Елинек Эльфрида

Похоть

Похоть

Там, в потаенном гроте,

Устами друга

Я жажду утоляла…

И к свету дня оборотясь,

Исхоженного луга не узнала,

И стадо, что пасла, я растеряла!

Хуан де ла Крус

1

Плотная завеса отделяет женщину и ее домовладение от прочего люда, тоже обладающего собственным жильем и наделенного своим уделом. У них, у бедняков — свои пристанища, где мелькают их приветливые лица, которые отличаются сплошной безликостью. Там они спят, своим положением демонстрируя зависимость от чужого расположения, от их директора и Вечного Отца, овевающего всех своим дыханием. Этот человек, суверенно правящий миром и каждому способный отмерить истину по своему разумению, женщинами нынче сыт по горло. Он громогласно возвещает, что ему нужна именно эта женщина — его жена. Он столь же дремуч, как деревья в окрестном лесу. Он женат, и это создает противовес другим его удовольствиям. Супруг и супруга не стыдятся друг друга. Вместе им весело, они были и есть одно неразрывное целое.

Зимнее солнце в эту пору совсем неяркое, и оно гнетущим образом действует на нервы целому поколению молодых европейцев, выросших в здешних краях или просто приехавших сюда покататься на горных лыжах. Дети местных рабочих с бумажной фабрики познают мир спозаранку, в шесть утра, отправляясь в хлев и пугая скотину своими зловещими тенями. Жена директора отправляется гулять с ребенком. Она одна стоит больше, чем половина местного населения, вместе взятого. Другая половина, стоит только завыть сирене, отправляется на фабрику под начало ее мужа. Люди всегда тянутся к тому, что расположено поближе и лежит у них под ногами. У женщины пышная и хорошо уложенная прическа. Она гуляет с ребенком уже целый час, но дитя, опьяненное дневным светом, тянется к спорту, забывая обо всем. Стоит выпустить мальчишку из поля зрения, как он ныряет в самый глубокий сугроб, лепит снежки и швыряется ими. Земля испачкана свежей кровью. На заснеженной дорожке рассыпаны птичьи перья. Куница — или это была кошка? — сыграла здесь в свою привычную и естественную игру: подкралась на мягких лапах — и добыче конец. Птичий трупик куда-то уволокли. Женщину привезли сюда из города, где муж руководит бумажной фабрикой. К окрестным жителям мужа причислять не стоит, он сам по себе — особая статья. Пятна крови разбрызганы по всей дорожке.

Муж, мужчина. Он занимает большое пространство, в котором слово дано только ему.

И сыну его пришла пора научиться играть на скрипке. Директор не знает каждого из своих рабочих в лицо, но их лицевые счета ему известны. Бог вам в помощь, всем вместе взятым. На фабрике создан хор, который поддерживают спонсоры, чтобы господин директор мог дирижировать, упиваясь собой. Хор разъезжает на автобусах по окрестностям, и люди потом говорят: «Это было незабываемо!». Вот и ездят они по маленьким городкам, прогуливаются несоразмерным шагом по улочкам и выгуливают свои безразмерные желания, заглядывая в витрины провинциальных магазинов. В залах, где они выступают, хор обращен к зрителям фасадом, а тыльной стороной подпирает барную стойку. Ведь и птица на лету видна зрителю лишь с одной стороны. Певуны, осмотрительно и усердно перебирая ногами, выплескиваются из арендованного автобуса, клубящегося их испарениями, и пробуют голоса прямо под лучами солнца. Облако звуков возносится к небосводу, когда этих невольников выставляют напоказ. Их семьи, на время лишенные отцов, привыкли обходиться скромным доходом. Хористы едят сосиски, пьют вино и пиво. Они наносят вред своим голосам и чувствам, неосмотрительно ими распоряжаясь. Жаль, что певцы — самого низшего пошиба, какой-нибудь оркестр из Граца способен заменить любого из них, а может и поддержать, зависит от того, как все представить.

Голоса их ужасно слабы и покрыты патиной воздуха и времени. Директору нравится, что певцы своими голосами выпрашивают у него воспомоществование. Даже самые распоследние могут добиться успеха, если приглянутся ему по музыкальной части. Хор — это хобби господина директора, и мужчины смирно стоят в своем загоне, когда их привозят на место выступления. Директор даже вкладывает собственные деньги, если заходит речь о вонючем и кровавом отборе на окружном певческом конкурсе. Он обеспечивает себе и своим певцам устойчивость перед лицом исчезающего мгновения. Мужчины — словно дома, возведенные на высоком фундаменте. Им хочется налепить вокруг себя кучу домишек, на них похожих, чтобы жены узнавали мужей своих по трудам их, когда неуемные строители выйдут на пенсию. В конце недели эти небожители теряют силу. Они больше не взбираются на строительные леса супружеских спален, а поднимаются на возвышение в трактире и поют там по принуждению, словно мертвецы готовы восстать и устроить им овацию. Мужчины всегда хотят быть больше, чем они есть на самом деле, хотят, чтобы росли результаты и круто вздымались показатели. Таков их всегдашний настрой.

Женщина бывает недовольна мужем и сыном — двумя изъянами, которые омрачают ее жизнь. Сын — цветная копия отца. Ребенок у них — особо охраняемый объект, но фотографировать себя он пока позволяет. Он бегает за отцом по пятам, чтобы однажды вырасти и стать настоящим мужчиной. Отец надевает на сына удила скрипки, так что клочья пены летят с оскаленной морды. Жена своим телом обеспечивает слаженность работы их семейного предприятия и порождает нежные чувства друг к другу. Женщина гарантирует мужчине доступ к вечности. Эта женщина обладала отменным здоровьем и наделила им ребенка сполна. Сынишка дома очень послушен, зато в спорте буйствует вовсю и не дает спуску друзьям: они единогласно избрали его вожаком, охраняющим подножие лестницы, ведущей в рай небесный, где нет безработицы. Отец уверен в себе, его не смахнешь с лица земли. Он держит в руках фабрику, а в карманах своей памяти держит имена рабочих, которые пытались улизнуть от хорового пения. Ребенок — отличный лыжник, деревенские дети стелются под ним, как трава. Они-то не в рубашке родились. Женщина со своей косметичкой, которую надо мыть каждый день, больше не становится на лыжи. Она бросает якорь ребенку, пусть пристанет к ее уютному берегу, но сын рвется вперед, чтобы нести свой огонь обитателям бедных лачуг. Все должны заразиться его пылом. Он готов объехать весь мир в своем красивом лыжном костюмчике. Отец его раздувается, как свиной пузырь, поет, играет, орет и трахается. Хор по мановению его руки кочует по горам и по долам, от сосисок к жаркому, и при этом еще поет. Певцы никогда не задают вопрос, что им причитается за песни. Зато хористов никогда не вычеркивают из ведомости на зарплату. Дом у директора обставлен светлой мебелью: большая экономия на освещении! Да, светлый дом заменяет нам весь белый свет, а мир без песен пресен.

Хор только что прибыл. В его составе — мужчины солидного возраста, радующиеся возможности на время улизнуть от своих жен. И сами их жены тут как тут — с туго завитыми локонами (о, нерушимая власть сельских парикмахеров, сдабривающих красивых женщин хорошей толикой перманента!). Хористы выбираются из автобусов и устраивают праздник на природе. В конце концов, питаясь одним светом и воздухом, долго не попоешь. По воскресным дням жена директора неспешно выходит на первый план. В церкви с нею говорит Бог, и само выражение его лица на живописных изображениях возмутительно. Старухи, склоняющиеся в молитве, наперед знают, чем все закончится. Им известно, как звучит последняя нота. Правда, из-за недостатка времени они так ничему в жизни и не научились. Они карабкаются от одного указателя крестного пути к другому, чтобы совсем скоро предстать перед Создателем, перед Отцом Небесным, единым в трех унылых лицах, держа в руках свою обвисшую шкуру как направление на прием в местную поликлинику. В конце времен время останавливается и слух наш очищается от шума жизни, слушать который мы были обречены во всякую пору. Как прекрасна природа в ухоженном парке, как красиво поет в трактире хор.

Женщина окружена со всех сторон горным массивом, на склонах которого резвятся опытные спортсмены. Она понимает, что ей не хватает надежной опоры, не хватает надежды, за которую жизнь могла бы ухватиться. Семья — дело хорошее, однако семью надо хорошо кормить и приносить ей себя в жертву по праздникам. Любезные домочадцы льнут к матери, сидят рядком и говорят ладком. Женщина обращается к сыну, окружая его (сало, в котором жируют опарыши) тихими и заботливыми причитаниями. Она печется о нем, защищает его своим мягким оружием. Он с каждым днем становится старше, и в нем будто что-то умирает каждый день. Сына не радуют причитания матери — он клянчит себе новый подарок. Подобные сделки по поводу игрушек или спортинвентаря — это их способ общения. Мать с любовью набрасывается на сына, но, как пенящийся ручей, проносится мимо него, и звуки ее затихают в глубине ущелья. Он — единственный ребенок. Муж возвращается из конторы, и жена вся сжимается в комок, чтобы мужчина не почуял ее плоть, возбуждающую аппетит. Из проигрывателя льется барочная музыка. Женщине приходится прилагать усилия, чтобы сохранять цветущий вид и быть похожей на цветные фотографии, снятые в прошлом году в отпуске. Ее ребенок не в состоянии произнести ни одного искреннего слова, ему хочется только одного — поскорее навострить свои горные лыжи, я вам клянусь.

За пределами времени, отведенного на кормление, сын с матерью почти не разговаривает, хотя она с мольбой укутывает его толстым покрывалом вкусной еды. Мать выманивает ребенка на прогулку, и за каждую минуту ей приходится дорого платить. Она слушает, как красиво одетый ребенок вторит телевизору, главному источнику его питания. Вот он снова устремляется прочь, ничего не страшась, потому что сегодня не успел еще насмотреться по видику разных страшилок. Местные дети отправляются спать уже в восемь вечера, а директор тем временем умелыми руками заправляет искусством свой мощный мотор. Чей громкий голос заставляет подняться стада на лугах и в несусветную рань гонит с ложа бедных усталых людей, бросающих взгляд на другой берег, вдоль которого тянутся летние виллы богатых? Этот голос принадлежит радиобудильнику третьей программы австрийского радио, с шести утра ее диск-жокеи крутят хиты, и пронзительные звуки, словно усердные грызуны, впиваются в наш мозг, стоит нам только проснуться.

В подсобных комнатках на заправочных станциях людишки, которым не обойтись без помочей, снова набрасываются друг на друга, без толку растрачивая свой фонд, изливающийся в цветные оболочки, похожие на яркую упаковку батончиков мороженого. Удовольствие заканчивается быстро, а работа тянется бесконечно долго, и вокруг, куда ни посмотри, вздымаются вечные скалы. Эти люди могут запросто размножаться путем бесконечных повторений. Голодная толпа выпрастывает свои половые органы из удобно расположенных дверных створок брюк. А вот окон в этих людишках-домишках не предусмотрено, так что им не приходится смотреть в глаза своим партнершам. Нас держат за скотину, а мы продолжаем беспокоиться о собственном развитии!

Пути земные осенены миром и покоем. В семье всегда кто-то обречен ждать понапрасну или гибнуть в борьбе за собственную выгоду. Мать прикладывает столько усилий ради стабильности и покоя, а ребенок, склонившийся над инструментом, сводит все на нет. Местные жители не чувствуют себя как дома в этих краях, они отправляются на боковую, когда приезжие спортсмены только пробуждаются к настоящей вечерней жизни. День принадлежит им, им принадлежит и ночь. Мать восседает на крепостной стене своего дома и приглядывает за сыном, чтобы тот не расслаблялся. Скрипка не слишком подчиняется ребенку. В журналах для взрослых единомышленники упрямо идут своим путем, чтобы мерить друг друга одинаковой меркой. Люди читают объявления о знакомствах, и каждый радуется маленькому огоньку, который он готов заронить в потемки чужого тела. Усердные мастеровые жизни дают объявления, надеясь встроить свои перегородки в темные чужие закутки. Тягостно быть сытым по горло самим собой! Директор просматривает рекламные объявления и делает заказ для жены, чтобы укрыть ее специальной упаковкой из красных нейлоновых кружев с дырочками, сквозь которые сияют звездочки ее лакомых мест. Одной женщины мужчине мало, однако страх заразиться останавливает его, не дает ему отправить свой бодливый рог на веселую прогулку и лизать мед с чужих кисельных берегов. Однажды он позабудет о том, что член влечет его вдаль, и потребует у жены свою долю урожая: позабавимся на славу! Ходить на сторону можно и дома. Стрелки на матрацах в спальне образуют сложный узор и помечают тропинки, по которым шествуют супруги. Надеюсь, что жар в их очаге никогда не остынет и им не придется заигрывать с собственным разочарованием, раздувая чужие угли. Директору мало жены, но он у всех на виду, вот и ему приходится ограничиваться домашней малолитражкой. Он стремится к самому важному — жить и быть любимым. Другие люди для него — плоды целесообразности, гнущие свои спины на бумажной фабрике сообразно их месту под солнцем: они попали в переплет жизни, нитями которой переплетены книги, они грубо скроены и неладно сшиты. Нужен вой фабричной сирены, чтобы хоть сколько-то их расшевелить. А потом их выставляют за порог, и они падают вниз с высоты своих скромных денежных сбережений. Их лишили руля и ветрил, и жены направляют их корабль в семейную гавань, которую мужчины старательно пытались обойти и заминировать. Их стряхивают с засохших веток, выбраковывают как сухостой. Они лежат на матрацах, охваченные желанием смерти, и жены гибнут от их рук (или продолжают жить, опираясь на скудную руку помощи государства). Они лишены личного пространства, ибо у них нет уютного жилья, они такие, какими вы их видите или какими иногда слышите, внимая пению хора. Словом, ничего в них хорошего. Они могут делать что угодно, однако им не замутить прозрачную воду в бассейне, где жена директора в роскошном купальнике по одежке вытягивает ножки, и одежка эта — самого высокого качества, она обретается в заоблачных высях, недоступных для нас, массовых потребителей.

Вода в бассейне голубая, и она никогда не застаивается. Муж приходит домой после дневных трудов. Не каждому дан хороший вкус. Ребенок сегодня на продленных занятиях в школе. Директор все дела перевел в компьютер, он сам пишет программы, это его увлечение. Ему не нравится дикая природа, молчаливый лес не говорит ему ни о чем. Жена открывает дверь, и он наперед знает, что нет вещи, которая была бы слишком велика для него, чтобы он не мог ею овладеть, однако она не должна быть и слишком мала, иначе придется ее тут же откупорить. Алчность его неподдельна, она ему по размеру, словно скрипка, которую сын прижимает к плечу подбородком. Любящие супруги видятся дома не один раз на дню, ведь все у них идет от души, а белого света им не пристало стыдиться. Муж хочет остаться наедине со своей божественной женой. Беднякам приходится платить, прежде чем им позволят пристать к заветному берегу.

Женщина не успевает широко закрыть глаза. Директор не дает ей отправиться на кухню и испортить ему лакомое блюдо. Он решительно берет ее за руку. Сначала он хочет заняться с ней делом, ради этого он отказался от двух деловых встреч. Жена открывает было рот, чтобы отказать ему, но тут же вспоминает, какой он сильный, и снова смыкает губы. Мужчина способен извлечь мелодию даже из каменного лона, водя своим членом, словно смычком по громко взвизгивающей скрипке. Он постоянно заводит одну и ту же песню, исторгая оглушительные звуки, ошеломляющие, жуткие, и пожирая жену противным взглядом. Ей недостает духа, чтобы воспротивиться, она покорно следует за мужем.

Мужчина всегда наизготовку и рад своим достоинствам. И бедным и богатым дарован радостный день, но, увы, бедные не хотят одаривать богатых. Женщина нервно смеется, когда мужчина, не снимая пальто, обнажается перед ней. Он без всяких церемоний выставляет свой член напоказ. Женщина смеется громче, потом испуганно бьет себя ладонью по губам. Он угрожает ей побоями. В ней еще не отзвучала музыка с пластинки, вместе с которой вращались по кругу ее чувства и чувства многих людей, принявшие облик Иоганна Себастьяна Баха, препарированного для всеобщего удовольствия. Из пышущих жаром зарослей паха вздымается мужская плоть. Мужчины мгновенно прибавляют в росте, но труды их быстро обращаются в ничто. Не сравнишь со стволами деревьев, что неколебимо высятся в лесу. Директор спокойным тоном говорит о том, как настежь распахнет ее щель. Он словно пьяный. Слова его будто во хмелю. Левой рукой он крепко держит женщину за бедро, а правой стягивает с нее через голову одежду, легко поддающуюся его желанию. Женщина шатается под тяжестью его веса. Он громко бранится, ведь он давным-давно запретил ей надевать колготки. Чулки намного женственней, они обрамляют заветные дырки, открывают к ним прямой доступ. Он снимет с нее пробу, снимет не мешкая, раза два подряд, не меньше, — громко заявляет муж. Женщины зарастают кустами надежды и живут воспоминаниями, а вот мужчины живут мгновением, которым они владеют, и из этих мгновений при надлежащем усердии можно сложить уютную горку времени, и эта горка тоже принадлежит им. Ночью без сна не обойтись, это время для них — как потерянное. Они горят желанием и согреваются у собственного огня, пылающего в чреслах. Жена директора стала бесплодной из-за тайком принимаемых таблеток, совершенно непостижимо, ведь неутолимо алчущее сердце мужа никогда бы не допустило, чтобы из его резервуаров, заправленных до самого патрубка, больше не изливалась наружу жизнь.

Одежды ниспадают с женщины и лежат у ее ног, словно мертвые животные. Мужчина все еще в пальто, он стоит с вздыбленным членом, пронзающим складки его одежды и, словно луч света, упирающимся в камень. Колготки и трусики образуют влажное кольцо вокруг домашних туфель женщины, которые она не успела сбросить. Похоже, что привалившее счастье лишило женщину способности сопротивляться, она не в состоянии этого уразуметь. Директор тяжелым лбом уткнулся ей в живот, терзая губами и зубами волосы на лобке. Он всегда в состоянии боевой готовности, и она должна быть к этому готова. Он выпрямляется и пригибает голову жены к своему бутылочному горлышку, чтобы доставить ей смачное удовольствие. Она стреножена, и он ощупывает ее со всех сторон. Он раздвигает ей челюсти своим членом и исчезает в ее глотке. Для полноты ощущений он сильно щиплет ее за ягодицы. Он запрокидывает ей голову с такой силой, что громко трещат шейные позвонки. Он с чмоканьем елозит ртом по ее половым губам, все схвачено и все под контролем, жизнь безмолвно наблюдает за ней из его жадных до зрелища глазниц. Плод все равно созреет. Все получится, когда укладываешь людские привычки стопкой, одна на другую, чтобы дотянуться до самой верхушки и собрать урожай — для одного из нас плод так и останется горьким. Все ограничено запретами, предвестниками вожделения. На маленьком холмике не взойдет слишком обильная растительность, и наши границы простираются не дальше того, что умещается в нас, ведь в наших маленьких и хрупких кровеносных сосудах помещается немногое.

Мужчина в одиночку несется дальше. Женщине тягостно терпеть эту позу и то положение, которое она занимает у него в доме. Она пошатывается, ей приходится шире расставить ноги, он же беззаботно щиплет растительность у нее между бедрами. Мужчина обитает в аду своего каждодневного бытия, однако иногда ему нужно подняться из преисподней и попастись на сочном выгоне. Женщина обороняется лишь для видимости, ей достанется оплеуха, если она посмеет отвергнуть душу мужчины, сияющую ярким светом. Он довольно много выпил. Директора едва не выворачивает наизнанку прямо в дорогую и полную чашу собственного дома, в сумраке которого он со злобой клянет диету, навязываемую ему женой. Она не хочет впустить его. А ведь он чувствует себя таким огромным, словно он — все мужчины вместе взятые. Ему бы немного полегчало, если бы он слегка облегчился прямо здесь, между торшерами, однако ему приходится нести груз за многих из тех, кто растет как трава по берегам реки и не думает о завтрашнем утре, когда придет пора вставать и идти на работу. Его зовут Герман — гордое и властное имя. Стряхнув с женщины туфли, он распластывает ее на столе в гостиной. Любой прохожий может заглянуть в окно и позавидовать тому, сколько красивых вещей прячут богачи от чужих глаз. Она прижата к столу, ее большие груди раскинулись по сторонам, словно теплые коровьи лепешки. Сначала мужчина задирает ногу по нужде только на собственном участке, а потом выходит далеко за ворота и оставляет метку на всех углах. От него не уберечься самым укромным и тенистым закоулкам. Это нормально, как и то, что Эрос еще ни разу не воспламенил тонкие поленья их супружества, такими уж они уродились, но оставаться такими им вовсе не обязательно. Нет, директор все же ответит на объявления о знакомствах, чтобы поменять свой «форд-империал» на новую, более мощную модель. Если бы не страх заразиться недавно объявившейся болезнью, то работа в божественной мастерской его плоти кипела бы, не переставая. И в их доме тоже расклеены плакаты на черной доске объявлений: голосуйте за похоть, за независимого народного избранника. Мощные волны устремляются сквозь время, и мощно волнение страсти мужей неуемных. Манит их даль, но и то, что поближе лежит, им сгодится. Женщина рвется прочь, жаждет вырваться из этих вонючих пут, которыми связаны поленья, томящиеся в ожидании огня на пороге ее лачуги. Женщину похитили у небытия, и каждый день штемпель мужа вновь и вновь подвергает ее гашению. Она погибла. Ее ноги, механически загребающие воздух, он закидывает к себе на плечи. Со стола на пол летят предметы, принадлежащие ребенку, мягко ударяясь о ковер. Муж ее из тех, кто понимает толк в классическом искусстве. Вытянув руку, он нашаривает клавишу стереоустановки. Звучит музыка. Женщине приходится сносить многое. Смертные живы трудом и зарплатой, но ведь без музыки тоже не обойтись, не правда ли? Директор давит на жену всей тяжестью своего тела. Чтобы давить на рабочих, радостно чередующих труд и отдых, достаточно его подписи, на них ему не нужно наваливаться всем телом. Его острый шип никогда не дремлет, свисая головкой с мошонки. В груди его спит память о друзьях, с которыми он когда-то наведывался в бордель. Срывая с себя пальто и пиджак, он сулит жене новое платье. Он борется с опьянением, галстук на шее свился в петлю. Все это я хочу здесь и сейчас заново облечь в слова! Директор врубил стереоустановку на полную мощность, вращается пластинка, и музыка придает директору дополнительное ускорение. Оба его звукоснимателя с растопыренными пальцами рвутся вперед, хватая женщину покрепче. Директор должен явить миру свой член! Его удовольствие будет длиться до тех пор, пока он не достигнет дна и пока бедняки, из которых выцедили любовь, не покинут наезженную колею и не отправятся на биржу труда. Все будет длиться вечно, более того, все будет повторяться снова и снова, так говорят мужчины, когда натягивают поводья, которые когда-то с такой любовью держали в руках их матери. Да, все получится. И вот мужчина входит в свою жену, входит как по маслу, и вновь выходит из нее. Не может быть, чтобы природа допустила ошибку, мы не хотим, чтобы на этом поле росло что-нибудь другое. Он и она образуют единство плоти, и батраки, легко пускающие слезу, когда им отказывают от места, приходят в ярость, когда их жены нежно гладят испуганную забойную скотину. Мужчины любят дружить со смертью, но дело из-за этого стоять не должно. Даже распоследнему бедняку женские руки приносят в дар наслаждение, и с десяти вечера каждый из них увеличивается в размерах. Для директора время роли не играет, на своей фабрике он сам производит время, он пробивает контрольную карточку до тех пор, пока часы не взмолятся о пощаде.

Директор кусает жену в грудь, и она непроизвольно выбрасывает руки перед собой. Это еще сильнее заводит его, он бьет ее по затылку и с силой заламывает ей руки — своих старых неприятельниц. Слуг он тоже не любит. Он вбивает в женщину член. Из динамика несется громкая музыка, и тела несутся вскачь. Жена директора слегка сорвалась с резьбы, поэтому так трудно вставить лампочку в ее патрон. Муж — словно дремлющий пес, которого не стоило будить и отрывать от друзей и партнеров. Свое оружие он носит ниже пояса. Сейчас он поспешно выстрелил. Теперь уж не до спортивных достижений. Он целует жену. Он брызжет ей в ухо слова любви вместе со слюной, цветочек алый цвел недолго, не хотите ли поблагодарить его как следует? Только что он плескался и барахтался в ней, и скоро его пальцы вновь извлекут из скрипки прекрасные звуки. Почему она отворачивает голову? У природы для всех нас найдется место! Даже ничтожнейшему из нас, даже самому маленькому члену, хотя на таковой большого спроса нет. Мужчина выплеснул себя в женщину, в один прекрасный день он будет не прочь вновь восстать в полной красе и проделать с ней умопомрачительные штуки прямо в бассейне.

Сохраняя позу пловца, приготовившегося к прыжку, директор сползает с жены, а его ополоски остаются в ней. Скоро над ней снова захлопнется мышеловка домашних хлопот, и она вновь вернется туда, откуда пришла. Солнцу еще далеко до захода. Мужчина исторг из себя свой восторг и теперь, роняя слюну изо рта и слизь с гениталий, отправляется в ванную, чтобы очиститься от дневных трудов.

Местный люд смотрит на них с восхищением, ведь у них там, в округе, совсем мало спортивных девушек. Женщина убаюкивает свои заботы, Герман возлежит на ней в ночном упокоении. Сын их распоряжается другими детьми намного уверенней, чем владеет смычком. Отец занимается производством бумаги — эфемерного товара, который исчезает в пламени его страсти. Лишь пепел остается там, где взор скользит по трудам и свершеньям мужей. Женщина отводит взгляд от стола, который она накрыла, открывает клапан, имеющийся сбоку на платье, и ссыпает туда объедки, оставаясь себе верна. Сегодня семейка в узком семейном кругу пьет сладостный сок воспоминаний, льющийся из проектора. Еду подадут позже, вместе с ребенком, который копается в тарелке. Что бы ему ни говорили, он и ухом не поведет, столь безобразно и своевольно его поведение. Вот уже несколько месяцев он обещает, что станет лучше играть на скрипке, однако отец получает большое удовольствие от оплеух, которые он отвешивает этой юной и милой натуре. Вся наша страна отличается подобной расточительностью, кормясь за счет искусства и моря голодом всех своих верных заимодавцев и добропорядочных граждан, не занесенных в графу «особо ценных».

Язык у женщины словно платье, под которым все скрыто. Она отпускает себе грехи, хрустя солеными палочками, которые по телевизору выглядят намного больше, чем во рту, где они быстро теряются из виду. И все же мы сыплем этот продукт в сточные трубы наших тел, настроенных на уютный домашний вечер. Отец с нежностью кровяной колбасы склоняется над своим чадом. Сынуле непременно купят горный велосипед. Сын директора наслаждается завистью деревенской детворы, словно большой пригоршней власти. Ему бы вырваться сейчас на волю и разнести там что-нибудь на куски, разодрать в клочья. Отец отнюдь не намерен отпускать свою добычу, и сын угрюмо склоняет голову над скрипкой, чтобы исторгнуть звуки, которые можно было бы использовать для услады чувств где-нибудь в другом месте. Отцу нравится, когда его драгоценный подарок на день рождения предстает с инструментом в руках. И сам он, отец, обращается с инструментом своего ребенка, словно тот — отброшенный в сторону футляр! Ребенок должен расслабить кисть и мягко водить туда и сюда нежным смычком, пасясь на сочных лугах бессмертного искусства, великих творцов которого он вызывает к жизни с помощью величавых и знакомых звуков. Моцарт звучит жутко, как на ржавой пиле, и вы насладитесь музыкой, если вам повезет и вас вовремя стреножат, чтобы вы не улизнули и не отправились попастись на другой лужок.

Рекламными сумками-кошельками крупные банки завлекают самых мелких клиентов из малых мира сего. Даже это отребье, челядь своих родителей, жаждет иметь свой счет в банке. Через несколько лет деньги обретут прекрасную форму, предстанут в виде автомобиля, чтобы владельцу вскоре на нем разбиться, или в виде новой обстановки в квартире, чтобы быть в ней заживо погребенным. Предположим, что вам — как и сыну директора — еще нет четырнадцати, вы холосты и жизнелюбивы, но вас уже вычеркнули из списка клиентов жизни. Ведь грядущих потребителей будущего еще долго будет мучить жажда и желание стоить подороже. Возможно, кое-кто из нас станет даже кассиром в банке, для кого же иначе повсюду открыты банковские учреждения? Вряд ли для наших стариков, свое уже отслуживших. Ребенок, едва только его испекли, стремится вырваться наружу, на собачий холод. Ему нужно остыть от своего дома в целительном падении с лыж прямо в сугроб и слушать, как голосит его народ, чтобы дать ему повод для еще более громкого крика.

Побрившись во второй раз, мужчина мощной волной вновь гонит вперед лодчонку своей жены. Горы и долины ее тела с курчавящимися там и сям кущами хотя и являют прекрасную картину, однако из-за недостойного обращения ей не достает некоторой завершенности. Мужчина, принесенный ветром, творит женщину, он берет ее в оборот и раскидывает в стороны ее ноги словно увядшие кости. На ее бедрах он видит тектонические отложения Бога, но это его не останавливает, он карабкается по домашним скалам, выбирая надежный и привычный склон; ему знаком тут каждый выступ. Он не свалится со скалы, он у себя дома. Кто же откажется от возможности уютно вытянуть ноги под столом? Собственность не налагает на владельца обязательств, а вот конкурента обязывает к зависти. Уже много лет женщина движется в Книге Жизни на задней передаче, чего же ей еще ожидать? Мужчина запускает руку под юбку, прорывается сквозь преграды нижнего белья. Они ведь наедине, она под ним, а он на ней, и он хочет войти в свою жену, чтобы ощутить собственные пределы. Он, пожалуй, вышел бы из берегов, и мне кажется, вышел бы совсем скоро, если бы у него, лишенного руля и ветрил, не закружилась голова на горной тропе. И вообще, я считаю, мужчины нависали бы над нами, если бы мы время от времени не вбирали их в себя, и тогда, заключенные внутри нас, они вдруг становятся маленькими и притихшими. Женщина непроизвольно высунула язык, потому что директор нажал ей на лицевой мускул, с помощью которого змея в любой момент могла бы брызнуть ядом, ей нужно только показать, как это делается. Мужчина увлекает женщину в ванную комнату, без умолку о чем-то говоря, и наклоняет ее над ванной. Он рыщет в ее зарослях, чтобы проникнуть вглубь, не дожидаясь наступления ночи. Он разводит в стороны ее ветви и листву. Он срывает с нее остатки одежды. Волосы ее ниспадают в сливное отверстие. Он бьет ее по заднице — пусть эти ворота распахнутся, чтобы толпа, этот сердечный союз потребителей и концернов по производству продуктов жизнепитания, гудя и толкаясь, набросилась на бесплатный буфет. Мы на посту, мы несем свою верную службу. В женщину вдвигается равнозначный и равноценный орган. Он врывается в ее задницу! Собственно, это все, что мужу нужно от жизни, не считая, конечно, огромной зарплаты. Круп его сотрясается, и мужчина тратит на женщину все свое содержимое, намного больше, чем его реальные доходы, ну как после этого ей не растрогаться от такого мощного напора? Да, теперь она держит в себе всего мужчину целиком, столько, сколько может вместить, а он будет содержать ее до тех пор, пока ему нравятся ее интерьер и обои. Он наклоняет ее торс над ванной еще ниже и, как собственник этого и других подобных заведений, распахивает настежь дверь в ее заднюю комнату. Другим посетителям не позволено так основательно проветривать потаенное помещение. В нем растет губка, и слышно, как она впитывает воду и производит отходы. Никто, кроме господина директора, не наделен правом подставлять женщину под струи своего дождя и под свой водосточный желоб. Еще чуть-чуть, и он с криком облегчится, — громадный конь с клочьями пены на морде, вращая белками, тащит телегу в самую грязь. Здесь все решает он, и малолитражка супруги служит не для того, чтобы она каталась там, где ей заблагорассудится. Он уже проторил для нее хорошую колею своими залпами, которые с шумом пробили широкие просеки в лесу.

Женщина неуклюже пытается лягнуть каблуком своего неукротимого мужа. Она слышала, как его ядра, словно молотилка, бились о край ванны. Он приходит в ярость. Брызги рвоты скоро прилипнут к нему, что за жизнь, скажите на милость. Мудреное варево таит в себе слабый пол, и при этом бабы хотят еще и красиво выглядеть. Муж заставит жену соблюдать условия брачного договора. Он зажимает ей рот ладонью, и она кусает его, прилагая челюстное усилие, которое составляет несколько процентов от максимального. Он отдергивает руку. Он укрывает женщину покровом ночи, однако вставляет ей в зад свой электрический кабель — ей подсветить и себя удовлетворить. Она пытается сбросить его с себя, но силы на исходе, и ей приходится, зажмурив глаза, терпеть до конца. Он не любит необузданного поведения. Он сам необуздан. В доме разливается зияющая пустота, и признаки жизни подают лишь трущиеся друг о друга пучки волос, покрывающих пах у мужа и у жены. Их волосы, словно кустики, вывешенные по давнему обычаю на двери винного погребка, подают знак: подходи, здесь наливают! Здесь ежедневно отпускают молодое вино. Мы ведь и сами совсем не старые. Муж пускает слюни в теплое ухо женщины, убеждая ее, что мужская сила способна на все, ей не нужны никакие ухищрения и никакое оружие. Пусть жена шире распахнет свою калитку, здесь пристанище мужа, и ему уже трудно сдерживать семя, прибегая к уловкам и передержкам. Творец наш с ухмылкой выдавливает из мужчин их продукт, чтобы он привыкал буйствовать среди нас. Чередой своих быстрых ходок мужчина делит творение на части, и время тоже проходит в свой черед. Мужчина крушит кафель и зеркала в этом тенистом уголке, испытывающем неподдельную радость от своего усердия и от яркости его света. Только в женщине все по-прежнему темно. Он входит ей в зад, и она бьется лицом о край ванны. Она снова громко кричит. Он устраивается в маленькой летной кабине всерьез и надолго. Сам он, возможно, давно бы отправился на покой, но член его, следуя воле хозяина, шагает с уступа на уступ. Этот тип окунается в дерьмо так же, как купальщики ныряют с берега в море; он включает свой пылесос на полную мощность, не давая ей спуску там, за огромной горой, пока совсем не опустошит свой пыльный мешок.

2

Все закончилось, и она зовет сына, хотя заранее сыта милым обликом ребенка, единственного защитного сооружения против низовых атак мужа, который держит жену крепче, чем посетитель ресторана бокал с любимым напитком. Для члена никаких защитных одежек не требуется, и бурный поток устремляется из него по самому короткому руслу. Ребенку об этих вещах известно многое, и он с ухмылкой поглядывает на замочные скважины, сквозь которые его пытливый взгляд не раз проникал под покров тайны родительских утех. Вернувшись домой с улицы, из антимира, который детские журналы именуют волшебным миром детства, он бесцеремонно и дерзко разглядывает мать. Скользит ли улыбка по ее лицу, словно челн по поверхности вод, или оно застыло в неподвижной гримасе? Ребенок ничего не прощает матери, пристраиваясь к ней на колени в родном гнезде, построенном отцом.

Для зевак, что выстраиваются за забором, мать и сын — одно целое, они и сами устремляются друг к другу, без руля и без ветрил, как попурри из облаков на пурпурном небосклоне. Стремятся, не ведая причин; впрочем, не совсем так: ребенок жаждет набить алчный рот грязными словами, которые касаются матери и ее испачканных кровью трусиков. Ребенку все известно. У него светлые волосы и загоревшее на солнце лицо. Вечером его как следует искупают, и он как следует помолится, а потом родители как следует потрудятся над собой. И он липнет к этой женщине, пасется на ней, кусает ее за соски в наказание за то, что она позволяет отцу прочищать и расширять ее трубы и туннели. Слушайте, слушайте! Сами слова хотят теперь выговориться!

Чудесная сторона путешествия заключается в том, что однажды вы прибываете в незнакомую местность, а потом с отвращением спасаетесь оттуда бегством. Если же вам приходится оставаться друг с другом с глазу на глаз и принадлежать друг другу, являя собой семью, то, пожалуй, только папа римский, кухня и Австрийская народная партия с почтением отнесутся к этому делу и отпустят вам все грехи по сходной цене. Семья, эта стервятница, содержит себя как домашнее животное. Ребенок никогда не слушает, что ему говорят. Он сидит, склонившись над своей потаенной забавой — над грязными картинками и над своим отростком, предстающим как образчик для этих самых картинок. Сынок рассматривает свой членик, у которого часто возникают проблемы при изготовке. Дитя как скупой рыцарь сидит над тайной частной коллекцией, и в его болтливой алчности есть что-то почти человечное: ведь и у папы римского — целая библиотека подобных вещей. Семья садится за стол, и даже в бесчувственной глотке мужа отыскиваются похвальные слова для еды, которую приготовила жена. Сегодня она сама готовила! То, что расположилось на тарелке, доставляется по месту жительства, по адресу глубоко внизу, в нижней части тела, где еда подвергается активной обработке; она бродит в чреве туда и сюда, беспокойная, как молодой орел, которого швыряют из стороны в сторону сильные порывы ветра. Пища — забота жены: о еде заботятся женщины. Муж молчаливым взглядом спрашивает жену, не пора ли ему вновь сорвать ее со всех петель. А как же ребенок, ведь будет слышно, если отец сейчас ринется в ее зияющую пустоту, — она дает ему это понять и надеется, что сможет улизнуть. Однако он уже ведет ее за собой, и она подчиняется азарту мужа. Она цепляется за притолоку двери, ведущей в спальню, однако границы ей положены в ванной комнате, дверью дальше, и сегодня она их уже переступала.

Все происходит очень тихо. Сегодня муж в виде исключения пришел обедать домой. Ни о чем не ведая, человек получает животную пищу с пастбищ, раскинувшихся там, снаружи, однако он не узнаёт своих четвероногих друзей, когда ему подают их в готовом виде на тарелке. Напоследок женщине предстоит раздеться, у нас теперь много времени. Ребенок набит едой доверху, он сидит себе в школе и помалкивает. Чтобы совсем раствориться, женщина должна нырнуть в пенные волны мужчины. Он ощущает себя благородным дикарем, который отправился за покупками в мясную лавку ее тела. Семья такая маленькая, как забегаловка на вокзале, совсем одинокая, словно мужичок на одной ножке, ведь на другую ногу, на женщину, положиться никогда нельзя. Претензии мужчины, заявляющего права на собственный участок, заоблачные горные тропы которого дозволено топтать только ему, уже направлены в Общество защиты австрийских женщин от несчастных случаев. На прекрасных тропинках в округе резвится и играет он сам, но каждый день ровно в семь вечера гора выплевывает его в хищное гнездо, которое он сам смастерил из принесенных в клюве веток. «Жена уже ждет меня», — с улыбкой лжет он природе. Он ловит жену длинным лассо. Вместе они образуют пожизненное целое. Ее каморка, крохотная и голая, как память о прошлом, вбирает его в себя целиком. Женщина не умирает, она ведь как раз и рождается из плоти мужа, который в своей мысленной лаборатории уже полностью воссоздал нижнюю часть ее тела. Ему нравится выныривать из ее автоклава и как можно быстрее погружаться туда снова!

Пока родители бросаются друг на друга, — отец, словно рвущиеся вверх языки пламени, мать, словно легкий налет, покрывающий стакан, — ребенок от скуки стучит крышкой почтового ящика. Школьный автобус иногда застревает в глубоких снегах нынешней зимы. Дети сидят в нем голодные, им хочется в домашний уют. Дети капитулируют перед лицом коварной природы (стоит только подивиться тому, что природа, жестоко нами истязаемая, все еще отваживается предъявлять нам претензии), детей устраивают на ночлег, и они листают комиксы про Микки Мауса или другие журнальчики, которые бы их отец не одобрил. Дети забираются в спальные мешки, им раздают сосиски и оставляют в покое. Даже машины при такой погоде порой ломаются. А нам, читающим, тепло, мы наверняка созрели для святой перемены участи, мы, наконец-то, готовы разочароваться в нашем партнере. С полнейшим удовольствием разочароваться! И в нас, как в покинутый дом, нагрянут с советами разного рода книги, написанные поднаторевшими в этом деле людьми, лишь бы нам не оставаться в звенящей тишине и одиночестве.

Отец набрасывается на материнскую копилку, где она хранит тайные припасы, хранит, чтобы он ничего не увидел. В любое время дня и ночи он — единственный, кто опускает монеты в ее отверстие. Он входит в раж. Плоть его столь тяжела, что с трудом поднимается. Жене придется нести ее на себе. Поутру, в полусне, он торкается в борозду, разделяющую ее ягодицы, она еще спит, сзади он нащупывает ее мягкий холмик, где ты, мой свет, душа уж пробудилась. Партия в теннис в его клубе, где все антисептично и гигиенично, может подождать. Сначала в женщину входят два пальца, словно послушные дети, потом в нее закладывают компактный взрывпакет. Компактный и мелодичный радиоприемник, который хранит наши желания в возвышенной памяти, устремляется в эфир вместе с музыкой. Будут исполнены все заявки, мы имеем на это полное право, дышите глубже! Нам точно известно все самое лучшее, самое лучшее стоит у нас дома на серванте. Мужчина берет в руку своего притихшего воробушка и ломится в распахнутые от изумления задние двери жены. Она издалека слышит, как к ней приближается его ходовая часть. Она выкинула из салона своей малолитражки все чувства, но ведь у нее есть еще и багажник! Туда вполне помещаются увесистые гениталии — запах нам не помеха. Простыням чистоту соблюсти не просто. Своим слюнявым спонсором муж обихаживает женщину словно слепую корову, тягая ее за вымя. Мы под крышей своего дома, и деревья давно сбросили листву с гор. Вечнозеленому мужчине с этой женщиной не нужно заботиться о безопасности, его уютно укрыли, и на небесах ни облачка. Мужское достоинство чувствует себя в нас, в женщинах, как дома. Вряд ли для него удастся отыскать лучшее местечко, чем наши половые губы, распахнутые, словно горные расщелины, и рассекаемые стремительным потоком. За это удовольствие женщине каждый месяц выплачивают жизнь наличными, бросают с грохотом на стол, чтобы хватило поддержать огонь в очаге. Завтра она снова распахнет перед ребенком двери, отправляя его из школы прямо в жизнь, муж оплатил и эту монотонную и заезженную мелодию, он обжаривает свою большую сосиску, обернутую в волосы и кожу, в ее раскаленной печи. Школьный автобус застрял надолго.

Женщина говорит, что ребенка тоже пора кормить. Муж ее не слышит, он бегло перелистывает свой карманный лексикон. Дом принадлежит ему, слово его звучит весомо и будет воспринято с радостью. Он растягивает ее половые губы, чтобы проверить, достаточно ли разборчиво он на них расписался. Он неистово ломится внутрь языком: в один прекрасный день он вернулся домой, как гром среди ясного неба, обучившись этому искусству где-то на стороне. Он радостен и светел как бог. Скоро он снова вернется в офис и станет подшучивать над секретаршей. Ему может приказывать только он сам! Он пробует все новые и новые позы, мощными толчками загоняя свою машину в стоячие воды жены, а затем как сумасшедший начинает грести веслами. Спасательный жилет ему не нужен, он никогда не станет натягивать кусок силикона на багровую головку, лишь бы сохранить здоровье. Жена его давно уже обладает здоровьем. Она корчится под ним, кричит, когда из его виноградины, удобно устроившейся внутри, вырывается наружу целая орда беспокойных семенных зернышек. Что случилось? Так громко может позвякивать холодными льдинками в бокале лишь тот, кому нечего заботиться о своем жизненном положении.

Мужчина, зажавший домашнюю скотинку в тисках бедер, чтобы кусать ее за щеки и щипать за грудь, составил для себя программу, чтобы свести все предприятие к его главной сути. Да, вы увидели все так, как есть! И увидите еще больше, когда утром распахнутся сонные ворота и согбенные спины блестящего стада (напоены все!), едва узревшего солнце, снова исчезнут в темноте, в которой шкуру судьбы развешивают на просушку. Да, иногда один из стада застревает в сочащейся оболочке. Кто нас помилует? Пусть лучше концерн доверху набьет сверхприбылями брюхо, чем эти лишние люди, верные разве что своим бедным именам, отложат хоть что-то на собственный домик с садиком. Вся выгода — иностранному мультимиллионеру, владельцу фабрики, чтобы он своим рыком разбудил нас, завернул в бумажку и съел. У ребенка в этой семье есть своя мастерская, в которой он трудится и где трудятся над ним. На Рождество он сыграл на скрипке соло, стоя перед яслями с младенцем Христом, сыграл трогательно, под стать себе. Снег в этом году выпал рано и пролежит долго, весьма сожалею.

Некоторое время спустя в дом приходит незваная и непреклонная соседка. Из нее дождем сыплются жалобы — обычная слабость женского пола, пробудившегося, наконец, и способного, шагая по ступеням, преодолеть свою ограниченность только вечными упреками и причитаниями. Соседка назойлива как насекомое. Она освещает людей на лугу своей лампой и светом собственных невзгод, поверяя печаль госпоже директорше. Она возносит хвалу сыну Бога, в этом краю сотворившего людей из праха, а их деревья обратившего в бумагу, воздает хвалу, чтобы завоевать его божеское расположение для дочери, заканчивающей коммерческое училище. Муж соседки больше не целится в нее из своего орудия, теперь его мишень — двадцатилетняя официантка из привокзального ресторана. У жены директора не находится для гостьи слов утешения, эти прохладительные напитки давно уже иссякли. Ее окружает невесомое богатство мебели и картин, которые обрели покой только тогда, когда стали ее собственностью.

Муж у нее большой и лакомый, настоящий семьянин, любит попеть и поиграть. Он заказывает жене по каталогу соблазнительное белье, чтобы тело ее ежедневно было при исполнении и имело уставной вид. Он выбирает самые дерзкие модели, чтобы она соответствовала образцам, запечатленным на фотографиях. Белье для жены — чистое расточительство. Она забывает его надеть и молчит. Никакие красные кружева не нарушают ее покой, но, если подумать хорошенько, именно это ему и нравится: чтобы люди, ему принадлежащие, совсем забывали о себе, когда он вьет для них любовную удавку. Люди эти проходят спокойно, как время в их квартире, и они всегда его ждут. Ждет ребенок, вокруг которого кружит ненасытный спорт. Ждет жена, которую он жадно сравнивает с фотографиями и кинофильмами. Там на автомобилях-комби едут семьи, не обремененные детьми и особой приязнью друг к другу, с набором инструментов в багажнике, с хлыстами, розгами, наручниками и резиновыми свивальниками, предназначенными для больших младенцев, плоть которых только и знает, что нюнить, болтать и хватать все подряд, чтобы ее, наконец, мог утихомирить кто-то большой и толстый. Когда-нибудь и жены их будут источать молоко и уют. Мужчины любовно прибегают к специальным инъекциям — уколись и поднимись! — чтобы подольше удерживаться в позвякивающих копилках, которые с мольбой подставляют им женщины. А потом они снова собираются с силами и укладывают своих деловых партнеров на обе лопатки. Женщины берут печенье из вазочек, над чем-то смеются, и вот появляются мужчины, стремительно волокут их к кушеткам, где, скорчившись над добычей, ныряют в расщелины, выставляют на свет свои вздыбленные члены, а потом с завидной поспешностью вновь устремляются прочь от тех, кто поддался их чарам. Мужчины страстно желают, чтобы их мощные залпы устремлялись в даль, безостановочно и празднично! Женщины, отмеченные растяжками, оставшимися от пребывания в них детей, подают себя к столу нагишом, словно при рождении своих сосунков. Тяжелые бокалы с вином дрожат на подносах, и господа-небожители берут их снизу, спереди, со всех сторон, пальцы входят в них и выходят, губы впиваются в ложбинки между бедрами и ломают свои любимые игрушки, да, теперь они отдохнут в полную силу, их спутники в любви, наделенные моторами в несколько лошадиных сил. Труды парикмахеров разрушены, растет гора мусора для уборщиц, а потом все снова уезжают, чувствуя себя в своих авто столь же непринужденно, как и в руках любящих женщин. Кому придет в голову стесняться собственных автомобильных сидений? Здесь запрещено есть шоколад, остальное позволено. Пятна — единственное, что остается от неземных удовольствий, и пятна эти трудно вывести.

Муж никогда и никуда не исчезнет, он основательно устроился здесь, в своем красивом доме. По вечерам дом вбирает в себя лесные сумерки и душевные потемки своих обитателей. В самом деле, ему это очень идет! Сочувствовать женщине — чистое расточительство. У ее ребенка еще очень маленькие поры. Женщина пошатывается под грузом своего нелегкого счастья. Если подойти с умом, то положение арестантки можно облегчить, однако ей не позволено препятствовать мужу, ставящему ее в излюбленную позу. В нем уже кипит блюдо быстрого приготовления. Одно то, что он здесь собственной персоной, делает его ширинку мокрой. Иногда экскурсии производственного коллектива заканчиваются для директора радостно и влажно, сокровенное в нем подрагивает, его секреции рвутся наружу. Жизнь большей частью состоит в том, что ничто не хочет оставаться там, где оно находится. Так-то вот, полюби перемену! Отсюда зуд беспокойства, и люди ходят друг к другу в гости, однако при этом всюду таскают себя за собой. Удобно устроившиеся слуги — они стоят перед своими половыми сосисками и стучат вилкой и ножом по столу, требуя, чтобы им поскорее подали новую дыру, в которую они могут удалиться, чтобы вновь, еще сильнее взалкав, вынырнуть из нее и явить гостеприимство по отношению к другим женщинам. Даже секретарши не признаются, что ощущают себя пригвожденными к позорному столбу, когда им залезают рукой в вырез блузки. Они весело смеются. Нас здесь до неприличия много, а непристойной и сладкой кормежки на всех не хватает.

