.

– И вы знаете, кто эти люди?

– Нет, – ответил я. – Но у нас имеется набор из девяноста семи различных инициалов. Ну, на тех листах, в списках, которые вы мне показывали. Думаю, под этими инициалами скрываются девяносто семь человек.

– Так вы хотите сказать, что все эти девяносто семь человек, живущие где-то в Соединенных Штатах, использовали счета кредитных карт Геба Ковака, чтобы делать ставки через Интернет?

– Да, – ответил я. – И еще играть в покер онлайн. Я нашел квитанции «МаниХоум», доказывающие, что за неделю до смерти Геб Ковак получил переводом большие суммы наличными. Очевидно, деньги эти предназначались для оплаты каких-то долгов по картам.

– И вы хотите сказать, что именно из-за этого его и убили?

– Не обязательно, – ответил я. – Я понятия не имею, за что или почему его убили. Думаю, это ваша обязанность – разобраться.

Он на эту приманку не клюнул. На другом конце линии повисло молчание.

– Я пытался аннулировать кредитные карты, – сказал я. – Но они все требуют оригиналы свидетельства о смерти. Можете раздобыть? Мне нужно двадцать две штуки.

– Ни одного свидетельства о смерти еще не выписано, – сказал Томлинсон. – Случай каждой насильственной смерти подлежит расследованию, а за этим обычно наступает судебное разбирательство. Свидетельство можно выдать только после окончания следствия.

– Но ведь оно может растянуться на месяцы, если не годы. – Я был на грани отчаяния. – Должна существовать какая-то официальная бумага, подтверждающая, что он мертв. Нужно же мне хоть что-то предъявить этим чертовым компаниям, выдающим кредитные карты.

– Как его душеприказчик, вы можете подать заявление на утверждение завещания до выдачи свидетельства о смерти.

– Но как? – спросил его я. – У меня нет ни единого документа, подтверждающего, что он умер.

– Дело об убийстве и специальном расследовании заведено еще в прошлый четверг, – сказал он. – Так что можете обратиться к коронеру в Ливерпуле. Он выдаст вам письмо. Я договорюсь.

– Спасибо.

– Так где мне найти сестру Ковака? – спросил старший инспектор.

– У него на квартире, полагаю. Во всяком случае, в пятницу утром она там еще была.

– Ладно, – сказал он. – Она знает, что ее брата убили?

– Да. Я ей сказал.

– Хорошо. Я с ней свяжусь, приглашу на официальное опознание. – «Бедная девочка», – подумал я. – Что-нибудь еще?

– Да, – сказал я. – А вам известно, кто его убил?

– Пока нет, – ответил Томлинсон.

– Ну, хоть какие-то зацепки есть?

– Нет. Ни одной. Этот стрелок как сквозь землю провалился.

По крайней мере, он был честен со мной.

– Ну а как насчет той бумажки, которую я нашел в кармане у Геба? – спросил я.

– Толку никакого, – ответил он. – Обычная копия чека, которую выдают в любом магазине офисных принадлежностей. И единственные различимые отпечатки на ней или ваши, или мистера Ковака.

– Откуда вы знаете? – спросил я.

– Сверили ваши с имевшимся у нас образчиком. Ну а потом я распорядился, чтоб отпечатки мистера Ковака сняли с тела.

Я уже пожалел, что спросил.

– Ну и какие дальше предпримете шаги?

– Думаю, надо еще раз взглянуть на эти списки, – ответил он. – Ну и хотелось бы увидеть эти документы, выданные «МаниХоум». Договорюсь, их заберут прямо у вас из офиса.

– На этой неделе я вряд ли буду на работе, – сказал я. – Можете подъехать и забрать из дома? – Я призадумался на секунду. – Вообще-то, у меня здесь только две, третья осталась на квартире у Геба.

– Мне нужно повидаться с сестрой Ковака. Перезвоню позже, как только буду точно знать маршруты своего передвижения.

– Шерри, – сказал я.

– Что?

– Шерри, – повторил я. – Сестру Ковака зовут Шерри. Они близнецы.

– О, – тихо произнес он.

Тот факт, что они близнецы, почему-то, на его взгляд, осложнял ситуацию.

Мы с Клаудией пошли обедать в «Луиджи», местный итальянский ресторанчик, и на протяжении всей трапезы умудрились ни разу не упомянуть слова на букву «р».

Мы поступили так нарочно, устроили нечто вроде игры, но это не помещало нам обсуждать разные другие вещи, в том числе события последних двух недель.

– Мама передает тебе привет, – сказал я.

– О, спасибо, – ответила Клаудия. – Как она?

Мне хотелось сказать, что мама мечтает о внуках, но я промолчал. Для нее, как и для всех нас, все решится во вторник, под скальпелем хирурга.

– Прекрасно, – ответил я. – Она любит свой маленький домик, активно участвует в работе местного исторического общества.

– Наверное, надо навестить ее вдвоем, – сказала Клаудия. – Ну, потом. После.

После операции.

– Пожалуй. Позвоню Джен Сеттер прямо с утра и скажу, что мы не сможем быть на премьере в среду.

– Ты можешь и один пойти, – сказала Клаудия. – Развлечешься.

Сидеть рядом с Джен в театре весь вечер, чтоб она лапала меня в темноте? Нет уж, спасибо.

– Нет, – сказал я. – Лучше скажу, что мы не сможем быть.

Клаудия улыбнулась. Я понял, она ждала именно такого ответа.

– Хорошо, хоть сэкономили. Не пришлось покупать новое платье.

И оба мы рассмеялись.

Весь вечер мы избегали говорить об операции. Затем я оплатил счет и отвел свою девочку домой, где уложил в постель.

В больнице ей надо было быть завтра к вечеру, подготовиться к операции во вторник. И мы страстно и долго занимались любовью, точно оба осознавали, что, возможно, это в последний раз, когда Клаудия является женщиной в полном смысле этого слова.

Глава 11

В понедельник утром, ровно в девять ноль-ноль, я позвонил Патрику в офис.

– Я прощен или нет? – спросил я.

– Грегори сегодня не будет, – ответил он. – Уехал на уик-энд и возвращается только днем в среду. Думаю, будет лучше, если ты отсидишься еще немного.

Спорить я не стал. Не ходить еще пару дней на работу – это меня вполне устраивало.

– А я могу войти в нашу базу данных? – спросил я. – Просто проверить, не пропустил ли какого сообщения или нового предложения по инвестициям.

Система позволяла нам присоединять к файлам клиентов специальные памятки, с тем чтоб не пропустить возможность инвестировать деньги клиентов наиболее выгодным образом.

– Да, конечно, – ответил Патрик.

Похоже, к концу недели они смягчились.

– Так, значит, в среду я могу появиться?

– Лучше в четверг, – несколько нерешительно ответил Патрик. – Поговорю с Грегори за ленчем в среду.

– Ну, хорошо, в четверг так в четверг, – сказал я. – А если получится раньше, ты мне звякни.

– Ладно. – Патрик снова говорил как-то неуверенно. – Тебя нет, Геба тоже, и у нас тут полный завал. Диана с Рори должны успеть все до четверга. Попрошу их задержаться.

Я улыбнулся. Рори это наверняка не понравится. К тому же никаких дополнительных выплат за переработку нам не полагалось.

Старший инспектор Томлинсон позвонил в субботу вечером, сказал, что завтра едет в Ливерпуль и что собирается по дороге заехать на квартиру к Гебу. Могу ли я тоже подъехать, где-то к одиннадцати? Я ответил, что да.

И мы с Клаудией решили съездить в Хендон вместе на «Мерседесе», поскольку ей не хотелось торчать одной дома. Я был только рад взять ее с собой.

Полицейский приехал раньше нас и уже допрашивал бедную Шерри Ковак, которая была явно не в восторге от этой процедуры. Глаза покраснели от плача, лицо бледное, осунувшееся. Клаудия немедленно вмешалась, обняла ее за плечи – я даже не успел их познакомить – и увела в кухню.

– Спасибо, что приехали, – сказал старший инспектор и пожал мне руку. – Сожалею, но, похоже, я расстроил мисс Ковак.

– Каким это образом? – спросил я.

– Сказав, что мне нужно съездить с ней в Ливерпуль, провести официальное опознание тела.

Я кивнул.

– Боялся, что так оно и будет. Может, совсем не обязательно подвергать людей таким психологическим травмам. – «Особенно с учетом того, – подумал я, – что одна из пуль угодила Гебу прямо в лицо».

– К сожалению, закон не слишком считается с чувствами людей.

– Но вам следовало бы понимать это, – заметил я.

– Да, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Я понимаю.

Клаудия вернулась в прихожую, и тут я должным образом представил ее старшему инспектору Томлинсону.

– Так вы тот самый человек, который арестовал моего Ника? – с укором спросила она.

– Нет, дорогая, – поспешил я на помощь полицейскому. – Этот человек меня не арестовывал. Даже напротив, обеспечил мне алиби.

– О, – протянула она. – Что ж, тогда хорошо. Оставлю вас в живых.

Старший инспектор бегло улыбнулся ее шутке и тут же перешел к делу.

– А теперь, – обратился он ко мне, – нельзя ли взглянуть на эти бумаги от «МаниХоум»?

Клаудия вернулась к Шерри на кухню, мы со старшим инспектором прошли в гостиную. Я разложил небольшие склеенные мною квадратики бумаги на письменном столе Геба. Старший инспектор приподнял бровь.

– Я нашел их в мусорной корзине, были разорваны на мелкие клочки, – пояснил я. – Ну и склеил их. Здесь три отдельные квитанции. Одна на восемь тысяч долларов, две – на пять тысяч каждая.

– Так вы хотите сказать, что мистер Ковак получил эти деньги через агентство фирмы «МаниХоум» за неделю до своей смерти?

– Да, – кивнул я. – Это видно по штампам.

– И вы знаете, кто послал ему эти деньги?

– Нет, – ответил я. – В «МаниХоум» спрашивают только имя получателя и так называемый контрольный номер по переводу денег, а затем выплачивают означенную сумму. Похоже, агент не знает имени и фамилии отправителя.

– Эти чертовы компании по переводу денег, – проворчал он. – Похоже, они твердо вознамерились позволять людям переправлять деньги по всему свету совершенно анонимно. Наличные поступают, наличные выплачиваются, никаких вопросов никто не задает. Прямо-таки облегчают жизнь разным злодеям, в особенности наркоторговцам.

– А вы не можете заставить их сказать, кто все-таки послал эти деньги? – спросил я.

– Да они, скорее всего, и сами того не знают, – заметил он. – А если даже отправитель и назвал им свое имя, то наверняка ненастоящее.

– Буч Кэссиди, – пробормотал я.

– Что?

– Имена получателей на платежках, – пояснил я. Вытащил из кармана еще два и тоже выложил на стол. – Буч Кэссиди, Билли Кид, Уайетт Эрп, Джесси Джеймс и Билл Коди. Ясное дело, что имена ненастоящие.

– Иначе говоря, прозвища или клички, которые использовал мистер Ковак при получении денег? – спросил он, пристально всматриваясь в склеенные обрывки.

– Да, – сказал я.

По выражению лица старшего инспектора стало ясно: он немедленно причислил Геба к так называемым злодеям.

– Наркоторговцем он не был, – заметил я. Инспектор поднял на меня глаза. – И мошенником тоже. Просто позволял своим друзьям-американцам делать то, что здесь у нас в Англии вполне легально.

– Азартные игры – грязная штука, – заметил он.

– Возможно, – согласился я. – Но здесь это занятие легальное, налоги платятся, и без этого скачек, возможно, не существовало бы вовсе. Во всяком случае, не в таком масштабе.

Томлинсон поджал губы, точно давая понять, что потеря, по его мнению, невелика. «Интересно, – подумал я, – неужели все полицейские рождаются пуританами? Или же это качество вырабатывается у них за годы службы?»

– И все же мистер Ковак нарушал закон.

– Неужели? – воскликнул я. – Какой именно?

– Подстрекал к дурным поступкам других, – без тени сомнения заметил он.

Я не собирался с ним спорить. Сам был почти уверен, что если сведения об аресте счетов на сайте азартных игр в Интернете не прошли бы мимо чьего-то внимания, Геб столкнулся бы в Штатах с рэкетирами, знай они точно, чем он занимается.

Затем я показал старшему инспектору целую пачку неподписанных кредитных карт, но того, похоже, куда больше интересовали квитанции по денежным переводам через «МаниХоум».

– Так что это нам дает и куда двигаться дальше? – спросил я.

– Заберу эти квитанции, потом поднажму на «МаниХоум». Может, удастся хотя бы узнать, через какие их отделения переводились деньги. Чтобы выяснить это, достаточно номеров переводов. Ну а затем приложим все усилия, чтобы выяснить, чьи инициалы указаны в тех списках.

– Вы действительно думаете, что все это может иметь какое-то отношение к убийству Геба? – спросил я.

– А вы разве нет? – парировал он. – Ведь у нас больше никаких зацепок. Как знать, возможно, мистер Ковак шантажировал одного из своих «клиентов», угрожал, что сообщит властям США об их незаконных азартных играх. Вот они его и убили.

– А вы, я не устаю повторять, весьма подозрительны, господин старший инспектор.

– Подозрение – это на данный момент все, чем мы располагаем, – вполне серьезно заметил он. – Для раскрытия дела этого маловато.

Тут вдруг громко постучали во входную дверь.

– Должно быть, мой сержант, – сказал старший инспектор. – Приехал отвезти меня и мисс Ковак в Ливерпуль.

Мы с Клаудией смотрели, как они отъехали.

– Бедная девочка, – сказала Клаудия и взяла меня за руку. – Все члены семьи отправились в мир иной. Осталась одна-одинешенька.

«По крайней мере, она хоть здорова, – подумал я. – Как это похоже на мою прекрасную Клаудию – думать о других, забывая о своих куда более серьезных проблемах».

– Хочешь, поедем куда-нибудь пообедаем? – спросил я.

– О, с удовольствием.

– Снова в «Луиджи»?

– Не слишком ново, но почему бы нет? Мне там нравится.

И вот мы отправились на машине домой, я оставил ее там, а затем уже пешком прошли по улице и свернули за угол, туда, где находился наш любимый итальянский ресторанчик. Сегодня гостей встречал сам хозяин заведения, Луиджи Пучинелли.

– О, сеньор Фокстон и его прелестная синьорина Клаудия! Buongiorno[9], добро пожаловать! – приветствовал он нас в свойственной ему экспансивной манере. – Столик на двоих? Прекрасно. Следуйте за мной.

И он повел нас к нашему любимому столику у окна.

– Что-то не часто мы видим вас на ленче в нашем заведении, – заметил Луиджи с сильным итальянским акцентом, добавляя «э» к каждому слову, которое заканчивалось на согласную.

– Нет, – кивнул я. – Только по особым случаям.

– Eccellente[10], – с улыбкой сказал он и подал нам меню.

– Grazie, – ответил я, поддерживая эту игру.

В жилах Луиджи текло не больше итальянской крови, чем в моих. Как-то вечером за ужином я разговорился с его матерью, и она со смехом сообщила мне, что Луиджи Пучинелли родился на Тотенхэм-Хай-роуд, буквально в пяти милях отсюда, и был зарегистрирован там как Джим Меткаф.

В любом случае я желал ему только удачи. Еда и обслуживание в его ресторане были выше всяких похвал, заведение процветало, и неважно, что он не был настоящим итальянцем.

Для начала Клаудия заказала для нас обоих antipasto[11], за чем должен был последовать saltimbocca alla pollo[12], я же решил съесть еще и ризотто с грибами.

Первое блюдо мы ели в полном молчании.

– Поговори со мной, – попросила Клаудия. – Это же не последняя трапеза приговоренного к смертной казни.

Я улыбнулся.

– Конечно, нет.

Но оба мы сильно нервничали.

Что принесет нам завтрашний день?..

Я заказал такси на семь вечера, машина приехала, и мы отправились в больницу.

– Не понимаю, какая надобность ехать в больницу за ночь до операции? – спросил я Клаудию, пока мы пробирались через запруженную автомобилями Финчли-роуд.

– Хотят понаблюдать за мной до операции, чтоб сравнить затем результаты анализов до и после.

– А на сколько она назначена? – спросил я.

– Хирург сказал, что займется мной сразу же после утреннего обхода.

«Стало быть, это может состояться в любое время», – подумал я.

По своему опыту – набрался его достаточно еще в бытность мою жокеем – я знал: врачи и хирурги соблюдали расписание не лучше водителей лондонских автобусов в час пик.

– Что ж, по крайней мере, не придется ждать весь день, – с улыбкой заметил я.

Клаудия одарила меня взглядом, говорящим, что она готова ждать хоть целый год.

– Лучше уж пройти через все это, а там будем знать, с чем придется иметь дело.

– Понимаю, – кивнула она. – Но все равно страшно.

Мне тоже было страшно. Просто я старался этого не показывать.

– Все будет хорошо, – как можно убедительнее произнес я. – Ты же сама говорила, что рак обнаружен на ранней стадии, и я посмотрел данные в Интернете. Ты обязательно поправишься. Вот увидишь.

– О, Ник, – пробормотала она и крепко сжала мою руку. В глазах ее стояли слезы.

Я притянул ее к себе, и какое-то время мы сидели в полном молчании, пока машина проезжала через Риджент-парк, а затем свернула на Юстон-роуд.

Клаудию провели в приемный покой, сотрудники которого с удручающей торопливостью проделали все положенные при поступлении пациента процедуры. Они не то что были к нам холодны или невнимательны, но несколько раз заставили нас почувствовать себя неловко и даже глупо.

Меня попросили подождать в коридоре, пока медсестры и прочий персонал производили свои действия. Изо рта и носа Клаудии были взяты соскобы, затем то же самое проделали и с более интимными частями тела. Взяли кровь и мочу на анализ.

Примерно через пару часов они наконец объявили, что она готова для утренней операции, и оставили нас в покое. Я вошел в палату, выключил верхний свет, оставил лишь лапочку для чтения в изголовье кровати. И в помещении сразу стало уютнее.

Затем придвинул к постели стул, сел, взял ее за руку.

– Поезжай домой, – сказала Клаудия. – Со мной все будет в порядке.

– Меня можно вывести отсюда только силой, – ответил я. – Никуда не уйду.

Клаудия откинула голову на подушку и улыбнулась.

– Ладно, – сказала она.

До сих пор не верилось, что я столь превратно истолковал происходящее с ней. Вел себя как полный дурак. А могу оказаться в еще более печальном положении. При одной только мысли о том, что с ней может случиться худшее, меня прошибал холодный пот.

– Ты должна поспать, милая, – сказал я Клаудии. – Завтра тебе понадобятся все твои силы.

– Эта чертова постель такая жесткая. Спина просто разламывается от боли.

Еще несколько минут я возился с панелью управления кроватью, приподнимая то изголовье, то изножье, чтобы ей было удобнее. Не получилось.

– Неужели нельзя было сделать эти чертовы кровати такими, чтоб на них можно было лежать? – пожаловалась Клаудия. – Первое, о чем им следовало бы подумать.

Я понимал, что происходит. Ее раздражала каждая мелочь. Верный признак того, что она сильно нервничает. И мне оставалось лишь нежно улыбаться и соглашаться с ней во всем.

– Да, дорогая, – сказал я. – А теперь закрой глазки и попробуй уснуть.

– Ага, уснешь тут на этом долбаном ложе, – пробормотала она и повернулась ко мне спиной.

Но вот наконец воркотня стихла, и вскоре по тихому посапыванию я понял, что она спит. Я пересел в кресло и закрыл глаза.

В палату заглянула медсестра, включила верхний свет.

– Время справить естественные нужды, – громко объявила она.

И так продолжалось всю ночь – с интервалами часа в два приходили то мерить температуру, то давление, то брать кровь на анализ. И всякий раз палату при этом заливал ослепительный свет. Больницы явно не предназначены для релаксации и отдохновения.

Домой меня никто не прогонял. И я остался, хотя, должен признаться, провел не самую лучшую и спокойную в жизни ночь.

Завтрак Клаудия есть не стала, да ей и не предлагали – на крючке возле двери висела табличка с надписью «ЕСТЬ ПЕРЕД ОПЕРАЦИЕЙ ЗАПРЕЩЕНО». А потому я примерно в шесть утра спустился в вестибюль в поисках местечка, где можно было бы выпить чашку кофе и съесть булочку, пока пациентка принимает душ.

Примерно в восемь тридцать появился мистер Томик, хирург. На нем была голубая пластиковая туника и светло-голубые брюки – специальный костюм для операционной. Он принес с собой какие-то бумаги и толстую ручку-маркер, с помощью которой нарисовал большую черную стрелку на левой стороне живота Клаудии, чуть ниже пупка.

– Мы же не хотим выбрать неверное направление, правильно? – заметил он.

Не слишком ободряющее начало.

– Что именно вы собираетесь делать? – спросил я.

– Сделаем два маленьких надреза, вот здесь и здесь. – И он показал, где именно. – Затем с помощью лапароскопа как следует рассмотрим, что там творится внутри. Ну и потом полностью удалим левый яичник, – ответил он. – Я также планирую взять клиновидную биопсию с правого яичника.

– А что это такое, клиновидная биопсия? – спросил я.

– Крохотный кусочек ткани, его отщипывают, а затем подвергают анализу с целью проверить, все ли там чисто, – сказал он. – Потом зашью все дырочки, и Клаудия вернется в палату, вы и опомниться не успеете. В целом вся процедура занимает около часа, ну, может, чуточку больше.

– А если биопсия покажет, что не все чисто? – спросила Клаудия.

– Если я определю это сразу, просто на глаз, – ответил он, – тогда мне придется удалить и второй яичник. Если нет, ткань отправят в лабораторию на анализы. Есть шанс, правда, совсем мизерный, что мне придется провести полную гистероктомию, если обнаружу раковые клетки, прикрепленные к матке. Но, судя по результатам сканирования, это маловероятно.

Клаудия смотрела на меня расширенными от страха глазами.

Мистер Томик заметил это.

– Вот что, Клаудия, – сказал он, – обещаю минимальное хирургическое вмешательство. Но если придется сделать это, то сделаю. Ведь опухоль и метастазы сами собой не рассосутся. И я должен сказать вам все прямо и честно, поскольку мне нужно ваше согласие на дальнейшие действия. И вы прекрасно понимаете, что я не стану будить вас посреди операции и спрашивать разрешения удалить матку, если это потребуется для спасения вашей жизни. – Он улыбнулся ей. – Но, честное слово, не думаю, что дойдет до этого.

– А нельзя ли просто удалить опухоль? – спросил я. – И не трогать при этом яичник?

– Раковые клетки, скорее всего, распространились по всему яичнику, и это единственный способ остановить заболевание.

– Но если второй яичник в порядке, его ведь не обязательно удалять?

– Давайте преодолевать проблемы по мере их поступления, – сказал он. – Обсудим будущее после операции.

Из этого я понял, что и второй яичник, скорее всего, «не чист».

И желание мамы заиметь наконец внуков вряд ли сбудется.

– Ну, ладно, – сказал мистер Томик. – Мне нужна ваша подпись, вот здесь. – Он показал. – И здесь. И вот тут тоже, пожалуйста.

Клаудия взглянула на меня, в глазах ее читалось отчаяние. Я стиснул зубы и кивнул. Она подписала бумаги. У нас не было выбора.

– Прекрасно, – сказал хирург и забрал у нее бумаги. – Увидимся в операционной, минут через двадцать. За вами придут.

Мне хотелось сказать ему, чтоб осторожней обращался с моей девочкой. Но я не стал. Конечно, он будет осторожен. Иначе какой из него врач?..

Если вечер выдался трудным, то следующие двадцать минут ожидания показались просто невыносимыми.

Уходя, мистер Томик оставил дверь в палату открытой, и мы с Клаудией всякий раз вздрагивали, когда кто-то проходил мимо по коридору.

Что тут можно было сказать? Ничего. И мы молчали. И не сводили глаз с настенных часов, стрелки которых неумолимо переползли с без десяти минут девять до девяти, затем показали пять минут десятого и десять минут десятого.

Клаудия так крепко держала меня за руку, словно от этого зависела вся ее жизнь.

– Все будет хорошо, – сказал я. – Ты же сама слышала, что он сказал. Вернешься сюда и заметить не успеешь, что все уже позади.

– О, Ник, – несчастным голосом простонала она, – если у меня останется хотя бы крохотный кусочек яичника, давай постараемся заиметь детишек.

– Обязательно, – сказал я. – Ловлю тебя на слове.

– А ты сначала женишься на мне? – спросила она.

– Можешь не сомневаться.

Необычное предложение руки и сердца. Но ведь и находились мы в необычной ситуации.

Пятнадцать минут десятого в палату вошел санитар в таком же, как у хирурга, голубом одеянии и плотной матерчатой шапочке на голове.

– Пожалуйста, поаккуратней там с моей невестой, – сказал я, когда он начал выкатывать кровать из палаты в коридор. – Она очень мне дорога.

Я проводил Клаудию до лифта, там меня остановили и сказали, что дальше нельзя. Я последний раз взглянул на испуганное лицо любимой, затем двери лифта закрылись, и она скрылась из виду. Как-то слишком, на мой взгляд, быстро.

Я вернулся в палату и уселся в кресло.

Никогда прежде не чувствовал я себя таким несчастным, беспомощным и одиноким.

Честно говоря, не слишком удачное начало помолвки.

Клаудия отсутствовала почти три часа. К этому времени я чуть ли не бился головой об стенку от отчаяния и тревоги.

Просидеть три часа в больничной палате в ожидании оказалось куда как страшней и хуже, чем провести втрое больше времени в камере полицейского участка в Паддингтон-Грин.

Какое-то время я размышлял над тем, что именно происходит наверху, в операционной, мысленно поделив циферблат часов на сегменты. Сперва попробовал сообразить, сколько времени уйдет на то, чтоб усыпить Клаудию; затем – как долго хирург будет делать эти самые свои надрезы. Потом: сколько времени ему понадобится, чтоб вырезать яичник, ну и так далее. Я понятия не имел о том, верны ли эти мои исчисления – скорее всего, нет, – но занятие немного успокаивало.

Согласно этим исчислениям Клаудия должна была вернуться в палату через два часа, и когда этого не произошло, воображение начало подсказывать самые ужасные варианты развития событий. Часы на стене продолжали неумолимо тикать, словно смеясь надо мной. А Клаудии все не было.

Ко времени, когда я наконец услышал, как ее везут по коридору, я уже полностью был уверен в том, что все прошло ужасно, что Клаудия умерла на операционном столе.

Но она не умерла. Ей было холодно, все тело сотрясала дрожь.

Я страшно обрадовался, увидев ее, и не сразу заметил, что состояние ее хорошим никак было нельзя назвать. Она испытывала боль, ее тошнило от анестезии. И еще ей никак не удавалось сдержать эту противную дрожь.

– Вполне нормальное явление, – сказала медсестра, когда я спросил, почему она так дрожит. – Скоро будет в полном порядке.

– А нельзя ли принести еще одно одеяло? – спросил я.

Медсестра нехотя согласилась, и вскоре дрожь прекратилась, Клаудия немного расслабилась. А потом уснула.

Мистер Томик пришел проведать нас часа в два, когда Клаудия еще спала.

– У меня есть новости, хорошие и не очень, – тихо сказал он мне. – Начнем с хороших. Я удалил только один яичник, второй выглядит вполне здоровым. Но я все равно отщипнул кусочек для биопсии, его уже передали в лабораторию для проведения анализов.

– Ну а не очень хорошие? – спросил я.

– Рак проник не только в яичник, как мы полагали, метастазы вышли на поверхность. С помощью сканирования точно определить не всегда удается.

– И что это означает? – спросил я.

– Это означает: есть вероятность того, что раковые клетки яичника могут оказаться в жидкости внутри брюшной полости. Сказать наверняка можно только по завершении лабораторных анализов.

– И?..

– Чтоб убедиться, что все раковые клетки уничтожены полностью, Клаудии, возможно, придется пройти один или два курса химиотерапии.

– Химиотерапии?

– Боюсь, что да, – ответил он. – Ну, просто чтоб окончательно убедиться.

– Это значит, что я потеряю волосы? Совсем облысею? – спросила Клаудия. Она лежала с закрытыми глазами, но, оказывается, не спала и все слышала.

– Возможно, – ответил врач, – хотя сегодня у нас появились новые препараты, значительно лучше прежних. – Я воспринял этот его ответ как «да», она облысеет. – Но волосы очень быстро отрастут.

Длинные, гладкие, черные, как вороново крыло, волосы Клаудии всегда были предметом ее гордости.

– Так, значит, прямо сейчас надо начинать химиотерапию? – спросил я.

– Нет, только через несколько недель, – ответил он. – Сперва дадим Клаудии время оправиться после операции.

– А это может как-то повлиять на второй яичник? – не унимался я. – Читал в Интернете, что некоторые лекарства от рака приводят к бесплодию.

– Мы используем очень мощные средства, – сказал он. – Они атакуют те клетки, которые быстро размножаются делением, к примеру, раковые. Но также могут до какой-то степени повлиять и на другие клетки и органы. Насколько я понимаю, сохранение способности к деторождению является для вас приоритетом?

– Да, – тут же выпалила Клаудия, не открывая глаз.

– В таком случае мы будем очень и очень осторожны, – сказал он. – Правильно?

В половине четвертого я оставил Клаудию в больнице и поехал домой, переодеться и принять душ. Я воспользовался Северной линией метрополитена, сел на «Уоррен-стрит» и доехал до «Финчли Сентрал».

– Я ненадолго, – сказал я Клаудии. – Часика на полтора, не больше. Тебе что-нибудь принести?

– Новое тело, – с несчастным видом пробормотала она.

– Меня вполне устраивает это, – с вымученной улыбкой сказал ей я.

Врач сказал, что она должна провести в больнице еще одну ночь, обещал выписать на следующий день или самое позднее – в четверг.

Перед станцией «Ист Финчли» поезд вырвался из темного туннеля, в глаза ударил яркий солнечный свет. Добрый знак. Он означал, что я почти уже дома.

Я шел по Личфилд-гроув и вдруг увидел, что у двери моего дома стоит какой-то мужчина и жмет пальцем на кнопку звонка. Я уже хотел окликнуть его, но тут он слегка повернул голову, словно оглядываясь через плечо.

Несмотря на то что я сказал полиции, что толком не разглядел убийцу Геба в Эйнтри, я тут же узнал его. Убийца стоял у двери моего дома на Финчли, и было ясно: он навестил меня вовсе не для того, чтоб осведомиться о моем здоровье.

Сердце екнуло и заколотилось, как бешеное, я с трудом подавил крик. И уже начал было заворачивать назад, но тут глаза наши встретились, и я увидел в правой его руке продолговатый черный предмет: пистолет с глушителем.

«Вот гадина», – подумал я.

Развернулся и помчался прочь по Личфилд-гроув по направлению к Риджент-Парк-роуд.

Нашу улицу в часы пик иногда использовали для объезда, и машин тут бывало полно, но сейчас, в четыре часа дня, она выглядела сонной и пустынной, не было видно даже детишек, спешащих из школы домой.

«Безопасно там, где много людей, – подумал я. – Ясно, что он не станет убивать меня на глазах свидетелей. Но с другой стороны, он убил Геба на ипподроме, где собралось около шестидесяти тысяч зрителей».

Я оглянулся через плечо – для этого пришлось развернуться чуть ли не всем корпусом из-за поврежденных шейных позвонков. Это было ошибкой.

Пуля просвистела слева от меня.

Я припустился бежать еще быстрей и закричал.

– Помогите! Помогите! – во все горло завопил я. – Звоните в полицию!

Но никто не откликнулся, а дыхание нужно было беречь для бега. И находился я не в лучшей спортивной форме.

Показалось, что мимо просвистела еще одна пуля, со звоном срикошетила от тротуарного бордюра, но оглядываться и проверять, так ли это, я не стал.

Целым и невредимым я добежал до Риджент-Парк-роуд и свернул влево, за угол. И, не сбавляя скорости, ворвался в магазинчик мистера Пателя, где покупал газеты, промчался мимо ошарашенного владельца, забежал за прилавок, пригнулся и спрятался там, с трудом переводя дух.

– Мистер Патель, – задыхаясь, пробормотал я, – за мной гонятся. Пожалуйста, вызовите полицию.

Не знаю почему, возможно, благодаря своему происхождению, мистер Патель не рассердился и не стал спрашивать, почему я спрятался у него за прилавком. Просто стоял и молча смотрел на меня сверху вниз, слегка приподняв брови, точно был немного удивлен столь странным поведением англичанина.

– Мистер Патель, – настойчиво повторил я. – За мной гонится очень опасный человек. Пожалуйста, не смотрите на меня, иначе он сразу поймет, где я спрятался. И прошу вас, вызовите полицию.

– Какой человек? – спросил он, продолжая смотреть на меня сверху вниз.

– Мужчина, за окном, – сказал я. Мистер Патель посмотрел.

И тут я вспомнил, что в кармане у меня мобильник. Уже набирая номер 999, я услышал, как дверь в лавку отворилась, звякнул колокольчик.

Я затаил дыхание. Слышал лишь громкое биение сердца в груди.

– Служба спасения, с кем вас соединить? – раздался в трубке мобильника голос.

Я сунул телефон под мышку в надежде, что вошедший не услышит этого голоса.

– Да? – произнес мистер Патель. – Чем могу служить, сэр?

Пришелец не ответил, я старался не дышать, казалось, грудная клетка вот-вот разорвется.

– Что вам угодно, сэр? – уже громче спросил мистер Патель.

И снова остался без ответа. Я слышал лишь приглушенные шаги.

Как-то дышать все же надо, и я неслышно выпустил воздух из груди и так же осторожно набрал глоток свежего.

Все же хотелось видеть, что происходит в лавке. И вот через несколько секунд я услышал, как снова звякнул колокольчик и дверь затворилась. Все равно непонятно, где теперь убийца, вышел на улицу или остался в лавке?

Мистер Патель продолжал стоять совершенно неподвижно. Поза его мне ничего не говорила.

– Он вышел, – вымолвил он наконец.

– И что делает? – спросил я.

– Стоит на улице и оглядывается, – ответил мистер Патель. – Кто он такой и почему вас преследует? Вы что, преступник?

– Нет, – ответил я. – Я не преступник.

И тут вспомнил про телефон, зажатый под мышкой. Оператор, очевидно, отчаялся ждать и повесил трубку. Я снова набрал 999.

– Служба спасения, с кем вас соединить? – произнес тот же голос.

– С полицией, – сказал я.

– Полиция, говорите, – прозвучал через секунду уже другой голос.

– Тут человек, он вооружен. На углу улицы Риджент-Парк-роуд в Финчли, – торопливо произнес я.

Мистер Патель глянул на меня сверху вниз.

– Мистер Патель, – раздраженно произнес я, – пожалуйста, не надо на меня смотреть. Тот тип может увидеть и снова войдет в магазин.

– Номер дома на Риджент-Парк-роуд? – спросил голос в телефоне.

– На углу с Личфилд-гроув, – ответил я. – Пожалуйста, приезжайте побыстрей!

– Ваше имя, сэр?

– Фокстон, – бросил я в трубку. – Мистер Патель, что сейчас делает этот тип?

– Уходит. Нет… Остановился. Оглядывается назад. О, господи боже, он возвращается! Идет прямо сюда!

Мистер Патель наклонился, снял с крючка под прилавком связку ключей и исчез из виду.

– Куда? Что вы делаете? – крикнул я.

– Иду запереть дверь, – ответил он.

У меня не было времени поразмыслить над тем, хорошая это идея или плохая, – я услышал, как мистер Патель повернул ключ в замке. Теперь убийца знает наверняка, где я спрятался. В следующую секунду я услышал, как он трясет и дергает дверь.

– Мистер Патель, – крикнул я, – отойдите от двери! У этого человека пистолет!

– Все в порядке, мистер Фокстон, – усмехнувшись, сказал он. – Это не он трясет дверь, это я. А тот человек ушел. Я его больше не вижу.

Что вовсе не означало, что убийца не затаился где-то поблизости. А потому я предпочел остаться под прилавком. Сердцебиение немного унялось, но мне по-прежнему было не до смеха.

– А теперь скажите, мистер Фокстон, почему этот человек гоняется за вами? Это было прямо как в кино!

– Нет, – ответил я. – Никакое не кино, все по-настоящему. Он хотел убить меня.

– Но за что? Почему?

Хороший вопрос. Очень даже хороший.

Я оставался сидеть на полу за прилавком, когда прибыла полиция. На то, чтоб добраться до магазина мистера Пателя, у них ушло минут сорок, а мне пришлось еще два раза набирать 999. И вот наконец у дверей появились два вооруженных до зубов парня в бронежилетах. Мистер Патель впустил их.

– Как раз вовремя, – иронично заметил я, вылезая из-под прилавка.

– Мистер Фокстон? – осведомился один из полицейских, держа пистолет-автомат наготове, с пальцем на спусковом крючке.

– Да, он самый, – ответил я.

– Вы вооружены, сэр?

– Нет.

– Пожалуйста, руки за голову, – скомандовал один из них и прицелился в меня из автомата.

– Но это не я бегал тут с пистолетом! – раздраженно воскликнул я. – Тот человек меня преследовал!

– Руки за голову, кому говорят! – повторил полицейский, и в голосе его звучала угроза. – И вы тоже, сэр, – и он повел стволом автомата в сторону мистера Пателя.

И вот мы оба встали, заложив руки за головы. Мистер Патель улыбался во весь рот – наверное, думал, что это какой-то розыгрыш.

Подошел второй офицер, обыскал меня, предварительно убедившись, что не стоит на линии огня между мной и своим коллегой с автоматом. Затем проделал то же самое с мистером Пателем. Потом прошел через весь магазин и скрылся за пластиковой шторкой, отделявшей основное помещение от подсобки. Вскоре возник снова и отрицательно помотал головой. Лишь после этого полицейские немного расслабились.

– Прошу прощения, сэр, – сказал первый полицейский и перекинул автомат через плечо. – Но излишняя предосторожность никогда не помешает.

Я медленно опустил руки.

– Что так долго ехали?

– Пришлось перекрывать весь район, – ответил он. – Стандартная практика, когда поступает сообщение о вооруженном человеке на улице. – Он прижал палец к уху, очевидно слушая кого-то по рации, вмонтированной в шлем. – А теперь, сэр, – обратился он ко мне, – мой начальник хотел бы знать, можете вы описать того человека с пистолетом? – Сам тон предполагал, что он не очень-то верит в то, что средь бела дня по улицам Финчли разгуливает вооруженный мужчина.

– Думаю, могу предложить вам нечто лучшее, – ответил я. – Скажите, мистер Патель, у вашей охранной системы есть записывающее устройство? – И я выждал какое-то время, чтоб полицейские наконец-то обратили внимание на небольшую белую видеокамеру, закрепленную над полками с сигаретами.

– Ну, конечно, – ответил Патель. – Пришлось повесить одну, чтоб ловить юнцов-хулиганов, которые только и норовят стащить что-нибудь из магазина.

– В таком случае, офицер, – сказал я, – будьте так любезны, проинформируйте старшего инспектора Томлинсона из Мерсесайд-Парк, что у нас есть изображение убийцы Геба Ковака на видео.

И все же как он узнал, где меня искать? И почему хотел убить?

Глава 12

В конце концов именно я позвонил старшему инспектору Томлинсону, но только после того, как команда быстрого реагирования закончила разбираться с происшествием в Финчли.

– Так вы утверждаете, что видели мужчину, стоявшего у входной двери в ваш дом? – спросил начальник отряда быстрого реагирования. Мы все еще находились в лавке мистера Пателя.

– Да, – ответил я. – И он звонил в дверь.

– И у него был пистолет?

– Да, – снова сказал я. – С глушителем.

Было нечто в его голосе, подсказывающее, что он не слишком мне верит. Ведь Патель никакого пистолета не видел, как, похоже, и все остальные.

– Он стрелял в меня, – сказал я. – Когда я бежал по Личфилд-гроув. Выстрелил дважды. Я слышал, как пули просвистели над головой.

Тут же были отправлены люди обыскивать территорию, и вскоре один из них вернулся с пластиковым пакетом, где лежали две пустые медные гильзы.

Тут лица у всех сразу стали серьезными. И мне наконец поверили.

– Вам придется проехать с нами в участок, – сказал старший офицер. – И написать заявление.

– А здесь никак нельзя? – осведомился я.

– Мне нужно открыть лавку, – с мольбой в голосе произнес Патель.

– Тогда, может, у меня дома? – спросил я. – Мне необходимо вернуться в больницу при университете. Сегодня утром моей невесте сделали операцию, она меня ждет.

Начальник нехотя согласился, и мы вместе с ним зашагали по Личфилд-роуд к моему дому. Улица была перекрыта, машины сюда не пропускали, примерно с дюжину полицейских в темно-синей униформе, выстроившись в линию и низко пригнувшись, прочесывали проезжую часть, тротуар и прилегающую к нему территорию.

– Ищут патроны, – пояснил офицер, не дожидаясь моего вопроса. – К двери не прикасайтесь, – сказал он, когда мы подошли к дому. – И к звонку тоже.

Я осторожно открыл дверь ключом, и мы прошли на кухню.

– А теперь, мистер Фокстон, – официально начал офицер, – объясните мне, зачем этому человеку с пистолетом понадобилось звонить вам в дверь?

Я и сам задавал себе тот же вопрос вот уже добрый час.

– Уверен, он хотел меня убить, – ответил я.

– Ужас какой. Но почему?

Действительно, почему? Ведь он с легкостью мог сделать это и в Эйнтри, прикончить меня вместе с Гебом. Что же изменилось за последние десять дней, что заставило убийцу попытаться прикончить меня именно сейчас, а не тогда?..

И я рассказал полицейскому об убийстве на скачках «Гранд нэшнл», а закончив, снова попросил разрешения позвонить старшему инспектору Томлинсону.

– Бог ты мой, мистер Фокстон! – воскликнул со смешком офицер. – Похоже, у вас вошло в привычку давать показания полиции.

– Можете мне поверить, готов избавиться от этой привычки при малейшей возможности, – парировал я.

Офицер какое-то время переговаривался с Томлинсоном по телефону, волей-неволей я слышал часть этого разговора. Речь шла о видеопленке, которую изъяла полиция у мистера Пателя. Мы просмотрели ее еще в лавке, на маленьком черно-белом экране, установленном в подсобке. При виде зернистого изображения мужчины, вошедшего в лавку мистера Пателя, мелкие волоски у меня на руках и шее встали дыбом. Вот убийца сделал пару шагов, остановился, огляделся по сторонам. Затем прошел через все помещение, заглянул за пластиковую штору, отделявшую его от подсобки. Потом отошел, толкнул входную дверь и вышел на улицу, захлопнув дверь за собой. К сожалению, камера видеонаблюдения размещалась под таким углом, что разглядеть, что он делал дальше, было невозможно. И ни на одном из кадров не было видно пистолета, который он, очевидно, держал в кармане своей куртки с капюшоном.

Я содрогнулся. Ведь поначалу я собирался укрыться в подсобке. Что бы тогда со мной было?

– Старший инспектор Томлинсон хочет сказать вам пару слов. – И он протянул мне трубку.

– Да? – сказал я.

– Как считаете, по какой причине вас кто-то хотел убить?

– Понятия не имею, – ответил я. – И потом, даже если и хотели, зачем понадобилось столько ждать? Почему нельзя было сделать это в Эйнтри, не прикончить следом за Гебом? Стало быть, с тех пор что-то изменилось.

– Но что именно? – спросил он. – Вы пытались выяснить, чьи инициалы указаны в тех списках?

– Нет, не пытался. Ездил к агенту в отделение «МаниХоум». Спрашивал о квитанциях, но было это в пятницу.

– Пусть расследованием занимаются профессионалы, мистер Фокстон, – сухо произнес старший инспектор.

Явно хочет отшить меня, чтоб не путался под ногами.

– Но если б я не занимался, – возразил я, – тогда бы вы не узнали об американцах, которые играли в азартные игры, используя кредитные карты мистера Ковака.

– Ну, точно мы этого не знаем, – пробормотал он.

«Может, и нет», – подумал я, уверенный в своей правоте.

– Так как вы собираетесь ловить этого парня? – спросил его я. – Есть надежда, что схватите до того, как он меня пристрелит?

– Суперинтендант Иринг объявил план-перехват, ориентировки разосланы повсюду, на железнодорожные станции, в аэропорты и порты, распечатаны кадры с изображением этого человека. Мы связались с телевизионщиками, пленку покажут в ближайших новостях.

Но мне показалось это недостаточным.

– Разве у вас нет картотеки со всякими там подозрительными личностями и преступниками? – спросил я. – Я мог бы посмотреть, вдруг он там? Не чувствую себя в безопасности, пока этот тип разгуливает на свободе.

– С этим вам лучше обратиться к суперинтенданту Ирингу, – сказал он.

И он передал ему трубку, но разговор меня не слишком обнадежил.

– Видите ли, у нас буквально десятки тысяч этих фотографий, – сказал он. – На то, чтоб просмотреть их все, уйдет несколько недель, и это притом, что нашего человека может и вовсе там не оказаться. Так что дело того не стоит. Нам нужно нечто другое, могущее указать верное направление в поисках. Возможно, удастся получить отпечаток пальца с вашего дверного звонка. Так что наберитесь терпения, мистер Фокстон. Видеоизображение вполне пристойное, может принести пользу, когда его покажут в новостях.

Если я только доживу до этого.

– А вы не могли бы обеспечить мне защиту полиции? – спросил я. – В каком-нибудь доме-сейфе, что-то в этом роде?

– Ну, может, у Ми-15 и есть дома-сейфы. А мы не располагаем, – с улыбкой заметил он. – Насмотрелись фильмов по ящику.

– Но ведь кто-то действительно пытался меня убить, – в отчаянии возразил я. – И ваш долг – предотвратить второе покушение. Мне нужна защита.

– Извините, – сказал он, – но у нас просто не хватает людей.

Как же, не хватает у них людей! Я сам только что видел, как дюжина полицейских ползала по дороге чуть ли не на четвереньках, разыскивая гильзы. А вот на то, чтоб предупредить убийство, – видите ли, нет. Черт знает что!

– И что мне делать? – спросил я. – Просто сидеть и ждать, когда меня придут убивать, так, что ли?

– Наверное, оставаться дома вам все же не стоит, – сказал он. – У вас есть куда пойти?

О доме и конторе не могло быть и речи. Куда еще?..

– Поеду в больницу, где лежит моя девушка, – сказал я.

Один из членов отряда быстрого реагирования согласился подождать в доме, пока я с запозданием приму душ и переоденусь. Затем я побросал в чемодан кое-какие вещи, в том числе – компьютер, и поехал в больницу в одном из полицейских фургонов.

– Это самое большее, что мы можем для вас сделать, – сказали они.

Я даже заставил водителя сделать довольно большой крюк у Свисс-Коттэдж, убедиться, что нас никто не преследует.

И, разумеется, никто нас не преследовал. Да и какой убийца станет преследовать фургон, битком набитый вооруженными полицейскими? Хотя тут же вспомнился парень с пистолетом, не побоявшийся застрелить Геба на глазах шестидесяти тысяч свидетелей. Он же ломился в дверь моего дома средь бела дня с целью прикончить меня.

Тут я не мог не вспомнить о Джилле Дандо, известном британском телеведущем, которого застрелили точно таким же образом на Фулхем-стрит.

Кстати, убийцу так и не нашли.

Когда я вошел в палату, Клаудия все еще спала. Она даже не заметила, что я отсутствовал часа четыре вместо обещанных полутора.

Меня целым и невредимым высадили из полицейского фургона прямо перед главным входом в больницу, и я направился в палату к Клаудии, нервно поглядывая на каждого, кто попадался по пути. У меня едва не случился сердечный приступ, когда я вошел в лифт. Двери уже начали закрываться, как вдруг в кабину в последний момент заскочил какой-то мужчина, немного похожий на моего преследователя.

Нет, если так пойдет и дальше, нервный срыв мне обеспечен.

Я затворил дверь в палату Клаудии и заметил, что запереться изнутри нельзя – ни замка, ни защелки не было.

Тут я еще больше занервничал.

Вряд ли убийца откажется от своих намерений лишь потому, что однажды упустил меня. Наверняка он – профессиональный убийца и, как большинство профессионалов, любит доводить дело до конца.

Чертова полиция! Я чувствовал себя таким уязвимым. И считал, что мне непременно нужна защита, в противном случае я обречен. Нет, конечно, меня могут убить и при наличии телохранителя, но с ним я бы чувствовал себя в большей безопасности. Хотя как посмотреть… Взять, к примеру, миссис Ганди, индийского премьер-министра, ее застрелил собственный охранник, так что вооруженная защита не всегда срабатывает.

Так что же мне делать?

Нельзя же прятаться вечно. Но какая альтернатива? Может, мне стоит обзавестись пуленепробиваемым жилетом?

Нет. Все же главная цель – выяснить, кто и за что пытался убить меня, и попытаться остановить их. Или, по крайней мере, избавить от необходимости прикончить меня.

Легко сказать…

Нет, действительно, почему меня хотят устранить? В чем корень проблемы?

Наверное, я должен знать или иметь нечто такое, что некто утаивает от других. И чтоб сохранить эту тайну, меня было решено убрать.

Но что же это может быть?

В полиции уже имеются переданные мной выписки по кредитным картам и квитанции денежных переводов «МаниХоум», так что дело наверняка не в них. Возможно, я унаследовал от Геба нечто такое, что каким-то образом выдает убийцу?

Клаудия тихо застонала и проснулась.

– Привет, дорогая, – сказал я. – Как самочувствие?

– Паршиво, – пробормотала она. – И еще ужасно хочется пить.

Я налил в пластиковый стаканчик воды из кувшина, что стоял на тумбочке возле кровати, подал ей.

– Только потихоньку, – предупредил я. – Медсестра говорила, пить надо маленькими глотками.

Она жадно отпила несколько больших, отдала стакан мне.

– Все болит, – пожаловалась Клаудия. – И еще, кажется, меня всю раздуло.

– Мистер Томик предупреждал, что такие ощущения могут возникнуть. Но они пройдут через день или два.

Это ее, похоже, не успокоило.

– Помоги, хочу сесть, – попросила она. – Лежать в этой кровати чертовски неудобно.

Я исполнил ее просьбу, подоткнул за спину подушки, но лучше ей не стало. «И не станет, – подумал я, – пока боль не прекратится».

Затем я включил телевизор, посмотреть новости, и приглушил звук, чтобы ее не беспокоить.

В лондонских новостях превалировало сообщение о человеке с пистолетом. Полиция, верная своему слову, убедила телевизионную компанию включить в выпуск видеоролик с изображением убийцы Геба, врывающегося в магазин, озирающегося по сторонам и выбегающего на улицу. Затем они показали его физиономию крупным планом, причем смотрел он при этом прямо в камеру.

И при виде его лица я еще больше занервничал.

Затем ведущий предупредил зрителей, что, если кто из них увидит этого человека, приближаться к нему не следует и надо немедленно сообщить в полицию. Этот мужчина вооружен и очень опасен. Однако телеведущий и словом не упомянул о Гебе Коваке или убийстве в Эйнтри.

Так стала ли ситуация для меня безопасней после этого выпуска новостей и демонстрации видеоролика?

Я вспомнил о мистере Пателе. Наверное, он тоже рискует. Ведь именно он лучше всех других разглядел убийцу. Я даже похолодел при мысли о том, какой смертельной опасности подверг мистера Пателя, спрятавшись у него под прилавком. Но что еще мне оставалось делать? Бежать куда глаза глядят по улице и получить пулю в спину?

Я переключился на другой канал и просмотрел еще один аналогичный новостной выпуск, силясь узнать человека, чье лицо заполняло экран. Нет, я не узнавал его и видел до этого лишь два раза, в Эйнтри и на улице в Финчли. Тем не менее я пытался уловить хоть какое-то сходство. Но ничего не получилось.

К счастью, Клаудия проспала оба новостных выпуска. Ей и без того досталось, бедняжке, и отягощать ее новыми проблемами я не хотел. Да и потом, она здесь вовсе ни при чем.

Пока она спала, я пытался сообразить, где можно переночевать. В Финчли нельзя, это ясно, но перспектива провести еще одну ночь в палате, сидя в неудобном кресле, не слишком грела.

Поскольку ключ до сих пор лежал у меня в кармане, я начал подумывать о том, а не поехать ли на квартиру Геба в Хендоне. Однако не хотелось заявляться туда среди ночи, будить и пугать Шерри после малоприятной ее поездки в Ливерпуль. А потому я использовал мобильник и нашел дешевый номер в гостинице неподалеку от больницы – прямо за углом, в Юстон-Сквер-Гарденс. Свободных номеров там было полно, фамилии своей по телефону я не назвал. Решил незаметно прошмыгнуть туда, выйдя из больницы. Так оно безопаснее.

Тут в палату к Клаудии снова зашла медсестра, снять показания приборов и подготовить пациентку к ночи. Самый удобный момент, чтоб ретироваться.

– Спокойной ночи, дорогая, – сказал я. – Вернусь утром.

– Что на работе? – сонно спросила она.

– Позвоню в контору и скажу, что не приду, – ответил я. – Работа подождет.

Она улыбнулась, откинула голову на подушку. Она выглядела такой беззащитной, бледное лицо почти сливалось с сероватым фоном больничного постельного белья. Мы должны были непременно убить этого монстра, рак, пожирающий наше с ней счастье. И если химиотерапия понадобится, что ж, придется пройти и через это. Кратковременный дискомфорт ради окончательной победы над болезнью – об этом мы должны думать, в это верить.

Я зарегистрировался в гостинице под вымышленным именем, заплатил за номер вперед наличными, предварительно извлеченными из банкомата у «Юстон Стейшн». Наверное, суперинтендант был прав: я слишком много смотрел телевизор. Я и сам сомневался в том, что у мужчины с пушкой был доступ к моим счетам по кредитной карте, но решил, что излишняя предосторожность не помешает.

Из больницы я вышел через главную дверь – здесь, в отличие от заднего входа, не было тенистых закоулков. Вышел и какое-то время, укрывшись за колонной, осматривался, проверяя, не поджидает ли кто меня поблизости с пистолетом с глушителем.

К тому же я вышел из больницы не один, а вместе с группой уборщиков, закончивших дежурство.

Но никто не выстрелил, никто не пустился за мной вдогонку. Хотя как знать? Ведь Геб погиб в Эйнтри, даже не успев понять, что происходит.

Попав в номер, я заперся изнутри, затем подсунул под дверную ручку стул с высокой спинкой. Лишь после этого немного расслабился и съел чизбургер с жареной картошкой, а потом запил молочным коктейлем в пластиковом стакане с крышкой – все эти продукты я прихватил по пути в круглосуточном фастфуде на железнодорожной станции.

То была первая трапеза за целый день. Мама бы меня осудила.

Затем я достал из сумки компьютер и вошел в Интернет, посмотреть, нет ли для меня почты.

И среди нескольких вполне обычных сообщений от управляющих различными фондами менеджеров, жаждущих моего совета по последним инвестиционным предложениям, нашел e-mail от Патрика. Тот выражал свою обеспокоенность недавними событиями в конторе и вне ее стен.

Сообщение не было адресовано конкретно мне, но разослано всем сотрудникам «Лайал энд Блэк». Однако я сразу сообразил, что являюсь истинной его мишенью.

«Дорогие коллеги, – писал Патрик, – во время этого, похоже, нешуточного переворота внутри нашей фирмы считаю необходимым для всех нас сосредоточиться на главной задаче, своем предназначении. Нас всех, разумеется, сильно опечалила трагическая гибель Геба Ковака. Но мы служим, прежде всего, нашим клиентам. Это они платят нам зарплаты, а потому мы не должны давать им повода искать другие консультативные фирмы по инвестициям. Нам следует вести дела с высочайшей степенью ответственности и отдачи, не давать ни единого повода усомниться в нашей честности и единстве. Уверен, клиенты будут задавать вам вопросы относительно причин безвременной кончины Геба и о другом прискорбном происшествии, имевшем место в прошлый четверг. Я прошу вас воздержаться от комментариев, могущих выставить «Лайал энд Блэк» в невыгодном свете. Если возникнут какие-то вопросы или сомнения, прошу направлять клиентов к мистеру Грегори или ко мне».

Я понял, что под «прискорбным происшествием» он имеет в виду мой арест.

«Интересно, – подумал я, – как самочувствие Билли Серла, которого поместили в больницу, и есть ли прогресс в расследовании дела по покушению на его жизнь». Рак Клаудии, затем операция и обнаружение у двери в свой дом наемного убийцы – все эти события затмили в памяти происшествие с Билли.

И я зашел на веб-сайт «Рейсинг пост».

«Состояние Билли Серла, – говорилось там, – значительно улучшилось. Врачи больницы «Грейт Вестерн» в Суиндоне приятно удивлены тем, как быстро поправляется пациент, получивший столь серьезные ранения».

«Чему тут особенно удивляться, – подумал я. – Жокеи – особенно те, кто участвует в стипль-чезе, – ребята крепкие, особая порода, отличающаяся от обычных людей. Сломанные кости, синяки, вывихи, сотрясение мозга – нормальное для них явление, они терпеливо сносят все и восстанавливаются на удивление быстро. К тому же все жокеи понимают: нет скачек, не будет и денег. Мощный стимул для скорейшего выздоровления».

О напавшем на него человеке не было ни слова, лишь выражалась надежда, что Серла скоро смогут допросить детективы, ведущие расследование. Возможно, он поможет установить личность наемного убийцы.

«Интересно, – подумал я, – а предоставила ли полиция защиту Билли?»

Ночь прошла без происшествий, если не считать того, что я то и дело прислушивался, не карабкается ли кто по водосточной трубе за окном моей комнаты с пистолетом в руке и намерением покончить со мной.

И еще я много думал.

В частности, думал о записке, которую нашел в кармане пальто Геба. Я уже знал ее наизусть.

ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО.

Я уже говорил старшему инспектору Томлинсону, что, по моему мнению, это скорее не предупреждение, а извинение, но тот лишь отмахнулся, не пожелав воспринять это соображение всерьез.

Однако отсюда напрашивался один вполне однозначный вывод: Геб знал убийцу. Или, по крайней мере, знал того, кто хотел его смерти. Если, конечно, воспринимать фразу «ждать осталось недолго» как обещание скорой смерти. Нет, конечно, рассуждал далее я, записка могла быть и от подружки, которая разозлилась на Геба за то, что он что-то там не сделал, но лично я в том сомневался. Девушки не пишут такие записки крупными печатными буквами, без обращения и без подписи.

Так что же такое должен был сделать Геб? И чего не сделал?

Имело ли это отношение к азартным играм и кредитным картам или за этим крылось что-то еще?

Я включил настольную лампу и переписал слова в свой блокнот:

«ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО».

А потом долго изучал эти две фразы.

Возможно, Геб не сделал «что говорят», а вместо этого сделал нечто такое, о чем его не просили?

Но в адрес кого он выражал сожаление по поводу этого своего бездействия или действия? И почему именно сожалел? Потому, что поступил неправильно или же поставил свою жизнь под угрозу?

Много вопросов, и до сих пор ни одного ответа.

«Пусть расследованием занимаются профессионалы», – сказал мне старший инспектор. Но сколько времени им понадобится? И доживу ли сам я до этого дня?

Может, пришло время расшевелить осиное гнездо? Но постараться при этом, чтоб тебя не ужалили.

В среду утром в больницу я пришел к семи тридцати. И увидел, что Клаудии значительно лучше. Она сидела в неудобной постели, не ворчала и не жаловалась, с аппетитом поедала завтрак: мюсли с йогуртом.

– Нет, вы только посмотрите на нее! – воскликнул я, улыбаясь во весь рот. – Сразу видно, ночь ты провела лучше, чем я.

– Это почему? И что случилось с тобой ночью? – спросила она.

– Постель в гостинице была жутко неудобная, – ответил я.

– Почему не поехал домой?

Ну вот, проболтался. Как теперь объяснить?

– Хотел быть поближе к тебе, дорогая.

– Напрасная трата денег, – насмешливо сказала она, делая вид, что не одобряет моего расточительства. – Если меня оставят здесь еще на одну ночь, изволь переночевать дома. Обо мне не беспокойся.

Откуда ей было знать, что возвращаться домой мне никак нельзя. Слишком рискованно.

– Выглядишь просто супер, прямо хоть сейчас марафон бежать, – сказал я. – Думаю, они отпустят тебя после того, как мистер Томик осмотрит.

– Сестра говорила, обычно он начинает обход около восьми.

Я взглянул на настенные часы, буквально сводившие меня с ума накануне, когда Клаудия находилась в операционной.

Без десяти восемь.

И тут в палату вошел мистер Томик. На нем снова были бледно-голубые брюки и рубашка, но сегодня сверху он накинул белый халат.

– Доброе утро, Клаудия, – сказал он и кивнул мне. – Как самочувствие?

– Гораздо лучше, чем вчера вечером, – ответила она. – Хотя еще немножко побаливает.

– Да, – снова кивнул он. – Это нормально, так и должно быть. Я сделал надрезы в брюшной стенке. Они совсем небольшие, но болезненные. Как считаете, сможете встать с постели?

– Я уже вставала, – с гордостью сказала она. – Ходила ночью в туалет. И сегодня утром – тоже.

– Прекрасно, – заметил он. – В таком случае, думаю, сегодня можете ехать домой. Через десять дней – ко мне. Осмотрим, все проверим, потом я сниму швы. А пока не слишком напрягайтесь. И не переутомляйтесь.

– Замечательно, – сказал я. – Она не будет переутомляться. Я за этим прослежу.

– И вот еще что, – сказал врач. – Мы получили первые результаты анализов.

– Что там? – воскликнула Клаудия. – Не бойтесь, говорите все, как есть.

– Правый яичник чист, однако, как я и предполагал, раковые клетки обнаружены в перитональной жидкости. Не слишком много, но достаточно.

Какое-то время все мы молчали.

– Химиотерапия? – спросила Клаудия.

– Боюсь, что так, – ответил мистер Томик. – Но, скорее всего, дело ограничится одним курсом. Ну, самое большее – двумя. Мне жаль, но это единственный оптимальный выход.

Он оставил нас переваривать эту не слишком радостную новость, видимо, спешил отщипнуть еще несколько кусочков ткани у очередного несчастного пациента. «Не слишком веселая у него работа», – подумал я.

– Давай попробуем увидеть светлую сторону, – сказал я Клаудии. – Правый яичник чист и невредим.

– Это верно, – не слишком весело пробормотала Клаудия.

– А потому у нас еще могут быть детки.

– Если только от химиотерапии я не стану бесплодной, – мрачно заметила она.

Даже известие о том, что ее выписывают из больницы, не развеселило Клаудию. Особенно когда я сказал ей, что отсюда мы поедем не домой, а к моей маме в Глочестершир.

– Ты, наверное, шутишь, Ник? – спросила она.

– Ничего я не шучу, – ответил я. – Мама ждет, страшно хочет тебя видеть.

– Но я хочу домой, – заупрямилась Клаудия. – Хочу лечь в свою постель.

– Как я смогу присматривать за тобой, если завтра мне на работу?

– А как, скажи на милость, – язвительно спросила она, – ты собираешься ездить на работу из Челтенхема? – И, насмешливо фыркнув, она добавила: – Перестань, Ник. Пожалуйста, поедем домой!

Что я мог на это сказать? Ведь не говорить же ей, что нас вполне могут прикончить на пороге собственного дома. Да она наверняка просто не поверит.

Я был убежден: Личфилд-гроув – место для нас слишком опасное. И мне ни в коем случае не хотелось подвергать свою невесту хотя бы малейшему риску. Прошлый раз мне повезло, можно даже сказать, очень повезло. Я вовремя заметил убийцу и улепетывал от него, как ветер. Но Клаудия не сможет бегать после операции, с двумя надрезами на стенке брюшной полости. Да и кто сказал, что мне снова повезет?

А чтобы выжить, должно везти всякий раз.

А потому лучше оставаться как можно дальше от убийцы, в том месте, где он не сможет нас найти. Чтобы его везенье кончилось.

И я твердо решил, что о возвращении на Личфилд-гроув не может быть и речи.

– Мама страшно соскучилась, – сказал я. – Да и тебе самой пойдет только на пользу побыть с ней после операции.

– Да, – ответила она. – Но это вовсе не означает, что мы должны ехать к ней прямо из больницы.

– Ну, будет тебе, дорогая, – взмолился я. – Если твоя мама была бы жива, мы бы могли поехать к ней.

То был удар ниже пояса, а Клаудия пребывала не в том состоянии, чтобы его выдержать.

Мы крайне редко говорили о родителях Клаудии. Они бросили ее, когда девочке было восемь, отвезли пожить к бабушке, да так никогда за ней и не вернулись. Их «Форд Эскорт» слетел с дороги в Бичи-Хед, сорвался с обрыва и упал на галечный пляж с высоты около пятисот футов.

Дознаватели вынесли вердикт – несчастный случай, а не самоубийство. Причем даже не стали выяснять, кто в момент аварии находился за рулем, исправна ли была машина. Но как бы там ни было, Клаудия проклинала их обоих за то, что они оставили ее в этом мире одну-одинешеньку.

«Вполне вероятно, – думал я, – что то была истинная причина, по которой она писала столь мрачные, даже жутковатые картины», – но эту тему я затрагивал редко. А если и затрагивал, то с осторожностью и тактом.

– Знаешь, это нечестно, Ник, – сердито огрызнулась она.

– Прости, – сказал я. – Но мне хотелось бы, чтоб прямо отсюда мы поехали к маме.

– А как же мои вещи? – спросила Клаудия.

– У тебя здесь с собой всего полно, – вывернулся я. – А вчера я забрал из дома еще несколько вещичек.

– Но я не могу ехать к твоей маме ненакрашенной, – то был последний ее довод.

– Я и косметичку твою прихватил, – заметил я не без торжества в голосе.

И мы отправились к моей матери, но прежде я допустил еще одну промашку, упомянул о взятой напрокат машине.

– А почему не на нашем «Мерседесе»? – сердито спросила Клаудия.

– Подумал, что после операции тебе нужно разместиться с большим комфортом, – ответил я, так и излучая заботу и доброту. – В нашем «SLK» на пассажирском сиденье все же тесновато.

«И опасно», – добавил я про себя.

Агент из сервиса «Герц – машины напрокат» пытался уговорить меня взять «автомобиль недели», ярко-желтый «Ауди» с откидным верхом и сияющими хромом колесными дисками.

– Вам очень подойдет, сэр, – напористо твердил он. – Ваш цвет. Сразу бросается в глаза. Сразу видно, что человек хочет заявить о себе.

Но вместо этого я предпочел стандартный внедорожник, четырехдверку с темно-синим салоном, скоростной, но не бросающийся в глаза. Мне нужно было слиться с местностью, а не бросаться в глаза.

И заявлять о себе я собирался совсем по-другому.

Я сказал Клаудии, что моя мама очень ждет нас, хочет, чтоб мы у нее погостили. И не покривил душой. Она согласилась принять нас, но только после того, как я отговорил ее от поездки в деревню на заседание исторического общества, куда она отправлялась днем по средам.

– Послушай, мам, – сказал я в телефонную трубку, разбудив ее без десяти семь утра. – Нам с Клаудией нужно отсидеться где-нибудь несколько дней.

– А что случилось, дорогой? – спросила она. – И почему вдруг такая срочность? Может, приедете завтра?

– Ну, пожалуйста, мам!.. – протянул я тоном семилетнего ребенка, уговаривающего родителей купить ему долгожданную игрушку.

– Ну, хорошо, ладно, – сказала она. – Все равно мне придется поехать и купить продукты. И еще мне страшно не хочется подводить других.

– Они поймут, – сказал я. – Скажи им, что к тебе приезжает сын познакомить с невестой.

На несколько секунд она лишилась дара речи. Я терпеливо ждал.

– О, дорогой, – пробормотала она дрожащим от волнения голосом. – Это правда или ты просто так сказал?

– Это правда, – ответил я.

Едва успели мы свернуть на дорожку к ее дому, как мама выбежала встречать нас, в слезах и почти неспособная произнести и слова от счастья. И обняла Клаудию крепко-крепко, как никогда раньше.

– Что это ты ей такое сказал? – шепотом спросила меня Клаудия, когда мы вошли в дом.

– Сказал, что мы помолвлены, – ответил я. – Мы ведь с тобой теперь помолвлены, верно?

– Да, – с улыбкой сказала она. – Конечно, помолвлены. Но ты наверняка сказал ей что-то еще. Она знает о раке?

– Нет, – ответил я. – Это ты должна решить, говорить ей или нет.

– Думаю, что нет, – пробормотала она. – Во всяком случае, пока.

Вот и хорошо.

И мы прошли в просторную кухню – она же столовая и гостиная, и Клаудия сразу опустилась в кресло.

– Что случилось, дорогая? – сразу всполошилась мама. – У тебя что-то болит?

– Болит, Дороти, – призналась Клаудия. – Мне только что сделали операцию. На грыже. Но ничего страшного, скоро оклемаюсь.

– О, бог ты мой, – засуетилась мама. – Тогда тебе лучше прилечь на диван, вот тут.

И она запорхала, засуетилась вокруг будущей невестки, точно курица вокруг целого выводка цыплят, и вскоре Клаудия уже лежала на обитом ситцем диване с горой подушек, подоткнутых под спину.

– Ну, вот, – сказала мама и отступила на шаг, точно любуясь делом рук своих. – А как насчет чашечки горячего чая?

– С удовольствием, – ответила Клаудия и незаметно подмигнула мне.

Я оставил женщин – пусть себе и дальше укрепляют родственные взаимоотношения – и поднялся с сумками наверх, в гостевую спальню, по узкой винтовой лестнице.

Уселся на кровать и позвонил в контору по телефону матери. К этому времени Грегори уже должен был вернуться после уик-энда, и если повезет, Патрику, возможно, удастся убедить его за ленчем сменить гнев на милость и оставить меня на работе.

К телефону подошла миссис Макдауд.

– «Лайал энд Блэк», – бросила она в трубку обычным для нее суховатым тоном. – С кем вас соединить?

– Привет, миссис Макдауд, – сказал я. – Это мистер Николас.

– Ах да, – тон ее немного потеплел. – Мистер Патрик говорил, что вы можете позвонить. Но это не ваш номер.

Миссис Макдауд, подумал я, придерживалась нейтралитета. Не проявляла ко мне ни особого дружелюбия, ни враждебности. Очевидно, предпочла выждать, что решат старшие партнеры, и уж потом выработать свою линию поведения.

– Мистер Патрик и Грегори уже вернулись с ленча? – спросил я.

– Они и не ходили ни на какой ленч, – ответила она. – Они уехали на похороны. Наверняка пробудут там до конца дня.

– Как-то внезапно… – пробормотал я.

– Смерть часто бывает внезапна.

– А чьи похороны?

– Одного из клиентов Грегори, – сказала она. – Какого-то Робертса. Полковника Джолиона Робертса.

Глава 13

– Что? – переспросил я. – Что вы сказали?

– Полковника Джолиона Робертса, – повторила миссис Макдауд. – Мистер Патрик и мистер Грегори поехали на его похороны.

– Но когда же он умер? – воскликнул я. Ведь мы с ним виделись и говорили совсем недавно, в прошлую субботу на скачках в Сэндауне.

– Вроде бы его нашли мертвым вчера утром, – ответила она. – Скорее всего, сердечный приступ. Скончался быстро и неожиданно.

– И с похоронами тоже как-то поторопились, – заметил я. – Ведь он умер только вчера.

– Евреи, – объяснила она. – Быстрые похороны – это часть их культурной традиции, умершего положено похоронить не позднее чем через двадцать четыре часа после смерти. Очевидно, это связано с тем, что в Израиле всегда жуткая жара.

Просто кладезь информации эта наша миссис Макдауд. В апреле в Англии нет такой жары, как летом в Иерусалиме, но… традиции есть традиции.

И еще я никак не предполагал, что Джолион Робертс был евреем. Впрочем, какое это теперь имеет значение.

– А вы уверены, что это был именно сердечный приступ? – спросил ее я.

Недавно я назвал старшего инспектора человеком подозрительным. Что же тогда говорить обо мне?

– Слышала от самого мистера Грегори, – ответила миссис Макдауд. – Известие просто потрясло его. Он говорил с мистером Робертсом не далее как в понедельник днем.

– А я думал, мистер Грегори уехал на уик-энд на три дня.

– Да, уезжал, но вернулся раньше, в понедельник утром. Возникло что-то срочное.

– Ладно, – сказал я. – Тогда позвоню мистеру Патрику на мобильный.

– Похороны назначены на три.

Я взглянул на часы. Половина третьего, даже чуть больше.

– Что ж, придется позвонить после окончания церемонии, – сказал я. – Кстати, где она проходит?

– В Голдерс-Грин, – ответила она. – На еврейском кладбище, там у них семейное захоронение.

Я попрощался с миссис Макдауд и какое-то время сидел в раздумьях.

Геб Ковак получил доступ к файлу семейного трастового фонда Робертсов, узнал о болгарских инвестициях в деталях и вскоре после этого был убит. Я отправил невинное на первый взгляд сообщение по электронной почте неизвестному мне человеку в Болгарии, интересовался тем же проектом, и вот четыре дня спустя на пороге моего дома появился убийца.

А затем Джолион Робертс со всеми этими его вопросами и сомнениями по болгарскому проекту вдруг умирает от сердечного приступа – буквально на следующий день после того, как переговорил об этом с Грегори. А посоветовал ему поговорить не кто иной, как я.

Неужели я схожу с ума или же начала вырисовываться любопытная схема?..

Сто миллионов евро наличными – это огромные деньги.

Разве не могут ради них убить? Да запросто, даже за сумму, втрое меньшую.

Я решил позвонить старшему инспектору Томлинсону и попробовать выведать у него информацию о смерти Джолиона Робертса.

– Вы что же, полагаете, полковник Робертс был убит? – в голосе его звучал скептицизм.

И тут вся идея стала казаться мне менее вероятной.

– Не знаю, – ответил я. – Но очень хотелось бы знать, что думает по этому поводу патологоанатом.

– При условии, что будет вскрытие.

– Конечно, должно быть, – сказал я. – Всегда думал, что внезапная кончина является поводом для проведения вскрытия.

– Но почему вы так убеждены, что имело место убийство?

– Возможно, я ошибаюсь.

– И все же расскажите мне, – попросил старший инспектор. – Обещаю, что не буду смеяться.

– Если это убийство, то довольно необычное, верно?

– Мне много чего довелось повидать за время службы, – пробормотал он в ответ.

– Но если говорить о доморощенных детективах, таких, как я… Я бы сказал, это, наверное, редко бывает, чтоб детектив был знаком с жертвой убийцы. Вы согласны?

– Ладно, согласен. Убийство необычное.

– Так вот. Если я прав и полковник Робертс действительно был убит, тогда я знаю еще две жертвы того же убийцы, и обе они отправились на тот свет за последние две недели. А сам я едва не стал третьей жертвой. – Тут я умолк.

– Продолжайте, – бросил он в трубку.

– Так вот, я постарался понять, что могло связывать Геба Ковака с полковником Робертсом и со мной.

– Да? – с нетерпением спросил он.

– Ну, во-первых, «Лайал энд Блэк», – сказал я. – Мы с Гебом Коваком работали на эту фирму, а полковник Робертс был ее клиентом, хотя ни со мной, ни с Гебом напрямую дел не имел. – Я выдержал паузу. – Однако Гебу за десять дней до его смерти удалось получить доступ к файлу Робертса, где он выискивал детали инвестиционной сделки с Болгарией, куда семейный трастовый фонд Робертсов вложил свои деньги. Я видел его имя в списке имевших доступ к головному компьютеру фирмы.

– Ну и что тут такого особенного? – спросил детектив.

– А всего неделю назад полковник Робертс обратился ко мне. Высказывал озабоченность по поводу именно этих инвестиций.

– Почему он обратился к вам?

– Ну, точно не скажу, – ответил я. – Но он знал, что я работаю в «Лайал энд Блэк». Мы встречались с ним на скачках, сперва во вторник, затем в среду. Первый раз встретились чисто случайно, а вот второй раз – нет, в этом я точно уверен. Его беспокоило то, что завод, в который он вложил средства, не строится, так ему сообщили. Мистер Робертс не хотел расследования по полной программе, мотивируя тем, что не хочет выставлять себя дураком в глазах всего делового мира. Вот и обратился ко мне, попросил потихоньку разузнать и проверить, что же происходит с его инвестициями.

– И вы это сделали? – спросил он.

– Так, копнул немного, а потом, уже в субботу, сказал ему, что не могу проводить расследование за спинами других сотрудников фирмы. И посоветовал ему поговорить с менеджером, ответственным за эту сделку.

– С кем именно? – спросил Томлинсон.

– С Грегори Блэком, – ответил я. – Полковник Робертс говорил с ним в понедельник, буквально за день до своей смерти.

– Но было бы слишком смело предположить, что его убили именно из-за этого. Или у вас есть основания полагать, что к убийству причастен Грегори Блэк?

– Нет, конечно, нет, – ответил я. – Грегори Блэк человек вспыльчивый, но вряд ли способен на убийство.

Или все же способен? Откуда мне знать, что творилось у него в голове? Возможно, кто-то другой подслушал их разговор? Но Грегори – убийца? Нет, это невозможно!

– Но это еще не все, – продолжил я. – В прошлую пятницу я отправил одному человеку в Болгарию e-mail, а во вторник днем убийца стоял у двери в мою квартиру.

– Вот как, – заметил инспектор, явно заинтересованный этим рассказом. – Попробую выяснить, проводилось ли вскрытие полковника Робертса. Где он проживал?

– В Хемпстеде, – ответил я. – Умер лишь вчера, а уже сегодня, как раз сейчас, его хоронят на еврейском кладбище в Голдерс-Грин.

– Что-то больно быстро.

– Ну, это еврейская традиция, хоронить умерших как можно быстрей.

– Хорошо хоть, что у них не в ходу кремация, – заметил он. – Если покойного кремировали, второй раз на тело уже не взглянешь. По опыту знаю. – И он усмехнулся этой своей шутке.

«Все же тяжкая у него работа, – подумал я. – Практически ежедневно сталкивается со случаями насильственной смерти и вынужден разбираться с причинами».

– Дадите мне знать, когда получите результаты? – спросил я.

– Если смогу, – ответил он. – Свяжусь с вами, как только что-то узнаю.

– Я сейчас не дома. И мой мобильник здесь не работает.

– Где же это вы?

Мне не хотелось говорить ему. Чем меньше людей будут знать, тем в большей я безопасности. Но ведь он полицейский, он обеспечил мне железное алиби, когда меня арестовали по подозрению в покушении на убийство.

– Я в деревне под названием Вудменкоут, – ответил я. – Это неподалеку от ипподрома в Челтенхеме. Здесь живет моя мать. – И я продиктовал ему номер телефона мамы.

– Челтенхем довольно далеко от вашей конторы, – несколько недоуменно заметил он.

– Знаю, знаю. Я убежал. Скрылся. Поскольку суперинтендант Иринг отказался предоставить мне защиту. А я чувствую себя страшно уязвимым. И домой мне никак нельзя.

– Я вас не осуждаю, – пробормотал он.

– Так как насчет того, чтоб предоставить мне защиту? – спросил я. – Ну, хотя бы одного полицейского, храброго парня с пушкой, ненавидящего наемных убийц?

– Посмотрим, что тут можно сделать, – ответил он. – Особенно если выяснится, что полковник Робертс был убит.

– Да, и вот еще что, – поспешил я со следующей просьбой, пока старший инспектор, похоже, был настроен благодушно. – Не могли бы вы выяснить, начал ли давать показания полиции Уилтшира Билли Серл? И что именно он им сказал?

– Вы считаете, и он имеет к этому какое-то отношение?

– Нет, не считаю, – ответил я. – Просто знаю, во что инвестировал свои деньги Билли, потому как был его агентом. И Болгария тут ни при чем. Просто интересно, что он смог рассказать полиции. Ведь меня арестовали по подозрению в покушении на него.