Мужчина является ни свет, ни заря, словно неприкрытая правда, и берет женщину на абордаж. Он с разгона торкается ей в зад. На бортике ванной подпрыгивают тюбики, подрагивает чехол на крышке унитаза. На полке блестят и покачиваются в такт баночки с кремом. Слышно тишину, которая всю ночь заполняла мужской уд. Потом муж начинает говорить, и ничем его от этого не отвлечь. Женщина стоит на ровном полу, усталая от долгого путешествия сквозь ночь, и ее скважину предстоит теперь расширить и углубить. В ней осталось не больше интимности, чем в прокатном стане, ведь муж вдоль и поперек похваляется ею перед партнерами по бизнесу, грязные выхлопы слов устремляются из глотки директора в горные выси, подтягиваясь к очередному пику. Подчиненные его смущенно молчат. Муж тужится и вновь выдавливает из себя что-то, мы обязательно свидимся вновь. Директор запускает руку в карман ее тела, принадлежащего ему, а вместе они — влюбленная пара, всего у них в достатке. Этот человек сам не свой поболтать на отвлеченные темы, и женщина влечет его всегда. Потому-то он и не в состоянии долго быть наедине с собой, этот шустрый буравчик, он словно цветок, который беспомощно вертит головкой в поисках света, как только выключат рубильник. Ребенок по команде отца уже научился играть в одиночку. Однажды, повзрослев, он запиликает на своей скрипке, став мужчиной и отцом по образу и подобию папиной фотографии в паспорте! Ребенок совсем не помнит, как его нянчила мать, ведь с ним по-прежнему нянчатся, потакая всем его желаниям. Женщина без остатка отдавала себя ребенку, а чему он научился? Тому, что надо иметь терпение, нас учит небо, принявшее вид холма, на который следует взобраться и заработать хороший приз.

Нет, эта женщина не ошибается, сына она уже давно потеряла, он повзрослеет и уйдет прочь. Отец ребенка с силой тянет ее на свет, ей предстоит распахнуть ворота навстречу экспрессу, который с грохотом врывается в нее. Каждый день одно и то же, ведь даже пейзаж хоть сколько-то меняется, будь это от скуки или от смены времен года. И вот женщина стоит неподвижно и тихо, словно раковина унитаза, чтобы мужчина смог справить в нее свою нужду. Он нагибает ее голову в ванну и, вцепившись ей в волосы, грозит словами, что как-де постелешь, так и полюбишь. Нет, плачет женщина, никакой любви она не чувствует. Мужчина уже бренчит пуговицами. Он задирает и натягивает ей на голову нейлоновый пеньюар. В недрах его раздается рычание, словно там — заточенные звери, мечтающие тяжелой поступью вырваться наружу. Батистовую ночную рубашку он запихивает ей в рот, и мужская природа робко являет себя на всеобщее обозрение. Он справляет малую нужду. В ванну, рядом с опущенной головой женщины, из темных кущей его паха с журчанием льется струя. Эмалевая поверхность сияет свежим блеском. В этом уютном окружении член мужа взрастает без промедления. Женщина закашливается, а в это время ей растягивают фланги. Из отвратительных фланелевых штанов является на свет штопор, смоченный белесой жидкостью, после того как мужчина некоторое время, достаточное для возникновения жирного пятна, пожамкал себя и с любовью явил миру свое сокровенное начало в облаке колючих волос. Член слишком рано выныривает на свет божий из своего укрытия. Задницу, тенистую улочку женщины, расширили до предела, и женщина остается далеко позади мужчины. Он поворачивает руль на сто восемьдесят градусов и подставляет себя ее взглядам. В ярости он заставляет ее взяться за свой опадающий сморчок, снова начинающий подрагивать, ему ведь так хочется погостевать в ней, скажи на милость! Он прижимает голову женщины к своему паху, и остаток его излияний, предстающий перед ее наивным взором, окропляет ей волосы. Им, героям, свершившим свой труд, трудно ворочать мозгами. Женщина вымазана спермой. Ей построили красивый дом, и поэтому партнерше некуда деваться, а снаружи стоят бедные строения бедняков, изгнанных из своих укрытий и интимных схронов, десятками выставленные на продажу, на публичный аукцион, на тайное сожжение. И то, что однажды было домом, попадает теперь под молоток господ, руководящих общиной. То, что однажды было чьей-то работой, с силой вырывают из сердец. Мы можем получить что-нибудь обратно лишь от женщин, да и то — мелкой монетой. Куда им, женщинам, деваться, кроме как идти к тем, кто купается в довольстве и силе и приманивает их объедками, слетающими наземь, словно пена с лошадиной морды? Их генераторы производят бесполезный продукт, их генерации создают излишние проблемы. В этот раз директор сумел удержать свою критическую массу до нужного момента. Он окунает жену лицом в свой интимный продукт, а потом заставляет ее глазеть на его интимную область. У нее нет желания умащать себя едкой струей, но этого требует любовь. Ей нужно обиходить его, облизать дочиста и промокнуть волосами. В свое время Иисус выиграл это соревнование, когда женщина отерла его волосами. В качестве завершающего аккорда женщина получает удар по заднице, рука господина грубо шарит по всем ее прогалинам и трещинкам, он лижет ей затылок, волосы ее свешиваются в ванну, он с силой тянет ее за клитор, так что у нее подгибаются колени, а задница выгибается, словно складной стул, куда денешься, ведь столько людей слушаются ЕГО команд.

Ну а как мы тем временем поступим с ребенком? В эту минуту он обдумывает подарок, который потребует, сделав вид, что не видел тайных дел родителей, скрепленных воедино длинным болтом. В любом магазине, который попадается ему на глаза, ребенок требует себе на вырез свежий кусок жизни. Ребенок способен на самые коварные фокусы. Таково уж новое поколение, оно готово примерить на себя самую последнюю низость. Однако и это поколение скоро сойдет со сцены, ведь иначе как бы мы двигались вперед?

Отец напустил целую лужу спермы, и жене предстоит все прибрать. То, что она не слизала, ей придется смыть. Директор стаскивает с нее оставшуюся одежду и наблюдает, как жена моет и выгибается, трет и выкручивает тряпку. Груди ее то свисают спереди, то болтаются вокруг тела, пока она чистит, скоблит и подновляет. Он сжимает ее соски пальцами, крутит их, словно собирается вкрутить электрическую лампочку. Своими буйными, тяжелыми потрохами, выпучивающимися спереди, в вырезе его брюк, словно в светлом небесном окошке, он ударяет ее сзади по ляжкам. Когда она наклоняется, колени ее разъезжаются в стороны. Теперь он может взять в ладонь все ее фиговое дерево и позволить своим пальцам поиграть в буйного странника. Кстати, уж если она широко расставила ноги, пусть встанет над ним и пописает ему в рот. Что, не может? Раздвинем ей колени пошире и звучно шлепнем ее (аплодисменты, аплодисменты!) по мягким половым губам, которые раскроются с тихим причмокиванием, а мы, мужчины, со всего размаха опустим пивную кружку на стол. Если она и в этом случае не сможет помочиться, мы всю ее женскую плоть потянем вниз за волосы в паху, пока женщина не подломится в коленях и, раскорячившись до предела, не опустится на грудную клетку господина директора. Он держит ее манду за волосы, раскрывая, как дамскую сумочку, и трется об нее лицом, чтобы потом грубо и сильно обсосать со всех сторон, словно бык, лижущий соляной камень, и горы вдали охвачены пламенем. Груз поленьев лежит на мужчинах. Воды их журчат что-то невнятное, и женщины впитывают эту невнятность при помощи особо впитывающих прокладок и санитарного средства «Аякс».

Женщина допивает остывший кофе из своей мутной чашки. Словно спасаясь бегством, она натянула на себя воздушное дыхание колготок. Ни одной женщине в округе не живется так хорошо, как ей. Над ее головой висит невидимая лапа хозяина, чтобы ей было уютно в клетке для диких зверей. Еще вечером директор начинает строить улыбочки, адресуя их усталой жене и нащупывая свою цель. Немного погодя он пойдет на абордаж, он всегда первый в этом Первом австрийском банке! Женщина невидящим взором смотрит в ту сторону, где портятся продукты, словно хочет сбросить мужа со своего дремотного ложа. Так вот и разминутся они, как всегда, на широком и полном опасностей пути, который представляют из себя крутые американские горки их брака. Жители деревни этой женщине завидуют, ведь она так красиво одевается, а грязь в их доме убирает прислуга, нанятая по каталогу жителей деревни, которые только и хотят, чтобы жить в братском согласии. Ребенок довольно поздний, но не настолько поздний, чтобы из него не успел вырасти вечно канючащий взрослый. Мужчина во время объятий кричит от страсти, и голос женщины ластится к нему, чтобы он взмахнул своим жезлом и купил дорогие безделушки для их общего дома. К примеру, новый шелковый гарнитур: она наденет его, когда муж поставит ее в позитуру, чтобы потешить свою блаженную плоть. Увы, никто не способен творить чудеса. Когда у мужчины проходит опьянение, он сразу покорно стремится все возместить жене. Он человек добродушный. Да, он заплатит, он все уже оплатил, все, что вы видите здесь в цветном изображении. Осушите ваши щеки от слез!

За ужином на тарелках будет самая обычная еда. Блюда коротко представят друг другу, и они быстро перемешаются в поедающих их телах. А ведь как обстоят дела под другими крышами! Еде в этом доме не придают особого значения, мужу важно, чтобы всего было много, чтобы сильный едок с радостным смехом сдавался и оседал под грузом пищи. Колбаса и сыр вечером, вино, пиво и шнапс. И молоко, чтобы ребенок был защищен от болезней. Вот перед нами паштет и холодные закуски, толстым слоем накладываемые на легенду, будто средний слой обеспечен снизу, а сверху находится под защитой закона об экологии (под защитой природы). Ведь защищают его те, кто лежит под ним, чтобы он не обрушился в бездонную пропасть.

Мужчина снова облегчился спозаранку. В нем накопилось много чего, и он многое взвалил себе на плечи и подцепил на вилку. Он брызжет вокруг себя уриной. Под крышей дома отовсюду слышно, как он своим тяжелым пенисом вламывается во все места отдыха, скрытые в теле его жены, чтобы там, наконец, опустошить себя. Освободившись от своего продукта, он снова отправляется к тем мелким существам, которые под его руководством создают собственный продукт. Бумага, которую они производят, для них — продукт чуждый и недолговечный, а в это время их директор кричит и извивается под натиском своей плоти, которая ему так сродни.

Конкуренция давит со всех сторон, надо заранее распознавать ее ходы и уловки, иначе снова придется уволить нескольких славных людей и снять с себя заботы об их существовании. И вот этот человек выходит на природу и несет ответственность на плечах, чтобы руки оставались свободными. От своей жены, которой он правит и которая его выпрямляет, он требует, чтобы она ждала его, полностью раздевшись, прикрывшись лишь покровами их общего дома, когда он приезжает домой из конторы, расположенной в двадцати километрах. Ребенка отправляют прочь. На ступеньке школьного автобуса он спотыкается и падает на свое спортивное снаряжение, до которого сам не свой.

Женщина, вздрогнув, просыпается и снимает с себя теплую плотную повязку из тишины и покоя, под которой она пыталась спастись бегством. Она прибирает все, что ребенок соизволил оставить в беспорядке перед тем, как уехать. Остальное уберет прислуга, которая многое уже повидала, прибираясь в этом доме. Когда ребенок был еще совсем маленький, мать иногда брала его с собой в супермаркет, и директор магазина собственной персоной с дружелюбной улыбкой вел их мимо оравы дожидающихся своей очереди домохозяек. Ребенок сидел в тележке, словно в материнской утробе, и с каким удовольствием он там располагался! У скоростных машин часто обнаруживаются изъяны в неожиданных местах, и все же восемнадцатилетние юнцы любят их больше, чем собственную семью, они бегут от родителей и из родительского дома и, даже умирая, цепляются за спортивные автомобили. А еще эти магические магнитные защитные штучки, прикрепленные к новым платьям в магазине, о, вот если бы к человеку прикрепляли такое! Чтобы он не вышел сам из себя, когда наслаждается видами, которых он сам не имеет. Половые принадлежности надо оберегать от болезней, как оберегают женщину от мира, чтобы она не выглядывала из окна, не шествовала по жизни и не желала жизненных перемен. Да, все правильно, но на самом-то деле универмаги вешают защитные штучки только на одежду. Раздается тревожный сигнал, когда кто-нибудь без разрешения пытается прорваться через магнитный барьер, чтобы, как странник, песнею ведомый, сверзиться в адские селенья и в изобильное царство кофейных сортов. Уж лучше мы пойдем пешком в потрепанной одежонке, отправимся в заветное и влажное укрытие и будем там жить среди наших собственных отбросов; по меньшей мере, мы не потерпим никакого чужого автомобиля в нашем маленьком гараже. Вот так мы и поддерживаем жизнь в вечном движении, следуем туда, где гуляет ветер, где нас тянет погулять и где нас увлекает какое-нибудь приветливое лицо, в котором мы видим отражение собственной жуткой физиономии.

Всего лишь на прошлой неделе эта женщина купила себе в бутике брючный костюм. Она улыбается, словно ей есть что скрывать, однако она располагает лишь безмолвным царством собственного тела. Три новых пуловера она прячет в шкафу, чтобы не дать повода к подозрению, будто она своей окровавленной бороздой хочет обеспечить себе еще один сладкий месяц. Она снимает с золотого древа своего мужа лишь благосклонно созревшие плоды. Милая листва больше не укрывает деревья. Муж держит ее счет в банке под контролем, и снова тысячи шумящих под ветром деревьев падают жертвой его топора. Ей дают деньги на хозяйство и даже сверх того! Он, собственно, не считает, что должен платить еще и за уютное кресло-качалку, в котором он, довольный мальчуган, убаюкивает и оттягивает свой отросток. Она находится под защитой его святого имени и под патронажем его банковских счетов, о состоянии которых он постоянно докладывает. Пусть знает, что она имеет в его лице. И, наоборот, он прекрасно осведомлен о ее палисаднике, всегда открытом настежь, и в нем так приятно копошиться и хрюкать. Если кто-то что-нибудь имеет, то это надо использовать, иначе зачем оно ему?

Как только женщину оставляют одну, она надевает защитную накидку из денег, денежной ценности и денежного обесценивания и отправляется немножко погулять, покрытая толстым слоем уверенности и стабильности. Она словно тень скользит по морю людей, производящих бумагу, на поверхности которого танцует ее жизненный кораблик. Да, именно так, море, и оно легко хоронит нас заживо! Ведь в стороне ждет толпа глупых и лишенных занятости людей, выжидающих в засаде, чтобы кто-нибудь наконец-то взял их след. Ну, а мы? Полетим дальше? Для этого нам, большим умникам, придется подняться повыше и пролиться дождем, известно ведь: под лежачий камень вода не течет! Женщина закрывает глаза рукой словно платьем на все случаи жизни. Скоро снова придется со всех сторон обкладывать мужа и ребенка съестными припасами. Что у нас сегодня на вечер, когда муж, компактный, подзаряженный и прямо с конвейера, скользнет вниз, вместо того чтобы туда ворваться? Он тщательно затянул себя как гайку во втулке своей жизни. А вечером он захочет раскрутиться. Он пенится и пузырится. Сегодня вечером, мы об этом едва не забыли, наступит время, положенное по закону, и женщина со своей гигроскопической тканью ждет, чтобы впитать в себя все, что за день произвел мужчина. А другие люди исчезают в тени и заживо хоронят свои надежды.

Вокруг простирается просторный ландшафт, об этом стоит сказать. На нашу судьбу, покрытую туманом, наложены довольно свободные путы. Двое парней гоняют наперегонки на мопедах, однако довольно скоро застревают в снегу. Они падают и катятся кубарем. Женщина смеется. Хотя бы один раз в жизни ей хочется решительно идти вперед. Сегодня муж так основательно пошерстил у нее внутри, словно он был в ней с кем-то на пару. Подождите немного, и вас вечером тоже подключат к электрической цепи! В данный момент мужа утащил в контору стальной противовес размером с телефон. По гравию, летящему из-под колес автомобиля, директор добрался до своего руководительского кресла, сидя в котором он управляет судьбами подчиненных и следит за горнолыжными соревнованиями по телевизору. Он тоже любит спорт, ребенок этому у него научился. Люди уже давно убаюкивали бы себя в постели, если бы на телеэкране не было столько движения и если бы при этом не приходили в движение ноги и сердца самих зрителей. Волоски плотно прилегают к коже, когда мужчина мчится по проселочной дороге — так он быстро ездит. Когда он кого-нибудь зовет, раздается гром как на сельской вечеринке. Скоро явится и весь хор.

По воскресеньям все ходят в церковь, демонстрируя общественный дух, господствующий в их общине. Затем они прикладываются к сосудам, расставленным на полках, где весело и свободно хранятся книги и памятки об их рабстве. Даже врач и аптекарь не уклоняются от визитов к папе Римскому и к Матери Божьей. Они не завидуют ничьей работе. Они, эти холеные стражи здоровья, прекрасные плоды университетского образования, отправляются в трактир. Там они проводят некоторое время и веселят друг друга. Врач завидует аптекарю из-за аптеки, которой он сам владел бы с большим доходом. Аптекарь смотрит на людей, взвешенных врачом на весах здоровья и найденных слишком тяжелыми из-за повышенного давления. Аптекарь обильно распространяет свои препараты среди безработных в этой местности, чтобы они снова повеселели и с удовольствием переминались с ноги на ногу от безделья перед своими жилищами. Их жены позаботились о еде, самих себя они тоже подают мужьям в изобилии. Они всегда есть в меню, чтобы у мужчин не было нехватки ни в чем и чтобы Прораб вечной жизни не взял их в оборот. Кое-кто из них уезжает отсюда, а ведь мы к ним так привыкли.

Жена директора, и в этом ее ситуация похожа на положение служащей банка (та каждый день обязана надевать другое платье), несколько раз в день натягивает свежевыстиранную гардину, отделяя себя от жадных взглядов деревенских женщин. В их глазах она чувствует себя более уверенно, чем в собственной комнате. Директор разговаривает с ребенком, который от неудовольствия высоко подпрыгивает на месте, чтобы ему потом разрешили сходить к приятелю. Ребенку не позволено выбирать себе друзей для насыщения аппетита, ведь отцы его друзей едят ЕГО хлеб! Дитя шествует по земле и управляет другими детьми, как своими игрушечными автомобилями. Мать сопровождает игрой на фортепиано все, что она только обнаружит, а там, снаружи, головы безвольно никнут на грудь. Они купили то, что увидели их собственные глаза, более ненасытные, чем их аппетит, и теперь деревенский люд по полной программе получает удовольствие от принудительной продажи их домов, слишком дерзко воздвигнутых на голой земле. Укутавшись в нежные помыслы, чистые, как мытая шерсть, они стоят перед банковскими окошечками, за которыми счастливые детки в белых блузках играют чужими деньгами. Они вытряхивают из конвертов с жалованьем свою судьбу и судьбу своих жилищ в широко разлившийся поток банковских процентов. Управляющий банка смотрит вниз, и у него кружится голова от того, какие головокружительные истории плетут люди о своих доходах, чтобы из-за неуплаты процентов не лишиться своих домишек, выстроенных собственными усилиями. Он вынужден отнять у них то, что они так любили, отнять прямо на пороге желанной цели. Вовсе не лишенный сочувствия, он заглядывает в их окна, духовным зреньем постигая их страданья. В этом морозном местечке бедняки постоянно ссорятся. Слышна пальба из аппаратов на скотобойне и из охотничьих ружей (с водой в кипящих стволах). На игры жизни набрасывают петлю. Довольные, словно рыба в воде, ликуют банки, которые видят, как деньги у деревенщин тают и тают. Для аграрных кооперативов тут вечный сельский праздник, ведь им не хочется знать в лицо тех, кого они бомбят просроченными молочными продуктами и ядовитым сыром. Они отнимают у самого последнего из своих членов последнюю надежду, пока кто-нибудь из местных не соскочит с катушек и не побежит с криком вокруг родного гнезда, где лежит убитая им семья. Как же ему, такому маленькому сосуду, вместить в себя все? И лишь одна малоформатная газетенка решается на то, чтобы могучую жизнь людей, которых коснулась ужасная судьба, извлечь на свет божий за пару шиллингов из наших узкогрудых кошельков.

Когда смотришь на нее в окно, она такая стройная, наша девушка Природа. Мужчина, и в страсти своей остающийся чиновником, следует за своей человеческой потребностью — прошу не путать с неприятной потребностью в человеке! Господин директор раскинулся как природный ландшафт, однако сверху на нем восседает дух беспокойства. Свой плавленый сырок директор нанес равномерным слоем, и что же он видит на лице своей жены? Свою диктатуру с человеческим лицом? Женщина выглядит потерто и замызганно в новом, с иголочки, изящном белье, в котором она по его просьбе движется туда-сюда, словно в новом пространственном измерении. Деньги играют с людьми. Иногда, в редкую минуту просветления, директора охватывает раскаяние, и он своим огромным лицом утыкается в юбку жены. Сразу после этого он снова колотит ее головой о край ванны и следит за тем, протянулся ли только что проложенный путь до ее темной калитки, за которой она сидит у себя на коленях и баюкает сама себя, избалованная женщина, в которой можно спокойно рыться до самого ее счастливого конца. Каково бы было безработным жить на этом свете, если бы у них не было в качестве образца для подражания таких вот дешевых романов?

Директор, который спокойным тоном беседует со своим коллективом и взамен получает хоровое пение, днем, в светлое время, с большим удовольствием швыряет в тело женщины кусок своего добра. Ему нравится видеть, как растет его здоровье. Жена заклинает его, чтобы он был поосторожнее, хотя бы из-за ребенка, этого одинокого зверька, который в любой момент может неожиданно выскочить из угла своего ринга. Сын, ее выседок, беззвучно появляется в нужный момент, недолго смотрит на то, как родители вкушают друг от друга (как они крепко держатся за свой богатый, содержащийся в чистоте буфет), и снова исчезает, чтобы мучить соседских детей, которые растут без искусственного и художественного рая, мучить их своим спортивным инвентарем и болтовней о спорте. Сын созрел под солнцем, словно фрукты. Его отец, и вам это хорошо видно, ныряет рыбкой прямо в мать. Описать это слов не хватает. Мы хотим видеть дела, и за это мы платим при входе в заведение, сдавая в гардероб наши потребности, постоянно журчащие, словно вода.

Маленькие домишки отправляются спать пораньше, а в больших домах еще царит жизнь и между двумя противоположными полами разливается электричество. И уж если мы заговорили о воде, то влага их тел сливается в единый поток. Мы здесь наедине друг с другом, совсем приватным образом, потому что нам нечего стесняться и на публике. Когда влюбленные нашли друг друга, они с удовольствием баюкают себя напитками, изливающимися из бутылок с золотистыми этикетками, и чувствуют себя как дома. Друг в друге обретают они покой, после того как они привели в возбуждение свои половые органы, и становятся едины и единственны. Они извлекли себя из праха, и пока вокруг умирают бедняки, люди высшего круга каждый день заново добывают себе молчаливое право владеть и наслаждаться друг другом. Они скопили достаточно сил в своем банке, в штанах и сердцах, чтобы с силой впиться зубами в персик, только что цветший так прекрасно. Им принадлежит все, и даже сон доставляет им блаженство, и за закрытыми веками не видно алчного блеска в глазах. Нельзя, чтобы любимые их не заметили, и они каждый день рвутся из дома, чтобы собрать урожай новых шмоток и банковских счетов. Они вваливаются в дом со всеми вещами, которые они видели у сверхбогачей, у тех, кто возвышается над всеми и вся, они снова словно незнакомки, свежие и загадочные для своего милого, которого они имеют и хотят сохранить. А те, кто слаб, живут вместе друг с другом, потому что они такие, какими мы не хотели бы быть, и они к тому же считают, что им нигде не будет житься лучше, что они привыкли только к своей пище. Таким людям ничего иного попробовать не достается. И будят их раньше времени. Не один из них вынужден пасть жертвой своей работы. Они самодостаточны, а мы хотим большего! Оружие к штурму! Вперед в ярком свете! И пусть нам придется включить свои карманные фонарики, света которых достаточно как раз для двух человек из утонченного далекого стада — все равно это должны быть именно мы!

3

Истекая соком домашнего покоя, директор вставляет изображение своей жены в прорезь видеопроигрывателя. Леса трепещут вокруг дома, в котором картинки видеофильма, словно навьюченное стадо способной к деторождению скотины, тянутся по экрану перед глазами дееспособных свидетелей. Женщин тянут на экран за веревки, их опутавшие, — более тягостна и жестока лишь их повседневная рутина. Взгляд женщины устремляется поверх живописной долины, которую она каждый день вынуждена пересекать вместе с мужем, пока ей наконец не позволят остановиться. Директор, весь в соку, стоит, ничуть не сгибаясь под тяжестью своей профессии, за которую он отвечает только перед самим собой, лижет женские сиськи-ириски и призывает начало ночи, чтобы начать представление. На склонах гор тоже зеленеют живые картины, и альпинисты топчут их тяжелыми и прочными башмаками.

Неожиданное появление ребенка представляет почти такую же трагедию, как и местный климат. Сын, как ракета-носитель, сияя блеском, врывается в комнату, где шумит телевизор, а волны его звуков разливаются во все стороны помещения. Своими наивными глазками дитятко как раз успевает разглядеть страждущие тела, которые, зияя, словно кровоточащие ущелья, наносят друг другу визит, он успевает разглядеть мужчин с их тяжелыми инструментами творения, этих мастеровых собственной похоти, которые пропадают во внутренних покоях женщин. Лишь тела и головы остаются снаружи и выдувают из стекла новые тела матерей, чтобы можно было заглянуть вовнутрь. Отец тотчас съезжает с матери, включив задний ход, отфыркиваясь выхлопной трубой и оставляя на ковре глубокий тормозной след. Ребенок говорит, что ничего не понял, хотя он и сам стал уже разборчивым потребителем, подолгу роющимся в корзине с товарами. Непомерные потребности шелестят у него в голове, как листья на ветру, вкус его избалован незабвенными картинками из каталогов спортивных магазинов, призывающими граждан государства крепить здоровье! Все принадлежит ему и его милым родителям, которым в свою очередь принадлежит сам ребенок. Мать поспешно укрывает себя словно соломой. Ребенок уже научился называть это злое существо отцом, ведь папа всегда покупает полные тележки товаров, полные мешки всякой всячины, и держит сына на золотой привязи. Ребенок, сделав вид, что не заметил мать, лежащую на диване в путах и данную ему природой, зачитывает родителям список своих желаний, сплошь состоящий из конкурирующих друг с другом предметов: на этих спортивных снарядах можно ездить по песку, гравию и камням, по воде и по льду, по снегу и даже по персидскому ковру! И все это надлежит купить, чтобы он мог глядеть на свой дом издалека, затерявшись в природных просторах. Женщина путается в связанных руках. Она елозит ногами и уставляет взор в неизвестность, простирающуюся перед ее ребенком: что из него вырастет? Молодой орел, что терзает малолитражку? Острым клювом бьет людей в грудь? Дает победить себя в слаломе, трасса которого проходит прямо за их домом для развлечения и для того, чтобы люди привыкли к обходным путям? Все, чего бы ни пожелали ребенок и мужчина, опасно — так или иначе. Мать пытается зубами натянуть одеяло на свои обнаженные соски, в которые только что впивался зубами отец. Картинки на экране замирают. Ребенок вошел. Ребенок требует купить ему снегоход, пользоваться которым в этой местности запрещено законом. У клиента есть желание: женщина должна выглядеть соответствующим образом.

Директор желает, чтобы он мог в любой момент, в том числе и в рабочее время, позвонить домой и удостовериться, что о нем постоянно помнят. От него не уйти, как от смерти. Женщине всегда надо быть готовой вырвать свое сердце, положить его как облатку на язык и продемонстрировать, что и остальное ее тело с готовностью ждет хозяина: именно этого он ждет от жены. Он и держит ее в узде, и она подчиняется взору из-под его век. Он видит все, у него есть право на то, чтобы заглядывать туда, куда захочет, ведь его член буйным цветом расцветает на колючей грядке, и пышно раздуваются поцелуи на губах. Однако прежде он все как следует рассмотрит, чтобы появился аппетит, ведь известно, что люди способны есть глазами, и ничто не останется скрытым от взгляда, кроме неба, недоступного робким взорам мертвецов, неба, в которое они до последней секунды верили. Вот и мужчина намерен приготовить своей женщине райское наслаждение на земле, а она иногда готовит ему еду. Она по его желанию три раза в неделю печет знаменитый линцевский торт, а муж позволяет себе с уважением отзываться о знаменитом, ныне покойном уроженце Линца,[1] восседая в отдельной комнате трактира за столом с завсегдатаями, которые радуются, что благодать истории может повториться в любой момент, и при этом заглядывают в стакан, высматривая, что же преподнесет им власть на этот раз.

Директор столь огромен, что его не обойти кругом и за целый день. Человек этот открыт во все стороны, но в первую голову открыт в сторону неба, откуда сыплется снег и льет дождь. Никто не возвышается над ним, кроме головного концерна, от которого все равно никому не укрыться. Однако перед женщиной, повернувшейся к нему своей привлекательной стороной, можно без особых забот открыть кран и побрызгать как следует. Женщина бьется, словно рыба, потому что руки у нее связаны, а муж в это время щекочет ее и легонько колет булавками. Он прислушивается к самому себе, к тому месту, где хранятся его чувства. Слова как листья летят из видеофильма на экран телевизора и падают на пол под ноги человечеству, состоящему из одного-единственного мужчины. Женщина смущенно и покровительственно глядит на умирающий цветок на подоконнике. Мужчина начинает говорить, слова его грубы и тверды, как косточка внутри плода. На язык он несдержан. И пока он выдает на-гора свои выплески и выхлопы, он беспрерывно говорит о том, чем он занят и как он не может от этого дела отстать, когтистыми лапами и осторожными зубами прокладывая дорогу к месту их взаимного общения, чтобы добавить к надувшейся сосиске добрую порцию горчицы. Плоть его женщины — это лес, из которого ему навстречу звучит грозное эхо.

Недавно он запретил своей жене Герти мыться, ведь ее запах полностью принадлежит ему. Он неистовствует в ее маленьком урочище, со скрежетом ударяется тяжелыми бамперами в места парковки, так что распухшие валики ее плоти смыкаются, затрудняя доступ. С тех самых пор, как он больше не решается завлекать веселых и похотливых незнакомых людей объявлениями об обмене партнерами, он ощущает себя самым любимым из сквозняков, что гуляют под юбкой у жены. Женщина тащит за собой, словно нескончаемую нить, запахи пота, мочи и кала, а директор проверяет, продолжает ли ручеек журчать на своем ложе, когда мужу потребно. Живая куча отбросов, в которой роются черви и крысы. Он с грохотом бросается в эту кучу и развивает темп, который сразу помогает ему вынырнуть с другой стороны, где он чувствует себя как дома и пристраивается поудобнее, отфыркиваясь выхлопной трубой или оглаживая напрягшееся древко. Он читает газеты. Он рывком вытягивает женщину из болота ее подушек и сразу вскрывает ее, как банку. А сегодня всю ее приятную сущность он усаживает на кушетку, затевая игру с ее большими погремушками и заставляя ее с трепетом ждать, что на сей раз сотворят с его членом кровеносные сосуды и вены.

Ему нравится, что эта женщина, одевающаяся лучше всех в округе, ходит по дому, покрытая собственной грязью. Он в ярости бьет ее по голове. Он перекраивает ее тело, подвергает его святому пресуществлению, приспосабливая под собственные размеры. Тело ее — сосуд, предназначенный вбирать в себя, и директор по ночам тоже наполняет себя вновь и вновь, наполняет свой магазин самообслуживания, торговую лавку для детей, где без особых забот можно бегать на малую сторону. Ключ от входной двери дает право в любой момент потребовать у жены дежурное блюдо: растягивать ее клитор или хлопать с размаху дверью в ее клозет. Родная римско-католическая сторонка ежится и корчится, но бодро призывает людей приходить на консультацию по беременности и являться для заключения брака. Их дом шлет сигнал SOS, когда женщиной начинают пользоваться. Потом откупоривается бутылка отборного вина, а на экране появляются отборные и раскрепощенные пары, которые рассматривают друг у друга половые органы, усердно дергают за патрубок и брызжут вокруг семенем. Да, мы жаждем зрелищ, но на нас смотрят другие зрители, мусоля во рту соленые палочки, толстые господские сосиски и пышные дамские сиськи!

Возможно, завтра ребенка отправят к соседям. У них такой же дом, только поменьше. Мужчина намерен на полном газу проехаться по раскисшей колее своей женщины, которая прибегает к особой технике дыхания и быстро откатывается в сторону, чтобы увернуться от члена, с грохотом врывающегося в ее трусики. С помощью пения и музыки его тело уже подчинило себе самых разных людей, расфасовало их на меленькие порции и заморозило впрок, когда-нибудь придет их черед явиться на рынок труда или поучаствовать в хоре рыночных законов. Светит луна, звезды скопом явились на небе, и тяжелый автомобиль мужа издалека подъезжает к дому, давит колесами борозду, которую он разрыл зубами, а срезанную траву подкидывает в воздух, словно воздушную пену, заставляя женщину переключиться на полный ход.

4

Женщина, неуверенно загребая всем телом, окунается в стихию ветра. И стала она плотью, и была она среди нас. Судьбой ее стало безоглядное служение чужому аппетиту: износить себя для мужа и для ребенка, быть опутанной их мягкими поводьями. Пойманная в силки, она рвется хоть разок глотнуть свежего воздуха. Она набрасывает на себя халат и в домашних туфлях идет по заснеженной дороге.

Сначала ей пришлось убрать в буфет все чашки и всю посуду на всякий пожарный случай. Она стоит и под струей воды счищает следы, оставленные ее семьей на фарфоре. Так женщина консервирует себя в тех самых приправах, из которых она сделана. Она все приводит в порядок, раскладывает по размеру, в том числе и свою одежду. Пылая от стыда, она смеется над собой. Но тут не до шуток. Она громоздит порядок на те роскошные блага, которыми она уже обладает. У нее ничего не остается. На снегу больше не видно окровавленных птичьих перьев, ведь и зверю потребна пища. Всего за несколько часов снег покрылся грязноватой коркой.

Мужчина сидит в конторе и с удовольствием роется у себя под абажуром пониже пояса. Он себя проветривает. Он говорит о фигуре своей жены, не намекнув даже, что теперь слово за ним. Ведите себя тихо, сейчас за него говорит его детище, этот многоголосый хор организован для особых надобностей. Нет, будущего он не боится — его мошна всегда при нем!

Женщина чувствует, как снег медленно проникает в ее пространство и время. До весны еще далеко. Даже сегодня природе не удается выглядеть свежей, как будто свежевыкрашенной. Грязь липнет к деревьям. Хромая собака пробегает мимо Герти. Навстречу ей идут женщины, изношенные жизнью, словно их годами хранили в картонных коробках. Женщины смотрят на нее так, словно они вдруг очутились в прекрасном ухоженном доме, она ведь выглядит совсем по-иному, потому что она всегда отделяет себя от других. Фабрика обеспечивает работой их мужей, чего же им еще? Мужчины, оглушенные временем, с большим удовольствием проводили бы его за бокалом-другим вина, чем в семейном кругу. Женщина пролетает мимо, она движется навстречу тьме, она даже не обулась в ботинки, подходящие для снега! Ребенок носится где-то вокруг с дюжиной таких же, как он. От вкусной и свежей пищи, которую приготовила мать, он отказался со словами, которые нанесли ей зияющие раны, зато стащил со стола большой бутерброд с колбасой. Мать все утро терла на мелкой терке морковь, такую полезную для зрения. Ребенку она готовит сама. Потом, склонившись над мусорным ведром, словно обрубок человека, она сама жадно управилась с детской порцией. Ведь и с появлением ребенка она управилась сама. У нее совсем не осталось чувства юмора. С ограды, что идет по берегу ручья, свисают сосульки. Столичный город от их деревни недалеко, если мерить расстояние автомобилем. Горная долина простирается вдаль, мало кто из ее обитателей работает в этих местах. Остальные, которым ведь тоже надо где-то обрести пристанище (в унылых местах их обитания), каждый день отправляются на бумажную фабрику, а то и дальше, намного дальше! На ту знакомую гору сто раз я в день прихожу. Губы женщины съеживаются от мороза в ледяной шарик. Она вцепилась в деревянные перила, покрытые изморосью. Ручей огражден с обеих сторон, лед дружески похлопывает его по плечу. Сотворенная природой влага грохочет и бьется, скованная законами природы. Подо льдом что-то тихо булькает. Как оттепель в добропорядочной жизни, которую мы ведем, ломает все барьеры и позволяет нам прыгать друг на друга, так и смерть может помыслить до конца мир этой женщины.

Все же не будем переходить на личности. Колеса малолитражки с шумом вгрызаются в твердый наст. Откуда бы автомобиль ни появился, именно он, а вовсе не хозяин дома, везде чувствует себя как дома. Что являл бы собой без машины человек, которому далеко ездить на работу? Самую натуральную навозную кучу, потому что в коробе железнодорожного вагона он представляет собой обычное дерьмо, так, по крайней мере, считает наш парламентский депутат. Человеческая масса предохраняет нашу экономику от развала, ведь фабрику изнутри поддерживает толпа, которая пытается набить себе брюхо социальными гарантиями. Что же касается безработных, образующих армию ничтожных теней, то их не стоит пугаться, поскольку все они, несмотря ни на что, голосуют за христианских социал-демократов. Господин директор сделан из плоти и крови, да и питается он ею хорошо, потому что на стол ему подают женщины в распущенных передничках.

В такую погоду рекомендуют отказаться от автомобильных поездок, но, с другой стороны, на работу опаздывать нельзя! В таком вот стихотворном ритме специальные машины, разбрасывающие песок, ездят по дорогам и выкидывают под колеса свой продукт. Женщина может предложить лишь саму себя. И вот что еще, послушайте: не стоит выгонять аварийные службы из их прибежищ без особой нужды! Бедняги. Вам бы это тоже не понравилось.

Усевшись на пластмассовые поддоны — подарок на день рождения — дети с воплями скатываются по отутюженному ими снежному склону в долину. Те, кто постарше, недовольно от них отворачиваются, и билеты на подъемник трепещут на ветру на их подбитых ватой оболочках: скорость превыше всего. Дети голосят, как набитые битком вокзалы. Женщина пугается их голосов. Она отчаянно вжимается в снежные отвалы, оставленные снегоуборочной машиной. Мимо нее со скрежетом проносятся автомобили, доверху набитые семейным грузом, грузно давящим друг на друга. Сверху на крышу автомобиля давят лыжи, чтобы несколько уравновесить взаимную ненависть пассажиров. Концы лыж угрожающе торчат, словно стволы пулеметов. Лыжи устремляются вперед, продираясь сквозь толпу скопившихся автомобилей, ведь они явно заслуживают лучшего места. Так думает каждый, демонстрируя свою уверенность жестами и гримасами, выставленными напоказ за стеклом автомобиля.

Спорт для маленького человека — надежная крепость, из которой он может открыть пальбу во все стороны!

И в самом деле — такое доступно каждому: сломать себе ногу или обе руки, поверьте мне! Тем не менее: вы не можете не называть таких людей зависимыми, если они зависли в кабинах над отвесными горными склонами, с которых потом стремительно скользят вниз и при этом прекрасно себя чувствуют. Только вот от чего они зависимы? Да, пожалуй, от своих окончательно не поправляющихся изображений, от идеальных спортсменов-картинок, которых каждый день показывают по телевизору, словно они — настоящие подручные реальности, только они — больше размером, быстрее и лучше. И вот, подталкиваемые водоразделом телевидения, они скатываются с гребня вниз, на другую сторону, к мелкоте, толпящейся на горке для начинающих лыжников. Ой! На дискуссиях они никогда не берут слова, а если бы и взяли, то сразу бы утратили его, передав эксперту, сидящему в кузове автомобиля, доверху нагруженного их заботами. И он, самый высший судия, изучивший таблицу наших достижений, глух к их мольбам о собственном домике, совершенно необходимом, чтобы спорт можно было втаптывать в грязь прямо у порога. Такая вот высокая олимпийская идея.

На дороге скользко, и каждый шаг дается женщине с трудом. Смеющиеся и беззвучные лица глазеют на нее из-за стекол автомобилей. Водитель рискует жизнью, склонившись над собственным «я». Снег обильно посыпает всех подряд, но каждый скользит по склону по-особенному, ведь люди все такие разные. У одних получается лучше, другие хотят, чтобы у них лучше получалось. Где обрести гору с подъемником всех уровней сложности, где мы быстро выросли бы во сто крат? Всякое существо, что влачило вялое существование в стенах собственного жилища, на свежем воздухе тотчас приобретает твердость, но при этом уменьшается в размерах, мелькая на ваших величественных склонах, благодаря вам, надежно устроенные Альпы!

Женщина покидает укрытие своей привычной жизни. Она отчаянно прижимает к себе полы халата. Обхватывает себя руками. Многих детей, громкие крики которых доносятся издалека, уже не раз приводили к ней, а теперь они вырваны из гармонии танцевально-ритмической группы, с которой женщина раз в неделю проводит занятия. Этих детей дрессировали, превращая в хобби для жены директора. В конце концов, у нас в доме много места, а в нас много места для любви к детям, которые учатся ритмично хлопать в ладоши. В школе это ребенку пригодится, и он в такт со всеми будет кивать или вставать, когда всех призовут на молитву. Ее сын сейчас в самой гуще других детей, он обнаруживает свое присутствие каждым своим криком, который вздымается над другими, словно грязный указательный палец. Этот пострел повсюду поспел, ведь у любого ребенка есть отец, и любой отец должен зарабатывать деньги. Летая туда и сюда на спортивных лыжах, он терроризирует малышей, съезжающих с горки на санках. Он предстает как яркий отблеск новейшего созвездия, у которого достаточно звезд, чтобы каждый день являться одетым во все новое. Против него никто не возвысит голос, лишь за спиной кое-кто тайком и понапрасну грозит ему кулаком. Он рассматривает себя как продукт своего отца. Женщина не ошиблась, она нерешительно поднимает руку, чтобы остановить сына, резвящегося вдали, — она узнала его по голосу. Он заставляет детей подлаживаться под свои вопли. Он перекраивает их по собственной мерке, подрезает словами до размера небольших грязных холмиков, какими зима испещряет пейзаж.

Женщина пишет в воздухе письмена. Ей не приходится зарабатывать на жизнь, ее вовсю обрабатывает муж. Вечером он приходит домой с работы — и он заслужил это право — ставит на ней свою подпись. Ребенок — вещь не случайная! Ребенок принадлежит ему! Перед отцом больше не маячит лик смерти.

Не находя выхода своей любви, женщина пытается извлечь сына из детской кучи-малы. Он вопит что есть мочи, нисколько не теряя сил. Неужели он появился на свет из ее пещеры уже в таком виде? Или может быть, говоря словами Отца его небесного, его выстругали, двигаясь ложными путями искусства, непохожим на сверстников? От других, кто настроен иначе, ребенок требует соблюдения своих прав, огромных, как государственный договор, ребенок говорит словами своего отца: стань больше, чем можешь! Прекрасно! Отличная эрекция! Мужчина всегда так себя преподносит, чтобы в любую минуту он мог на себя посмотреть. И ребенок, сделанный из материала, который уже давно, словно шлак, отпал от него (форма материнской утробы подобна колоколу), через несколько лет тоже будет гордо прыскать прямо в небо, где малых мира сего уже ожидают на полдник.

Ребенок ломится сквозь толпу друзей и кинокамер, словно в гостеприимные двери.

Холод пронизывает ее ступни. Подошвы у домашних туфель такие тонкие, что и говорить не о чем, да она и сама нечасто рот раскрывает. Домашние туфли не спасают ее от холода этого мира. Она плетется дальше. Ей стоит быть поосторожней, лучше поскользнуться на ровном месте, чем стать жертвой погони, но зато какое удовольствие — гнать и травить других! Ведь именно так все и происходит, когда представители сильного пола скорее худо, чем бедно являют свои вздыбленные позолоченные головки, окруженные мебелью, единственной доверительной свидетельницей их дарований. А если бы их однажды низвергнуть с вершины желаний? Женщина прочно держится за перила и непреклонно продвигается вперед. Люди вокруг тащат домой кошелки с продуктами, ведь для семьи еда — основной продукт и смысл жизни. Овсяные хлопья хрустят на зубах у женщин, мне кажется, они боятся того, что могли бы вытворять друг с другом дорогие приправы на домашней сковородке. Мужчины выставляют себя напоказ перед своими тарелками. Безработные, чья жизнь резко отличается от той, которую нам заповедал Бог и на которую он благословил нас супружеским союзом, могут себе позволить просто жить, но никакие большие переживания им более недоступны — ни на площадке для дорогих вечерних игр, ни в кино на интересном сеансе, ни в кафе с красивой женщиной. Бесплатно можно пользоваться только собственной семьей. И одного от другого отделяет половая принадлежность, которой природа вряд ли планировала придать именно такую форму. Природа делится с нами, чтобы мы питались ее продуктами и чтобы нами питались владельцы фабрик и банков. Банковские проценты лишают нас последних волос на голове. И лишь то, что творит вода, никому не известно. Зато сразу видно, что мы с нею творим, когда целлюлозная фабрика облегчается прямо в ручей, который куда-то спешит. Ручей уносит вылитый в него яд в другие места, где люди с удовольствием питаются рыбьими трупиками. Женщины суют головы в кошелки с покупками, в которых они унесли из дома пособие по безработице. Их ведет за собой магазин, громким голосом вещающий о скидках и специальных предложениях. Да, когда-то и им самим было что предложить! И мужчин они выбирали по достатку. Но теперь к ним относятся как к ничтожнейшим из созданий на бирже труда! Они сидят за кухонным столом, пьют пиво, играют в карты: такому терпению позавидует даже собака, привязанная перед роскошным магазином с товарами, которые смеются нам в лицо.

Ничто не исчезает просто так. Государство работает с тем материалом, которого мы не видим. Куда деваются наши деньги, когда мы от них, наконец, избавляемся? Ладоням нашим тепло от банкнот, монеты тают в наших кулаках, которые все равно приходится разжимать. В день получки время должно остановиться, чтобы нам можно было подольше полюбоваться теплой денежной кучкой, которая клубится паром и отдает тяжелым запахом затраченного нами труда, полюбоваться ею, прежде чем отнести деньги в банк, чтобы наши потребности смогли расцвести пышным цветом. Больше всего нам хотелось бы прилечь и отдохнуть на теплом золотом навозе. Однако беспокойная любовь уже озирается вокруг, смотрит, где бы найти что-нибудь получше, чем то, что мы уже имеем. Люди умеют кататься на лыжах. Люди, которые росли здесь как трава, здесь, откуда они родом (известно ли вам, что в Мюрццушлаге, в Штирии, находится самый знаменитый горнолыжный музей мира?), эти люди в горнолыжном спорте только зрители. Их так пригнуло к холодной земле, что они не отыщут лыжню. Мимо них постоянно мчатся другие лыжники, справляя нужду в здешних лесах.

Женщина рвется из упряжи, словно лошадь. Привлеченные газетной рекламой приезжие, однажды сорвавшиеся с насиженных кушеток, бродят здесь, как правило, по двое, напялив на себя мятую туристскую одежку. Женщины в баре сдавленно хихикают, укрывшись за бокалами и поводя взорами, и члены у их мужчин тоже нуждаются в поводе: ну, тогда вперед! Распоясавшись, мужчины с удовольствием воспользуются разок чужим спальным мешком. Они стоят перед обеденным столом, ловко закидывая ноги женщин к себе на плечи, ведь в чужих краях люди с удовольствием на время изменяют своим привычкам, чтобы, утешившись и натешившись, вернуться домой к старому и привычному образу жизни. Там, дома, их кровати стоят на ухоженной почве, и жен, раз в неделю наведывающихся к парикмахеру, мужья берут в севооборот, чтобы все, что брошено в землю, взошло и расцвело пышным цветом. Мягкие подушки женских тел они валяют и треплют на мягких диванных подушках с таким воодушевлением, словно мы выиграли в лотерею неиссякаемый запас удовольствия. Магазины предлагают самое интимное белье, чтобы ощущения (мы, женщины, на это надеемся, и каждый раз напрасно) всегда были иными, и всякий раз они приходят к нам, заставая нас спящими и откладывая нас на потом.

Директора неустанно подхлестывает его собственная плоть, подзуживают вольности, допускаемые прессой. Он тоже позволяет себе вольности, к примеру, он с удовольствием по-собачьи мочится на жену после того, как сложит из нее и из ее одежды маленькую горку, чтобы ему круче было спускаться. Шкала похоти не имеет ограничений сверху, нам для оценки не нужны спортивные судьи. Мужчина использует и пачкает женщину как бумагу, которую производит. Он заботится о благе и о боли в своем собственном доме, он жадно выхватывает свой член из кулька, едва успев закрыть за собой дверь. Еще теплым, прямо от мясника, куском плоти он набивает рот жены, так что у той челюсти трещат. Даже тогда, когда гости, приглашенные в дом на ужин, несколько просветляют его разум, он шепчет жене на ухо всякие непристойности о ее половых органах. Под столом он грубо кладет на нее ладонь, возделывает ее борозду, бахвалится перед деловыми партнерами. Женщине нельзя позволить обходиться без мужа, поэтому он держит ее на коротком поводке. Ей нельзя забывать о том, что он способен пропитать ее своим сильно пахнущим раствором. На глазах у гостей он запускает ей руку в вырез, смеется и пускает горделивые пузыри. Всем нужна бумага, и довольный покупатель всегда прав. У всех ведь есть чувство юмора?