– Попробую, – сказал Томлинсон. – Но эти сельские детективы, как правило, не настроены обсуждать свои дела с офицерами из других подразделений.

– Просто напомните им, что это я дал им информацию о том, что Билли Серл задолжал кому-то сто тысяч. И именно вы удержали их от дальнейших глупостей, предоставив мне железное алиби.

– Ладно, ладно. Попытаюсь.

Я спустился вниз и застал маму и Клаудию за обсуждением планов подготовки к свадьбе.

– Ему давно надо было сделать тебе предложение, – заметила мама, выразительно глядя на меня.

– Но он не делал, – сказала Клаудия. – Я его попросила.

Мама была ошарашена и секунды на три даже лишилась дара речи. Она всегда чтила традиции.

– Несколько необычно, – пробормотала она наконец. – Но Николас всегда был мальчиком со странностями.

Джен Сеттер тоже назвала меня странным.

Неужели это так?

Лично я сомневался.

Сам я себе казался нормальным. Но ведь большинство людей считают себя нормальными и при этом страшно не похожи друг на друга. Очевидно, в мире людей просто не может существовать такого понятия, как нормальный.

– А теперь, мои дорогие, – мама решила сменить тему, – не желаете ли съесть поздний завтрак? У меня в духовке стоит изумительный пастуший пирог.

– Мам, – сказал я, – уже четвертый час пошел.

– Ну и что? Вы же наверняка проголодались с дороги.

Как ни странно, но я действительно был голоден и по взгляду Клаудии понял, что и она тоже. По дороге сюда я так сосредоточился на вождении, так старался не растрясти Клаудию, не навредить ей, что не догадался сделать остановку и где-то перекусить.

И вот все мы уселись за стол и приступили к позднему завтраку из пастушьего пирога и брокколи, и мама настояла, чтоб я взял себе добавку.

Без двадцати шесть я позвонил Патрику на мобильный, рассчитав, что к этому времени похоронная церемония уже должна была закончиться, а рабочий день – еще нет.

Клаудия была наверху, прилегла отдохнуть, мама хлопотала у плиты, готовя еще одну высококалорийную, питательную и богатую белками трапезу – рагу из цыпленка, риса и овощей. Я разместился на диване в гостиной лицом к ней, но на достаточном расстоянии, чтоб она не могла подслушать разговор.

– А, да, Николас, – несколько растерянно произнес Патрик. – Миссис Макдауд передавала, что ты звонил. Прости, что никак не мог перезвонить тебе раньше.

– Сожалею о случившемся с полковником Робертсом, – сказал я.

– Да, это просто ужасно. Ему было всего шестьдесят два. Радуйся жизни, пока жив, вот что я всегда говорю. Никогда не знаешь, когда за тобой явится старуха с косой.

«Да», – подумал я. – Однажды мне удалось перехитрить эту дамочку на Личфилд-гроув».

– Ты с Грегори говорил? – перешел я к сути дела.

– Говорил, – ответил он. – Грегори страшно зол на тебя.

– Но за что?

– А ты как думаешь? – сердито спросил он. – Да просто за то, что тебя арестовали, а потом вся эта грязь выплеснулась в газеты и на телевидение. Он считает, что ты подорвал репутацию фирмы.

– Но, Патрик, его гнев совершенно неуместен, он заблуждается. Это ведь не моя вина, что меня арестовали. Полиция сделала неверные выводы, вот и все.

– Да, – ответил он. – Но ты дал им повод.

– Никакого повода я не давал! – сердито воскликнул я. – Во всем виноват этот идиот Билли Серл, который во всю глотку кричал об убийстве. Сам я не сделал ничего плохого.

Мама обернулась и покосилась на меня.

– Грегори говорит, нет дыма без огня. До сих пор уверен, что ты как-то замешан в этом.

– Ну, в таком случае Грегори еще больший идиот, чем я думал! – Я снова повысил голос, и теперь мама стояла и смотрела на меня через комнату, удивленно приподняв бровь. Я умолк, пытаясь немного успокоиться. Потом заговорил уже тише: – Я что, уволен? Если так, то будь уверен, я тут же подам на «Лайал энд Блэк» в суд.

Он не ответил, я тоже молчал. Слышал его дыхание.

– Знаешь, приходи в контору прямо завтра с утра, – вымолвил он наконец. – Я скажу Грегори, чтоб попридержал язык.

– Спасибо, – ответил я. – Но завтра может не получиться. Клаудия не очень хорошо себя чувствует, я лучше поработаю с компьютером. Надеюсь, увидимся в пятницу.

– Хорошо. – В голосе его слышалось явное облегчение. Еще бы, укрощение вулкана по имени Грегори откладывалось еще по крайней мере на день. – Тогда до пятницы?..

И он повесил трубку, а я остался сидеть и размышлять о своем будущем. Если, конечно, оно вообще у меня было, это будущее, с наемным убийцей на хвосте.

– Что случилось? – встревоженно спросила мама.

– Да ничего, мам, – ответил я. – Так, небольшие проблемы на работе. Не о чем беспокоиться.

Но я беспокоился. И даже очень.

Мне нравилось работать в «Лайал энд Блэк», и все за эти пять лет шло как по маслу. Но должность независимого финансового консультанта предполагает абсолютное доверие не только со стороны клиентов, но и коллег. Какое будущее может ждать меня в фирме, где один из старших партнеров искренне верил в то, что я замешан в покушении на убийство? Сам же я задавался вопросом: а уж не замешан ли он сам в покушении, увенчавшемся успехом?

И вот все мы трое снова уселись за стол, и я съел и выпил явно больше положенного.

– А где твой кот? – спросил я маму, заметив, что у стола никто не крутится и не попрошайничает.

– Это не мой кот, – ответила мама. – Он приходящий, не видела его вот уже несколько дней. Наверное, скоро прибежит.

«Когда в меню будет филе или говяжья вырезка», – подумал я.

Мы с Клаудией отправились спать рано, в десять вечера.

– Ты у меня умница, – пробормотала Клаудия, поудобней устраиваясь под одеялом.

– Это в каком смысле?

– Ну, что настоял, чтоб мы приехали прямо сюда. Если б поехали домой, мне пришлось бы возиться с готовкой и уборкой. Здесь же я могу полностью расслабиться, даже телефон не зазвонит. И мама у тебя такая славная!

Я улыбнулся в темноте. Вот так поворот.

– Только мы не сможем долго оставаться здесь, – уже серьезно сказал я.

– Почему нет?

– Да потому, что, если она и дальше будет так кормить, талия у меня станет как у Гомера Симпсона[13].

Клаудия захихикала.

С самого утра никто из нас и словом не упомянул о раке или о предстоящих курсах химиотерапии. Казалось, что все неприятности и проблемы остались далеко позади, в Лондоне.

Но это только казалось.

Мне снилось, что я участвую в скачках. Но, как это часто бывает во сне, события носили какой-то странный, беспорядочный характер. То я скакал на лошади, то верхом на устрице, то несся в автомобиле. Однако часть сна носила постоянный характер: где бы и на чем бы я ни мчался, соперником моим всегда был Грегори. А он все скалил зубы и целился мне в голову из пистолета с глушителем.

Я проснулся резко и сразу, как от толчка, готовый бежать сломя голову.

Потом расслабился и лежал в темноте, прислушиваясь к ритмичному дыханию Клаудии.

Неужели я и вправду считаю, что Грегори Блэк причастен к мошенничеству и убийству?

Я не знал, не был до конца уверен, но очень хотел узнать результаты вскрытия Джолиона Робертса, если таковое имело место.

Потом опять погрузился в сон, но часто просыпался, прислушивался к подозрительным звукам. По ночам Вудменкоут – местечко тихое и темное, ни движения, ни уличных фонарей, но спал я плохо и проснулся, когда солнечные лучи уже начали проникать в окно, – где-то в начале седьмого.

Я тихо поднялся с постели и зашлепал вниз босиком, прихватив с собой компьютер. Последние две недели я совершенно не занимался своими клиентами, и если в самом скором времени не пошевелю пальцем, то буду просто недостоин работы в фирме «Лайал энд Блэк», пусть даже они меня и уволят.

И я вошел в Интернет.

У меня накопилось сорок три непрочитанных сообщения от Джен Сеттер плюс еще одно, совсем свеженькое. Там говорилось, с каким фантастическим успехом прошла премьера «Флоренс Найтингейл» и каким я был идиотом, что пропустил ее. Отправлено оно было сегодня, в пять пятьдесят утра, а поскольку лондонские шоу обычно раньше десяти вечера не заканчиваются, можно было вычислить, что празднование успеха закончилось довольно поздно. Может, она вообще не спит или отправила мне сообщение сразу по приезде домой?

Я ответил ей, поздравил с успехом, написал, что я страшно рад, выразил надежду, что спектакль принесет ей много денег.

Затем перешел на веб-сайты газет, чтобы прочесть рецензии. Почти все, кроме одной, оказались хвалебными, так что, возможно, ей действительно удастся заработать. Инвестирование денег в спектакли и фильмы – бизнес рискованный. Обычно я всегда предупреждаю клиентов, что это сравнимо с рулеткой, но чем рискованнее инвестиция, тем больше она приносит доходов при удачном раскладе. Но они должны быть готовы потерять все свои деньги.

Один из моих клиентов не ждал прибыли от подобных инвестиций, просто решил пригласить на премьеру разных звезд, с которыми смог бы пообщаться накоротке, а также всех своих друзей, которым собирался предоставить лучшие места. «Знаю, что могу потерять все, – говорил он, – но если даже и так, буду радоваться каждой минуте этого действа. Пока теряю свои денежки. А там, как знать, может, и удастся сколотить целое состояние».

В прошлом году у него получилось.

Следуя моему совету, он субсидировал небольшую независимую кинокомпанию, заказал ей снять весьма странную комедию на необычную для этого жанра тему: о транспортировке заключенных из Англии в Австралию в 1787 году. И к всеобщему удивлению, в том числе и моего клиента, фильм имел оглушительный успех. Огромные кассовые сборы по всему миру, и ему удалось заработать в двести раз больше, чем обошлось производство картины, а также номинировать на «Оскар» молодую звезду, сыгравшую главную роль в его фильме под названием «Брюс: первый австралиец».

Но такие успехи единичны, чаще дело заканчивается полным провалом.

Часа два я отвечал на электронные письма, затем услышал какое-то движение наверху, и вот в гостиную спустилась мама в халате.

– Привет, дорогой, – сказала она. – Смотрю, ты у меня сегодня ранняя пташка.

– Да я уже два часа здесь сижу, – ответил я. – Просто пришлось немного поработать.

– Да, дорогой, – вздохнула она. – Все мы должны работать. Скажи, чего бы тебе хотелось на завтрак? Есть бекон, свежайшие яички, а мистер Айерс, мясник, специально для меня приготовил чудесные колбаски. Сколько тебе поджарить?

– Чашечка кофе и тост будут в самый раз, – ответил я.

Все равно что царь Кан[14], пытающийся остановить бурный поток.

– Не говори глупостей, – сказала мама и поставила сковородку на плиту. – Ты должен плотно позавтракать. Какая из меня мать, если не смогу накормить завтраком сына?

Я вздохнул. Возможно, нам с Клаудией придется уехать еще до обеда.

Пока колбаски с беконом шипели на сковороде, я налил чашку чая и поднялся наверх.

– Доброе утро, красавица моя, – сказал я и раздернул шторы. – Как себя чувствуешь?

– Ну, побаливает еще немного, – садясь в постели, ответила она. – Но лучше, чем вчера.

– Вот и славно, – сказал я. – Пора вставать. Делия Смит[15] уже готовит завтрак.

– М-м, я даже чувствую запах, – улыбнулась она. – Только, когда поженимся, не жди от меня того же.

– Что? – в притворном ужасе воскликнул я. – Никаких плотных завтраков? Свадьба отменяется!

– Мы даже еще не назначили дату, – сказала Клаудия.

– До или после потери волос? – на полном серьезе спросил я.

Она призадумалась.

– После того как отрастут. И потом мне нужно время. Нужно привыкнуть чувствовать себя невестой.

– Тогда, значит, после. – Я наклонился и поцеловал ее. – Ладно, давай не задерживайся, а то колбаски мистера Айерса совсем остынут.

Клаудия нырнула под одеяло и накрыла голову подушкой.

– Я остаюсь здесь.

– Хочешь спрятаться? Не выйдет! – со смехом сказал я и вышел из комнаты.

Мама сказала правду – колбаски действительно оказались вкуснейшие. Но, как всегда у нее водилось, слишком большие, и было их очень много, к тому же на тарелке у меня высилась целая гора бекона, а на поджаренных хлебцах – куски яичницы с грибами и тушеными томатами.

И вот я снова уселся за компьютер, чувствуя, что просто объелся, и занялся проверкой файлов своих клиентов, используя доступ к головному компьютеру фирмы.

Тем временем Клаудия наконец выбралась из постели, спустилась к нам в халате. Но съела на завтрак только немного мюсли и несколько ломтиков свежих фруктов.

Все утро я просматривал файлы своих клиентов – их было около пятидесяти, – проверяя, не упустил ли возможности реинвестирования по акциям и прочим ценным бумагам.

Для начала мне следовало бы изучить все текущие изменения на биржах. Я делал это каждый день, чтоб получить общее представление об основных тенденциях рынка, постараться быть хотя бы на шаг впереди или просто не отстать от них. И это притом, что «Лайал энд Блэк» не инвестировал напрямую в индивидуальные ценные бумаги.

Деньги наших клиентов, вложенные в акционерный капитал предприятий или обычные акции, почти всегда инвестировались через объединенные трастовые фонды, где спектр вложений был довольно широк. Так уменьшался риск, яйца одновременно помещались в разные корзины. Но для меня всегда было важно «прочувствовать» тенденцию рынка прежде, чем дать своим клиентам дельный совет о размещении капитала.

А последнюю неделю или около того я пренебрегал своими обязанностями и рынок не изучал.

Я использовал мамин телефон, чтобы проверить свою голосовую почту. Там оказалось всего одно сообщение, от Шерри, она просила меня позвонить на квартиру Геба.

– Привет, – сказал я, когда она сняла телефонную трубку. – Как там у тебя, все в порядке?

– Лучше не бывает. – Тон и голос явно свидетельствовали об обратном. – В понедельник в Ливерпуле пришлось очень не сладко.

– Сочувствую, – пробормотал я.

– Да, – протянула она. – Ладно, теперь все закончилось. – Я услышал громкий вздох. – Улетаю домой завтра утром. Купила билет на рейс в десять сорок на Чикаго. Просто позвонила попрощаться.

– Спасибо, – сказал я. – Рад, что не забыла.

– Тут Гебу пришло несколько писем. И еще звонили из его тренажерного зала. Сказали, что он там за что-то не заплатил и что они хотят, чтоб он вернул ключи от шкафчика. Погоди, я где-то записала их номер. – Я слышал, как она шелестит бумагами. – Ага, вот он. Фитнес-центр, называется «Слим Фит Джим». – И Шерри продиктовала мне номер телефона, я записал его на обратной стороне договора о взятии машины напрокат.

– Не беспокойся, – сказал я. – Оставь все письма на столе, я ими займусь. И непременно позвоню в этот фитнес-центр. А ты займись своими делами. Желаю тебе благополучно вернуться домой. Дам знать о похоронах, как только узнаю сам.

– В полиции сказали, что не раньше чем через несколько недель. Поэтому и возвращаюсь. Да я работу могу потерять, если проторчу здесь еще какое-то время.

Жизнь полна осложнений.

И я позвонил в «Слим Фит Джим».

– Мы расторгли соглашение с мистером Коваком из-за неуплаты, – произнес чей-то голос. – Так что необходимо вернуть ключи от его шкафчика.

– Мистер Ковак умер, – сказал я. – Так что можете спокойно пользоваться этим шкафчиком.

– Но на нем навесной замок.

– Разве у вас нет запасного ключа? – спросил я.

– Этот замок принес сам мистер Ковак.

– Неужели нельзя его срезать? – нетерпеливо спросил я.

– Нет. – Человек на том конце линии раздражался все больше. – Нам необходим ключ.

И тут я вспомнил о ключе, который висел над письменным столом Геба.

– Ладно, хорошо, – сказал я. – Завезу вам ключ на следующей неделе.

Им это, конечно, не понравилось, но другого выхода не было. Однако они потребовали мой номер телефона. Мне не хотелось давать им номер мобильника, и я продиктовал им номер своего рабочего телефона.

Повесил трубку, откинулся на спинку кресла и устало потянулся.

– Не хочешь пойти прогуляться? – спросила Клаудия. Подошла и начала массировать мне плечи. – Денек сегодня просто чудесный.

«Работа не волк, в лес не убежит».

– Что ж, с удовольствием, – ответил я и развернулся в кресле. – Но ты уверена, что тебе это не повредит?

– Абсолютно, – ответила она. – Мне сегодня гораздо лучше. Но можем поехать и на машине. Я не готова болтаться по сельским окрестностям пешком. Можем заскочить в какой-нибудь паб и съесть ленч. – И она подмигнула мне.

– Прекрасная идея, – согласился с ней я. Встал и прошел в кухонный отсек, где мама возилась с посудомоечной машиной. – Мам, – сказал я, – мы с Клаудией решили поехать в паб на ленч. Хочешь с нами?

– О, – сказала она. – А у меня на ленч чудесные свиные котлетки от мистера Айерса.

– Может, на вечер их оставить?

– На ужин у меня сегодня запеченная в духовке баранья нога.

Судя по всему, бизнес мистера Айерса просто процветает благодаря моей маме.

– Оставь котлеты в холодильнике, – сказал я. – Передохни хоть немного. Поедем вместе с нами на ленч.

И вот все трое мы уселись в неприметный темно-синий джип, поехали, и по дороге я подозрительно оглядывал живые изгороди, не скрывается ли за ними мой несостоявшийся убийца. Ну и, разумеется, его там не было, и мы благополучно добрались до местного паба с огромной вывеской над ним: «ОТЛИЧНАЯ ЕДА». Клаудия и мама заказали себе по бокалу белого вина и картофельный салат с семгой, я же взял диетическую колу и отварную фасоль.

– Но, дорогой, – тут же укорила меня мама, – ты должен поесть как следует, иначе просто ослабеешь с голода.

– Мамочка, дорогая, – сказал я, – с первой минуты приезда я только и делаю, что ем и ем, и голодная смерть мне не грозит. – Ей явно не понравился этот мой ответ, так что пришлось мне заказать огромный кусок запеченного ягненка, чтоб хоть немного ее успокоить.

Подойдя к двери дома, мы услышали, как внутри просто разрывается от звонков телефон, и мама бросилась ответить.

– Это тебя, – сказала она, протягивая мне трубку.

– Да? – сказал я.

– Это точно был сердечный приступ, – раздался голос старшего инспектора Томлинсона. – И случился он, когда мистер Робертс плавал в домашнем бассейне. Ну и в результате утонул. Вскрытие производили во вторник днем, в госпитале «Ройял Фри». У полковника Робертса всегда были проблемы с сердцем.

– Вот как, – заметил я. – Выходит, плавать в бассейне по утрам рискованно.

– Он плавал поздно вечером и, судя по всему, был один. А еще перед этим выпил. Короче, совершил глупость. Уровень алкоголя в крови в два раза превосходил допустимый при вождении.

– Но ведь он не садился за руль, – заметил я.

– Нет, – сказал детектив, – но он пошел плавать, а я по своему опыту знаю, что алкоголь и воду смешивать нельзя. – И он рассмеялся собственной шутке, а я вдруг почувствовал, как нарастает раздражение. И тут же, правда, вспомнил, что именно этим занимался Джолион Робертс во время нашей встречи в баре во время скачек в Сэндаун-Парк.

– Погодите минутку, – сказал я, вдруг вспомнив кое-что еще. – Полковник Робертс говорил мне, что не пьет спиртного. И никогда не пил.

Глава 14

– Я вам позже перезвоню, – сказал старший инспектор Томлинсон. – Мне надо сделать несколько звонков.

И он повесил трубку, а я рассердился на себя за то, что не спросил его о Билли Серле. Ладно, с этим можно и подождать.

И тут телефон зазвонил снова.

– Алло? – ответил я. – Вы что-то забыли мне сказать?

– Простите?.. – произнес женский голос. – Это вы, мистер Николас?

– А, миссис Макдауд, – сказал я. – Что за радость слышать ваш голос!

На другом конце линии повисла пауза, видимо, миссис Макдауд пыталась сообразить, шучу я или нет.

– Мистер Патрик просил кое-что передать, – сказала она.

– Откуда у вас этот номер? – спросил я.

– Он хотел, чтобы вы… – начала она, но я ее перебил.

– Миссис Макдауд, – уже громче повторил я, – откуда у вас этот номер?

– Но вы же звонили сегодня утром, и он высветился на определителе.

«Да, безрассудно для человека, который скрывается», – подумал я.

– И потом, – добавила она, – я и без того прекрасно знаю этот номер. Это ведь телефон вашей матушки. Как, кстати, она поживает?

Вот чертовка, эта миссис Макдауд. Откуда она обо мне столько всего знает?

– Прекрасно, благодарю вас, – бросил я в трубку и тут же прикусил язык. – Так что же хотел передать Патрик?

– Он хочет, чтоб вы позвонили ему утром, до прихода в контору. Ну, что-то насчет того, чтоб организовать вам встречу с мистером Грегори.

– И о чем же пойдет речь на этой встрече? – осведомился я. – Он сказал?

– Нет, – ответила она, но по голосу я сразу понял: лжет. Миссис Макдауд всегда все знала.

– Пожалуйста, передайте мистеру Патрику, что рано утром я подъехать не смогу.

– Я уже ему сказала, – ответила она. – Ведь вы в Глочестершире.

Интересно, кому еще она это говорила?

И сказала ли мистеру Грегори?..

Большую часть дня я провел за изучением меняющихся цен на деривативы и того, как недавнее падение индекса Доу – Джонса в Соединенных Штатах повлияло на рынки стран Дальневосточного региона, но не Европы. Я также проследил за колебаниями цен на золото в фунтах, которые произошли в результате изменений стоимости барреля нефти в долларах.

Все равно что балансирование на проволоке под куполом цирка.

Одни экономики росли, другие падали; рынки ценных бумаг двигались разнонаправленно и с разной скоростью; одни валюты поднимались, другие опускались. Весь фокус выигрыша в этой глобальной финансовой игре заключался в том, что надо было вкладываться в вещи, чья реальная ценность может возрасти, и продавать то, что показывает тенденции к снижению. Для этого и существовали хедж-фонды и продажа фьючерсных контрактов – они помогают заработать денежки, когда рынки настроены разнонаправленно.

Все это напоминало азартные игры с участием букмекера. Для того чтоб выиграл ты, он должен потерять. То же самое происходило и на рынках – там всегда были победители и проигравшие. У победителей сохранялись большие дома, проигравшие разорялись, теряли свои большие дома, закладывали их банкам, а те, в свою очередь, продавали их победителям.

Деньги совершали все новые и новые кругообороты по всему миру, но не всегда попадали в руки изначальным своим хозяевам.

И всегда находились мошенники, пытающиеся изменить соотношение ставок в свою пользу через инсайдерские сделки или рыночные манипуляции.

В прежние времена инсайдерские операции были прерогативой биржевых брокеров и директоров компаний; разведав ситуацию на рынке, они успевали скупить или продать ценные бумаги до того, как о грядущих изменениях узнавали другие. Теперь же их сажают в тюрьму за то, чем раньше занимались все поголовно. Что ж, поделом им.

И всегда существовали те, кто считал, что сможет перехитрить систему, и многим из них это удавалось, потому что делать ставку на заранее известного победителя – это все равно что получить лицензию на печатание денежных знаков.

Как-то Геб Ковак сказал миссис Макдауд, что предпочитает определенность в ставках.

А та, в свою очередь, разболтала это мне.

Старший инспектор Томлинсон перезвонил в пять вечера.

– Он определенно был пьян, – сказал он. – Я прочел весь отчет о вскрытии. Никакой ошибки быть не может. Они проверили его кровь на содержание алкоголя. И в желудке были найдены остатки виски.

– Легко ли насильно заставить человека выпить виски? – спросил я.

– О господи, – пробормотал он. – Так кто из нас не в меру подозрителен, а?

– Ну, этот вывод просто сам напрашивается, – ответил я.

– А легко ли устроить человеку сердечный приступ? – парировал он саркастическим тоном, явно давая понять, что не верит во все эти мои домыслы.

– Для этого просто надо подержать голову выпившего человека под водой, в его собственном бассейне, – ответил я. – Он или утонет, или, если сердце у него слабое, запаникует. В результате – инфаркт. А уже потом он неизбежно тонет.

– Но тогда при чем тут спиртное? – спросил он.

– А это для того, чтоб запутать следствие, – ответил я. – Стоит следователю узнать, что человек был пьян, сразу же напрашивается вывод: он способен на любую глупую выходку. Утонул – значит, сам виноват.

– Верно, – пробормотал он. – Я примерно так и рассуждал. Но все это лишь домыслы. Доказательств нет.

– Нет, – согласился с ним я. – А если и были, то теперь все благополучно похоронены на кладбище в Голдерс-Грин.

Он усмехнулся.

– Ну и выдумщик вы, как я посмотрю!

– А как там с Билли Серлом? – спросил я. – Что-нибудь выяснили?

– Он очнулся и говорит, – ответил старший инспектор. – Но ничего толком не сказал.

– Ничего?

– Вообще, болтал он много. Но отказывался отвечать на вопрос, знает ли человека, сбившего его. Говорит, что то был просто несчастный случай. И отрицает, что должен кому-то деньги.

Я не удивился. Если напавшим был букмекер, а сам Билли вовлечен в какую-то скандальную историю со ставками, вряд ли он станет признаваться. Ведь признание равносильно потере лицензии жокея.

– Что ж, спасибо, что выяснили это для меня, – сказал я. – О стрелке никаких новостей?

– Пока ничего.

– Показ видеопленки что-то дал?

– Массу звонков, – сказал он. – Слишком много. Мы с городской полицией пытаемся проверить и проанализировать их все, сравнить с базой данных по преступникам.

Вот это и беспокоило меня больше всего. Если кто-то нанял профессионала, вряд ли он засвечен в базе данных полиции, так что проку от этой проверки никакого.

– А как насчет телохранителя, которого вы обещали? – спросил я. – Я не могу торчать здесь долго, слишком далеко от Лондона. Но и ехать домой боязно, вдруг он ошивается где-то там, поблизости?

– Переговорю с начальством, – ответил он.

– Спасибо, – сказал я. – Только, пожалуйста, не тяните с этим.

Мы распрощались, я взглянул на часы. Четверть шестого. Самое время заканчивать рабочий день.

Я откинулся на спинку стула и нажал кнопку, захотел в последний раз проверить свою почту. Там было всего одно сообщение, от Грегори Блэка.

Я всем телом подался вперед и открыл его.

«Николас, – говорилось там, – Патрик попросил меня написать тебе и извиниться за эту выходку в пятницу. Мне очень жаль, я был груб. Уверяю тебя, что подобное никогда не повторится после твоего возвращения в контору. Привет маме. Твой Грегори Блэк».

«Ого, – подумал я. – Моя угроза обратиться в суд все же возымела действие, они поджали хвосты. Представляю, с какой ненавистью Грегори сочинял это электронное послание, а Патрик стоял рядом. Как и Эндрю Меллор, адвокат нашей компании, и оба они ссылались на трудовое законодательство».

Итак, извинение от Грегори я получил, но особой радости от этого не испытывал. Понимал, что оно не облегчит мою дальнейшую жизнь в конторе.

К тому же я был далеко не в восторге от того факта, что Грегори знал, где я нахожусь.

Миссис Макдауд не только хотела знать все и обо всех. Ей нравилось давать людям понять, что она это знает, и любая информация распространялась по конторе с космической скоростью. Теперь все сотрудники знают, что я нахожусь в Глочестершире. Возможно, что и доброй половине Ломбард-стрит тоже это известно.

В половине восьмого мама попросила меня откупорить бутылку шампанского – хотела, чтоб мы должным образом отпраздновали мою с Клаудией помолвку.

– Еще вчера вечером положила одну бутылку в старый холодильник, – сказала она, – так что шампанское будет холодное и вкусное.

Так оно и оказалось.

Я разлил по бокалам золотистую жидкость с мелкими пузырьками, затем каждый из нас по очереди произнес тост.

– За долгую и счастливую жизнь с Клаудией, – сказал я.

– За долгую жизнь и крепкое здоровье, – добавила Клаудия.

– За ваших деток, и пусть их будет много-много, – сказала мама, и мы осушили бокалы.

Мы с Клаудией держались за руки. И без слов было ясно, о чем думает каждый из нас. Мы молились Всевышнему, чтоб мамина мечта осуществилась. Но с раком… будущее было туманно и непредсказуемо.

– А ты отцу своему сказал? – спросила мама.

– Нет, – ответил я. – Пока знаешь только ты. – А про себя подумал: даже миссис Макдауд этого не знает.

– Ты что, вообще не собираешься ему говорить? – не унималась мама.

– Ну почему, со временем обязательно, – сказал я. – Правда, последнее время мы с ним нечасто общаемся.

– Круглый дурак, – пробормотала мама.

Я знал, она не может простить отцу распавшийся брак, но, если уж быть до конца честным, в том была и доля ее вины. Но сейчас мне страшно не хотелось снова погружаться во все это.

– Позвоню ему завтра, – сказал я. – А сегодня будем праздновать и веселиться втроем.

– Давайте выпьем за это! – воскликнула Клаудия, и мы выпили.

А я думал об отце.

Семь лет тому назад, когда родители окончательно развелись и продали большой дом, отец забрал свою долю и купил невзрачное бунгало в Веймуте, на берегу моря. Я побывал у него всего дважды, ну и еще несколько раз мы виделись в Лондоне, куда он приезжал по делам.

Мы с ним никогда не были по-настоящему близки и с каждым днем все больше и больше отдалялись друг от друга. Но не думаю, что кого-то из нас это волновало. Отец даже не позвонил, когда меня арестовали и физиономия моя мелькала чуть ли не во всех газетах и по телевизору. Возможно, что лишь женитьба и перспектива заиметь внуков поспособствуют возобновлению отношений, но лично я сильно в том сомневался.

Клаудия принялась накрывать на стол, мама хлопотала над сковородками с картошкой и морковью, баранья нога запекалась в духовке, я же разлил остатки шампанского по бокалам и, оставив женщин заниматься своим делом, смотрел в окно, выходящее на запад, и любовался закатными лучами солнца.

– Черт, – пробормотала мама.

– Что случилось? – спросил я.

– Духовка вырубилась.

– Перебои с электроэнергией?

Она надавила на выключатель, защелкала им. Света не было.

– Чертова электрокомпания! – воскликнула мама. – Немедленно позвоню им.

Она нашла в ящике стола карточку, сняла телефонную трубку.

– Занятно, – протянула она. – И телефон тоже не работает.

– А разве он работает на электричестве? – спросила Клаудия. – Наш беспроводной, да.

– Я не пользуюсь беспроводным телефоном, – сказала мама. – У меня обычный, подключен к линии.

Что за чертовщина!..

И тут вдруг раздался громкий стук в дверь.

– Я открою, – сказала Клаудия.

Электричество отключено, телефон не работает, да еще кто-то колотит в дверь. Мелкие волоски у меня на шее тут же встали дыбом.

– Не открывай! – крикнул я Клаудии.

Она обернулась, удивленно взглянула на меня, но продолжала двигаться к двери.

– Клаудия, – крикнул я, – отойди от двери!

Вскочил и бросился к ней, и тут стук повторился. Клаудия продолжала приближаться к двери.

Я оттолкнул ее, когда она уже взялась за ручку.

– Ты что делаешь? – сердито спросила она. – Стучат, надо открыть.

– Нет, – тихо сказал я.

– Почему нет? – громко спросила она.

– Да тише ты, – прошипел я в ответ.

– Но почему? – уже шепотом испуганно повторила она. Очевидно, на лице моем явственно читался страх, и она это заметила.

– Пожалуйста, отойди. Ступай на кухню. – Я покосился на маму – та стояла и смотрела на нас с бесполезным телефоном в руках.

Очевидно, настойчивость в моем голосе все же убедила Клаудию, и она отошла, присоединилась к маме.

Я зашел в небольшую кладовую возле входной двери и посмотрел через щелку в сетчатой занавеске на человека, стоявшего на крыльце.

На нем была серая куртка с поднятым воротником, на голове темно-синяя кепка-бейсболка, низко надвинутая на лоб. Но, несмотря на это, я сразу узнал в нем мужчину, изображение которого видел на зернистой видеопленке из камеры наблюдения мистера Пателя. Того самого человека, который застрелил Геба Ковака на ипподроме в Эйнтри, того самого типа, который стрелял в меня на Личфилд-гроув.

Вот гад!..

И я вернулся в гостиную.

Входная дверь запиралась автоматически, стоило ее захлопнуть, замок был типа йельской задвижки. Довольно надежный и крепкий, но достаточно ли крепкий?

Я быстро прошел через кухню и запер заднюю дверь, осторожно и плавно повернул ключ в замке, чтоб свести шум к минимуму, а затем еще закрыл на задвижку вверху.

Мама с Клаудией наблюдали за каждым моим шагом.

Затем мы услышали, как пришелец трясет и толкает входную дверь. Обе женщины инстинктивно съежились и нырнули под стол.

– Кто там? – шепотом спросила мама.

Придется все же сказать им.

– Дорогая, – прошептал я, – он очень опасный человек, он пытался меня убить.

Глаза Клаудии расширились от ужаса. Мама же, очевидно, посчитала это за шутку и рассмеялась.

– Я серьезно, – сказал я, и смех тотчас стих. – Это тот самый тип, который убил Геба Ковака на скачках в Эйнтри.

На этот раз обе так и содрогнулись от страха. Надо сказать, что и я был напуган не меньше.

– Вызывай полицию, – сказала Клаудия, а потом вдруг вспомнила: – О господи, он же перерезал телефонную линию!

И электричество тоже вырубил.

Так что позвонить, позвать на помощь никак нельзя, ведь мобильники здесь сигнал не ловили.

Мы были предоставлены сами себе.

– Наверх! – тихо, но твердо скомандовал я. – Быстро, обе! Запритесь там в ванной. Сядьте на пол и не высовывайтесь, пока я не скажу.

Клаудия явно колебалась, затем взяла маму за руку и потянула за собой. Они уже начали подниматься, затем обернулись.

– А ты что собираешься делать? – с искаженным от страха лицом спросила Клаудия.

– Просто не пускать его в дом, – ответил я. – Давайте, давайте, живо отсюда!

Они торопливо поднялись наверх, и вскоре я услышал, как захлопнулась дверь ванной комнаты.

«Если он все же ворвется и убьет меня, – подумал я, – то, наверное, женщин не тронет. Работа сделана, и он уйдет. Но если бы мы все трое оказались внизу, он бы точно перестрелял нас всех».

Я огляделся в поисках хоть какого-то оружия.

Заряженное охотничье ружье пришлось бы в самый раз, но мама интересовалась сельскими видами спорта не больше, чем сам я оригами.

Я услышал, как убийца пытается открыть заднюю дверь, и инстинктивно отпрянул от нее.

Солнце зашло, последние оранжевые отблески его лучей золотили небо на западе, я увидел это из кухонного окна. И уже начало темнеть, особенно внутри дома, где не было электричества.

Я отчаянно озирался по сторонам, ища хоть какой-то предмет, могущий заменить оружие.

В углу у входной двери стояли в большом китайском керамическом горшке зонт и трость. Я схватил трость, но это была складная модель, для удобства, чтоб можно было уложить в сумку и взять с собой. Тогда я решил в пользу зонта. Большой, типа тех, что носят с собой на поле для гольфа, с тяжелой деревянной ручкой. Тоже не идеальное оружие, но ничего другого просто не подвернулось под руку. Жаль, что в коттедже у мамы не было настоящего камина с тяжелой железной кочергой. Но мама заменила его каким-то дурацким газовым, с фальшивыми углями с подсветкой.

Что ж, по крайней мере, у меня было одно преимущество перед противником: я его видел, а он меня нет.

На улице до сих пор еще было достаточно светло, и я через окна видел, как он бродит вокруг дома. В какой-то момент он приблизился к кухонному окну, сложил ладони чашечкой и начал всматриваться через стекло. Я тут же встал сбоку, в темный угол, разглядеть меня там он никак не мог.

Может, все же уйдет?..

Но не тут-то было.

Звон разбитого стекла тотчас разрушил эту мою робкую надежду. Похоже, без насилия все же не обойдется.

Окна в доме у мамы были старомодные, по стилю вполне соответствовали коттеджу. Небольшие стеклянные вставки были соединены решетчатыми конструкциями из металлических полосок.

Стрелок разбил одну из этих панелей в кухонном окне, и образовавшегося отверстия оказалось достаточно, чтоб он просунул руку в перчатке, нащупал задвижку и открыл все окно. Я наблюдал за его действиями в меркнущем свете. Окна в доме открывались наружу.

Где же спрятаться?..

Без сомнения, лучшее для этого место – ванная комната наверху, можно запереться там изнутри, но мне вовсе не хотелось присоединяться к маме и Клаудии. Я был уверен – это приведет к неминуемой гибели всех нас.

Так где же мне спрятаться?!

Нигде.

Я решил, что игра в прятки с убийцей – наихудший в данном случае вариант. Она дает преимущество стрелку: тот неторопливо и методично будет обходить весь дом хоть всю ночь напролет и неминуемо отыщет меня, и тогда я тоже получу пару пуль прямо в сердце и еще одну – в голову, как случилось с беднягой Гебом.

Если я не собираюсь прятаться, то и стоять и ждать, когда он увидит и убьет меня, – тоже не вариант. Лучший и единственный способ защиты – это нападение, причем оно должно быть внезапным и жестким.

Он начал пролезать в дом через окно. Первой появилась рука с пистолетом и длинным черным глушителем.

Я отошел в сторону и приподнял зонт, держа его обеими руками за заостренный кончик, чтоб нанести удар тяжелой деревянной ручкой.

Я вложил в этот удар всю свою силу, и пришелся он по пистолету. Вообще-то, я целился в запястье, но в последнюю долю секунды он на какой-то сантиметр-два отдернул руку.

Грянул выстрел, пуля с громким звоном срикошетила от гранитной столешницы под окном и вонзилась в стену напротив. Но благодаря этому удару мне удалось выбить оружие из руки убийцы. Пистолет с грохотом покатился по плиточному полу и залетел под старый мамин холодильник. Это немного уравняло наши шансы, подумал я, но было бы куда как лучше, если б мне удалось перехватить пистолет и направить ствол на его владельца.

– Эби се! – яростно воскликнул мужчина.

Я не знал, что это означает. Понял лишь одно: увы, но не пустить его в дом не получилось.

Я приподнял зонтик, готовясь нанести еще один удар, но теперь он видел меня и среагировал молниеносно: перехватил рукой трость и вырвал у меня из рук мое оружие. Затем отшвырнул зонт в сторону и шагнул из открытого окна на стол.

Я бросился на него, но он был готов и к этому. С легкостью отшвырнул меня в сторону, и я врезался в раковину.

Я тут же развернулся к нему лицом, но он уже спрыгнул на пол. Я видел, как он озирается по сторонам. А потом вдруг выдвинул ящик деревянного буфета, что стоял рядом с плитой, и достал оттуда большой острый нож для резки мяса. Господи, как же это я сам не догадался?

Я метнулся вправо, теперь нас разделял большой обеденный стол. Если незнакомец не сможет дотянуться до меня, то и вонзить нож – тоже.

И вот начался своеобразный балет: он двигался то в одну сторону, то в другую, я зеркально повторял его движения и ни на шаг не отходил от стола. Мы огибали его три или четыре раза, он не сводил с меня глаз. Затем стал выдвигать стулья, чтоб они помешали мне двигаться дальше, но я оказался проворнее. Может, в жокеи я не годился, но координации движений и быстроты не потерял. Именно скорость спасла меня тогда, на Личфилд-гроув, и я собирался использовать это преимущество снова.

Но хватит ли меня надолго?

Стоит допустить всего одну промашку…

Он изменил тактику, встал на один стул, вскочил на стол и бросился ко мне.

Тогда я развернулся и кинулся к лестнице, распахнул низенькую дверцу внизу, побежал наверх, прыгая сразу через две-три ступеньки. Слышал его учащенное дыхание за спиной – убийца меня настигал.

Но что еще я мог сделать? Другого выхода, похоже, не было.

И тут меня обуял страх. Я не хотел умирать!

Я уже находился на площадке. Развернулся лицом к нему, чтоб видеть, какие он собирается предпринять действия. Так, по крайней мере, можно попробовать увернуться от ножа.

Он стоял на ступеньке всего футах в четырех от меня. Потом сделал шаг, поднялся на еще одну ступеньку, а я отступил на шаг, оба мы еще раз повторили тот же маневр, и тут я почувствовал, что упираюсь спиной в стену. Отступать дальше было некуда.

Он сделал навстречу еще шаг, и я весь сжался, приготовился к удару, хотя не знал, что делать, если он последует.

Наверное, просто умереть.

И тут в коридоре, по правую руку от него, отворилась дверь и из ванной вышла Клаудия.

– А ну вали отсюда, ублюдок вонючий! – завопила она. – Не смей его трогать! – Затем снова захлопнула дверь и заперлась изнутри.

Убийца обернулся на шум, я воспользовался моментом и набросился на него. Обхватил правой рукой его за шею, стал сдавливать горло, а пальцами правой руки пытался выдавить ему глаза.

Я сжимал его горло изо всех сил.

Но их, видимо, не хватало.

Мужчина оказался значительно выше и сильней меня и, как я ни старался удержать его, начал медленно поворачиваться ко мне лицом. И поскольку обе руки у меня были заняты, прикрывать ими живот больше не получалось.

Что там говорил мне хирург?

«Чем бы вы там ни занимались, – говорил он, – постарайтесь не вступать в драки».

А вот насчет падения с лестницы вроде бы ничего не говорил.

Я сдавливал шею убийцы с такой силой, точно от этого зависела сама моя жизнь – да так оно и есть, конечно, зависела, – а затем нырнул с лестницы головой вниз, увлекая за собой противника. Это, конечно, было полным безумием, особенно со стороны человека, у которого голова едва держалась на плечах. Но то был мой единственный шанс.

Падая, я извернулся всем телом и при падении приземлился на моего врага. Именно он со всей силой врезался головой в стену в том месте, где лестница поворачивала под углом в девяносто градусов. А дальше мы съехали вниз к подножию деревянной лестницы и остановились, и правая моя рука продолжала сжимать его горло. Дверца внизу была приоткрыта, ноги наши по-прежнему находились на ступенях, а головы и торсы – на полу гостиной.

Даже притом что я использовал тело своего противника с целью смягчить удар, столкновения со стенкой оказалось достаточно, чтобы выбить весь воздух из моих легких. Но и на том спасибо, голова не оторвалась.

Я высвободил правую руку и вскочил на ноги, готовый продолжать борьбу, но необходимости в том не было. Мужчина лежал неподвижно лицом вниз.

Тогда я метнулся к двери и схватил мамину складную трость, затем с ее помощью подцепил пистолет за рукоятку и извлек его из-под холодильника.

Если этот тип хотя бы бровью пошевелит, я его пристрелю.

Я простоял над ним достаточно долго, целясь прямо в голову и наблюдая.

Но он не шевельнулся. Даже вроде бы и не дышал.

Однако я не доверял ему: возможно, этот тип просто притворяется, а потом вдруг вскочит и набросится на меня – и потому продолжал целиться в него из пистолета.

– Клаудия! – громко крикнул я. – Клаудия, иди сюда, мне нужна твоя помощь!

Я услышал, как щелкнула задвижка ванной комнаты, потом – шаги наверху.

– Он ушел? – спросила Клаудия, стоя на лестничной площадке. В доме было так темно, что она не видела человека, лежавшего у подножия лестницы.

– Думаю, он мертв, – ответил я. – Но, может, просто притворяется, и рисковать нельзя. Становится темно, я его уже почти не вижу.

– Сейчас принесу фонарик, он у меня в спальне, – раздался голос мамы.

Я слышал, как она двинулась по коридору к своей комнате. Потом вернулась уже с фонариком – пляшущий его луч ярко освещал ступени.

– О господи, – пробормотала Клаудия, глядя сверху вниз.

В свете фонаря было видно, что голова мужчины прижата к левому плечу и что лежит он в странно неестественной позе. Очевидно, шея у него была сломана, в точности как некогда у меня.

С той разницей, что в данном случае на помощь ему не спешат заботливые медики, не надевают специальный иммобилизирующий воротник, никто не торопится спасать ему жизнь, обеспечить должный уход и лечение, как это было со мной много лет тому назад на скачках в Челтенхеме.

Убийца сломал шею, скатившись вниз по деревянной лестнице, и я тому поспособствовал.

Проще говоря, убил его.

Глава 15

– Что, черт возьми, нам теперь делать? – спросила Клаудия, все еще стоя наверху.

– Вызвать полицию, – ответил я снизу.

– Но как?

– Сяду в машину, поеду и найду кого-нибудь, у кого работает телефон, – сказали я.

Но мама с Клаудией ни под каким видом не соглашались отпускать меня и оставаться в доме наедине с убийцей. Умер он или нет, неважно, они все еще страшно боялись его, и я не мог винить их за это.

– Иди собери наши вещи, – сказал я Клаудии. – И ты, мама, возьми все самое необходимое на ночь. Нет, лучше на несколько дней. Мы уезжаем отсюда.

– Но почему? – спросила мама.

– Потому что кто-то послал этого человека убить меня. И когда выяснится, что у него не получилось, они могут предпринять еще одну попытку.

Ни одна из них не задала мне вполне очевидного вопроса: почему этот человек пытался убить меня? Вместе этого обе женщины отправились собирать вещи, прихватив с собой фонарик, и я остался внизу в темноте.

Несмотря на уверенность в том, что наш незваный гость мертв, я не переставал прислушиваться и держал пистолет наготове – на тот случай, если он вдруг каким-то чудом очнется.

А потом вдруг почувствовал, что дрожу всем телом.

Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, но дрожь не унималась. Возможно, то было вызвано страхом или чувством облегчения. Но, скорее всего, то была реакция на осознание того, что я только что убил человека. А может, и то, и другое, и третье.

Дрожь продолжалась несколько минут, я чувствовал себя вконец опустошенным. Страшно хотелось сесть, к горлу подкатывала тошнота.

– Все, мы готовы, – объявила Клаудия сверху и осветила фонарем ступеньки.

– Хорошо, – кивнул я. – Давайте сюда вещи.

Я осторожно поднялся на несколько ступенек – ноги мертвеца находились рядом – и принял из рук Клаудии нашу сумку и чемоданчик мамы.

Затем я по очереди помог спуститься своим женщинам вниз, следя за тем, чтобы они не наступили на тело.

– О господи, о боже ты мой, – причитала Клаудия, спускаясь по ступенькам и прижимаясь к стене. Она даже подняла руки, чтобы случайно не задеть покойника.

Мама, сколь ни удивительно, проявила большую стойкость, легко и быстро сошла вниз по лестнице, точно не замечая убитого. В какой-то момент мне даже показалось, она хочет пнуть труп носком туфли, отомстить за испорченный обед.

И вот все мы трое вышли на улицу, погрузили вещи в машину и отъехали, оставив мертвеца в одиночестве в темном доме.

Я поехал в Челтенхем и позвонил в полицию. Но не стал вызывать наряд. Набрал номер мобильника старшего инспектора Томлинсона.

– Человек, который убил Геба Ковака, – сказал я, – мертв и лежит в доме моей матери. Внизу, под лестницей.

В трубке повисла пауза.

– Как неосмотрительно с его стороны, – произнес старший инспектор. – Значит, просто улегся там и умер?

– Нет, – сказал я. – Сломал шею, скатившись вниз по лестнице.

– Его столкнули? – спросил он, снова демонстрируя свойственную ему подозрительность.

– Помогли, – ответил я. – С лестницы мы свалились вместе. Просто для него падение оказалось менее удачным. Он хотел заколоть меня ножом для резки мяса.

– А что с его пистолетом? – осведомился Томлинсон.

– Пистолет закатился под холодильник.

– Гм, – буркнул он. – Вы звонили местному констеблю?

– Нет, – сказал я. – Решил, лучше уж вам позвонить. Да, и можете сказать ему, что тот тип – иностранец.

– С чего вы взяли?

– Он произнес несколько слов, я их не понял.

– Где вы сейчас? – осведомился Томлинсон.

– В Челтенхеме, – ответил я. – Стрелок перерезал телефонный кабель и электрические провода. Пришлось уехать, чтоб позвонить вам на мобильный. В коттедже матери сигнал не ловится.

– Там, в доме, кто-нибудь остался?

– Только покойник, – ответил я. – Мама и Клаудия со мной, в машине.

– Вы собираетесь туда вернуться? – спросил он.

– Нет, – твердо ответил я. – Тот, кто послал этого человека, может послать еще одного.

– И куда же вы поедете? – спросил он, не пытаясь оспаривать мое решение.

– Пока не знаю, – сказал я. – Перезвоню, когда буду знать.

– Кто знал, что вы находитесь в доме у матери? – спросил он. Детектив есть детектив.

– Да все в конторе, – ответил я. Ну и, возможно, кто-то еще, кому имела неосторожность проболтаться миссис Макдауд.

– Ладно, – сказал он. – Сейчас позвоню в полицию Глочестершира. Но они определенно захотят задать вам, вашей матушке и Клаудии несколько вопросов. Возможно, даже потребуют, чтоб вы вернулись в коттедж.

– Тогда скажите, что я перезвоню им туда часа через два.

– Но вы же сами сказали, кабель перерезан.

– Тогда пусть его починят, – сказал я. – И электропроводку тоже. И еще передайте им, что, кажется, мама оставила духовку включенной. Не хочу, чтоб ее дом сгорел, когда подача энергии возобновится. Да, и еще скажите, что я оставил заднюю дверь незапертой, так что им совсем необязательно ломать главную дверь, чтоб войти в дом.

– Ладно, – сказал он. – Все передам. – Снова небольшая пауза. – А пистолет… все еще под холодильником?

– Нет. Я его достал.

– И где же он сейчас?

Мне страшно хотелось оставить пистолет при себе, он смог бы защитить меня, ведь полиция не желает этим заниматься. Но не стал.

– Лежит в кустах у входной двери, – ответил я.

– Вот это правильно, – с облегчением выдохнул Томлинсон. – И это тоже передам ребятам из Глочестершира. Сэкономят время на поиски оружия. А заодно – и вас тоже.

– Хорошо, – согласился с ним я.

Я принял верное решение, оставив пистолет у дома. Все еще могу претендовать на звание человека с высокими моральными принципами.

И вот я закончил разговор и отключил телефон. Я буду звонить в полицию на своих условиях. И мне совсем ни к чему, чтоб за нашими передвижениями могли проследить через сигнал мобильника.

– Так ты считаешь, мы все еще в опасности? – спросила Клаудия.

– Не знаю, – ответил я. – Просто не хочу рисковать.

– А кто знал, что мы находимся там? – спросила она.

– В конторе, думаю, все знали, – сказал я. – Уж миссис Макдауд – совершенно точно, она-то и разболтала всем остальным.

И старший инспектор Томлинсон тоже знал.

Я ведь сам ему сказал.

И вот мама задала, пожалуй, самый существенный вопрос.

– Почему этот человек хотел тебя убить? – спокойно спросила она с заднего сиденья.

Мы находились на полпути к Суиндону.

В Челтенхеме я сделал еще одну остановку, возле одного из немногих оставшихся в городке телефонов-автоматов. Не хотел пользоваться мобильным, чтоб никто не мог проследить, где мы находимся. Мы ехали туда, где нас никто не найдет.

– Точно не скажу, не знаю, – ответил я, – но, скорее всего, потому, что я стал свидетелем убийства на скачках в Эйнтри. Причем то была не первая его попытка.

Мама с Клаудией промолчали. Ждали продолжения.

– Он стоял возле нашего дома на Личфилд-гроув, когда я возвращался домой во вторник днем, – пояснил я. – К счастью, как выяснилось, бегаю я быстрее.

– Так именно поэтому мы поехали в Вудменкоут, вместо того чтоб вернуться домой? – спросила Клаудия.

– Да, конечно, – кивнул я. – Откуда мне было знать, что и там небезопасно? И выяснилось это слишком поздно. Так что такой ошибки больше не повторю.

– Но как же полиция? – воскликнула мама. – Мы непременно должны обратиться в полицию. Они нас защитят.

Стоило ли доверять полиции? Ответа на этот вопрос я не знал. Они не предоставили мне защиты, когда я просил об этом, и это упущение едва не стоило жизни всем нам. «Нет, – подумал я, – можно доверять только своим инстинктам. Полицию куда больше интересует раскрытие убийств, нежели их предотвращение».

– Я был в полиции, – сказал я, ведя машину по темной дороге. – Не беспокойтесь, я сумею о вас позаботиться.

А также выяснить, кто пытался меня убить и по какой причине.

– Вот что, любовничек, – сказала Джен Сеттер. – Когда я приглашала тебя приехать погостить, то вовсе не имела в виду, что ты притащишь с собой подружку и мамочку!

Мы дружно расхохотались.

Мы с ней сидели за кухонным столом в Лэмбурне и пили кофе, уложив «подружку и мамочку» спать в одной из многочисленных гостевых спален в доме Джен.

– Просто не знал, куда еще можно поехать, – сказал я.

По дороге я даже подумывал остановиться в бунгало отца в Веймуте, но там было всего лишь две спальни, и немыслимо было представить, что мои родители станут делить постель, вот уже семь лет пребывая в разводе. Да и я определенно не собирался спать в одной кровати со старым плутом.

– Так в чем, собственно, дело? – спросила Джен.

Звоня ей по телефону-автомату из Челтенхема, я сказал ей, что нахожусь в безвыходном положении, и попросил приютить нас дня на два.

– В насколько безвыходном ты положении? – спокойно спросила она меня тогда.

– Между жизнью и смертью, – ответил я. – Только никому ни слова.

Она не стала больше ничего спрашивать, бросила лишь короткое «приезжай», по приезде не задала ни одного вопроса, по крайней мере, до тех пор, пока не устроила моих измученных мать и невесту на ночлег. Шок и страх от случившегося продолжали преследовать их, как и меня.

Все те годы, что я знал Джен, еще в бытность свою жокеем, а затем – ее финансовым консультантом, я ни разу не замечал, чтоб она растерялась или запаниковала. Трезвость ума и выдержка всегда были отличительными чертами ее характера. Как раз то, в чем я так отчаянно нуждался в критический момент.

Но много ли я мог рассказать ей?

Да и поверит ли она?

– Понимаю, все это прозвучит слишком драматично, – сказал я. – Но кто-то хочет меня убить.

– И как же ее звать? – спросила со смешком Джен.

– Я серьезно. Сегодня в коттедж моей матери ворвался мужчина, пришел меня убивать. У него был пистолет. Говорю тебе, честно, нам просто повезло, что мы остались в живых. Тот самый человек. Однажды он уже пытался прикончить меня.

– Остается надеяться, что тебе повезет и в третий раз.

– Третьего раза у него не будет.

– Откуда знаешь? – спросила Джэн.

– Да потому что он мертв. Последний раз я видел его лежащим на полу в маминой гостиной со сломанной шеей.

Она удивленно уставилась на меня.

– Ты это серьезно или шутишь?

Я кивнул.

– Вполне серьезно.

– В полицию звонил?

– Да, – ответил я. – Но придется позвонить еще раз. – Я взглянул на часы. Со времени разговора со старшим инспектором Томлинсоном прошло два часа. Ничего, подождут еще немного.

– Но зачем было приезжать сюда? – спросила она. – Почему не отправились прямо в полицию?

– Нужно было спрятаться. Там, где нас никто не найдет.

«Даже полиция», – добавил я про себя.

– Но если тот тип действительно мертв, к чему прятаться?

– Он наемный убийца. И я боюсь, что тот, кто нанял его, наймет другого.

По лицу Джен было видно: ее кредит доверия ко мне исчерпан.

– Все это правда, можешь мне поверить, – сказал я. – Я ничего не выдумываю. И считаю, что все это как-то связано с похищением ста миллионов евро из банка Европейского Союза. Это действительно большие деньги. А за сколько сейчас можно нанять убийцу? За двадцать тысяч? Может, за сто? Ну, даже за полмиллиона? Миллион? Да запросто! Но это всего лишь один процент от означенной суммы. Так что имеет прямой смысл.

– Но с чего ты взял, что кто-то украл у Евросоюза сто миллионов? – спросила она. – И какое имеешь к этому отношение?

– Никакого, – ответил я. – Возможно, просто случайно задал вопрос тому, кто как-то с этим связан. А задавать не следовало. Вот они и решили убрать меня до того, как я начну задавать новые вопросы и разоблачу всю их воровскую схему.

– И что же ты теперь собираешься делать? – спросила она.

– Задать все эти вопросы по возможности быстрее, – ответил я и усмехнулся. – Ну и не высовываться.

Я позвонил в коттедж матери, и кто-то ответил после первого же гудка. Я сидел в кабинете Джен и использовал ее мобильник, и постарался сделать так, чтоб на экране не высветился номер звонящего. Надеялся сохранить свое местопребывание в тайне.

– Алло? – сказал я.

– Это Николас Фокстон? – раздался в трубке мужской голос.

– Он самый, – ответил я. – С кем говорю?

– Старший инспектор Флайт, – ответил мужчина. – Полиция Глочестершира.

«Не хватало мне еще одного старшего инспектора, – подумал я. – Что-то много их развелось в последнее время, этих старших инспекторов. Хотя, наверное, в дом мамы прибыл целый полицейский наряд, и им нужен руководитель».

– Где вы находитесь, мистер Фокстон? – спросил новый старший инспектор.

– В надежном месте, – ответил я.

– Где именно оно находится?

Я проигнорировал этот вопрос.

– Кто он был, этот человек, пытавшийся меня убить?

– Вот что, мистер Фокстон, – сказал он. – Вы должны приехать в полицейский участок для допроса. Сегодня же.

Настойчивый попался тип.

– Вы говорили со старшим инспектором Томлинсоном из полиции Мерсесайда? – спросил я. – Или же с суперинтендантом Ирингом из команды быстрого реагирования лондонской полиции?

– Нет, – ответил он. – Лично не говорил.

– Тогда я предлагаю вам сделать это.

– Мистер Фокстон, – начал он, – вас могут обвинить в том, что вы препятствуете полиции, мешаете ей исполнять свой служебный долг. Так что настоятельно советую сказать мне, где вы находитесь.

– Нет, – ответил я. – Смотрели во вторник новости по ТВ? Мертвец в доме моей матери – это тот самый человек, что на видеопленке. И еще я думаю, он иностранец. Произнес несколько непонятных мне слов. Нечто вроде «эбе се».

– Мистер Фокстон, – похоже, старший инспектор Флайт начал терять терпение, – я настаиваю, чтоб вы прибыли сюда.

– А я настаиваю, чтоб вы сперва переговорили с инспектором Томлинсоном или суперинтендантом Ирингом.

И я отключился.

«Не слишком гладкий получился у нас разговор, – подумал я. – Даже можно сказать, совсем скверный». Но сегодня я никоим образом не собирался ехать в полицейский участок на допрос. Ни сегодня, ни в другой день, если получится, конечно. Ведь человека могут застрелить и в полицейском участке. Спросите Ли Харви Освальда.

Я слышал, как где-то без четверти семь утра Джен выехала из дома – отправилась посмотреть, как проходит тренировка лошадей. Накануне она спросила, не хочу ли я присоединиться к ней, но я отклонил предложение, и не потому, что мне не хотелось посмотреть на ее лошадок. Ведь кто-то из ее людей мог узнать меня и разболтать, где я остановился.

Со времени, когда я регулярно приезжал на тренировки в Лэмбурн, прошло уже восемь лет, но многие из ее сотрудников работали здесь до сих пор, и большинство узнали бы меня без труда.

Нет, конечно, я понимал, насколько мала вероятность того, что новости о моем пребывании здесь дойдут до врага, просто не хотел рисковать.

Я встал с постели тихо, стараясь не разбудить Клаудию. Но она проснулась.

– Не уходи, – сказала она.

И я снова улегся рядом с ней под одеяло.

– Когда все это закончится? – спросила она.

– Скоро, – пообещал я, хотя на самом деле понятия не имел, когда именно.

– Я так вчера испугалась. – В глазах ее стояли слезы. – И вправду подумала, он собирается тебя убить.

Тут наши мнения совпадали.

– Но ведь не убил же, – сказал я. – Так что все у нас хорошо. – Я постарался произнести эту фразу как можно убедительнее, хотя внутренне вовсе не был уверен.

– Так зачем мы тогда сюда приехали? – спросила Клаудия. – И почему бы не вернуться домой?

– До возвращения домой мне нужно успеть кое-что сделать, – ответил я и сел на краешек кровати. – Ну и потом не хочу лишний раз рисковать, если нет необходимости.

– Думаю, мы должны пойти в полицию, – сказала она.

– Говорил с ними вчера вечером, после того как вы с мамой легли спать. И они согласились, что лучше нам пожить здесь несколько дней, пока ведется расследование.

По крайней мере, первая часть этого высказывания была правдой.

– А что именно ты должен сделать? – не унималась Клаудия.

– Ну, прежде всего, съездить в Оксфорд, – ответил я. – И лучше всего отправиться туда прямо сейчас. – С этими словами я встал и начал одеваться.

– Я с тобой, – сказала Клаудия, откинула одеяло и тоже встала.

– Нет, – твердо сказал я. – Ты остаешься здесь с Джен и мамой. Тебе нужно полностью восстановиться после операции. И потом я ненадолго. Здесь ты в полной безопасности.

Думаю, втайне она обрадовалась. Снова улеглась в постель, натянула на себя одеяло.

– Зачем тебе туда ехать?

– Хочу повидаться в университете с одним молодым человеком, – ответил я. – Хочу задать ему несколько вопросов о заводе, вернее, об отсутствии завода.

Я остановился на окраине Оксфорда и включил мобильный телефон, чтобы позвонить старшему инспектору Томлинсону.

– Вы знаете, – сказал он, – старший инспектор Флайт из полиции Глочестершира очень вами недоволен. Можно даже сказать, рвет и мечет.

– Скверно, – пробормотал я.

– И требует ордер на ваш арест по подозрению в убийстве.

– Но это просто смешно! – воскликнул я.

– Возможно, – согласился он. – Но настроен этот господин решительно. Так что, думаю, вам лучше приехать повидаться с ним.

– Ну уж нет, раз он собирается меня арестовать, – сказал я. Мне совсем не хотелось провести еще один день за решеткой в участке. – И потом у меня дела. Срочные, безотлагательные.

– Надеюсь, не еще одно расследование? – спросил детектив. – Я же говорил, оставьте это дело полиции.

– Но что именно вы собираетесь расследовать? – спросил я. – Это я, а не вы, считаю, что полковник Джолион Робертс был убит, пусть даже это не подкреплено никакими доказательствами. Скорее совсем наоборот. Все указывает на то, что его смерть вызвана естественными причинами, что он сглупил, допустил роковую ошибку. Полиция не считает, что совершено преступление, вот и не расследует.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он.

– Поговорите с Флайтом, – ответил я. – Пусть от меня отстанет. Передайте ему, что я не стану видеться с ним ни при каких обстоятельствах, если он намерен меня арестовать.

– Попробую, – протянул он. – И все же считаю, вам надо с ним хотя бы поговорить.

– Узнайте его номер, – сказал я. – Позвоню ему.

– Как с вами связаться?

– Оставьте сообщение. Я прочту. И Флайт может сделать то же самое.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

– Да, – сказал я. – Не могли бы выяснить, являлся ли мужчина, проникший в дом моей матери, болгарином?

Мне хотелось попросить его еще об одном: поручить группе по борьбе с экономическими преступлениями расследовать историю проекта по созданию завода Бэлскота, но из опыта общения с одним из клиентов я знал, что расследование экономических преступлений, особенно тех, где задействованы иностранные инвестиции, может длиться месяцами. Горы бумажной работы и никаких перспектив скорого ареста. Добавьте сложности системы выдачи грантов Европейским Союзом, и дело может растянуться на годы.

К тому времени меня уже убьют и похоронят.

Едва я успел распрощаться со старшим инспектором Томлинсоном, как мобильник в руке зазвонил снова.

– Голосовая почта, – произнес безликий женский голос. – Вам поступили два новых сообщения.

Одно из них было от старшего инспектора Флайта, Томлинсон не соврал, детектив был просто в ярости. Я решил его проигнорировать.

Второе сообщение поступило от Патрика Лайала. Тот тоже был от меня далеко не в восторге – из-за того, что я оставил на его мобильном сообщение, что сегодня в контору не приду.

– Николас, – произнес Патрик, – сожалею, что ты снова решил не приходить на работу. Я рассчитывал поговорить о твоем положении на фирме. Попробую написать тебе подробнее. Предупреждаю, так себя не ведут, подумай о будущем. Пожалуйста, позвони мне и сообщи, куда отправить письмо.

«Похоже, – подумал я, – адвокат из нашей конторы снова надавал ему советов по трудовому законодательству – письма с предупреждениями и все такое прочее».

Я решил проигнорировать и это сообщение.

Да и было ли у меня это будущее на фирме? Я вдруг почувствовал, что мне как-то все равно.

Колледж Кебл находился в северной части города, близ музея естественной истории Оксфордского университета. Я припарковался на Мьюзием-роуд и дальше пошел пешком.

– Прошу прощения, сэр, – дорогу на входе мне преградил мужчина в красивом синем костюме из джерси. – Но колледж закрыт для посещения. Начался весенний триместр.

– Триместр? – переспросил я.

– Да, весенний триместр, – повторил он. – Студенты собрались на занятия.

А что им еще делать, студентам-то?

– Вот и славно, – сказал я ему. – Мне необходимо повидаться с одним из студентов.

– С кем именно? – вежливо, но строго осведомился он. Очевидно, привык выпроваживать незваных гостей, заявившихся без веских на то оснований.

– С Бенджамином Робертсом, – ответил я.

– Мистер Робертс вас ждет? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Хочу сделать ему сюрприз.

Он взглянул на часы, я – на свои. Пошел одиннадцатый час.

– Для мистера Робертса немного рановато, – сказал он. – Слышал, что он вчера припозднился на вечеринке. Но попробую ему позвонить. Как вас представить?

– Смит, – ответил я. – Джон Смит.

Портье подозрительно уставился на меня.

– Вечно нарываюсь на одну и ту же реакцию, – сказал я. – Просто родителям не хватило воображения.

Он кивнул, точно решив что-то про себя, и скрылся в вестибюле.

Я остался ждать под сводами арки.

И вот наконец портье возник снова.

– Мистер Робертс спрашивает, не могли бы вы зайти попозже, ну, скажем в час дня?

– Не могли бы вы еще раз позвонить мистеру Робертсу и сказать, что я с электролампового завода Бэлскота и что мне нужно увидеться с ним срочно, сейчас же?

Бенджамин Робертс появился ровно через три минуты – длинные темные волосы всклокочены, под глазами мешки, черные кожаные туфли на босу ногу. Высокий парень, где-то шесть футов четыре или пять дюймов, и нависал он надо мной, точно колонна.

– Мистер Смит? – спросил он. Я кивнул. – Джарвис сказал, что вы с завода Бэлскота.

Мы все еще стояли у входа под аркой, мимо в обоих направлениях непрерывно сновали студенты, и Джарвис, портье, маячил поблизости.

– Есть местечко, где можно спокойно поговорить? – спросил я.

Он обернулся к портье.

– Спасибо, Джарвис. Мы с мистером Смитом зайдем в обеденный зал, ненадолго.

– Все посетители у нас регистрируются, – строго напомнил ему Джарвис.

Бенджамин Робертс зашел на несколько секунд в вестибюль, потом появился снова.

– Чертовы правила, – проворчал он. – Обращаются с нами, как с малыми детьми.

Мы обошли здание по усыпанной гравием тропинке, затем поднялись по широким ступеням в обеденный зал колледжа. Огромное помещение, высокие потолки, по всей длине тянутся в три ряда узкие столы со скамьями.

В дальнем конце хлопотали люди в белых фартуках, накрывали столы для ленча. Мы с Бенджамином уселись невдалеке от входа, напротив друг друга.

– Итак, – сказал он, – в чем дело?

– Бенджамин… – начал я.

– Просто Бен, – перебил он.

– Хорошо, Бен, – поправился я. – Я был другом вашего дяди Джолиона.

Он опустил глаза.

– Ужасное происшествие, – пробормотал он. – Дядя Джолион был такой славный. Мне его будет не хватать. – Он снова поднял на меня глаза. – Но какое отношение имеете вы к заводу?

– Незадолго до смерти ваш дядя Джолион сказал мне, что вы ездили в Болгарию.

– Да, – медленно произнес он. – На пасхальные каникулы группа студентов из университетского лыжного клуба ездила покататься в Боровец. Отличное местечко, много снега. Рекомендую. Вам понравится.

Только не с моей шеей.

– Но ваш дядя сказал, что вы ездили посмотреть на завод.

– Но никакого завода там не оказалось, верно? – спросил он.

– Вам виднее. Это ведь вы ездили туда, не я.

Он не ответил, сидел и смотрел на меня через стол.

– Вы кто? – спросил он. – Смит – это настоящая ваша фамилия?

– Нет, – ответил я, – ненастоящая.

– Тогда кто вы? – Он встал, в голосе его слышались угрожающие нотки. – И какую преследуете цель?

– Ничего и никого я не преследую, – ответил я, глядя на него снизу вверх. – Хочу лишь одного, чтоб меня оставили в покое.

– Но зачем вы здесь? Если хотите, чтоб вас оставили в покое, почему бы просто не уйти?

– Так и сделаю. Просто… кто-то хочет меня убить, – произнес я, уже не глядя ему в глаза. Шея заболела, оттого что все время задирал голову. – А теперь, прошу вас, сядьте.

Он медленно опустился на скамью.

– И кто же пытается вас убить? – недоверчиво спросил он. – И за что?

– Не знаю кто, – ответил я. – Пока еще не знаю. А вот за что, догадываюсь. Ваш дядя обратился ко мне, его беспокоила судьба семейных капиталовложений в болгарский электроламповый завод. Он подозревал, что весь этот проект – фикция. Ему показывали снимки заводских зданий, но вы сказали ему, что в реальности их не существует. Вот он и попросил меня заняться этим делом, провести небольшое расследование, проверить, стоило ли вкладывать деньги в протухшее яйцо. Именно так он выразился.

Он улыбнулся. Очевидно, это выражение дяди было ему хорошо знакомо.

– И, честно говоря, – продолжил я, – у меня тоже возникло такое впечатление. Тухлое дело. Деньги вашей семьи сыграли роль ключа, открыли путь ко всему. Потому как частные финансовые вложения в строительство завода привели в действие механизм финансирования строительства жилых домов и прочих сооружений. Некто ограбил Евросоюз на сто миллионов евро, получив гранты на строительство здания самого завода, а также всех сооружений инфраструктуры. Сотен домов, которых не существует в действительности и которые там никогда не появятся. И одновременно кто-то пытался убить меня, прежде чем я успею это доказать, прежде чем выясню, кто стоит за этой махинацией.

Я умолк, Бен Робертс тоже смотрел на меня в полном молчании.

– И вот еще что, – добавил я. – Считаю, что ваш дядя был убит по той же причине.

Глава 16

– Никто дядю Джолиона не убивал, он умер от сердечного приступа, – со всей определенностью заявил Бен Робертс. – Ну, по крайней мере, у него случился сердечный приступ, а потом он утонул.

Бен снова опустил глаза и смотрел в стол. Джолион Робертс умер всего четыре дня тому назад. Совсем недавно, трагедия еще свежа в памяти.

– А вам известно, что он был пьян, когда утонул? – спросил я.

– Этого быть не могло, – теперь Бен смотрел прямо на меня.

– Но вскрытие показало, что это так.

– Это невозможно.

– Почему? Потому что он не пил вовсе?

– Никогда, – ответил Бен. – Ну, мог отпить крохотный глоток шампанского по торжественному случаю, на свадьбе там, при произнесении тоста, а так к алкоголю не прикасался.

– Он когда-нибудь пил виски? – спросил я. – Может, глоток-другой на ночь?

– Не уверен, чтоб нечто подобное имело место, – пробормотал Бен. – И очень сильно в этом сомневаюсь. На вечеринке в честь моего совершеннолетия я уговаривал его выпить пива, не получилось. Он сказал, что терпеть не может алкогольные напитки и что всегда с легкостью от них отказывался.

– Он был трезвенником из-за проблем с сердцем? – спросил я.

– С сердцем? – удивился Бен. – Да с чего вы взяли, что у дяди Джолиона было больное сердце? Оно у него работало как часы, здоровое и сильное, просто бычье сердце. Или, по крайней мере, все мы так считали до понедельника.

«Возможно, Бен просто не знал о состоянии здоровья дядюшки, – подумал я. – Такого сорта люди не любят распространяться на тему своих слабостей и болезней».

– Расскажите мне о своем путешествии в Болгарию, – попросил я. – О том, как вы отправились посмотреть на завод.

– Там не было абсолютно ничего, – сказал он. – Ровным счетом ничего. И местные ни о каком заводе и слыхом не слыхивали. Даже о планах постройки этого самого завода, уже не говоря о домах.

– А вы уверены, что попали в то самое место?

Бен одарил меня взглядом, выражавшим недоумение и презрение одновременно.

– Конечно, уверен, – ответил он. – Взял с собой все карты и бумаги, чтоб легче было найти. Моя семья так гордилась тем, что благодаря трастовому фонду может помочь менее удачливым людям. Это первая причина, по которой я записался на поездку в Болгарию в составе лыжного клуба, особенно когда узнал, что мы едем в Боровец. Это довольно близко от того места, и я мог потратить день на то, чтоб осмотреть завод.

– Кто-нибудь знал, что вы собираетесь осмотреть завод? – спросил я.

– Нет, – ответил Бен. – Я и сам далеко не был уверен, что получится. Зависело от состояния снега и погоды. Честно говоря, я предпочитаю гонять на лыжах, нежели осматривать какие-то там фабрики и заводы. Но в тот день облачность была низкая, над склонами гор висел туман. Ну, я и поехал, вот только никакого завода там не оказалось.

– А где именно его должны были построить? – спросил я.

– Близ деревни под названием Горни-Окол, это к югу от Софии. Но, увидев это место, я сразу понял – свалка какая-то. Огромная территория, заваленная токсичными отходами, оставшимися от повальной индустриализации страны в советское время.

– Ну и какие же меры вы предприняли, обнаружив это? – спросил я. – Ведь ваша семья вложила в проект нешуточные деньги.

– Да, и все потеряла, – ответил он. Похоже, Бен смирился с потерей.

– И вы не хотите попробовать их вернуть?

– Не думаю, – ответил Бен. – Отец озабочен сохранением семейной репутации. Боится, что мы предстанем перед всем миром круглыми дураками, которых легко обвели вокруг пальца, лишили денег. Нет, он, конечно, в ярости, но во всем винит дядю Джолиона, втянувшего его в это, и его финансового консультанта.

– Грегори Блэка? – спросил я.

– Да, его.

– Так, значит, отец велел вам плюнуть и забыть? Забыть о пяти миллионах фунтов, так, что ли?

– О, это всего лишь деньги, – легкомысленно отмахнулся он. – Деньги всегда можно вернуть. А вот с семейной репутацией так не получится. Нужны поколения, чтобы восстановить ущерб, нанесенный этой самой репутации. А иногда это и вовсе невозможно.

Похоже, он цитировал своего отца.

– Но вернуть дядю Джолиона уже никак не получится, – заметил я.

– Еще одна причина забыть обо всем этом, как о страшном сне. Если по причине всей этой истории с заводом у дяди Джо случился сердечный приступ, тогда мы тем более не должны будить спящего льва. В противном случае допущенная нами глупость обойдется семье больше чем в просто пять миллионов.

– Но я считаю, что вашего дядю убили, – возразил ему я. – Неужели вы не хотите, чтобы преступник был наказан?

– Разве это поможет вернуть дядю? – сердито воскликнул он. – Конечно, не вернет. И потом, мне кажется, вы заблуждаетесь. А если уж быть до конца честным… думаю, вы заявились сюда с целью принести нашей семье новые неприятности. – Он резко поднялся из-за стола, сжал кулаки. – И вообще, вам-то чего надо? Деньжат захотели подзаработать? Верно? Деньги на бочку или вы пойдете к газетчикам?

«Как-то некрасиво заканчивается наш разговор», – подумал я.

И остался сидеть на скамье, не поднимая на него глаз.

– Мне ваши деньги не нужны, – тихо сказал я.

Но что тогда мне нужно?

Неужели меня всерьез задевает, что какой-то бюрократ из Брюсселя спелся с болгарским чиновником, ведающим распределением земель, и они украли у Евросоюза сто миллионов евро при участии Грегори Блэка или без него? И какое мне дело до того, что семейный трастовый фонд Робертсов недосчитался пяти миллионов фунтов?

«Нет, – решил я. – Мне до этого нет никакого дела».

И неужели мне не безразлично, умер ли Джолион Робертс по естественным причинам или был убит?

Нет, наверное, и не это тоже. Он был славным человеком, я сожалел о его кончине, но какая мне разница, что явилось причиной его смерти.

А вот гибель Геба Ковака задевала всерьез, тем более что тот же самый человек покушался и на мою жизнь.

– Так чего именно вы хотите? – прозвучал где-то над головой воинственный голос Бена Робертса.

– Справедливости, – ответил я. – Что бы там это ни означало.

И еще хочу прожить долгую и счастливую жизнь с Клаудией, моей будущей женой.

Я поднял на него глаза.

– А чего хотите вы? – спросил я. Он не ответил, я не сводил с него глаз. – Ваш дядя как-то сказал мне, что вы поставили своей целью изменить мир.

Он усмехнулся.

– Дядя Джо всегда так говорил.

– Но это правда?

Он призадумался.

– Правда, я хочу стать политиком, – сказал он. – Все политики рвутся к власти. Хотят оказаться в положении, когда смогут менять что-то в жизни страны и людей, иначе просто нет смысла. – Он умолк и после паузы добавил: – Так что, да, наверное, я все же хочу изменить мир. К лучшему.

– К лучшему в вашем понимании, – вставил я.

– Естественно.

– В таком случае, – начал я, – получается, что на первом месте у вас репутация семьи, и то, что произошло с дядей, в расчет не принимается?

Бен снова уселся на скамью.

– Как ваше настоящее имя? – спросил он.

– Фокстон, – ответил я. – Николас Фокстон. Я финансовый консультант из фирмы «Лайал энд Блэк», той самой, где работает Грегори Блэк.

– Итак, мистер Николас Фокстон, финансовый консультант, чего же вы хотите на самом деле? – спросил он. – И зачем приехали сюда?

– Выяснить как можно больше о ваших семейных инвестициях в болгарский проект, – ответил я. – Мне пока что не хватает информации, чтоб я мог донести этот случай до сведения властей. Да они просто посмеются надо мной, и все. У меня только и есть, что несколько копий отчета о транзакции, переговоров по электронной почте между кем-то в Брюсселе и одним человеком в Болгарии, ну и чертова уйма подозрений. И теперь, когда ваш дядя умер, спросить его, увы, тоже не получится.

– Но почему бы вам не спросить Грегори Блэка?

– Потому что до конца не уверен, можно ли ему доверять. – Вообще-то, я совсем ему не доверял.

– Ладно. Поговорю с отцом, – пообещал Бен. – Но могу сразу сказать, ему это не понравится. И скорее всего, встречаться с вами он не будет.

– И все равно спросите, – сказал я.

– Как с вами связаться?

– Отправьте сообщение мне на мобильный. – Я продиктовал ему номер, он ввел его в память своего телефона. – Пожалуйста, поговорите как можно скорей.

– Сегодня вечером еду домой на уик-энд, – сказал Бен. – Попробую найти удобный момент и поговорить с ним в воскресенье днем. Он всегда пребывает в благодушном настроении после воскресного ленча.

Мне оставалось лишь ждать и надеяться.