Женщина идет и идет. Некоторое время за ней следует большая незнакомая собака, выжидающая, чтобы укусить ее за ногу, ведь ноги у женщины не обуты в прочные ботинки. Альпийский союз разослал предупреждение, что в горах всех поджидает смерть. Женщина пинает собаку. Больше никто от нее ничего не дождется.

В домах скоро зажгут свет, и тогда настанет черед заняться настоящим и жарким делом, и у женщин в кровеносных сосудах начинают стучать маленькие молоточки.

Долину населяют призраки желаний местных крестьян, обреченных искать дополнительный заработок. Они — дети Господа, а не замдиректора по персоналу. Долина все больше сужается, чтобы сгрести в кучу шаги этой женщины, словно снегоуборочная машина, сгребающая снег. Женщина шагает мимо бессмертных душ безработных, которые из года в год плодятся и размножаются в соответствии с энцикликой Папы Римского. Молодежь спасается бегством, и отцовские проклятия, тяжелые, как удары топора, гонят ее по пустым хлевам и сараям. Фабрика целует землю, у которой она с алчностью отняла людей. С федеральными лесными угодьями и с государственными дотациями нам следует обращаться более рачительно. Бумага нужна всегда. Видите ли, без карты местности наши шаги привели бы нас на край пропасти. Женщина растерянно прячет руки в карманы халата. Ее муж занят, главным образом, людьми, лишенными занятости, поверьте мне, он помнит о них и сживает их со свету.

В верхнем течении горного ручья еще не начали обучаться плаванию химикалии, здесь барахтаются лишь жалкие фекалии человека. Ручей скачет по своему ложу, сопровождая женщину. Склоны становятся все круче. Там, впереди, за поворотом, изломанная линия ландшафта снова срастается в целое. Ветер все холоднее. Женщина идет, сгибаясь от встречного ветра. Муж сегодня уже два раза запускал ее на полный ход. Потом его аккумулятор наконец-то разрядился, и он огромными прыжками преодолел все препятствия, отделяющие его от фабрики, оставив их под своими колесами. Почва скрежещет под ногами, но земля не размыкает своих клыков. На этой высоте она не исторгает из себя ничего, кроме каменных осыпей. Женщина давно уже не чувствует ног. Эта дорога упирается в маленькую лесопилку, которая чаще всего простаивает. Кому нечего кусать, тому нечего и распиливать. Мы здесь одни. Немногочисленные хижины и халупы по сторонам дороги равноценны и похожи друг на друга. Из труб тянется старый дым. Обитатели сушат у печки ручьи слез. Рядом с уборными во дворе высятся кучи отходов, валяется эмалированный чан, приобретенный лет пятьдесят назад, а то и больше. Поленница, старые ящики, кроличьи клетки, из которых текут реки крови. Коль убивает человек, то убивают волк и лиса, его великие образцы. Они крадутся к закуткам хлева, укутанные мраком. Они появляются только по ночам. Домашние животные заражаются от них бешенством и кусают людей, своих хозяев. Они предназначены в пищу друг другу.

С нашего места мы видим совсем маленькую фигурку женщины в конце ее пути. Солнце уже опустилось очень низко. Оно неловко склоняется в сторону отвесных скал. Сердечко ее ребенка бьется где-то в другом месте, бьется во имя спорта. Сын этой женщины, дитя человеческое, по правде говоря, очень труслив. Он старается выбирать спуск поположе, и его криков уже давно не слышно. Уж теперь-то женщине пора бы повернуть назад, ведь там, впереди, остался только Он, тот, кто висит на кресте, — висит, являя страдание, оставляющее в тени всякую прочую муку. Имея перед глазами этот прекрасный вид, не знаешь толком, стоит ли бесконечно продлевать мгновение и ради него отказаться от оставшегося времени, которое тебе еще предстоит. Фотографии часто пробуждают в нас такое впечатление, зато потом мы очень рады, что еще живем и можем эти фотографии рассматривать. Дело обстоит не так, будто мы можем отправить по почте время, нам еще оставшееся, и получить за это рекламный подарок. И все же все начинается сначала и не кончается никогда. Люди идут на поля и хотят захватить с собой впечатление, которое их усталые ноги получили, бродя по земле. Даже дети не желают ничего иного, кроме как просто существовать и по возможности быстро оказаться на склоне, едва они выскочили из кресла подъемника. Мы переводим невинное дыхание.

Ребенок этой женщины еще не способен видеть дальше своего носа. Его родителям приходится делать это за него, им даже приходится прочищать ему нос. И они молятся о том, чтобы их ребенок утер нос всем остальным. Иногда он, с глазами на мокром месте, еще тянется губами к матери, вполоборота отвернув лицо, уже освобожденный от сбруи своей скрипки. А что же его отец? В барах гостиниц окружного города он разглагольствует о теле своей жены как о создании какого-нибудь общества, спонсором которого выступает его фабрика, хотя он скоро будет вынужден покинуть рациональную лигу. С губ отца слетают резко пахнущие слова, которых не отыщешь ни в одной книге. Вовсе не годится так замусоливать живого человека, а потом вовсе даже и не читать его! Время ничего не может поделать с таким вот мужчиной, он вновь и вновь заявляет о себе. Господи Иисусе, его ведь не прихлопнешь как муху!

Ранним утром женщина растерянно бродила в своем сне наяву, в собственном доме, где ожидала мужа, чтобы он взял ее след и распустил по ней слюни. Какой сок он будет пить — апельсиновый или грейпфрутовый? Он раздраженно тычет пальцем в варенье. Предполагается, что она до вечера ждет, пока он явится, чтобы приземлиться в ней вперед головой. Он использует особую технику, много лет подряд, и на этот раз у них все получилось великолепно, не так ли? Пусть кто-нибудь попытается угодить в цель так же ловко, как он. Мужчины уже рождаются с прицелом в груди, и отцы отправляют их в дальние края для того, чтобы там мужчины стреляли в других людей.

Земля сильно обледенела. Усталый гравий рассыпан по плитам, словно кто-то что-то потерял в этом климате. Община распорядилась посыпать дороги гравием, чтобы автомобили не повредили себе шины. Человеческие пути не посыпаны ничем. Беззаботная прогулка безработных с их легкой походкой лежит грузом на бюджете, но не давит на снег. И кто-то, чьи руки уже заняты бокалами с вином и переполненными тарелками с холодными закусками, распоряжается их судьбами. Политикам тоже приходится держать свои плещущие через край сердца нараспашку. Женщина ступает по обочине. Тут действует закон катализатора: если не добавить денег, окружающая среда не отреагирует на нас, честолюбивых путников. И даже лес обречен на смерть. Распахните окна и впустите свои чувства! Женщина покажет вам, чем болен мир мужчин.

Беспомощно загребая руками, Герти стоит на льду, выставляя себя напоказ. Полы халата развеваются на ветру. Она хватается за воздух. Каркают вороны. Она выбрасывает руки вперед, словно посеяла бурю и не в состоянии постичь ветер, который поднимается вокруг нее в День матери или у водопоя ее плоти, когда губы мужа ныряют под скатерть, чтобы полакомиться вволю. Женщина всегда следует за матерью-землей, с которой ее часто сравнивают, следует, чтобы раскрыться и поглотить мужское естество. Может, прилечь ненадолго прямо в снег? Вы не поверите, сколько пар обуви осталось у этой женщины дома! Кто постоянно вдохновляет ее покупать все новые платья? Господин директор считает за людей тех, кого можно потреблять или сделать потребителями. Так здесь разговаривают с людьми, лишенными работы, с теми, кем питается фабрика и кто сам тоже хочет есть. Директор вдвойне дорожит ими, если они играют на музыкальных инструментах и могут петь хотя бы вполглотки. Струятся струны, тянет меха гармошка. Время проходит, но оно должно говорить с нами. Ни минуты покоя. Стереоустановка ведет свою нескончаемую песню, извольте слушать, если у вас есть терпение, но нет скрипки! Стены комнаты вздымаются, отблеск света пробивается к нам наружу, расходы на спорт и отдых растут до небес, и людей снова приводят в нужную кондицию на операционных столах.

5

Из супермаркета выныривают товары, и люди вылавливают их. По субботам мужчина помогает женщине уловить товар в сети; и рыбаки затягивают песню. Этот простой способ мужчина уже изучил. Он молча обретается среди женщин, подсчитывающих мелочь в кошельке и борющихся с голодом. Каким образом два человека могут добиться подобного единства, если мы не можем даже взяться за руки, чтобы замкнуть людскую цепь на демонстрации за мир во всем мире? Женщину сопровождают, за ней несут пакеты и сумки, не топая от гнева ногами и не гнусавя гнусности. На людях директор выпячивает грудь, он теснит их в сторону и смотрит, что покупает жена, хотя это — задача хозяйки дома. Он, словно Бог, движется, возвышаясь над своими творениями, которые подобны малым детям, не способным устоять перед искушениями, безбрежными как море. Он заглядывает и в другие корзинки с товарами, в чужие декольте, из которых громко кашляют тяжелые простудные заболевания и в которых настойчивые желания укрыты шейными платками. В домах холодно и сыро, жилища стоят прямо на берегу ручья. Когда он смотрит на свою жену, рука которой трогает упакованные в прозрачную пленку мертвые тушки в морозильной камере, смотрит на ее непышную плоть, на красивую одежду, то на него нападает чудовищное нетерпение, желание немедля обрушиться на женщину всем весом собственной плоти, чтобы узреть, как его отросток воссияет от легкого прикосновения ее пальцев. Ему хочется видеть, как его славный зверек просыпается под покрытыми бледным лаком коготками, чтобы вновь уложить его на покой в ее теле. Пусть уж она в своей шелковой ночной сорочке как следует постарается! Не всегда ведь ему проделывать всю работу, выпрастывая сверху ее груди и укладывая их на свои ладони. Пусть хотя бы разок она сама подаст себя к столу, предложит самым угодливым образом, чтобы ему не пришлось прежде целых полчаса собирать плоды с ее куста. Все напрасно. У кассы он держится немного позади, разглядывая сзади зияющую пустоту своей собственности, а перед ней на ленте заискивающе пляшут товары. Вокруг него пританцовывают несколько служащих супермаркета, у которых он забрал детей, одних на фабрику, другие были вынуждены уехать или же предаются пьянству. Этому господину все по плечу!

Мешки с покупками, соответствующие их желаниям, шуршат в прихожей, сопровождаемые пинками директора. Иногда в припадке ярости он вдруг топчет продукты ногами, так что брызги летят до потолка. Потом он швыряет жену прямо на разбросанные продукты, дополняя живописную картину женщиной, которой позволено дышать его воздухом и лизать ему пенис и задницу. Привычным движением он быстро вылавливает ее уже увядающие груди из платья и, перехватив их у самого основания, превращает в надутые шары. Он хватает женщину за воротник платья и склоняется над ней, словно хочет запихнуть ее в мешок. Мебель пролетает мимо, как во время молниеносного визита гостей. И вот одежда разбросана, где попало, и оба они увязли друг в друге сильнее, чем их привязанность друг к другу. На этом выгоне они пасутся уже много лет. Крупно вздрагивая, директор извлекает свое орудие, и штука эта у него вовсе не бумажная. Тут у нас тяжелый товар, особо востребованный в нелегкие времена. Люди любят показывать друг другу самые потаенные вещи, чтобы продемонстрировать, что им нечего скрывать, ибо то, что они говорят своим неисчерпаемо струящимся партнерам — правда. Они высылают вперед свои члены, единственных посланцев, которые всегда возвращаются назад.

О деньгах такого не скажешь, хотя деньги мы любим больше, чем рога и копыта любимых, которые гложут собаки. Любовный продукт, сопровождаемый конвульсиями и стонами, выплескивается наружу, маленькие мельнички тела скрипят жерновами, и скромное достоинство, отягощенное лишь чувством счастья, производимым одиноко лопочущим телевизором, льется наружу, водосток изливается в одинокий пруд сновидения, в котором разливаются грезы о больших покупках и о дорогих продуктах. И человек расцветает на берегу.

Женщина лежит на полу, распахнутая настежь, открытая всему миру, покрытая скользкими раздавленными продуктами, и ее приводят в состояние неистовства, доводят до аффекта самым эффективным способом. Распоряжается ею только муж, распоряжается ею только он один. И вот он уже вываливается из себя наружу, прямо в пустоту меблированной комнаты. Его более или менее устраивает только собственное тело, и, если он того пожелает, он может дать ему разгуляться в спортивном азарте, чтобы услышать его звуки и отзвуки. Женщина раскидывает ноги как лягушка, чтобы муж мог заглянуть в нее еще глубже, вплоть до потаенных глубин окружного уголовного суда, заглянуть и все в ней расследовать. Он обмазал ее сверху донизу, и она встает, сбрасывая с себя последние оболочки, отправляется за губкой, чтобы очистить мужа, непримиримого врага ее плоти, очистить от себя и от слизи, причиной которой явилась она сама. Указательный палец правой руки он засовывает ей в задницу, и она опускается перед ним на колени, болтая грудями, и трет что есть мочи, — волосы в глазах и во рту, пот на лбу, слюна в шейной ямочке, — трет бледного кита-убийцу, трет до тех пор, пока не проливается дружелюбный свет, не наступает ночь и это животное снова не начинает хлестать ее своим хвостом.

По дороге из супермаркета они обычно отмалчиваются. Некоторые из местных обгоняют их, демонстрируя лошадиные силы своих авто, и таких директор навсегда записывает в анналы. Вдоль дороги стоят молочные бидоны, овеваемые пустынным дыханием атома. Сельскохозяйственные кооперативы, подхлестываемые конкуренцией, снуют туда-сюда, чтобы не видеть мелких крестьян, дающих очень мало молока, — их даже нельзя обескровить полностью. Женщина укрыта туманом своего молчания. Иногда она вдруг, чтобы позлить мужа, начинает безудержно смеяться над его педантичными патриархальными взглядами, которыми затуманен его мозг, когда он следит за пальцами кассирши. Как и многим женам безработных мужей, кассирше ни за что нельзя ошибиться. Директор исподтишка подкрадывается к ней, и она еще раз набирает на кассовом аппарате все цифры, чтобы не дай бог не приписать лишнего, все происходит почти так же, как на его фабрике, только здесь люди размером поменьше и носят они женское платье, из которого выглядывают, поскольку одежда, в которую окутывает их семья, слишком для них узка. Они складывают крылья, и из их тел появляются дети, в едва открывшиеся глаза которых отцы мечут молнии. Дикие толпы покупательниц в приобретательском азарте протискиваются мимо тех, кто зачарованно замер перед товарами, проносятся мимо, чтобы вскорости вновь исчезнуть в своих могилах. Их головы, словно скалы, торчат в отделах дешевых распродаж. Подарки им не полагаются, как раз наоборот, их доходы, получаемые на бумажной фабрике, становятся меньше. Они с ужасом застывают перед своим начальником, встретить которого здесь никак не ожидали. О котором и думать не думали. Как часто мы открываем двери людям, которых мы совсем не ждали и которых нам приходится кормить. Соленые палочки и рыбки из теста, а также картофельные чипсы — это все, чем мы можем от них отделаться.

Ущелья магазинных полок тянутся к далекому горизонту. Толпа рассыпается, последние желания покупателей, словно лямки пропитанных потом маек, сползают с плеч, утомленных утренними заботами. Сестры, матери, дочери. А святое директорское семейство снова, в вечном повторении, отправляется в исправительную колонию своего пола, где можно молить о спасении сколько угодно. В их клетку и на их протянутые руки из клапанов и отверстий выливается лишь отвратительное, еле теплое варево. Наш пол, равно как и вся природа, существует не без стремления наслаждаться своим маленьким кругом поклонников. Наш пол дружелюбно окружают шикарные изделия текстильной и косметической промышленности. Да, и еще, половая принадлежность, возможно, и есть сама природа человека, я имею в виду, что природа человека заключается в том, чтобы гнаться за полом, пока он, человек, увиденный в целом и в его пределах, не приобретет такую же важность, как и его пол. Вы убедитесь в этом, припомнив: человек есть то, что он ест. Пока, наконец, работа не превратит его в кучу грязного тряпья, в растаявшего снеговика. Пока, наконец, у него, располосованного до крови своим происхождением, не останется даже последней норы, в которую он мог бы заползти. Да, таковы люди, пока их, наконец, не допросят и не раскроют им правду о самих себе… Послушайте меня: эти недостойные люди значимы и гостеприимны один-единственный день в жизни — на своем бракосочетании. Однако уже год спустя они напрочь прикованы к своему жилью и к своим автомашинам. Их берут в заложники, если они не в состоянии больше оплачивать проценты по кредиту. Они приобретают в рассрочку даже кровати, в которых кувыркаются! Они улыбаются лицам чужаков, ведущих их к кормушкам, чтобы под их дыханием во сне колебалась пара соломинок, прежде чем им отправиться дальше. Мы же каждый день встаем в самое невозможное время. Мы чужие здесь, и мы — далеко, мы смотрим на нашу узкую улочку, где наших милых вожделеет и использует кто-то другой. Говорят, в женщинах всегда должен пылать огонь. Однако это всего лишь остывшее пепелище, на которое уже с утра падает послеполуденная тень, когда они ползут прямо в чрево фабрики из распахнутого зева своих кроватей, где им пришлось баюкать раскричавшегося ребенка. Ступайте же домой, если вы устали! Вам никто не завидует, и ваша красота давно уже никого не обезоруживает. Наоборот, ОН удаляется от вас легким шагом, заводит свой автомобиль и направляется в ту сторону, где еще лежит роса, в первых лучах солнца вспыхивающая ярким блеском, — не то что ваши тусклые волосы.

Фабрика. Как же обращается она со своим необученным материалом, вливающимся в нее из неисчерпаемых труб? Как она заглушает любые стереоустановки несмолкаемым шумом! Дом этого человека, то есть дом директора на его участке, где решается участь семейной пары, дом этот дает нам возможность освежиться, если мы обслуживаем автомат по разливу кока-колы! Огромная палатка из света и живых существ, в которой производят бумагу. Конкуренция жестко давит на всех, кто занят на фабрике, и обстругивает их до самых тонких досок. Концерн, владеющий фабрикой, находится в соседней федеральной земле, он более мощный и расположен на более полнокровной транспортной артерии, в которую фабричный люд может истечь кровью и излить свои соки. Древесину измельчают до неузнаваемости и отправляют на целлюлозную фабрику, а потом целлюлозу отправляют на бумажную фабрику, где все то, что было измельчено до неузнаваемости, проходит обработку, — по крайней мере, так мне говорили, и я довольна тем, что я, свободный человек, в полуденный зной могу отправить свое эхо в притихший лес. Целая армия безответственных, как я, людей, читающих в уборной газеты, помогают лишить лес деревьев, чтобы присесть потом в другом месте и развернуть еду, упакованную в бумагу. А потом люди пьют по ночам и пребывают в тревоге. Подъемлет крылья раздор, и толпа, раздувшаяся и ослепленная, низвергается в ночные стремнины.

Фабрика пристроилась к лесу, однако ей давно нужна другая местность, чтобы снизить себестоимость продукции. Плакаты с райскими призывами на выезде из городов завлекают людей, и они на всех парах движутся к фабрике по своим игрушечным железным дорогам. Переводят стрелки, и господин директор тоже пребывает в руце Божией, поглощая государственные дотации. Неисповедима политика владельцев, имена которых неизвестны никому. В пять утра люди, преодолевшие на пути к фабрике сотню километров, задремывают у светофора и на последнем перекрестке становятся жертвой благословенного красного света, который играет с ними в жестокую игру, ведь они позабыли снять ногу с педали газа, вообразив во сне, что еще танцуют на субботней вечеринке. Им больше никогда не увидеть изысканных движений на телеэкране, перед которым они, посапывая и похрапывая, годами получают свою жвачку.

Потому-то они и заставляют всех своих женщин громко звучать, чтобы по крайней мере до следующего дня зарплаты не слышать судебных фанфар. Слухи и судебные процессы в этом местечке никогда не прекращаются, и те, кого банк бросил на произвол судьбы, щебечут в бороздах и съедают последнюю крошку, а за спиной у них стоит женщина, которой нужны деньги на хозяйство, на новые учебники и на тетрадки для детей. Все они зависят от директора, от большого ребенка с добродушным нравом, который, впрочем, может с треском перемениться, как резко меняет свое положение парус, и тогда мы все оказываемся в одной лодке и быстро перелетаем через высокий и крутой борт, вываливаемся с той стороны, к которой мы в последнюю секунду прижались, потому что не умеем иначе распорядиться нашим тысячеголосым пением сирен. И в гневе нашем не избежать нам забвения, и растет в нас нарыв, и мы растем и плодимся как сорная трава.

6

Женщина, в смятении не способная найти запасной выход из своих воспоминаний, бредет вдоль забора рядом со старым сараем местной добровольной пожарной команды. Женщина сегодня без поводка. Недомытая посуда выброшена из головы. Она больше не слышит привычного позвякивания колокольчиков на своей сбруе. Она, словно языки пламени, безмолвно облизывает саму себя. Женщина покидает оживленное общество своего запатентованного и надежного мужа, с которым можно хоть лошадей красть, и он по-прежнему растет, бездумно топча языки пламени, выбивающиеся из его гениталий. Позади себя она оставляет и общество своего ребенка, запатентованного учителем музыки, оставляет общество, где оба они могут звучать и рыдать во всю мощь. Впереди один лишь холодный порывистый ветер с гор; местность вокруг испещрена узкими тропками, ведущими в лес. Опускаются сумерки. Домохозяйки, запертые в своих клетках, истекают кровью, сочащейся из мозга и из прекрасного пола, к которому они принадлежат. Им приходится ухаживать за тем, что они возделали, поддерживать жизнь своими руками, которым и так уж нелегко от избыточных несбывшихся надежд.

Женщина движется в сторону ледяного канала, прорезающего долину. Она плетется по замерзшим колдобинам. То там, то здесь в открытых дверях хлевов она видит животных, потом — снова ничего примечательного. Она видит животных с хвоста, видит их пульсирующие кратеры. Крестьянин вовсе не спешит счистить остатки дерьма с задних ног животных. В огромных хлевах и конюшнях в более зажиточной местности коровы подвергаются наказанию за несвоевременные испражнения, получая удар электрического тока через специальный ошейник, так называемый «коровий тренер». Рядом с хижинами жалкие поленницы дров, льнущие к стенам. Самое малое, что можно сказать о человеке и о его скотине: и тех, и других укрывает мягкий снег. По-прежнему тянутся к свету редкие кустики растений, торчит жесткая трава. Обледенелые ветки плещутся в воде. Прибиться к берегу именно тут, где обрывается даже эхо, к берегу, раздавленному льдом! В природе нас привлекает величие, что-то меньшее, чем она, не возбудило бы нашего интереса и не подстегнуло бы тягу к самолюбованию настолько, что мы купили бы себе платье в народном стиле или охотничий костюм. Как автомашины к дальним краям, так и мы, словно созвездия, приближаемся к бескрайности этого ландшафта. Мы просто не в состоянии остаться дома. Трактир стелется перед нами, чтобы шаги наши обрели в нем опору и чтобы природа знала свои пределы: здесь загон для робких косуль, а там — учебная лесная тропа. И вот вокруг снова знакомые места. Скалы не сбрасывают нас в самый низ, кипя гневом, наоборот, мы смотрим на берег, засыпанный пустыми молочными бутылками и жестяными банками, и познаем пределы, которые кладет природа нашему потребительскому отношению. По весне все всплывет на поверхность. Солнце бледным пятном глядит с небосвода, а на земле сохранилось лишь малое количество видов. Воздух очень сухой. Женщина идет — дыхание застывает у нее на губах, и она прикрывает рот воротником розового нейлонового халата. В принципе, жизнь открыта для любого и каждого.

Ветер выдавливает из нее возглас. Непроизвольный, не очень дикий крик рвется из легких. Немой звук, столь же беспомощный, как инструмент ее ребенка, из которого выпиливают звуки, — впрочем, ребенок навострился уже как следует. Она не может постоять за ребенка перед отцом, ведь, в конце концов, именно отец заказывает для сына всякие удовольствия, к примеру, музыку и туристические поездки. Все это теперь осталось позади. Ее сын, должно быть, рвется навстречу далям, навстречу сумеркам, словно упавший на спину пластмассовый майский жук в пластмассовой тарелке своих санок, в которой его подают к столу с пылу и с жару. Скоро все соберутся дома и примутся за еду, еще ощущая под сердцем страхи дня, которые они сами с истошным криком выродили прямо на дощатый настил. В конце концов, остатки последа еще липнут у ребенка за ушами! Последнее дерьмо. За то, что появляются дети, а потом они куда-то уходят, как неостановимое время, несут ответственность женщины, которые набивают едой желудки своим маленьким подобиям или подобиям их отцов и показывают им, откуда можно выбраться наружу. И отец своим рогом гонит сыновей прочь, на горнолыжную трассу, где он может стать Господином тому, кто лишен руля и ветрил.

Женщина бессмысленно ударяет кулаком по перилам. Последняя халупа осталась далеко за спиной. Детский гам явно свидетельствовал о том, как прекрасно можно жить, если привыкнуть к данным условиям. Женщине всегда приходится идти иными путями, широко раскрыв глаза. Ее всегда что-то выдавливало наружу из тюбика жилища. Она уже не впервые уходит из дома, а несколько раз ее, совершенно потерявшую голову, доставляли в полицейский участок. Там ее заботливо поддерживали руки полицейских чинов; с бедным людом, засидевшимся в кабаке, в участке разговаривают по-другому. Сейчас Герти тихо ступает в окружении стихий, которые скоро раскинутся под звездами. Ребенок, что останется после нее, въезжает на чужую лыжню, громко вопя и ощущая встречный ветер, который он сам и создает. Те, кто поосторожней, стараются не пересекать его лыжню, однако мать, увлеченная его волей, ездит на машине из одной долины в другую, чтобы что-нибудь ему купить. Сейчас она словно во сне. Она исчезла. Деревенские жители поглаживают ее изображение за стеклами и стараются попасться ей на глаза, чтобы она обронила доброе слово в отверстие их копилки. Она проводит с детьми музыкально-ритмические занятия по методике Карла Орффа, от которых малышня, тяжело дыша, частенько пытается отлынивать. Эти курсы обеспечивают отцам место на фабрике. Детей оставляют в залог. Они шумят и гремят своими трещотками, блок-флейтами, погремушками, а все почему? Потому что их, словно козленка-приманку в пещере, привязала к колышку рука доброго папы с его фабрикой (с уютным приютиком). Иногда к ним заглядывает директор и берет маленьких девочек на колени, играет с ними, поправляет им юбочки и кукольные платьица, словно чехлы на чайнике, еще не отваживаясь побродить в их водных глубинах. Но все вершится по мановению его руки, дети бряцают на своих музыкальных инструментах, а из-под них, там, где открываются тела, медленно, словно во сне, выступает на опушку страшный палец. Лишь часом позже дети возвращаются под надежную защиту своих матерей. Пустите детей приходить ко мне, чтобы семья могла наслаждаться ужином в приподнятом настроении на залитой солнцем дорожке и под пластинку с хорошей классикой. И как только дети заполняют комнату, учительница получает отсрочку. Она сидит себе тихонько в своем купе, за окнами которого начальник станции шевелит губами, пока не отъедет поезд.

Директор одобряет все, что делает его жена, а она терпит его прихотливый мясистый отросток. Удивительно, насколько регулярно его культиватор ныряет в ее тихую борозду, которой он себя вверяет, и как без устали его груз шлепается на палубу ее посудины. Иногда из ее рукавов пугливо вырастает игра на пианино, но снова быстро отцветает. Дети ничего не понимают, они чувствуют только, что их гладят по животу и по внутренней стороне бедра. Эти немузыкальные создания не учили иностранных языков. Они со скукой глядят за окно, где могли бы без всяких помех укрыться от забот. Директор появляется, только что расставшись со своим божественным хором, в котором мучаются их отцы, и этот бог-громовержец держит кончиками пальцев ягодки-землянички, которые выросли у них еще в холодных, жестких колыбелях.

Мужчину раздражает до белого каления, бесит так, что он готов давить пальцами мух, то крохотное преимущество, которое есть даже у детей и которое он, чтобы шарить по нему, двумя пальцами вытягивает из плоти своей жены. Ему мало того, что женщина просто здесь. Ему нужно растянуться в ней, задрать ноги, кувыркаться, чувствовать себя как дома. Ему хочется спрятаться в ней и малость передохнуть. Иногда, еще подрагивая от гудения своего тяжелого инструмента, он почти смущенно извиняется перед этим нежным зверем, на которого он не может поставить свое клеймо, хотя уже проглотил и успел снова выплюнуть каждый миллиметр ее кожи. Так вот далеко заходишь, если стыдишься своих солидных семейных продуктов.

Случается так, что кое-кто вместе со своими маленькими спутниками едет из деревни в деревню, хотя на дворе уже почти ночь, и стереофонические динамики давят музыкой на головы. Водитель, гость своей машины, притормаживает рядом с женщиной. Из-под колес летят брызги. Грубый щебень на лесной дороге. Большинству мужчин биография их автомобилей известна лучше, чем автобиография их жен. Что, у вас все наоборот? Вы знаете себя так же хорошо, как ту несложную личность, которая ежедневно обновляет вас сверху донизу? И, словно живодер, прибирает за вами использованную резинку? Что ж, тогда можете полагать себя счастливым!

Прошу всех, кто намерен провести ночь за бутылкой, встать и перейти на другую сторону! Остаток повествования предназначен тем, кто даже саму ночь захочет выпить до донышка, до последней капли сочувствия к другому человеку. Ночь, которая только что доросла до того, чтобы вместить в себя все бутылки: молодежь, которая высвобождается из пеленок глянцевых журналов и громко кричит. Теперь эта молодежь может, наконец, разбить стеклянный сосуд, из которого сочится шнапс и в котором она выросла, словно груша в спирту; тыльную сторону ладони пометят на входе на дискотеку, а лица — стальными перилами моста. Таков путь мира. Он движется прямо в нас. Безработная молодежь избегает пути к свободе. Она робко мучает мелкую тварь, с которой в состоянии справиться в тихих закоулках. Ее не принимают ни в ремонтные мастерские, ни в сияющие парикмахерские салоны окружного города. И бумажная фабрика прикидывается, что спит, чтобы сэкономить на социальных выплатах (с ними наплачешься), когда деревенские парни, смиренно сложив крылышки и втянув головы, стучатся в ее ворота, потому что и они, как многие другие, хотели бы перемешивать бумажную массу в огромном котле. Вместо этого им приходится заглядывать в стакан. Свою лучшую одежду они носят и в будний день. У кого есть дома маленькое хозяйство, тот первый вылетает с фабрики и устраивает дома жене большую стирку. Кажется, что он может питаться самим собой и пожинать божественный урожай. Тот, кто частным образом занят убоем животных, не может посвятить фабрике всю душу, растолковывает начальник отдела кадров. Или одно, или другое. Дети болеют. Отцы вешаются. Никакие деньги их не оправдают.

Автомобилист, уютно устроившийся в своей гостеприимной машине, проезжает рядом с этой женщиной по промерзшей земле. Хотя он и очень молод, он уже закончил курсы справедливости и школу ловкости. У него даже есть родители, о которых ему не нужно заботиться на твердом и сухом пути, по которому предстоит пройти старшему служащему, чтобы добраться до предназначенного для него места на предвыборном плакате Австрийской народной партии. Путь этот так же далек, как далек наш путь от двери до батареи отопления и до газеты, которые делают жизнь в этом государстве столь уютной для всех граждан со средним уровнем доходов. Родители его без особых хлопот купили в этой местности дачный дом, взяв строительную ссуду. В доме отдыхают, занимаются спортом и отдыхают до и после занятий спортом. Молодой человек, напротив, является членом избранного студенческого сообщества, в котором дворянство оттаивает бюргерам глаза и снова их замазывает. О том, чего этот парень сделать не в состоянии, не стоит упоминать в федеральном журнале венской молодежи. Связи его не говорят убедительно сами за себя, но тише едешь — и дело мастера боится. Малые мира сего бессердечно бросаются друг на друга, а вот великие дают своим факелам светить, по рукам и по головам других они поднимаются наверх, отбрасывая большие тени, подтверждающие их приход. А потом они расслабляют свои кишки, и крылья их колеблются на ветру, который они сами из себя производят. Никто не видит, как они приближаются, но неожиданно они уже сидят в правительстве и в парламенте. Ведь и сельскохозяйственные продукты мирно стоят на полках, прежде чем, попав в желудок, начинают вырабатывать яд.

Женщина вынуждена остановиться. Снег падал день и ночь. Горный воздух причиняет боль. Лучи, пробивавшиеся сквозь деревья, исчезли. Молодой человек тормозит так резко, что несколько книг, которые давно на него косились, валятся прямо на него. Они летят ему под ноги. Женщина боковым зрением видит за стеклом автомобиля голову, которая вчера явно набралась доверху, как все люди здесь, лишенные надежды, у которых почва парит под ногами. Они уже виделись где-то, но не сохранили об этом воспоминаний. Студент называет то одно, то другое дорогое имечко, которое должно быть ей известно. Вершины вокруг блестят под снежным покровом, протянувшимся до самых глубин, в которых в человеческой мастерской куется желание приобрести новый горнолыжный инвентарь.

Директор ждет в своем кабинете — неприступный, словно непомерный налог, и не приглашает нас войти, когда мы стучимся в дверь. Деревенские парни приходят к нему, отутюженные своими отцами и обжеванные домашним скотом, — они отваживаются шагнуть в социальный слой работников промышленности с самой низкой заработной платой. Очень скоро они узнают о существовании женщин и приветствуют их громким лаем, женщин, которые красят ногти красным лаком в машине перед красным светофором. Они — наши маленькие гости за накрытым столом, их пригласили, чтобы они своевременно заметили, как нежелательно их вторжение в социальное обустройство. Со своего места им даже толком не рассмотреть стола, щедро накрытого социальными нагрузками, они сидят, натянув на себя короткие кожаные штаны, и зычно кричат, обнаружив за столом своего депутата, который собирается выпить свежий концентрат их жизненного сока прямо из банки. Сыны земли, для любви сотворенные и для страданий. Однако годом позже они уже восторгаются только одним — сумасшедшей ездой на мопеде или на подержанном «фольксвагене», так что волосы хлещут по голове. И река по соседству, бодро текущая мимо, впускает их, наконец, в свои объятия, не задавая лишних вопросов.

Женщина так устала, что готова рухнуть всей своей еще вполне сносной фигурой, которую муж прячет от чужих глаз. На ней остановились глаза мира, пусть она и сделала только один шаг. Она погребена среди своих владений, которые высоко вздымаются от одного горизонта до другого и пенятся от специальных добавок. Потом появляются усердные деревенские жители со своими отважными собаками и под нескончаемые разговоры о ее трудах и намерениях откапывают ее из-под лавины. Никто из них не знает, как она выглядит, но то, что она на себе носит, звучит как хвалебная песнь, которую выслушивает община по воскресеньям в церкви! Тысяча маленьких голосов и языков пламени, с трепетом тянущихся к небу из сумрачной мастерской, в которой газеты препарируют людей и лепят из их глины горшки. Директор заботится о полной корзине с покупками, и он полновесный хозяин в доме. Женщины в деревне служат лишь гарниром к мужскому мясу. Нет-нет, я вам не завидую. А мужчины, словно гнилая солома, падают на компьютерные распечатки, где расписана их судьба вместе со сверхурочными, на которые она обречена, чтобы радостно прикоснуться к лучшим струнам жизни. Времени пошутить и поиграть после работы с детьми у них не бывает. Газеты вертятся, как флюгер на ветру, а служащие бумажной фабрики в хоровой песне дают волю своим чувствам. В школе они еще были ничего себе, хотя я точно не знаю. Им приходится все это забыть, когда они становятся учениками на производстве и в торговле или становятся черными дырами в плотной ткани спортивных соревнований. Для них устраиваются всемирные игры молодежи, но когда они об этом узнают, уже слишком поздно, и они по-прежнему скатываются вниз по мягкому склону перед своим домом, который ведет их не иначе как к обледенелой дороге в ближайшую табачно-газетную лавку, в которой они узнают, кто победил на сей раз. Все это они видят по телевизору. Они тоже хотят, чтобы их приготовили так же изысканно. Спорт для них — святая святых, священная вещь, до которой они могут дотянуться со связанными руками. Спорт похож на вагон-ресторан в поезде, ведь без него можно обойтись, но он соединяет бесполезное с неприятным. И по нему можно куда-нибудь пройти.

Жене директора следует покинуть темноту и сесть в машину, чтобы не простудиться. Ей не стоит сопротивляться, но не стоит и обособляться, как это любят делать женщины, когда они сначала ставят перед своей семьей еду на стол, а потом отравляют ее жалобами. Мужчина целый день живет, видя перед собой ее прекрасный образ, а она вечером нудит и ноет. Из своих лож перед телевизором, на бруствере которых цветы и листья образуют колючее заграждение, они рассматривают тугие луки, натягиваемые другими, и бессильно ослабляют свое собственное желание. Женщины надевают праздничную одежду, готовят еду на три дня, уходят из дома и бросаются в реку или в водохранилище, ведь известно: как постелешь, так и поспишь.

Студент замечает, что у женщины на ногах — домашние туфли. Помогать людям — его профессия. Женщина стоит на снегу в обуви с тонкой, как бумага, подошвой, она из тех подкаблучниц, что проводят свою жизнь, поедая объедки пищи, отвергнутой их семьями. Она отпивает глоток из плоской бутылки, которую он прикладывает к ее губам. И она, и деревенские женщины, и все мы стоим, обратив лица, с которых течет пот, в сторону кухонной плиты, и отсчитываем количество столовых ложек, которыми сами себя раздаем. Женщина о чем-то шепчет молодому человеку, она попала по адресу, ведь и с ним уже бывало, что он в пьяном виде выпадал из-за дружеского стола на юридической попойке. Он пристально смотрит ей в глаза. Еще не успели всколыхнуться чувства, как она роняет сонную голову ему на плечо. Колеса машины, трогающейся с места, скрежещут. Зверь поднимается с лежки, он почуял добычу, и молодой человек в поисках мелкой монеты готов пошарить в обвислой оболочке этой женщины. Его ждет что-то иное, что-то новое, неприличное, неожиданное, и на это событие можно будет накинуть пошлое пальтецо приятельской беседы. Друзья-товарищи давно уже приволокли свою первую добычу и набросили на плечи шкуры, когда-то вычищенные заботливыми матерями. Настал момент бросить на растерзание собственным желаниям, нетерпеливо прыгающим на цепи, нечто вполне питательное, кусок плоти, вырезанный из другого человека. Пора стать большим и сильным и быть в центре, чтобы крупные рыбы в океане деловой жизни кружились вокруг тебя. Да, природа относится к этому всерьез, и мы радостно налагаем на нее путы, чтобы добиться от нее чего-нибудь против ее воли. Понапрасну буйствуют стихии, мы уже сели в автомобиль!

7

Куда ни кинь взор, всюду подавленные люди, словно потоки воды, падают вниз по ступеням и разукрашенным крылечкам в неизвестность и в бездну безразличия своих повелителей. Облаченные в робкие шкуры, они не выбираются за пределы установленной цели. Утром радио кричит во всю глотку, что пора просыпаться. И сразу же из-под них уходит теплая почва любви, пропитанные ее потом простыни. И вот они крутятся вокруг своих женщин, жамкают их и пачкают тщательно ухоженное добро. Время мягко проплывает мимо. Люди должны оправдать свое существование, прежде чем дотянут до пенсии. Прежде чем их полностью оплатят и им будет выплачено за все то, что они, закрыв глаза, всю жизнь считали своим по праву. Считали только потому, что им, гостям, позволено было оставаться внутри, в то время как их жены постоянно ими пользовались и тем самым сохранили им жизнь. Только женщины бывают по-настоящему дома. Мужчины продираются в ночи сквозь кустарник и выпрыгивают на танцплощадку. Бумажная фабрика снова выплевывает людей, после того как многие годы они приносили пользу. Но сначала они идут на верхний этаж и забирают свои трудовые книжки.

Госпожа директорша, тихая блондинка, живет среди них. Она даже не в состоянии приготовить хорошее жаркое, как это делают наши, чтобы снова ощутить радость жизни. К ней подводят малышей, чтобы она научила их топать и хлопать. Пока не умолкнет эта питательная музыка, а над горами не разнесется вой фабричной сирены. Рано утром отцы сонно направляют свои журчащие патрубки в унитаз; фабричные ученики просыпаются более грубым образом, в них врывается музыка, едва их пронзил звоном будильник. Полуобнаженные тела вырастают перед зеркалами ванных комнат с новой кафельной плиткой, на шее сверкают цепочки, петушки громко покрикивают из ширинок, и теплая струйка течет куда надо. Утренняя туалетная картинка, возможно, похожа на ваше отражение. Обращайтесь же с нею так, как бы вы хотели, чтобы другие обращались с вами!

Перед женой директора припарковался автомобиль. Зверь выглядывает из самого себя и прыжками направляется в лес, где он обретает тишину и покой. Правда, летом там, в лесу, покачиваются тяжело нагруженные поплавки жизни, которые люди оставляют на природе, чтобы облегчиться. В машине тепло, небо кажется намного ниже. Время клонится к закату, и возникает взаимная склонность. В лесу бродят косули, которым зимой приходится еще хуже, чем нам. Женщина плачется, уткнувшись в приборную панель как в жилетку, и роется в бардачке в поисках носовых платочков, чтобы утолить свою печаль. Машина трогается с места, сыплются беспощадные вопросы. Женщина распахивает дверцу медленно движущегося автомобиля и бросается в лес. Чувства переполняют ее, она должна выбить их из себя, как это делают наши влечения, если не запереть их как следует в подзорную трубу нашего тела. Так сказано в книгах, в которых задешево можно узнать о себе все, ведь ты сам себе дорог. Женщина машет руками в воздухе, словно вокруг нее кружатся мошки или какой-нибудь другой рой, падает, запнувшись за корень, расцарапывает себе лицо снежной коркой и исчезает в темном пятне леса. Нет, вон она, бежит там, впереди! Спотыкается об изогнутые черные ветки. И скоро она добровольно возвращается к своим веревкам и ошейникам, садится в машину, без всякого сопротивления позволяет приткнуть себя на сиденье. Она вырастает в себе самой и готова к своим услугам. Она слышит, как ее чувства приближаются, словно раскатистый гром, и мчатся сквозь полустанок ее тела, будто железнодорожный экспресс.

Движение воздуха, производимое начальником станции, который взмахивает своим тонким жезлом, почти сбивает ее с ног. Она прислушивается к себе. Она слушается только своих команд. Всем этим чувствительным существам шум силовых токов, наполняющий их, является как небесное провидение. Как чудесны люди, у которых достаточно времени, чтобы обзавестись летным удостоверением для своих чувств, порхающих туда и сюда без всякого автопилота, и полетать как следует в себе самом!

Эта женщина, достигшая середины жизни, частенько любит помечтать о том, что ей нужно выбиться из полетного коридора, отмеренного другим женщинам, которые прилепились к ней своими раздутыми бедрами и грудями, вырваться, чтобы отправиться в обильную страну, где тебе старательно вытрут слезы. Женщина почитает себя как идола и, как туристка, покупающая дешевый маршрут, с удовольствием совершает путешествие в страну осторожных страстей. Она встречает себя всюду, где захочет, и одновременно бежит от себя, потому что где-нибудь в другом месте возможна чудесная встреча с собственным внутренним миром, там, где можно витать в облаках и вливать в себя из благостных бокалов еще большую порцию чувственности. Она столь же летуча, как химическое соединение, которое в любой момент может улетучиться.

Подобным же образом дело обстоит с искусством и с тем, как мы его воспринимаем: каждый чувствует что-то свое, многие не чувствуют совсем ничего, и все же мы едины в том, чтобы выудить из себя свое распоследнее впечатление и в недопереваренном виде предложить другому, чтобы тот его проглотил. Мы рвемся из своих маленьких печурок, как языки пламени из горящей комнаты. Мы спешим за своими потребностями, словно к поезду, готовому к отправлению. Светит солнце, и комнаты, в которых мы кипим от жажды жизни, хорошо натоплены. Все горячо до невозможности и насыщено духом, подогретым язычками пламени, и он поднимается над нами, чтобы и другие его тоже заметили. Рано или поздно мы падаем навзничь, потому что теряем почву под ногами, влюбляемся и предъявляем своим партнерам требования, одно непомернее другого. Какое счастье — носиться в горах, пока не потеряешь свою вязаную шапочку.

Студент, оседлавший своего высокого и дорогого коня, благосклонно слушает, как женщина передоверяет ему себя. Уникальный случай, который привел ее в зал собственных ощущений, где тишина пропитана горячечными разговорами, словно фабричная теплица. Из женщины с трепетом вырываются наружу дни ее детства и ложь о ее возрасте, связанные в пучки фраз. Она ведет студента по склону своих мыслей. Женщина говорит и говорит, чтобы придать себе значимость, и речь ее отделяется от правды в тот момент, когда правда вдруг открылась ей и бросила на нее прекрасный, но короткий отблеск. Кому охота слушать, как домохозяйка рассказывает, что ее душевное движение вызвано плачем ребенка или тем, что еда подгорела. Чем больше женщина говорит, тем больше растет в ней желание остаться загадкой для себя и для этого мужчины, а он для нее тоже загадка. Ей хочется, чтобы они были интересными друг другу настолько, что смогли бы немного дольше оставаться один в другом, а не вскакивали бы сразу и не бежали прочь.

Но кто же не чувствует боль как страсть? В стучащих крышками кастрюлях, откуда вырывается пар, готовим мы свое чувство. Ну а те, кого хлещет наотмашь угроза увольнения? Они бьются лбом о ворота бумажной фабрики, которую концерн собирается закрыть, потому что она стала недостаточно рентабельной. Кроме того, она загрязняет ручей, и уже подрастают многие, кто, неумело точа тупые когти, прислушивается к голосу природы, научившейся, в конце концов, говорить на языке своих детей. Эти отпрыски университетов понимают, о чем говорит природа и что творится в ее воздушных и водных пространствах. И лица спорящих растягиваются в улыбке, ведь правда на их стороне. Природа разделяет с ними их мнение, равно как и их чувства. Тщательно отбираются пробы из буйной, непослушно бурлящей речушки, однако где-нибудь в другом месте снова открывается новая рана природы, и все со всех ног устремляются туда. Через некоторое время в нее с обоих концов выбрасывают человеческие отходы. Внутрь они попали уже в виде навоза. Да, с помощью своих жителей и движителей фабрика производила бумагу, наше собственное удобрение, на котором мы, прокладывая кровавые складки на диванах, можем записать свои мысли. И не важно, что мы имеем сказать друг другу — сладкое Ничто и сладкие ночи любви, которые мы надеемся вырастить на ее навозе до огромных размеров: что бы то ни было — это никак не трогает наших партнеров, потому что они заняты собственными соображениями, которые им предстоит ежедневно обновлять и заполнять заново.

Чем сильнее счастье, тем меньше говорят о нем в этих местах, чтобы не утонуть в нем с головой и не вызвать зависть соседей. Тем, кого оттолкнула от себя фабрика, приходится как следует оглядеться вокруг, чтобы найти лавку, где им дадут в долг, лавку, в сердцах владельцев которой они смогут вызвать сочувствие. Их господа, орлы, что решают судьбы мелкой добычи одним лишь движением своих авторучек, живут во мраке. Но сыны Альп бесстрашно шагают над пропастью по легким мосткам, они идут в гости к своим родным. Их любимые живут далеко, поэтому они приходят к ним в гости, вываливают их в грязи, лишь бы им подали чашку кофе с ужасными сливками. Страшное дело, но они не замечают того, что чувствуют, и не слушают, если им это объясняют.

Молодой человек склоняется над женщиной, которая отошла в сторонку, чтобы немного поболтать о том, о сем со своими желаниями, своими дорогими родственниками. На ее огромных глазах появляются слезы и падают на лоно, где живут желания, замершие в ожидании, пока им делают маникюр. Мы ведь не животные, в конце концов; не всегда все происходит сразу. Мы прикидываем, подходит ли нам этот партнер и что он может себе позволить, прежде чем мы его оттолкнем. Теперь у нас все дома, да и вообще много чего скопилось внутри за много лет. Нужно лишь оставаться на плаву и наблюдать за другими лодками вдалеке, кого они там берут к себе на борт. А они, в свою очередь, наблюдают, как вы идете ко дну. Да еще в купальном костюме, из которого нелепо торчит тело — его бы лучше спрятать подальше от чужих глаз. Свое тело владелец знает лучше других, он лучше всех знает свой дом, но это вовсе не значит, что стоит сразу же приглашать к себе посторонних. Почему бы другому человеку и не полюбить нас? Так почему же тогда он этого не делает?