Я вернулся к Джен в Лэмбурн в половине пятого. И застал ее, Клаудию и маму в кухне за столом в состоянии изрядного подпития.

– А не рановато ли начали? – заметил я, взглянув на часы и отвергнув предложенный мне бокал «Шардоне».

– Рановато? – хихикнула Клаудия. – Да мы начали еще за ленчем.

Все остальные тоже захихикали.

– А ты уверена, что тебе можно пить после операции? – строго спросил я. – Особенно в сочетании с обезболивающими?

– Ну, не будь занудой, – протянула Джен.

«Прекрасное продолжение, – подумал я. – И это после того, как я вырвал невесту и мать из лап смерти. А они напились».

– Ну а чем еще сегодня занимались, кроме пития? – спросил я.

– Да ничем, – ответила Джен. – Просто посидели, поболтали.

– Думал, ты поедешь на скачки, – сказал я ей.

– Мои сегодня не бегут, – ответила она. – А теперь мне пора проверить, что там в стойлах. – Она поднялась, пошатнулась, снова захихикала. – Похоже, я и вправду перебрала маленько.

«Не маленько, а даже слишком, – подумал я. – Хотя – с другой стороны, почему бы и нет? Ведь сегодня пятница, да и день выдался нелегкий».

Я оставил дам распивать очередную бутылку вина и поднялся наверх, к своему компьютеру. Подсоединился к Интернету Джен и проверил почту. Обычный набор сообщений от управляющих фондами, но среди них угнездилось послание от Патрика Лайала. Отправлено оно было в пятнадцать пятьдесят. Очевидно, устал ждать, когда я перезвоню и сообщу свои координаты. Письмо так и дышало раздражением.

«Николас, – писал он, – поскольку ты, по всей видимости, решил не отвечать на мой телефонный звонок относительно твоего местонахождения, у меня нет иного выбора, кроме как отправить прилагаемое ниже письмо электронной почтой. Считаю, что ситуация сложилась крайне неудовлетворительная. Надеюсь, что ты скоро придешь в чувство и приоритеты фирмы снова станут для тебя главной ценностью. Патрик».

Я щелкнул клавишей, вызывая приложение. Это было письмо от адвоката нашей фирмы «Лайал энд Блэк» Эндрю Меллора. Он обошелся без долгих предисловий и любезностей.

«Мистер Фокстон!

В соответствии с Актом о занятости от 2008 года должен информировать вас, что ваш наниматель, «Лайал энд Блэк К. Лтд.», считает ваше недавнее поведение не соответствующим стандартам, ожидаемым от наемного работника в вашей должности. В связи с чем «Лайал энд Блэк К. Лтд.» высылает вам официальное предупреждение о невозможности такого поведения в дальнейшем. Более того, согласно требованиям, прописанным в вышеуказанном Акте, вы обязаны посетить дисциплинарное совещание с Патриком Лайалом и Грегори Блэком в офисе компании по адресу: Ломбард-стрит, Лондон, в девять утра в понедельник.

Искренне ваш

Эндрю Меллор, «ЛэБ».

Я почувствовал, что на этот раз меня точно уволят.

Странно, но мне это было безразлично. Возможно, тот полицейский в Эйнтри был все-таки прав: стать финансовым консультантом после того, как был жокеем и участвовал в скачках с препятствиями, – это существенный шаг назад в карьере.

Может, пора поискать новых приключений на свою голову?

Ну, к примеру, подставиться под пулю? Или под нож?

Нет уж. С меня хватит.

В субботу утром я оставил женщин справляться с последствиями похмелья и поехал в Суиндон, навестить в больнице Билли Серла.

– Так кто все-таки сбил тебя с велосипеда? – спросил его я.

– Ну вот, и ты туда же, – буркнул он. – Они только и делали, что задавали мне один и тот же чертов вопрос, как только я очухался.

– Так почему ты им не сказал?

– Ты что, дураком решил притвориться или и в самом деле ку-ку? – огрызнулся Билли. – Спасибо большое, но жизнь мне дороже.

– Так, значит, это не был несчастный случай? – не отставал я.

– Я этого не говорил. Может, и несчастный.

– Тогда кто из нас ку-ку? – спросил я.

Он ткнул в меня двумя пальцами и промолчал.

Мы находились в одноместной палате, размещалась она в дальнем конце коридора. Мне стоило немалого труда найти его, и я долго уговаривал охрану пропустить меня к другу. Пришлось им обратиться к Билли, и тот подтвердил, что я друг, а не враг.

– И долго еще ты собираешься здесь торчать? – спросил я. Судя по всему, долго, поскольку он был прикован к постели разными противовесами, удерживающими правую ногу в вытянутом состоянии.

– Еще с недельку, – ответил Билли. – По крайней мере, так они говорят. Им надо приспособить к моей ноге какой-то фиксатор, но сделать это можно только после того, как после вытяжки все косточки встанут на место. Только тогда я смогу встать.

– А я-то думал, сегодня склеить сломанные кости особого труда не составляет.

– Я тоже так думал, – кивнул Билли. – Но врачи говорят, старый метод надежнее. Что, я буду с ними спорить? – Он усмехнулся. Уж я, как никто другой, знал: Билли Серл всегда был отчаянным спорщиком. – И потом, когда они подвешивали ногу, я был без сознания.

– Они думали, ты умрешь, – сказал я.

– Ну уж нет, не дождетесь, фигушки вам. – Он снова улыбался во весь рот.

– А меня из-за тебя арестовали. За покушение на убийство.

– Ага, – протянул он. – Слышал. Так тебе и надо!

– Это за что же?

Он рассмеялся.

– За то, что превратился в занудливого придурка.

Неужели я действительно стал занудой?

– Ну, извини.

– Жокеем ты был куда как веселей, – сказал Билли. – Помнишь старые добрые времена? Помнишь, как нас вышвырнули из этой вонючей гостиницы в Троквей после того, как ты выиграл главный приз на скачках в Ньютон-Эббот?

Я улыбнулся. Я прекрасно помнил.

– Это ты во всем виноват. Ты залил шампанское прямо в их большой рояль.

– Ну, может, и залил, – сказал Билли. – Но рояль у них был паршивый. А в конце это ведь ты разбрасывал горшки с цветами.

«Что правда, то правда», – подумал я. Растения вырывались из горшков с корнем, новый ковер был сплошь засыпан землей. Управляющий отелем был далеко не в восторге. Нас вежливо попросили убраться, и никогда больше не возвращаться в эту гостиницу, иначе он тут же вызовет полицию.

И мы с Билли дружно рассмеялись.

– Да, славные то были деньки, – протянул он. – А нам, дуракам, было море по колено.

– Зато весело, – все еще смеясь, добавил я.

– Ага, еще как!

– Так кому ты задолжал сто кусков? – спросил я. Смех так и застрял в горле Билли. Но он не ответил. – Тому самому парню, который пытался тебя убить, да?

Он по-прежнему молчал. Просто смотрел на меня.

– Или таким вот образом хотел напомнить о долге? И, что называется, переборщил?

– Это что, копы послали тебя спросить? – сердито сказал он.

– Ничего подобного, – ответил я. – Они даже не знают, что я здесь.

– Так какого черта ты вдруг приперся со всеми этими вопросами? – Веселье, царившее всего две минуты назад, испарилось полностью.

– Я просто пытаюсь помочь тебе, Билли.

– Мне не нужна твоя гребаная помощь, – злобно огрызнулся он.

– Ты уже говорил мне это однажды, а потом оказался здесь. В следующий раз это будет не больничная палата, а морг.

Он откинулся на подушки и промолчал.

– Ладно, – сказал я. – Не хочешь говорить, кто, не надо. Но хоть скажи, как это получилось, что ты задолжал кому-то сто тысяч. Тогда, возможно, я дам тебе дельный совет о том, как распоряжаться своими финансами.

– Не могу, – пробормотал он, глядя в потолок. – Даже если меня не прикончат, а скорее всего, это случится, я останусь без этой чертовой работы.

– Вопреки правилам и законам скачек, – процитировал я.

Он повернул голову, покосился на меня.

– Вообще-то, нет. Ну, по крайней мере, не в этот раз. В том-то и ирония.

Он умолк.

– В чем ирония? – спросил я.

– Можешь поклясться, что не работаешь на копов?

– Клянусь бутылкой шампанского, вылитой в рояль, – с улыбкой сказал я.

– И выдернутыми из горшков цветами? – с улыбкой спросил он.

– И ими тоже. – И я приложил правую руку к сердцу.

Он снова призадумался, видно, все еще решал, стоит говорить мне или нет.

– Я выиграл забег, который должен был проиграть, – вымолвил он наконец.

– Ты хочешь сказать, забег, который должен был проиграть?

– Я сказал им, что проиграю, а потом завелся, взял да и выиграл, – ответил он.

– Довольно безрассудно с твоей стороны.

– Да нет, не то чтобы… – пробормотал он. – Я сделал это нарочно. Просто надоел этот ублюдок Викерс, наступал на пятки во время всего чемпионата, вот я и старался выиграть каждый забег. Ну и напоролся. Снова пришел хоть и на секунду, но раньше.

– И кто же приказал тебе проиграть этот забег?

Билли снова призадумался.

– Ты уж извини, друг, – произнес он. – Но вот этого сказать тебе никак не могу. Иначе моя гребаная жизнь не стоит и пенса.

– Букмекер? – спросил я.

– Нет, – со всей уверенностью ответил он. – Один долбаный хлыщ.

Думаю, для Билли любой, кто говорил на королевском английском, не вставляя множества бранных словечек, являлся «хлыщом».

– Какой именно хлыщ? – спросил я.

– Не могу сказать, – ответил он. – Но если б даже и сказал, ты бы все равно ни хрена не поверил бы.

– Стало быть, этот самый хлыщ и требует у тебя сто кусков?

– Ну да, – ответил он. – Во всяком случае, он утверждает, что потерял именно столько из-за того, что я выиграл скачки. Правда, я еще не говорил с ним после этого маленького происшествия. Если встречу, скорее всего, пошлю куда подальше. Сломанная нога стоит минимум сто кусков, если не больше.

– Если он от тебя не отстанет, скажи, что ты просветил копов насчет того, кто тебя сбил.

– Не будь наивным, – заметил он. – Ребята этого сорта грязную работу делать не станут. И потом, если скажу, тогда мне точно кранты.

– По мне, так получается, куда ни кинь, всюду клин. Если скажешь, кто на тебя напал, плохо, если нет – то же самое.

– Вот тут ты прав, – согласился он. – Стоит хотя бы раз сказать им «да», и ты попался, на крючке до конца дней. Возьмут тебя за яйца и никогда уже не отпустят. – Он снова откинулся на белые подушки, и мне показалось, что на глазах его блестят слезы.

– Билли, – осторожно начал я. – Выхода не найти, если не бороться.

– Я вне игры, – пробормотал он в ответ. – Не собираюсь лезть на рожон, иначе мне крышка. Да и жокейскую лицензию отберут.

– И как часто ты играл в эти игры? – тихо спросил я.

– Слишком часто, черт бы меня побрал, – ответил он.

Я удивился. Билли всегда имел репутацию честного жокея.

– В общей сложности раз десять, наверное, – продолжил меж тем он. – И длилось это года три, около того. Но я решил завязать, когда в декабре Фрэнк Миллер сломал ногу и у меня появился шанс выиграть чемпионский титул.

– А потом вдруг возникает Марк Викерс, очень сильный соперник, – заметил я.

– Гаденыш, – с чувством пробормотал он. – Это нечестно, чтоб его разорвало и прихлопнуло!

«Жизнь вообще не слишком честная штука, – подумал я. – Да спроси любого, кто болен раком».

Когда я вернулся около полудня, Джен Сеттер уже уехала на скачки в Аттокстер. Мне, конечно, очень хотелось поехать с ней, но враги могли увидеть нас вместе и догадаться, где я остановился.

Клаудия уже начала думать, что у меня развивается паранойя. Но я предпочитал быть параноиком, нежели покойником. И стоило мне напомнить о человеке с пистолетом, как она тут же согласилась со мной почти во всем.

– Но сколько еще мы должны пробыть здесь? – спросила она. – Я так хочу домой!

– Я тоже хочу, дорогая, – сказал я. – И мы отправимся домой сразу же, как только станет безопасно.

За завтраком я спросил Джен Сеттер, как долго мы еще можем оставаться у нее.

– А сколько надо? – осведомилась она.

– Не знаю. Ну, по крайней мере, еще несколько дней.

– Пятница на следующей неделе – крайний срок, – сказала она. – Ко мне на уик-энд приезжает сестра с семьей.

До пятницы оставалось еще восемь ночей.

– Искренне надеюсь, что до этого не дойдет и мы уедем раньше, не станем тебя беспокоить, – сказал я. Но на самом деле понятия не имел, когда будет безопасно возвратиться домой.

– Не болтай глупостей, – фыркнула Джен. – Я рада такой компании. Мне с вами хорошо. Долго торчала тут одна после развода, жуткая скука.

Я вошел в Интернет и проверил свою почту. Ни одного электронного сообщения, что и понятно: выходные. За исключением сделок на иностранных рынках, продлявших рабочую неделю на несколько часов, в пятницу в пять часов вечера вся финансовая деятельность в Великобритании погружалась в спячку и просыпалась снова в восемь утра в понедельник, точно и не было никакого уик-энда.

За исключением, разумеется, процентных ставок на счета и кредиты, они начислялись ежедневно, вне зависимости от того, рабочие дни или нет.

Я решил проверить состояние своего банковского счета.

Нам с Клаудией придется туго, если я потеряю работу в «Лайал энд Блэк». За последние пять лет мне удалось скопить вполне приличную сумму, но большинство денег ушло на оплату долгов, которые числились за мной еще со студенческих времен.

Я успешно управлял инвестициями других, ворочал нешуточными деньгами, сотнями тысяч фунтов, даже иногда миллионами, а вот содержание собственной корзины было весьма скромным.

И если меня действительно уволят с работы, придется какое-то время жить только на сбережения. А что делать, когда они кончатся? Билли обозвал меня занудой, но на самом деле, решил я, занудной была моя работа. Мне нужна более яркая и интересная жизнь, когда в жилах быстрее струится кровь, когда в крови больше адреналина, правда, при этом вовсе не обязательно целиться в меня из пистолета с глушителем.

Но что я мог поделать, как изменить свою жизнь? Ведь меня обучали на финансового консультанта. А больше всего на свете мне хотелось быть жокеем, или наездником в родео, или же инструктором парашютистов, выписывающих фигуры в воздухе в свободном падении, или охотником на крокодилов, или же…

Черт угораздил меня сломать шею!

Тут печальные мои размышления прервала мама, спросила, что я хочу на ленч.

– А что у нас есть? – спросил я.

– Джен сказала, что мы можем брать из холодильника или кладовки все, что угодно.

– И что же там есть?

– Пойди сам посмотри.

По правде сказать, особого выбора не было, в морозилке у Джен хранилось несколько пакетиков с замороженными продуктами, полки в кладовой оказались почти пусты. Старая Матушка Хаббард[16] чувствовала бы себя в таком доме вполне уютно.

– Самое время съездить в магазин, – сказал я.

И вот все мы трое уселись в неприметную темно-синюю машину и поехали в огромный супермаркет на окраине Ньюбери, одержимые желанием забить все пустующее пространство в холодильнике и кладовой Джен. Это меньшее, что мы могли для нее сделать в благодарность за гостеприимство.

Пока мама с Клаудией переходили из прохода в проход, усердно заполняя две большие тележки горами еды, я, следуя их совету, отправился в отдел, где торговали мужской одеждой.

Я осматривал ряды вешалок с рубашками и брюками, пиджаками и костюмами, но, к моему великому сожалению, пуленепробиваемых жилетов в этом супермаркете не оказалось.

Глава 17

Воскресенье получилось у нас настоящим днем отдыха. Поездка в супермаркет сильно утомила Клаудию, которая еще не успела окончательно оправиться от операции.

– Не стоит сразу вставать и сильно напрягаться, – говорил нам ее врач, доктор Томик. – Ей необходимы покой и отдых, чтоб зажила рана в брюшной стенке.

Он ни словом не упомянул о беготне по лестнице, о стремлении отпугнуть убийцу криками, о походе в магазин за продуктами, но вряд ли одобрил бы все эти занятия.

– Сегодня останешься в постели, – сказал я Клаудии. – Завтрак я принесу.

Она улыбнулась и, как только я вышел, снова закрыла глаза.

Джен уже была внизу, готовила себе тосты.

– Бог ты мой, – воскликнула она, заглянув в кладовую, – да у нас даже мармелад есть! – Она обернулась, с улыбкой взглянула на меня. – Не помню, чтоб в доме когда-нибудь было столько еды. Повариха из меня никудышная. Я только и умею, что разогревать в микроволновке готовую еду. Но вам не следовало покупать такую уйму продуктов.

– Считай, что это плата за жилье, – сказал я.

– Ты ничего не должен мне платить, любовничек, – сказала она. Вышла из кладовой и открыла банку мармелада. – Ну, разве что любовью. – Она расхохоталась. – Правда, теперь знаю, тут без шансов.

– Прости, – сказал я.

– Перестань, – протянула она. – Клаудия такая славная. И красавица. Тебе просто повезло. – Она глубоко вздохнула. – Так что, думаю, пора мне перестать называть тебя любовничком.

В глазах Джен блеснули слезы. Я подошел и обнял ее за плечи. Что тут скажешь? И я предпочел промолчать. Просто крепко сжал ее плечи, всего на секунду.

– Жизнь довольно странная штука, – пробормотала она и отступила на шаг. – Когда я была замужем за Стюартом, хотела только одного: развестись с ним поскорей и сохранить половину его состояния. Что ж, получилось, но – знаю, это звучит безумно – теперь мне его страшно не хватает. Скучаю даже по скандалам, которые мы устраивали друг другу. А теперь наша Мария в университете, в Лондоне, и я влачу жалкое существование богатой и одинокой разведенки.

– Но у тебя же целые толпы друзей, – сказал я.

Она намазала мармеладом тост и подняла на меня глаза.

– У меня знакомых полно, а вот настоящих друзей нет. На скачках всегда высокая конкуренция, так что подружиться с кем-либо из этих людей трудно, почти невозможно. Нет, конечно, знакомых и приятелей кругом полно, тренеры и прочие, и я вижусь с ними на скачках, а вот на званые обеды в деревне меня не приглашают. Все мои друзья были друзьями Стюарта, и когда он ушел, их тоже не стало.

– Что ж, самое время начать встречаться с кем-то еще, – заметил я, пытаясь приободрить ее.

Она снова рассмеялась, на этот раз коротко и сухо.

– Это не так-то просто, найти человека, который бы удовлетворял тебя по всем статьям, вот что тебе скажу. И виной всему вы, мужчины.

– Это каким же образом? – спросил я.

– Если мужчине нужен секс, он может пойти и купить любую девчонку из тех, что стоят на углу. Или же подцепить дамочку в стриптиз-клубе, – сказала она. – А для женщины средних лет это целая проблема.

Я потерял дар речи. Я всегда считал ее заигрывания просто шуткой. Не понимал степени ее отчаяния.

– О, Джен! – воскликнул я. – Мне страшно жаль.

– Не нужна мне твоя жалость, – сказала она. Резко отвернулась и понесла банку с мармеладом в кладовую.

«Нет, – подумал я. – Ей нужна не жалость, а мое тело».

Я взял чашку кофе и мюсли и понес наверх Клаудии.

– Что-то ты долго, – заметила она, садясь в постели.

– Извини. Разговаривал с Джен.

– Она просто прелесть, верно? – воскликнула Клаудия. – Вчера утром, когда тебя не было, мы с ней долго болтали.

– О чем именно? – насторожился я.

– Да так, ни о чем. О жизни, – ответила она. – О всякой ерунде.

– Ты рассказала ей… Ну, сама знаешь о чем.

Почему слово «рак» всегда так трудно выговаривать?

– Я начала говорить, но тут вошла твоя мама, а мне пока не хочется, чтоб она знала. Потом расскажу. Сейчас не время.

– Когда – потом? – спросил я. – Теперь, мне кажется, самое подходящее время.

– Наверное, ты прав, – кивнула она. – Просто я почувствовала… – Тут Клаудия запнулась.

– Что?

– Почувствовала, что обманываю ее ожидания. Страшно не хочется, чтоб она во мне разочаровалась.

– Не говори глупостей, – сказал я. – Она тебя уже полюбила.

– Только за то, что думает, я рожу ей внуков.

– Это не так, – заметил я. Хотя, наверное, Клаудия была права.

– И она возненавидит меня, если я выйду за тебя замуж, а потом вдруг выяснится, что я не могу иметь детей. Она увидит во мне препятствие твоему семейному счастью.

Клаудия была на грани слез.

– Дорогая, – начал я, – пожалуйста, перестань себя изводить. Ладно. Если не хочешь говорить ей сейчас, не надо. Скажем как-нибудь потом.

Придется сказать, когда у Клаудии начнут выпадать волосы.

Воскресный день тянулся томительно медленно, я то и дело задавался вопросом: решился ли Бен Робертс переговорить со своим отцом, и если да, то чем кончился разговор. Но поскольку я все еще опасался оставлять мобильник включенным, возможности узнать об этом не было никакой.

Мама с помощью Джен готовила на ленч ростбиф с гарниром, по всему дому разносились аппетитные запахи. Они даже Клаудию выманили из спальни, и она спустилась к нам в халате.

– Уж и не помню, когда в последний раз в этом доме подавали настоящий воскресный ленч, – сказала Джен, когда мы уселись за кухонный стол. – С тех пор как ушел Стюарт, точно ни разу. Он сам занимался готовкой. – Она засмеялась. – А вы не могли бы остаться у меня насовсем?

К ленчу подали две бутылки купленного в супермаркете лучшего кларета, я позволил себе лишь маленькую рюмочку. Должен же кто-то оставаться в здравом уме и трезвой памяти. Затем я оставил дам – они улеглись передохнуть на мягких диванах в гостиной, – а сам пошел в кабинет Джен сделать несколько звонков.

Сперва через ее линию я получил доступ к своей голосовой почте. Мне поступило четыре новых сообщения. Все от старшего инспектора Флайта, в каждом он грозил мне арестом, если я немедленно не явлюсь к нему на допрос. Он продиктовал номер, по которому я мог связаться с ним, я записал его в блокнот, лежавший рядом с телефоном.

А вот от Бена Робертса не было ни слова. Возможно, он еще не выбрал подходящего момента переговорить с отцом.

Затем я позвонил на мобильный старшему инспектору Томлинсону, предусмотрительно набрав сперва 141, чтобы домашний номер Джен не высветился у него на определителе.

Он ответил после четвертого гудка, наверное, тоже прилег подремать и я разбудил его.

– Прошу прощения, – сказал я. – Думал, вы отключаете телефон в нерабочее время.

– Я работаю, – сказал он. – В данный момент нахожусь у себя в кабинете. Если и вздремнул, то всего минут на сорок, не больше, прямо за столом. Полночи провел на ногах.

– Праздновали что-то? – спросил я.

– Нечто в этом роде, – буркнул он в ответ. – Если это можно назвать праздником. Тут одна девица перепила и насмерть заколола своего дружка.

– Мило.

– Нет, – сказал он, – совсем даже не мило. Нанесла ему около тридцати ударов отверткой. Он истек кровью и умер. Не слишком приятное зрелище, особенно в четыре утра, когда каждый нормальный человек должен находиться в постели.

– Сочувствую, – сказал я.

– Благодарю, – ответил он. – Печально то, что подобные происшествия случаются здесь довольно часто, особенно когда люди напьются. Мне редко удается выспаться по воскресеньям.

Я решил не добавлять в свой список возможных будущих профессий «детектив из отдела убийств».

– Есть для меня какие новости? – спросил я.

– Какие именно?

– Да любые, – ответил я. – Как насчет того типа с пистолетом? Он был болгарином?

– Мы пока не знаем. Отпечатки пальцев в картотеках не значатся. Ждем результатов анализа ДНК. Но одно могу сказать со всей определенностью.

– Что же? – встрепенулся я.

– Ребята из криминалистической лаборатории трудились всю ночь. И сказали, что оружие совпадает.

– Совпадает с чем?

– Пистолет, найденный в кустах возле дома вашей матери, тот самый, из которого стреляли в Геба Ковака. И еще они уверены, что то же оружие убийца использовал, когда стрелял в вас в Финчли. Но без пуль нельзя быть уверенным на все сто процентов.

Я вспомнил, как полицейские, выстроившись в линию и опустившись на четвереньки, прочесывали Личфилд-гроув. Очевидно, ничего не нашли.

– Означает ли это, что теперь старший инспектор Флайт от меня наконец отстанет?

– Я бы так не сказал, – ответил Томлинсон. – Он по-прежнему бесится.

– Да, знаю, – сказал я. – Он отправил мне целых четыре сообщения.

– Поговорите с ним, – посоветовал Томлинсон. – Скорее всего, именно это ему и нужно. Иначе подумает, что вы затеяли с ним какую-то свою игру.

– Он все еще хочет арестовать меня? – спросил я.

– Не знаю. Сами у него спросите.

На том мы с ним и распрощались.

Я посмотрел на номер, записанный в блокноте, и подумал: а стоит ли мне звонить старшему инспектору Флайту? Если игнорировать его, он взбесится еще больше и, вместо того чтоб вплотную заняться идентификацией трупа, примется за мои поиски с удвоенной энергией. Но звонить ему отсюда я не собирался. Набрать 141, конечно, можно, тогда номер звонящего на определителе у него не высветится, но я был уверен: полиции не составит особого труда узнать его у телефонной компании, стоит только захотеть.

Но ведь я звонил старшему инспектору Томлинсону с телефона Джен. Так какая разница?..

Все дело в степени доверия, решил я. Инспектору Томлинсону я доверял: в том смысле, что он вряд ли станет вычислять по этому звонку, где я нахожусь. А вот старший инспектор Флайт – очень даже может.

И вот около пяти вечера я поехал на окраину Суиндона, остановил машину на парковке перед пабом, включил мобильник и позвонил этому детективу из Глочестершира.

– Старший инспектор Флайт, – сухо и отрывисто бросил он в трубку, сняв ее после первого же гудка.

– Это Николас Фокстон, – сказал я.

– А-а, – протянул он. – Лучше поздно, чем никогда.

– Вы переговорили со старшим инспектором Томлинсоном и суперинтендантом Ирингом? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Говорил.

– Отлично. Так кто был человек, пробравшийся в дом моей матери?

– Вот что, мистер Фокстон, – вежливо заметил он, – это я должен задать вам несколько вопросов, а не наоборот.

– Задавайте.

– Что произошло в коттедже вашей матери в четверг вечером?

– Ворвался мужчина с пистолетом, мы подрались, он упал с лестницы и сломал себе шею.

– И это все? – спросил он.

– А что, недостаточно? – с сарказмом спросил я. – Ах да, еще он, падая с лестницы, пытался заколоть меня ножом.

– Мы нашли нож, прямо под телом, – сказал он. – Но зачем он ему понадобился? Ведь пришел этот человек с пистолетом.

– Пистолет был под холодильником, – сказал я.

Пауза.

– И как же он туда попал? – осведомился Флайт.

– Я выбил его ручкой зонта. Он и закатился.

На этот раз пауза на том конце линии была дольше.

– Вы это серьезно, мистер Фокстон? – спросил он наконец.

– Вполне, – ответил я. – Этот тип вырубил в доме электричество и перерезал телефонный провод. Затем выбил стекло в кухонном окне, чтоб проникнуть в дом, вот тут-то я и ударил его ручкой зонтика. Он выронил пистолет, тот закатился под холодильник. И тогда этот тип достал из ящика буфета нож и пытался меня заколоть. Я взбежал вверх по лестнице, он бросился следом. Напал на меня, мы дрались и вместе скатились вниз по ступенькам. Для него падение оказалось неудачным. Вот и все.

Снова пауза, еще более долгая. Впечатление складывалось такое, будто он отошел куда-то.

– Послушайте, – сказал он. – Я вам перезвоню.

Я быстро отключил телефон, выехал со стоянки перед пабом и направился в центр города. Примерно через полмили увидел полицейскую машину с синими проблесковыми маячками, она мчалась навстречу мне, пролетела мимо на бешеной скорости. «Возможно, просто совпадение», – подумал я.

Свернул за угол, описал круг и снова двинулся к пабу, но близко подъезжать не стал. Просто проехал мимо, не сбавляя скорости. Полицейская машина с работающими синими мигалками стояла, полностью перекрыв выезд с парковки, из нее выходили два офицера полиции.

Тоже совпадение? Нет, не похоже, решил я.

Теперь не было никакой необходимости спрашивать старшего инспектора Флайта, собирается он арестовать меня или нет. И так все ясно.

Я поехал на север, по направлению к Сайренсестеру по двухполосной дороге А419, то есть в противоположном от Лэмбурна направлении, и остановился неподалеку от деревни под названием Криклейд.

Снова включил мобильник, нажал повтор набора номера.

Старший инспектор Флайт тотчас снял трубку.

– Доверие, – сказал я. – Вот чего вам не хватает.

– Сдайтесь, – предложил он.

– Но я не сделал ничего плохого.

– Тогда вам нечего бояться.

Я отключил мобильник. Потом завел мотор и отправился обратно в Лэмбурн, стараясь не превышать скорости, не нарушать правил, чтоб не привлечь внимания проезжающих мимо патрульных.

«Черт побери, – подумал я. – Последнее, чего мне не хватает, так это настырного детектива, больше всего на свете заинтересованного поймать меня. «Сдайтесь» – ишь чего захотел. Он за кого меня принимает, за лорда Лукана[17], что ли?»

В понедельник утром, в начале восьмого, я, оставив взятую напрокат машину на стоянке у вокзала в Ньюбери, сел на поезд до Паддингтона.

Как только поезд замедлил ход перед остановкой в Ридинге, я достал телефон и включил голосовую почту.

– Вам поступили два новых сообщения, – произнес знакомый женский голос.

Первое было от старшего инспектора Флайта, он обещал не арестовывать меня, если я добровольно явлюсь в полицейский участок в Челтенхеме для дачи показаний.

Но я ему не поверил. Думаю, ясно почему.

Второе было от Бена Робертса.

– Мистер Фокстон, – прозвучал его голос, – я говорил с отцом. Он не желает ни встречаться с вами, ни обсуждать это дело с кем бы то ни было. Я также попросил бы вас не беспокоить меня больше. Сожалею.

«Что-то не слишком было заметно по голосу, чтоб он сожалел. Наверное, – подумал я, – отец стоял рядом, пока Бен звонил мне».

Да, расследование мое продвигалось не слишком успешно. Приходилось практически начинать заново. Вот только с чего?

Я выключил телефон и откинулся на спинку, поезд продолжал мчаться к Лондону. Я рассеянно смотрел в окно, наблюдая за тем, как сельские пейзажи Беркшира сменяют виды городских окраин. И вот наконец мы оказались почти в самом центре города, и я задумался: что же принесет мне этот день?..

Следовало признать, меня немного страшило это дисциплинарное совещание с Патриком и Грегори.

Целых пять лет я проработал в «Лайал энд Блэк» и достиг определенных успехов. Я привел в фирму немало важных и богатых клиентов, некоторые из моих рекомендаций по инвестициям, особенно в области театра и кинопроизводства, ставились в пример другим сотрудникам компании.

На протяжении нескольких последующих лет я рассчитывал значительно расширить свою клиентуру и свести к минимуму свою деятельность в качестве одного из помощников Патрика. Я даже надеялся, что при выходе Патрика и Грегори на пенсию мне могут предложить полноправное партнерство, и ждать, по моим расчетам, оставалось лет пять или шесть. Вот тогда-то я и начал бы зарабатывать настоящие деньги, и моя скромная корзина стала бы расти с неудержимой быстротой. При том условии, разумеется, что мне удастся сохранить доверие клиентов.

И вот теперь мне грозила опасность потерять все и сразу.

Но почему? В чем я, собственно, провинился?

Ведь не я же обворовал Евросоюз на сто миллионов евро, так за что меня вызывают на это дисциплинарное совещание?

Наверное, я все же допустил одну крупную ошибку. Не пошел прямо к Патрику или к Джессике Винтер, когда мистер Робертс высказал свою озабоченность поведением Грегори и болгарским проектом строительства завода. И мне не следовало начинать расследование за их спинами.

И сегодня следует исправить эту ошибку.

По кольцевой линии я доехал от Паддингтона до Мургейта, а уже оттуда пошел пешком к Ломбард-стрит.

Я шагал по Принс-стрит, вдоль величественных стен здания Банка Англии, как вдруг меня охватило тревожное предчувствие, и мелкие волоски на затылке встали дыбом.

На протяжении последних четырех дней я соблюдал крайнюю осторожность, делал все, чтоб никто не узнал о моем местопребывании, и вот теперь шел на заранее назначенную встречу в «Лайал энд Блэк». Более того, инициатором этой встречи был человек, которого я подозревал в организации всех этих нападений на меня.

И почему-то вообразил, что еще один стрелок не будет поджидать меня на улице возле входа в контору.

Я резко остановился, мимо по тротуару спешили в обоих направлениях люди, опаздывающие на работу. До Ломбард-стрит оставалось ярдов сто, если не меньше.

Я подошел слишком близко.

Я резко развернулся и двинулся обратно по Принс-стрит к Лондон-Уолл, где зашел в кафе и заказал чашку капучино.

Возможно, Клаудия права, и я действительно стал параноиком?

Взглянул на часы. Без десяти девять. Ровно через десять минут я должен быть у Патрика и Грегори.

Что же делать?

Инстинкт не подвел меня в коттедже мамы, когда я успел остановить Клаудию, не дал ей открыть дверь убийце. Но теперь мне крайне необходимо поделиться с кем-нибудь своими подозрениями, дать ход настоящему расследованию болгарского проекта. Только тогда я окажусь в безопасности, убивать меня уже не будет смысла. Если отец Бена Робертса отказывается со мной говорить, к кому еще я могу обратиться? Только к Патрику. Сохранить работу это вряд ли поможет, а вот сохранить мне жизнь – да.

Я включил мобильник и набрал номер конторы.

– «Лайал энд Блэк», – ответила миссис Макдауд. – Чем могу помочь?

– Привет, миссис Макдауд, – сказал я. – Это Николас. Нельзя ли переговорить с Патриком?

– Он в зале заседаний, с мистером Грегори и Эндрю Меллором, – сказала она. – Сейчас вас соединю.

Подошел Патрик.

– Алло?

– Патрик, – начал я, – только, пожалуйста, ничего не говори. Это Николас. Мне необходимо переговорить с тобой наедине. И чтобы Грегори ничего не знал.

– Погоди минутку, – сказал он. – Сейчас пройду к себе в кабинет.

Послышались какие-то щелчки, затем в трубке снова раздался голос Патрика.

– Ну, в чем дело? – сердито спросил он. – Ты уже должен быть здесь, на дисциплинарном совещании.

– Извини, – сказал я, – но я на него не приду.

– Вот что, Николас, – сухо произнес он. – Я настаиваю, чтоб ты явился в контору сейчас же, немедленно! Ты где?

– Дома, – ответил я. – Клаудия неважно себя чувствует.

– Сочувствую, – однако в голосе его никакого сочувствия не слышалось. – Но это совещание крайне для тебя важно.

«А Клаудия – еще важней», – подумал я.

– Так где мы можем спокойно поговорить? – спросил я.

– Здесь, – твердо и громко ответил он. – Я буду говорить с тобой только здесь, в конторе, на дисциплинарном совещании.

– Извини, – сказал я, – но сегодня не приду. Никак не могу.

– Послушай, – начал он, – если не явишься сегодня же, тогда не вижу смысла в твоем возвращении в контору вообще. – Он выдержал паузу. – Ясно тебе или нет?

– Да, – ответил я. – Посмотрю, что тут можно сделать.

– Вот именно, – с плохо скрываемым раздражением произнес он. – Посмотри и сделай, черт возьми!

И повесил трубку.

Я представил, как он возвращается в зал для совещаний и говорит Грегори и Эндрю, что я не приду. И еще я похвалил себя за то, что так и не сказал, где нахожусь.

Я вошел в метро на станции «Мургейт», но в Паддингтон не поехал. Вместо этого перешел на Северную линию, доехал до «Хендон Сентрал», вышел из подземки, дошел пешком до дома под номером 45, что на Сеймур-вэй, и вошел в квартиру Геба Ковака.

Шерри улетела домой в Америку в пятницу на прошлой неделе, и на коврике перед дверью лежали несколько писем. Я подобрал их и положил на письменный стол, присоединив к остальным, доставленным ранее.

Затем уселся за этот самый стол и начал вскрывать конверты.

Среди всего прочего здесь были счета по квартплате, а также письмо из строительной компании, сообщающей, что они по соглашению с банком перестали списывать стоимость проданных товаров со счета покупателя, поскольку не получили в прошлом месяце причитающегося им процента по закладной Геба. Это напомнило мне о фитнес-клубе, которому задолжал Геб, из-за чего они потребовали вернуть ключи от шкафчика, поскольку банк опять же отказался списывать деньги со счета должника. «Интересно, сколько еще заведений поступили так же?» – подумал я.

Претензий к Гебу было полно, но больше всего меня беспокоили не квартирные счета, хотя и это было достаточно неприятно, но нескончаемый поток претензий и требований со стороны двадцати двух компаний, выдавших Гебу кредитные карты. Примерно половина из них прислали повторные уведомления, и балансы за прошлый месяц просто зашкаливали, при этом со счетов продолжали снимать деньги.

Стало быть, американцы по-прежнему делали ставки и проигрывали. Но как я мог остановить все это, не зная, кто они такие?

«Должен настать момент, – подумал я, – когда деньги на счетах кончатся, кредитные карты исчерпают свой лимит. Тогда все это прекратится, вот только какой ценой?»

С телефона Геба я позвонил в строительную компанию и спросил, на каком основании они перестали списывать стоимость проданных товаров со счета покупателя. Они выразили свои сожаления о смерти мистера Ковака, но это еще вовсе не означало, что долги его перестанут накапливаться. Ведь дом его под залогом. Смерть – событие, разумеется, весьма прискорбное, и залог является средством как-то облегчить жизнь должника, но только живого, а не после его смерти.

Затем я позвонил в эксплуатационную компанию и попытался договориться, чтоб в квартире Геба отключили газ, электричество и телефон. Я совершил ошибку, сказав им, что являюсь не Гебом Коваком – он скончался, – а всего лишь его доверенным лицом. Они тут же потребовали представить все документы, доказывающие, что я действую от имени мистера Ковака, да и в любом случае, прежде чем говорить об отключении, следует оплатить все счета. На что я возразил, что, если не стану платить, они все равно отключат. Но это не подействовало.

Я собрал все уведомления по кредитным картам, еще кое-какие бумаги, положил их в большой белый конверт, который нашел в столе у Геба. Очевидно, что мне нужен нотариус, чтоб добиться утверждения завещания, только тогда я смогу хоть как-то действовать дальше. По крайней мере, смогу аннулировать кредитные карты, хотя, наверное, прежде придется оплатить долги по ним. Квартиру следует продать, и если вырученных денег хватит на покрытие долгов перед строительной компанией, их вряд ли будет достаточно, чтоб выкупить залоговую и расплатиться по всем остальным счетам. Возможно, мне придется объявить о банкротстве.

Так что наследство я получил еще то.

Я знал, что Патрик живет в Вейбридже. Знал, поскольку мы с Клаудией несколько раз приезжали к нему на обед, а в прошлом году летнюю вечеринку в честь основания фирмы проводили у него в большом саду.

Я также знал, что добирается он от дома до работы следующим образом. Жена довозит его на машине до станции «Вейбридж», после чего он садится на поезд до Ватерлоо, там сходит, спускается в метро, а затем в тесноте и давке едет по линии Ватерлоо-Банк. Все в конторе знали это, поскольку Патрик хоть и не слишком громко, но все же возмущался работой общественного транспорта по утрам или манерой вождения жены, благодаря которой порой опаздывал на работу.

Очевидно, что и поездка обратно, до дома, пройдет тем же образом и маршрутом, и я планировал присоединиться к нему на одном из отрезков этого пути.