Молодой человек стягивает с плеч Герти халат. Женщина не может справиться с собой, она ерзает на широком сиденье, словно здесь ей мало места. Ее потаенные прелести с такой нежностью взывают из выреза халата, им хочется занять предназначенные для них места там, где теперь широко раскинулись деревья. Едва Герти удалось высвободиться из ремней безопасности, связывавших ее дома, как тут же появился молодой правовед с намерением запустить лапу в ее бардачок. Как подумаешь, сколько пустых пространств имеется в здоровом теле, а уж тем более в теле больном! Женщина вскрывает себе грудь острым ножом слов, и студент пользуется моментом, набивая ее опилками своих суждений и прочими дарами любви. Михаэль наконец-то припарковался перед домиком-кормушкой для лесного зверья. Да, сильные мира сего и их лесничие любят мастерить искусственный рай, в который позволено войти матушке-природе, неловко и неуклюже бьющейся об ограду. А женщинам рай обещают тогда, когда они способны приготовить рай на земле своим мужьям и детям, не забыв приправить его, как следует. Им не дают отдохнуть, чтобы зря не мучились. В кустах уже накаляется жар!

Молодой человек надеется, что из женщины потечет страстный ручеек. Лежа на животе, он с удовольствием выгоняет своей палочкой муравьев из домика. Он выманивает из женщины этих крошечных шустрых насекомых, и они тотчас же разлетаются во все стороны света. Их трудно поймать, но иногда они, словно сны, приходят к тебе сами. Тогда можно подсыпать пороху и во всю мощь задвинуть в женщину свою грубую колотушку. Их тела должны беспрестанно пылать. Мы заботимся об этом, используя все, что имеем, лишь бы наши половые органы завибрировали; мы не в состоянии оставить себя в покое, все время подносим зажигалку то к одному месту, то к другому. Стволы, прежде казавшиеся нам устойчивыми, мы рубим под корень, лишь бы нам можно было раскинуть руки и вновь и вновь доводить до кипения и заглатывать жизнь, которая и без того нам даром досталась. Немногочисленные ложбинки женских жизней, которые заканчиваются очень быстро, всегда пребывают в поисках другого источника, по возможности стремительного, источника, с которым они хотят слиться — и тянется великолепная вереница любовных знамений, приспущенных как знамена; и коровы тычутся своими шершавыми языками в поилки, а электрические доилки обманом вытягивают из них белую жидкость.

С плеч Герти срывают ткань, из которой сотканы сны, и швыряют на пол. Женщина осыпает обломками своей жизни этого сына человеческого, который желает лишь одного — как можно скорее полностью почувствовать ее и наполнить ее доверху. Она упорно цепляется за это гнездо из света, который льет на нее внутреннее освещение машины. Она пытается подняться, выпрыгнуть в жизнь, из которой она сюда явилась. На крыше, которая дает кров их телам, прочно закреплена пара лыж. Любимые не расстаются, и они всегда готовы свалиться с лестницы своих чувств, если что-то в наполненных счастьем глазах партнера им мешает, что-то, что они не заказывали в меню. Сейчас они познакомятся поближе и станут ловко сервировать тарелки, наполненные судьбой.

В машине так тепло и приятно, что кровь просвечивает сквозь тела. Природу тем временем заполнила зияющая пустота. Не слышны больше детские крики. Детвора сейчас ревом ревет в суровых крестьянских домах, где на нее градом обрушиваются отцы. Сейчас темнеет рано, и женщины, пытающиеся встрять в процесс воспитания, величие мужей познают чистой монетой. На улице дыхание примерзает к подбородку. Эту заблудшую мать уже вовсю разыскивают неблизкие ей люди. Ее Вседержитель, директор фабрики, этот конь с огромным крупом, от которого пар валит еще до разогрева, жаждет наложить на нее свои руки и ноги, нетерпеливо снять с ее плода кожуру и энергично облизать его, прежде чем въехать в нее своим постояльцем. Женщина предназначена для того, чтобы ее надкусывали и откусывали. Он жаждет высвободить ее нижнюю половину из оболочек и, полив ее, еще дымящуюся, своим густым соком, проглотить целиком. Его член с привычной ловкостью ожидает своей очереди между бедрами хозяина. На увесистом мешке мошонки топорщатся волосы, он ждет не дождется, чтобы излить свое содержимое на ее склоненную голову! Вполне достаточно одной-единственной женщины, когда мужчина, распухший от аппетита, идет своей законной дорогой. Он жаждет изо всех сил стучаться брюхом в ее живот, спрашивая, есть ли кто дома. И пусть нехотя, но все же ему навстречу раскроются губы, облаченные в розовые трусики, чтобы он мог сравнить их с другими, похожими губами, с теми, которые он знавал раньше. Кроме того, мужчина предпочитает оральный и анальный секс всем другим министерствам внешних и внутренних сношений. Да и чем еще стоит заниматься, кроме как охладиться слегка, снять с себя защитный колпачок, тряхнуть локонами и радостно нырнуть в глубину? Никто не канет безвозвратно, не умолкнет торжественный гром.

Жене директора в этой местности завидуют все женщины, им приходится повсюду таскать за собой свой широкий таз, в горячую воду которого мужчины опускают ноги, чтобы открыть шлюзы и раскупорить вены. У этих грузных крестьянских кобыл есть лишь один путь стать избранными: из отходов и развалин они готовят для семьи родной дом. Их фиговые деревья растут, заполняя весь двор, однако мужья любят орошать другие борозды. А женщины остаются дома и ждут, что иллюстрированные журналы покажут им, как им хорошо живется. Ведь им тепло и сухо в памперсах своих несносных домашних хлопот. О, какое счастье — ведь их добрые всадники вскакивают на них с такой охотой!

8

Со всей серьезностью призываю: сласти и страсти для всех!

Эта женщина скоро предстанет перед вами, прошу немного подождать. Прежде ей нужно подготовиться: во время поцелуев лучше всего владеть всеми своими чувствами. Студент принял такую красивую позу, что она позволяет ему ощупать себя. Он кладет руку между ее бедрами. Устремив взгляд в сторону своих устремлений, он забирается ей под одежду, состоящую главным образом из обычного халата, которому все равно не устоять. Многим приходится ездить в ужасных автобусах (и ужасно жалеть, если приходится высиживать не на тех гениталиях. Владелец, а точнее, попутчик его триединых желаний к нам слишком привыкает и не хочет нас выпускать из своей гостеприимной квартиры на первом этаже. Позвольте мне объяснить вам про триединство: женщина состоит из трех частей. Берите ее сверху, снизу или посередине!), пока они наконец не доберутся до уютных спортивных площадок, где они смогут настичь друг друга, но никогда друг друга не постигнут. Там они вопят во всю мочь и орудуют гирями и чашками своих весов. Итак, женщина ждет не дождется того, чтобы ее слегка покатали туда и сюда в ней самой.

Выгнать нас из теплого угла в ночной час способен не один только клозет, расположенный в общем коридоре, где мы хитро озираемся, не видит ли нас кто, прижимаем свою плоть рукой, словно боимся потерять ее на ближайшей развилке, прежде чем справим нужду за собственноручно покрашенной дверью из древесно-стружечной плиты.

Из всех возможностей встать на постой молодой человек выбирает только одну, однако выбранная им комнатушка не ведет себя послушно, нет, она опережает его, устремляясь в темень и в холод! Герти первая оказывается у домика-кормушки для зверей. В этом месте многие уже говорили о поцелуях, светили карманными фонариками и отбрасывали на стены огромные тени, чтобы явить себя другому человеку в более крупном формате, чем одиночная личность, криво свисающая с кресла подъемника. Как будто от безмерной похоти эти люди могут увеличиться в размерах и еще раз швырнуть мяч в корзину, и даже попасть в нее! Игрок может быть большого роста. Они извлекли наружу все свои приспособления, чтобы явить себя партнеру. Они прилагают бездну неотложных усилий, объединяющих грязь и гигиену, чтобы друг другом обладать, как принято говорить совершенно невпопад. Мы останавливаемся в этой пыльной будке, где два предмета домашней утвари, имеющие самую простую геометрическую форму, движутся навстречу друг другу, потому что хотят перекроить сами себя (совсем обновиться!). Вот, сейчас! На общей лестнице вдруг оказывается какая-то женщина в одной комбинации с кувшином воды в руке: спросите, для чего? Насылала ли она на нас непогоду и порчу, или просто собирается заварить чай? Женщина мгновенно превращает самое непритязательное и холодное место в уютное лежбище. Женщина может сделать его достаточно уютным, прежде чем отплатит своему партнеру тайными ласками или привязанностью. С этим молодым человеком в ее жизнь вошел, наконец, тот, кто может оказаться величайшим интеллектуалом. Теперь все будет иначе, чем запланировано, мы сразу же набросаем новый план и надуем как следует щеки. Ваш ребенок и на скрипке играет? Наверняка не в данную минуту, потому что никто не нажимает сейчас на его спусковую кнопку.

Иди сюда, — кричит она Михаэлю, словно ей предстоит получить деньги с продавца, который ненавидит нас, покупателей, и все же без нас ему не обойтись. Он должен выложить на прилавок все товары сразу, чтобы мы могли расплатиться собой. Наконец-то эта женщина хочет, чтобы удовольствие длилось вечно. Сначала, раз-два (и вы можете попытаться так сделать, сидя в вашей машине, ограниченные в скорости, равно как и в мышлении), наши губы набросятся друг на друга, потом обрушатся на все подряд пустые местечки в нас, чтобы мы кое-чему научились. И вот наш партнер для нас — целый мир. Скоро, через пару минут, Михаэль войдет в Герти, которую он едва знает, или видел лишь однажды, войдет, как проводник спального вагона, что стучит твердым предметом в дверь вашего купе, прежде чем шагнуть внутрь. Он задирает полы ее халата и в отмеренном самому себе возбуждении губами доводит женщину, прежде пустынную, до того, что она встает перед окошечком в очередь, в которой стоим и мы с вами, перед кассой, в которой за бруствером брюк туго оттопыривается большая денежка. Мы — свои самые ярые враги, когда речь идет о вкусе, ведь каждому по вкусу что-то свое, разве не так? А что, если наоборот, если мы просто хотим кому-нибудь понравиться? Чем мы теперь занимаемся? Безгранично ленивые, мы призываем чужую плоть, чтобы она взяла на себя нашу работу?

Михаэль закидывает ноги женщины к себе на плечи, словно две троллейбусные штанги. Движимый исследовательским задором, он между тем внимательно смотрит в ее непромытую расщелину, в специальную складчатую модель, которой обладает любая женщина, окрашенную в тот или иной лавандовый или сиреневый оттенок. Он отстраняется и внимательно смотрит туда, где он постоянно исчезает, чтобы здоровым и невредимым снова явиться на всеобщее обозрение и получить полное удовольствие. Его довольный ныряльщик наделен недостатками, среди которых спорт относится не к самым незначительным. Женщина зовет его. Что случилось с ее водителем, с ее соблазнителем? Поскольку у Герти нет возможности помыться, отверстие выглядит мутно, словно обтянутое пластиковой пленкой. Как тут удержаться от соблазна и не сунуть внутрь свой шаловливый пальчик (можно использовать и горошины, и фасоль, и английские булавки, и стеклянные шарики), ты тут же пожнешь самое восторженное признание с ее стороны, такой маленькой и всегда чем-то страдающей. Неподатливая плоть женщины выглядит неразглаженной, и какое она находит применение? Ее используют, чтобы мужчина мог сражаться с природой. Используют ее и для того, чтобы появлялись дети и внуки, которые берутся откуда-то, чтобы вовремя являться к полднику. Михаэль рассматривает сложную архитектуру Герти и вопит так, словно его режут. За волосы на лобке он притягивает к своему лицу ее плоть, пахнущую неудовлетворенностью и секрециями, будто собираясь разъять труп. О возрасте лошади судят по зубам. Эта женщина не так уж и молода, но, несмотря на это, грозная хищная птица парит над ее воротами.

Михаэль заливается смехом, ведь это просто класс. Научимся ли мы когда-нибудь, занимаясь подобными делами, чтобы один человек мог прийти к другому, говорить с ним и понимать его? Гениталии женщин, бесстыдно встроенные в холм, отличаются друг от друга по большинству признаков, утверждает знаток, как отличаются друг от друга люди вообще, нося самые разнообразные головные уборы. А наши дамы особо подвержены различиям. Ни одна не похожа на другую, однако любовнику все равно. Он видит то, к чему привык у других, он видит в зеркале свое отражение — своего собственного Бога, который разгуливает по глади морской — и идет рыбачить. Он напрягает плоть, и он в состоянии без промедления растопырить очередную клиентку перед своим сочащимся половым обрубком, чтобы ворваться в нее и надавать оплеух. Техника не есть творение человека, то есть она не является тем, что творит его таким сильным.

Куда бы вы ни посмотрели, отовсюду на вас глазеют те, кто сам не свой до экстаза, до этого встроенного, полуавтоматического товара. Отважьтесь хотя бы раз на то, что имеет ценность!

Или это пробивается сквозь жилы, опутавшие ваш череп, ваше чувство, пробивается вперед, как плохо знающий окрестности экскурсовод? Нам не обязательно смотреть на него, когда оно растет, мы можем найти себе другого воспитанника, которого мы разбудим и которому будем рады. Однако приправы хорошо перемешаны, и мы тоже в приподнятом настроении. Наше тесто поднимается под воздействием одного только воздуха внутри, растет над горами, словно атомный гриб. Дверь захлопывается на замок, и вот мы снова одни. Рядом с нами нет жизнерадостного мужа Герти, который столь беззаботно размахивает своим пенисом, словно его капли падают с большого дерева, и он не может сейчас наложить лапу на жену или выбить инструмент из рук ребенка. При этой мысли женщина громко смеется. Молодой человек, который на фоне деревянной облицовки стен выглядел бы очень приятно, поскольку не держится скованно, как доска, мощными ударами поршня пытается шире распахнуть внутренний мир этой женщины. В данный момент он испытывает радостный интерес, и ему знакома та перемена, которая происходит даже с невзрачными женщинами под воздействием вздымающейся, свежеприготовленной и приятно пахнущей мужской плоти. Плоть является нашим неоспоримым средоточием, но мы проживаем не в центре. Мы предпочитаем устраиваться на постой более вольготно, оснащая жилье дополнительными приборами, которые мы по желанию можем включать и разбивать вдребезги. Женщина в глубине души уже стремится назад, на свой приусадебный участок, где она сама станет собирать плоды своей чувственности и выполнять работу собственноручно. Даже алкоголь в конце концов выветривается. Однако молодой человек, почти ревя от радости по поводу собственной перемены, которой он желал добиться, по-прежнему обыскивает это комфортабельное такси вдоль и поперек. Он заглядывает ей под сиденье. Он открывает Герти и вновь захлопывает ее. Ничего не нашел!

Мы, конечно, можем натянуть гигиеническую шапочку, чтобы ненароком не заболеть. Всего у нас вдоволь. И даже тогда, когда господа задирают ножку и направляют струю на своих спутниц, они все равно не остаются с ними надолго, торопятся дальше, беспокойные, к следующему дереву, по которому усердно готовы ползать их полнокровные червячки, пока кто-нибудь их оттуда не снимет. Боль ударяет в женщин словно молния, но не поражает их настолько, чтобы им пришлось оплакивать обуглившуюся мебель и расплавленные электроприборы. Потом боль снова покидает их. Ваша партнерша готова отказаться от всего, но только не от чувств, она с таким удовольствием сама производит их, эту пищу для бедных. Я даже думаю, что она хорошо разбирается в готовке и, в конце концов, способна довести мужское сердце до полной готовности. Бедняки предпочитают отвернуться в сторону, не боясь экскурсовода. Их члены смиренно укладываются перед ними, а капли сочатся у них прямо из сердца. Они оставляют на простынях лишь быстро исчезающие пятнышки, и мы тоже исчезаем вместе с ними.

В любом случае, в некоторых бокалах единственно разумным содержимым является вино. Директор фабрики слишком глубоко заглядывает в стакан, пока не увидит дно, и вслед за этим он испытывает потребность вытечь наружу из своего мощного сосуда, излиться прямо на свою Герти, которую он разбил перед собой, как грядку на садовом участке. Стоит ему увидеть ее, как он тут же обнажается и обрушивается на нее, как ненастье с неба, прежде чем она успевает укрыться в безопасном месте. Член у него большой и тяжелый, он вполне заполнит маленькую сковородку, если рядом уложить еще и яйца; прежде он предлагал свои причиндалы многим женщинам, которые с удовольствием кормились с этого пастбища. Теперь на этой почве больше не растет трава. Плоть человеческая, деформировавшись по причине обильного свободного времени, покоится в уютных садовых креслах или неспешно трусит по гаревым дорожкам, умиротворенно посматривая сверху вниз из мешочка, в котором ее носят, с удовольствием и в меру раскачиваясь, словно детский мячик. Труд быстро превращает человека со всеми его принадлежностями в дикое животное, собственно, таким он и был задуман. Каприз природы приводит к тому, что мужчины воспринимают свою плоть слишком малой по размеру еще до того, как они научились правильно ее носить. И вот они уже листают каталоги экзотических товаров, чтобы прибавить себе обороты с помощью более мощных моторов, которые, помимо всего прочего, расходуют меньше топлива. Они опускают свои кипятильники в любой сосуд, который им только подвернется, и сосуд этот — самое доверительное — их жены, которым они, однако, не слишком доверяют. Они любят оставаться дома, чтобы сторожить жен. Потом они бросают свои взоры в сторону фабрики, скрытой в дымке. Было бы у них немного больше терпения, они бы во время отпуска добрались до берегов Адриатики, чтобы окунуть там в море свои трепыхающиеся шишки, тщательно упакованные в эластичные полоски плавок. Жены их носят плотно облегающие купальники. Груди их очень дружны между собой, однако вовсе не исключают возможности познакомиться с рукой незнакомца, с рукой, грубо вытаскивающей их из шезлонгов, в которых они себя мягко и уютно убаюкивают, а потом рука давит их между пальцами и бросает в ближайшую мусорную корзину.

Вдоль дорог стоят указатели, они указывают в сторону городов. Этой женщине приходится вмешиваться в жизнь детей, которые должны ритмически двигаться на своей жизненной тропе. Давайте успокоимся и продолжим! В домике-кормушке по-прежнему морозно и пахнет лесом. Чувствуется запах сена, которое трусят, чтобы привлечь животное, таящееся в нас. В этом закутке уже многих выгуливали. Многие поднимали здесь фонтан брызг, словно они выиграли автогонки — ради этого они погружали свою плоть в женщину, чтобы на той пашне, где они посеяли плоть, можно было пожать обильный урожай. Щедрость их от изобилия. Один из них оставил здесь кондом, прежде чем направить свои стопы к домашнему очагу. У большинства мужчин нет ни малейшего представления о том, сколь разнообразные звуки можно извлечь из женской клавиатуры под названием клитор. Правда, все они читали специальные журналы, в которых доказывается, что женщине этого самого все же хочется больше, чем считали прежде. Да, на несколько миллиметров больше, это уж точно!

Студент прижимает женщину к себе. Шипение, доносящееся из его закрытого крана, он устраняет сам, одним лишь прикосновением. Он не торопится пролиться наружу, но и ждать понапрасну ему не хочется. Неумелыми руками он щиплет женщину за самую непристойную часть ее плоти, мягко покоящейся на мягком сиденье, щиплет, чтобы она еще шире раздвинула ноги. Он роется в ее дремотном паху, крутит и сворачивает ее плоть в трубочку, а потом снова звучно разворачивает. Не стоит ли ему извиниться за то, что он обходится с ней менее бережно, чем со стильной мебелью у себя дома? Он звонко шлепает ее по ягодицам, чтобы потом снова повалить ее навзничь. Наверняка спать он будет сегодня так же хорошо, как человеческие существа, честно трудившиеся, ласкавшие друг друга и кое-что отведавшие.

Вцепившись ей в волосы, студент трахает женщину во всю мочь, не оглядываясь на мир, в котором холят и лелеют только самых красивых и где сервисная стоянка встречается через каждые две тысячи километров. Он смотрит на женщину, чтобы прочитать что-то по ее лицу, искаженному мужем. Мужчины способны отключаться от мира лишь на то время, на которое им хочется, чтобы потом тем сильнее влиться в свою привычную туристскую группу. Да, у них есть выбор, и тот, кто их знает, тому известно, кого мы имеем в виду: мужской мир включает в себя две тысячи выдающихся представителей спорта, политики, экономики и культуры, остальные же пусть пешком постоят, но ведь кто-то же любовно заключает в себя все эти маленькие надутые рты? Что способен разглядеть студент за своим телесным интересом и за своей телесной нелюбезностью? Он видит рот женщины, исторгающий потоки слов, видит дощатый пол, с которого на него с улыбкой смотрит ее изображение. Они обходятся друг с другом, не заботясь ни об охране помещения, ни о предохранительных средствах, и мужчина поворачивается вполоборота, чтобы видеть, как входит в нее и выходит наружу его твердый член. Розетка женщины не прикрыта, ее свинья-копилка чавкает и хрюкает, она предназначена для того, чтобы принимать в себя все и одновременно сразу же все возвращать. В этом акте одинаково важно и то, и другое. Попробуйте сказать подобное современному предпринимателю — он от страха высоко поднимет брови и возьмет на руки своих детей, чтобы они случайно не ступили ногой в гнев и ненависть малых мира сего.

Конвульсии женщины, вызванные этим мужчиной, постепенно сходят на нет. Она получила свою порцию и, возможно, получит добавку. Спокойно! Сейчас говорят одни чувства, однако мы не понимаем их слов, потому что под нашими читательскими задами они превратились в нечто непостижимое.

Студент выплескивает свои припасы в домике, предназначенном для кормления окрестного зверья. Они видят, как ночь, завернувшись в черное, окончательно ложится на лес. Некоторые пары еще раз переворачиваются, прежде чем любовно улечься рядом друг с другом и мечтать о людях с более красивой фигурой, фотографии которых они видели в журнале. Когда Михаэль отстегивал лыжи, он еще не предполагал, что спорт, эта бесконечная постоянная величина нашего мира, навсегда прописанная в телевизоре, не заканчивается так просто, когда сброшены с ног башмаки. Вся жизнь есть спорт. И спортивная одежда придает нам живость. Все наши родственники моложе восьмидесяти носят спортивные штаны и футболки. Завтрашнюю газету продают, чтобы еще вечером можно было восславить грядущий день. Есть много таких, кто краше и умнее нас, и об этом написано черным по белому. Но что станет с теми, кто не упомянут в газетах, что станет с их трогательным, но не очень трогающим пенисом? Куда этим людям направить свои ручейки? И где то ложе, в которое они жадно изольются и в котором они обретут утешение? На земле они держатся вместе, все время заботясь о своих невзрачных органах, но вот куда им побрызгать своими морозоустойчивыми средствами, которые призваны защитить их зимой, чтобы мотор не заглох? Где им торговать самими собой, и где профсоюз может вести с ними переговоры? Чьи благоухающие тела, словно горные цепи, громоздятся на путях к вырастившей себя скотине, к горлу которой они приставляют нож, и к вырастившей себя семье, на которую они обрушивают молот? Ведь известно: люди, вызывающие нашу живую симпатию и в деле проявляющие себя очень живо, не являются одним лишь украшением нашей жизни, они берутся за свои члены и хотят их куда-нибудь пристроить. Не будем забывать, что люди, желая достичь чего-то, ищут друг в друге убежище, чтобы дыхание атома не коснулось нас и не обратило нас в развалины.

Прежде чем минутная стрелка счастья коснулась их обоих, из Михаэля потекла наружу жидкость, его дорогое достояние. Только и всего. Однако в женщине, которая жаждала ощутить и воплотить самое сильное чувство, в силу вступила безъядерная реакция. Она открыла для себя источники, о которых тайно мечтала десятилетиями. Такие природные стихии вызывает к жизни все тот же рысак, который тянет за собой тело мужчины и которого хлещут кнутом притягательные женщины, и эти стихии быстро забирают власть над карликовыми побегами женского естества. Вся округа в огне. Женщина прижимает мужчину к себе, словно он врос в нее. Она вскрикивает. У нее кружится голова оттого, что она чувствует. Скоро она уйдет прочь и посеет эти драконьи зубы в своем маленьком домашнем государстве, чтобы там, где семя коснется земли, из него проросли маленькие альрауны и другие карликовые растения. Любви все женщины покорны.

Теперь ей необходимы постоянные прогулки в этом прекрасном парке отдыха. Лишь потому, что молодой человек вытащил из нее свою отмычку, уже почти бесполезную, и манит ее, обещая повторение, его прыщавый лоб в глазах Герти приобретает новое значение, требующее постоянного обновления. В грядущем она будет зависеть от богатого арсенала, который этот умелый взломщик прячет в своей ширинке. Отныне радостью для него станет обитать в Герти. Увы, одна погода очень быстро сменяет другую, и совсем скоро, в нужное время, — ведь далеко за горами отпуск уже буйно треплет бедра женщин и девушек, и им хочется, чтобы их постоянно гладили, — Михаэль поселится в другом жилище, в танцевальном кафе окружного города, куда глухими свинцовыми стаями слетаются отпускницы, готовые упасть навзничь, как только настанет вечер. Чтобы палить напропалую, ему нужно упаковать себя в резину и выбрать среди женщин, одетых в спортивную одежду, заказанную по почтовому каталогу, одну, в которую он потом и ворвется. Женщины, ухоженные и красивые от природы, настоящее шампанское и настоящий, данный природой секс, — это ему больше по душе, а девицы с прыщами, как у него, хоть и замазанными косметикой, пусть держатся от Михаэля за километр!

Завтра бедная Герти наверняка будет торчать у телефона задолго до открытия магазинов и утомлять его своей настойчивостью. Этот Михаэль, если нас не обманывают знаки, которые он нам посылает и которые он усвоил, листая глянцевые журналы, выглядит так, словно сошел с киноэкрана. Красавчик-блондин, должно быть, долго лежал на солнце с гелем в волосах, чтобы мы, глядя на него, трепетно и прилежно водили пальчиком по нашей половой принадлежности, потому что ничья другая в наше распоряжение не предоставлена. Он далек от нас и останется таковым, даже если будет совсем близко. Ему доставляет радость жить по ночам и поддерживать в ночах живость. Этот мужчина не любит ходить в узде. Ведь и молнию очень трудно постичь умом: мы, женщины среднего возраста, на воскресной вечеринке сбиваемся в общую кучу, вдруг молния угодит хотя бы в одну из нас, прежде чем настанет наш срок уезжать навсегда!

Езжайте осторожно. У вас ведь, пожалуй, найдется еще кое-что, в чем нуждаются мужчины подобного рода!

Животные начинают засыпать, и страсть распалила Герти, выпустила маленькую искорку из карманной зажигалки, превратив ее в светлое пламя. Откуда дул ветер? Из наблюдательного отверстия в двери, имеющего форму сердца? Из другого любящего сердца? Зимой они катаются на лыжах, летом они отправляются под ласковые лучи солнца, где играют в теннис, плавают в море, раздеваются и по другому поводу или накаляют другие печурки. Если чувства женщины однажды начинают заговариваться, можно быть уверенным, что и в других вопросах она заблуждается, и она способна на любую непристойность. Эта женщина ненавидит свой пол, одним из прекрасных соцветий которого она когда-то была.

Люди попроще, укрывшись за своими палисадниками, скоро совсем умолкнут. Но эта женщина уже сейчас громко взывает к богоподобному образу Михаэля, который напророчен ей журнальными фотографиями, так похожими на него. До этого он еще успел покататься в Альпах. Теперь она громко кричит и устремляет подвижной состав своего тела во всех направлениях. Дорога идет круто под гору, однако умная домохозяйка, даже лежа, рыдая и исчезая, уже планирует следующую встречу со своим Героем, которому предстоит стать для нее прохладной тенью в жаркие дни и согревать ее в дни холодные. Когда они смогут встретиться, чтобы при этом на них не падала тяжелая тень ее мужа? Как это бывает обычно у дам? Нетленный образ наслаждений для них более важен, чем бренный оригинал, который рано или поздно вступит в соревнование с жизнью, когда они, лихорадочно прикованные к своим телам, захотят показать себя в кондитерской в новом платье или на публике с новым мужчиной. Они хотят любоваться портретом возлюбленного, его прекрасным лицом в тишине и покое супружеской спальни, плотно прижавшись к тому, кто время от времени неторопливо прячется в них, чтобы ему не пришлось постоянно себя рассматривать. Любой образ сохраняется в памяти лучше, чем сама жизнь, и, оставшись наедине, мы праздно перебираем в себе эти струны и выковыриваем воспоминания из-под ногтей: как прекрасно было бы, если бы мы однажды снова распахнули все двери! Что касается Герти, то она может испечь себя за роялем, а потом отправиться к мужу, чтобы подать ему свежие булочки. А дети сопровождают все веселым тра-ля-ля.

Все мы заслуживаем того, что мы в состоянии вынести.

Мороз на лугах все крепчает. Бесчувственные уже собираются идти на боковую, чтобы совсем избавиться от себя. Герти крепко вцепилась в Михаэля, ей не найти такого, как он, хоть все глаза прогляди. Молодому человеку в школе жизни частенько позволяли включать яркий свет, и многие подражают его внешнему виду, его вкусовым рецепторам, которые всегда почуют стоящий товар среди сплошной пересортицы. Большинство домов здесь стоят на своих фундаментах криво. Сарайчики для мелкого скота из последних сил лепятся к стенам домов. Те, кто хотя и слышал что-то о любви, но не озаботился тем, чтобы приобрести соответствующие товары, стыдятся теперь экрана собственного телевизора, на котором какой-то человек как раз терпит поражение в игре воспоминаний, которые он хотел бы оживить у своих руководителей и зрителей, восседающих в телекреслах любви. В любом случае: у вас есть власть сохранить этот образ в памяти или выкинуть его оттуда, сбросить со скалы. Я не знаю, может быть, я неправильно нажала на спусковой крючок своего глаза или, быть может, оказалась свидетелем на ложной развилке царства чувств?

Михаэль и Герти ощупывают друг друга, чтобы удостовериться, что они все еще здесь. Их руки впиваются в половые органы партнера, празднично разодетые, как для премьеры. Герти говорит о своих чувствах и о том, до каких пределов она готова за ними последовать. Михаэль, медленно пробуждаясь, дивится тому, что чья-то рука трогает его пониже живота. Он снова намерен палить во всю мочь. Отведя руку Герти в сторону, он притягивает ее за волосы, и она порхает над ним как птичка. Женщина, очнувшаяся от полового наркоза, снова намерена использовать свой рот для безудержного говорения. Вместо этого ей приходится пустить Михаэля в пещерку своего рта. Он втискивается туда, чтобы явилось его сияние. Михаэль за волосы притягивает голову женщины к своему твердому и дерзкому животу, потом голову снова отталкивают, чтобы вновь насадить ее на свой посох. Так продолжается довольно долго, нам никак не уразуметь, что в то же самое время сотни и тысячи бесчувственных людей копошатся в своих заботах, целую неделю обреченные страшным богом на ярко освещенной фабрике на постоянную разлуку со своими любимыми. Я надеюсь, что пояс их судьбы можно распустить пошире, чтобы туда вошло всего побольше!

Оба этих человека щедро тратят себя, потому что обладают большим запасом. Они вздымаются новой волной ощущений, чудесные любовники, дома у которых лежат новейшие эротические каталоги. Но только те, кому все это больше не нужно, потому что они сами себе достаточно дороги, только они могут предложить самих себя взамен. Они выплескиваются за свои пределы, за свои дамбы и плотины, ведь они утверждают, что безудержно отданы на волю своему чувству, которое готово следовать за ними постоянно, потому что для него одинаково хороша любая цель. Герти вдруг ужасно захотелось писать, что она и делает, сначала потихоньку, потом во всю мочь. Помещение слишком мало для ее запаха. Она задирает полы халата, но пояс все же немного намокает. Михаэль принимает игру, он подставляет руки, и струйка журчит прямо в ладони, сложенные ковшиком. Он со смехом омывает этой водой свои лицо и тело, затем опрокидывает женщину навзничь и набрасывается на еще мокрые половые губы, покусывая, посасывая, выкручивая их. Потом он тянет Герти в лужу, которую она сама же и напрудила, и набрасывается на нее сверху. У нее закатываются глаза. Однако наверху, там, куда они закатываются, нет ни единой лампочки, там темно, там одно лишь внутреннее пространство ее скалящегося в улыбке черепа. Это настоящий праздник. Мы наедине друг с другом и общаемся с нашим полом, с нашим дорогим гостем, который хочет, чтобы его постоянно потчевали изысканными деликатесами. Только что надетый халат вновь сорван с тела женщины, и она забирается глубоко в сено. На дощатом полу — темное мокрое пятно, словно оставленное неким высшим существом, появления которого никто заметил. Сцену освещает только лунный свет, пусть он останется любезно, в соседстве милом обретя отдохновенье. И воздавая милому соседству равной мерой.

Бледные мешки грудей лежат на ее грудной клетке, прежде ими пользовались лишь один ребенок да один мужчина. Да, дома мужчина вновь и вновь выпекает свой ненасытный насущный хлеб. Грудь можно и прооперировать, если она за едой будет свисать на стол. Грудь создана для ребенка, для мужа и для ребенка в муже. Ее владелица по-прежнему барахтается в луже, впитываемой досками. От холода она стучит костями и суставами. Михаэль кусает ее, забираясь все глубже. Он кусает волосы на лобке, оттягивает и крутит соски. Вот-вот данные ему богом дары поднимутся в нем и возжелают быть вновь извергнутыми наружу. Вперед, к оружию, воткнуть в нее член поглубже, или стоит подождать? Он видит белки ее глаз, одновременно слышны ее протяжные громкие стоны.

Неожиданно молодой человек пугается той самоотверженности, с которой он расходует себя, не растрачивая полностью. Он постоянно выходит из женщины, чтобы потом снова устроить своего вольного птенчика в ее клетке. Он лижет Герти во всех местах, водит по лицу языком, еще сохранившим вкус мочи. Женщина пытается удержать его язык, сжимая зубы. Это больно, и одновременно это язык, понятный любому животному. По-прежнему держа ее за волосы, он поднимает ее голову, потом вновь резко опускает затылком на пол, с которого он ее поднял. Она раскрывает рот, и пенис Михаэля основательно прочесывает ее внутри. Глаза ее закрыты. Сильными толчками коленей он заставляет женщину распахнуть бедра. К сожалению, на этот раз переживание лишено новизны, ведь один раз он уже все это проделал. Вот вы и снова в собственной шкуре, и вожделение ваше все то же! Оно представляет собой бесконечную цепь повторений, которые с каждым разом нравятся нам все меньше, потому что электронные средства массовой информации и электронная музыка приучили нас к тому, что каждый день нам прямо на дом доставляют что-нибудь новенькое. Михаэль широко распахивает Герти, словно хочет прибить ее к кресту, хотя, собственно, он намеревался вскоре повесить ее в шкаф, где уже висит другая редко надеваемая одежда. Он смотрит в ее скважину, теперь ему уже известно все содержимое. Когда она пытается отвернуться, потому что не выдерживает испытующих взглядов, сопровождаемых щиплющими, загребающими руками, он отвешивает ей пару оплеух. Ему хочется и позволено рассматривать и делать все. Очень многих подробностей не видно, и, если доведется встретиться еще разок, нужно будет позаботиться о хорошем освещении, прихватив карманный фонарик, прежде чем, просветленному, появляться из темной ночи в ремонтной мастерской ее тела. Пусть женщина научится сносить взгляды господина, направленные на ее половые органы, прежде чем успеет привязаться к его члену, ведь на него и так не мало всего завязано.

Из кормушки падает сено и немного согревает ее. Мастер справился с делом, женская рана распухла. Михаэль дергает свой инструмент — дает понять, что намерен вновь вернуться в свое очищенное тело. Для этой женщины он уже стал подиумом, с высоты которого она будет говорить о своем желании и о его желанном торсе. Таким вот образом он станет средоточием в хорошо обставленной комнате, хотя его и не сфотографировали в нижнем белье и не поместили в рамочку. Молодой человек сотворил все это великолепие, справился с ним, с белой трепещущей горой плоти, простирающейся перед ним, которой он, словно теплое вечернее солнышко, разрисовал лицо румянцем. Он взял эту женщину в аренду и, с ее точки зрения, может в любой момент, когда захочет, забраться ей под платье в самые заветные складочки.

Герти покрывает Михаэля пушистыми, теплыми, как шерсть, поцелуями. Скоро она вернется в свой дом и к своему самцу, у которого тоже есть свои достоинства. Нас постоянно тянет бередить старые раны и срывать подарочную упаковку, под которой мы укрыли что-то давно знакомое, воображая, что там прячется нечто новое. И наше нисходящее созвездие ничему нас не учит.

9

Женщина, совершившая побег, вновь возвращается в домашний уют, сопровождаемая чужим автомобилем. Ее возвращают в домашнее кино. В домашний уют у плиты, колющий другим глаза. На подбородке у нее запеклась нитка слюны, вот первое, что замечает муж. Молодой человек тревожится за нее, потому что он ненадолго заглянул в ее самую дальнюю даль и влажными руками коснулся ее лица. Правда, сейчас не то время, чтобы лежать на солнце и громко выставлять напоказ свое тело. Неожиданно вновь начинает идти снег. Позвонил ли господин директор в свою страховую компанию, чтобы его жена не поменяла мужа на какого-нибудь гражданина помоложе? В прежние времена он частенько приезжал домой прямиком из борделя, где проводил время в напряженной неге, где его мыли, стригли и укладывали. Да, в борделе окружного города он надежно пристраивал тяжелую ладью своего члена. Но все это в прошлом. Сегодня ему приходится развлекать только собственную жену, развлекать своими клыками, парой тестикул и задницей, ведь именно эти предметы участвуют в домашней игре, когда их дитя не бодрствует. Этот человек тяжеловесен, даже когда он бросает в зеркало отражение своего нового галстука. Он взрывается в толпе своих подчиненных, словно громкий вопль, и они прикидываются недоумками и поэтому-то всегда плетутся в хвосте.

Когда мы возвращаемся, дом уже укутан плотно прилегающей тишиной ночи. Лишь в одной комнате горит заботливый свет для услаждения дражайшего дитятки. Ребенка от уроков тошнит в постель. В комнате ребенка директор отваживается гневно высказаться обо всем. Ему здесь неуютно, его раздражает шум воды в сливе. Он едва не взорвался от переполняющих его соков, когда вновь обнаружил дома пустую бутылку из-под белого вина самого дешевого сорта. Не лучше ли ей пить минералку и проявлять к ребенку любовь и заботу? Он запретил ей бреющий полет пьянства, однако она по-прежнему резво накачивает себя вином. Неужели домашнее животное позволило обиходить себя кому-то другому, кроме своего домашнего буйвола? Он опускает свои губы на ребенка так тихо, что не может вытянуть из сына ни слова. Ребенок спит. Не прилагая никаких усилий, ребенок способен объяснить, зачем директор живет на этом свете. Ребенок с открытым ртом покоится в сундуке своей спальни, комната намного больше, чем детям бедных крестьян вообще доводилось увидеть, когда они болеют. У какого ребенка в этой стране есть комната, где бы помещалось все его тело? И где он может рассматривать плюшевых мишек, фотографии спортсменов и поп-звезд? Ребенка под предлогом родительских сексуальных воплей уложили в тихое место. Однако он достаточно смышлен, чтобы приникнуть к замочной скважине и подвывать самому, когда там вовсю орудует отцовский посох, от созерцания которого ширинка у дитяти покрывается влагой. Воют они во всю мочь.

Сын, обретший дар ясновидения, выныривает из самых темных углов, поскольку его родители не знают удержу, развивая и укрепляя свои тела: они еще верят в физический труд! Христианское общество, которое их однажды соединило, выдало им свое благословение на удовольствие подобного рода. Отцу позволено бесконечно потреблять мать, забираться в ее дырки под покровами унижения, чтобы она совсем перестала опасаться за свои тайны.

Те, кто далеко от нас, лежат в своих постелях, невостребованные, чтобы до завтра как следует выспаться. Они слишком устали, чтобы быть призванными страшным Богом на вершины времени к их любимейшим существам, которые умирают слишком рано. Завтра они торопливо проглотят завтрак и сядут в автобус, чтобы отправиться по своим мелким делам, а их самые маленькие дела, их дети, сидят рядом, потому что ходят в школу. Директор бумажной фабрики шагает к краю крайне большого помоста для хора. А те работники, кто ожидает пенсии от фирмы, прилежно стоят за его спиной. Подвластные ему еще не стали животными, однако живут уже как скоты. Так говорит их начальник своей жене. Их не распаляют жены-толстухи, и в них не горит то, что мы, господа, называем жаром чувства. Разве может кто-нибудь предположить, что после святой мессы директор стягивает со своей жены трусики и окунает в нее сначала один, а потом два пальца, проверяя, дошла ли ей вода до горлышка. Интересно, что происходит в глубине у других женщин? И не хочется ли им тоже прижаться к хозяину?

Сейчас в этой римско-католической стране еще немножечко поплачутся Богу, чтобы все увидели, что мы смываем кровь невинности со своих пальцев, кровь, которую Бог, поднатужившись как следует, превратил в самого себя: муж и жена, верно сказано, — Его творения. В письмах читателей в редакцию газет они верны друг другу, поскольку включены в церковную архитектуру, всегда устремленную вверх. Нам не в чем упрекнуть папу, он принадлежит Деве Марии. Как иначе бы он узнал, сколь скромна и одновременно сколь алчна до душ эта женщина? Например, она часто, стоя на коленях, вытягивает губы, чтобы втянуть в себя член директора.

Не делайте вид, что вы ни разу не видели ничего подобного в вашем тайном кинотеатре! Точно так же, как вы, ходил по окрестностям Иисус, этот вечный коммивояжер Австрии и ее полномочных представителей, и посматривал вокруг, не нужно ли где чего улучшить, не нужно ли кого наказать или поймать на чем-то. И при этом он встречается с вами, и он любит вас, ближних, как себя самого. А вы? Любите только деньги, которые есть у других? Да, вы выглядите похожими на него, поэтому вы пишете письма в газету и ругаете тех, у кого нет Бога, а если бы даже он у них был, они не могут вступить с ним в связь!

Все это принадлежит нам!

Женщина не жалеет своих голосовых щелей, когда машина со скрежетом останавливается. Она вопит во всю мочь, словно ее хорошо смазали, потому что вино еще действует и нежно гладит ее изнутри. Она голосит и голосит, пока ночь не раздается ввысь и вширь и в некоторых окнах не зажигаются огни. Ее дом тоже залился светом, и грузный человек, руководящий фирмой, разряжается в свое звучное тело, возможно, от волнения по поводу того, что уже считал навсегда потерянным. Он стоит перед теплой берлогой, в которой все приборы и утварь способны выполнять любые фокусы даже по прихоти детских пальчиков. «Герти, это ты?» — спрашивает он, выходя за свой узкий горизонт. Кто из живущих на этой земле захочет что-нибудь потерять? Скоро он, слава богу, снова нащупает эпицентр между ее ног, проверяя, висит ли кормушка достаточно высоко, чтобы до нее не добрался никто другой. Правда, теперь в ней много крошек. Его привычный инструмент, ведомый рукой честного ремесленника, поработает там, в родном местечке, доставшемся ему после женитьбы, там, куда не ступала чужая нога. Уж лучше ему верить в это. Он медлителен, когда речь идет о выборе между несколькими богами (спорт и политика), но очень быстр, когда передними копытами ступает на сцену, на которой все касается его самого и трудов его. Молодой человек не опускает глаз и вежливо здоровается. Из машины женщину вместе с ее халатом вытягивают боком, и она явно не выказывает желания к новому спариванию. Она переворачивалась то на спину, то на живот и погребла под собой мальчишку-озорника, молодое тело, которое сейчас праздно думает о еде. Когда муж приветствует ее на пороге, она уже знает, что сейчас он по меньшей мере полакомится ее ушами. Скоро он почувствует себя хорошо, потому что владеет не только женщиной, но и искусством, этим грозным охотником, который охотится в наших угодьях и в стереоколонках. Директор уже нашептывает на ушко жене лохматые сальности о том, что с нею скоро с ее ведома и одобрения произойдет. Как прекрасно, женщина снова дома, ребенку нужна мать. Она демонстрирует ему многие важные вещи, которые ему и без того хорошо известны по телевизионным передачам.

Бог как природа являет себя в голосах, доносящихся снаружи. Там живут служащие, они разводят руками, однако ничто не падает в их протянутые ладони. В пище, которую они едят, разверзаются раны, нанесенные животному при жизни. Они поедают и то, что выпекли сами, комковатое, подобное их телам, их неприятному смеху. Бесформенное, как их выводок, как их яростное наследство, тянущееся вслед за ними как сопли по лицу. Их дети! Их длинные караваны (на Голгофе жизни) действуют людям на нервы своим увлечением, тем, что они, равно как и телевидение, называют спортом. Иногда небольшая часть человечества разламывается на кусочки, вы разве никогда этого не замечали, когда сидели в общественном транспорте рядом с кем-нибудь, с экологически чистым продуктом природы, потому что у вас, как и у него, нет средств на автомобиль? Если да, то кроме вас этого больше никто не заметил. Некоторые из их потомков, сделанных ими ночью, не пригодны даже для работы на фабрике. Они — дыхание, пропитанное парами перегара. Кажется, их не занимают даже собственные тяжелые недуги. Вы увидите на экране душевное согласие, как у господина директора, который живет в с женой и ребенком в домашнем тепле и уюте, увидите, как тени их тел накладываются друг на друга, затемняя полдень, пока другим приходится плутовать. Это и многое другое вы увидите на экране, созданном вашим бедным любопытством (ведь вы хотите видеть самих себя, только в совсем другой роли и по возможности не в картонном обличье!). Люди в деревне видят, как директор ходит кругами под стеклянным колпаком своего желания, и замечают, что там есть место по меньшей мере еще для одного человека, и эту кандидатуру он выбрал себе сам. Все работают на его фабрике. Эта скотинка добирается на электричках, зажатая в неудобных купе, где все жуют свою колбасу и ждут худшего (что государство задвинет их еще дальше в тень). Ночь медленно опустилась и заполнила нас. Давайте спать.

Директор подходит к машине и наполовину извлекает оттуда свою жену, наполовину она сама извлекает себя из влажных рук студента и ступает на землю здешнего живописного края. Мы видим, как молодой человек, шустрый молодой шкворень, которому открыта широкая дорога и не нужна бумажная фабрика, вежливо помогает доставить женщину, половое покрытие, в ее привычный свиной закут. Свершилось. Он слышит свой рассказ о том, как подобрал ее, пьяную, на проселочной дороге. Она по-прежнему выглядит так, словно она не в себе, плохо соображает, дрожит от холода. Прямо перед входом ей приказывают собраться с силами, чтобы перешагнуть через порог. Вот и собачья будка, появляющаяся там, где отдыхают ее любимые, которых она сделала таковыми своим собственным трудом. Едва укрывшись от ока Божьего, они суют ей ладони между бедер. Да, они не могут оставить в покое свои половые органы, их маленькие стволы должны постоянно изрыгать огонь. Им принадлежит то, что они (в постоянном бахвальстве) раздули до размеров беззвучно вводимого внутрь дикого зверя по прозвищу член. Даже ребенок выказывает желание побыть вдвоем и ревет во всю мочь (он кричит дважды, как личность и как ее заместитель в малой, но точной копии!). Директор заряжает и перезаряжает грозное оружие, висящее ниже пояса. Ребенка, кроме искусства и спорта, интересует еще и поп-музыка по радио, там ее гоняют по кругу. Собственно, мне не жаль ребенка, ведь его мать вернулась к домашним берегам и судкам. Она прилипла к плечу мужа, словно смола. Его инструмент уже ощупывает изнутри стенку брюк и тянется к родной скважине. Женщина обмякла в своей упряжи, которую она сегодня не стирала, потому что для этого существует прислуга. Наемные руки стоят нынче дешево, для женщин на фабрике больше нет места, где они могли бы появиться на поверхности этого мира, не становясь сразу причиной появления живого существа. Женщин постоянно подвергают открытой дневной выработке или вышвыривают в глубокую ночь. Они рожают ребятню. Нам уже приходило в голову, что по ночам только обеспеченные переступают порог беспечного царства наслаждений, и вот тогда-то им, наконец, приходится потрудиться! Когда-то ведь и они должны это делать, раз уж однажды появились на свет и восседают в своем «мерседесе»: лишь им дано право владеть и брать.

Домашний халат (купленный в Вене, в царстве моды для богатых!) болтается вокруг тела смертельно усталой женщины. Алкоголь в ней остыл. К чему весь этот шум, который поднимает сейчас директор? Почему женщина, неприлично одетая, отправилась в игорный зал природы? Собакам не позволено бегать без привязи! Она заходится кашлем, когда муж давит ей на затылок и на совесть. Забота о жене побеждает, и он прижимает ее к груди, обвивает руками: халат нам теперь не потребуется. Лишь бы молодой человек поскорее убрался, своим присутствием он дает возможность сравнить два тела — нынешнее тело мужа и то, каким оно было изначально запланировано и подано в виде проекта в органы строительного надзора. Наберитесь терпения, в установленный срок мы позабавимся, навсегда сбросив нашу неуклюжую оболочку.

Директор бумажной фабрики в своей оригинальной версии выглядел лучше, чем мы сегодня с нашей бесчеловечной жестокостью можем себе представить. Эта женщина любит и нелюбима, и в этом она нисколько не отличается от других. Перст судьбы нельзя опередить, и это так же верно, как и то, что я сейчас показываю пальцем на вас. Женщина есть нечто еще более ничтожное, чем вообще ничего. Молодой человек смеется над благодарным директором, которому он вернул его собачонку. Он дерзко читает по лицу человека, который считает себя его соперником. Впрочем, он бы не прочь владеть бумажной фабрикой, а не грызть гранит закона и права. Он не чувствует себя равным и близким людям, которые с благостными взорами ковыляют на фабрику по недоступным ступеням, ибо им предстоит узреть того, кто дает занятие им, их членам и их любовям. О чем сейчас думает студент? О том, с кем он завтра будет играть в теннис.