Из конторы он выходил обычно где-то между шестью и половиной седьмого, но я был на «Ватерлоо» уже в пять, вдруг он появится раньше? И даже несмотря на это, едва с ним не разминулся.

Основная проблема заключалась в том, что отсюда до Вейбриджа отправлялось минимум шесть поездов в час, и отходили они от разных платформ, которых здесь было девятнадцать.

Я ждал его в главном вестибюле вокзала, напротив целого ряда эскалаторов, которые поднимались снизу, от станции метро. В вечерние часы пик два или три эскалатора работали на подъем, и с них, а также с лестниц, расположенных параллельно, валили в вестибюль толпы пассажиров, спешивших далее к своим поездам.

Примерно к половине седьмого в глазах моих так рябило от усталости, от сотен и тысяч лиц, в которые я всматривался, что мозгу понадобилось несколько долгих секунд на то, чтоб осознать наконец, что я вижу знакомое лицо. Оно мелькнуло и почти тотчас же снова затерялось в толпе.

Я бросился следом, стараясь увидеть его снова, и одновременно поглядывал на табло, где указывалось, когда и с какой платформы отправляется поезд на Вейбридж.

Одного мужчину я преследовал через весь вестибюль до платформы и, лишь когда он свернул к ларьку с едой, с запозданием понял, что это не Патрик.

Черт!.. Потерял несколько драгоценных минут.

Я развернулся и снова уставился на табло.

Через две минуты с платформы под номером 13 отправлялся поезд на Бейсингсток, через Вейбридж. Я готов был побиться об заклад, что Патрик поедет именно им. И припустил бегом через всю станцию, сунул билет в щель серого турникета и выбежал на платформу.

В поезд я успел вскочить буквально за секунду до того, как закрылись двери. Однако я не предвидел, что в вагоне будет такая толчея, в проходах стояло больше людей, чем сидело. И вот поезд отошел от станции «Ватерлоо», и я с извинениями стал проталкиваться в соседний вагон, а потом – и в следующий.

И вот наконец, вызвав раздражение у доброй половины пассажиров и думая о том, что Патрик, должно быть, поехал каким-то другим поездом, я вдруг увидел его в относительно пустой секции вагона первого класса. Он даже не поднял глаз, продолжал читать газету, когда я, открыв застекленную дверь, прошел и уселся на свободное место рядом с ним.

– Привет, Патрик, – сказал я.

Если он и удивился, увидев меня, то виду не показал.

– Привет, Николас, – спокойно ответил он, складывая газету. – А я все думал и гадал, когда же ты появишься.

– Да, – кивнул я. – Прошу прощения за беспокойство, но я должен был поговорить с тобой так, чтоб Грегори не слышал и не знал.

– О чем? – спросил он.

– О полковнике Джолионе Робертсе, – произнес я тихо, чтоб не услышали другие пассажиры.

Он приподнял брови.

– И что же?

– Полковник говорил со мной две недели назад на скачках в Челтенхеме и еще один раз в Сэндауне, в субботу на прошлой неделе.

– А тебе известно, что он умер? – спросил Патрик.

– Да, – ответил я. – Известно. Это ужасно. Я ведь говорил с тобой сразу после похорон.

– Ну да, конечно, – сказал Патрик. – У него были какие-то проблемы с сердцем.

– Мне тоже так говорили.

– И о чем же вы с ним беседовали?

– Его беспокоили инвестиции, которые семейный трастовый фонд вложил в строительство электролампового завода в Болгарии.

– В каком смысле – беспокоили? – спросил Патрик.

– Племянник мистера Робертса посетил место, где должен был возводиться завод, и не нашел там ничего. Кроме свалки токсичных отходов.

– Ну, наверное, еще просто не построили. Или этот племянник ошибся местом.

– Я тоже так думал, – кивнул я. – Но Грегори показывал мистеру Робертсу снимки строящегося завода, а племянник его совершенно уверен, что побывал на том самом месте.

– Ты что же, говорил с этим племянником? – спросил Патрик.

– Да, говорил, – кивнул я. – Не далее как в пятницу.

– И пошел с этим к Грегори?

– Нет, – ответил я. – Грегори был так сердит на меня на прошлой неделе из-за этой истории с Биллом Серлом, что я просто не осмелился.

– Ну а с Джессикой? – спросил он.

– Нет, и с ней тоже не говорил. Понимаю, что должен был это сделать, просто не представилось случая.

Поезд въехал на станцию «Сурбайтон», двое пассажиров первого класса поднялись со своих мест и вышли.

– Ну и зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил Патрик, когда поезд покатил дальше. – Робертсы со своим семейным трастовым фондом – клиенты Грегори. Так что тебе лучше поговорить с ним или с Джессикой.

– Знаю, – ответил я. – Просто надеялся, ты поможешь мне разобраться.

Он рассмеялся.

– Что, испугался Грегори?

– Да.

Я действительно был очень напуган.

– Поэтому и не приходил в контору все это время?

– Да, – снова сказал я.

Он развернулся на сиденье, посмотрел прямо мне в глаза.

– Все же странный ты человек, Николас. Неужели не понимаешь, что подобным поведением поставил всю свою карьеру под угрозу?

Я кивнул.

– Мы с Грегори твердо решили, что сегодня на дисциплинарном совещании, которое ты должен был посетить, мы официально уведомим тебя об увольнении из «Лайал энд Блэк».

Так, значит, меня все-таки уволили.

– Однако, – продолжил он, – Эндрю Меллор посоветовал выслушать и твою версию случившегося и уже потом принимать окончательное решение. Так что еще ничего не известно.

– Спасибо, – пробормотал я.

– Так придешь завтра в контору, чтоб мы могли решить этот вопрос?

– Не знаю, не уверен, – ответил я. – Я бы предпочел, чтоб еще до моего возвращения ты начал внутреннее расследование этой истории с болгарскими инвестициями.

– Смотрю, ты действительно очень боишься Грегори, – усмехнувшись, заметил он. – Но эта собака из тех, что больше лает, чем кусает.

«Возможно, – подумал я, – вот только лай у нее получается уж больно грозный. Да и потом вряд ли Грегори помощник в этом деле».

– Вот что, Патрик, – начал я. – У меня есть все основания полагать, что здесь имели место финансовые махинации, стоившие Евросоюзу много миллионов евро, и что Грегори как-то в этом замешан. И да, я боюсь за свою жизнь, у меня тоже есть для этого самые веские основания.

– К примеру? – спросил он.

– Понимаю, тебе покажется это странным, но я просто уверен: эта болгарская история как-то связана с убийством Геба.

– Но это же просто смешно! – возразил он. – Теперь тебе только и остается, что обвинить Грегори в убийстве Геба.

Я промолчал, просто сидел и смотрел на него.

– Перестань, Николас, – сказал он. – Глупости, безумие какое-то!

– Может, и безумие, – сказал я. – Но не приду в контору до тех пор, пока не буду уверен, что это безопасно.

Он призадумался на секунду-другую.

– Поедем ко мне домой, прямо сейчас, сегодня же все и решим. Можем позвонить от меня Грегори.

Поезд въехал на станцию «Эшер».

На этой станции я выходил, когда посещал ипподром в Сэндаун-Парк. Неужели с тех пор, как я был здесь и говорил с Джолионом Робертсом, прошло всего девять дней?

А двумя днями позже Джолион Робертс скончался.

– Нет, – ответил я, вскакивая со своего места. – Позвоню тебе завтра утром в контору.

Я толкнул раздвижную застекленную дверь и выскочил на платформу буквально за секунду-другую до отправления поезда.

Не хотел, чтоб Патрик сообщил Грегори, где я нахожусь, ни сегодня, ни в какой-либо другой день.

Глава 18

Ко времени, когда я вернулся в Лэмбурн, все три мои дамы уже улеглись спать, и дом был погружен во тьму, не считая освещенного окна кухни. Что ж, все правильно, ведь я позвонил им из телефона-автомата в Паддингтоне и предупредил, чтоб не ждали.

Только тут я почувствовал, что страшно проголодался.

Я взглянул на часы над микроволновкой. Десять минут одиннадцатого, и с шести утра, когда второпях я сжевал на завтрак тост, во рту у меня не было ни крошки. Весь день прошел в таких нервах и беготне, что я не чувствовал голода и не думал о еде. Мама этого бы точно не одобрила.

Я сунулся в холодильник Джен и приготовил себе толстенный сандвич с сыром.

А потом уселся за кухонный стол и сжевал его, запивая апельсиновым соком.

Вообще-то, день выдался неплохой, решил я. С работы меня пока что не выгнали, и я успел поделиться с Патриком своими подозрениями. Поверил он мне или нет – другое дело. Но теперь, естественно, он был просто обязан начать расследование и привлечь к нему Джессику Винтер, председателя надзорной комиссии, какого бы там мнения он ни придерживался о тактике моего поведения.

Но станет ли от этого безопаснее?

Если Грегори или кто-то еще пытался убить меня, чтоб не дать хода расследованию о болгарской инвестиции, тогда я вне опасности. Поскольку мое убийство лишь убедит всех, в том числе и полицию, что расследование стоит продолжить с удвоенной энергией. Однако есть, конечно, вероятность, что он сочтет, что ему нечего больше терять, и меня прикончат просто из мести.

Как бы там ни было, придется скрываться еще несколько дней.

Вторник выдался ясным и солнечным, что вполне соответствовало моему настроению. Поговорив с Патриком, я немного успокоился и даже почувствовал, что теперь можно будет куда-нибудь съездить.

Несмотря на то что я лег спать последним, поднялся я первым. Спустился на кухню и стал готовить кофе, когда в дверях появилась Джен.

– Уверен, что не хочешь съездить со мной в Даунс посмотреть на лошадей? – спросила она. – Погода чудная, торчать дома – просто грех.

Я колебался.

– Так и быть, одолжу тебе шляпу и солнечные очки, – со смехом добавила она. – Для маскировки.

– Ладно, – сказал я. – С удовольствием. Только сейчас отнесу кофе Клаудии.

– Времени у нас навалом, – сказала Джен. – Первую группу выпускают не раньше половины восьмого, да и потом мне надо прежде на них взглянуть. Будь готов где-то в семь сорок пять. А позавтракаем после.

Я взглянул на часы. Было без пяти семь.

– Ладно, – кивнул я. – Буду готов через сорок минут.

Поставив чашки с кофе на поднос, я поднялся в спальню и присел на край кровати.

– Доброе утро, соня, – сказал я Клаудии и нежно потряс ее за плечо. – Пора просыпаться.

Она перекатилась на спину и зевнула.

– А сколько сейчас?

– Семь, – ответил я. – Утро выдалось просто чудесное, хочу поехать с Джен в Даунс, посмотреть, как она работает с лошадьми.

– А можно мне с вами? – спросила она.

– Я бы с удовольствием взял тебя. Вот только как самочувствие?

– С каждым днем все лучше, – ответила Клаудия. – И так хотелось бы… – Тут она вдруг умолкла.

– Знаю, знаю, – сказал я. – Но все будет хорошо. Просто прекрасно. Вот увидишь.

Я наклонился, обнял ее и поцеловал.

– Надеюсь, что ты прав, – прошептала она.

Дамоклов меч под названием «рак» бросал тень на каждый миг нашего совместного существования. Мы жили в каком-то подвешенном состоянии, и лично я думал, что чем скорее начать курс химиотерапии, тем лучше. Эти недели ничегоделания лишь способствовали росту раковых клеток в ее тканях, так мне, во всяком случае, казалось.

На мой взгляд, нет на свете ничего более бодрящего для души, чем скачка в ясный солнечный весенний день. И омрачал это состояние лишь тот факт, что я наблюдал за лошадьми из «Лендровера» Джен, а не находился в седле.

Господи, до чего же мне хотелось оказаться в седле, ощущать под собой полтонны живого веса породистой скаковой лошади, галопировать по лугу, чтоб ветер бил в лицо и трепал волосы.

Я с завистью смотрел, как конюхи Джен парами выводят скакунов из стойл, затем оседлывают их и вихрем взлетают на холм по направлению к нам. Одни так и стелются над землей, точно парят в воздухе, другие идут в три четверти своей силы. От стука копыт по дерну по коже у меня пробежали мурашки, сердце учащенно забилось.

Как это все же жестоко и несправедливо, что из-за того рокового падения я лишен такого удовольствия!

Впрочем, не следует падать духом, тут же укорил себя я. Ведь тогда я мог и погибнуть, а этого не случилось.

Я не стал надевать предложенные Джен очки, но все же напялил на голову одну из фетровых шляп ее бывшего мужа, сдвинул как можно ниже на лоб и приподнял воротник куртки. И еще старался не подходить к лошадям слишком близко. Я сразу узнал нескольких старых конюхов Джен и старался особо не попадаться им на глаза с одной лишь целью – чтоб сюда за мной не заявился старший инспектор Флайт с наручниками.

Клаудия подобных страхов не испытывала и пошла по траве поближе к лошадям. Я смотрел, как она стоит, освещенная лучами солнца, потом снимает шерстяную шапочку, встряхивает головой, и ее роскошные густые волосы тут же начинает развевать ветер.

Много чего странного произошло за последние несколько недель. Я думал, что теряю ее, что она уходит к другому мужчине, а теперь боялся потерять ее из-за болезни. Рак, вне всякого сомнения, сблизил нас. Я любил Клаудию еще больше, чем прежде. И жить дальше я готов только ради нее. Так я сам себе пообещал. И она будет жить ради меня.

Вот она обернулась ко мне и махнула рукой, и пряди длинных блестящих волос прилипли к лицу. Я не видел, но точно знал, что сейчас она смеется от радости, от упоения жизнью.

Я махнул ей в ответ.

Через две-три недели эти роскошные волосы начнут выпадать, и она будет страшно этим удручена, но, по моему мнению, то была относительно небольшая плата за сохранение жизни и нашей с ней любви.

После ленча я сел в машину и поехал позвонить старшему инспектору Томлинсону. Я решил, что после происшествия на стоянке у паба в Суиндоне звонить во время движения безопаснее. И вот я начал набирать номер Томлинсона, двигаясь на скорости семьдесят миль в час по автостраде М4 к востоку, между Ньюбери и Ридингом. Но не успел я набрать номер, как телефон зазвонил у меня в руке.

– Николас Фокстон, – ответил я.

– Добрый день, мистер Фокстон. Это Бен Робертс.

– Да, Бен, – ответил я. – Слушаю вас.

– Отец передумал. Он согласен встретиться с вами и поговорить.

– Отлично! – радостно воскликнул я. – Когда и где?

– Он спрашивает, не могли бы вы завтра вечером приехать на скачки в Челтенхем в качестве его гостя. Там состоятся забеги в стипль-чезе у гунтеров, и отец забронировал ложу. Говорит, что будет рад переговорить с вами сразу после скачек.

– А вы там будете? – спросил я.

– К первому забегу приеду. Но потом мне придется уйти пораньше, вернуться в Оксфорд. У нас клубный обед.

– А я могу перезвонить вам? – спросил я. – Мне надо поговорить со своей невестой.

– Привозите ее с собой, – тут же ответил он. – Там буфет, будет хороший ужин, и число гостей – не проблема. Тем более что я уйду до подачи пудинга, так что еще много останется, – со смехом добавил он.

Нет, ей-богу, нравился мне этот парень, Бен Робертс.

– Хорошо, – сказал я. – С удовольствием.

– Так один или вдвоем? – спросил он.

– Один – точно. Но может, и двое.

– Ладно, передам отцу. Он будет рад. Сами мы подъедем часам к пяти. До встречи!

И он повесил трубку.

Я призадумался: разумно ли ехать в Челтенхем? Ведь это вотчина старшего инспектора Флайта, и на скачках будет полно полицейских из Глочестершира. Но почему я должен их бояться? Ведь я никакого преступления не совершал.

Затем я позвонил старшему инспектору Томлинсону.

– Вы где? – осведомился инспектор. – Страшный шум на линии.

– Я на трассе, – ответил я. – И в машине у меня проблемы со звукоизоляцией.

– На какой именно трассе?

– Разве это имеет значение? – уклончиво ответил я вопросом на вопрос.

– Используете систему громкой связи? – не унимался он.

Я не ответил.

– Ладно, – сказал он. – Будем считать, что нет.

– Вы что, собираетесь арестовать меня за разговоры по мобильнику во время движения?

– Нет, – ответил он. – Просто пытаюсь сократить наш разговор до минимума. Чего вам надо?

– Мне необходимо встретиться с вами и суперинтендантом Ирингом, – ответил я. – И еще со старшим инспектором Флайтом, если он, конечно, будет не против. И если обещает не арестовывать меня.

– Где хотите встретиться?

– Вам решать, – сказал я. – Но постарайтесь, если можно, договориться на четверг.

– Зачем вам нужна эта встреча? – спросил он.

– Хочу рассказать, за что именно убили Геба Ковака и почему ныне покойный стрелок с глушителем пытался прикончить меня.

– А почему не сегодня? – спросил он. – Или, на худой конец, завтра?

– Просто должен сперва кое с кем переговорить.

– С кем?

– С одним человеком.

– Я ведь уже говорил, оставьте расследование нам, – сердито произнес старший инспектор.

– Я и собираюсь, – сказал я. – Именно по этой причине и хочу встретиться с вами и суперинтендантом.

Но до этого мне нужно как можно больше узнать о болгарском проекте.

– Ладно, – сказал он. – Договорились. Как с вами связаться?

– Оставьте сообщение на этот номер. Или же я сам завтра вам перезвоню.

И я отключил телефон.

Затем съехал с автострады на развязке у Ридинга, описал круг и вернулся на ту же дорогу, только теперь поехал в обратном направлении, к Ньюбери.

Включил телефон и набрал номер конторы. Ответила миссис Макдауд.

– Приветствую, миссис Макдауд, – сказал я. – Это Николас. Нельзя ли поговорить с мистером Патриком?

– Вы скверный мальчишка, – тут же укорила меня миссис Макдауд. В голосе ее звучали строгие учительские нотки. – Разве можно было так огорчать мистера Грегори? У него просто сердце разрывается.

Я не ответил. Лишь подумал про себя: чем скорее разорвется у него сердце, тем лучше.

Молчал и ждал, когда она соединит меня.

– Привет, Николас, – сказал Патрик. – Ты где?

«Почему, – подумал я, – мое местопребывание стало для всех навязчивой идеей?»

– В Ридинге, – ответил я. – Ты говорил с Джессикой?

– Пока нет. Сегодня утром сам начал просматривать этот файл. А позже собираюсь обсудить это дело с Грегори.

– Смотри, будь с ним осторожней, – сказал я.

– А ты будь серьезней, – парировал Патрик.

– Клянусь, я серьезен, даже очень серьезен, – ответил я. – На твоем месте я бы поговорил сперва с Джессикой. А уж потом вы вдвоем – с Грегори.

– Ладно, посмотрим, – сказал Патрик.

Патрик и Грегори были партнерами долгие годы, и Патрику следовало бы знать, что убедить друга хоть в чем-то – задача практически невыполнимая. И, наверное, не стоило винить его в том, что он решил сперва все проверить сам, прежде чем обращаться к Джессике.

– Оставь это мне, – решительным тоном произнес Патрик.

– Ладно, – ответил я. – Валяй, действуй. Но завтра я позвоню, узнать, как продвигаются дела.

И я отключил мобильник и посмотрел в зеркало заднего вида. Никаких синих проблесковых маячков в поле зрения, никаких полицейских автомобилей. Я двинулся обратно в Лэмбурн.

– Хочу домой, – сказала мама, когда я вошел на кухню.

– И ты туда поедешь, – пообещал я. – Но прежде надо убедиться, что это безопасно.

– Но я хочу домой прямо сейчас!

– Скоро, – сказал я.

– Нет! – театрально воскликнула она и подбоченилась. – Прямо сейчас!

– К чему такая спешка? – спросил я.

– Мы торчим здесь уже бог знает сколько времени, – ответила она. – И потом я беспокоюсь о своем коте.

– Вроде бы он не твой.

– Да, не мой, и тем не менее я о нем беспокоюсь. И еще у меня завтра вечером заседание исторического общества, и я не хочу его пропускать.

Не следует путать с «Женским институтом»[18]. Даже Тони Блэр усвоил, в чем разница.

– Ладно, – кивнул я. – Обещаю завтра же отвезти тебя домой.

Она не слишком обрадовалась, но, поскольку такси до дома было ей не по карману, пришлось смириться. Завтра так завтра. Я решил отвезти ее, а уже потом поехать на скачки.

А потом за меня принялась Клаудия.

– Хочу домой, – заявила она, когда я вошел в спальню. Она стояла возле кровати и складывала вещи в чемодан.

– Что, с мамой поговорила?

– Может, и говорила, – ответила она.

Что значит это «может» – я так и не понял.

– Дорогая, – начал я, – на четверг у меня назначена встреча с полицией, там все и выяснится. Можем поехать домой сразу после этого.

– Но почему нельзя было назначить на сегодня или на завтра?

– Потому что до того мне надо кое с кем переговорить, и я увижусь с этими людьми только завтра вечером, на скачках в Челтенхеме.

Она перестала складывать вещи и уселась на кровать.

– Я этого не понимаю. Если человек, пытавшийся тебя убить, теперь мертв, к чему нам прятаться?

– Могут быть и другие, – ответил я. – Не хочу рисковать без необходимости. Ты мне слишком дорога.

Я сел на кровать рядом с Клаудией и обнял ее за плечи.

– Но я здесь страшно скучаю, – жалобно сказала она. – И потом у меня кончились чистые трусики.

Ах, вот она в чем, истинная причина такой спешки.

– Вот что, – сказал я. – Я обещал маме отвезти ее в Вудменкоут завтра. Так почему бы нам всем не пообедать где-нибудь сегодня вечером? А завтра, сразу после ленча, поедем в Вудменкоут вместе с мамой, и ты сможешь остаться у нее или поехать со мной на скачки. Что скажешь?

– Я не хочу на скачки.

– Ладно, как хочешь, – сказал я. – Тогда останешься у мамы.

– Ну хорошо, – протянула она. – А куда поедем сегодня обедать?

– В какое-нибудь тихое милое местечко, где подают хорошую еду.

«И туда, где меня не узнает кто-нибудь из местных».

По рекомендации Джен мы отправились в гостиницу «Медведь» в Хангерфорде, где заказали роскошный обед в пивном баре и бутылку дорогого вина к нему.

– Буду скучать без вас, – сказала Джен, когда нам подали кофе. – Приятно, когда в доме много народа. Приезжайте на Рождество. Обещаете?

Мама с Клаудией обещали, произнесли за это тост, подняв бокалы с бренди. Напиток сделал свое дело, мои дамы успокоились, и я благополучно отвез их, веселых и довольных, назад в Лэмбурн, где они тут же улеглись спать.

– Полицейские там будут? – спросила Клаудия, когда до Вудменкоута оставалось несколько миль.

Тот же вопрос я задавал и себе с того самого момента, как согласился отвезти маму домой.

– А мне плевать, будут или нет, – откликнулась мама с заднего сиденья. – Прямо не терпится поскорее оказаться дома.

– Если будут, – сказал я, – то притворюсь водителем такси, доставившим пассажиров до дома. – С этими словами я порылся в кармане и протянул Клаудии двадцатифунтовую банкноту. – Вот. Расплатишься со мной, и я сразу уеду. Ну, прежде, конечно, помогу выгрузить вещи. А позже позвоню вам, со скачек.

– Но ведь они могут узнать тебя, – заметила Клаудия.

– Придется рискнуть. Может, и не узнают.

Но меня куда больше беспокоило другое. Не хотелось приехать и увидеть, что дом опечатан как место преступления. На крыльце висит лента с надписью «Полиция. Не входить», на всех дверях замки.

Впрочем, беспокоился я напрасно. Приехав, мы не увидели ни лент, ни замков, ни полицейских.

Единственное новшество заключалось в том, что над головами нависал провод, отходил от угла дома и крепился к телеграфному столбу на лужайке – знак поспешной починки телефонного кабеля.

Мама отперла входную дверь ключом, впустила нас.

Все было как прежде. Никаких видимых признаков того, что всего неделю тому назад здесь произошла схватка не на жизнь, а насмерть. Впрочем, каждый из нас не удержался и взглянул на то место у подножия лестницы, где лежал стрелок. Никаких меловых линий, обводящих тело, никаких других признаков того, что здесь был труп. Ничего не говорило о том, что в доме имела место насильственная смерть.

Полиция даже починила кухонное окно, на месте выбитой стеклянной створки красовался кусок фанеры.

– Замечательно, – произнесла мама фальшиво-бодрым тоном, стремясь показать, что все нормально и ее ничего не угнетает. – Кто желает чашечку чая?

– С удовольствием, – ответила Клаудия с плохо скрываемой дрожью в голосе.

Винить их было нельзя. Стоило женщинам оказаться в коттедже, как сразу ожили страшные воспоминания о событиях недельной давности, и никто из нас не ожидал такого эффекта.

– Когда едешь на скачки? – спросила Клаудия.

Я взглянул на часы. Начало четвертого, а первые шесть забегов были назначены на пять тридцать.

– Часа через полтора или около того, – ответил я.

– А во сколько у вас собрание? – спросила маму Клаудия.

– В семь тридцать. Но обычно перед этим я еще захожу к Джоан. И мы идем на собрание вместе.

– Так когда вам надо выходить из дома? – нервно спросила Клаудия.

– Около шести, – ответила мама. – Обычно мы с Джоан выпиваем перед уходом по рюмочке шерри. Вселяет бодрость духа. – И она хихикнула, как школьница.

– А когда заканчивается? – не унималась Клаудия.

– Обычно прихожу домой в десять, самое позднее – в десять тридцать.

– Как-то не хочется торчать одной дома все это время, – сказала Клаудия. – Знаешь, я передумала. Поеду на скачки.

Глава 19

И вот примерно без четверти пять мы с Клаудией подвезли маму до дома Джоан, а затем отправились в Челтенхем на скачки. Моей невесте не хотелось оставаться одной в доме весь вечер, и это несмотря на то, что я обещал завтра с утра отвезти ее домой.

– И с кем же ты должен там повидаться? – спросила Клаудия, когда мы свернули к стоянке у ипподрома.

– С человеком по фамилии Шеннингтон, – ответил я. – Виконт Шеннингтон. Он арендовал частную ложу.

– Вот пижон. – Она скроила смешную гримаску.

«Ложа – это сегодня как нельзя более кстати», – подумал я, вылезая из машины. С утра было так солнечно и почти по-летнему тепло, но к середине дня с запада наползли облака, вскоре превратившиеся в темные тучи, и полил дождь, так донимавший нас всю последнюю неделю. На ипподроме в Челтенхеме не было предусмотрено искусственное освещение, все надежды возлагались на долгие и ясные летние вечера. И я готов был побиться об заклад, что последние забеги в такую ненастную погоду будут проходить в кромешной тьме.

– А кто он такой, этот виконт? – спросила Клаудия, когда мы зашагали ко входу, тесно прижавшись друг к другу и прячась от дождя под ее маленьким дамским зонтиком.

– Владелец лошадей, главный распорядитель семейного трастового фонда Робертсов. Они являются клиентами «Лайал энд Блэк».

– О-о, – протянула она, тотчас теряя интерес к этому человеку. Неужели работа у меня и впрямь такая занудная? – И для чего понадобилось говорить с этим человеком до того, как поедешь в полицию?

Я сознательно не стал рассказывать Клаудии о своих подозрениях касательно проекта с болгарским заводом и жилыми домами. У нее и без того хватало своих проблем.

– Трастовый фонд, – сказал я, – сделал инвестицию в проект, который, как я полагаю, является лишь ширмой для финансовых махинаций. И прежде чем я буду говорить с полицией, мне нужно узнать о нем как можно больше. Должен задать мистеру Шеннингтону несколько вопросов, вот и все.

– А это надолго? – спросила она.

– Он согласился поговорить со мной после скачек.

– О-о, – снова протянула она, на этот раз разочарованным тоном. – Так, значит, нам предстоит торчать здесь до самого конца?

– Боюсь, что да, – ответил я. – Но он пригласил нас в свою ложу, там будут подавать еду и напитки.

Это немного взбодрило Клаудию, она еще больше оживилась, увидев, что ложа, о которой шла речь, представляет собой роскошное помещение в виде застекленной террасы на самом верху трибун и что отсюда открывается прекрасный вид на ипподром.

К тому же там было тепло и сухо.

Мы опоздали совсем ненамного – минут на десять, – но в ложе уже было полно гостей. И ни с одним из них я не был знаком.

Я уже начал думать, что мы попали не туда, как вдруг в ложу вошел Бен Робертс, приветливо раскланиваясь с гостями.

– А, мистер Фокстон! – воскликнул он и устремился прямо ко мне с протянутой для рукопожатия рукой.

– Бен, – ответил я, – рад видеть вас снова. Знакомьтесь, моя невеста Клаудия.

– Очень приятно, – сказал Бен, пожимая ей руку и улыбаясь. – А я Бен Робертс.

Клаудия ответила улыбкой.

– Идемте, познакомлю вас с отцом.

Он подвел нас к группе мужчин, стоявших в самом дальнем конце ложи. Среди них выделялся господин очень высокого роста, судя по всему, это и был отец Бена. Возвышался над всеми остальными на добрые пять-шесть дюймов. Видно, высокий рост был заложен в генах семейства Робертс.

– Пап, – вмешался в беседу мужчин Бен. – Позволь представить. Это мистер Фокстон и его невеста Клаудия. Знакомьтесь, мой отец, виконт Шеннингтон.

– Рад встрече с вами, – сказал я и протянул руку для рукопожатия.

Виконт посмотрел на меня сверху вниз и нехотя протянул руку. Не самое вежливое приветствие, но вряд ли я мог рассчитывать на что-то другое. Ведь я понимал: даже если он и согласился поговорить со мной, то с большой неохотой.

– Добрый вечер, мистер Фокстон, – сказал он. – Хорошо, что пришли. – Он обернулся к Клаудии, слегка кивнул ей. – И вы тоже, моя дорогая.

Вот тут он, сам того не желая, допустил промашку. Мой отец всегда называл Клаудию «моя дорогая», и ей это страшно не нравилось. Только самодовольный хрен может так покровительственно обращаться к девушке, говорила она.

– Вы пока выпейте чего-нибудь, – предложил Шеннингтон. – И еды тут тоже полно. – Он махнул рукой в сторону стола, который просто ломился от закусок. – Позже поговорим.

И он отошел к своим гостям и продолжил беседу.

– Ну вот и славно, – приветливо заметил Бен. – Что будете пить? Может, шампанского?

– С удовольствием, – ответила Клаудия.

– А мне, будьте добры, фруктовый сок, – сказал я. – Я за рулем.

– Я тоже, – сказал Бен и приподнял в руке бокал с апельсиновым соком. – Ничего, наверстаю позже, на обеде в лодочном клубе.

– Занимаетесь греблей? – спросил я.

– Точно. Как раз сегодня празднуем победу над заклятым врагом.

– Заклятым врагом? – удивилась Клаудия.

– Да, над Кембриджем, – широко улыбаясь, ответил Бен. – В последней гонке обошли их на полкорпуса. Легко.

– Вы тоже были в команде? – спросил я.

– Конечно. – Он гордо выпрямился во весь свой немалый рост, шесть футов с чем-то. – Номер четвертый, мотор команды.

– Здорово, – искренне заметил я. – Следующий шаг – участие в Олимпийских играх?

– Нет, это не для меня. Я, конечно, неплох, но недостаточно хорош. Самое время уйти красиво и вернуться к нормальной жизни. Эти последние несколько недель претила сама мысль о том, что надо подняться на рассвете и идти к реке, причем в любую погоду. Нет, теперь придется плотно засесть за подготовку к выпускным экзаменам.

– Ну а потом что? – спросил я. – Политика?

– Есть в планах, – ответил он. – Начну с должности консультанта и политического аналитика в одной из партий. Ну а затем – парламент.

«А потом весь мир», – подумал я.

– Палата общин или лордов? – спросил я.

– Общин, конечно, – ответил он и усмехнулся. – Там и делается политика, им принадлежит реальная власть. Теперь у палаты лордов уже всего этого нет, вылетели из обоймы. Да даже если б и было, я бы туда не пошел.

Бен уже словно олицетворял эту реальную власть, так и заражал энтузиазмом. Я был уверен: этот молодой человек далеко пойдет.

– Что ж, желаю удачи, – сказал я. – Хотя, на мой вкус, нет занятия хуже, чем политика. Все, кого я знаю, просто ненавидят политиков.

– Ничего подобного, – резко возразил он. – Они просто завидуют тем, кто занимается политикой, хотят властвовать сами.

Я не собирался с ним спорить, и одной из главных причин было то, что просто боялся проиграть ему в этом споре. Если бы Бен сказал мне, что трава синяя, а небо зеленое, я бы с ним, наверное, тоже согласился, таким даром убеждения обладал этот молодой человек. Вот только в этот вечер небо было не зеленым и не синим, а темно-серым.

Мы с Клаудией взяли бокалы и отошли в сторону, я включил мобильник, проверить почту. Поступило одно голосовое сообщение от старшего инспектора Томлинсона.

– Встреча назначена на завтра, – произнес он. – В одиннадцать ровно, в полицейском участке Паддингтон-Грин.

«Что ж, – подумал я, – остается надеяться, что моей игре в прятки подошел конец. Мне она порядком надоела».

Стоя на балконе ложи, мы с Клаудией смотрели вниз, на отчаянных храбрецов, не побоявшихся выйти на беговые дорожки под проливным дождем.

– Жаль, – протянула Клаудия. – Погода может испортить любое событие, даже такое, как это. Там все промокли до нитки.

– Хуже всего приходится жокеям, – сказал я. – Они не только промокли, они с ног до головы заляпаны грязью, что летит из-под копыт впереди бегущих лошадей. В такие дни единственное приемлемое решение – это все время держаться впереди. По крайней мере, видишь, куда скакать и где препятствия. Но есть и минус – если лошадь вдруг упадет, все остальные пробегут по тебе, из-за грязи не видно, что на земле человек.

– Ну, им хоть платят за это, – заметила она.

– Сегодня нет, – сказал я. – Это скачки только для любителей.

– Тогда они просто сумасшедшие, – вздохнула она.

Я рассмеялся.

– Ничего подобного. Для некоторых из них сегодняшний вечер станет лучшим и счастливейшим в году. Они трудились всю зиму, тренировали своих лошадей, проходили квалификацию, и все ради одного этого дня. И ни грязь, ни сырость не испортят им праздник.

– Ну, – протянула Клаудия, – а я бы на их месте непременно потребовала огромную плату за скачки под таким дождем.

Но не я. Я был бы счастлив оказаться там бесплатно. Нет, даже заплатить, лишь бы мне разрешили присоединиться к наездникам.

– Жокеи-любители готовы на все ради любви к спорту, – сказал я. – Ведь если вдуматься, само слово «любитель» происходит от латинского «amator», что значит «любовник».

– Ты мой amator, – тихо сказала Клаудия, прижалась ко мне и крепко обняла.

– Только не сейчас, дорогая, – сказал я. – И не здесь. Я на работе, не забывай.

– Жаль, – пробормотала она и отстранилась. – До чего же занудная у тебя работа.

Похоже, в этом мы с ней придерживались одного мнения.

Мы с Клаудией решили бросить вызов стихии и после второго забега спустились вниз, к парадному кругу. Хотели поддержать Джен, чей наездник участвовал в третьем забеге.

– Боюсь, шансов у него немного, – сказала Джен, выходя из весовой. Через руку у нее было перекинуто маленькое седло. – Нет, лошадь чудесная, но ее владелец настоял, что скакать будет его сын, а парнишке всего восемнадцать. Совсем еще мальчишка, а кобыла норовистая, и контролировать ее надо до самого конца. Может вдруг залениться, увидев, что идет первой.

– Но ведь и мне было только восемнадцать, когда я первый раз выиграл на твоей лошадке, – напомнил ей я.

– Да, – кивнула она. – Но ты был хорош, очень хорош. А этот мальчик… так, середнячок. – И она двинулась к стойлам седлать лошадь.

Мы с Клаудией ждали под навесом возле весовой, и вот наконец на парадном круге появилась кобыла Джен, а следом за ней – сама Джен и владелец лошади.

Я достал промокшую карточку со списком участников посмотреть, кто он такой, и только тут заметил, что одна из других лошадей, участниц этого забега, принадлежит самому виконту Шеннингтону, нашему гостеприимному хозяину. Я оглядел парадный круг и увидел несколько человек из его компании, все они кучковались в дальнем конце под большими зонтами для гольфа. И говорили с тренером лошади, Мартином Гиффордом.

Тут из раздевалки стали вызывать жокеев, на зеленое травяное поле высыпала толпа ребят в ярких шелковых ветровках, так контрастирующих с унылым серым фоном непогожего дня.

Мы с Клаудией решили не возвращаться в ложу на трибунах, а остаться и наблюдать за скачками с этого места. Все подробности действа можно видеть и на огромном экране телевизора, и нам не хотелось промокнуть, снова спускаясь к парадному кругу – это в том случае, если лошадь Джен победит. К тому же у меня не было ни малейшего желания встречаться и говорить с Мартином Гиффордом, который наверняка поднимется в ложу к владельцу, чтоб вместе с ним наблюдать за скачкой.

Но тут я, к сожалению, просчитался.

Мартин Гиффорд подошел и встал под навесом рядом со мной, смотреть за скачками по телевизору.

– Привет, Фокси, – сказал он. – О чем призадумался? – Он вполне оправился, а скорее всего, напрочь забыл о нашей перепалке в Сэндауне. – Жуткий выдался денек.

– Да уж, – согласился с ним я.

– А я удивился, увидев тебя здесь, – продолжил он. – Сам бы ни за что не пришел, если б не бежала эта моя чертова лошадка. Пытался отговорить владельца, но тот уперся и ни в какую. Считает, она победит. Я тоже думаю, у нее все шансы.

Какой из этого можно было сделать вывод? Мартин Гиффорд, как правило, говорил, что у его лошадей нет никаких шансов, а они выигрывали. Я усвоил это еще со дня нашей последней встречи в Челтенхеме, когда обе его лошади победили, хотя он сказал мне, что этому не бывать. Может, тут обратный случай? Может, его лошадка – типичный лузер? Но не все ли мне равно? Лично я на нее ставить не собирался.

Я снова посмотрел в карточку со списком. Там против клички каждой лошади был выставлен ее рейтинг, позволяющий хоть как-то сориентироваться игрокам. Чем выше рейтинг, тем лучше должна быть лошадь, тем больше у нее шансов победить, но, разумеется, оправдывалось это далеко не всегда. Рейтинг у лошади Мартина был достаточно высок, особенно если сравнивать со скромным уровнем других участников. Так что, вполне возможно, он говорит правду. Я поднял глаза на табло с расценками ставок – похоже, что зрители придерживались того же мнения. Лошадь шла явным фаворитом.

И вот мы стали смотреть по телевизору, как в дальнем конце беговой дорожки лошади медленно снялись со старта. За время скачки им предстояло описать два полных круга, общая дистанция составляла три с половиной мили; похоже, никто из участников не был готов к таким тяжелым погодным условиям, и все пятнадцать лошадей пустились в галоп, только достигнув первой изгороди.

– Ну, давай же ты, шевелись, придурок! – крикнул стоявший рядом Мартин, подбадривая свою лошадь. – Мне позарез нужна его победа. Может, тогда чертов хозяин выплатит хотя бы часть зарплаты.

Я обернулся к нему. Возможно, Мартин хотя бы на сей раз окажется мне полезен.

– Он что, из тех, кто любит задерживать зарплату? – спросил я.

– Вот именно! – ответил Мартин, не отрывая глаз от экрана. – Но задерживать – не то слово. Вообще не в силах расстаться с денежками. Я даже угрожал подать апелляцию в «Уэзербис», чтоб распорядились передать мне часть его лошадей в качестве оплаты. Да он мне целое состояние задолжал!

Компания «Уэзербис» администрировала все британские скачки, через нее также велась регистрация лошадей, пребывающих в частном владении.

– А сколько всего у него лошадей? – спросил я.