Господин директор словами разжигает свой костерок. В его пламени разогреваются и закипают те, кто носит эротическое белье и будоражит огонь в крови своих партнеров, в крови, которая наполняет их моторы, и они жаждут работать непрерывно. Но гнев Божий обращен на бедных, которые не любят об этом слышать и бродят со своими детьми по обрывистому берегу там, где химикалии пожирают ручей. Самое главное, что у всех у нас есть работа и мы на ней наживаем прекрасные болезни, которые приносим домой.

Герти словно тяжелая, снятая с петель дверь падает в подставленные руки мужа. Вопрос в следующем: выдержит ли эта конструкция, если в бурю станет бушевать ветер и закружит метель? Молодому человеку следует отпить от нее еще глоток, хорошо бы прямо завтра. Однако сегодня ее заслонки будет открывать, пока не стемнеет, другой человек, из местных. Директор доступным языком сказал, что женщина должна покоиться только на том ложе, которое ОН предназначил ей в качестве могилы. Именно он будет теребить ее с самых выгодных сторон (слева и справа), да, это существо превратилось для него в неистребимую привычку, как стаканчик, в который он заглядывает. Она всегда здесь, под рукой, отсюда и возникает беспокойство, когда она вдруг исчезает и ее не удается найти. Все, на что только способна фантазия, можно воплотить в жизнь животрепещущим членом, набухающим и вскоре вновь опадающим, вопрос только, чей это будет член. Глаза женщины светлеют от любви, словно кто-то пытается достучаться в эту картинку природы: кто-то касается ее стены жезлом и смотрит, не забьет ли из скалы ключ. Работа спорится, но счастливы ли они? Нет.

А ребенок во весь голос кричит «ой-ой-ой», потому что ему никак не заснуть, если у матери нет собственных идей на тот счет, как ребенку отряхнуть жизнь со своих ног. Мамочка, мамочка — несется из окон, из них выглядывает маленькая зловредная головка, телесный плод вместе с червяком в нем. Ребенку бы лучше уснуть, чтобы ему не пришлось смотреть на происходящее. Его тесто месили достаточно долго, чтобы ему не шататься по ночам. А поутру мимо, шатаясь, идут усталые люди, на шее у которых не виснут красотки, люди эти бродят вокруг, словно олени в лесу.

Ребенок тут как тут. Завтра утром его обмажут сверху донизу вареньем, как сегодня обмажут мать слизью его отца и святого духа. Скок-скок (через порог) врывается в комнату сын, который соскучился по своей мамочке. Отцу предстоит кое-что объяснить сыну, и он захлопывает дверь перед носом у студента, чтобы явиться в божественном облике и обрести мирный покой. Чтобы можно было без всяких помех раздвинуть бедра жены и посмотреть, не заходил ли туда кто-нибудь, не пасся ли кто-то в этой священной корове. Мать измеряет пространство, отделяющее ее от ребенка, ничейную землю (в которую понатыканы мины-тарелки: вот мы и дома, совсем одни, но нас всех нужно еще как следует вымыть), добро пожаловать. Директор намерен кружиться вокруг жены, словно год вокруг лета. Не хватало еще, чтобы и день пробудился ото сна. Да, ребенок имеет право, чтобы все его окружали. Любовь, крадущаяся как вор, кто не мечтает о ней ежечасно? Ведь и у вас, наверняка, есть мягкая игрушка, овечка, которая куда-то запропастилась! Кто кого здесь потерял? Гора эта существует только по одной единственной причине: долина должна где-нибудь закончиться и где-то должен начаться подъем. Снег отливает бледностью. Мужчина придает большое значение свому делу, связанному с производством бумаги, чтобы дела у нас шли хорошо. И чтобы мы знали, почему так происходит. Я хочу сейчас заявить без малейшей двусмысленности: я словно воск в руце бумажной. Хотела бы я встретить человека, который сумел бы воссоздать меня заново из того, что я говорю.

И что нам еще нужно? Свою плату мы получаем в белом конверте собственных неудач, то есть мы определенно хотим кем-то стать, и мы определенно хотим быть немножко больше, чем есть на самом деле, по меньшей мере, на бумаге. И хорошо, чтобы и чувство присутствовало тогда, когда мы, по собственной вине, сидим в своей квартире, а в гостях у нас лишь молчащий телефон.

У этого человека нет сердца, он охватывает свой дом, словно пожар, хватая жену за все места. Ребенок начинает вопить. На улице одинокая выхлопная труба привлекает к себе внимание спящих людей, которые принюхиваются к запаху, точно звери, но не решаются что-либо сказать. Даже днем эти люди не могут присоединиться к атлетическим играм прекрасных мускулистых тел. Они носят на себе груз, отягчающий их радости, стало быть, бедные люди (и их бедные руки) нам необходимы. Молодой человек уезжает прочь на своей машине. Стоило ему покинуть вязкое дно скворечника, в котором он и женщина гнездились друг на друге, как она вновь начинает биться в дверь, которую вот уже много лет как прорубила в стене топором своего желания. Невидящим взором она уставилась в безысходность: где же они теперь снова встретятся? Так уж сильны мужчины, что они, не обращая внимания ни на что, поджигают свои дома, где еще спят их семьи, не вникающие в цифры в чековых книжках. Вместо этого мы раздеваемся сами, чтобы нашими гениталиями ввести человека в заблуждение. Да, мужчины перекрывают собой все дороги. Но вам-то совершенно все равно, что чувствует здесь этот человек и что он привязывает себя не к тому, к кому нужно!

Тоска по любимому — это палка, которую женщина сама для себя припасла. Ей необходим бунт, потому что ее дом устроен и уложен уютно, она ищет свою цель вне дома, чтобы постоянно думать о ней, подсыпать ее, словно суп из пакета, в необузданно кипящую воду желания и баламутить чужое сердце. Съезду католиков тоже требуется пребывающий где-то вдалеке папа, который к ним когда-нибудь приедет. Однако стоит ему оказаться в нашем отечестве, как он неожиданно становится одним из нас, обычным человеком, мы же знакомы! Для него всякий человек приходит слишком поздно и не добирается до цели. Иначе обстоит дело с любовью. Мужчина может хотя бы удержаться сам за себя. Женщине же в делах душевных никакого удержу нет. Этот взбудораженный пол носится со своими желаниями туда и сюда, не зная толком, что ему на самом деле хочется приобрести.

«Где ты была», — обрушиваются на Герти расспросы. Отец прихватывает заодно и ребенка, свою плоть и кровь, который цепляется коготками за тело матери. Мы откажемся сейчас от изображения этой лаокооновой группы, в которой все виснут друг на друге и хотят выглядеть удивительно большими.

Гнев мужа разросся вовсю, недовольство проистекает из его трубы и гасится пенной струей. Женщине предстоит немедленно и полностью раздеться, чтобы она могла удовлетворять его размерам. Он хочет направить свою молнию в ее громоотвод, однако запылать огнем ей не удастся! У него много спичек в запасе, чтобы постоянно восстанавливать себя и скармливать жене свой корешок в жареном, вареном и консервированном виде. Ребенка укладывают в постель и дают стакан сока. Пусть успокоится! И оставит женщину в распоряжении отца. Нечего скакать вокруг нее, возвышая голос, и дергать ее за все места. Мамочка снова здесь, этого достаточно. А отцовский птенчик уже весело распевает над ее межой. Муж тянет ее в ванную, чтобы силой обеспечить себе доступ и пристать к ее берегам. Как здорово, что она снова здесь, ведь она бы, того и гляди, вдруг умудрилась умереть!

Директор стоит, как зажженная сигарета, перед сухой соломой своей постели, и подвергает себя унижению. Страх вспыхивает там, где на этой ночной австрийской подстилке для скота происходит нечто святое, где движутся туда и сюда повозки и где рассказывают о священном животном, которое трется у яслей с кормом и у социальных пособий. Рождество было не так давно. Ребенок так радовался доскам своих лыж, которые могут стать и досками его гроба. Теперь черед загадывать подарки на весну. Отец купается в изобилии своего высокого положения и своих завышенных потребностей и движется от одного к другому. Жене давно уже хочется исчезнуть из дома в любую минуту, она теперь знает, что такое молодежь, ей известно, что она потеряла, известно, где ей нечего больше искать. Так и бывает, когда гибнут люди, которые позволяют себе шутить с жизнью шутки! В глотку женщины вторгается чужой язык, а потом кран отворачивают до предела, чтобы смыть вкус. Муж обрушивается на жену с высоты укреплений своего тела. Она пытается укрыть лицо тенью, но у слуг силой отбирают даже то, что им принадлежит. Никакая сила не способна воспрепятствовать мощной директорской плоти, главное, чтобы он в это верил. Вся наша сборная команда горнолыжников живет этой верой! Но для этой женщины мужа уже вышвырнули из ее жизни, как пару наших высокопоставленных современников, имена которых лет через десять будут восприниматься со смехом. Она жаждет только одного — молодости. Она сфотографирует красивые юные тела, чтобы молодость взяла ее к себе. Словно с неба нисходят на нее эти прекрасные образы, а тем временем муж отводит в сторону ее руки, закрывавшие лицо, и пенис его приближается, покрывая ей щеки пятнами, красными от вина и от вины. Хотела бы я знать, чем еще питаются люди (помимо своих надежд). Все выглядит так, будто все средства они вкладывают в фотоаппараты и в дорогостоящую аудио- и видеотехнику. Скоро в их домах для жизни не останется места. Все прошло, когда миновал сам акт приобретения вещи, но ничто не завершено, ведь иначе бы ее здесь больше не было. Ведь и грабителям, вламывающимся в дом, нужно чему-то порадоваться.

Мужчина дожидается, пока в нем закипит вода. Потом он бросает в кипяток жену, с которой уже стянут халат. Перекладина его семафора поднялась, трасса свободна. И все пляшет под его сигнальную дудку. Он устремляется в лоно жены. Подбадривать его не нужно, он и так бодр. Все обстоит так, словно его член никак не может успокоиться, потому что в ее дыре, возможно, уже орудовал кто-то другой и испакостил ее дно куском своей колбасы. Мужчина в ярости заранее растрачивает себя и разбазаривает свое добро, слишком много энергии уходит в крик, своды его тела дрожат. На улице все под гнетом льда и снега. Природа в общем и целом справляется сама, правда, иногда ей нужно помочь, чтобы она в тишине и покое могла питаться тем, что ей принадлежит за нашим столом. Мужчина влажным дождем проливается в женщину спереди и сзади, мотая ее во все стороны. Он со всей силой выбивает пыль из маленьких тюфяков ее груди. Несколько килограммов его добра тяжелы как камень. Он без страха и упрека с головой засыпает женщину грубой щебенкой и странствует по ней туда и сюда, обретя прочную почву под ногами.

Заспанному, вновь поднявшемуся с постели ребенку не стоит так дергать за ручку дверь в ванную комнату, иначе его выплеснут вместе с водой. Мужчина с силой откидывает голову женщины назад, так резко, что она вскрикивает от боли. Птенчик его бодрствует, и его запирают в клетку рта, там ему очень удобно, он порхает туда и сюда без зазрения совести, пока в горле женщины вдруг не возникают спазмы, не раздается шум прибоя и волна слизи не устремляется по его черенку, стекая вниз по колышущимся сводам мошонки. Тут уж ничего не поделаешь. Он спасается бегством из ее глотки и наклоняет жену над ванной. Член его стоит как толстый камыш вокруг ее ложа, в которое его наконец-то укладывают. Муж бьет в колокола ее грудей, алкоголь вытекает из нее, как вода, а из скважины вылетают крупные капли. Нет, господин директор не позволит женщине так вот просто выпасть из его гнезда. Пусть она не прислушивается к своим чувствам, а слушается его.

Женщина всего на несколько минут появилась на арене, где учатся плавать потребители. Теперь она сидит в ванне, заполненной водой, и ее намыливают. Халат ее давно измят, его чистят, кроят и гладят. Во время мытья и растирания муж вырывает у жены из промежности целые пучки волос. Он впивается ногтями в жабры ее паха и намыленными пальцами погружается в самые глубины, куда он недавно вытряс содержимое своего огромного пакета. Она визжит и отбивается, потому что ей сильно жжет! Грудь, на ветвях которой колышутся желания, он подвергает обследованию в поисках следов, оставленных кем-то другим, он крутит соски, зажав их пальцами и вновь медленно отпуская. Пуговки грудей смотрят на нас своими холодными глазами. Трудно услужить господам, будь ты хоть сама королева. Уже слышно позвякивание жутких сосудов, что вмещают в себя содержимое мужчин. И со свистом распахиваются двери залов ожидания перед грудой костей безработного люда. Мы научимся управляться и с этими потоками.

10

Пусть они покоятся в безопасности и мире. Однако прежде на них упадет пронзительный свет солнца, проникающий сквозь все их телесные извилины: они кое-что могут из того, для чего годится тело! Они могут сорвать с себя шляпы и несколькими ударами весел пересечь друг друга. Их жилище словно на небесах, и прежде чем они в несколько прыжков, подобно гепарду, доберутся до водопоя сильных мира сего, они уже успевают несколько раз спариться друг с другом, словно пыль, парящая в солнечном луче. Да. Для чего же еще они себе даны и обихаживают себя водой и душевыми эмоциями, словно им предстоит быть причисленными к лику святых? Каждый уголочек их тела наполнен любовью и уважением со стороны партнера. Они словно крестьяне-поденщики, действующие прорабу на нервы, потому что постоянно засыпают во время работы, колотят свою скотину, перерезают ей глотку и натягивают ей шкуру на уши таким же образом, как это уже сто раз проделывали с ними самими. Мелкий крестьянин появляется из хлева в резиновых сапогах, хорошие башмаки остались дома у красивой жены, которая моет подмышки над раковиной. С рукава его куртки капает кровь кролика, с которым так любили играть дети. Однако и этот человек, появившийся на свет, чтобы жить, выглядит очень человечно в кустах, куда он затащил с танцплощадки девицу, которая почти не замечает, от чего она отбивается.

Но те, кто живут на свету, пробивающемся сквозь жалюзи — у них все совершенно иначе: они наилучшим образом обходятся друг с другом, даже если позволяют времени тихо размазываться по их телам. Время не удается разглядеть, оно — солнцезащитный крем творения, в котором некоторые люди, уберегаемые от прямых лучей, сохраняют себя покойно и с комфортом. Мимо женщин, подобных той, что изображена здесь на фотографии, время прошло, не оставляя на них следов, оно хранится в ящике под замком, куда муж его прячет для собственного удовольствия.

У взрослых, уже давно посещающих школу выгоды, нет ничего, кроме забот о людях, поддерживаемых государством, людях, тяжело висящих на наших денежных мешках, так же тяжело, как наш директор виснет на молочных мешках своей жены. Владельцы фабрики дали ему понять, что концерны, достойные удивления и в своей алчности, и в своем гневе, с удовольствием сыграли бы с местным людом партию, в которой ставкой была бы их жизнь. Дети людей, отодвинутых в сторону, очень рано узнают, с какой стороны намазывают их бутерброд: придерживайте тонкие ломтики на бутерброде! Чтобы банк, который дал вам ссуду на дом, мог позволить выплатить самому себе суперпремию. А директору позволят участвовать в этой игре и сопровождать ее пением.

У него есть и другие заботы, ведь никто не несет на плечах свою жизнь в одиночку. На голове у него волосы на пробор, а внизу мешочек с гениталиями, который он принес сейчас своей жене, чтобы у нее глазки заблестели, вот, посмотри! Высокое жалование неистощимой радостью покрывает его голову, прибитую золотым дождем. Мы с вами — прислуга, все это знают! Все нас признают, ведь там, в глубине, царит оживление, и люди рекой текут в трактир. Скоро мы вытащим нашего зверя на сушу, где на его естественную нужду упадет ядовитая роса федерального банка. Из-за нашего слишком быстрого роста страдают низшие, которые не в состоянии переставлять ноги, когда они видят, что должны отъездить положенные в автошколе жизни часы, прежде чем с непокрытыми головами явиться перед своими принципами и принципалами.

Их невыполнимые желания падают жертвой, попав под нож жесткой экономии (о, эта экономия человека!). Да, директор находится в своей стихии. Он ограничивает несоразмерные шаги, потому что он неизмеримо богат для людей, которые учатся падать к его ногам тихо, как листья с деревьев. Чтобы не мешать ему играть на скрипке. Он не видит причин, по которым ему следует сдерживать себя в пределах собственного ремня, который ему очень подходит: возможно, в его жене побывал кто-то другой, побывал так, как привычно бывать только ему, бывалому. Большое спасибо, что вы выслушали мои оскорбления.

Нежно, словно укрощенный гром, а он бывает таким, когда хорошо расположится на своей жене, директор склоняется над ее кожей, издающей животный запах. Женщина хочет спать. Однако ее недружелюбно настроили, когда она прониклась подобным желанием. Ее переполняет недавнее прошлое. Если мы тесно прижмемся друг к другу, мы тоже заметим: будущее принадлежит молодым, если они получили образование, а родители научились натравливать их друг на друга на дешевом мясном прилавке жизни. Дети соседей падают, словно гнилые плоды с дерева. А женщина уже открыта навстречу безнадежной любви, нежной, словно кроличья клетка на другой день после забоя; она втащила вовнутрь всю мебель и наклеила на себя обои в цветочек! Лишь узенькая тропка ведет от ее мохнатки туда, где вместе с моими читателями стоит студент и ждет, чтобы ему снова позволили войти, ему, образованному, с мягким чутьем. Если мы будем держаться вместе и держать в руках все, что имеем, то наши предчувствия оправдаются. В нас нет никакой необходимости! Если нам вообще позволено жить хорошей жизнью, то самое большее — жить в воспоминаниях милой скотинки, которой мы принесли корм, или в памяти милого человечка, которому мы целиком себя скормили.

Директор в любой момент может вышвырнуть свою жену в сад, пусть поостережется, если еще раз намажет тушью ресницы. Тогда он ей как следует вмажет, и тогда вновь, словно родник в лесу, пробьется на поверхность его желание и бесполезные слезы испачкают ее лицо до неузнаваемости, а пурпурные пятна (Герти!) расцветут на лугу ее тела. Каждого можно усмирить не только нищетой, но и другим способом, когда день разгорается спозаранку и кофе разливается в глотке. Нам плохо, когда мы, женщины, ничего не любим, кроме уборки наших комнат, и когда никто не открывает нас ежедневно заново, чтобы проверить, не прибавилось ли что-нибудь к нашему постоянному содержимому. Не надо бояться, мы остаемся прежними. Скоро нами прикроют пропасть, как мы пытаемся покрыть наши домишки на одну семью свежей мягкой кровлей, и проценты за кредиты падают на нее словно тень. Шеф после этого отправляется к нам на конюшню — к скотинке, где мы прикованы цепями наших желаний и где нас топчут. У кого есть небольшой двор и домик в придачу, тот первым почувствует вкус безработицы. Так говорят люди, которые делают покупки в небесных бутиках, а затем втискиваются за свои письменные столы, где уже никто не сможет их умилостивить. Не поможет даже легкое трение, с которым вода льется на половую кисточку, на кисть, которой вы размалевываете свои желания, даже это не смягчит вас, чтобы вы стали добрыми по отношению к вашему одушевленному добру, к этим робким служащим в ваших камерах смертников. Многим из них приходится добираться несколько часов, прежде чем они появятся дома перед своим любимым партнером и смогут включить ток, который заставляет стулья вздрагивать.

Если вы построили чудесный дом, в котором вас трясут, словно мешок, за воротник, то вам незачем питаться в чужих ресторанах. Тень падает на улицу. Люди, возвращающиеся с работы, хотят завернуть на огонек, выпить кружку пива. Лоб директора не отмечен печатью особого усилия. Скрипач-виртуоз из него — как из мелкой задницы, но, несмотря на это, он прочесывает жену вдоль и поперек за пять минут. Он хорошо подбит и подстеган, торкаясь своим теплым голубчиком в ее вымя. Вы видели, как он снова заклепал ей рот? Его крылья испытывают некоторые трудности при парковке. Но ведь господа всегда любят обрушиваться в маленькую лавчонку словно водопад, и они всегда торопятся. В них пылает яростный огонь, когда они истекают в вашу промежность! А по улице идет по своим делам полицейский, отмечая что-то в записной книжке. Ему не раз доводилось видеть такого вот сильного человека, робко застывшего перед запретительным знаком, но своих женщин в тихом и теплом месте такие, как он, гонять умеют! (Эта дичь всегда наготове. Занавеси скользят в его холодных ладонях, которые не касались ничего иного, кроме белья.) Этот господин является этой женщине как знак свыше, в нем пробудилась потребность в возбуждении. Язык его отмеряет удары пульса в ее сочной воронке, зажатой между ног. Надо уметь и кулак показать, ударить им по столу. Где-то в иных местах тарахтящие люди регулируют свои выхлопные трубы и разогревают моторы, чтобы не опоздать на работу. Однако вечером они, как пожар, перехлестывают через ограду, если женщина плохо приготовила еду! Тут уж берегись, и женщина тянет голову кверху, словно она вместе со своими синяками и шишками пробиралась напролом через Альпы. У этих людей не осталось лишнего времени, чтобы страдать и чахнуть из-за прекрасной цели, у которой спереди оттопыриваются груди (где имеет смысл, чтобы все пылало). Даже наши машины съедают наше последнее горючее.

Директор вцепился в свою постельную соседку. Неужели он хочет ее устранить, ведь он так долго ее уничтожал? Она живет по соседству, взгляните только, ее кормят искусством, и нечего ей бегать по чужим домам в поисках кого-то, кто сыграет с ней в папочку и сунет язык в ее мамочку. Директор не использует противозачаточных средств, потому что любит видеться с самим собой несколько раз подряд, пусть и в малом виде, лишь бы никому и ничему не быть выше его. Он выходит на широкую просеку и своим коловоротом растягивает женщине рот. От этого приема, который он использует и который оставляет на ней отчетливые следы, на нее нападает кашель. (Он проходится по всей ее прекрасной фигуре.) Мужчина приходит в восторг от того, что может сам, в одиночку, выродить свою штуковину на всю длину, он меняется так, что ссорится с женой из-за своей долгоиграющей печки. Какой же это полубожественный фермент, Бог ему в помощь, коли он в состоянии обеспечить свой собственный рост, и ему не нужно для этого висеть на стене, как святому мученику! Вот это мужчина! А потом он нисходит дождем на своих близких! Так вот, значит, где-то в другом месте к домишкам пристраивают лесенки, хотя никто добровольно не пожелает там жить. Да, самые бедные идут маленькими шажками, чтобы, наконец, прийти к самим себе.

Господин директор с воплем ввинчивается в ее рот. Перед этим ему пришлось выйти из себя, ему пришлось явить себя на обозрение, правда, еще в молодости его поддерживали со всех сторон (и на всех струнах). Он командует всеми своими звуками, всеми своими подчиненными. Это не трудно, сын его тоже играет на инструменте, и склоны холмов стряхивают с себя убитые кислотным дождем стволы деревьев. Женщина выступает на первый план, и на нее наступают так, что она кричит. Нет, сейчас по дому никто не разгуливает, не выкуривает сигарету, не пьянствует и не грозит прислуге в приступе ярости. С женщины снова стягивают ночную рубашку, чтоб ощупать ее со всех сторон. Мы часто пользуемся кроватью, на которой нам удается проспать войну полов. При этом мы могли бы бесконечно расти в своем воинском чине, чтобы дослужиться до самой низости. Ни в какой иной сфере не растешь так быстро, если твое собственное лицо (лицо одной из нас, женщин) более или менее хорошо на тебе смотрится. Ведь скала не идет на пастбище сама, звери прибегают к ней и трутся мордами о ее выступы. Женщина беспорядочно отбивается от мужа, словно хочет добиться бессмертия, окруженная своими электроприборами. Она отзвучала словно крик, издаваемый тогда, когда молния среди бела дня не может сдержаться и попадает в телевизор. Этот прибор, наш вечерний провиант, необходимо настроить. Директор намерен еще раз пальнуть сегодня из своего ружья, чтобы удостовериться в наличии своей женщины, которая лежит рядом и истекает кровью, потому что попалась ему на пути в неблагоприятное время. Она дышит и давится. Сон улетучивается из ее глаз. Ее тошнит от того, кто сейчас вламывается в ее шумящий и пенящийся дом.

Ясное дело, своими лапами он распрекрасно растянет ей зад! Это ведь его собственность, как Бог — наше общее достояние. Мышцы ее скрипят, как старые башмаки, и меньше чем через пять минут рольставни мужа снова закроются. Выезд всегда должен быть открыт, ведь, в конце концов, этому мужчине не приходится переносить жизнь в одиночку, а другие вынуждены терпеть жизнь ежедневно. Женщина служит мужу своим телом большую часть времени, но скоро вновь засияет солнце. Эти люди исчезнут там, где крестьянин оставил борозду слегка приоткрытой! Я покинула их, насытившихся, и возвращаюсь к ним, снова сытым, и ни один луч света не падает к ним на дно. Так они обходятся со своими женщинами и обихаживают со всех сторон могущественных представителей производственного совета, нынче разжиревших, но полностью лишенных могущества. Иногда не успеешь оглянуться, как уже готов новый квалифицированный рабочий, и его можно класть на засолку в цеху. Поле его деятельности ограничено до самого конца. Мало кто из женщин съедает завтрак, поданный хозяйкой, сидя напротив мужа в солнечных очках поверх густо подведенных глаз. Они заняли только одно место. Ночью их гоняли как лошадей небесных, на которых дети учатся скакать. И они еще крепче сидят в седле! Этот мужчина позволяет себе слишком много, почти как наш президент, и таким же тяжелым грузом он лежит на наших плечах, на нас, странниках, отваживающихся сорвать пальто с плечиков и улизнуть. Он говорит, что Моцарт — прекрасный композитор, он и сам любит играть, только не по-крупному, если сравнивать с его форматом. Там остается еще немного места для хобби. На зальцбургском фестивале он может подвергнуть себя длительным испытаниям. Отец находится в согласии сам с собой. Бодро раскачиваясь, он пронзает сфинктер своей жены, которая сдерживает крик, рвущийся с привязи, ведь, в конце концов, она больше не отвязана. Известно же: не помучишься — читать не научишься.

Директор свешивается в ее холодные воды, а потом из сумеречного состояния выбирается на солнце! Значит, он в любом смысле хорошо устроился. Пусть себе молчит! Можно жить в доме, как снег на лугу, само собой разумеется, но можно нагружать звенья своей цепи настолько, что она будет звенеть вовсю. Женщин много, а мужчина один. Он виснет на ее задних лапах и шепчет об эротических переживаниях, которые ему в любой момент может подарить бордель, однако он вкладывает всего себя только в НЕЕ. Эротика — это слово звучит как Эрика, а не как Герти. Это придает праздничной атмосфере особый смысл. Мужчина должен считаться с животным в самом себе, а что получается в борделе? Светская беседа с другими свежесмазанными машинными представителями этого мира помогает скоротать в фойе время, пока к ним не придут на помощь женщины с их темными бороздами, побитыми градом. Земля полностью забудет о трудах и днях таких людей. Однако муж с удовлетворением обнаруживает под собой на постели свой эякулят и нежится в уверенности: его ребенок будет жить после него и продолжит мучить людей в этой деревне. Закроем на это глаза. Кто опустошает все вокруг и, несмотря ни на что, начинает все вновь и вновь? Правильно. Он покупает ребенку новую одежду, а мать, ограниченная, как сама природа, стирает ее. По телевизору это показывают. Мать играет на рояле, пока ее педали носят.

Директор досыта наокунался в воронку своей жены, теперь он смотрит перед собой, видит самого себя и крутит во все стороны своего домашнего зверька, — очень любезный незнакомец, склоняющийся над мотором, который он больше не гоняет на полных оборотах. Так ласкают собаку. Муж брызжет на женщину слюной (прошу прощения). Родина — это не то место, где до тебя побывал уже кто-то другой. Женщина для мужа — это постоянная (взятая на постой) константа, ведь она стоит ногами на земле, а он целится прямо в сердце и пишет любительские компьютерные программы, от которых все должны лишиться дара речи. Свет падает на поле, и завтра Герти тоже наверняка будет здесь. Никакому другому мужчине не позволено увиваться вокруг нее и упиваться ею, когда ей вдруг станет скучно. Теперь директор выстреливает вперед из мертвой зоны. Он выбирается со своей позиции в самое начало, словно ручей, бегущий в долину. Эти гонки по «формуле 1» ему очень нравятся. Стоять и беспокойно переминаться на старте! А вокруг та же самая ночь не в состоянии очистить бедный люд от самих себя, напротив, им холодно, и им приходится согревать себя в печурках своих жен. Они не хотят завтра опоздать туда, где не слишком желанны, но ожидаемы нашим огромным достоянием, нашей фабрикой. Их полет прерывают. Многие вынуждены срезать с фруктовых деревьев побитые морозом ветки. Директор сыплет прямо в ухо жене отвратительные комья словесной грязи. Жену ведь можно просто забыть навсегда, как рюкзак, набитый заплесневелым хлебом, пусть себе другого поищет. В любое время! Она живет до тех пор, пока ему просторно двигаться в ее трусиках. Пока в нее протоптана и посыпана песком по меньшей мере одна дорожка, по которой муж может вернуться, если ему там больше не понравится. Мяч должен влететь в ворота. А она? Он тянет ее за волосы, словно держит руль в руках. Добираясь до конца, его член в конвульсиях вламывается в ее заросли. В последний момент он выскальзывает наружу. Она слишком зажата. Муж бьет ее кулаком по затылку, устремляя свой гневный рык в ее сторону. Неужели эта женщина мечтает о мягких испарениях над более приятным ей членом? Разве такое возможно? Вот и получается, что доверху наполненную чашу директора проносят мимо нее и выплескивают порцию ущербных нечистот прямо ей на кожу. Женщина не заслуживает того, чтобы муж проявлял к ней склонность хотя бы на сорок пять градусов. Наполним себя наполовину, нет, на три четверти! Раньше торжествующим завоевателям не строили таких препон. Нынче же времена переменились.

Жители этого края скоро проснутся, гонимые с одного места на другое, прежде чем узнают, где они вообще застряли. Впрочем, постойте, одно преимущество есть и у них: весна настанет для всех, придет и принесет охи и вздохи и массу свежего воздуха. Однако мы между тем достигнем большего, потому что МЫ идем дальше, мы осмеливаемся: мы идем в театр, на концерт или на выставку, где мы узнаем самих себя, поддерживаемых одним только отблеском, который падает на нас из ВАШИХ бедных глаз. Да, мы в черном списке! Пожалуйста, посмотрите вниз, там — неухоженный холм, составленный из безработных кредиторов, которые зависят от прихоти банков. Свет в этих глазах, ах, он не позолотил на повороте шоссе ничего, кроме дивидендов фабрики. Они позабыли включить знак поворота и, повернув не туда, испуганные блеском наконец-то завоеванной работы, скатились прямо в реку. Нельзя по утрам засыпать за рулем. А что тем временем происходит с налогами, которые мы платим? Их растрачивают, как людей, приобретая дорогой спортивный автомобиль в этой стройной одаренной стране, там, впереди, где промышленность закладывает крутой вираж. Где-то в другом месте живут люди и попадают под колеса, мы же продолжим теперь наш извилистый путь, оставляя еле заметные следы на асфальте шоссе, а нашим детям оставив по цветному телевизору и по видеомагнитофону на душу населения.

11

За завтраком семейству все кажется неимоверно вкусным. Прибегает ребенок, озорник весело прыгает вокруг отца. Солнечная погодка явно к денежке. Отец хочет, чтобы сын рос мужественным и никогда не останавливался на полпути. Во время прогулок ребенок надолго останавливается перед магазинными витринами. Парнишка покупает все только для себя. Своих далеких приятелей он не станет узнавать в лицо, они издали будут смотреть, как сын директора быстро тратит деньги (и как быстро истекает время, в течение которого им еще позволено стучаться в полуоткрытые двери достатка). Сын сидит за школьной партой вместе с детьми из бедных домов, это логично и педагогично, однако в хижинах у нас война! От некоторых сыновей и дочерей пахнет коровником, потому что они, встав пораньше, ухаживали за скотиной, которая по щиколотку стоит в свинцовом дерьме. Они пришли сюда из запертых домов, поднявшись в пять утра. Дети сидят за партами бок о бок, пока нехватка денег в семье не раскидает их по фабрикам. Вы никогда не видели, как цветут и отцветают эти цветы? Директорский ребенок дерзко шествует прямо по полю, чтобы нарушить соотношение между природой и естественным правом (ребенок прав, когда тычет палкой в крота или мчится на лыжах по склону. Правы и вы, когда идете гулять, одевшись для здоровья в натуральные облака из шерсти!) Иногда ружье выстреливает лесу прямо в потроха. Канавы защищают природу от человека и от его потомства, но кто защитит его самого от кредиторов, от банковских служащих, встающих пораньше, чтобы поглазеть на Альпы? Ночью, слава Богу, слегка потеплело, что заставляет лыжников постоянно помнить о стоимости абонемента на подъемник. Лед рассыпан под ногами деревьев, словно белая синтетическая упаковка из коробки с красивым прибором, при созерцании которого у нас словно пелена с глаз спадает. Кто-нибудь другой посмотрел бы на это совсем иначе. Появляется домашняя хозяйка с хозяйственной тележкой. Земля, местами еще мерзлая, гремит под колесами, словно она полая. Наверняка под нами тоже есть что-то особое, не только ведь над нами. У вас ведь есть хороший друг, и он обязательно сводит вас в кино. Что, у вас никого нет? Тогда подождите, пока к вам в дверь позвонят, может быть, позвонит кто-то, кому не удалось найти постоянную работу в этом стройном, хорошо сложенном мире, позвонит, чтобы продать вам абонемент. Чтобы вы научились лучше понимать потребности ваших представителей в области искусства, экономики и политики.

Директор как мужчина опять готов проявить склонность к своей жене, потому что она сидит на своем насиженном месте, где на нее не падает свет из окна. Еще темно. На Герти солнечные очки. Прибегает ребенок, взбудораженный своими видениями и телевизором, он врывается в комнату, визжит от жадности, требуя, чтобы на этот раз ему непременно купили что-то определенное, что поможет ему ускользнуть из этого прекрасного мира: скоростной спортивный инвентарь и соответствующую одежду, чтобы дни его были наполнены счастьем. Ибо он, ребенок, хочет отплыть вместе с паводком. Директор с высоты своей могучей темной звезды, которую являет его голова, произносит властное слово. Он выбрал для себя утро, чтобы невзначай нанести матери своего ребенка еще один визит. Совершенствуя свои ночные подвиги, он напросился к ней на самую малую малость. Подобно тому, как опускаются в кресло, чтобы бросить беглый взгляд на наигранную серьезность вечерних теленовостей, он грузно опустился прямо в женщину, подключившись к ней сзади, к раздаточной колонке своей жизнезаправочной станции, куда он отправляется, чтобы утешить себя святыми дарами. Пусть она заправит его до упора! Супер-плюс! Слова его терзают ее слух, он требует, чтобы она еще раз отдала отчет в проступке, совершенном вчера. Он — старший бухгалтер, который в состоянии превратить мелкие волны в мощные валы и водовороты. Когда-нибудь, надеюсь, наружу пробьется настоящая трава, потому что мы по ошибке сажали ее на автомобильных кладбищах и стоянках для отдыха, где даже резину надо разогревать перед тем, как ее стянуть. Да, именно там, где мы вовсю стараемся разбазарить себя, погрузить наш половой орган в глубину и потом умолчать об этом в разговоре с нашим партнером, чтобы наслаждаться в одиночку. Бедра женщины должны быть наготове только для него, для директора, мерзкого и случайного прохожего. Он сварит их в кипящем масле своей алчности. Он похлопочет и о жене, он в конвульсиях сбросит груз на ее погрузочную площадку и подарит ей за это мягкую брошку или стальной браслет. Скоро все закончится, и вот мы снова свободны, у себя дома, там, где нам место, и мы стали богаче, чем прежде, когда мы потешались над соседями. Мы приглашаем их поглазеть на все это! Ничего с вами не случится, если господин из компании любителей понаслаждаться компанейски постучит в вашу дверь, держа в руках шампанское! Вовсе наоборот, женщина будет рада! Не хватает только, чтобы он сам себя упаковал в подарочную коробку! Голубизна неба солидно соответствует окружающему ландшафту, и фирма его процветает.

Наверняка эта женщина при первой же возможности ускользнет из дома, чтобы снова с помощью парикмахера придать себе миниатюрный вид для встречи с Михаэлем. Да, ответственность лежит на ней, чтобы она могла предстать перед ним как лакомый кусочек, мы наедине, яркое солнце! Родители, полные любви, с шумом бьются над своим сыном, который изнуряет себя над своей игрушкой, как его отец изнуряет себя в лоне матери, где играет в одиночку. Ребенка надо срочно отправить. Раньше здесь росла сочная трава, но теперь железные путы охватывают сердце. Никому не дано спокойно оставаться на своей тропе и наблюдать за событиями. Все они вынуждены биться со своим несчастьем или выплескивать из себя творческую струю, чтобы их сразу заметили и полюбили. Ребенка со всех сторон расспрашивают о его высокой прибавочной стоимости по сравнению с детьми бедных крестьян. Мать едва не выплескивает материнское молоко из груди от страха, что у ребенка, по всей видимости, нет бессмертной души, ведь он не доставляет матери блаженства. Он снова хочет без промедления отправиться на горные склоны, туда, куда всех волей-неволей влекут и волокут подъемники. Лишь бы лыжники не переоценили своих возможностей, когда спускаются в долину! Мать жадно целует ребенка, который от нее уворачивается. Отец добродушно водит ногой по ковру, собирая его в складки. Скорей бы снова остаться с женой наедине, чтобы размахивать оглоблей (своим дрекольем)! Когда ребенок на что-то отвлекается, отец сует покрытые пушком пальцы в самую заветную материнскую область, в прогалину, которая притягивает его так сильно, что он покупает жене дорогую одежду, чтобы прикрыть это место. Он тайком нюхает свою руку, такую же удачливую, как и он сам. Такую же резкую, как яркий свет. Мать между тем продолжает любить ребенка все дальше и дальше, любить вниз по течению ручья. Она привязывает его к себе игрушками, погремушками и другим хламом, как это делают влюбленные. Отец в отличном расположении духа бьет кулаком по столу. Он сегодня уже попользовался женой, так почему бы и ребенку не воспользоваться сегодня любовью матери? Но не надо переходить границ! Сын должен научиться скромности, когда он за скромную плату дает покататься на своих красивых новых лыжах тем, кто скромен по необходимости, дает, чтобы потом в кондитерской набить себе рот всякими вкусными сюрпризами. Сын развернул бойкую торговлю своими спортивными снарядами, чтобы счастье коснулось и самых непонятливых. (Они думают, что катание на роликовых коньках поможет им в поиске свободного места в системе, над которой высятся Альпы). Эти дети только и понимают, что нужно платить, если хочешь подержать на горбу спортивные лыжи. Мужчина и его божественная женщина чувствуют себя разбуженными друг другом. Их взгляды приметаны друг к другу крупными стежками.

Пиликающий на скрипке отец непременно воздал бы хвалу предпринимательской жилке сына. Берите с него пример, вы, кто распоряжается снегом здешней общины, с которой вы еще и денег требуете за использование снежинок, этой белесой спортивной белизны! Все останется лежать на уютных пашнях, где вы, один из бесчисленных рабов спорта, еще час назад сносили тяготы своей жизни, одетый в разноцветный комбинезон, в котором вы отправляетесь куда угодно, хоть на горнолыжные соревнования, хоть на дискотеку. Все едино, и вы — единственный и первый. Однако прежде вас должны поднять наверх, поближе к Богу, где время имеет более высокую курсовую стоимость, чем время вашего спуска, застопоренное вашей дорогой супругой, которая сопровождала вас пешком. Жизнь вдруг становится вам более знакомой, когда вы стоите перед снежной пропастью и прижимаете спортивный инвентарь к своему телу, тоже доступному стирке. Бедняки — те не могут удержать воду, которая замерзает под ними, им не остается ничего иного, кроме как осторожно перебираться через нее пред лицом самых возвышенных гор, с которых к ним с глубоким почтением не приходит никакая помощь. Высыпавшие из своих контор разноцветные служащие, красиво одетые, заглядывают на радостях в маленькие ресторанчики и скользят вниз, пригнувшись к лыжам, словно склонившись над любимым человеком, впрочем, они просто скользят вниз. И там, внизу, они сливаются в одно разобщенное целое с теми, кто в худые времена опустился и принял на себя удары судьбы, и участвуют в известной телепередаче, в телепосылке жизни, где царит настоящий народный юмор, например, в «Музыкальном подворье». Местные бедняки тоже глазеют на происходящее, однако ничего толком не разберут. Ибо они не ведают, каким это образом высокое собрание звезд с телеэкрана вздымается ввысь здесь, перед ними. Погода овевает их со всех сторон.

Прислуга подает матери кофе. А меж тем мать давно уже припрятала непочатую бутылку в платяном шкафу. Было бы лучше, если бы детская группа сегодня не пришла поднимать шум. Нет, дети придут только завтра, чтобы репетировать песенки, толкотню и визготню для предстоящего праздника пожарных. В незанятые работой дни все так прекрасно сливается на диске проигрывателя в божественные «Страсти по Матфею» или в какую-нибудь другую мелодию, способную выдержать испытание нашим слухом. Женщина с отвращением смотрит на свои руки, словно они ей совсем чужие. Слова ее вздыбливаются как пенис мужа там, впереди, где звенят цепи и где все с шумом устремляются вниз.

В выходной день ее настигло чувство в тех краях, где природа сверкала белизной: только ли природа тому причиной? Мы все хотим видеть себя красивыми, чтобы познакомиться с человеком и оставаться неизменными в его воображении, только для него одного. Думает ли о ней тот молодой человек, который пересек ее туда и обратно за какие-нибудь полчаса? Он наступил на холмик, который она обособила для него, и это, право, стоит того, чтобы быть чем-то особенным. Женщина пойдет и проверит, каково это, жить для другого человека, словно богиня. Возможно, и мы пойдем к парикмахеру и поглазеем потом на бедных инвалидов труда в рождественских трудовых яслях?

Проходя мимо, директор запускает руку в ее декольте, из которого выглядывает самое существенное из того, что позволяет жене хорошо выглядеть. Привлекательная картинка. Женщине не сойти с его рельсов, ей предстоит обглядеть, облизать и ввести в себя его плоть. Нельзя допустить, чтобы ее увел тот, кто отсюда смылся. Тускло блестит ландшафт, однако те, кто может видеть, не видят ничего, потому что их бедные тени сталкиваются с тенями бодрых спортсменов, жмущихся к своим собственным телам, чтобы быть более юркими в потоке ветра. Боюсь, что где-нибудь в другом месте все не так гостеприимно, все не так радушно, как здесь, ведь там жизнь не проходит и не исходит весельем, словно неудержимый поток туристов. Холодный огонь бьется на грязных кухнях в глазах мужчин, которые в пять утра отправляются на работу. Отвратительную дешевую колбасу в желудке они уже и не чувствуют. Их жены с громким звуком включаются в реальность и требуют, чтобы работа тоже взяла их в приемные дочери (кое-кто из них отправляется в «Детский городок» в венском районе Хаберсдорф, домишки там совсем маленькие, игрушечные. И ребенок научается гибнуть, пригибаясь пониже). Все они хотят дополнительно зарабатывать, чтобы потом, во время отпуска, скатываться словно фурии по крутым горнолыжным склонам. А потом всей этой свежести, которую они с таким трудом втерли себе в кожу, снова приходит конец. Однако в свинцовых камерах бумажной фабрики им нечего искать, тем более, бумагу предстоит испещрить цифрами. Директор уговорился с союзом сильных мира сего увольнять сначала женщин, чтобы по меньшей мере мужчин можно было разгрузить от работы. И чтобы во власти мужчин находился кто-то, на ком они могли бы отвести душу, если их достанет начальство. Великолепная картинка.

Рабочие без всяких помех глазеют друг на друга в фабричной столовой. На свету они распевают, словно птицы, чтобы сделать свою жизнь совершенной и доставить директору радость. Где здесь сокрыт смысл? В их чувственных женах, в которых полностью раскрылась жизнь?

Директору нужна его собственная жена, ведь известно — каждому свое, разве не так? Дневной свет уже явил себя, и продавцы занялись своими делами, в то время как некоторые тщательно скрывают дела от глаз. Муж смотрит на свою жену, которая нервно ведет боевые действия за право на визит к парикмахеру, смотрит на нее с той стороны, с которой он только что заметил, что ее груди несколько поуспокоились. В его памяти они еще живы и подвижны, словно ребенок сам их слепил и придал им форму. В любом случае, Господь небесный, там, куда теперь угодил мой шип, снова придется мять и месить эту женщину. И она принадлежит ему, принадлежит только ему, и обильными плодами нас всякий раз одаряет земля. Ребенок после школы будет скользить вниз с вздымающейся прямо в небо горы, спускаться быстрее, чем вы успеете перевести дух, и сегодня ребенок, унаследовавший себя от отца, переедет вас во время спуска, по крайней мере, он запросто обгонит вас в любое время. Родители балуют это маленькое создание, которое прилепилось к матери и считает, что так будет всегда. Однако женщина хочет заказать себе молодость в новом магазине, вот потому у нее новая прическа. Чтобы показать себя, и чтобы она могла пройти мимо, пройтись перед домом человека, который вчера пробудил в ней животные чувства, пробудил в том загончике, куда животные зимой приходят за кормом. Разве ей не попадались на глаза другие молодые люди, толпящиеся в кафе? Не важно, останутся они или уйдут, они все равно красивы, прежде чем и они покинут наш мир. Они заняты собой, поскольку им предстоит много всего совершить, прежде чем они отправятся на выходные кататься на лыжах и трубить на весь свет вместе со своими подружками, перед которыми стоишь с пустыми руками и диву даешься, как и откуда возникла эта многоцветная печать на гладких страницах жизни и как она способна производить такое глубокое впечатление. Видовые открытки более бережно обходятся с местностью, на них изображенной, чем время обращается с женщиной, как мне кажется. Окрестная природа умиротворенно безмолствует в свой выходной день на маленькой открыточке, которую вы покупаете в киоске и исписываете сверху донизу, однако время заходит слишком далеко! Оно врывается словно буря в давно истертые черты женщины. О, нет — она в испуге закрывает свое лицо перед ярким отражением в зеркале: следует поработать на более широком оперативном просторе, а не только в сфере прически, по-разному растрепанной в разное время дня. Надо постараться и приготовить что-нибудь новенькое, эдакое маленькое разнообразие для маленькой ночной серенады. Ее фигура выламывается из рамы зеркала, забегает далеко вперед, как и ее мысли. Она хорошо знает свой дом, там ее ждет горнолыжник, увешанный ценниками. Мы все ждем, что в нашей мошне снова что-то заведется, в том денежном конверте чувств, где бродят одни облака. Да, климат там очень облачный. Стоит подумать о том, как нам себя украсить, чтобы стать больше, чем мы есть, и доставать себе хотя бы до макушки.

Женщина ждет, когда ее муж по заведенному порядку отправится в свою контору. Мужчина ждет, чтобы еще раз заглянуть в расщелину жены, прежде чем уложить ее на ледник до конца дня. Бедные работяги давно спустились вниз вместе со снежными лавинами, закинув узелок за плечо. Отдохните немного! Автобус уехал. Ребенка увезли, он гордо высится на фоне соучеников. Его жизненные линии умело размечены (возможно, с таким же умением, с каким ребенок скользит по горным склонам, он уже повидал несколько заграничных городов). Дела у него обстоят хорошо, с тех самых пор, как его колыбельку поставили в доме, где обитает благодетель. Соученики позволяют себе порцию мороженого, бесконечно застревая на замороженном месте. Свет падает на большой дом, словно его лучи порождает лучащийся паркет. Сегодня у нас светит солнце, я так решила. Женщина хочет отправиться в окружной город, как только появится возможность, и обязательно заглянет в дорогой бутик, чтобы выглядеть привлекательно. Почему молодой человек не хочет довольствоваться ею в течение всего дня, почему он, знаток глубоких снегов, скользит по склонам гор там, где лежит снежная целина? Побывать там, где никто до него не бывал! Разве что в прошлом году — там до него куролесил в снегу другой молодой человек со своими друзьями и подружками. Женщина думает только об одном: что ей такое надеть, чтобы забраться быстрее, выше, дальше. Так далеко, насколько далеко способно улететь ее чувство. Пожалуйста, давайте опять его упакуем! Сейчас муж не может утолить ее покой, он отправляется на фабрику. Чтобы обеспечить справедливую оценку (и быть причисленными к людям обеспеченным), скажем, что он отвечает за ее счастье на восемьдесят процентов. Он дает ей это пойло. Почему бы и вам не заглянуть на наш лужок, если вы, погруженные в раздумья и много поездившие, хотите посеять бурю в глазах другого человека. Да, приезжайте и попросите, чтобы от вас здесь получили полное удовольствие!

Чтобы иметь мягко подбитые виды на будущее, поглядывая на мир из отдельной ложи (лишь в самых бедных местах под ногами не стелется ковровая дорожка), женщина выходит из дому, покрыв краской себя и свои ногти. Как чудесна и велика природа, в которой бедные видят лишь знаки ограничения скорости и не реагируют на них, чтобы вместе со своими нелепыми автомобилями смешаться с нашим кормом. Вагина женщины полностью пропитана продуктом мужа, бродящим в ней. На бедрах под колготками налипла слизь, порожденная ежедневными привычками директора. Он с удовольствием оставляет знак, что он еще в состоянии размножаться, хотя чернил в авторучке осталось уже немного. Он вполне мог бы разогреть на своем примусе пышный пирог другой женщины, более молодой. В горах быстро холодает. Вы можете спокойно называть это местными условиями, когда лес отражается в водохранилище и трава перед окном тянется ввысь, чтобы смягчить память о домашних баталиях. Сможет ли бедный люд прийти в ярость, если обвести его вокруг пальца, как нас учит налоговое законодательство? Директор бумажной фабрики все еще дивится тому, что работающие у него человеческие орды покупают в одном и том же супермаркете одно и то же, даже если у каждого свой размер и свой вес. Маленькие лавчонки в окрестных селениях давно уже позакрывались, чтобы местный люд не пускался во все тяжкие, потребляя пиво и бутерброды. Этот человек хочет встряхнуть нас как следует с помощью пения бумагоделательных машин (наша промышленность хорошо прозвучала за границей!) и хорового ора, чтобы мы легли на звуковой бруствер, обращенный против нас. Одним пинком можно добиться, чтобы страсть, этот независимый депутат человека, безусловно отказалась от желания отдать свой пронзительный голос. Тогда женщина успокоится. Из комнат, в которых за ней ведется охота исключительно из-за ее уникального деликатеса — половой принадлежности, крики разносятся до небес, вопли в память великой битвы слышны за забором. Мужчина и женщина давно уже оказывают друг на друга воздействие, скоро они встанут и пойдут отмываться друг от друга.

Кое-кто сегодня снова не появился в церкви, где со статуй сочатся капли, а иные снова не оказались среди избранных. Лесоруб под своей задубелой кожей и под звучащую сводку погоды проживает короткую жизнь в своей жене, работающей в универмаге. Ее становление прошло от школы до сеновала, и вот их уже трое, и они радуются жизни на кухне, в их жизненной мастерской, где их отделывают и не обтесывают, потому что другого помещения у них нет. Им приходится оставаться друг с другом. Природа сколачивает человека по его натуральной мерке, а затем приводит его в трактир, чтобы человеку можно было выступить из берегов. Дома он застывает перед продуктами своих чувств, перед детьми, и размышляет о том, как бы ловчее гонять их по дому и размазывать по стенкам. Иногда дети здесь кончаются раньше, чем их успевают создать родители, шоркаясь друг о друга слизистыми оболочками. При этом требуется гарантировать постоянство и развитие, в то время как хозяева страны отравляют деревья в округе, а бумага, которую делают рабочие, через пятьдесят лет растает, словно знамения на небе. Бесполезная, как их гнев. Напрасная, как вопрос, носить ли женщине брюки или юбку — брюки ей дома надевать не позволено.

Как их травмы, которые они получают на работе, пока не окажутся совсем непригодными для употребления, тогда и их удовольствия быстро улетучиваются. У колонки они подставляют ладонь под струю. И чувствительная грудь женщины перетекает в бесформенную нижнюю часть ее тела, где ветвится растение, в которое с яростью вгрызается врач. В больницу по пустякам не ложатся. И в какой-то момент беснующиеся вдруг ощущают голод и стреляют себе прямо в голову из охотничьих ружей, которые заводятся в потаенных уголках домов, словно плесень. По меньшей мере, они нашли в вас усердного и честного мастера, чтобы ребенок, прежде чем наложить на себя руки, выучился на автомеханика.

Жена директора прихорашивается — это написано у нее на лице. Она расфуфыривается. Природа предоставляет ей для этого свой покров. Женщина под слоем косметики, с которой она ощущает себя человеком, преодолевает большее пространство, чем образуют все горы, вместе взятые. Поэтому она не надеется на природу в том, что касается ее лица. Великая сила природы затрудняет ей дыхание, и женщина садится в свою машину. И вот в отчем крае воображения она видит своего нового оруженосца, и на себя она смотрит совсем другими глазами. Пусть ее предчувствия попадут в цель! Вокруг на нее глазеют птичьи головы потерянных людей, насаженные на колья ее забора. Женщины в деревне смотрят так, словно никогда не видели других стран, кроме своих маленьких владений, где по вечерам их повелители вдыхают в них свое дыхание. Еще от своих матерей они научились постоянно обращать внимание на деньги и дивиться тому лику, который на них изображен. Между сотенной и тысячной огромная разница! Между ними лежит целый мир, способный перебросить мост через пропасть. Женщина на автомобиле наматывает на колеса серпантин шоссе. Ей снова хочется, чтобы молодой человек, лекцией которого она вчера наслаждалась, как можно скорее обратил на нее свою сильную речь. Женщина является среди нас, у подножия недоступных лестниц. Горы испещрены ущельями, но мы остаемся внизу, мы слишком беспомощны перед диким началом в нас. Молодой человек широко раскроет глаза, когда увидит новую прическу. Примерно так обстоит дело с людьми, которые находятся как раз посередине: между своими животными, о которых они заботятся, — сотни форелей сдохли в ручье, потому что слишком быстро сбросили воду с плотины, — и своей работой, которую они себе обеспечили. Работа — небрежный подарок владельца фабрики. Так мы описываем дитя и его умственное содержимое.

Они резвятся на склонах. Вверх по уступам горы подъемники тянут свой груз в водоотталкивающей упаковке, на котором болтается карточка с приглашением от матушки-природы, запаянная в пластиковую оболочку. Да, земля эта жутко расцвела под их лыжами, расцвела там, где она изначально была столь многогранной или просто с выступающими гранями скал. Снежные пушки выплевывают заряды прямо перед буйнопомешанными туристами из Вены, приехавшими на один день. Каждый из них считает себя снежным снарядом, крутым асом. Здесь мы, пожалуй, задержимся подольше, мы существуем на белом свете уже несколько эонов, чтобы изменить мир, а здесь он заканчивается прямо под нами. Лыжники только заигрывают с ландшафтом, не бойтесь, они не слишком робкие. Они странствуют по земле, гордо неся свои гигантские причиндалы, и готовы затоптать любой костер. Страсть к скорости увлекает горожан к самым вершинам, и та же скорость вновь швыряет их вниз. О, если бы они еще раз могли как следует выйти из себя! Они бы облетели вокруг солнца, честные мастера, демонстрирующие, что они могут сделать из себя и из других. Они смешались с другими людьми и произвели на свет новых спортсменов. Их дети закончат лыжные курсы, сохраняя швы своих родителей на лице. Спорт — это болезненное ничтожество — отчего же именно вам от него отказываться, если вам особо нечего терять? Дорогая мебель здесь не выставлена, однако стоимости комбинезонов, оснастки и роскошных аксессуаров вместе с совершенно не подходящими и абсурдными головными уборами не положено никакого предела, а если таковой и имеется, то через эту горку все просто перепрыгивают! А за этой горкой вырастает другая, и она примет на себя все, что в нас помещается. К Альпам давно примерились острые зубы моды, смертей и постоянных привычек, а по вечерам мы покатываемся со смеху, слушая местного шута с гармошкой, шмыгающего между нами. Вокруг спят деревенские жители. Когда эти люди по утрам отправляются на работу, горы перед ними не расступаются. Они подпрыгивают на каждой кочке, когда едут на велосипедах или пристегнувшись к сиденью малолитражек, пока им, наконец, не будет позволено распахнуть ворота, ведущие в ухоженный парк служащих. Да, многим удается карьера, если их ноги и чувства хорошо подбиты железом. Прошу тишины. В конце концов, и здесь люди работают перед своими животными, каждый в собственной клетке.

Никто не протянет руку и не схватит этих горнолыжных тварей, буравящих в земле воронки, не воспрепятствует им в этом. Никто не свободен от земных законов, которые гласят, что тяжелый предмет всегда должен падать вниз, иначе им придется испытать это на собственной шкуре. Многие носят солнечные очки. Они разглядывают друг друга и думают о еде. Вечером планируется переспать с кем-нибудь по правилам французской «новой кухни»: порция маленькая, но изысканная. Погода источает из своей тарелки багровый пар, стучат вилки, склоняются золотые головки, горы застыли в тишине. Тысячи бесшабашно-непристойных людей швыряют себя вниз по крутым склонам. А несколько сот лишних людей производят бумагу — товар, обесценивающийся еще быстрее, чем изнашивает нас спорт. У вас все еще не пропало удовольствие от чтения и страсть к жизни? Нет? Ну, тогда продолжим.

Женщина отважилась поехать в окружной город, туда, где ее муж парковал свою машину и вдыхал горячий пар в сауне. Ничего не поделаешь. На его мошонке и на выступах, косо пристроенных на площадке его гениталий, повисла его собственная жена, рядом с которой директор обретает сон, когда отправляется на поиски покоя. Жена стала его излишеством, он изливается в нее, пока она не переполнится через край. Мужчина существует для того, чтобы дать женщине позаботиться об одной мелкой штуковине на его теле, а женщины одеваются столь рискованно, чтобы обновить мужскую плоть! Соответствующие апартаменты отмечены красными фонарями, светящими из окон, но посетителей здесь намного меньше, чем прежде. Чтобы перевести дыхание, мужчины все чаще умело берут фиговые плоды своих женщин в ладони и выдавливают из них сок. Перед этим они стреноживают своих домашних животных, чтобы вновь застать их там, где оставили, прикрыв их тела очередной обновкой. Нынче они со своими женами накоротке и не считают их ровней себе.

Солнце освещает дорогу. Вдоль нее стоят деревья. Теперь и с ними покончено.

Новомодная болезнь устилает вам путь в привычные половые щели, уважаемые господа, туда, откуда вы раньше постоянно хотели дать деру. Теперь это стало вопросом жизни — вы можете доверять своей партнерше, иначе вам остается только прямая дорога к врачу. А ведь прежде перед вами, казалось, были открыты все пути, на которые вы, излюбленные путешественники, сворачивали, ощущая счастье от вашего бессмертия и исполняя на вашей карманной гармонике разные номера. Как часто вы расстраивались из-за своих бесплодных инструментов! Нынче все мы, глядя друг на друга, крутим рукоятку и, дымясь от жадности, подаем себя под своим собственным соусом. Отвратительный завсегдатай полового чувства теперь питается только дома, ведь там вкуснее всего. Наконец-то мужчина соответствует своей штуковине, которая болтается на нем и встает на дыбы. Раньше при каждой возможности он окорачивал жену как живую изгородь, а теперь он сам дико разрастается перед ней. Такая вот малость! Каждый должен обучиться обращению с ней, чтобы отполировать задницу своей партнерше и упокоиться с миром, ведь прежнего простора в выборе других партнеров больше нет, а эта женщина достаточно просторна! Нынче мужчины стали дороднее, и теперь им ближе и роднее чувства, за которыми далеко ходить не приходится.

Прежде мужчине любую женщину готовили по его желанию. Нынче он опрастывается в собственную жену, уж она-то снова ополоснет его столовый прибор. Отвратительный гость наслаждается ее ягодицами, согретыми простыней. Он полностью сосредоточен на том, чтобы поддерживать эрекцию на заросшей лужайке своего таза, в котором все булькает и пузырится. Он живет в постоянном страхе, что утратит форму и что его заменит какой-нибудь любезный незнакомец. Да, похоть. Все хотят выстроить себя из нее! Но вот использовать ее как строительное основание я бы вам, будь я на вашем месте, не советовала.

Вечные странники крадутся, словно дикие звери, по улицам в пышном цвету, сбрасывая вниз обломки скал. Для мощных взрывпакетов им, этим мужчинам, требуется милое и уютное лоно, в котором они могли бы постоянно обитать. Пока они в стаде, они еще робки, и мясистые заряды их покрыты потом прозрачных пластмассовых пленок. Но скоро, когда солнце обожжет их своими лучами, они восстанут, сок потечет из узенького канальца, становящегося все шире и шире, а потом солнце ударит во всю мощь, влажная мусорная свалка взорвется, и резкий запах их пола разнесется над автомобильными стоянками. Зрачки сужаются в напряжении, когда они пытаются сравнить и сравнять дважды два, до тех пор, пока их колымага не приземлится где-нибудь в канаве и их желания, освободившись от сбруи, не отправятся побродить в поисках нового животного, которое могло бы их оттуда вытянуть. Мужчины не зря пожили на этом свете. Им писают прямо в лицо, когда они того захотят, и они тихо лежат под половым кустиком, растительность которого оберегали. Теперь кустик поливает их сам. За какую-нибудь новую брошку на такое способна дома даже прохладная Герти, если крепко сжатым кулаком как следует двинуть в ее унавоженную грядку, чтобы земля разверзлась, а она сама оттаяла и расслабила свой мускул. Такое удовольствие может позволить себе каждый из нас, не прячась в нашем унынии, в нашем укрытии, где нас окружает одна только мебель. Мы ведь люди, постоянно следящие за собой, чтобы не понизились наши жизненные стандарты.

Время съедает похоть, с которой мы пронзаем друг друга и пронзительно кричим, поскольку по утрам принято укладывать еще более пространное тело рядом с нашим мусорным отвалом. А вот те, кто устал от жизни, те едят друг друга поедом вместе с кожей и волосами. Им легче, им не нужно следить за фигурой или обесцвечивать волосы, они сами бесцветны. Они топчутся перед фабричной машиной, стаптывая подметки, и постоянно подметают вокруг себя. И когда они оглядываются вокруг, то видят, что стоки из прокладываемой канализации загрязняют ручей. И весь их труд, весь труд, который они проделали, давит сухими брикетами им на грудь. А директор фабрики, поддерживаемой государством и перекачиваемой за границу, желает только одного — прыскать в эту чуму болотную, в свою жену. Она источает опасность с вечера до утра. Как он отваживается забираться к ней в задницу, туда, где плотник не поставил затычку? Когда же святому Губерту, покровителю охотников и его егерю, будет позволено уснуть прямо в остро пахнущей лисьей норе, в которой его поймали? Кто, если не он, опустится перед женой на колени, получит удар по нервам и ответит на него ударом прямо в ее складки, в одну за другой? Она являет свой лик сверху, а его обещания несутся снизу, из торговой палатки, слетая с раздвоенного языка его плоти. Ветер овевает поля, и женщины постоянно кружат вокруг нас. Мы питаемся ими, питаемся вместе с ними. И наше оживленное движение не мешает жителям ближайших домов, оно направлено туда, где они могут регулировать свое собственное движение.

Директор стоит, пристроившись у своей машины, и мочится. Дорогие фары освещают его фигуру. Ему позволено закачивать в жену мясной экстракт столько раз, сколько она склонится к нему со своей горы. В своем большом доме парочка паркуется повсюду, чтобы поступать друг с другом по закону. Жена отправляется к парикмахеру. За горами встает солнце, луга окружают себя светом дня, который все выставляет в самом лучшем свете. Одна эта женщина затирает ложью трещины, которые оставило в ее облицовке время. Все мы тщеславны, милые дамы. Пусть ваши зубы ослепительно сияют во рту, а ваши платья развеваются на ветру! Бросайтесь же на своего партнера, словно он уже много часов не причинял вам никакого вреда! Укоротите свой язык!

Волшебный сон для влюбленных парочек никогда не кончается. Они идут на работу и отворачивают лицо от дороги, которую хорошо знают, чтобы взглянуть на другого человека, который им тоже хорошо знаком. И вот все они стоят тут, один подле другого, и один из них покупает уцененные спортивные костюмы, чтобы окончательно лишить их всякой цены. Дорога отцветает под их ногами. Их жены зияют ранами там, где к ним прикоснулись, однако сегодня никто из них неосмотрительно не берет бюллетень. В противном случае фирма, в которой мы нашли для себя место под солнцем и партнершу по любви, сразу нахмурит брови. Как возникает изображение, когда мы нажимаем на кнопку? Без понятия. Но во время грозы следует отключать телевизор и доставать ваше собственное изображение из жуткой щели, в которую никто не бросит хоть одну монету, чтобы туда посмотреть. И все же вы живы и живете чаще, чем вы того заслужили, живете за счет приязни той женщины, которая собирает и склеивает вас из черепков.

Собравшись под облаками, они входят в ворота и исчезают. Их сил достает лишь на это, на фабрике им достается как следует. Ступайте сейчас же домой, к своей жене, и отдохните толком, пока на автомобильных кладбищах горит резина и автогенная сварка выделяет свое сверкающее варево. Железо стонет, из ран купленных на сверхурочные автомобилей, которые их владельцы когда-то любили больше, чем любят женщин, вываливаются наружу стальные внутренности. Напоследок вот еще что: не поддавайтесь собственному вкусу, ведь прежде, чем вы себе что-то приобретете, на рынок будет выброшена новая модель, которая ждет только вас, только вас и никого другого! А ведь у вас уже есть модель, которую вы много лет назад уболтали словами и банковским счетом. Давайте-ка по домам, лады?!

12

Женщина, полностью преображенная новой прической, сделанной ради своего ухажера, высаживается на берег маленького городка. К себе она прижимает только свою сумочку. Сына, данного ей судьбой, она оставила в школе. Полицейские чуть ли не переводят ее через улицу и мгновенно краснеют, едва взглянув на нее. Ее шатает. Однако она не идет ко дну, легкая пловчиха, под которой шумит источник всех несчастий. Женщина в норковом пальто скользит по бумажному потоку, производимому другими бумажными тиграми, над которыми угрожающе высятся горные пики-двухтысячники. Эти люди вырвали целлюлозу и бумагу из объятий безгласной, беззубой природы. Одежду этой женщины в более простом варианте должна бы уметь скопировать любая портниха. Ах, Бог мой, чего только на ней не надето! Древесина, нарезанная небольшими порциями, уложена в высокие штабели вокруг фабрик и лесопилок. Почему жена директора обула туфли на высоких каблуках, ведь замерзшая вода вокруг крепко сковывает почву, а заодно и нас вместе с ней? Мы не отваживаемся идти, если нам запрещает светофор. Женщина разоделась в какую-то бессмыслицу! Она садится за руль и отхлебывает глоток. Она полощет зубы средством, защищающим ее от себя самой. Ее востребованный возлюбленный не пропадет в снегу, он еще та штучка. Молодость стоит дорого сама по себе, даже если сломаешь ногу. Молодость радуется собственной силе, с которой дерзко пробивает себе дорогу, одетая в модное пальтецо, над которым годы еще не взяли верх. Подарим и бедным, и богатым радостный день, проведенный на волнах спорта, ведь и тем, и другим зачастую приходится проделывать этот дальний путь. Чтобы получить удовольствие от нетронутого снега и толику возбуждения. Правда, богатые хотят подобраться как можно ближе к истокам стихий (там они смогут причаститься пятой точкой к белоснежному покрывалу чистой стихии). На них сыплется ослепительная снежная пыль, они словно порождены землей. А бедные привязаны к фабрике и к своим дражайшим половинам и тоже снегу рады.

Жена директора садится за руль, усердно истоптав по городу свою репутацию. Любопытные городские физиономии, расплываясь в улыбке, прижимаются к стеклу кондитерских. Она пьяна от самой себя, она вынула бутылку из кармана шубы! Губы ее улыбаются на морозе. Ряды потешающихся зрителей за витринами накреняются, словно хотят обрушиться ей прямо в душу. Молодые женщины, на которых виснут, топорщась, их дети и платья, именно сейчас отправляются за покупками. Им не хочется пропустить зрелище. Им хочется играть какую-нибудь роль, такую, как у этой женщины, уж они бы себя проявили! Пережить ясным днем фиаско в парикмахерской, равное неудаче наших горнолыжников на Олимпиаде, самой вынимать из волос те штучки, на которые накручивают нас, женщин. Они бы на это никогда не отважились! Рассматривайте свое отражение в зеркале без страха, прическу ведь легко изменить, если мы себе больше не нравимся, дорогие дамы.

И вот мы стали другим человеком, мягким и умиленным собственной красотой. Ведь в другой упаковке мы пресуществляемся! Любая стареющая женщина платит свою цену за мытье, стрижку, укладку и наслаждение жизнью. Чтобы волосы выглядели намного богаче, чем наш банковский счет. Все наши хлопоты, все пирожные, в которые мы вложили столько усилий, ах, да, когда работа была сделана, мы с бесполезными вилками наперевес бесцельно бродили, погружаясь в сумрак вечера, ели, мыли и опускали голову на любимую грудь, которая на четырех маленьких колесиках отвозила нас в кладовку, чтобы драить сковородки с остатками жизни. А если этого еще не произошло, то нас скоро поменяют, после того как кто-нибудь с сожалением покачает головой и злоба покроет лица ссорящихся. И тогда в пустой, без мебели, комнате нам придется вести себя очень спокойно, словно мы сами опустошены. Мы никогда не прощаем, правда, мы ничего не прощаем и самим себе, когда мы с силой обрушиваемся на стучащие жернова мельницы человеческих чувств, все это лишено всякого смысла. Скоро нас качественно заменит человек помоложе, его уже взрастили, выкормив новой качественной пищей! Почему именно я? Почему на меня, которой за сорок, валятся все трудности, почему я взвешена и признана слишком тяжелой на чаше весов, коромысло которых отклоняется от меня в сторону ребенка? Потому что я пыталась приспособиться к любой нечаянной радости и покупала себе новую одежду.

Жена директора садится в машину и обстоятельно трогается с места, чтобы добыть себе Михаэля, голос которого между тем разносится над горнолыжной трассой. Смеясь и громко крича, словно полицейский, он обгоняет своих друзей, да, он помирает над ними со смеху. Даже ночью память его хранит все те места, куда он отправится. Именно это и ничто другое имеется в виду, когда заявляют, будто встретили человека, настроенного на такую же длину волны, на волнистую линию прически, которую, позевывая, соорудил ему жутко модный парикмахер. Внимание, призываю всех: не прозевайте из-за этого новую моду, которая сначала заставляет нас недоверчиво покачивать головой, а потом, обращая наше мнение в свою пользу, часть пути шагает с нами в ногу. Взгляните на мою голову и не пугайтесь затрат! Это ничего не стоит. Да, мы носимся с собой, помещенные в пластиковый пакет из ближайшего спортивного магазина, в котором лежат бутерброды, не завернутые, как и мы. Нам это не поможет. Не мы должны следить за дорогой, дорога должна следить за нами, прежде чем мы уничтожим всю прилегающую к ней растительность на пятьсот лет вперед. Михаэль, если он упадет, не прочертит на склоне глубокий след, как это делаем мы, неловкие лыжники. Мы вовсе не цветы, но, вопреки всему, хотим прорасти головой сквозь стену природы! А Михаэль — он способен прочертить след в сердцах своих почитателей! Он со смехом рассказывает им о своем вчерашнем приключении, о женщине, которую взял к себе на борт, а потом снова столкнул в воду. Вязанка неудач взвалена на плечи других людей, и нас это согревает. Нужно просто поджечь хворост, и вот в одно мгновение перед нами предстают влюбленные губы, от которых веет ароматом свежеприготовленного блюда. Женщина уже утратила изящное и ясное сознание. Она проводит рукой по волосам и разрушает труд людей, под горячим колпаком которых ей пришлось сегодня вибрировать. Возможно, сейчас перед ее домом стоят и ждут дети из ритмической группы, которых твердой рукой отправили туда родственники. Наплевать. Ведь это всего лишь ее хобби. Сыновья и дочери тех, кто стонет под грузом нищеты. Тех, кто должен плевать себе на ладони лишь для того, чтобы судьба вышвырнула их за ворота. Женщина уже забыла и о них, и о себе. Она едет в ту сторону, где кончается горнолыжная трасса, на которой царствует право быстрых. Едет туда, где туристы неуклюже и неторопливо отстегивают лыжи или, связанные друг с другом в пару покорных животных, терпеливо вешают на скобу подъемника грузные от жизни зады.

Вперед, только вперед, назад мы не смотрим, ведь сзади глаз у нас нет. Женщина ввинчивается в землю высокими каблуками. Любители зимнего отдыха с удивлением колышутся, словно лодки на рекламном плакате с видами природы, на котором все соответствует друг другу, и только одна эта женщина не вплетает свой голос в хор общего веселья. Человеческая река непрерывно несет свои волны вниз по склону. Тем уютнее и вкуснее мы станем! Сплошь туристы. В зените лыжных костюмов, гонимые летом с горы на пляж и, едва пристав к морскому берегу, снова желающие, чтобы наступила зима, чтобы оказаться там, наверху, где они надеются найти свою сладкую дольку: главное — быть там, где все! И изливаться в котел долины как можно с большей высоты, как можно больше бросаясь в глаза и как можно приятнее. Правда, от глаз их начальства они хотели бы спрятаться, когда вдруг прямо перед ними вырастает их шеф и гудит, как пропановая горелка. Как мило, такая приятная голубая куртка с капюшоном, подбитым мехом, а из под нее выглядывает свитер, красный словно щеки, пунцовые от пощечин! Мы готовы поддаться искушению и позабыть о том, что нам ничто толком не подходит — ни наш торс к нашим бедрам, ни наши головы к нашим ногам, словно мы, каждая сама по себе, принадлежим разным людям. (Так уж мы сложены, зрелые женщины. По дороге мы как-то подрастеряли свои формы, да, влюбиться в нас теперь нельзя!) А люди эти в свою очередь жутко отличаются друг от друга, и подобное отличие известно только низшим слоям общества, подвергаемым унижениям. Взгляды наши привязаны к скорбным памятным крестам по обрывистому краю горнолыжной трассы, но разодеты мы в пух и прах. Уникальное зрелище!

Рабы и рабыни спорта скучились группками, галдят, курят и выплескивают себя до дна. Им почти нечего сказать друг другу здесь, на лыжной станции у подножия горы, где они с улыбкой на устах встали на якорь. Все их впечатления связаны с принципом — есть, чтобы жить! О еде они и разговаривают. Фейерверком своей болтовни они освещают себя и землю вокруг намного ярче, чем те, кому следует эту землю возделывать. Туризм — гарантия нашего благосостояния! Они собирают разбросанные там и сям вещи, а снег пригибает к земле ветки деревьев. Резкий свет, которого не чувствуешь под нейлоновой одеждой, пробивает себе путь в красивых сугробах, в снегу, покоящемся на том, что когда-то было лугом и напитывалось водой. Теперь воде не просочиться в землю. Мы вытоптали ее и покрыли лаком наших стремительных лыж. Каждый из этих людей подозревает себя в том, что именно он — лучший лыжник на крутом склоне, а значит, жизнь их нашла удачный конец. Зимой, когда земле надо спать, ее будят громкими криками. Лица их источают шум. Люди за несколько секунд преодолевают расстояние, отмеренное им, устремляются по склонам, на которых они не чувствуют уже ни крова над собой, ни почвы под ногами. Летят вниз невинные дети. Давайте не будем больше влезать в нашу оригинальную упаковку и без нужды расставлять ноги пошире, мы ведь научились безупречному параллельному полету! Мы можем заткнуть за пояс чемпиона мира, это касается и наших лыж, оставляющих борозду, вполне сопоставимую с нашими размерами. Отличный денек. Молодые люди обнажают головы.

Снег падает на них, но нечего бояться, он к ним не прилипнет. Австрийский союз горнолыжников не боится наших душ, он прочно охватывает члены нашего тела, оскорбленные самолюбием, и сломя голову тянет нас вниз. На наши бедра он накладывает новые повязки, и следующей зимой мы снова приедем сюда и пробьемся дальше и выше! Надеемся, что нас не будут отгонять, как назойливых мух, по причине нехватки снега!

Мы струимся в долину как песчинки в огромных часах мира. Острые канты, которые нам не раз пытались сгладить, режут наст, разрезают снег, на котором знаки и рисунки объединяются в одно целое: все против всех на этом белом праздничном покрывале, на которое мы высыпаем себя, словно крупицы грязи. Почти все здесь принадлежит Австрийскому управлению лесного хозяйства, а остаток, сладкий нектар в несколько тысяч гектаров, — собственность дворянских семей и прочих домовладельцев, владеющих лесопилкой и состоящих в прочном, долгосрочном, скрепленном кровью соглашении с бумажной фабрикой. Кресла подъемника — в них сказанное невзначай приобретает свой смысл! Чудесно. Все мы хотим перемен, они приносят с собой только хорошее, и горнолыжная мода с каждым годом меняется к лучшему. Земля торопливо принимает спортсменов и спортсменок, отец не берет их на руки, когда они устают, но вот появилась женщина, жена директора бумажной фабрики: подойдите поближе, если вы еще можете двигаться на ваших подпорках, я уверена — из вашего рта сразу прольется наружу немного света!

Михаэль смеется, и солнце прочно держится за него. За несколько десятилетий эта местность изменилась настолько, что принимает лишь таких людей, которые ей полезны. Крестьяне теперь бесполезны, и они сидят дома перед телевизором. Долгое время они были угрюмыми спасателями этой страны и дерзили аграрным кооперативам, но все это в прошлом. Да, перемены, перемены — это новое платье, которое наполняет завистью наших соседей и заполняет ночные бары до пределов их вместимости. Мы в нашей разноцветной одежде стали съедобными, когда лежим в окрестных лесах с переломанными костями на досках, которые прежде обгладывали дикие звери, а сегодня под воздействием гложущей боли означают для нас весь мир. И все же — мы желаем быть дикими! Громко кричать, так что нас далеко слышно и нас пугаются лавины, в которых мы храним себя. Если однажды выпустим на волю чувства. Подняться над собой и усесться на выступ скалы! А гора плюется каменными осыпями в людей, утративших осторожность. Здешние места такими людьми нынче только и кормятся, и питейные заведения полны народу, приходящегося нам по вкусу.

Женщина полагает, — и она заблуждается, как мы блуждаем по нашим редким лесам, — что вчера она набросила на молодого человека жутко сверкающую сеть. Она набросила на него свой грозный образ, и теперь молодой человек держит ее фотографию в складке под грудью (в довольно короткой вытачке) и постоянно ее разглядывает. Ему не стоит больше прятаться от нее. Ей мало втайне мечтать о нем, в ней непрерывно звучит глухой голос алчности. Горный склон отбрасывает назад ее трели, на что они ему сдались? У него есть своя собственная стереоустановка, ведь со всех сторон здесь кричат люди, словно их режут, словно они врезаются прямо в бурю своими узкими острыми боками. Женщина хочет воссиять под взглядами Михаэля, более не нуждаясь в ночной тьме, когда ни зги не видно. От того, чтобы предстать здесь в истинном, природном облике, ее удерживает лишь особая смелость, держит в узде, которую набросили на нее лыжные полозья и презрительные взгляды съезжающих со склона туристов. Каблуки ее туфель, здесь неуместных, ввинчиваются в снег склона. Разве она не замечает, как она уже почти карабкается в гору, вздымаемая чувством? Куда заведет ее судьба, я имею в виду — куда заведет ее ловкость, с которой она движется на этих непригодных для ходьбы приспособлениях? Она вся уже вымокла, каблуки пробивают зияющие отверстия. Нам, женщинам, следует разбрасывать себя по лугу твердой рукой, бросать себя на паркет заведений, где нам предстоит выдержать испытание под взглядами стервятников и лихачей, вовсе неспособных оценить направление нашего вкуса. И все же в спорте мы тоже хотим добиться большего, чем одних насмешек! Мы хотим, чтобы нас признавали в любом месте (ваш билет, да, все в порядке!), нас всегда нужно открывать подходящим способом, чтобы можно было снова захлопнуть с громким стуком. Творческое начало истощается очень быстро, и мы узнаем то, что мы должны узнать, а именно, способны ли мы поместиться в пахотной борозде, в которую нас бросили.

Никто не вытягивает пьяную и увлеченную собой женщину за ее новую прическу из глубоких снежных ям, которые она сама себе выкопала. Уважаемая госпожа, жаль, что наши друзья уже уехали домой! Но мы-то еще здесь, и на нашей теплой груди висит на шнурке бейджик с абонементом, который позволяет нам перевалить через горы. Не хотим вас обижать, но вы расставили свою надежную палатку на самом ненадежном месте, все выглядит так, будто у вас вообще нет своего дома. Солнце стреляет в молодых людей лучами, потому что оно зайдет слишком рано. Но и в темноте сразу же сложатся пары. Мы вполне законно преодолеваем горы. Как мы себя там ведем, не способен определить никакой закон, кроме закона тяготения.

Мы с удивлением уворачиваемся друг от друга, но иногда не в ту сторону — в том направлении не стоит ни плевать, ни отливать, иначе сам в себя попадешь.

А другие? Выньте, к примеру, любого служащего из его запирающегося шкафчика! На лыжном склоне возвышается слуга, креатура послушания, существо без смысла, представляющее собой нечто, хотя и с голосом избирателя, и оно уверено, что вправе с усмешкой смотреть на эту женщину. Молодой человек в любой момент может поиздеваться над ней, и его молодой голос бьет женщину по обшивке. В конторе молодые люди осмотрительно обходятся с самими собой и со своим шефом, однако здесь они вместе со своими сухожилиями и костями растворяются в природе, словно были достаточно щедры, чтобы раздарить самих себя. Обрести бессмертие с помощью золотых медалей! А тот, кто во время слалома угодит в стойки ограждения, узнает на опыте, что о нем никто не печалится, — как в обычной жизни, когда ему доведется угодить между двух стремительно разбегающихся стульев!

Подо льдом ручья виснут связки форелей, зимой их не разглядишь. Друзья Михаэля сидят все вместе, радуются друг другу и смотрят на мир сквозь стекла солнечных очков. Михаэль, поднимая фонтан снега, съезжает по склону. Все будет хорошо, ведь сюда завернули симпатичные девушки, чтобы повертеться тут немного, а потом снова вернуться назад. Они равнодушно стоят напротив нас, напротив тех, кто не сияет ослепительным блеском, как недоступный снег там, на отвесной стене. Они живут еще слишком близко к тому началу, откуда они родом. Всех нас радуют новые вещи, но только юные девушки выглядят в них хорошо. Они такие, какие есть. Отрешенные от лугов, на которых пасемся мы, жирные коровы, стыдящиеся своих широких бедер. Мы утратили наше собственное начало, в таинственном блеске оно скрывается по ту сторону наших воспоминаний и не возвращается никогда. Да, мы лежим на мели не только в нашем социальном положении.

Давайте лучше развлечемся, занявшись вскрытием и расчленением (вычленением) людей: женщина вырывается из своей христианско-социальной среды и устремляется к студенту. На запястьях у него висят лыжные палки, словно остатки последа. Чувство, которое ночью было вознаграждено обильным семяизвержением, считает возможным, приняв человеческий облик, показаться на свету. Мы не привыкли к тому, что ветер свистит вокруг нас, мы живем в квартирах из двух с половиной комнат! Мы никогда не достигнем вершин, двигаясь по трудным тропкам, вершин, с которых бегут ручьи и скатиться с которых — настоящая вершина удовольствия! Вы и я, мы встретимся снова у киосков с горячим кофе и бутербродами, где нас ожидает бесчисленная толпа. Родина, в пределах которой не наступает вечер. Время, когда избегаешь многих, а встретиться желаешь лишь с немногими, чтобы мы, словно ненастная погода, могли повиснуть на плечах друг у друга, извечные противники.

Жена директора в норковой шубе и в облаке алкоголя бросается на грудь ее теперешнему хозяину. Вместе с ним она хочет покинуть этот мир, поплевывая фруктовыми косточками и распахнув настежь свое воскресное приложение. Она хочет еще раз начать заново, окруженная легким и ветреным Михаэлем. Будем принимать вещи такими, какие они есть: не Михаэль породил эту женщину, вовсе нет, ему препятствует время, которое прошло с момента ее рождения! Особенно здесь, где светло и где скрипит на морозе упряжь спортсменов. Однако на нее упал свет любви, — он светит нам с самого начала, но даже прикуриватель в машине светит ярче, — и этот свет повалил ее на землю, словно мешок с мусором, лопающийся налету. Местные жители смеются. Вдалеке погромыхивают грузовики похоти, вы разве не слышите? Лучше отойдите в сторону!

Людям не нужны законы, их поведение определяют чувства. От постоянного употребления женщина не становится лучше, но если она сама намерена посягнуть на молодого человека из местных — тут уж ни за что! Туг ловкие сыновья судьбы выставляют руки вперед и полностью укрывают себя. Женщина заливается краской, лицо ее блестит, и ее больше не существует. Она не появляется в видоискателе этого молодого человека. На его взгляд она некрасива. Молодежь растет сама по себе, как трава, занимается только собой и, прикованная к лыжам, будоражит деревенскую тишь и гладь. Будущее ей безразлично, все настоящее ей одинаково мило. Молодежь выгуливает сама себя. Ей принадлежит все, у нас же нет ничего, даже стула, на котором мы сидим в дорожном ресторане, где нас не замечает официант, отказывающийся взять нас под свое крыло. Герти прижимается к Михаэлю, однако соскальзывает по его измученной ветром синтетической одежде. Уютно укрытый своими сверстниками, он для этой женщины отрезанный ломоть. Он легок на подъеме, ему там нравится. Таких людей как он турфирмы помещают на обложках своих проспектов как подарок, как залог верности. Ему там тоже нравится, нравится в кафе и ресторанах, где можно тихо вдыхать прохладу воздуха и кондиционеров вокруг своей головы. Мы же, бледные фигуры, тяжелы на подъем, мы словно свинец привязаны к своим катетерам, по которым стекает наша бедная теплая водичка. Сами улицы для нас неприятны. Мы — горные странники, разлитые в бутылки, приученные к бутылкам, мы — провиант природы, в которой нам скармливают колбасу и сыр. Да, природе ведь надо дать возможность порадоваться, когда мы вдруг травим сами себя. В противном случае люди умирают из-за ее крутых дорог и холодных продуктов.

Михаэль уже наполовину удалился от нее. Свет светит и мертвым, но особенно ластится к нему, живому. Наши божественные спортсмены-олимпийцы привезли домой уже две медали, которые ластятся к их шеям, пока мы рассматриваем их обратную сторону: светильники славы, которые в телепередаче тянутся к нам с потолка, никогда до нас не доставая. Каким бы пустым и бесчувственным ни был Михаэль — в данном случае он самым честным образом празднует победу вместе с нашими парнями и девушками. Женщина ковыляет по глубокому снегу рядом с ограждением трассы и опускается на землю. Прочный трос, к которому лепятся кипы соломы, служит для того, чтобы женщину вместе с другими, кто не хочет быть извлечен наружу из своего закутка, отделить от спортивного народа, живущего на лыжных досках, из которых сколотят их собственный гроб (отделить от народа, что восторженно приветствует лыжников на площадях Героев: Карли Шранц — наш герой! За него мы все горой!). Тело женщины вытягивается в тугую струну желания, чтобы сократить расстояние между собой и исчезнувшей молодостью. Может, покатаемся на санках с друзьями? Нет, ни за что, михаэлева компания уже сложилась. Они постоянно друг у друга на виду и иногда с удовольствием остаются дома, чтобы поглазеть на картинки в специальных журналах и возвеличиться в глазах друг друга. Молодые мужчины, в которых женщина с удовольствием бы растворилась во сне: вместо того, чтобы носиться без толку, они надеются, что скоро их вынесет на самый верх, на командные этажи. Сегодня они весело разгуливают в глубине леса, и там же неспешно шествуют охотники.

Женщина поднимается, торкается то в одну, то в другую сторону и снова садится в снег, такого посетителя обслуживать никак невозможно. Свой собственный трактир она принесла с собой. Она отпивает из бутылки. Михаэль со смехом окликает ее, и тут уже другой маленький полубог из его собственной чаши (из банки с пивом), который наносил урон врагам одним только своим присутствием, протягивает руку и со смехом тянет Герти к себе, чтобы вызволить ее из сугроба. Он тянет ее за рукава. Скоро ему кажется, что дело идет слишком медленно. Он выдергивает ее из глубины на мелководье трассы, куда он сам не хотел бы попасть и где можно оставить детей одних, без присмотра, а через час они вернутся с раскрасневшимися от солнца лицами. Животные умолкают под грузом облаков, это не предвещает ничего хорошего. Их всегда ведут на забой в другое место, где кровь брызжет во все стороны. Женщина почти бездумно уставилась своей свежевызолоченной головой в белый свет. Она снова падает, и ее снова волокут дальше. Те, кто поближе, запускают ей руки под шубу. Бывает так, что ребенок долго теребит свой половой орган, а потом с восторгом узнает о себе что-то новое. Женщина разметала свою новую прическу по снежному насту. Норковая шуба покрывает Герти с головой. Перед небогатыми домами в деревне спотыкаются и падают дети с тяжелыми ведрами в руках. Дома построили прямо у воды, земля там была влажная и дешевая (очень похожая на наши мечты о противоположном поле!). Люди там ежедневно тащат в рюкзаках наверх всю тяжесть нагорного креста, чтобы Бог знал, за что он взял на себя всю эту муку.

Несколько в стороне от женщины и окружающей ее группы, спотыкаясь, катаются начинающие. Спрашивается, почему бы им не тонуть молча, как корабли, так ведь нет же, они вопят во всю глотку! А по какой причине? Они жаждут повышения в звании, но представляли себе все совершенно иначе. Откуда вас сюда понанесло? Катались бы лучше на трамвае или в автобусе! Но они везут себя в неизвестность и тащат на себе ледорубы, стальные кошки и термосы! Кажется, что они предпочитают все это остальному миру, задор которого обычно их овевает. Они с улыбкой зазывают друг друга, на это их дыхания хватает. Молодежь узурпирует мир и расходует его продукты, в которых она живет и которые ее в свою очередь расходуют. Сначала приходит черед для ее легких. Молодежь живет по-деловому, учится и слоняется без дела. Эти новички могут спать, не укрываясь никаким страданием, а когда просыпаются, осматривают себя внизу: там уже один, нет, два посетителя! Привет! Им не приходится долго искать хороших партнеров и выгодную партию, это их разыскивают по громкоговорителю в аэропорту и в рекламных роликах телевидения. Такие вот весельчаки. Возьмем любую достопримечательность и увидим: эти люди более достойны быть увиденными. Они словно отрава, дремлющая в маке, то есть они расцветают по-настоящему, лишь выступив на миллиметр за пределы законов. Кто-то из них, улыбаясь, постоянно ждет и вдруг уходит прочь, когда мы приближаемся к нему или кружим вокруг него. Постоянно где-то слышен звук захлопывающейся дверцы автомобиля, они объезжают бензоколонки, где понимают язык их поэзии. Их жизнь насыщена ожиданием между двумя полетами (хотя бы раз как следует выйти из себя, как мы себе того желаем!). Что за странная идея, но они все же правы. Они, молодые. Они толпятся сами в себе! Увы, я к ним больше не принадлежу. И вот еще что: чем бы они ни занимались, они все время смеются, даже в тенистом лесочке, где справляют нужду. Они повисли в воздухе, легкие и пустые, словно звуки песни, даже сучья их не остановят. Они могут упасть прямо на землю и пролить свет в печальную местность, где другие, растущие трудно, пробили просеку, чтобы немножко постранствовать самим и позаниматься спортом. Они смеются, это кажется им лучшим занятием, они беззаботно впитывают звуки из своего плеера, приходят в состояние беспокойства, потому что не могут ускользнуть от музыки, которая струится в них. Ну и прекрасно, если им это нравится! Вот и эта женщина привязалась как раз к такому засранцу, как Михаэль, давно потерявшему из виду самого себя, но не свою цель. Может быть, из-за лени, но ему никогда не выпадала женщина, которую бы он пожелал, нет, ему хочется иметь более пристойную квартиру, хорошо бы на двух уровнях, где он наконец-то сможет раскинуться на просторе, чтобы утолить страсть к престижной мебели и классным девочкам. Разумеется, здесь, вокруг Герти, образуется небольшой водоворот, переплетающийся с корнями сосны. Такой вот туго закрученный яблочный рулет рядом с маленьким ручьем, в снежной ловушке которого рабочих, служащих и просто участников лыжной вылазки какой-то фирмы складывают в целое в новом порядке, после того как их загнали туда с крутого склона, а потом при необходимости вогнали спицы в их бедренные кости. Иначе с чего бы они утверждали потом, что заново родились после однодневных занятий спортом и нескольких дней тяжкого труда?

Да, мы все широко шагаем вперед, или сразу же едем, если нам позволяют. Странно, что женщина положила свой глаз именно на Михаэля, под тяжестью которого мечтает расцвести пышным цветом и с которым хочет разок-другой появиться на людях. Впрочем, с еще большей охотой она осталась бы с ним дома. Ее муж полностью посвящает себя своему делу. Он мог бы без всяких проволочек засадить в свой мешок Михаэля, его друзей и половину всего социального продукта этой местности вместе с жарким, которое у него сегодня на обед, если бы мешок и так уже не был полон. Жилы лыжников тоже скоро смогут расслабиться, а желания будут утолены, немного терпения — лыжники вот-вот доберутся до трактира.

Молодые спортсмены ликующей гроздью — эгей! — наваливаются на пьяную Герти. Они тоже успели сделать по нескольку больших глотков из собственной бочки. Их укрывают горы, охраняя от глаз других людей. А еще там стоит огромная сосна. Ради них ни на чем не экономили. В качестве доказательства они демонстрируют свои спаржевые прутики, которые извлекли из-под лыжной одежды, неплохо, если сравнить их с бледными побегами людей, присевших рядком на корточках, испражняющихся и доставляющих земле неприятности. Молодые люди хохочут во все горло. Они размахивают лыжными палками. Их много, они — опора индустрии спортивного инвентаря (экономический фактор), они переживают наивысшее удовольствие: они хотят развлекаться, пока идут по жизни и пока проходит время. Пока летят с горного стадиона к своей цели. Они давят друг на друга своим весом, их лица обращены друг к другу, у каждого из них большой член, над которым поднимается пар от их дыхания. Если бы мы держались вместе, как держатся они, то официанты в кафе и охранники при входе на дискотеку никогда не смогли бы нас разлучить! Они знают, в какой толпе могут скрыть свое счастье, защищая его от нашего проникновения. Наше богатство принесло нас сюда. Мы широко разлились на природе, а она приходит к нам извне. Увы, мы не дети духа, не дети духов и призраков, нас сортируют по нашему оперению, и мы вынуждены оставаться снаружи. И земля обгладывает наши полуживые-полумертвые стопы, которым приходится топать безостановочно.

13

Они воплощают собой вечно спешащую куда-то жизнь, и их девушки тоже, не зря же они — друзья, которые вымажут друг друга грязью, когда после защиты диссертаций будут драться за теплые местечки. А жизнь жалкая, жизнь тощих ребятишек с испорченными зубами, позвоночниками и позвоночными животными, которых они выращивают, чтобы потом убивать, стоит на месте, смотрит на лыжников, скатывающихся с горы, и предается мечтам об олимпийском золоте. Австрия — главная статья экспорта, ей нужно отправить на экспорт саму себя, целиком отправить в спорт! В «Кроненцайтунг» нам сообщают о состоянии снежного покрова и о том, когда мы сможем еще разок съехать с горы мимо этих жалких фигурок. Не кручиньтесь, вы вправе позволить себе такую крутизну! Деревня простирается на лугу не для того, чтобы вы вступили в кучку дерьма.

Михаэль смеется громче всех, у него самые далеко идущие намерения. Женщину, которая стоит здесь на склоне дней своих, он, возможно, пригреет и во второй раз, а может быть и нет. Визжа от любопытства, как ребенок, он извлекает свой уд. Или он у него случайно вывалился? Девушки, которые выглядят такими пустышками в журналах, делающих из них прелестную картинку, становятся в круг и своими плоскими лобиками укрывают от других странную парочку, занимающуюся в снегу непонятным делом. Он и она смеются, пьют и сплетаются в клубок. Прямо из снега торчит двухлитровая бутылка вина и бутылка коньяку. Все равно, чем они заняты, они уцепились за горный склон и пребывают там наедине друг с другом, пока их не настигнет лавина. Их собственные шкуры не уплывут от них. В их половых органах еще не происходит брожение, их можно пить, как теплое молоко. Они ничего не замечают вокруг. Под визг своих внутренних голосов Герти и Михаэль скатываются в подлесок, окружающий сосну. Становится тише. В роще они создают свой островок, сейчас все начнется. Михаэль демонстрирует, сколь слабо возбужден его член, а влагалище Герти выделяется под шелком очень отчетливо, будто она надеется куда-нибудь доплыть в этой дырявой лодке. Свят-свят, там, на склоне, шумят люди, словно они превратились в один громкий крик. Нам никак не расслышать, какие глупые проказы устраивает клитор, который Герти с таким удовольствием подставила бы под пальцы Михаэля. Всю эту свору на горном склоне мать-природа как раз вылущила из оболочки, словно сосиски! Михаэль демонстрирует Герти орган, имеющий неограниченное хождение, ей с силой отводят в сторону руки, которыми она пытается укрыть лицо и пах. Насколько я вижу, и то и другое до предела заполнено грозными мелодиями. Парни удерживают ее беспокойные руки над головой. В этом положении не помашешь своей семье с экрана телевизора. Женщина вытягивается в сторону Михаэля. Лицо ее стягивается в складки, как сообщают об этом тем, кто стоит вокруг. И все же оно говорит о любви. Из всех песен самая важная та, что дает нам возможность торжествовать и увеличивать нашу цену. Шелковое платье задирают до талии, а трусики, которые ей так нравились, стягивают вниз. А теперь пощекочем тьму, пока она с шумом не накрыла нас. С этой целью в наш дом явились друзья, чтобы пошире растянуть половые губы, которые женщина всегда носит с собой: а теперь вперед, окунись в глубину, развороши муравейник. Там все кишит, как в привокзальной уборной ночью, где несет вином, от которого избавляются набравшиеся под завязку посетители, пуская струю. А теперь все эти тряпочки и матерчатые складочки растягивают по сторонам так, что Герти воет от боли. Ей обещают, что все снова вернут на место, и складывают ее влажные листочки столь же небрежно, как рекламный проспект. Уж палец-то мы туда вставим, а потом понюхаем его, прежде чем наш странник исчезнет в ее сливном отверстии. Мы и не предполагали, какие длинные тени уже легли на это одушевленное существо, и длину мы измерим шлангом, который обнаружим здесь, за закрытой форточкой брюк, потаскав его за волосы, пощипав и попричитав над ним. Поп-музыка играет по заявкам слушателей, ноги Герти растянули так широко, насколько удалось, а наушники плеера прижали ей к уху. Она лежит, а в ее паху небрежно роются чьи-то руки, она такая сочная, и муж Герти обычно заскакивает в нее и выскакивает наружу стремительными шагами. Он приближается издалека, мы слышим его громкую поступь. Невероятно, какую фантазию можно проявить, придавая эластичным половым губам самую причудливую форму, словно под гнетом судьбы. Их можно скрутить в кулек, а сверху над ними высятся холмы сбившегося в комок платья. Ей ведь больно, неужели это никому не приходит в голову? А теперь посмеемся еще, пощиплем ее и побарабаним по ней, вот здорово! Эти детишки бродят по миру, с удовольствием повествуя о своих подвигах. Уже невозможно определить, трудился ли над ее прической парикмахер. Герти сникла за нагроможденными на ней холмами, осмеянная с ног до головы, как и весь ее пол, которому дозволено управляться с домашней утварью, но запрещено распоряжаться собственным телом. Она поникла, словно трава под острой косой. Эту плоть расчленяют, словно в веселой игре, и она отправляется на покой, забываясь сном и снимая большой урожай: прежде всего это касается молодых девушек, заливающихся неудержимым смехом, от которого кожа на лице трескается. Их волосы еще не требуют специальной готовки, ими можно наслаждаться (в сыром виде). Они кого-то любят. Словно орлы, которые высиживают своих птенцов за облаками, почти в пустоте, но все же им пришлось тащить яйца на такую высоту. И старики ненавидят детей, а брюки тем временем слегка приспускают с бедер.