– Слишком много, – ответил Мартин. – Всего вроде бы двенадцать, и, слава богу, я тренирую лишь половину из них. Это если считать всех, которыми он владеет вместе с братом. Вот уже несколько месяцев не платит мне ни пенни. Прямо не знаю, что и делать. Уже отчаялся.

– Но в конце все свои деньги ты наверняка получишь.

– Не факт, – ответил он. – Шеннингтон клянется и божится, что денег у него нет. Говорит, что он почти банкрот.

«Интересные новости, – подумал я. – Семейный трастовый фонд Робертсов легко расстался с пятью миллионами фунтов, инвестировал в болгарский проект, а главный распорядитель фонда не может выплатить зарплату своему тренеру, говорит, что разорен.

А денег, чтоб арендовать большую частную ложу, у него хватило? Как-то не вяжется такое поведение с человеком, которого по судам должны затаскать из-за банкротства. Нет, наверное, он просто хочет сохранить хорошую мину при плохой игре, продемонстрировать свою респектабельность и платежеспособность. Возможно, среди гостей в ложе есть его кредиторы. Возможно, именно поэтому он не пригласил туда Мартина смотреть на скачки».

– Но у лорда Шеннингтона, должно быть, куча денег, – заметил я.

– Как видно, нет, – сказал Мартин. – Похоже, его папаша, старый граф, крепко вцепился в семейный кошелек и не отпускает. А те деньги, что были у Шеннингтона, он потерял.

– Потерял?

– Проиграл, – ответил Мартин. – Играл в азартные игры, делал ставки на лошадей и в казино. Пристрастился и не мог остановиться.

– А ты-то откуда все это знаешь? – скептически спросил я.

– Да Шеннингтон сам мне говорил. Ну, тем и оправдывался, что не может мне заплатить.

– Так какого хрена ты продолжаешь заниматься его лошадьми? – спросил я. – Кстати, он внес вступительные взносы на эти скачки?

– Конечно, нет, – ответил он. – Я сам заплатил.

– С ума сошел! – воскликнул я.

– Он обещал мне все призовые в случае победы.

Мы снова уставились на экран, лошади пронеслись мимо главной трибуны в первый раз. День выдался такой сумрачный, что даже яркие ветровки жокеев было трудно рассмотреть, а потому невозможно определить, чья где лошадь. Но одно было ясно – шли они плотно и скакать им еще осталось долго. Иными словами, шанс выиграть призовые оставался у всех. «Хотя, – подумал я, – не так уж и велик этот выигрыш, несколько тысяч фунтов – самое большее». Я снова заглянул в карточку. Приз победителю составлял чуть больше четырех тысяч, и месячный заработок тренера шести лошадей по крайней мере вдвое превышал эту сумму. Так что даже в случае победы Мартин вряд ли получит все, что задолжал ему Шеннингтон. И это еще при условии, что Шеннингтон сдержит свое обещание, в чем лично я сомневался.

Ко времени, когда скакуны пронеслись мимо трибуны во второй раз, их число сократилось до двенадцати – вначале было пятнадцать. И эта дюжина шла уже не так плотно, но растянулась больше чем на двести метров. И если в прошлый раз идентифицировать их было трудно, то на этот раз – просто невозможно, потому как каждый пролетающий мимо телекамеры наездник был спереди заляпан коричневой грязью. Лишь когда лошади завернули на последний круг, можно было, хоть и с трудом, отличить одного жокея от другого благодаря цветным рисункам на спинах ветровок.

Лошади Мартина и Джен по-прежнему были в лидирующей группе, хотя выглядели довольно измотанными и еле перебирали копытами. Достигнув самой высокой точки, они свернули влево и устремились вниз с холма к финишной прямой. Три с половиной мили – это очень и очень длинная дистанция, особенно в такую погоду.

Случилось то, чего так боялась Джен: молодой жокей, сидевшей на ее лошадке, слишком рано взял на себя инициативу. Даже на экране было видно, что кобыла вовсе не в восторге от того, что бежит впереди всей группы. И вот она начала спотыкаться и пошатываться из стороны в сторону, а затем, перед последним препятствием, едва не остановилась вовсе. Она, возможно, вообще бы не стала прыгать, если б ее не подстегнула другая лошадь, промчавшаяся мимо галопом. Только тогда кобыла поднапряглась и взяла препятствие, едва не задев брюхом изгородь. Да и обогнавшая ее лошадка не выказывала особого желания выиграть скачку.

И эту лошадь тоже бросало из стороны в сторону, а жокей, сидевший на ней, все время оглядывался, точно никак не мог понять, куда подевались все остальные его соперники. Ответ был прост: все они еще только начали спуск с холма и шли вяло, поняв, что шансы на победу равны нулю.

И вот финишную линию пересекли только три из пятнадцати участников, и лошадь Мартина Гиффорда пришла первой. Кобыла Джен заняла второе место, пришла к финишу уже практически шагом, отстав от победителя корпусов на двадцать. Ну и, наконец, на финише появилась третья, отставшая от первых двух настолько, что даже трудно было подсчитать более или менее точно.

Дождь немного стих, мы с Клаудией прошли к ограждению из белых пластиковых реек вокруг парадного круга – посмотреть, как на нем появятся вконец измотанные лошади.

Джен была недовольна.

– Она ведь могла выиграть, – говорила она про кобылу. – Я же говорила этой глупой маленькой заднице, не надо лезть вперед раньше времени! Придерживай до последнего решающего момента, а он что сделал? Господи помилуй!..

Мартин же Гиффорд улыбался во весь рот, он сделал свое дело, не подвел хозяина. И рассчитывал на призовые.

Виконт Шеннингтон, казалось, того гляди лопнет от злости. Вместо того чтоб поздравить жокея, он одарил его таким выразительным взглядом, что и дураку стало ясно: парнишка, как в свое время Билли Серл, выиграл забег, который должен был проиграть. Но теперь уже ничего не поделать. Видно, он не смог вовремя ни придержать лошадь, ни свалиться с нее. И ему ничего не оставалось, кроме как выиграть эту скачку.

А этот лорд Шеннингтон определенно «пижон». Да еще и мошенник к тому же.

Наверное, мне следовало бы взглянуть на записи, узнать, уж не скакал ли Билли Серл на одной из его лошадей.

– Я вся продрогла, – сказала Джен, подходя к нам после того, как лошадей увели с круга. – Не пропустить ли нам по стаканчику виски «Мак»? Я угощаю.

Тут снова стеной хлынул дождь, и мы бросились искать укрытия в баре «Аркл», что находился на первом уровне под трибунами.

– А ты хорошо знаешь виконта Шеннингтона? – спросил я Джен, потягивая смесь виски и имбирного эля.

– Знаю, конечно, – ответила она. – Но не настолько хорошо, чтоб подойти и заговорить.

– А мы сегодня гости у него в ложе, – вставила Клаудия.

– Вот как? – воскликнула Джен. – Сам он не слишком большая шишка в мире скачек, а вот его отец – один из старейших членов Жокейского клуба.

– И клиент нашей фирмы, – добавил я. – Но только не мой лично.

Джен улыбнулась. «Это я твой клиент и прошу этого не забывать», – говорила ее улыбка.

– А ты случайно не знаешь, испытывает он финансовые затруднения или нет? – спросил ее я.

– Да откуда мне знать про его финансы? – удивилась Джен. – Ты у нас специалист в этой области.

«Что верно, то верно, – подумал я. – Вот только он не мой клиент, а спросить у Грегори я не могу».

Четвертый забег мы смотрели по телевизору в баре, победитель снова пришел к финишу в полном изнеможении и заляпанный грязью.

– Они должны хоть что-то делать, когда такая погода, – укоризненно заметила Джен.

– Что делать? – спросила Клаудия.

– Ну, сократить время проведения скачек, к примеру, за счет взвешивания.

– Это нереально, – заметил я. – У половины из них и без того большой перевес. – Большинство жокеев-любителей были выше и весили больше, чем профессионалы.

– Тогда просто сократить время скачек. Бедные лошади по большей части приходят к финишу полумертвыми. Три с половиной мили по такой грязи – это слишком много.

Тут она была, конечно, права, но разве могли организаторы скачек предвидеть, какая будет погода, если скачки планировались за несколько месяцев?

– Ладно, – сказала Джен и одним махом допила свой виски. – Хватит с меня созерцания всего этого несчастья. Еду домой.

– Может, и мы поедем тоже? – спросила Клаудия, зябко поеживаясь.

– Пока нет, – ответил я. – Я еще должен поговорить с лордом Шеннингтоном.

Клаудия выглядела такой несчастной.

– Если хочешь, думаю, Джен будет не против подбросить тебя к маме, – сказал я. – Это недалеко отсюда, всего около мили.

– Без проблем, – кивнула Джен.

– Вот, – сказал я и достал из кармана ключи от маминого дома. – Вернусь около десяти, по дороге заезду к Джоан и заберу маму.

Клаудия взяла ключи и нервно завертела их в пальцах.

– Джен проводит тебя до дверей, – пытался успокоить ее я. – Потом запрешься изнутри и откроешь только мне.

И тут вдруг она забормотала нечто на тему того, что не так уж ей и хочется возвращаться в коттедж и сидеть там одной. Но я видел: она сильно замерзла, к тому же еще не до конца оправилась после операции. Честно говоря, мне было бы спокойнее отправить ее домой с Джен, чтоб я мог собраться и сосредоточиться на предстоящем разговоре с Шеннингтоном.

– Ну ладно, – протянула она. – Но только, пожалуйста, не задерживайся.

– Не буду, – кивнул я. – Обещаю.

Ложа Шеннингтона почти опустела, когда я вошел туда перед пятым забегом, и Бена тоже видно не было.

– Уехал в Оксфорд, – объяснил его отец, когда я снял плащ и повесил его на крючок у двери, дождевая вода ручейками сбегала по прорезиненной ткани, с рукавов капало на ковер. – Просил передать вам привет и попрощаться за него.

– Спасибо, – сказал я. – Очень славный молодой человек. Вы, должно быть, им гордитесь.

– Да, конечно, благодарю, – кивнул он. – Но временами Бен бывает таким идеалистом!

– Прекрасная черта, особенно для молодого человека, – заметил я.

– Не всегда, – протянул он, глядя куда-то в стену у меня над головой. – Ведь все мы живем в реальном мире. А для Бена он или белый, или черный, или правильный, или нет. Он не признает ни золотой середины, ни компромиссов, ни снисхождения к маленьким людским слабостям.

«Да, вот так заявление, – подумал я. – Очевидно, что продиктовано оно неким конфликтом между отцом и сыном. Возможно, Бен не одобряет увлечения отца азартными играми».

Тут вдруг Шеннингтон словно очнулся от транса.

– А где же ваша дама? – спросил он.

– Она замерзла, – ответил я. – И подруга вызвалась отвезти ее домой к моей матери. Я заеду за ней попозже. Извините, что она уехала, не попрощавшись с вами.

– Ее не в чем винить, – сказал он. – Вечер выдался холодный, большинство моих гостей разъехались. Остальные наверняка уедут еще до последнего забега.

Я подошел к краю балкона, стал всматриваться во мглу, наблюдать за тем, как усталые и грязные участники проходят еще одну длинную дистанцию, испытывающую их на прочность. Этот забег закончился эффектным финишем: один из двух лидеров поскользнулся, взяв последнее препятствие, и сбросил несчастного седока на мокрую траву. Я видел, как невезучий жокей сел, придерживая руку в знакомой манере: сломанная ключица – сущее проклятие и бич всех наездников.

Случилось это, как я заметил, невдалеке от того места, где восемь лет тому назад так круто изменилась моя жизнь. Ведь она могла сложиться совсем по-другому, если б я тогда приземлился на вытянутую руку, как только что сделал этот парень, а не на голову. Тогда бы я сломал ключицу, а не шею.

Как и предсказывал Шеннингтон, почти все его гости разъехались после этого забега, распрощались и приготовились к пробежке под дождем к машинам.

И вот наконец в ложе остались лишь сам виконт Шеннингтон, я и еще двое мужчин в унылых тускло-коричневых костюмах. Даже обслуживающий буфет персонал куда-то исчез.

И тут вдруг я ощутил беспокойство.

Но спохватился слишком поздно.

Один из двух мужчин встал у двери, чтоб никто не мог войти, второй быстро направился прямо ко мне. Рука в перчатке, а в руке пистолет с неизбежным глушителем.

– А знаете, мистер Фокстон, вы из тех, кого необычайно трудно убить, – с легкой улыбкой заметил Шеннингтон. – Не появляетесь там, где вас ждут, однако пожаловали сюда, покорно и тихо, точно овечка для заклания.

Он почти смеялся.

Я – нет.

На этот раз я допустил непростительную оплошность.

Глава 20

– Что вам от меня надо? – спросил я, стараясь унять дрожь в голосе.

– Мне надо, чтоб вы умерли, – ответил виконт Шеннингтон. – И перестали распространять дурацкие слухи о том, что мой брат был убит.

– Так, значит, все-таки убит, верно? – спросил я.

– Это теперь не ваша забота, – ответил Шеннингтон.

– Но как вы могли убить родного брата? – воскликнул я. – Из-за чего? Из-за денег?

– Мой брат понятия не имел, что это такое – отчаянно нуждаться в деньгах. Он всегда был таким правильным, прямо до тошноты.

– Честным, вы хотите сказать.

– Только не надо этих дешевых фраз, – сказал он. – Слишком уж много на кону. И мне нужна моя доля.

– Доля от ста миллионов евро? – спросил я.

– Заткнись! – рявкнул он.

Да с какой такой стати я должен заткнуться? Напротив, мне надо орать во всю глотку, чтоб привлечь внимание.

Я набрал в грудь побольше воздуха, приготовился позвать на помощь. Но не вышло. Мужчина с пистолетом что есть силы ударил меня в нижнюю часть живота – весь воздух тотчас вышел из легких, а сам я рухнул на пол и лежал бесформенной кучей, пытаясь восстановить дыхание. А потом, сочтя, что этого мало, тот же тип пнул меня носком ботинка в лицо. Разбил губу, и по ковру стала расползаться лужица крови.

– Только не здесь, идиот! – прикрикнул на него Шеннингтон.

Это служило небольшим утешением. Перед глазами плыло, туман застилал мозги, но я все же сообразил: убивать меня здесь они не будут. Зачем им оставлять такие инкриминирующие улики – труп в углу ложи, среди пустых бутылок от шампанского.

– Все равно вам конец, – пробормотал я, еле шевеля окровавленными губами, голос показался каким-то чужим. – Полиция знает, что я здесь.

– Сильно в том сомневаюсь, – заметил Шеннингтон. – По моей информации, вы избегали встреч с полицией всю прошлую неделю.

– Моя невеста знает, что я здесь, – не унимался я.

– Да, знает, и что с того? Разделаюсь с тобой, а потом и ею тоже займусь.

Я уже хотел было сказать, что и Джен Сеттер известно мое местонахождение, но передумал. Зачем подвергать ее смертельной опасности?

Снаружи донесся усиленный динамиками голос комментатора. Это означало, что начался последний забег.

– Вперед, – сказал Шеннингтон своим подручным. – Тащите его вниз, пока идут скачки.

Мужчины подошли и рывком поставили меня на ноги.

– Куда вы меня тащите? – спросил я.

– На встречу с твоей смертью, – важно заявил Шеннингтон. – Она случится не здесь. В каком-нибудь тихом темном месте.

– Но неужели мы не…

Я не закончил фразы. Мужчина справа, тот, кто был без пистолета и дежурил у двери, резко ударил меня в живот. На этот раз на пол я не упал, но лишь потому, что оба эти типа держали меня за руки. Внутри жгло, словно огнем. Наверное, они повредили мне внутренние органы.

– И чтоб больше не смел вякать, – предупредил меня тот, кто нанес удар. Классический английский явно не был его сильной стороной.

«Не вякать» – план неплохой, по крайней мере на первое время, и я молчал, когда мужчины протащили меня мимо плаща, висевшего у двери, затем – в эту самую дверь, потом поволокли по коридору и затащили в одну из пустующих подсобок. И вот все мы трое вошли в грузовой лифт и поехали вниз. Шеннингтона видно не было. И я не знал, хорошо это или плохо. Наверное, все же лучше иметь дело с двумя противниками, а не с тремя. Но с другой стороны, я далеко не был уверен, что мне удастся справиться с этими громилами. Хотя точно у меня не было бы ни малейшего шанса, если б Шеннингтон оказался здесь с нами.

Лифт остановился, меня вытолкали из него и повели по мокрой траве к северному выходу, за которым размещались автостоянки при ипподроме. Изначально ипподром в Челтенхеме предназначался для проведения ежегодного Фестиваля по стипль-чезу в марте, во время которого здесь каждый день собиралось свыше шестидесяти тысяч зрителей. А потому стоянки были просторные, но сегодня, в холодный дождливый день, народу приехало немного, и большинство из них пустовали. Да и время уже было позднее, и здесь царили тьма и тишина.

«В каком-нибудь тихом темном месте», – так сказал Шеннингтон.

И я пришел к выводу, что мое последнее недолгое путешествие должно закончиться именно здесь, в дальнем углу заброшенной автостоянки у ипподрома. Я старался идти как можно медленнее, но они подталкивали меня вперед. Я даже пытался сесть, но и этот фокус не прошел. Негодяи еще крепче схватили меня за руки, приподняли рывком и заставили идти дальше.

Я бы мог закричать, попробовать еще раз позвать на помощь и получить очередной удар под дых, но над ипподромом гудел звучный голос комментатора, так что меня бы все равно не услышали. Промелькнуло всего несколько человек, они спешили к своим машинам, пригнув головы и приподняв воротники – пытались хоть как-то защититься от дождя. Остальные зрители, укрывшись под трибунами и зонтами, продолжали смотреть скачки. Только дурак будет торчать здесь в темноте и мокнуть под дождем.

– Лошадь! – раздался чей-то громкий крик справа от меня. – Лошадь сбежала!

У лошадей сильно развит домашний инстинкт. Не верите, спросите любого тренера, хоть раз отпускавшего своего скакуна в свободный галоп. Чаще всего он находил удравшую от него лошадку на конюшнях, в ее стойле: она успевала добраться до дома еще до того, как начнутся полномасштабные ее поиски.

Лошади, которым вовсе не хочется бежать на скачках или же те, что вырвались и удрали после падения, часто возвращались к тому месту, откуда их выводили на старт, ошибочно принимая его за дом, или же стремились укрыться в конюшнях при ипподроме.

Эта же вырвавшаяся на свободу лошадь галопировала по беговой дорожке и попыталась повернуть на девяносто градусов, видимо возжелав вернуться на парадный круг. Комбинация резкого поворота и инерции быстро движущегося тела плюс еще мокрая поверхность сыграли с ней злую шутку. Ноги у несчастной заскользили, разъехались, и она упала, сбив белое пластиковое ограждение. А потом ее понесло прямо на нас, на спине, она бешено брыкала ногами в воздухе, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться и снова встать.

Мои «телохранители» чисто инстинктивно отступили, уворачиваясь от мелькающих в воздухе копыт, и ослабили хватку, чем я не преминул воспользоваться. Вырвался и шагнул вперед, а затем ухватил лошадь за поводья. И одним махом, как только лошадь вскочила на ноги, взлетел в седло.

Я долго не раздумывал. Пришпорил удивленную лошадку каблуками, и мы понеслись обратно, туда, откуда она прискакала, через дорожку к ипподрому.

– Эй, стой! – размахивая руками и преградив мне путь, крикнул какой-то работник ипподрома. Я обернулся. Громилы бросились за мной вдогонку, один полез в карман. За пистолетом, за чем же еще, и ослу понятно.

Человек, пытавшийся остановить меня, лишь в последнюю секунду понял, что останавливаться я не собираюсь, и отскочил в сторону. Я снова пришпорил лошадь и низко пригнулся к гриве скакуна, не желая стать мишенью.

Теперь я смотрел только вперед. Последний сегодняшний забег еще не закончился, так что на беговой дорожке мне будет безопаснее всего. Еще один распорядитель заметил лошадь, несущуюся прямо на него, и судорожно ухватился за подвижную перекладину, стремясь преградить нам путь уже в конце дорожки.

Но я останавливаться не собирался. Остановиться – значило умереть, а я дал себе обещание, что по крайней мере сегодня этого со мной не случится.

Способов общения с лошадью у наездника множество. Можно натягивать поводья, оба или одно, можно понукать возгласами или пришпориванием – это простые и самые распространенные. Но наиболее тесная связь между лошадью и жокеем передается с помощью смещения веса. Если сдвинуться к хвосту, лошадь замедлит бег и остановится, а вот если перенести вес вперед, к шее, та же лошадь помчится, как ветер.

Я вставил ноги в стремена, привстал, натянул поводья и начал сползать вперед, к холке скакуна. Животное прекрасно поняло мой посыл: вперед и только вперед! Скакать на лошади – это все равно что ездить на велосипеде, однажды приобретенное умение никогда не забывается.

Мы приближались к ипподромной дорожке, и я не собирался сбрасывать скорость. Напротив, только ускорялся. Еще несколько раз пришпорил лошадь каблуками. Лошадь получила новый посыл – вполне недвусмысленный – и знала, что делать. Я снова слегка сместился к холке, попросил своего скакуна прибавить ходу и прыгнуть, причем прыгнуть высоко.

И мы перелетели через ограждение, взяли препятствие, что называется «с запасом», и у распорядителя хватило ума отпрянуть в сторону.

Лошадь слегка споткнулась при приземлении, едва не рухнула на колени, в какой-то момент я даже испугался – вдруг упадет, – но тут я резко натянул поводья, и она обрела равновесие.

Куда теперь? Налево или направо?

Налево, решил я, натянул поводья в нужную сторону, уводя лошадь от трибун к безопасному открытому пространству ипподрома.

Другие лошади мчались по финишной прямой на меня, и я свернул, стараясь избежать столкновения и свалки.

Мой скакун пытался повернуть обратно, хотел бежать вместе с остальными, но я отвел его и заставил пуститься галопом к дальнему концу финишной прямой, ни разу не остановившись и не оглянувшись.

Сумерки сгустились, так что трудно было сказать, продолжают ли преследование те двое громил, подручные Шеннингтона. Но был уверен, что они не отказались от этой затеи и что, возможно, виконт к ним присоединился. Теперь он особенно заинтересован в том, чтобы убрать меня со сцены действия, причем как можно быстрее.

Я снова повернул, и мой скакун двинулся вверх по холму, самой удаленной от беговых дорожек, трибун и прочих сооружений точке.

Что же теперь?

На парковке у ипподрома меня ждет неприметная темно-синяя машина. Но вот проблема: ключи от нее вместе с мобильником и бумажником остались в кармане плаща, который я, не думая ни о чем плохом, повесил на крючок у двери в ложе Шеннингтона.

Затем я заметил, как из-за изгороди, неподалеку от того места, где я вырвался на беговую дорожку, выехал автомобиль. Мигая фарами, он неспешно продвигался по траве в том направлении, откуда я пришел.

Вот еще один автомобиль выехал на траву, но двинулся в противоположном направлении.

Обе машины двигались неспешно, объезжая территорию по кругу.

Но кто там, в этих машинах? Шеннингтон со своими громилами, или же полиция, или сотрудники охраны ипподрома? «Наверное, – подумал я, – тренер лошади, на которой я сейчас скачу, был далеко не в восторге, обнаружив, что скакуна его увели и что он бегает сейчас где-то в темноте».

Одно я знал точно: мне никак нельзя оставаться на одном месте. Иначе меня рано или поздно заметят и схватят. И я вовсе не собирался слишком близко подпускать к себе эти машины, по крайней мере, до тех пор, пока не буду твердо уверен, что Шеннингтона с громилами в них нет.

В отличие от американских ипподромов беговая дорожка в Челтенхеме представляет собой не простой овал, но две отдельные дорожки, как бы перехлестывающие друг друга, с дополнительной петлей на конце одной из них. Центральная часть использовалась для скачек по пересеченной местности. Так что этим двум машинам вряд ли удастся загнать меня в угол. Разве только я допущу небрежность, но на сегодня, твердо решил я, с меня небрежностей хватит.

Я выждал, следя за тем, по какой части дорожки двинется одна из машин, и, дождавшись, двинулся на лошади по другой. К этому времени уже окончательно стемнело, и люди, сидевшие в машинах, никак не могли меня увидеть, если, конечно, я не попаду в свет фар.

Затем я вдруг с неудовольствием заметил, что на ипподром выехали еще три автомобиля, два направились прямехонько ко мне, третий начал объезжать петлю против часовой стрелки. Что еще хуже, в свете их фар я разглядел фигуры людей, выстроившихся цепочкой в центре трека, они начали обходить поле в поисках лошади или меня.

Нет, вряд ли это люди Шеннингтона. Наверное, все они, по большей части, хорошие ребята, кавалерия, примчавшаяся мне на помощь. Но как знать? Я просто не мог позволить себе ошибиться.

Я решил, что теперешняя моя позиция безнадежна и что это только вопрос времени, когда меня заметит кто-то из людей, сидящих в машинах, или тех, кто продвигается пешком. Я тронул лошадь, она послушно засеменила к самому краю территории ипподрома. Я высматривал выход, но кругом, насколько хватало глаз, тянулась металлическая сетчатая ограда высотой футов в пять, не меньше, призванная не пускать на ипподром безбилетников.

«Наверное, – подумал я, – мне следует привязать лошадь к изгороди и попробовать перелезть через нее». Но тогда брошенная лошадь укажет преследователям место, откуда я бежал, а я до сих пор опасался, что Шеннингтон и его громилы висят у меня на хвосте. Да и потом верхом на лошади все же безопаснее, ведь так я запросто могу обогнать пеших преследователей, и неважно, есть у них пушки или нет.

«С такой шеей я бы не то что на лошадь, и на велосипед садиться не стал бы», – сказал мне хирург, специалист по заболеваниям позвоночника, восемь лет тому назад. Однако я снова сижу верхом на лошади, галопирую в темноте и чувствую себя уверенно и на своем месте. Главное – не вылететь из седла.

Я пустил своего скакуна рысью вдоль изгороди, продолжая высматривать ворота. Пять футов, высоковато, лошади это препятствие не взять, особенно с учетом того, что она устала, замерзла и к этому времени уже давно должна была стоять в теплом стойле. Да и ворота вряд ли помогут. Они наверняка заперты, и понудить лошадь перескочить через них в темноте практически невозможно.

«Клещи» поискового отряда постепенно смыкались; если я не уберусь отсюда как можно быстрей, то точно попаду в ловушку. Я сильно пришпорил лошадь, и она поскакала галопом вдоль изгороди, по направлению к северному окончанию беговой дорожки и петле, которую она там образовывала. Я страшно боялся, что мой скакун вдруг споткнется или, не дай бог, провалится копытом в кроличью норку.

И по-прежнему безуспешно искал глазами выход или дырку в этой бесконечной изгороди. И уже начал думать, что единственным правильным решением было бы повернуть назад и попробовать прорваться на автостоянку, но выстроившиеся в линию преследователи приближались, и шансы осуществить эту задумку через минуту будут равны нулю.

И вот наконец сетчатая изгородь уступила место живой, и я разочарованно заметил, что эта живая изгородь вовсе не низенькая, через которую легко перескочить, а являет собой настоящие джунгли, плотное переплетение ветвей боярышника и черной смородины. Я скакал вдоль нее и вдруг увидел проем. Мы с лошадью легко проскочили в него и оказались на вертолетной площадке, ее использовали для посадки винтокрылых машин во время Фестиваля.

Я тронул лошадь в обратном направлении, теперь от глаз преследователей меня укрывала изгородь. Здесь царила непроницаемая чернильная тьма, даже отблеска фар не было видно, и ориентироваться стало трудно. Мы с лошадью медленно продвигались вперед, слепой вел слепого. Животное подо мной, наверное, тоже недоумевало, не понимало, куда идти, но натренировано было неплохо и откликалось на каждую мою команду.

– Давай, мальчик, – тихо шепнул я скакуну на ухо. – Хороший мальчик, умница.

Но вот мелькнули огоньки деревни Престбери. Должно быть, впереди изгородь была не такой плотной.

И тут вдруг мне показалось, кто-то кашлянул. Я осторожно натянул поводья, лошадь послушно остановилась и стояла. Я вслушивался в тишину.

Может, показалось?

Человек кашлянул снова. А потом крикнул что-то на незнакомом мне языке. Он находился по другую сторону изгороди, а вот насколько далеко от меня – определить никак не удавалось. Ему ответил второй, тоже на иностранном языке, тот, похоже, находился значительно дальше.

Это наверняка подручные Шеннингтона.

Я затаил дыхание и взмолился о том, чтоб лошадь не выдала нашего местопребывания.

Напрягаясь, прислушивался к их разговору, потом показалось, что ближний ко мне мужчина двигается, но я далеко не был в том уверен.

И тут на помощь мне пришел дождь.

Вроде бы приутихший, он полил с новой силой, тяжелые холодные капли ползли прямо за воротник. Но мне было плевать. Теперь в шуме дождя я больше не слышал голосов мужчин, но одновременно это означало, что и они не услышат, куда я двинусь дальше.

Я еле слышно прищелкнул языком и тихонько тронул лошадь каблуком. А потом наклонился и шепнул ей на ухо:

– Пошли.

И вот наконец мы добрались до ворот, и они оказались не заперты.

Я спешился, провел через ворота лошадь, потом закрыл их.

А затем вдруг впереди вспыхнул свет, затопив все вокруг ослепительным сиянием. Это напугало лошадь, она резко метнулась в сторону, поводья вырвались у меня из рук.

Черт!..

– Эй, мальчик, – спокойным тихим голосом окликнул я своего скакуна. – Хороший мальчик. Иди сюда. Ко мне. – И я протянул руку к испуганному животному, но оно нервно вскинуло голову и громко заржало. – Хороший мальчик, – повторил я, продолжая продвигаться к воротам, к тому месту, где, дрожа всем телом, стоял скакун. И приблизившись, резко ухватился за поводья, но тут лошадь заржала снова.

Интересно, слышали они или нет? Видели ли свет?

Свет, о котором шла речь, исходил от сигнализационного устройства, прикрепленного на крыше деревянного сарая, под ним находился датчик движения.

Я огляделся по сторонам. Мы находились во дворе фермы, за сараем виднелись и другие строения.

А потом вдруг откуда-то справа донесся свист.

И от этого звука у меня мурашки пошли по коже, мелкие волоски на руках и шее встали дыбом. Я знал этот звук. Узнал потому, что совсем недавно слышал его на Личфилд-гроув. Так свистели пули, пролетающие мимо, в опасной от меня близости. Вот просвистела и вторая, с глухим чмокающим звуком вонзилась в деревянную планку всего в нескольких дюймах от моего лица. И еще я слышал крики на непонятном мне языке. «Время действовать, – подумал я, – причем быстро».

Я дернул за поводья, повел лошадь за собой, и мы свернули за угол сарая, подальше от этих криков. Еще одна пуля просвистела мимо и затерялась где-то в ночи.

Я решил привязать лошадь где-нибудь и оставить, передвигаться дальше пешком, счел, что это безопаснее, но затем решил, что этот план не годится. Если преследователи подобрались так близко, что открыли огонь, стало быть, им не составит особого труда догнать меня. Мне нужна была лошадь, нужна была скорость, чтобы удрать от них.

Я вставил левую ногу в стремя, подтянулся и вскочил в седло, взял поводья и снова тронулся в путь. Пока лошадь трусцой бежала по двору, я заметил еще несколько огоньков системы сигнализации, но теперь лошадь вела себя спокойнее, чувствовала хозяина на спине, что придавало ей уверенности. Мы проехали через ярко освещенный двор, затем оказались на длинной дорожке, которая сворачивала куда-то и исчезала во тьме. И вот вскоре впереди я увидел свет фар автомобиля, быстро проезжающего справа налево, и понял, что мы находимся недалеко от шоссе, что пролегало рядом с деревней Винчкомб.

Огоньки сигнализации остались позади, под покровом тьмы я пришпорил лошадь, и она устремилась вперед.

Приблизились к шоссе. Так, куда же теперь поворачивать?

Я понимал, что должен свернуть вправо, к деревне под названием Престбери и Челтенхему. Потому что тогда смогу попасть в полицейский участок Челтенхема. Там я буду в безопасности, и старший инспектор Флайт сможет наконец допросить меня.

Я даже представил, каким должен быть оптимальный маршрут.

Ведь я вырос в деревне Престбери, знал здесь все углы и закоулки, знал, где срезать, чтобы попасть кратчайшим путем в центр Челтенхема. Я полжизни проделывал этот путь пешком или на велосипеде. И еще я знал все пустынные объездные дороги и безлюдную в это время суток тропинку через Питвиль-Парк, мимо знаменитой насосной станции, благодаря которой Челтенхем получил статус спа-курорта. Затем – через рекреационную зону Тома Тейлора, а дальше вниз, мимо огородов Гарднер-Лейн, где еще мальчишкой я играл со своими школьными друзьями. Там, где это возможно, буду стараться, чтоб лошадь скакала по твердой поверхности или по траве, на всем пути к Суиндон-роуд, что находилась неподалеку от челтенхемского родильного дома, где вот уже почти тридцать лет тому назад я появился на свет.

А затем можно будет проехать мимо железнодорожной станции и уже оттуда – по широкой обсаженной деревьями улице, где стояла церковь Христа, к цели моего назначения, Лэндсдаун-роуд.

«Да, – подумал я, – лучше всего свернуть вправо, к полицейскому участку».

Но вместо этого я свернул влево, к Вудменкоуту и Клаудии.

Как я мог допустить такую глупость, сказать Шеннингтону, что она поехала к моей матери? Если именно он отправил тогда ко мне того убийцу с пистолетом – а я ничуть не сомневался, что так и было, – тогда он точно знает, где находится коттедж мамы. Тогда это лишь вопрос времени, когда он доберется до Клаудии, нападет на нее.

Я надеялся попасть туда первым.

К счастью, в этот дождливый темный вечер дорога была пуста. Лишь пару раз мне пришлось свернуть с нее на мокрую траву, пропуская пролетающие мимо машины. Ни одна из них не сбросила скорость. А так мы почти все время скакали по дороге. Слишком опасно для лошади передвигаться в темноте по обочине – нога может провалиться в дренажную канаву.

Однако вскоре я с тревогой заметил, что цоканье копыт по асфальту звучит, пожалуй, слишком громко на фоне царившей кругом тишины. «Так что безопаснее, – подумал я, – прибавить ходу или пробираться вперед тихо, тайком?» Наверняка тот же вопрос задавали себе военные стратеги со дня изобретения армий.

Я выбрал скорость, но, приблизившись к деревне Саутхем, снова замедлил ход, стараясь по мере возможности, чтоб лошадь тихо ступала по траве. Несмотря на поздний час и проливной дождь, стук копыт лошади, особенно скачущей во весь опор, вполне мог привлечь внимание людей, выманить их из дома посмотреть, что же происходит в столь неурочное для скачек время. А мне вовсе не хотелось останавливаться и пускаться в объяснения.

И вот мы с лошадью благополучно проехали через деревню Саутхем, не привлекая ничьего внимания – ну разве что любопытные взгляды кота, вышедшего на ночную охоту за едой.

От Саутхема до Вудменкоута было чуть меньше мили, и я пустил своего скакуна посреди дороги, прямо по белой разделительной полосе, чтоб лучше ориентироваться в темноте. Дождь понемногу стал стихать, но мне было без разницы – я уже успел промокнуть до костей и продрогнуть.

Я скакал по краю деревни, приближаясь к тому месту, где стоял коттедж мамы.

Ее улочка образовывала четвертое ответвление от перекрестка, и я как раз приближался к нему, как вдруг с другой дороги выехала машина и свернула прямо в нужную мне сторону. Очевидно, что она направлялась к коттеджу мамы, потому что никаких других домов там не было.

Я пришпорил лошадь и помчался туда по траве, чтоб заглушить стук копыт.

Примерно на полпути к дому я соскользнул со спины лошади, привязал ее к дереву и тихо, но быстро двинулся вперед пешком. Свернул и пошел дальше, стараясь держаться в тени живой изгороди.

И почти сразу же увидел мамин дом и Шеннингтона, стоявшего у входной двери. Я сразу узнал его, лицо освещала лампа на крыльце. Я начал медленно подкрадываться к нему по траве.

– Виконт Шеннингтон, – громко сказал он. – Мы виделись сегодня на скачках.

– Что вам надо? – услышал я приглушенный голос Клаудии из-за двери.

– Хочу вернуть мистеру Фокстону его плащ, – ответил Шеннингтон. – Забыл его у меня в ложе по чистой рассеянности. – И действительно, через руку у него был перекинут мой плащ.

«Не открывай, Клаудия, – взмолился я про себя. – ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО НЕ ОТКРЫВАЙ ЕМУ ДВЕРЬ!»

Но она, разумеется, открыла. Я услышал, как щелкнул замок.

Стоит Шеннингтону оказаться в доме – и никаких шансов у меня больше нет. Он приставит нож ей к горлу или же ствол пистолета к виску и может диктовать мне свои условия. Вот уж действительно овечка для заклания, иначе не скажешь.

Единственный вариант – это действовать решительно и быстро.

И вот, как только распахнулась входная дверь, я, низко пригибаясь, пробежал по дорожке из гравия и набросился на него. Заслышав шум, он обернулся, но я не дал ему времени среагировать.

В школе, несмотря на малый рост, я был постоянным членом команды регби, и роль моя сводилась к отбиранию и перехватыванию мяча.

Я успел перехватить Шеннингтона чуть выше колен с такой резкостью и силой, что тотчас сбил с ног.

И оба мы покатились по земле. Причем он упал первым, а я сверху, и вся сила удара пришлась на него.

Шеннингтону было глубоко за шестьдесят, я – вдвое моложе, к тому же отчаяние и гнев придавали мне сил.

Так что шансов у него практически не было.

Я быстро вскочил и уселся на него верхом, запустил пальцы ему в волосы и окунул головой в глубокую лужу, образовавшуюся от дождя. «Интересно, как это ему понравится, – со злорадством подумал я, – лежать с лицом, погруженным в холодную грязную воду?»

Испуганная и растерянная Клаудия так и застыла в дверях.

– Ник, – крикнула она. – Ник, прекрати! Перестань сейчас же! Остановись! Ты его утопишь!

– Этот человек пытался меня убить, – прошипел я, не ослабляя хватки.

– Но это не значит, что ты должен его убивать, – сказала она.

Я нехотя отпустил его волосы и перевернул на спину. Губы у Шеннингтона посинели, и я никак не мог понять, дышит он или нет. Одно я знал наверняка: ни за что на свете не стану делать ему искусственное дыхание «рот в рот». При одной только мысли об этом меня затошнило.

– У него пистолет, – сказала вдруг Клаудия, и в голосе ее снова звучал страх.

Он лежал на нем.

Я наклонился и вытянул пистолет за ствол.

Затем оставил Шеннингтона лежать там, где он упал, и вошел в дом позвонить в полицейский участок Челтенхема.

– Нельзя ли переговорить со старшим инспектором Флайтом? – спросил я офицера, снявшего трубку. – Передайте ему, я хочу сдаться.

– И что же вы такое натворили? – осведомился он.

– Спросите старшего инспектора Флайта, – ответил я. – Он хочет меня арестовать.

– Но его сейчас нет, – сказал офицер. – Какой-то чертов кретин угнал лошадь во время скачек, и всех наших людей отправили на поиски.

– А вот тут я смогу вам помочь, – сказал я. – Лошадь, о которой идет речь, стоит привязанная к дереву у дома моей матери в Вудменкоуте.

– Что?!

– Лошадь рядом с домом, где я сейчас нахожусь, – пояснил я.

– Как, черт побери, она туда попала?

– Просто я на ней прискакал, – ответил я. – Думаю, я и есть тот самый чертов кретин, которого все ищут.

Глава 21

Старшему инспектору Флайту было не до смеха. Он лично потратил больше часа, прочесывая в темноте грязные дорожки ипподрома в поисках лошади. При этом на нем были его лучшие дорогие кожаные туфли, мало того, он весь промок до нитки. Он долго и нудно объяснял мне, что плащ на нем, по идее, должен был быть водонепроницаемым, но, как выяснилось, этот предмет одежды его сильно подвел.

– Меня так и подмывает засадить вас в камеру и выбросить ключи от нее, – громко заявил он.