Нет, мы не зайдем настолько далеко, чтобы силой получить свое от Герти — мы и сами обретаемся в рабстве. Ведь и так ветер и вся эта любовная шайка превратили ее в шубу, расстеленную во всю ширь. Ее дергают и валяют без меры и цели, не так уж многим она располагает. Я не знаю, но, вероятно, для Михаэля настало время показать всем еще кое-что: его мать, а главное — отец, не поскупились на то, что касается его милого дружка. Михаэль ходит кругами, однако член толком не поднимается, в свежевыжатом половом органе плавают ледяные кубики. Он размахивает им перед женщиной. Слышите, как грохочет гром? Тогда почему вы не отступаете назад и заставляете меня смотреть по видео на людей, яростно взъерошивающих свои половые органы? Ваше место на скамейке запасных, там никто не увидит ваши худосочные ягодицы и усталые собачьи соски, когда вы обстоятельно раздуваете пламя. Вам неловко, и вы ловко мажете себя сливками, чтобы стереть различия между вами и порядочным классом людей (качество экстра-класса). Отправляйтесь со своим несчастьем к господину, который живет этажом выше, но не пытайтесь разбудить мертвых! Из михаэлевой колючки ничего не появляется наружу, кроме быстрой струи, люди тянутся к нему через поле. Горы нависают над озером, руки гребут в одиночку. Девушки стоят вокруг и смотрят, голос больше не сочится сквозь расщелины, девушки хватаются за свои привлекательные локоны, за хитрые половые органы, которые могут завлечь кого угодно. Они готовы обвить своими локонами любого, кто перед ними появится и кого они научились отличать от других по прическе, одежде и машине.

Михаэль с помощью своего маленького друга рекламирует громогласную специализированную торговлю. По телевизору чувства пылают маленькими порциями. Они предназначены в пищу нашей молодежи, которая барахтается в снегу или в воде, почти не переводя дух. Да, молодой человек — тот еще фрукт. Бедная Герти.

Ее подвергают жестокому испытанию в школе жизни. Они молча смотрят друг на друга и присматриваются друг к другу, как к закуске. Однако горы стоят неподвижно, им в голову не приходит раздвинуться и пропустить автомобиль. Для настоящей радости нужно немного: слегка поразвлечься на берегу у красивой реки — как наши красивые поэты — и отовариться в золотых сетях спортивных магазинов, разве вам этого не достаточно?

И еще два слова: эти девушки как раз пришли в себя, растут и колосятся пучки волос на лобке, альпийская горячка цветет на их округлых склонах, они пышут здоровьем, они уютно устроились в самих себе, на них смотрят через окна иллюстрированных журналов. Они склоняются над женщиной, они тоже пьяны! Потом они уйдут. Откуда их прислали и какие разговоры они ведут со своими божественными девичьими дневниками? Где мы остановимся, может, в завитках волос у них на лобке? Горы смотрят на нас, смотрят туда, где курчавятся деревья. Сегодня эти люди отправятся праздновать день рождения и будут глазеть на других маленьких постоянных гостей. Они словно дети, взвихренные, волнисто-завитые, висят на помочах наших завистливых взглядов, уважаемые дамы другого склада, встречающиеся нынче все реже и глубоко врезающиеся в нашу память, когда их показывают в телевизионных сериалах. Мы не можем удержать в себе воду, когда она закипает и рвется наружу из нашей оболочки. Будем откровенны, не мы наделяем их многообразными лицами, возраст делает нас все более похожими на нас самих, мытых во всех дорогих водах. Успокойтесь и вы, зажатые теперь в берегах, ставших вдруг неимоверно узкими! Каждому свое, милые крошки! Это еще не предел для нашей фирмы, а лишь рекомендации, в рамках которых должна держаться наша цена.

Михаэль явил свой уд на свет божий, подавая знак, что ему никак не сдержать себя. Сначала ему нужно снова зарядиться. Громко смеясь, он садится женщине на грудь и удерживает ее руки над головой. Его макаронина просится ей в рот, дабы она полакомилась этой пищей. Герти все это очень хорошо известно, в ее полуспущенных трусиках что-то происходит. Из-под нее с шипением бьет струя. Она снова выпила лишнего. Девушки со смехом стаскивают с нее мокрые трусики. Ноги Герти теперь ничем не связаны. Все участники делают по глотку из фляжки, но достоинство Михаэля по-прежнему висит настоящей тряпкой. Голову Герти, ее маленькую пристройку, скособочившуюся рядом с роскошной виллой ее желаний, окунают в не совсем трезвую лужу. Миленькую скважину и миленький задний проход со смехом теребят пальцами, тычут ими внутрь, о, скорей бы сон вновь укрыл ее своими крылами! Куда нам идти, где нам оставаться? Ноги женщины раскиданы в разные стороны как лягушачьи лапки. Она неистово сучит ногами. Ведь по правде ей не так уж и больно, иначе зачем было создавать это общество с безграничной безответственностью? Михаэль тычет своим прутиком в ее голый холмик, маленькие мальчики играют без устали, чтобы усладить себя. Стоп, а вот что-то новое, он выливает остатки из бутылки прямо в ее вагину и даже отвешивает ей пощечину, впрочем, не слишком сильную. Ой, мы горим.

Падает сказочный снег, как это бывает иногда зимой. Отброшена в сугроб последняя пустая бутылка. Никто не хочет всерьез отпить от Герти глоток, хотя она готова раздавать себя, пока снова не зазеленеет травка. Ее вульву опять растягивают, а затем (эта брошюрка нам уже известна) со смехом захлопывают. Ее губки чмокают в умелых руках. Все это на самом деле не так уж и важно. Там, в стороне, откуда мы притащили сюда Герти, лыжники по-прежнему барахтаются в маленьких озерцах из пива и охотничьего чая с ромом. Они излучают веселье и издают вопли. Лесная почва тоже набралась под завязку под грузом их удовольствия. На голову Герти натягивают подол платья, словно мешок, в котором ей предстоит согреться среди фирменных этикеток. У дамского пояса нет никаких вредных побочных воздействий, когда мужчина намерен основательно пройтись по женщине своим членом. Михаэль размахивает своим органом перед лицом Герти. Она этого не видит, неуклюже вертя укрытой головой то в левую, то в правую сторону, помня о михаэлевой пище богов, которая сохраняется в своей извечной форме, в своем уникальном формате. Ее лицо, на которое молча смотрят деревья, снова извлекают наружу и силой разжимают ей зубы. Ее слегка бьют по щекам, при этом чувствуется, с каким трудом ее челюсти удерживают лицо в его нынешней форме. Милые мальчики и девочки, вы тоже должны держаться вместе, да вы так и делаете, стянутые узкими футболками! Делаете ловкими руками и шикарными головными уборами. Поступим так, словно мы, глядя друг на друга, смотрели фильм, который имеет убойный успех (убойный фильм). Они расстегивают на Герти верхнюю часть платья и открывают обе груди, выпрастывая их из шелковой оболочки. Вот теперь у нас получилась прекрасная картинка, э-ге-гей! Природа выплеснула из своего резервуара обе мясистые лепешки, довольно неравномерные. Мои дорогие австрийки и австрийцы весело смеются, а после просмотра телефильма все снова смешаются с толпой! Нередко бывает так, что под легкими ударами покоится прекрасная судьба, вот только ответьте: куда я наклеила обои? Вот они, на мне! Так мажут клеем самих себя. Герти приходится разжать зубы и впитать в себя этот клей. Между прочим, очень здорово кататься на санках, только прошу вас, никогда не катайтесь там, где есть лыжники: они не потерпят, когда их, последних праведников в этом мире, оскорбляет и достает тот, кто скорчился на одной-единственной движущейся доске. Ваши моторизованные санки среднего класса стоят сами по себе в местах парковки и распахиваются навстречу владельцам, которых слишком поздно сняли с огня и которые успели покрыться коричневой корочкой. Их можно встретить именно здесь, обратите внимание на приложенную карту местности! Вам надо только твердо верить в нечто убойное и метко бить кого-нибудь в челюсть. А в Герти все еще бьется миленькое пламя, которое предстает в виде колбасы, торчащей у нее изо рта. Да, уважаемые герои и господа, позвольте мне еще раз взглянуть в глазок камеры, ведь у вас тоже напрягся член!

Нет, запасных частей пока нет в наличии. Гроза, насланная нашим Богом, голосом пола, кратчайшим путем гонит нас к гибели. Оставим мужчине его чувства, чтобы он в тишине и покое мог прочувствованно поразмышлять о себе! Мы, женщины, должны обустраивать сами себя и прислушиваться к гулкой и далекой тишине, доносящейся из ваших безжизненных приборов, уважаемые господа, из приборов, сотрясающихся даже под слабым напряжением гарантийного талона в страхе, как бы не вышел срок их годности. О нас мужчины думают в последнюю очередь! Михаэль поселился в ней чужаком, чужаком он ее и покидает. Может быть, с его полувялого отростка упадет еще несколько капель Герти на лицо, которое не удалось вовремя уберечь. Друзья и подруги с горящими от веселья и жизненной полноты лбами возвращаются в теплые края и восстанавливают свои силы, прежде чем станут рабочей силой с высоким положением в обществе. Ничего не поделаешь. А потому — из-за стойки бара шагай прямо в гущу жизни и не заботься ни о чем! Столик, накройся, и Герти снова упаковывают в одежду. Михаэль, не разогревшийся даже для скромного дебюта, от всей души смеется. Все они намерены теперь наперегонки скатиться вниз с Альп, словно несущий свежесть поток. Так они поднимут бучу и снежную бурю в этом ярком свете, и все для того, чтобы им, сыновьям долины, довелось еще разок как следует размахнуться и похлестать вокруг своими хвостами. Они нетерпеливо вливаются в ряды тех, кто скоро тихо уснет навеки. Они пробиваются в первые ряды, и те, кто рожден в нищете, не будут на них в обиде! Им хорошо известны заповеди отца! Между нами не возникнет недоразумений перед станцией подъемника, где все вокруг завалено пластмассовыми стаканчиками. Недоумков, отправившихся на чужую территорию и встретившихся здесь, отталкивают в сторону, пусть они побудут в компании им подобных. Пусть терпеливо выстаивают в очереди вместе со своими прекрасными долгоиграющими пластинками, которые собирали всю жизнь. Их князья поют сейчас в хоре, и поют намного громче! Кроме того, молодость проходит сама по себе и проходит вовсе неплохо.

Я понимаю, вы выглядите вполне согревшимися.

Их вовсе нельзя назвать детьми печали. Они помогают женщине подняться на ноги, отряхивают ее, снег под ней насмешливо скрипит. Из-за этих сынков ей не пришлось слишком сильно страдать. Кто-то сует ей в руки мокрые трусики — открытку на память. На ней даже застегивают шубу. Пищевая установка ее тела снова начинает пропитывать волосы жиром. Она уже подписала чек, осталось только подогнать по фигуре новые платья из бутика. Она хотела заново обтянуть свое тело, однако с каждым днем все сильнее ощущает тяжелые мешки, которые тащит на себе ее кожа. Эти сыновья и дочери, золотые яйца в гнезде общеобразовательной школы, не имели в виду ничего дурного. И нас в любой момент могут стряхнуть с нашего хлипкого дерева! И тогда мы как листва упадем в прекрасный сад владельца, усеянные мучнистой росой. Жена директора может считать и рассчитывать сколько угодно — ей не удастся собрать себя в кучку, чтобы запалить из своих листьев сколько-нибудь пристойный костер. Одни лишь дети, ведомые небом, поют в хоре, когда они попадают в этот дом и смеются над своими родителями, стоя на роскошном ковре. Потом мы этого не услышим. Михаэль готов теперь с ней поболтать, ведь уже слишком поздно. Он с шумом роется в ее шубе и под платьем, со смехом оттягивает и крутит ее соски. Другую руку он сует ей между ягодиц. А потом вдобавок забирается своим рассудительным языком в ее рот. Свой член он добровольно отозвал назад, чтобы еще раз подвергнуть его обработке. Михаэль всегда рад, когда он может с ним позабавиться. И где только не шастает этот тип! Не завершилось ничего, кроме времени. Хлопают дверцы машин, они разговаривают о друзьях и о приятных вещах, за которые заплачено, которым они доверяются, как спортивным снарядам, которые у них есть или которые им приходится изображать самим. Но все напрасно! Божественные люди никогда не станут равными обычному человеку, они могут только радоваться, что постигают себя. В людей беспомощно прокрадывается то, что они выпили, и прокрадывается им в самую голову. Пусть оно в них отдохнет! Их тошнит прямо в снег. Женщины шумят, дети жалуются. Отлично, машина уезжает, однако содержимое этих людей остается тут и дремлет на природе, где происходит все подлинное и где товары обманывают собственные этикетки. Все они громко кричат, требуя вечно держать при себе, удерживать в своих руках привлекательного человека. Однако господа бросают нам корм только раз в месяц, и мы слишком расходуем себя, время это покажет.

Герти сажают в машину. Тихо! Помогите мне подобрать слова: чужие руки и языки взяли ее в полон. Она почти спаслась бегством, яростно переключая передачи своих мускулов. Ремни безопасности не могут ее удержать. Другие связанные люди посоветовали ей это. Как художник тянется к искусству, так и дети деревни вереницей тянутся к ней, чтобы терпеть ритмическую муку, доставляемую этой женщиной. Ребенок склоняет голову над скрипкой, а мужчина склоняется над ребенком, чтобы наказать его. Фабричный хор поет по воскресеньям, чтобы выразить свою индивидуальность. Они поют, обращаясь ко многим, но поют как единое тело. Этот хор существует, чтобы его участники, как один человек, тянули себя за нити голосовых связок, пока высоко над ними гнездится фабрика. Время от времени она ощущает жажду и впускает в себя стадо, чтобы мачты линии электропередач слышали, как внутри гудят бедные люди, телами своими образующие шеренгу. Словно дети. Многих позвали, но мало кто призван исполнять соло. Директор занимается своей работой как хобби, поэтому с ним все в порядке. Молодые люди россыпью заполнили свои автомобили, теперь все двинулись на отпускные квартиры, где они еще больше напитают себя и пропитаются собой. Все комнаты уже сданы. Благословенные дороги тянутся по середине долины, чтобы каждый мог отдохнуть, кроме жителей окрестных домов, у которых от шума сочится кровь из ушей, но ведь и сами они когда-нибудь поедут в отпуск.

Женщина гонит машину по дороге. Мозг яростно бьется в голове, ударяет в стенки черепа, где он хранится, упирается в свои границы. За нею гонятся лыжники, а потом автомобильные скворечники (иногда размером с большой шкаф, а в нем — маленькие зайчата!) с чириканьем везут их назад, в клетки. Мы созерцаем мир и наблюдаем покой, который природа посеяла в наших сердцах, и сразу же съедаем его, развернув бумажку. Электрические лампочки одиноко светят нам. Убирают оставшийся мусор. Отцы семейств, следуя своим прихотям, обрушиваются на непослушных родственников и, вспоминая прошедший день, зыркают вокруг в поисках пищи — можно ли еще что-нибудь из этого съесть. Перед темным лесом появляется косуля, мы возьмем ее с собой, она покроется жиром, когда мы завернем ее в бутербродную бумагу. Они снова и снова жуют ее, а потом успокаиваются за красивой книгой или под легкую телепередачу. Для последних неудержимых спортсменов еще раз осуществляется поход наверх по узкой тропе, по которой они тут же сверзятся вниз. А в это время по берегам уже крадутся дикие животные, и с семнадцати часов в их ведение передается весь ландшафт. Местные жители лениво прячутся в своих домах, мужчины вверяют себя телевизору, смотрят передачи про животных и про родной край и узнают кое-что о собственных нелепых обычаях. Женщины — безработные. Ветер шумит над вершинами и успокаивает боль настолько, насколько необходимо, чтобы отвлечься от нее, смотря по телевизору сериал о пивоварах и о крестьянах, выращивающих оливы. Да, телевидение — штука слишком быстрая, не разбери поймешь, какой там отправляют культ, я имею в виду — пульт, которым люди отключают себя и включают телевизор.

День настроен серьезно и больше не раскидывает вокруг себя голубизну. По дороге домой Герти делает основательный привал в трактире. Ее засыпало волшебным снегом из далекого далека. Она пьет из любви к питию, многие пьют по обязанности, мирно расставшись с любимыми, которые радостно требуют что-нибудь выпить точно так же, как они требуют, чтобы воздух играл с ними, когда они мчатся вниз по склону. Целая шайка отдыхающих, которой увенчан этот день, толпится у стойки и продолжает заливать себя под самую завязку. Природа снова становится простой и одноцветной. Утром ее снова разбудят человеческие голоса, и она бодрыми ударами молота будет сбивать свою публику с горнолыжных трасс. Да, эту публику стянули с покрывала природы, но ее разноцветная повседневность еще лепится к нему, дежурное заведение набито туристами доверху. Заварушку, разгорающуюся вокруг источника пьющих людей, утихомиривает хозяйка. Как прекрасно, мы приехали сюда из дальней дали, мы сверзились с горы в долину, и наши животы уже разбухли от пива. Несколько лесорубов, самых услужливых слуг этих гор, уже скандалят вовсю в пивном зале, подзуживаемые горожанами, прежде чем они, словно топоры, врубятся в единственную опорную стойку своих жен. Герти с наморщено-мятым лбом молча сидит среди посетителей, которые терзают прихваченные с собой из дома бутерброды и заказанные здесь салатные ассорти. Завтра, а может, уже и сегодня вечером женщина будет стоять перед домом, в котором Михаэль обитает на каникулах, и высматривать сквозь окно, как его друзья пользуются своими благами. Она же, отверженная, унесется как быстрая мысль в дальнюю даль, никто не знает куда. А муж ее в это время прочесывает местность и убивает музыку. Мне холодно. Они забрались друг в друга, и все они роются в отбросах в поисках милой фотографии, которую они еще вчера получили в фотоателье. Еще вчера. А сегодня они уже отправились на поиски нового партнера, чтобы сотворить улыбку на его лице, прежде чем щелкнет затвор. Да, это мы!

Полные страданий, мы предстаем на всеобщее обозрение и хотим выглядеть привлекательно для других, ведь сколько всего мы отдали за нашу одежду, и нам теперь этого не хватает, когда мы раздеваемся перед нашим любовным партнером и отдаем ему себя. Тем временем женщина накачивает себя алкоголем; ей не собрать урожая других людей, которые пьянствуют здесь напропалую в своем разноцветном многообразии. Поднимается легкий скандал из-за ее норковой шубы, на которую наступил какой-то лыжник, но вскоре утихает. Человеческое племя здесь, под люстрой в деревенском стиле: как им удается реализовать свои формы в этих разноцветных синтетических границах, которые они себе устанавливают, чтобы их формы и нормы не устаревали, а уж тем более модели, по которым они построены? Они украшают себя столь же обильно, как и свои жилища, и вышагивают вокруг для всеобщего обозрения.

Все происходит так, словно валится с неба. Женщина бесцельно отступает. Перед ней ставят бокал, день кажется слишком торопливым, на горы уже опускаются сумерки. На Герти проливается жидкая народная молва, словно вода из детской ладошки. Бедняки, тяжело ступая, покидают круг своих близких, чтобы грязными руками выплеснуть себя в трактиры, чтобы журчать как ручей от всего, что они заливают в глотки. Однако этой женщине нужно отправиться домой, никто не желает пить с ее одобрения, ей следует оставаться безгласной, здесь обитает стадо вместе со своим добрым пастырем-модератором, программу можете посмотреть на соответствующей страничке телетекста! Жена директора — словно подгулявшее облако, по крайней мере, она так выглядит, поскольку сползает с сиденья на пол, на котором укладывается так, как сама себе постелила. Хозяйка основательно и по-доброму держит ее под мышки. По подбородку у Герти стекает маленький ручеек, набирая силу. Каждый день так нельзя. Природа еще раз, в последний раз, освещает все снаружи своим блеском, и стада, пасшиеся на ней, терпеливо согнув спины, шествуют в трактир, радостные оттого, что смогут, наконец, поднять кого-то с пола, вместо того, чтобы выпрямляться под ударами хлыста олимпийских трансляций и гнать себя по холмам. Если этих людей оставить в покое, то вы увидите, как быстро они утрачивают то, что составляет их главное обаяние: взгляд как у кинозвезды и прекрасные фотографии в альбоме, по которому мы соизмеряем наши требования к самим себе. Однако здесь волны перекатываются через них, и им приходится пробиваться сквозь массу однообразных местных жителей. Они достигают этого громкими звуками, яркими цветами, сильным запахом и деньгами. Песня приспосабливается к своим потребителям, время дня изменилось, переменилась погода. Ветер завывает в кристалликах льда, свисающих с деревьев. В пустоты женщины вцепляется еще несколько человек, поглядите-ка, теперь ее поднимают с пола двое мужчин. Их монеты сыплются на женщину. Они платят за ее бокал вина и за рюмку водки. Под предлогом, под которым им трудно скрыть свои грубые гениталии, они ощупывают Герти со всех сторон. Их жены исторгают из себя залп смеха, они, пока не изменилось освещение, быстро приводят в готовность свои поросшие волосами щели и занимают выгодную позицию. Они все еще пропитаны природой, настолько напитались они жизнью. Приходится много платить, чтобы восседать здесь, у трактирной стойки, словно на одиноком острове, и изрыгать из себя слизь. Какой-то мужчина в шутку сажает себе на закорки одну из женщин, между ее бедрами что-то растет и багровеет, между бедрами, которыми она слева и справа прижимается к ягодицам мужчины. Никому не хочется уходить. Они пляшут вокруг, ведь когда-нибудь и самая скучная послеполуденная программа заканчивается. Короткое расстояние преодолевают за несколько секунд, пах распахивается, и вот они уже оседлали друг друга и прибавляют газу, умоляют об избавлении, и в их потрохах гром гремит от многочисленных стаканчиков, которые выстроились в них про запас, для более буйных времен. В темноте кое-кто уже выпрастывается из пут своей одежды. Герти щиплют за грудь, на виноградниках Господних взрастаем мы радостно и невинно, словно овощи, мои милые дамы! Все это нисходит на нас с небесных вершин, на которых мы пребываем и любим, когда нас приятно удивляют желаниями, вдруг выскакивающими наружу из наших лыжных брюк.

Гоп-ля, женщина снова восседает на скамейке. Ей пододвигают еще стаканчик, в котором алкоголь быстро стареет, и она сметает его на пол одним движением руки. Спонсоры в подтяжках злобно кричат и трясут ее за плечи. Хозяйка посылает официантку за тряпкой. Герти поднимается и бросает свой бумажник на пол, в нем сразу же начинают рыться люди, деньги искажают злобой их залитые потом лица. Бедняки сбились в кучу в задней комнате и вспоминают о работе, которая еще недавно без всяких просьб добровольно раскидывала перед ними ножки. А вот теперь им нет туда хода. Эх, если бы они ее еще имели! Они теперь каждый день дома и заняты там своей упряжью. А что другие посетители? Они молят только об одном — о хорошей погоде и о пушистом снеге. Завтра их жизнь в горах снова наполнится отвагой, а может быть, упадет дождем, если температура, как предсказывают, сильно поднимется. Хозяйка мягко устилает путь к добру. Она смотрит поверх пены отпускников, плавающей по поверхности, и держит Герти под руку, шагая с нею, словно по поверхности вод. Видите, как уверенно эти туристы возникают из ниоткуда, осыпают себя дарами, рожденными на ярмарках спортивных изделий, и устремляются навстречу смерти в горах. Кто-то без всякого стеснения запевает национальный гимн. У певцов мало общего с сиренами — не в том, что касается звучания, а в том, как они выглядят. И все же они поют и поют, уже на полную катушку! Местные жители, которым не дано быть даже рабочими на бумажной фабрике, испуганно сидят перед телеэкранами, уставившись в свое хитроумное изобретение, неужели никто не посочувствует их горю? И почему, по какой причине их бросила жизнь, почему она их уволила, прежде чем их вместе с лыжами поставили на лето в подвал?

В этом состоянии нельзя садиться в машину ни в одиночку, ни, тем более, компанией, иначе на всю жизнь перестанешь доверять сам себе! Однако Герти протягивает ножки по своей одежке и отталкивается от берега веслом. Она укладывает себя в ремни безопасности. Она беззаботно углубляется в свои чувства. Михаэль — мы отправимся к нему и вызовем его из дома, чтобы он не простудился. Скоро эта женщина, которую подталкивают чувства, будет реветь во весь голос перед чужим домом, потому что в нем никого нет. Позвольте двинуться дальше! Фары включены. В компании, в которой мы чаще всего проводим время, — один на один с самими собой, — она отправляется за своей добычей, за другими автомобилистами на шоссе. С ней ничего не случается, словно благодаря затянувшимся чудесным обстоятельствам. Дома у нее грозно шумят ее повелители в домашней одежде, потому что им приходится дожидаться еды, дома собаки бросаются на посетителей и, полные здоровья, рвут их на куски. Поэтому каждый из нас любит жить для себя и держать в укрытии самих себя, как собственных мирных животных. Лишь иногда мы делаем робкий глоток, отпивая от другого человека, который уверяет, будто его переполняет сладостное желание. Но уж если действительно пожелаешь чего-нибудь, то получишь это не от него!

14

Шорох гальки перед домом, собаки скачут на цепи и тянутся к нашим глоткам, открывается дверь. Женщина делает еще один шаг навстречу мягкому свету, который падает на ее теплого и нетерпеливо ждущего мужа. Детей давно уже отослали по домам, не утешив ни музыкой, ни ритмами. И там они наполовину торчат из своих укрытий, попадая под горячую руку отцов. Дети, облегченно вздохнувшие оттого, что источники искусства оказались запечатанными, радуясь, как радуются дети на семейных фотографиях, на обратном пути в лесу устроили потасовку, разодрали в клочья одежду и растрепали свой приличный вид. Не следует слишком часто сводить вместе соседей, они ничего не породят, кроме раздора! Все, чего пожелал господин директор, он снова получил, для нас его слово — это приказ. С его губ с грохотом срываются поцелуи. Ложку с распущенными в ней чувствами он подставляет под луч света, однако ничто в ней не нагревается. Он обцеловывает жену, как корова облизывает теленка, его язык забирается к ней даже под мышки. Ему автоматически становится тепло при взгляде на нее, однако его влажная фигура пока еще не распахнута настежь. Он сложён, как гора, и ручьи уже сбежали вниз по его лбу, хотя это не идет в никакое сравнение с потом, что заливает его рабочих, когда они, несущие на себе тяжелые отметины пребывания в санатории (после того, как им нанесли раны и заставили раскаяться в собственном существовании), получают в голубом конверте уведомление об увольнении. Никто из них не смог бы понять свою жену так, как понимает ее раздутый от величия директор, который намерен вернуть ее в привычные берега. Что у нее там, в мешке? Всего лишь мокрые трусики, он швыряет их на пол. Как часто такое уже приключалось, однако чаще всего эту обязанность выполняет прислуга, если жене вновь не удалось удержать воду в кране. Завтра прислуга устранит этот след ее жизни. Герти должна прошествовать в свой немалых размеров загон. Появляется ребенок, который целый день гонял туда и сюда. Он бормочет и лепечет что-то мало понятное, устремляется к матери, весь потный от тех неприятностей, которые сегодня доставил своим друзьям. Мать, посланная небом, шлет ему нечто небесное и домашнее, слетающее с ее губ и доставленное туда самим небом. Она — вечная обуза, которую несут на себе и перед которой трепещут целые народы. Кто сейчас снова нажал на пусковую кнопку этой семьи? Чтобы до них, наконец, дошло: они — три человека, и если разверзнутся хляби небесные, они должны призвать к порядку саму погоду. Они — семья. Женщина явно пьяна, муж добродушно записывает сей факт на ее счет, он всегда носит чековую книжку с собой. Больше всего он любит свою собственность. Муж с улыбкой гладит жену, однако уже секундой позже он, как с цепи сорвавшись, словно терьер в чужом доме, шарит под ее шубой, тянет за отворот ее платья, которое следует немедленно сорвать с этой женщины, сорвавшейся с цепи. Он с любовью проводит пальцами по ее щеке, словно творец преждевременно сломал грифель и теперь самой жизни придется исправлять его творение. Женщине не нравится это автоматическое управление. Она всем весом виснет на своих ходунках.

Кто из нас не хотел бы, чтобы его вдруг позабыли где-нибудь на широких лугах жизни, чтобы потом он снова неожиданно появился в расхристанной одежде (все маленькое и по узкому ранжиру, как ряд домишек, составляющих общую улицу, но мы не поменялись бы даже с королем)? Отдать себя на волю человеку, который как раз спешно проходит мимо тебя, так быстро, что он уж точно с нами познакомится!

Быть извлеченным из стада, выйти из колеи, которая устремляется к деньгам! Броситься к ребенку, появившемуся наконец перед тобой, для женщины это — больше чем простая мысль, да, эти небожители теперь отпразднуют как следует, отпразднуют каникулы среди сволочей и скрипачей! Вперед, в Вену, на концерт! Она возится с сыном на ковре в прихожей, пытаясь изобразить веселую игру, но рука ее (она не потеет) активно шарит у ребенка за поясом. Муж вымученно улыбается, потому что он желает вновь иметь эту женщину только для себя одного, если только ему удастся умертвить такое количество жизни сразу. Посмотрим. Его требовательный кусок мяса тяжело свисает с него. Он весит больше, чем голова, которой этот человек думает и смотрит. Теперь вот снова возникла связь, но он не хочет висеть. Плоть часто принуждает нас к терпению и выдержке, как в междугородном автобусе, в котором мчишься сквозь ночь с опущенными занавесками, окна пролетают мимо окон, и хотя все движется, люди никогда не приезжают друг к другу.

Директор уже запустил руку в карман и через ткань гладит свою дубинку. Совсем скоро его обильно отмеренная струя обрушится на женщину. И ребенок бурно излучает радость. С ними ведь непросто, ребенок уже никнет, словно трава для мелкого скота, под лезвиями матери, которая сурово впивается в его плоть.

Мать хихикает, волосы ее выпачканы пылью, хозяйка здесь не заботится о чистоте пола. Ребенок жаждет рассказать, какие пакости с ним устраивали его приятели. Однако у отца нет времени, которое есть у вас, чтобы проявлять любовь к детям. Он беспомощно стоит на коленях, возвышаясь над своей семьей, над той единственной малостью посередине цельного величия, которое он создал. Все от души заливаются смехом. Отец попеременно щекочет то жену, то сына, словно желая извлечь из них жизнь. Смех не прекращается, растроганные чувства в мужчине все более скукоживаются. Ребенок ему явно до лампочки! Отец берет на прицел материнские колени, на которых он сам бы с удовольствием посидел. Ребенок не задавлен счастьем, но и несчастье его сильно не гнетет, тут что-то надо предпринять. Ребенка следует призвать к порядку, да, более того, он должен привести свою комнатку в порядок! Присутствие матери всегда смягчает тяготы болезни. Женщинам приходится сохранять в себе мужчину, чтобы тот в траурном зале мог уберечься от огненной бури, которая ночью исторгает из себя тела, словно собачка свои фекалии, чтобы все могли облегчиться и крепко спать после этого. На жидкие веточки развешивают пышные рождественские украшения. Главное то, что мы жили и что нас светлым почерком записали на табличках, а то, что мы ели сначала, прописано в меню со святыми дарами сверху донизу! Нет, здесь, на этих обоях, только вкус ощущает себя в своей тарелке! Сын, наша публика, многое знает о вязании тел и накрашивании ногтей по другим предыдущим ситуациям. Он выторговывает у отца обещание, в котором главную роль играют Бог и идол спортивных увлечений. Его зовут обещания, доносящиеся с захватывающих снежных ковров, наброшенных на самые отдаленные горы. Я имею в виду — будет интересно посмотреть, как множество лыжников понесутся по склону до самой пуповины земли. Ребенку обещают сюрприз, потому что отец ожидает много чего от тела матери и от ее закоулков, устремляющихся в ночь: в этом ландшафте не поместятся пять тысяч человек!

На них, на этих господах, чуть не лопаются от целеустремленности брюки, сын тоже в этом участвует. Этому ребенку, которого мать не может упрекнуть в слишком быстром росте, она сама бросила себя как скудную пищу. Ребенок, принадлежащий к свежей поросли, воспитан матерью, заведен, как механическая игрушка, и теперь его никак не остановить, он бегает и бегает! Однако вернемся к господам, среди которых господин директор выше всех. Его плоть в любую минуту за одну секунду может возродиться из теплой пены в ванной и торчать оттуда. Он может трудиться, а потом его снова с удовлетворением примет в себя судьба, в которой достанет силы для занятий теннисом, катания на мотоцикле и на прочих средствах передвижения. Уважаемые господа, при ходьбе у вас раскачиваются причиндалы, мужчины в жидком кустарнике горазды на приключения, а вот я остаюсь одна. Ребенок задумался об одном из периодов в геологической истории земли, который ему, к сожалению (слишком поздно!), невозможно пережить задним числом. Отец принес ему том энциклопедии и поучительно склонился над своим дитятей, над своим разумно малочисленным произведением. Будь ребенка больше, интересы матери слишком бы сильно отвлекали ее от отца. Он хочет приковать жену к постели самим собой, проникая в нее столь же ядовито, как болезнь: Бог непристоен, но он тут не пристроен.

Директор подобно колоколу звонит над сидящими, к которым он добрался по лесенке. На улице стоят и ждут темные деревья. Семья пребывает в умиротворении, тяжело и бесцеремонно свисает мошонка, облаченная в самые лучшие одеяния, свисает в шкафах, проложенных бумагой, в пузырях трусов и спортивных костюмов. Однако достаточно маленького вмешательства, и все снова выпрастывается наружу. Пол, к которому мы принадлежим, каждый к своему, эластично выпрыгивает на свет, словно резиновая лента, которой обвязаны бедные кучки людей (ведь по отдельности они не в счет), появляется наружу из мешочка, когда Одинокий обращается к своей собственности как к своей тени, которая среди прочих существ единственная подогнана по его размеру. Кусочек жизни, да, этот кусочек выпирает из подбрюшья, и дела у нас обстоят прекрасно. Тому, кто пожелает многого, придется раскошелиться. И ребенку тоже: он уже сияет, словно полновесный мужчина, который подминает одних и гнет шею перед другими. Ребенок переходит от одного родителя к другому, показывает на свою фигуру, которую невозможно исправить, и становится на завистливую лыжню, чтобы со свистом пронестись мимо нас. Одно уже впечатление от него достаточно глубокое. Да, этот ребенок еще мал, но он, как я считаю, специально спроектирован как настоящий мужчина.

Пока он совсем еще заморыш, такой крохотный, но он с такой силой воздействует на наши барабанные перепонки, что мы отлетаем в сторону, к бедным соседям, которые уже разок на него пожаловались, набравшись смелости. Мать любовно опускает губы на его волосы. Отец уже совершенно неисчерпаем, он едва себя сдерживает. Обычно он не показывает виду перед своими подчиненными, теперь же ему не удержаться от того, чтобы не давить вовсю на рычаги своих желаний. Он пододвигается к жене сзади. Женщина презрительно наклоняется вперед, чтобы в ее глубине заиграла жизнь. Ребенок, которого щекочут, от смеха выпускает газы прямо в лицо матери. Ничего страшного. Мы дурачимся, мы просто срыгнули. Женщина старается держать ухо востро, однако слишком поздно, сзади ее уже наполовину оголили, пока она спереди присосалась к ребенку, увещевая его, чтобы он убрал свои игрушки. На большее муж не отваживается, и все-таки он выигрывает. Подобно штурмовику в бреющем полете, он пластается на ягодицах своей жены, словно птица, взмывающая к свету. Нынче отец чувствует, как в нем клокочет здоровье, выигрывая все призы. Прикрывшись широким халатом, он прикладывает свою набухшую боеголовку к дорожке, разделяющей женщину пополам, и как следует обследует все, чем он располагает. Ему нужно лишь провести глубокую борозду, словно крестьянину, который помогает земле. Никто из нас не должен нести на своих плечах жизнь в одиночку. Но почему же никто не помогает ему во время покупки автомобиля, чтобы попутчик разделил с ним ношу? Посмотрим на половые органы друг друга широко раскрытыми глазами, чтобы предстать довольными и стройными, какими мы стараемся стать при помощи медикаментов и диеты. В усердной конкуренции с другими, которые пришли, чтобы проложить свой след. Даже стоя перед открытой дверью, директор размышляет, каким входом ему воспользоваться, чтобы въехать внутрь, какая честь быть принесенными в дар, словно сноп на празднике урожая! О, Боже мой, как прекрасно быть тяжелым грузом на повозке, которая с удовольствием застревает в грязи и идет юзом. Люди дерзко посбивали все дорожные знаки!

Семья продолжает расточать поцелуи и источать газы. Счастливое ожидание закончилось. Счастливое выражение заполняет комнату. Князь этого дома подает голос, голос его взывает к битве, которую он выиграет. Его неудержимо несет вперед, небо едва не позабыло о его рабочих и служащих, которых обводит вокруг пальца их верховный шеф вместе со святой церковью и которым за это положено благообразно и благопристойно стоять в своих стойлах, где они нетерпеливо позвякивают колокольчиками и натирают себе шею веревкой. Что вы сказали? Они не берегут даже свое единственное помещение, колотя в него копытами?

Женщина знает, в каком месте у мужа жмет башмак, которым он наступит на ее изгородь. Иногда муж не выдерживает до вечера и заказывает ее прямо в директорский кабинет на фабрике, где этот дневной пернатый хищник не в состоянии более сдержаться и яростно жаждет освоить привычные помещения. Он роется в облаке своего паха, и оттуда быстро растет и распространяется нечто, подобное пожару. Маленького победителя тащат на свет божий из тесной каморки, в которой он притаился до тех пор, пока ему не выдадут особый бонус для волшебного путешествия, чтобы он пролился золотым дождем ей под юбку. Какая радость для владельца, что собаки чуют его по запаху издали и набрасываются друг на друга. Каждый день как праздник. Удастся ли нам дождаться, когда нас посетит сон? Мы его заслужили, тихо и терпеливо ожидая его на вершинах под нашими теплыми оболочками, чтобы не истоптать снежного покрова. Вспомните хотя бы о многочисленных складках на мужских сорочках, словно на горных склонах, из которых мужчины выплескивают свои священные ручейки.

В элегантной одежде Герти сегодня в который раз пробивают брешь. Ах, эти господа и их раздутые мехи, с помощью которых они так громко звучат. Летом веет так приятно, а зимой мы сами должны переводить дух. Ребенок почти не замечает, что он затесался между нами и что мы на него наступаем. А ужин скоро будет? Придется ли директору еще разок ненадолго выпустить жену из когтей? Разве он хочет, чтобы она совсем протрезвела? Животное и его узда молча смотрят друг на друга. Директору хочется большего: замешать бесформенное тело жены на кухонном столе словно тесто, которое поднимется, если его хорошо укрыть. Так семья добывает себе пропитание, а земля создает живущих на ней существ, так прощаются на пороге гости, хотя их хорошо накормили. Уважаемые господа!

Вы хоть и чужие мне, но вы рветесь во все стороны, так что сети трещат. Тарелки с нарезкой с грохотом ставят на стол, семья усаживается вокруг, на тарелках с золотой каемочкой лежат ломти хлеба с крупными зернами, крупными и дорогими. Они собрались за одним столом, чтобы все было, как хочет отец. Сначала он мажет жену толстым слоем, а потом, улыбаясь этому дню — ведь, в конце концов, он заработал свой хлеб — раздает этот хлеб семье. Да, а потом тяжелый молоток обрушится на глухо звенящий таз этой женщины. Я верю себе, но я не верю в себя! На всякий случай не станем занимать праздничные дни и попросим точильщика наточить инструменты! Ребенку нужно жить, так уж сложилось. Неожиданно и без всяких предупреждений, словно солнце, которое вдруг обжигает быстрыми лучами. Там, на высоких вершинах, оно снова распаляет себя, готовясь к завтрашнему дню, но мы, весомые, мы, внесенные в ведомости на зарплату бумажных тигров, мы сегодня уже горели потрескивающим огнем и держали в нем наши тела, пока они не растворились в ярком свете и в небытии. Могу вам посоветовать только одно: позаботьтесь о напитках, тогда у вас не будет больше причин для других забот!

С улицы доносится слегка приглушенный шум, в конце концов, уже довольно поздно, и все приватное ограждает себя, чтобы развлекаться самостоятельно. Те, кто должен позаботиться о пище и зрелищах там, в маленьких домишках над шумящим ручьем, там, где они звенят своей сбруей, эти вечно недоделанные, дурно воспитанные: да-да, мы, женщины! Мы тоже наедине с собой (наедине с безутешностью). Чтобы добиться от наших мужчин чего-то большего, мы должны набивать их доверху. Семья выгоняет за порог животных, чтобы те не могли проникнуть к нам из окружающей темноты. И в деревне теперь повсюду прячут глаза, и, будьте добры, не суйте свои глазки в чужие салазки! Завтра все вместе они будут делать из деревьев, растущих в округе, бумагу, словно для них это большой праздник. Директор между тем вытесняет их даже из союза, который он заключил с ними и с профсоюзом. Лишь у того, кто хорошо поет, в конверте с зарплатой все сходится. Бесформенные залы трактиров в окружном городе сотрясаются от аплодисментов, когда они там выступают, давно заявленные как соответствующее блюдо и пугающиеся звуков, которые сами испекли, словно желая пожрать друг друга. Очередная порция мужчины беспрестанно заползает на принадлежащую ему и покорную женщину, чтобы как следует на ней обессилеть. Они, словно выступы скал, свисают со своего потомства и с грудей своей супруги. Они к этому привыкли. Их гладит рука, которая порой выныривает из темноты, касается их бегло, словно ветка, вооруженная плодами. Если бы они хоть на секунду дольше могли полежать пустыми (они бы тогда почувствовали это движение воздуха)! Никому не позволено сразу убирать пустые бутылки! Женщины лебезят, чтобы получить что-нибудь в подарок — новое платье для своей несущественности. Они нравятся благодаря своей способности терпеть, но они нравятся немногим. А потом на свет нарождается подгорелый гуляш.

Мы еще увидимся, и мы еще услышим друг о друге.

Когда двери защелкиваются на замок, Герти, спрятавшись в замке за занавесками, становится покорной и кроткой. Разве это повод для директора, чтобы перейти к рукоприкладству? Ребенок мечется от одного родителя к другому, он пыжится вовсю. Отец хочет подарить ребенку забвенье, он поднимает его над своей ширинкой и снова бросает на пол. В конце концов, ему предстоит извергнуть из глотки матери социальные спазмы. Быстро, палец внутрь! Вот только мешает ребенок, роль которого играет мальчик, ребенок, сыплющий откровениями из своей стиснутой глотки: он хочет подарков. Собственно, по каким критериям выбирали этого ребенка? Родители терпят вымогательства и молча восседают друг на друге в своем прекрасном месте жительства. Запасы детского языка неистощимы, но они не отличаются многообразием, речь идет лишь о деньгах и вещах. Этот ребенок хочет, чтобы у него был целый ураган разных технических приборов: тра-та-та-та-та. Его слова сыплются из всех углублений, над которыми мама понавешала картинки с животными. Дитя это любит свою мать, ведь оба они подчиняются общему закону, в соответствии с которым их произвела на свет не земля, а отец. Из ребенка тянутся вверх буйные побеги рекламных каталогов. Да, и лошадь тоже надо купить. Ребенок хочет целиком и полностью слиться со своими интересами, и тут первый голос играет не скрипка, а спорт. Товары становятся словами, так-то вот. Отцу приходится снова оставить в покое свой брючный мешок, в котором хранится его штука, мимо этой женщины просто нельзя безучастно пройти. Уж он-то справится с ребенком, может, оттащить его за волосы к еде? Из телевизора бьют ключом картинки и звуки, он словно медуза, которая вытягивает щупальца в комнату и дает молодым возможность познать себя на примере разных знаменитостей. В доме очень шумно. Глава этого союза гневно прокричал свое решение: все трое хотя и произведены на свет одним отцом, но придуманы мною!

Мать, заключенная в своем теле, обмякшем от алкоголя, бродит по дому, натыкаясь на домашние приборы. Эта семья без особых хлопот покупает себе свое окружение. Взгляните, какой мир и уют! Столы прогибаются под светом настольной лампы, которая освящает тайные священные яства. Что за уютная сцена, что за уютная страна. Полузатвердевший отцовский член послушно, словно охотничья собака, лежит между его ляжек на кромке кресла, все на месте, кончик открыт наполовину, под его тяжестью гнутся перила. Из мужчин что-то рвется наружу. Оттуда, где начинаются их недра, поспешают они, не спеша, и все дальше и дальше тянут они котомку через подлесок. Нет, этот член не отправится на боковую прежде, чем он еще раз не восстанет и обильно не оросит все вокруг. Очень мужчинам этого хочется. Отец ерзает на сиденье: как интересно, как мило выглядит долина между его бедрами! Дорогой длинною, и он — тоже очень длинный. Женщина уставилась перед собой невидящим взором и время от времени стучит кулаком по столу. Если бы оставить ее в покое, она бы тотчас отправилась вслед за своими новыми вожделениями и бросилась бы в ту великость, которая зовется Михаэлем. Боюсь, что этот путь для нее теперь закрыт. Она бормочет непонятные слова, доносящиеся из закрытого рта. Мы попозже еще съездим туда, к летнему домику студента, к месту паломничества ее похоти. Дети в домах не поют и не хлопают в ладошки, и солнце больше не рискует появляться. Все затихает. Когда же, спрашиваю я себя, когда женщина постигнет неотложность своего местного органа безопасности?

Ребенок носится по дому, превратившись в бестию. Каждый раз перед тем, как идти в постель, когда столь малое значение придается вечерней трапезе, ребенок становится сам не свой от ощущения своей телесности. Мать тоже резко опускает голову на стол. Ее отверстая рана связана с Михаэлем. Она делает знак, что не будет есть, но обязательно что-нибудь выпьет. Отец, который уже слышит призывные звуки охоты, отпускает тормоза в своем гоночном костюме. Ребенок ему надоел, ведь отец сейчас в собственном доме, где умирают люди, если их вовремя не отправить в больницу. Припозднившиеся рабочие ускользают от непогоды и торопливо шагают в свои счастливые домишки. Скоро наступит полная тишина. Отцовский геркулесов мускул тянется к матери. Эта агрессивная псина пока что дремлет, но скоро запах ударит ей в ноздри. Сверху с ребенком разговаривают о школе. Потом накренившуюся вперед женщину трогают за теплые подмышки, берут ее за плечи и снова сажают прямо. Ребенок все больше и больше становится начальником еды. Отец, вожделению которого мешают, погружается глубоко в себя, да, мы видим, что и мать прибыла сюда, чтобы опять уехать прочь и вновь возвратиться. Эти люди не могут усидеть на месте, что в общем и целом соответствует нраву богачей. Нигде они не задерживаются, они путешествуют вместе с облаками и ручьями, их кроны шумят над ними, их кошельки шелестят. Хорошо там, где нас нет, и они подставляют свою грудь солнцу. И всегда звучит один и тот же ответ на вопрос: кто у телефона? Ребенок становится все назойливее, он шлифует список подарков на день рождения, но желания его от этого не уменьшаются. Отец в принципе ведет себя так же. Он освежит мать пузырьками своего источника. Жизнь пенится вокруг его костей, в самом деле, тело его покоится в пылу и в жару его чувств, которые не удержит никакая резинка, и очень красиво сияют языки пламени, которыми охвачена его фигура. Ребенок требует многого, чтобы получить почти все. Проводник спального вагона разместил родителей прямо в гуще их ощущений (за окнами мелькает пейзаж, и их желания растут, перерастая их самих и вырываясь на волю), и отец, и мать по разным причинам хотят, чтобы ребенок снова закрыл свой разинутый рот. Соглашения нарушаются. Один час занятий на скрипке в день — не бог весть какое достижение. Жена теперь, пожалуй, немножечко перекусит. Ребенок не созреет еще очень долго. Займемся лучше друг другом!

Им нельзя сидеть голышом, охватывая друг друга, ребенок мешает. Ребенок входит в раж. У него нет никаких тайн от родителей, он все выплескивает наружу вместе с молоком сквозь еще оставшиеся молочные зубы. Ребенок очень тесно связан с родителями своей архитектурой. Собственно, сын мешает не только тогда, когда ему ставят капельницу скрипки. Он мешает постоянно. Такое излишество (дети) порождает необдуманные связи, которые приводят в дом своих собственных нарушителей спокойствия, чтобы они ярко и глупо светили своей безудержной болтовней, словно электрические лампочки. Вместо того чтобы играть друг с другом во всевозможных укромных местах их дома. Отец, в конце концов, желает стянуть со своей жены тканевое покрытие и большими прыжками сбежать вниз по ее холму, но не тут-то было — ребенок, словно праздничный день, переполняет комнату, звуки его горна разносятся по всему дому, в котором все призывает к любви, и прежде всего — отчетливая конструкция отца, созданная для любви, как большой диван в гостиной. Как пышно расцветают половые органы этих коммивояжеров вдоль дорог, как расцветают хорошо защищенные растеньица, пожалуйста, не надо их рвать, они отправятся путешествовать сами! Скройся в лесу, но не попадайся им под ноги, посреди пышной зелени они бывают жутко ядовитыми!

На кухне отец бросает несколько таблеток в стакан сока, предназначенного для сына, чтобы наконец-то заставить умолкнуть этого вечного дневального. Сыну его собственный сочок еще не слишком пригождается, а вот его отец, ого-го-го, когда наступит тишина и покой, выскочит из своего одеяния и воткнется в мамочку, с топотом одолев давно утоптанную дорогу. Бог отправляет на все четыре стороны своих горных и долинных путников, пока они не опустошат друг друга, чтобы потом отправиться дальше вместе с детьми в путешествие по групповому тарифу. Когда они появляются, они поют и напяливают на себя силиконовую презумпцию, когда покидают соответствующий орган — оставляют после себя кучу мусора. Таковы предписания по поводу мест отдыха в нашей жизни, и не связанный ничем пейзаж раскинулся в долине. Лестница, которая ведет нас с гор вниз, пригодится отцу, чтобы спуститься и, не мешкая, отправиться освежиться на материнский молочный двор, где он сможет выпить все готовенькое. Индивидуального пошива по мерке не существует и для директора. Эти сосцы хорошо укрыты временем, но они прекрасно скрашивают его будни. В конце концов, ребенок склонится ко сну, после того как делает вид, что еще чуток поиграл на скрипке. С этой фигурой покончено! Мы ложимся спать. Споем колыбельную для матери, которая, однако, уже не способна внятно различить черты сыновнего лица! Ребенок смеется, кричит и слегка отбивается, пока, наконец, последняя таблетка не растворилась у него в крови. Да, этот сын тараторит без умолка, словно он весь вечер намерен купаться в себе, в свете рампы, в белилах своего богатства. Большие и сильные не рискуют обнаружить перед ним свои делишки. В их домах стоят клетки, вплотную друг к другу, где питаются и люди. Мать старается избежать всяких сношений с отцовским членом, избежать опустошения, которое он производит в ней своими трудами, прибегая к средствам святого брачного союза. Да, она хочет здесь жить, но не хочет принимать визитера.

Чего бы мы только ни сделали, чтобы приземлиться на запасной аэродром, уклоняясь от бесконечной болтовни из детских кустов, чтобы спрятаться в банковский сейф и там, во сне, словно деньги, вырасти в процентах? Такое впечатление, что из этой бутылки наконец-то вынули пробку. Воспоминания путников более изобретательны, чем сами вспоминающие, их выписки со счетов отчетливо свидетельствуют о горах процентов и о ступнях, исколотых процентными ставками. Пусть сын заснет и слегка подвялится, сегодня ему не обязательно мыться. Ну вот, наконец, разве я этого не сказала (?), наконец он прекращает свои словоизвержения и обмякает в кресле. До этого он каждым словом дерзко отстаивал свои знания, а теперь его укрыл воздух, укрыло время, словно его и не было вовсе. Ничего не бывает просто так, все заканчивается тонкой ниточкой слюны, вытекающей из уголка губ на его детский подбородок, где цвела улыбка. Мать молча обнимает и целует ребенка, потому что он наконец-то успокоился. До утра будет тихо. Главное, что сына убрали с дороги. Ребенок буквально окружил нас забором со всех сторон. А ведь у нас полно дел и дыр, которые нужно заполнить, склеившись друг с другом в любви, в нашем теперешнем положении. Стены в детской выложены из грубого, тяжелого материала, отец несет сына в комнату и высвобождает его из одежды, плюхая на ложе, словно мягкую подушку. Что с возу упало, то пропало. Ребенок уже спит, слишком усталый, чтобы разбрызгивать искры со своего маленького кончика. Взрослые используют родственные отношения и хватают друг друга за жабры, демонстрируя, что возраст им нипочем. У них нет никаких комплексов, и они с удовольствием пожинают плоды, терять им больше нечего. Отец мгновенно сваливается вниз, словно насекомое с неба, и падает в свежескошенную траву. Меньше чем за пять минут он насадил свою жену на шпагу, что при его огромной комплекции настоящее чудо. Уважаемые господа, вы уже достаточно долго брызгали здесь из своих шлангов! Теперь достаньте своего белого великана и вечером в домашней гавани на коленях используйте его по назначению! Ох уж эти мужчины: их ослепили, выколов глаза, и теперь они намерены постоянно колоть кого-то.

Ребенок еще такой маленький, но такой превосходный. Мать осторожно, как довесок, ложится на детскую постель: сохранит ли ее любящая ночь? Нет, скоро она угаснет под давлением напряженных мускулов мужа, который хочет, чтобы ему отсосали. Ребенок уже крепко заснул.

Мать без устали рассыпает по одеялу бессмысленные поцелуи. Она мнет податливые жировые подушки сына. Как же это он на сегодня перестал расти и расцветать? Его дух испарился неестественно быстро. Она ведь хорошо знает ребенка. Какой курок уже взвел отец? Отец давно пребывает в своей любимой комнате и закачивает смазку в поршни, пока наконец не чувствует себя на высоте. Он отравил сном сыновние соки, чтобы ребенок обитал в умиротворенной ночи, охраняемый героями спорта и химией. Он снова проснется, чтобы скатиться с далеких холмов, но теперь его отлучают от материнской груди. Мать должна остаться с ребенком, потому что никто не знает, что потом произойдет.

Герти втискивается под одеяло, располагая свои поцелуи на подушке, рядом с головой сына. Она ворочается в требухе одеяла. Доходит ли до нее, что она безнадежно увязла пятками в связи с мужем? А теперь молча встанем на лыжню и скатимся вниз! Лишь эта связь удерживает ее в горах, пока она, печалясь, не погружается в глубину. Отец снова в своей мастерской, чтобы подключиться к зарядному устройству — доброй бутылкой вина никогда не стоит пренебрегать. Это наше право, и природа, дав его нам однажды, снова у нас его отбирает. Некоторое время спустя он стоит перед унитазом и все сливает наружу. Тем временем жена, пригнувшись под шубой, стремительно выбегает из дома. Она несется через палисадник, словно крестьянин, преследующий вредных грызунов, петляет, сама того не сознавая, движется окольными путями. На бегу она выхватила из сумочки ключи от машины. Когда же, наконец, настанет грядущее время? Она уже в машине, тяжелые задние колеса которой проскальзывают, когда она дает газ, чтобы выскочить пулей на шоссе. Машины, летящей в темноте, пугаются последние заблудшие души, которые, шатаясь, ковыляют домой, чтобы ответить жестокостью на нежность. Фары она не включила, Герти едет словно во сне, так как до солнечных мест еще далеко, а знакомые холмы далеко в стороне. Было бы лучше обойтись с этим персонажем по-доброму. Ребенок тем временем расцветает в своей постели и бродит во снах. Директор выражает себя в сортире. Он слышит шум автомобиля и выбегает на террасу, по-прежнему держа член в руках тремя пальцами, по инструкции. Куда направляется жена, не собирается ли она и в жизни последовать за своими мыслями? А вы, уважаемые господа, сжимающие свои сверлильные головки, как вы можете облечь в слова собственные желания? Директор садится в свой «мерседес». Две тяжелые машины вырываются на простор горного ландшафта, шлифуя его выступы. Тем временем в бедных домах вдоль трехкилометрового аттракциона дороги пары с любовью обрушиваются друг на друга, из аппаратуры неотесанных служащих доносится легкое громыхание, и вот они уже перестали подавать знаки любви. Да, они в любви только гости! Среди чужих они не чувствуют себя своими. Машины несутся одна за другой. Они взмывают на маленькие пригорки и снова соскальзывают вниз. Радуемся ли мы тому, что моторы под капотами такие сильные и что они своими опасными лошадиными силами гонят перед собой молодых посетителей дискотеки, возвращающихся домой, словно легкие санки? Мужу не удалось потягать жену за подушки-погремушки. Машины мчатся дальше. Сегодня в природе рост уже прекратился, но завтра, возможно, поступит новая порция сока. Лежит снег, и на этом вот дереве когда-нибудь снова появится плод, дорогое имечко которого мне неизвестно.

Директор собрал в себе все свои натуральные продукты и мчится вслед за женой, за ее социальным контактным устройством. Он ДОЛЖЕН ее настичь. Оба несутся по дороге на полном газу. Вскоре на обочине появляется летний домик Михаэля, о, вы, милые, которых мы сегодня не встретили по дороге, какое счастье вы сегодня пережили! В светлых окнах видна фигура записного щеголя, высокопарно вещающего прямо в темноту. Многие изношенные места в человеческих телах — прошу вас, посмотрите сами — при поддержке промышленности и иностранных предприятий могут быть превращены в довольно пристойную летнюю колонию, в которой мы можем выгуливать на поводке наши многообразные интересы. А спереди торчат наши тяжелые стальные намордники. Да, там, где поток вожделения заливает пастбище, там господа перерастают самих себя почти на двадцать сантиметров. И тогда они ведут нас на свою узенькую дорожку и уверяют, что не остановятся до тех пор, пока не израсходуют все электричество, весь газ и все свое время. Туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно.

15

Михаэль с улыбкой грозит из освещенного оконного проема, где он плавает кругами по ту сторону панорамного стекла. Мир его хорошо обустроен, Михаэль обладает искусством вождения, и себя, молодого и сбереженного от невзгод по меньшей мере на ближайшие три года жизни, он облицовывает светлой защитной плиткой. Дверь он не откроет ни за что. Два человека с шумом опускаются на его порог, где обычно останавливаются солнечные колонны друзей. До Михаэля не добраться. Женщина колотит в дверь, барабанит кулаками. То, что у них было, кажется, вовсе и не имело места. Он столько ей всего говорил и всего с ней делал, и все зря! Люди никогда не лезут за словом в карман, да ничего другого у них там и не припрятано. Потихоньку начинает падать снег. Этого еще не хватало. Студент, укрытый милой волокнистой штукатуркой из одежды, стоит у окна и смотрит. Эту ночь он уже лишил волшебства. Молодому человеку принадлежит несколько лыжных подъемников, его всегда тянет наверх и вдаль. С тихим перезвоном он движется по хребтам и перевалам этой страны, облепленный фирменными нашивками, на которые он даже садится. Он никогда не остается один и никогда не ведет себя тихо, и скоро солнце вновь будет светить для него. Рождается тихий вопль. На опушку леса выходят тучи зверей, и этот средний член молодого стада тихо стоит здесь, бездумный в своей ясности и яркости, которая приманивает других насекомых. Михаэль стоит здесь, заряженный дружескими чувствами, стоит под током. Он дома, и он сохраняет себя. Женщина рыдает у его дверей, сердце у нее дико колотится. Чувства ее расстроены, поскольку снова обречены на сверхурочную работу, и, кроме того, на свежем воздухе, при этой температуре, их струны звучат не так хорошо. Почти одновременно в женщине, перегруженной алкоголем, останавливается кровообращение, и она мешком оседает у двери. Она словно кучка навоза на замерзшей грядке. Днем подъемники движутся параллельным курсом, чтобы обеспечить доступ на природу, люди без любви встречаются и сталкиваются друг с другом. Женщине никогда не доведется почувствовать себя как дома на этой земле. Некая толика человеческих устремлений и человеческого настроения улизнула в кусты, какой скандал.

Спортсмены и спортсменки днем передвигались по пересеченной местности, а вот сейчас, когда они могли бы понадобиться, никого не видно, чтобы спасти женщину от нападения на саму себя, согреть ей душу и подержать ее судьбу за шиворот. Обычно директор в своей фирме заботится о регулировании финансовых потоков, в спрямленное русло которых он направляет и самого себя вместе со своим полновесным органом, отводя из широкого русла свой полноводный ручеек. Он заботится о том, чтобы поток протекал так, как хочется ему, директору, протекал для его удовлетворения. Супружескую пару накрывают тени домов, деревьев и ночи. Герти колотит в бесчувственную дверь, соскальзывая по ней вниз. Она пинает дверь ногами. Студент стоит любых ее усилий, хотя он ничего еще толком не сделал. Он улыбается и не двигается с места, ведь, в конце концов, здесь Герман, ее муж, и с ним Михаэль тягаться не хочет. Муж устремляет взгляд вверх, туда, где к нему не привыкли. Взгляды мужчин встречаются на полпути, они оба за рулем. Почти одновременно в течение секунды они ощущают, как их тела противятся умиранию. Михаэль обозначает приветственный поклон, наклоняясь вперед на несколько градусов. Оба они уже слышали, как журчит расщелина Герти, спасибо, достаточно! Ему незачем больше грести руками, чтобы пропеллер похоти, овевающий голову потоком воздуха, выводил его из равновесия на несколько прихотливых сантиметров. По меньшей мере, одному из них больше не хочется снимать дорогую одежду с насиженных мест ради желаний и по настоянию этой женщины. Молодой человек закуривает сигарету, потому что однажды ему уже вручили огонь, приковав к лыжному склону, где он стоит и слышит шум крыльев, производимый хищными птицами гор. Они хотят лишить его последнего пламени из газовой зажигалки, чтобы отнести это пламя людям внизу, там, под ним, людям, чувствующим себя в большем союзе с Богом, чем он. Огонь в деревне ему безразличен, он вовсе не обязан нести его туда. Герти вырвалась наружу из тяги своего очага, где так мило потрескивают поленья. Но теперь хватит, и ей, драгоценному камню в директорском доме, придется отдать себя в руки ювелира! Испытующе глядя на нее, директор обнимает ее за талию и тянет за собой по ночной почве, покрытой инеем. Она бьет копытами и упирается — тут у любого терпение может лопнуть! На ней по-прежнему шелковое платье, надетое утром, платье, в котором зарождались надежды, и Герти оно по фигуре, выглядит красиво и спереди, и сзади, хотя день, засыпанный снегом, уже слегка клонится к закату. Студент вдруг перестал быть дары приносящим, и он никогда больше не станет таковым. Он выглядывает из окна, прикрывая глаза ладонью, но света еще достаточно, чтобы окружить парочку блеском великолепия. Он не всегда отказывается от того, что ему хорошо знакомо. В конце концов, он попытался дерзко прошагать по ее лугу, раздразнить зверей, вздохнуть полной грудью и затем выдохнуть использованный воздух на лыжную трассу. Впрочем, его сияние не разливается слишком широко, но он может послужить отличным обрамлением для этого святого семейства и открыть на него прекрасный обзор, достойный видовой открытки. Михаэль прикрывает глаза ладонью, чтобы взгляд его привык к темноте. Природа вовсе не добра, она жестока и дика, и люди спасаются от ее пустоты бегством друг в друга, туда, где всегда уже кто-то находится. Возможно, Михаэль отправится пропустить глоток-другой с директором, который своей собственной идиотской кистью хочет завершить картину, начатую Михаэлем! Под соснами никакие слова больше не нужны. Отбросим их прочь!

Тишина метет улицы, и Бог преображает обитателей этих краев, да, кое-кто из них еще работает, некоторые заняты своей мебелью и домами, в которых они неустанно что-то мастерят, остальные трудятся над своими нынешними партнерами, не имеющими постоянного местопребывания. Приходится вкалывать, добывая все новых партнеров (тотчас уходящих вниз по ручью), чтобы обеспечить выполнение вечного обещания природы: дать работу и жилье.

Наконец-то они станут оседлыми! И таким образом они крепко удерживают тех, кого им пообещала природа: ошибка природы, в результате которой народились люди, ну а человеческие ошибки разрушили лес, составляющий основу их жизни. Природа обещала еще кое-что: право на труд, в соответствии с которым каждый житель, который заключил союз со своим работодателем, может быть спасен Богом посредством смерти. Видите, теперь и я совершила ошибку в высказывании. Ведь и хозяева страны не знают, как разрешить эту дилемму. Работы все меньше, люди будут стараться все больше и больше, чтобы все оставалось так и чтобы они сами могли остаться. Чтобы все осталось так, как сейчас, когда они, усталые, но гордые собой, вешают знаки своей жизни на стенку и потом сдают рубанок учетчице. Вокруг начинают расцветать и распускаться тела, возникают фигуры самой необычной конструкции. Если бы Создатель этих потребителей автострады мог увидеть, как они восстают со смятых супружеских постелей, эти выродки с покрасневшими от надежды щеками (и что они еще себе приобрели!), он бы все полностью перестроил, ведь он сам восстал из своей узкой каморки особым образом, будоражащим воображение, явив нам образец, который выставлен для изучения в музеях и церквях. Плохие оценки, которые все мы выставляем Творцу самим фактом своего существования и тем, что ничего не можем поделать: сейчас все они суетятся, гудят, движутся на работу своих тел в такт поп-музыке, передаваемой по третьей программе австрийского радио или звучащей с еще более незамысловатой пластинки. Маркс удивительно спокойно реагировал на нас! Кто подаст им хоть что-нибудь в этот час, когда они, тесно прижавшись друг к другу, идут выбивать давно растраченные долги? Даже хозяин трактира не сделает этого в своем стремленьи темном получить больше денег, чем он потратил на напитки, он сам вкушает еду, им приготовленную, а посудомойка Йозефа, восьмидесяти шести лет, облизывает тарелки и глотает объедки. От любой работы всегда что-нибудь остается, а вот от той, к которой вы привязаны, как и от ваших любимых, не остается ничего. Женщины свежеприготовлены или законсервированы. Да, и они способны вожделеть, но не слишком долго, там, где они дребезжат под ударами погоды, которая диктует им даже фасон одежды. Их толстые округлые тела что-то бурчат себе под нос, жизнь продолжается, муж навсегда исчезает в небытие, часы истекают, но женщины шустро движутся по дому и никогда не расстаются с неуверенностью под ударами судьбы. Сколь схожи их привычки! Каждый день одно и то же. И завтра все повторится. Отсрочки! Отсрочки! Но следующий день еще не подошел к остановке, и домашней хозяйке пока не войти в него, чтобы спастись от себя, окунувшись в еще большую работу. Они теперь бесчувственно покоятся друг в друге, поршни движутся до упора, корабли устремляются к непроходимым берегам тел и не достигают их. Да, мы падаем, но падаем неглубоко, мы столь же мягки, как мягко все вокруг нас. Если бы все происходило в соответствии с тем, что мы заслужили, мы бы еще смогли купить себе башмаки, чтобы обуть наши усталые ноги. На большее рассчитывать не стоит. И вот уже на наших косточках играют наши партнеры, которые хотят вести игру сами и считают себя тузами червей, о, ужас, они в самом деле впиваются в нас! А расстояние до неба по-прежнему велико. Быстро поставим ногу на подножку автомобиля, который заработали своим горбом, многочасовым трудом на благо фабрики. Мы пришли в этот мир в облике детей Божьих, а после череды лет не остается ничего, кроме этой подножки, на которую ступаем мы, владельцы автомобилей среднего класса и самого последнего разбора, и доступ в творение нам закрыт, нам, чья ходовая часть за это время несколько изменилась, закрыт умельцем, который только что встал к рычагам. Да, они безо всякой замены вычеркнули наше местечко, фабрика тем временем работает почти сама по себе, этому она научилась у нас! Но прежде чем в дом войдет нищета и придется продать машину, мы хотим еще раз-другой вернуться домой после отпуска из чужих краев. Мы хотим еще раз-другой бездумно растратить себя в других, и от этого игрового стола нас не отгонит никакая мысль, оброненная нашим владельцем, никакой рекламный костюм из газеты, никакое безобразие, которым мы быстро сокращаем себе жизнь, потому что мы, бедные рабочие лошадки, обязательно выгоним на свое пастбище еще несколько лошадиных сил. Ведь и директор никогда не правит в одиночку! Даже концерн, этот пойманный ястреб, даже он не может взлететь в вышину так, как ему хочется, кто знает, на какую бестию он там натолкнется!

У каждого из нас своя забота: кого любить и чем питаться.

Никто не посчитал бы их чувства поддельными, наоборот, каждый принял бы их за истинные драгоценности, которыми украшают себя другие: толпы потертых тел, которые, изменившись к лучшему (новая обувь!), бредут путями своих мелких влюбленностей и беспокойно скользят по паркету. Человеческий хор, который направляет многоголосое эхо в кресле-подъемнике к отцу Небесному прямо на небо. Он создал эрогенные зоны, которыми украшает себя женщина по вечерам, и она прячет под ними свою работу, прежде чем кто-нибудь успеет достойно ее оплатить. Мужчины потрясенно заглядывают в дырки женщин, которые проделала жизнь, и застывают в ужасе, словно они и раньше знали: коробочка, из которой им много лет сыпали зерно, давно пуста. Однако на человеке повисла любовь. А завтра рано утром им нужно успеть на первый автобус, и не важно, сколь беспомощно они подлаживаются к своим женам, которые лепятся к ним и к их коротким стволам, все равно: огонь, пли! Работа не валяется на улице.

Другие тоже проходят этими путями смерти. Некоторое время они идут вместе, громко дышат перед воротами, чтобы им открыли. И туда приходит еще больше людей, которые упали в объятия своих слабых ветвей, чтобы членами своего тела сплестись воедино. Чтобы быть вместе, когда им придется предстать перед Прорабом. Надо же что-то уметь делать! Для начала неплохо бы было стать побольше и большим числом, если уж человек никнет под взмахом косы, которой фабрика размахивает каждый день. Владельцы выбирают среди добычи самое лучшее, лучшее из того, что они в этом году получили на пляжах Римини и Каролы, где они, расцветая пышным цветом, оказываются погребенными под осыпью недолговечных радостей.

Директор фабрики волочит жену к машине, чтобы сократить и без того короткий перерыв в работе своей еще большей работоспособностью. Его передатчик шлет ей в ухо слова любви, она принимает их, топая ногами и что-то бормоча, словно пары влюбленных слушают танцевальную музыку после полуночи без стереоустановки. Окно, в проеме которого мы видим один из разноцветных спортивных костюмов, представленных во всех кафе для отдыхающих, обычно более невзрачных и меньшего размера, по-прежнему упорно освещено. Молодой человек одергивает рукава с вязаными манжетами и вглядывается в этих бесцветных людей, которые в своем роде совершенны, если учитывать их доходы от людских трудов и их влияние на политику в федеральном собрании. Как чудесно петь вместе с богатыми и все же не принадлежать к их фабричному хору! Научиться их обычаям, но при этом не торчать в полях и не стричь себе волосы во время сбора урожая! Оба автомобиля, словно огромные буйволы, пасутся бок о бок перед домом, и одно из животных сейчас начнут потрошить. Открывается дверь, включается лампочка. В родные края Герти летят слова ласки. Отец семейства пришел сюда не карать, а утешать и вновь брать в свое владение, и за его воротами уже разливается сияние, словно над большим городом в ночи. У него нет других желаний, кроме как заполучить свою жену, которой ему вполне достаточно, в противоположность другим, что никак не могут перестать развлекаться, петь и болтать о том, какая из фотографий в специальных журналах им приглянулась больше. Как они вкалывают на своих половых предприятиях после окончания рабочего дня! И взгляните, что они выловили для себя, эти щуки в пруду, где водятся карпы: мне кажется, иногда природа не выказывает никакого снисхождения. Директор тянется к своей жене, ему знакомы ее широкие переулки. И пока тихий домосед за своим окном все еще парит в вышине, листая любимый каталог мотоциклов, директор опрокидывает Герти на передние сиденья (он нажал на специальную кнопку, я вам не скажу, на какую), задирает ей платье и берет в оборот ягодицы, чтобы через дамбу проникнуть в ее внутренности, куда доступ посторонним воспрещен. Руки нежно мнут ее вымя, язык дружелюбно извивается в ухе. Этим он занимался уже не раз, ведь одно здание так любит пристраиваться к другому, не для того, чтобы подставить плечо соседу, а чтобы помучить его хорошенько. Правда, здесь немножко неудобно, лето давно прошло, дорога расположена в стороне, животные приятны на вкус, и все попадает в предназначенные для этого помещения или, по меньшей мере, недалеко от входа в ее пещерку. Прибой накатывает на нее, словно во сне, и занимает место на охотничьей вышке, высящейся посреди ландшафта. Внизу, в расплывчатой зоне видения полевого бинокля, сплетаются друг с другом руки и ноги, которые мечутся туда и сюда между работой, деньгами и сильными мира сего, не любящими одиночества. Им требуется постоянно ложиться друг на друга и непрестанно вкладывать друг в друга. Труд людской стремится к новой цели, погода холодная, и каждый раз, когда директор вытаскивает наружу своего крепыша, он бросает торжествующий взор на молчаливого почитателя, торчащего в окне. Для этого ему приходится слегка повернуть шею. Может быть, молодой человек тоже сейчас гоняет себя на полную катушку! Мне кажется, он действительно этим самым занят. Мы, мужчины, образуем сообщество ниже пояса. То есть мы принадлежим нашим женщинам и, не сопротивляясь, прямо на улице берем протягиваемые нам счастливые лотерейные билеты. Займем место друг в друге! Мне кажется, Михаэль запустил руку в спортивные штаны и набивает собой свою одежду. Платье Герти полностью расстегнуто, и мешки ее грудей вываливаются наружу, прошу прощения! Не страшно, если директор при этом выпускает из себя газы, в глубине он уважает праздничный вид и качество, мы его простим. Женщину вжимают лицом в сиденье, словно в этих кожаных тенях скрыта желанная дрема. Ее ноги торчат из распахнутой дверцы справа и слева. Муж, громко ревущий туземец, в распоряжение которого мы отдали нашу родину, чтобы он сделал из нее бумагу (деревья все равно и так были приговорены к бритью наголо), чувствует себя здесь как дома намного больше, чем мы когда-нибудь! Я слышу, как этот кенарь орет во время пения. Он заходит к Герти со стороны и втискивает в нее свои влюбленные пальцы.

Он говорит с ней ласково, описывая точные попадания в мишень, которые принесут ей приз. Потом он снова с грохотом обрушивается в ее дыру. Он ненадолго выходит наружу и ощупывает свой скипетр: мы видим, сколь несоразмерны и неизмеримы шаги его. Женщину исследует специалист своего дела, который копит силы под капотом и снова посылает вперед своего маленького коммивояжера, да, более того, он лично сопровождает своего полномочного представителя, это дело мы обделаем как надо, а потом задвинем за ним все прочные засовы.

Все тайны Герти давно раскрыты нараспашку, ее запертые ворота распахнуты, директор отвешивает ей удары по седалищу и спине, так приветствуют близких друзей, тут уж мы точно не разминемся друг с другом. Директор въезжает в нее на колесах своего языка, кто нам об этом расскажет? Молодые мужчины в деревне заняли свой пост перед постерами с обнаженными женщинами и надеются, что на них обратят внимание, когда придет время распределять посты. Они хотят получать, но не любят платить. Их женщины помогают им своим бессмертием и высоким уровнем смертности рабочих мест. Директор идет своим пылким путем в одиночку. Каждому известна его по-юношески могучая струя. Жене, беспорядочно перемешанной с ним, приходится терпеть его присутствие в своей заднице, там есть еще много тропок, и много таких, которые протоптаны основательно. В то время как другие люди отданы на произвол болезней, этот господин невозмутимо угощается за привычной стойкой, откуда родом, тут, по соседству, и его ребенок. Нет причин для страха, в этих краях его член обретает надежный покой. Возбужденный зверь совершает пробежку в женщине, в которой он пошел в рост. Теленочек легко ловит себя цепью, которую сам и порвал, и, наконец, замирает, пока не выстрелил на полную катушку. Женщина отмечена тяжелой печатью пребывания в ней знакомых шагов. Ничего страшного, зато она получит в награду хороший крем и хороший денежный подарок. Не подмажешь, не поедешь. И скоро свежая зелень вновь растопырится в разные стороны, чтобы мужчина мог щипать ее побеги.

Что за божественная скульптурная группа, которой вскоре все же придется отдохнуть. Прижавшись телом к телу, они угрожают друг другу. Визжа из-за нескольких последовавших промахов, директор вяло падает на жену, столь удачно оснащенную. Он собрал основательный урожай на ее самом дорогом, настоятельно рекомендуемом поле, новые корма тут уж не скоро взойдут. Его поток бурно изливается наружу, и боги вместе с заместителями директора по персоналу с силой отбирают то, что принадлежит только им, у слуг, преподнесенных на золотой тарелочке. Выберите и вы самое лучшее из этого множества и посмотрите: у вас это уже есть дома, назовите ее своей лучшей половиной, и пусть она стоит перед раковиной с грязной посудой, пусть чистит, драит и потеет!

В этот раз директор проявил себя и осчастливил жену. Однако завтра он снова может переборщить, выстрелить от бедра и купить билет в любом направлении. В любом случае, женщину по-прежнему охраняют и вожделеют, дорожки вокруг могут разбегаться в разные стороны, ведь есть столько путей, чтобы по ним шагать, в театр, на концерт, в оперу по абонементу, и можно облизать и вновь упаковать вещь, которую директор с визгом протягивает жене. Он перевернул ее на спину и обрабатывает себя прямо над ее лицом. Вниз тянется тонкая ниточка слюны, и на губы женщины снова укладывается крупная мясистая ягода, залитая соусом, мягкий усталый сосунок. М-м-м, так — хорошо. Он требует, чтобы она снова очистила его от всего, что он выудил из ее кухни, окунаясь в самую глубину. Сначала кромку берега, потом весь ствол, так создается порядок, и в мельчайших складках тоже, ведь сегодня придется еще ехать на машине, и чехлы надо поберечь от его активной пены. А еще Герти предстоит обцеловать покрытый волосами мешочек, если только это не приведет к печальным последствиям. Директор разрывает на жене платье одним единственным рывком, словно шкуру на змее, одновременно нашептывая ей, что завтра она получит два новых. Он с силой распахивает платье спереди. Тело Герти с удобной высоты покрывают поцелуями, затем его снова пристегивают к сиденью, с которого оно свешивается, не реагируя ни на один взгляд, на него устремленный. Директор рвет на Герти белье и обнажает весь ее покосившийся фасад; скоро вновь, пусть и снаружи, за пределами потертых портфелей, появится приветливая зеленая травка, после одного-двух месяцев ярма! Здание, в теплой тени которого побарахтался господин директор, доступно взорам встречного ветра и людей, бредущих домой поодиночке. Женщина не похожа ни на одну из киноактрис, по меньшей мере, ни на одну из тех, которые мне известны. Вокруг тишина. Михаэль подглядывает из окна и вновь старается вырасти и укрепиться, чтобы добыть из себя самое лучшее и самое обильное. Далеко не каждый способен явить красивую плоть, чтобы вести с нею доверительную беседу. Верность — прирожденное качество директора, ему тут самое место. Мы — послушное стадо этого дома, и мы согреваем господ, когда в том есть необходимость.

Вспоминая о бесчисленных друзьях, в которых он готов с выгодой вложить свое нынешнее приключение, молодой человек становится под очень сильную струю душа. Он владеет своими чувствами, и они ложатся на пол словно собаки, которые спят на предназначенных для них ковриках. Возможно, чуть позже к нему заглянет подружка, в то время как снаружи слуги силой отбирают то, что им принадлежит. Он так долго покоился, устремляя взгляды на стареющую женщину, и он, дитя этого мира, заслужил на сегодня покой. Я думаю, он еще будет спать, когда завтра рано утром местный люд станет топтать друг друга в смертельной автобусной давке и своим имуществом колотить по головам, хватая через край.

Директор и его жена вместе едут домой, словно поменявшись жизнью со своими автомобилями, один — подопечный другого, перекатываясь из одного жизненного положения в другое. Эти люди без всякой опаски могут трахаться где попало, их деяния вновь и вновь будет опекать любовь и заботливая прислуга. Служащие отдыхают. Вскоре их заставит взмыть вверх звук будильников. Автомобиль бесшумно расчищает дорогу. Горы замерли до завтра, когда начальник отдела по туризму снова раздаст всем солнце на радость спортсменам. Директор с женой доставляют себя домой на большом плоту, на умеренной скорости и следуя всем правилам движения по автостраде. Оба они на короткое время приблизились друг к другу своими телами, чтобы заправить горючее, источники под ними бьют фонтаном, да, богатый люд освежает себя, сколько ему заблагорассудится. В маленьких домах тихо, потому что там, прежде чем заправиться, надо посчитать имеющиеся на бензин деньги. Единственное, что властвует в них, — это насилие, но завтра на фабрике сыновей мелкой крестьянской бедноты снова приставят к делу, а днем их жены увязнут в простынях сильного пола. Любовь, излитая в чашу, свежа и плодоносна, но во что она превращается в нас?

Работа полов, исполненная сегодня директором и директоршей, — спасибо за двойной аксель и за тройной ритбергер — работа, под тяжестью которой они с трепетом расцвели, чтобы потом вытереть рот, словно жадно нахватавшись еды, эта работа на сегодня, возможно, закончена, но полностью быть уверенным нельзя. Завтра, в такую рань, в темноте, мы с радостью вновь явимся на свет от фар почтового автомобиля. Ничто, кроме этого света, не ласкает бедные тела, которые бесстыдно являют себя в утренней вони своих выхлопных газов. Лотерейные билеты, о которых они постоянно думают, нужно уметь прикарманивать, а не только раздавать.

Директор лепечет любящие и направляющие слова, он, это частное лицо, объявляет о себе и о своей программе. Он снова живет в своей стихии, в деньгах. Чем бы он был без своей жены, как он упорно ее называет. Свободной от руля рукой он обнимает ее тело, руля, по крайней мере, и там. Горы нависают над ним, словно теплый и смирный зверь, он уже обрил их наголо. Лишнюю машину они усыпили и, закрыв, поставили на стоянку, как сделали это со своим ребенком. Они сосредоточились только на своих половых органах, пробудившихся к веселью. Женщина отправится покупать разные товары, как это приличествует женщине. Они строят планы на следующий день, обсуждают все его возможности. Директор говорит о том, как неутомимо и разнообразно он будет брать свою жену завтра и в последующие дни. Наверху, в бюро, ему нужна сумятица, чтобы внизу его член мог удовлетвориться и быть взятым в полон женой. Может быть, жене нравится что-то особенное, за чем она завтра слепо последует, когда отправится за покупками? Надежная путеводная звезда жены сверкает над этим мужчиной до завтрашнего утра, он нежно пасется на ее шее: водители, смотрите на дорогу, не отводите взгляда! С мужчины еще летят капли пота и спермы, он от этого не становится меньше, не умаляется, не скукоживается. Он с улыбкой обращает к своей жене встречную молитву, к жене, которую он оросил своей струей. Его мясистая мошонка тихо прилепилась к жилистому стеблю. Какое это облегчение — отдаться обаянию ночи, если завтра не придется торопливо покидать дом, ослепленный светом кухонной лампы, вместе с другими окунаясь в темноту. Как прекрасно, когда огонь в человеке, да еще умноженный усилиями партнера, разгорается в нашем моторе. Очищенный и обновленный директор вновь ляжет со своей Герти в постель и увековечит себя в ее зарослях, ведь никто другой не способен так быстро задрать ногу и нестись в пылающем потоке. Кто знает, может быть, сегодня их снова зальет половодье сладких стонов, издаваемых телами, желающими снова перекусить? Женщина пытается запахнуть платье на груди, холод пробирает ее до костей. Муж требует, чтобы она еще немного поразвлекала его и жителей округи, обитающих в маленьких преддвериях ада: «Прошу тебя, Бригитта, оставь так, Герти!» Платье, которое она запахнула на груди, он распахивает вновь, она ведь еще не совсем выдохлась, эта Герти, я имею в виду, у нее что-то тлеет еще под золой. Печка в машине пока не нагрелась, а вот муж уже разогрелся вовсю. У него это быстро, на подбородке у него царапина, оставленная ногтем Герти. Навстречу им не попадается ни один одинокий путник, который хотел бы еще немножко покрасоваться перед своим домом вместе с каким-нибудь приятелем. Не видно никого, кто увидел бы печать власти на челе директора фабрики. И поэтому ему придется поставить печать хотя бы на своей жене, как знак, что она заплатила за вход и действительно храбро вышла на улицу из уютного тепла своего пола. Тепло на кухне бедняков поддерживают только в печурке.

Муж называет жену своей самой любимой, да, и ребенок тоже относится к таковым. Они живут в золотой середине, в ластовице деревни. Правительство большим половником с умом распределяет специальные предложения среди людей. Чтобы владельцы фирм могли принимать решения и придумывать оправдания, как они обходятся с государственными дотациями и с человеческими телами. Их счастье должно возрастать посреди окружающего их добра, а все прочие пусть повествуют о своих заботах, сидючи на узкой полоске земли, которую они засаживают заборами, и семенного материала при этом едва хватает на двоих. А им уже приходится задумываться еще об одном человеке!

Мы приехали, ребенок спит в своем покое.

Сын терпеливо дремлет, посаженный на поводок от акционерного общества «Химические заводы Линца». Отправимся и мы на боковую, чтобы ощутить тот привкус, который дает нам смерть. Для этого надо просто лечь, беднякам это давно известно, они и умирают раньше, и время до той поры кажется им по-прежнему слишком долгим. Муж еще раз проходится по участкам кожи своей жены, густо покрытым косметикой, сейчас он, словно выстрел из ружья, с грохотом последует за ней в постель. Из ванной доносится деловитый шум воды и потрясений. Тяжелое тело беспощадно бросают в горячую воду, чтобы сделать его съедобным. На его груди покоятся мыло и щетка. Зеркала запотевают. Жена директора с силой трет мужу спину, с удовольствием окунает руку в мыло и массирует его мощный член, полностью отданный в ее распоряжение. За окном катится с небосклона луна. Жену уже призывают, призывает муж и призывает полкило плоти (ну уж никак не меньше), которая распоряжается им. В теплой воде снова что-то набухает и рвется ввысь к Господу над пышным холодным буфетом тела. А потом он искупает жену после трудов дневных, нет проблем, ему это нравится. Вокруг живут смертные, живут трудом и зарплатой, живут они не вечно и живут худо. Но теперь они уже перешли от трудов к покою, в их груди дремлет острое жало, потому что у них нет собственной ванной комнаты. Тело директора размягчается в воде, однако у него остается еще достаточное количество погонных метров. Он еще раз зовет жену, теперь громче, это приказ. Она не идет. Ему предстоит в одиночестве размякнуть в воде. Он миролюбиво скользит к другой стороне ванны, что ему, орать, чтобы она пришла? Как приятно, что вода не изменяет человека и что не нужно учиться ходить по воде пешком. Такое удовольствие, и такое дешевое. Оно каждому по карману. Пусть жена остается там, где она сейчас, о, клубы горячего пара, окутайте меня! Он открывает свой кран с горячей водой, массирует его и приходит в добродушное и веселое состояние духа. Потоки с шумом обтекают тяжелое тело, твердые жевательные мускулы которого перемалывают жизнь и проглатывают другие фирмы. Бедняков, словно воду, сбрасывают со скал, но они остаются там, где они есть, в своих маленьких постельках, и они не пристают к тебе с постоянными просьбами, эти несчастные люди, к жалованию которых приходится доплачивать. Как они слепо, час за часом, попадают в машины своими священными струнами, которые их жены с большим трудом натянули на деку их тела! Столько крови! И все понапрасну, понапрасну и громкий, словно удары бича, стук их сердец, ведь больше нет крови, которая приводила бы их в действие. А дети, как мне кажется, иногда носятся вокруг до четырех ночи. По крайней мере, один или два таких нетрезвых детеныша возвращаются сейчас домой с дискотеки.

Сын его, которого здесь недолюбливают уже много лет, лежит сейчас в своей кровати, и мирная луна уходит прочь. Ребенок тяжело дышит, он покрыт потом, в его жилах — таблетки, он успокоится сейчас совсем по-другому. Ребенок неудобно лежит под приглядом матери, которая подходит к постели и поправляет ее. Ребенок выглядит увядшим, и все же он — весь ее мир: он молчит так же, как молчит этот мир. Ребенок радуется, что растет, как растет плоть у его отца. Мать нежно целует свою маленькую лодчонку, плывущую по миру. Потом она берет пластиковый мешок, натягивает ребенку на голову и затягивает внизу, чтобы детское дыхание спокойно прервалось внутри. В палатке, внутри мешка, на котором пропечатан адрес модной лавчонки, жизненные силы ребенка пышно раскрываются еще раз, а ведь ему еще совсем недавно обещали, что он будет расти и что ему купят спортивный инвентарь. Так вот происходит, когда природу хотят улучшить с помощью инвентаря! Но нет, он вовсе не хочет жить. Затем сын выплывает в открытые воды, где он сразу оказывается в своей стихии (мама!) и использует дыхательную трубку, сквозь которую его приятели познают мир с самого начала, словно через соты: настолько явно он был их главарем, маленьким богом войны, подвижным в труде, в спорте и в игре. Они видят все, но мало что видят. Мать выходит из дома. На руках она несет сына, как куст с набухающими почками, который надо высадить в землю. С вершин, с которых ребенок съезжал сегодня и хотел вновь скатываться завтра (собственно, новый день уже нетерпеливо начинается!), земля шлет прощальный привет. Возмутительные следы на снежном покрывале. Ну что, плутаете, кружите вокруг огня, хорошая была ночка?

Мать несет ребенка, а когда ее охватывает усталость, она волочит его за собой по земле. Луна укрылась за нежным одеянием. Женщина доходит до ручья, и в следующее мгновение сын с облегчением соскальзывает в воду. Его манит прекрасный покой, и спортсмены при случае тоже машут руками, когда на них смотрит публика. Сейчас вопреки ожиданиям вышло так, что именно самый младший член семьи первым заглянул в тупое лицо вечности, скрытое за всеми теми деньгами, которые, предназначенные для покупок, носятся по земле, если никто не сажает их на привязь. Люди с громким шумом бегут наперегонки и молят о хорошей погоде. А спортсмены-лыжники отправляются в горы, какая разница, кто там живет и кто хотел бы оказаться в победителях.

Воды объяли ребенка и несут его вслед за собой, на таком холоде тело его еще долго будет оставаться целым. Мать живет, и время ее увенчано венком, время, в путах которого она бьется. Женщины стареют рано. И ошибка их в том, что они не знают, как бы им спрятать это время за спиной, чтобы никто его не увидел. Проглотить его, как пуповину собственных детей? Убийство и смерть!

А теперь отдохните немного!

Послесловие переводчика

Роман Эльфриды Елинек «LUST»[2] вышел в 1989 году и открыл новую страницу ее творческой биографии. Впрочем, тематические слои ее прежней прозы («Любовницы», «Перед закрытой дверью», «Пианистка») не претерпели кардинального изменения и легко и быстро определяются читателем: властные структуры социума и их доминирование в частной и интимной сфере, «слабая позиция» женщины в мире тотального потребительства, мифы обыденного сознания и их брутальная реализация в пространстве межчеловеческих отношений, неизбывное одиночество человека перед лицом каждодневного умирания. Не изменилось и поведение автора в сфере минимальной сюжетности повествовательного текста, более того, в романе прогрессирует ее дальнейшее усыхание, сведение «событийного» начала почти к нулевой отметке: в истории Герти и Германа, ее господина и повелителя (в имени Herrmann — удвоение властного: Herr — «господин» и Mann — «мужчина»), не происходит никаких историй. Живые события подменяются бесконечной цепью механических соитий. Боковая дорожка сюжета, связанная с попыткой «ухода» женщины к студенту Михаэлю (к Михаилу-архангелу «страсти», в котором женщина видит своего спасителя, способного противостоять ее мужу, безжалостному дракону «похоти»), тоже оказывается короткой и тупиковой. Сохранилась и привязанность автора к сюжетным «заимствованиям» — истории ее персонажей не выдуманы, взяты из жизни, почерпнуты из масс-медиальных источников.

Перемены касаются écriture Елинек, ее письма, литературной манеры. В первую очередь, колоссально вырастает аллюзивность ее прозы, включающей в свою орбиту обильный интертекстуальный материал, как педалированный, выставленный напоказ, так и спрятанный, сокрытый, криптографический: Библия, Гораций, христианская мистическая литература, песенная лирика немецких романтиков, Бюхнер, Рильке, Карл Май, Арно Шмидт, Габриеле д'Аннунцио и мн. др. И на первом месте — en masse и en gros — поэтические строки Фридриха Гельдерлина, то выныривающие на поверхность повествовательного потока, то вновь исчезающие в его бурлящих водах.

У этой изощренной литературности — две стороны медали. Елинек блестяще владеет культурным материалом, давая читателю шанс на «удовольствие от чтения» (Деррида), на «радость» обнаружения, узнавания знакомого в новых и неожиданных констелляциях. Одновременно хорошо известно, что уникальность, неповторимость индивидуума Елинек считает мифом. «Вторая реальность уничтожила реальность первую; тривиальные, массовые мифы разрушили, заменили собой действительность». При этом «виртуализация» глубоко затронула и пространство художественной реальности. Уникальность, неповторимость творческого индивидуума — тоже миф, и проза Елинек — уникальное и (почти) неповторимое тому подтверждение. «Мы пишем о том, что происходит, и написанное тает у нас в руках, как истаивает и сочится сквозь пальцы время, потраченное на то, чтобы описать все происходящее, — время, отнятое у жизни… То время, когда люди еще писали, втиснулось в книги других пишущих. Оно ведь способно на все и сразу; ведь оно — время: оно способно втиснуться в твою работу и в работы других, обрушиться на прически слов, уложенные другими, взлохматить их, словно свежий, но злой ветер, нежданно-негаданно задувший со стороны реальности. Уж если однажды что-то вздыбилось, оно, пожалуй, не скоро уляжется» (Нобелевская речь Эльфриды Елинек).

Другая существенная перемена касается работы Эльфриды Елинек непосредственно с поэтическим языком, со словом. «Склонность» к словесной игре, намеченная еще в «Пианистке», разворачивается в «Похоти» до предела, не прекращаясь ни на абзац, ни на одну-единственную фразу. Творческое «желание» писательницы ощутимо буквально в каждом словосочетании, сформулировано оно и напрямую, в обращении к читателю: «Все это я хочу здесь и сейчас заново облечь в слова!» Директор бумажной фабрики в романе «Похоть» «занимается производством бумаги — эфемерного товара, который исчезает в пламени его страсти». «Производством» знаков на бумаге — эфемерного продукта, который возникает и исчезает в «пламени страсти» ее творчества — занимается австрийская писательница.

Слова Елинек своевольны, они способны отвязаться от привычных грамматических и синтаксических форм и, наоборот, назойливой сворой увязаться вслед за клишированной конструкцией и замызганным от постоянного употребления оборотом. Слова ее то плотно смыкают синонимические ряды, то размыкают семантическое пространство, распадаясь на пары антонимов, повязанных фразовым единством. Саркастические неологизмы мыкаются в поисках выхода из смыслового лабиринта, в который попадает читатель. Слова устраивают ассонансную перекличку, из произвольного звучания которой рождаются диссонансы значений и смыслов. Работа и игра эта — почти немыслимое занятие, провоцирующее читателя, ставящее его в тупик. Оно вызывает в нас и неудовольствие, и «увлеченность», и раздражение, и «потребность» в чтении. Именно эти (по словам Елинек) «художественные механизмы» делают «эмоционально постижимой» ту жесткую проблематику, которой насыщена книга — и от которой не застрахована ничья жизнь.

Достаточно тупиков возникало и перед переводчиком, пытавшимся в медиуме другого языка, в иной знаковой системе хоть сколько-то приблизиться к значению и звучанию оригинала, сохранить (при всей сложности языковых конструкций книги) ее художественную логику и передать ее ироническую тональность. На все это ушло немало времени и труда. А теперь отдохнем немного!

А.Белобратов

Примечания

1

Уроженец Линца — имеется в виду Адольф Гитлер.

2

Слово это в немецком языке многозначно: «удовольствие», «увлеченность», «потребность», «страсть», «похоть», «желание», «радость», «склонность».

Content

Елинек Эльфрида Похоть

Похоть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Послесловие переводчика

Примечания