Мы находились в одной из комнат для допросов в полицейском участке Челтенхема.

– Как состояние виконта Шеннингтона? – осведомился я, игнорируя его последнюю ремарку.

– Пока жив, – ответил он. – Но всего лишь пока. Отправили в больницу, врачи им занимаются. Врачи «Скорой» сделали искусственное дыхание, но, похоже, с сердцем у него проблемы.

Как у брата.

– И еще доктор сказал, что если даже он и выживет, мозговая деятельность вряд ли восстановится, слишком уж долго он был лишен доступа кислорода.

«Ужас, – подумал я. – Нет, только не это!»

– Так вы говорите, что просто сшибли его с ног приемом из регби и не заметили, что рот и нос пострадавшего находятся в воде?

– Именно так и было, – ответил я. – Подумал, что он просто вырубился от удара при падении. Только потом проверил, и Клаудия оказалась права, он действительно лежал лицом в луже. Ну и тогда, конечно, я перевернул его на спину.

– А вам не пришло в голову сделать ему искусственное дыхание? – спросил Флайт.

Я молча смотрел на него.

– Нет, – ответил он за меня. – Теперь понимаю, в чем тут проблема.

– Вот именно, проблема, – сказал я. – Этот человек пришел меня убить. Так к чему мне стараться спасать его? Чтоб он пришел еще раз?

– Ну, знаете, люди могут подумать, вы пренебрегли своим долгом человека и гражданина.

– Пусть себе думают, – отмахнулся я. – В том, что случилось с Шеннингтоном, виноват он сам. Вы видели пистолет. Он не в гости попить чаю пришел.

Флайт взглянул на настенные часы. Было уже далеко за полночь.

– Ладно, продолжим завтра с утра, – зевнув, сказал он.

– В одиннадцать я должен быть в Паддингтон-Грин, – напомнил ему я.

– Я тоже, – кивнул Флайт. – Вот по дороге и поболтаем.

Встреча в полицейском участке Паддингтон-Грин продолжалась два часа. Кроме меня, на ней присутствовали четыре офицера полиции, старшие инспекторы Томлинсон и Флайт, инспектор Лондонского подразделения полиции по борьбе с экономическими преступлениями, а также суперинтендант Иринг, председательствовавший на этом собрании, поскольку был старшим по званию.

По его просьбе я начал с самого начала, обрисовал события в хронологическом порядке, начав с того дня, как на глазах у меня на ипподроме в Эйнтри был застрелен Геб Ковак, и закончив описанием событий вчерашнего вечера на скачках в Челтенхеме, а затем – у коттеджа моей матери в Вудменкоуте. Впрочем, при этом я не вдавался в более мелкие детали, к примеру, не стал описывать, как окунал Шеннингтона головой в лужу.

– Виконт Шеннингтон, – сказал я, – судя по всему, отчаянно нуждался в деньгах. И все это – благодаря пагубному своему пристрастию к азартным играм. У него накопились огромные долги, и чтоб решить эту проблему, он выделил из семейного трастового фонда Робертсов пять миллионов фунтов, с тем чтоб привести в действие механизм выдачи грантов Евросоюзом. Он даже брата родного обманул, всеми силами старался убедить его в выгодности предприятия, чтоб тот согласился инвестировать в несуществующий проект.

– Возможно, он просто хотел выгодно вложить семейные деньги, – заметил старший инспектор Флайт. – Ну а уже позже созрел план обмана, когда он обнаружил, каким способом можно получить эти гранты.

– Возможно, – кивнул я. – Но, скорее всего, вначале возникла идея украсть эти гранты, и Шеннингтон вышел с предложением помочь отстающей промышленности Болгарии, внести изначальную часть и уже затем оттяпать огромный куш.

– Но ведь не в одиночку же он все это провернул? – заметил Томлинсон.

– Конечно, нет, – сказал я. – Я видел электронную переписку между ним и неким Юрием Джорамом из Еврокомиссии в Брюсселе, а также с Димитром Петровым из Болгарии.

– Как и где именно вы это видели? – перебил меня Томлинсон.

– В компьютере Грегори Блэка, – ответил я. – Он скопировал эту корреспонденцию.

– А кто такой Грегори Блэк? – тут же спросил офицер из подразделения по борьбе с экономическими преступлениями.

– Один из главных партнеров «Лайал энд Блэк», фирмы финансовых консультантов, где я работаю. – «Или работал», – подумал я.

– И вы считаете, что он причастен к этому делу? – спросил офицер.

– Я могу лишь догадываться. Но считаю, что, по всей вероятности, Грегори Блэк и нашел Шеннингтона для Джорама и Петрова. Им нужен был человек, могущий инвестировать пять миллионов фунтов в проект, чтобы затем вытянуть куда более серьезную сумму из Евросоюза. Шеннингтон был клиентом Грегори, самой подходящей кандидатурой на эту роль. Ведь он контролировал богатый семейный трастовый фонд и одновременно был разорен, отчаянно нуждался в деньгах, чтоб расплатиться с долгами. И Грегори это знал. Как правило, финансовые консультанты посвящены в самые интимные тайны своих клиентов. Особенно те, что связаны с их материальным положением.

– Но при чем здесь смерть Геба Ковака? – спросил старший инспектор Томлинсон. Его заботило прежде всего именно это.

– Геб Ковак получил доступ к файлам, к электронной переписке между Джорамом и Петровым, и случилось это буквально за несколько дней до его гибели. А Грегори Блэк, судя по всему, узнал об этом, поскольку имя Геба фигурировало в списке последних сотрудников, имевших доступ к данному файлу. Я сам его видел. Наверное, Геб начал задавать неудобные вопросы о проекте, что его и погубило.

Тут я почувствовал, что убедить их не удается.

– Помните, – добавил я, – речь здесь идет об огромных деньгах. Сто миллионов евро! Даже если разделить на четыре части, получится очень приличная сумма на каждого, и защищать такой куш стоит.

Я заметил, как они производят нехитрые математические вычисления в уме.

– К тому же, – продолжил я, – на прошлой неделе Грегори Блэк точно знал, где я нахожусь, и кто-то попытался убить меня. И теперь считаю, что Шеннингтон изменил свое решение, согласился встретиться и поговорить со мной, даже пригласил к себе в ложу, лишь потому, что я не появлялся у себя в конторе. Да вчера он сам практически признался в этом. Сказал, что меня трудно убить потому, что я не появляюсь в том месте, где должен был бы появиться. Так вот, в понедельник утром Грегори Блэк ждал меня в конторе, я должен был прийти на собрание. И теперь я просто уверен, что если б пошел, то меня убили бы. Наверное, и до дверей офиса не добрался бы. Пристрелили бы где-то на улице. Убили в людном месте, на глазах множества свидетелей, как Геба Ковака в Эйнтри.

– Думаю, теперь самое время еще раз поговорить с мистером Грегори Блэком, – сказал старший инспектор Томлинсон. – Хорошо запомнил его еще по предыдущей нашей встрече.

«Да, – подумал я, – он тоже наверняка запомнил».

Затем последовало краткое обсуждение на тему того, кто из присутствующих обладает достаточными юридическими полномочиями для ареста подозреваемого и на каких основаниях. И вот наконец было решено, что эту честь предоставят инспектору Баттену из отдела лондонской полиции по экономическим преступлениям: ведь город Лондон – это его епархия. Однако все хотели присутствовать при этом событии, и вот все три полицейских автомобиля отправились по адресу Ломбард-стрит, 64, где к ним присоединилась еще и четвертая – с подкреплением из бойцов в униформе.

Мы подъехали к конторе пятнадцать минут четвертого. Грегори уже должен был вернуться после сытного ленча в ресторане. «Остается надеяться, – подумал я, – что он напоследок подкрепился основательно. Ибо в том месте, куда его отправят, не будет ни паштета из гусиной печени, ни филе миньон в тесте».

– Чем могу помочь? – спросила миссис Макдауд вошедших в приемную полицейских. Потом увидела меня, и глаза ее удивленно расширились. – О, мистер Николас, эти люди с вами?

Инспектор Баттен даже не взглянул на нее.

– Где тут у вас мистер Грегори Блэк? – громко спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Сейчас я ему позвоню, – нервно ответила миссис Макдауд, она явно растерялась при виде такой толпы, наводнившей приемную.

– Нет! – рявкнул Баттен. – Просто скажите, где он.

И тут в коридоре показался Грегори.

– Вот он, – пискнула миссис Макдауд и указала пальцем.

Детектив не стал терять времени даром.

– Грегори Блэк, – начал он, подойдя и взяв Грегори за руку, – вы арестованы по подозрению в сговоре, имеющем целью крупные финансовые махинации, а также по подозрению в покушении на убийство. Вы можете хранить молчание, но молчание в суде, который состоится позже, отказ отвечать на вопросы может осложнить вашу защиту. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в качестве улик.

Грегори был потрясен.

– Но это просто безумие какое-то, – пробормотал он. – Я ничего такого не делал.

И тут он заметил меня.

– Твоих рук дело? – завопил он и начал угрожающе надвигаться на меня. – Еще одна из твоих дурацких шуточек?

– Убийство – это вам не шутки, – сказал инспектор Баттен. – Уведите его.

Подошли два офицера в униформе и, не обращая внимания на громкие протесты Грегори, надели на него наручники. А потом вывели его из приемной и втолкнули в лифт.

Я хорошо представлял, что он сейчас чувствует.

– Что тут, черт возьми, происходит? – в приемной появился Патрик, судя по всему, привлеченный шумом. – И что делают здесь все эти люди?

– Пришли сюда арестовать мистера Грегори, – невозмутимо ответила миссис Макдауд.

– Арестовать Грегори? Но это просто дикость какая-то! За что?

– По обвинению в сговоре с целью мошенничества и в сговоре с целью убийства, – ответил детектив Баттен.

– Мошенничество? Убийство? Кого он убил? – спросил Патрик полицейских.

– Никого, – ответил Баттен. – Мистер Блэк был арестован по подозрению в сговоре с целью убийства.

Но Патрик не унимался.

– И кто же он, тот человек, в сговоре с целью убийства которого он обвиняется?

– Я, – и я шагнул вперед.

Патрик молчал. Стоял и просто смотрел на меня.

Позже тем же днем жизнь в фирме «Лайал энд Блэк» по адресу Ломбард-стрит, 64 вернулась в свое нормальное русло, если считать нормальным то, что один из старших партнеров этой фирмы был арестован по подозрению в сговоре с целью финансовых махинаций и убийства.

Впервые за две недели я вошел в свой кабинет и увидел, что Рори пересел за стол Геба у окна. Диана осталась на прежнем месте.

– По справедливости, это должна была быть Диана, – сказал я Рори. – У нее больше заслуг, и она над тобой старшая.

– Полчаса назад она получила разрешение занять твое место, – с ухмылкой ответил Рори. – Патрик сказал, ты уже больше не вернешься. – Судя по тону, он был опечален тем, что я все же вернулся.

Диана же тем временем предпочитала хранить молчание. Я открыл окно, впустить в помещение свежий воздух теплого весеннего дня. Сама погода, казалось, говорила о том, что худшее осталось позади.

Возможно, Диане не придется долго ждать, чтобы занять мой стол. Если сам этот стол и должность останутся. Ибо в этот момент я подозревал, что «Лайал энд Блэк» не просуществует как фирма больше недели. Как только разнесутся новости о расследовании финансовых махинаций, все наши клиенты разбегутся, точно крысы с тонущего корабля. Ведь должность финансовых консультантов предполагает в отношениях с клиентами полную доверительность, а о каком доверии может идти речь, если фирма вовлечена в финансовые махинации? Да ни о какой.

Лучший способ разорить банк – это во всеуслышание объявить о том, что положение у него шаткое. Клиенты тут же потеряют к нему доверие и помчатся забирать свои денежки. Выстроятся за ними в очередь на несколько кварталов. И, разумеется, ни один банк не станет держать наличность в сейфах на такой вот пожарный случай. Деньги уже будут одолжены другим клиентам в качестве выплат под залог или предоставления кредита на ведение бизнеса. А потому расплатиться банк не сможет. И по мере того, как станут распространяться слухи о плачевном состоянии дел в банке, все больше вкладчиков будут приходить сюда за своими деньгами, и кризиса не миновать, банк рухнет, как карточный домик. Доверие к банку, выстраивавшееся, возможно, на протяжении столетий, можно разрушить всего за один день. Так было с «Нозерн Рок» в Великобритании, с «Индимак» в США, то же самое произойдет и с нами, причем в нашем случае никакое правительство помогать не станет.

Да, пожалуй, всем нам стоит заняться поисками работы в какой-нибудь другой фирме, но велики ли шансы, что нас туда возьмут после скандала с «Лайал энд Блэк»? Не думаю.

Меня в компьютерном сервере ждали около сотни сообщений e-mail, так и оставшихся без ответа, плюс еще двадцать восемь сообщений на голосовую почту конторы, в том числе от нескольких клиентов, крайне раздраженных тем, что я не явился на встречу с ними. Было здесь и два сообщения из фитнес-клуба, они напоминали, что я должен вернуть им ключ от шкафчика Геба.

– А где ключ? – спросил я Рори.

– Какой еще ключ?

– Ключ, который был приколот над столом Геба.

– Думаю, так и висит, – ответил Рори. – Я просто поменялся с ним местом, и все его вещи вынес в пустой закуток.

Я заглянул в пустующий закуток и проверил. Да, действительно, ключ был приколот к доске для заметок над столом. Я взял его, положил в карман.

Потом уселся за свой стол и стал просматривать почту, особо не вникая в ее содержание. Просто сердце больше не лежало к этой работе.

Если Клаудии удастся победить рак, мы вместе с ней начнем совсем другую жизнь.

Куда более интересную, занимательную и веселую. И менее опасную.

– Ну, я пошел, – сказал я Рори и Диане. Похоже, им не было до этого дела.

Проходя по коридору, мне пришлось переступать через огромные пластиковые мешки, плотно набитые дисками и компьютерами. Отдел по борьбе с экономическими преступлениями деловито упаковывал вещи из кабинета Грегори. Я удивился тому, что они не выставили нас из здания на улицу, чтобы забрать и увезти все. Это наверняка случится позже, пока им просто надо поработать над тем, что есть.

Секретарша в приемной фитнес-клуба страшно обрадовалась, увидев меня.

– Если честно, – сказала она с сильным уэльсским акцентом, – оттуда начало неприятно попахивать, особенно сегодня, ведь погода такая теплая. И некоторым нашим клиентам это, естественно, не нравится. Должно быть, он сложил там насквозь пропотевшую одежду.

Ключ, взятый со стола у Геба, идеально подошел к замку, и я распахнул дверцу.

Мы с секретаршей дружно отшатнулись. «Попахивало» – слабо сказано.

В шкафчике лежал темно-синий рюкзак с тренировочным костюмом, а поверх него – пара некогда белых спортивных туфель. И я подумал, что именно они, а не одежда были источником столь неприятного запаха. Возможно, Геб страдал от какого-то грибкового заболевания ног, вот обувь и провоняла, особенно с учетом того, что пролежала в тесном замкнутом пространстве три недели. Как бы там ни было, но запах стоял ужасно противный.

– Вы уж простите, – сказал я секретарше. – Сейчас избавлю вас от всего этого.

Я сунул туфли в рюкзак, прямо поверх одежды, и распрощался с секретаршей, которая уже начала звонить кому-то и договариваться о дезинфекции всех шкафчиков.

Я двинулся назад по Ломбард-стрит и выбросил рюкзак со всем его содержимым в уличный мусорный бак. Миссис Макдауд вряд ли понравилось бы, если б я притащил все это в контору.

Зашагал дальше, прошел ярдов сто, потом резко развернулся и кинулся назад. Я обыскал все имущество Геба. А вот рюкзаком пренебрег.

Под одеждой в отделении, застегнутом на молнию, в прозрачных пластиковых пакетах для завтраков лежали сто восемьдесят тысяч фунтов, по три тысячи фунтов двадцатифунтовыми купюрами в каждом пакетике. Имелся здесь же и список из девяноста семи фамилий и адресов – все в Америке.

Добрый старина Геб. Всегда был удивительно скрупулезен в делах.

– Мистер Патрик хотел бы вас видеть, – сказала миссис Макдауд, едва я вошел в приемную с перекинутой через плечо сумкой с добычей. – У себя в кабинете, прямо сейчас.

Патрик был не один. У него в кабинете сидела Джессика.

– А, Николас! – воскликнул он. – Заходи, присаживайся. – Я уселся на свободный стул возле окна. – Мы тут с Джессикой решили прикинуть, как обстоят дела. И какие меры следует принять, чтоб как-то поправить положение. Восстановить пошатнувшееся доверие наших клиентов, убедить их в том, что в «Лайал энд Блэк» бизнес идет как обычно.

– Разве он идет как обычно? – спросил я.

– Ну, разумеется, – ответил Патрик. – Почему нет?

«Но это же очевидно, почему», – подумал я. В соседнем кабинете все еще находились полицейские из управления по борьбе с экономическими преступлениями, продолжали собирать улики.

– Нет, – продолжил меж тем Патрик. – Мы не можем позволить этому досадному недоразумению разрушить наш бизнес. Я напишу всем клиентам Грегори, сообщу, что на протяжении какого-то времени буду лично заниматься их портфелями. Это означает, что все мы должны поднапрячься и работать немножко усерднее, чем прежде.

«Интересно, надолго ли нас хватит», – подумал я.

Максимальный приговор за сговор с целью убийства – пожизненное заключение.

– Ну а что с тем болгарским делом? – спросил я.

– Мы с Джессикой только что просмотрели материалы по нему, – ответил Патрик. – Вернее, то, что от них осталось после того, как эта чертова полиция устроила весь этот кавардак и многое унесла.

– И?.. – спросил я.

– Все это выглядит как-то неубедительно, – сказала Джессика.

– В каком смысле – неубедительно? – удивился я.

– Похоже, нет никаких доказательств того, что изначальная инвестиция была получена обманным путем. И что кто-то в фирме имел намерение провернуть незаконную сделку.

«Прикрывает свою задницу», – подумал я.

– Ну а как же гранты Евросоюза?

– Они не имеют никакого отношения к нашему бизнесу, – резко ответил Патрик. – Ни Грегори лично, ни сама фирма «Лайал энд Блэк» не могут отвечать за действия людей из Брюсселя, за тех, кто выдавал гранты без предварительной проверки. Наша фирма занималась исключительно инвестициями из семейного трастового фонда Робертсов, нас всегда заботило выгодное размещение капиталов наших клиентов. К тому же мы не вымогали у них денег. Идея данной инвестиции была выдвинута распорядителем этого фонда.

Должен признать, то был весьма убедительный аргумент, особенно с учетом того, что виконт Шеннингтон был не в состоянии ни подтвердить его, ни опровергнуть. Похоже, я слегка поторопился, сделав столь неутешительные выводы о будущем «Лайал энд Блэк».

– Ну а как же фотографии, которые Грегори показывал полковнику Робертсу? – спросил я. – Те, что якобы доказывали, что завод и дома уже построены?

– Сегодня утром Грегори сказал мне, что снимки эти ему прислал из Болгарии застройщик, человек доверенный, – ответил Патрик. – И что у него не было оснований сомневаться в их подлинности.

– До тех пор, пока Джолион Робертс не стал о них расспрашивать, – вставил я. – Интересно, что же он тогда сделал?

– Грегори сказал, что полковник Робертс не говорил ему, что сомневается в подлинности этих снимков. По словам Грегори, Робертс противоречил сам себе, все время менял мнение во время их последнего телефонного разговора. И без конца извинялся, что только отнимает у Грегори время. Ну и сам Грегори просто не знал, что и думать в конце этого разговора.

Вот в это можно было поверить. В точности так же Джолион Робертс вел себя во время нашей встречи в Челтенхеме. Я еще тогда подумал: «Все же странно, что человек, проявлявший решимость на поле брани, может оказаться столь нерешительным и непоследовательным, когда речь заходит об обвинении друга во лжи и краже у него денег. Наверное, заботился о сохранении своей чести, не хотел потерять лицо».

– Спасибо, Джессика, – сказал Патрик. – Можешь идти к себе работать.

Джессика поднялась и вышла. Я остался сидеть.

– Итак, Николас, – начал Патрик, когда за ней затворилась дверь, – я решил не обращать внимания на твое странное поведение на протяжении последних трех недель, решил начать наши отношения с чистого листа. Так что должность твоя остается за тобой, если ты не передумал продолжить работать с нами. Честно говоря, просто не знаю, что бы мы без тебя делали в такой трудный момент.

«Интересно, – подумал я, – продиктованы ли эти слова верой в мои исключительные способности или оно вызвано суровой необходимостью?»

– Спасибо, – ответил я. – Я подумаю.

– Только думай не очень долго, – сказал Патрик. – Пришла пора выбросить все эти глупости из головы и вплотную заняться работой.

– Эти, как ты выразился, «глупости» не дают мне покоя, – сказал я. – Особенно история с мошенничеством.

– С подозрением в мошенничестве, – поправил меня он. – Если хочешь знать мое мнение, ты не очень-то красиво поступил, отправившись в Оксфорд повидаться с племянником Робертса.

– Быть может, – протянул я.

– Ладно, хватит болтовни, принимайся за работу. У меня тоже дел полно.

Я поднялся и пошел к себе в кабинет.

Меня сильно беспокоил тот факт, что Патрик и Джессика как-то слишком легкомысленно относятся к столь серьезной ситуации.

Геб имел доступ к файлам, и его убили.

Шеннингтон и его головорезы больше знали о моих передвижениях, чем кто бы то ни было, и информацию эту можно было получить только от человека из фирмы.

Что-то здесь не так. Я почувствовал это, потому что волоски на шее и руках встали дыбом. Что-то определенно не так. Очень плохо…

Я достал из ящика стола листок бумаги и скопировал на него записку, найденную в кармане пальто Геба.

«ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ДЕЛАТЬ, ЧТО ГОВОРЯТ. ТЫ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ, И ЖДАТЬ ОСТАЛОСЬ НЕДОЛГО»

Я переписал ее печатными буквами черной шариковой ручкой, чтоб выглядела идентичной оригиналу.

Затем, взяв записку и мобильный телефон, вышел в коридор. Зашел в кабинет к Патрику, плотно притворил за собой дверь.

– Да? – немного удивленный моим неожиданным появлением, спросил он.

Я стоял перед его столом, глядя на него сверху вниз с таким видом, точно впервые как следует разглядел.

– Что ты велел сделать Гебу? – тихо спросил я.

– Ты это о чем? – с усмешкой спросил он.

– Ты написал, что он должен был делать, что ему сказано, – ответил я.

И выложил записку на стол прямо перед ним.

– Так что ты велел делать Гебу?

– Николас, – немного нервно начал он и поднял на меня глаза. – Я не понимаю, о чем ты.

– Прекрасно понимаешь, – угрожающим тоном заметил я. – Ведь это все ты, а не Грегори! Ты изобрел эту мошенническую схему, ты нашел Шеннингтона, готового выдать из семейного трастового фонда пять миллионов фунтов, ты позаботился о том, чтоб все осталось шито-крыто!

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, Николас, – повторил он. Но глаза его выдавали – он все понимал.

– И это ты организовал убийство Геба, – сказал я. – И даже посмел написать ему эту записку, нечто вроде извинения или оправдания. Все любили Геба, в том числе и ты. Но он все равно должен был умереть, ведь так? Потому что имел доступ к файлу Робертсов и сообразил, что происходит. И что сделал ты? Предложил ему долю? Попытался купить его молчание? Но Геб все равно ничего бы этого не принял, верно? Он собирался обратиться к властям. А потому должен был умереть!

Патрик сидел, откинувшись на спинку кресла. Сидел и молча смотрел на меня.

– Ты и меня тоже пытался убить, – продолжил я. – Послал того типа с пистолетом к моему дому в Финчли, и когда не получилось, послал его же к дому моей матери, пристрелить меня уже там.

Он продолжал смотреть на меня через очки с толстыми линзами.

– Но и там тоже не получилось, – сказал я. – И тогда ты решил пригласить меня сюда в понедельник, на встречу с тобой и Грегори. – Я усмехнулся. – Точнее, на встречу со смертью. Но я не пришел, хоть ты и очень старался уговорить меня. А потом я увидел тебя в поезде. И ты сказал: «Поехали ко мне домой, прямо сейчас, там все и решим». И если б я принял приглашение, меня бы уже не было в живых, верно? – Я сделал паузу, посмотрел на него. Патрик по-прежнему молчал. – А потом вдруг Шеннингтон передумал, согласился поговорить со мной, пригласил к себе в ложу на скачках. И все это с одной целью – завершить начатое.

– Николас… – Патрик наконец обрел дар речи. – Что за чушь ты несешь?

– Никакая это не чушь! – отрезал я. – Я ведь не говорил тебе, что ездил в Оксфорд, встретиться с племянником мистера Робертса. Вообще-то, я специально не сказал тебе об этом, чтоб никто не узнал о моих перемещениях. Я ведь только что сказал тебе, что говорил с ним. Но мы могли поговорить и по телефону. Это ведь Шеннингтон рассказал тебе, что я ездил в Оксфорд и встречался с его сыном, верно? И ты только что проболтался.

– У тебя нет никаких доказательств. – Он решил сменить тему.

– Разве тебе не известно, что с бумаги можно снять отпечатки пальцев? – спросил я и осторожно приподнял копию записки за уголок.

Откуда ему было знать, что оригинал уже проверили в криминалистической лаборатории полиции Мерсесайда и что на нем были обнаружены только мои и Геба отпечатки пальцев.

Он немного сгорбился и смотрел в стол.

– Так о чем именно сожалел Геб? – спросил я.

– Он сказал, что сожалеет о том, что узнал все это, – вздохнув, ответил Патрик. – Я проявил непростительную небрежность. Сглупил, оставил документ у ксерокса. Геб его там и нашел.

– И что же ты велел ему сделать? – вот уже в третий раз спросил его я.

– Принять то, что ему предлагают, – ответил Патрик и поднял на меня глаза. – Но он вдруг захотел больше. Гораздо больше. Слишком много. Не по чину.

Очевидно, что и Геб был далеко не святым.

– И ты решил его убить.

Он кивнул.

– Геб оказался набитым дураком, – злобно пробормотал он. – Мог бы принять мое предложение. Очень щедрое предложение. И ты можешь получить столько же. Миллион евро.

– Меня от тебя тошнит, – сказал я.

– Два миллиона, – быстро сказал он. – Я сделаю тебя богачом.

– Деньги, омытые кровью, – пробормотал я. – Значит, такова сегодня цена за сокрытие мошенничества и убийства?

– Послушай, – начал он. – Мне страшно жаль, что так вышло с Гебом. Я любил этого парня, был категорически против его убийства. Но они не послушали. Настояли.

– Они? – спросил я. – Не иначе как Юрий Джорам и Димитр Петров?

У него даже челюсть отвалилась.

– Да, да, – кивнул я. – Полиция знает о Джораме и Петрове, это я им рассказал. Я им все рассказал.

– Ах ты мразь! – с ненавистью воскликнул он. – Жаль, что Петров не пристрелил тебя тогда вместе с Коваком!

Все это время я держал мобильник в левой руке. Это был один из новомодных навороченных смартфонов, в многочисленные функции которого входила и диктофонная запись.

И я записал каждое слово, произнесенное им.

Надавил на кнопки и воспроизвел конец нашей беседы. Патрик так и окаменел, сидя в кожаном кресле, слушал и смотрел на меня с ненавистью и страхом.

«Жаль, что Петров не пристрелил тебя тогда вместе с Коваком».

Голос из крохотного динамика имел какой-то металлический призвук, но в том, что принадлежит он именно Патрику Лайалу, сомнений не было.

– Мразь, ублюдок, – снова пробормотал он.

Я взял записку со стола, сложил ее, вышел в коридор и направился к себе в кабинет звонить старшему инспектору Томлинсону. Но едва успел снять трубку, как с улицы донесся пронзительный крик.

Я высунулся из окна.

Патрик лежал лицом вверх посреди тротуара, вокруг головы уже начала расплываться лужица крови.

Он выбрал кратчайший путь на волю из своего кабинета на четвертом этаже.

Из окна – прямо вниз головой.

И разбился насмерть.

Эпилог

Через шесть недель мы с Клаудией отправились на похороны Геба Ковака, которые должны были состояться в крематории Хендона. Коронер из Ливерпуля наконец-то выдал разрешение.

Всего присутствовали пятеро скорбящих, считая нас с Клаудией.

Из Чикаго прилетела Шерри, собиралась забрать прах брата и увезти его в Штаты. Накануне мы с ней посетили нотариальную контору «Парс Бин энд К°», что неподалеку от Флит-стрит, чтобы получить копии письменных показаний под присягой для суда, который затем должен был утвердить изменения в воле покойного. После чего уже не я, а она, его сестра-близнец, должна была стать единственной наследницей его состояния и имущества. Уверен, Геб хотел бы именно этого. Что до меня, то я оставался его душеприказчиком – с тем чтоб завершить сделку по продаже квартиры и предпринять еще целый ряд шагов, довольно необычных.

Я написал всем американцам по адресам, найденным в темно-синем рюкзаке Геба, уведомляя их о безвременной его кончине. А также о том, что их хитрая схема по использованию его кредитных карт для ставок в Интернете приказала долго жить. Я также заверил их, что они могут не беспокоиться, к властям я обращаться не стану, и они уже больше не услышат обо мне до конца своих дней. И еще я не забыл предупредить их, что также не желаю больше о них слышать, пусть даже деньги, выплаченные ими авансом Гебу, теперь пропали навсегда. Затем я потратил наличность, обнаруженную в рюкзаке, оплатив все долги по кредиткам, и, используя полученное от коронера письменное распоряжение, закрыл все счета.

Из Мерсесайда на похоронную церемонию прибыл старший инспектор Томлинсон, в часовне он расположился перед Клаудией и мной, одетый все в тот же скверно сидящий костюм, который был на нем в день нашего знакомства, в конторе «Лайал энд Блэк». С тех пор не прошло и трех месяцев, но мне казалось – целая вечность.

Компании «Лайал энд Блэк» больше не существовало.

Грегори Блэка довольно быстро выпустили, полиция не имела к нему претензий, но он предпочел пораньше выйти на пенсию. Без Патрика ему не хватало ни сил, ни инициативы продолжать бизнес. Он прислушался к совету своего врача-кардиолога и окончательно осел в Суррее, в собственном доме с большим садом.

Я же поспешил уволиться еще раньше, прежде чем меня уволят, и в последний раз вышел из здания по Ломбард-стрит, 64 еще до того, как прибыли врачи «Скорой», отскребать безжизненное тело Патрика от тротуара.

Я так до сих пор еще и не понял, чем займусь дальше, продолжал жить на свои сбережения и заботиться о Клаудии.

Все дружно поднялись со своих мест пропеть гимн «Господь – мой пастырь», и я взял Клаудию за руку.

Нелегкими выдались для нее последние шесть недель. Она прошла два курса химиотерапии и совершенно облысела. А потому пришлось ей сегодня накинуть на голову шаль, просто чтоб любопытные не пялились. Сколь ни покажется странным, но больше всего огорчала ее не потеря волос на голове, а потеря роскошных густых и длинных ресниц, которые тоже выпали.

Тем не менее мистер Томик, онколог, был доволен прогрессом в лечении и уверял, что двух курсов химиотерапии вполне достаточно. Последний раз на осмотре он заявил нам следующее: «Мы же не хотим, чтоб теперь ваша способность к деторождению пострадала, верно?»

Так что нам оставалось лишь ждать и смотреть, как пойдет дальше. Когда у человека рак, никаких гарантий не существует.

Пятым скорбящим на церемонии оказалась миссис Макдауд, она прибыла буквально за минуту до того, как работники похоронного бюро внесли в часовню простой дубовый гроб с телом Геба. «Интересно, – подумал я, – откуда она узнала о похоронах? Впрочем, наша миссис Макдауд всегда все знала».

Я поднялся на возвышение сказать о Гебе несколько слов. Казалось неправильным, что он сейчас уйдет от нас навсегда, и никто не отметит, какой след он оставил на этой земле.

Я изо всех сил пытался представить лицо человека, лежащего сейчас передо мной в закрытом деревянном гробу. Разгадка тайн его жизни странным образом сблизила нас, и теперь, после смерти, Геб казался мне большим другом, чем был до этого.

Вообще-то, я не слишком понимал, что положено говорить в таких случаях, а потому произнес несколько банальных фраз на тему того, как Геб любил жизнь, как старался помочь другим, менее удачливым, чем он. Правда, не стал упоминать о том, что этим «другим» он помогал довольно оригинальным образом, нарушая закон Соединенных Штатов, запрещающий азартные игры и ставки по Интернету.

Вся церемония заняла меньше двадцати минут. Шерри тихо плакала, все остальные встали и молча наблюдали за тем, как священник нажал на потайную кнопку, и красные шторы задвинулись, скрыв из вида гроб с телом моего коллеги, друга, моего расточительного и одновременно алчного товарища.

А потом все мы впятером вышли из часовни под теплые лучи июньского солнца.

Клаудия и миссис Макдауд, как могли, утешали Шерри, мы же с инспектором отошли в сторонку.

– Европейский Союз начал внутреннее расследование, – сказал Томлинсон, – всей этой истории с электроламповым заводом в Болгарии.

– Арестовали кого-нибудь? – спросил я.

– Пока нет, – ответил он. А потом добавил: – Только между нами. Не думаю, что вообще кого-то арестуют. У меня была встреча с администратором Европейского суда аудиторов. Из его слов я понял: он считает, что сто миллионов евро – не такая уж и большая потеря, чтоб о том стоило беспокоиться. Ну, как вам это нравится? На сто миллионов евро можно построить новую больницу в Ливерпуле, несколько новых школ.

– А кстати, что слышно о Шеннингтоне? – спросил я.

– Без изменений, – ответил Томлинсон. – И лично я сомневаюсь, что наступит улучшение. По словам врачей, он вошел в так называемое «стабильно-вегетативное состояние». Ну, нечто среднее между полукомой и полубодрствованием.

– И каковы прогнозы?

– Они считают, что улучшение вряд ли возможно, а потому предстать перед судом он не в состоянии. В случаях сильного повреждения мозга за пациентом обычно наблюдают в течение года. И если признаков улучшения не просматривается, врачи, как правило, рекомендуют близким больного дать согласие на отключение искусственного питания и позволить человеку умереть.

«Так что Бену Робертсу предстоит через несколько месяцев принять нелегкое решение, – подумал я. – Все же интересно, как повлияют поступки отца на его планы сделать карьеру в политике? Ведь вскоре, раньше, чем предполагалось, он сможет унаследовать титул графа Бэлскота».

– Вам удалось установить личность убитого стрелка? Это ведь Димитр Петров, верно? – спросил я.

– Все еще работаем над этим, – ответил старший инспектор. – Похоже, Димитр и Петров – очень распространенные в Болгарии имена и фамилии.

– Тогда, возможно, поможет Юрий Джорам из Брюсселя?

– Судя по всему, он категорически отрицает свою причастность к этому делу, – покачал головой инспектор. – Твердит, что адрес его электронной почты наверняка использовался кем-то другим.

– Неудивительно, – пробормотал я. – Скажите, а удалось вычислить громил Шеннингтона, которые гонялись за мной в Челтенхеме?

– Ничего, ни единой зацепки, – ответил он. – Думаю, как только их босс оказался в больнице, они бесследно растворились в ночи.

И тут я вспомнил о Билли Серле, которого уже выписали из больницы и отправили домой долечиваться с фиксатором на сломанной ноге. Официально он продолжал утверждать, будто понятия не имеет, кто сбил его с велосипеда, но в частной беседе признался мне, что «хмырь» по фамилии Шеннингтон имеет к этому самое непосредственное отношение. «Рад, что этот мерзавец получил по заслугам» – вот что он сказал мне, когда я сообщил, в каком удручающем состоянии пребывает теперь Шеннингтон. И Билли громко расхохотался и несколько раз взмахнул кулаками.

Мы с инспектором догнали остальных.

– Представляешь, Розмари только что сказала, что потеряла работу, – сообщила мне Клаудия. Она явно сочувствовала бедняжке.

– Все в «Лайал энд Блэк» потеряли, – с горечью произнесла Розмари Макдауд.

В голосе ее звучали укоризненные нотки, и я принял этот упрек на свой счет. «Интересно, – подумал я, – почему так часто получается, что во всем винят не преступников, а человека, их разоблачившего?»

Уж кого-кого, но только не меня должна была винить миссис Макдауд за потерю работы в фирме. Скорее уж Патрика Лайала, ну и, возможно, Грегори Блэка, который не слишком успешно управлял семейным трастовым фондом Робертсов.

И у меня было больше оснований сердиться на нее, нежели vice versa[19].

Ведь, в конечном счете, именно она проболталась Патрику, что я нахожусь в доме матери, после чего они с Шеннингтоном подослали туда убийцу.

– И чем же теперь займетесь? – спросил ее я.

– Представления не имею, – холодно ответила она. – А вы?

– Думаю попробовать свои силы в кинопроизводстве, ну или в театре, – ответил я. – Уже написал в несколько компаний, предложил свои услуги в качестве финансового консультанта, который будет помогать им искать деньги на продюсирование фильмов и театральных постановок. Мне кажется, занятие весьма увлекательное.

– Но в каком-то смысле смахивает на азартные игры, верно? – заметила она.

Я лишь улыбнулся в ответ.

Когда у близкого человека рак, сама жизнь похожа на азартную игру с рискованными ставками.

Выпадет орел – выиграешь, выпадет решка – умрешь.

Примечания

1

«Гранд нэшнл» – крупнейшие скачки с препятствиями в Великобритании, проводятся ежегодно весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля.

2

Вилли Шумейкер (1931–2003) – американский жокей, один из самых успешных в мире.

3

Фрэнки Деттори (р. 1970) – итальянский жокей, самый титулованный в истории.

4

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. В Крымскую войну организовала в Турции уход за ранеными солдатами.

5

«Энрон Корп» – ныне не существующая американская энергетическая компания, стала банкротом в 2001 г.

6

Бутч Кэссиди – легендарный бандит Дикого Запада, ставший прототипом знаменитого американского вестерна «Бутч Кэсссиди и Сандэнс Кид» (вышел на экраны в 1969 г.).

7

Билли Кид (1859–1881) – настоящее имя Уильям Генри Маккарти, американский преступник, убийца, общее число жертв – 9 человек; Уайетт Эрп (1848–1929), американский страж закона времен освоения Дикого Запада, прототип героев многих вестернов, обвинялся в бутлегерстве, присвоении государственных средств, подделке документов, кражах и даже убийствах; Джесси Джеймс (1847–1892) – знаменитый американский преступник XIX века; Билл Коди, он же Буффало Билл (1846–1917) – американский военный, знаменитый охотник на бизонов, известен как создатель популярного шоу «Дикий Запад», где воссоздавались сцены из быта индейцев – военные танцы, родео, состязания в стрельбе.

8

Стипендиат Родса – лицо, удостоенное престижной английской стипендии для учебы в Оксфордском университете, предназначенной для выдающихся молодых людей из США и стран Содружества.

9

Buongiorno – добрый день (ит.).

10

Eccellente – отлично, вот и отлично (ит.).

11

Antipasto – традиционная итальянская горячая или холодная закуска из мясных и морепродуктов, а также специально приготовленных овощей (ит.).

12

Saltimbocca alla polo – куриный эскалоп по-итальянски (ит.).

13

Гомер Симпсон – один из главных героев мультсериала «Симпсоны», страдает ожирением.

14

Царь Кан – герой одной из сказок «Тысячи и одной ночи».

15

Делия Смит – английский повар и телеведущая, автор кулинарных книг.

16

Старая Матушка Хаббард – героиня сказки «Веселые приключения Старой Матушки Хаббард и ее собаки», книга издана в 1805 г., автор Сара Кэтрин Мартин.

17

Лорд Лукан, наст. имя Джордж Чарльз Бингхэм (1800–1887) – британский фельдмаршал, участник Крымской войны.

18

«Женский институт» – организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности.

19

Наоборот (лат.).

Content

Дик Фрэнсис, Феликс Фрэнсис
Азартная игра

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Примечания