Татьяна Алюшина

Беглая невеста

Ситуация развивалась в устойчивой динамике – от плохого к худшему, в данный момент находясь в переходной стадии от «очень плохо» к уверенному «полный трындец».

Дождь заявил о себе мелкими навязчивыми брызгами, как только Аглая спустилась по крутой лесенке, ведущей из вагона на платформу, с натугой вытащив следом за собой чемодан. Поезд дернулся всем своим длинным железным телом и тронулся довольно бодро, проводница, убрав подножку, сноровисто захлопнула дверь вагона, словно произвела серию выстрелов на тишайшем пустынном перроне.

«М-м-да! Приехали! – тоскливо подумала Глаша, оглядываясь. – Пространственно-временная дыра периода устойчивого социализма, годов семидесятых!»

Дождь набирал поливную интенсивность, и, вздохнув обреченно, она поспешила убраться с неуютного, продуваемого ветром перрона. Прогрохотав колесиками чемодана по деревянному настилу перехода через пути, заспешила к тускло светящемуся зданьицу вокзала.

Ну, хотя бы он был открыт и, когда Аглая зашла в него с промозглой улицы, показался ей даже теплым. Только вот людей не наблюдалось. То есть вообще.

В надежде заприметить хоть какого аборигена и задать ему тактико-стратегические вопросы по поводу дальнейшего продвижения к нужной цели, Глаша осмотрелась и, убедившись в полном отсутствии человеческих особей, направилась к окошку с обнадеживающей надписью «Касса».

– Эй! Живые есть? – постучала она в стекло окошка, прикрытого с внутренней стороны ситцевой шторкой веселенькой расцветочки: что-то про мишек и мед.

Ее бодрый голос потревожил первозданную тишину в здании дремлющего вокзала, не вызвав ровно никаких ответных звуковых сигналов за задернутой шторкой кассы.

– Люди! – позвала Аглая и постучала более настойчиво и продолжительно.

Серия шуршаний донеслась-таки из кассовой каморки, после чего шторка уползла в сторону, оконце отворилось, и в нем появилось помятое от сна женское лицо.

– Чё орете? – недовольно поинтересовалась заспанная дама и зевнула, предупредив автоматически выверенной фразой: – Билетов нет!

– Простите, гражданочка, – подпустив покаянности в тоне, приступила к расспросам Глаша. – Подскажите, как мне добраться до поселка Метель?

Тетка моргнула по-совиному и уставилась на нее с большим познавательным интересом. С точно с таким же выражением неподдельного удивления тогда еще десятилетняя Глашка на экскурсии в Музее естествознания рассматривала скелет динозавра. В данный момент она своим вопросом, видимо, произвела тот же впечатляющий эффект.

Неопределенного возраста кассирша, с признаками косметического и парикмахерского приукрашивания внешности – добро и щедро положенными на веки темно-синими тенями, черным контуром вокруг глаз, с излишком туши на ресницах, кудрями бигудевого производства на давно не крашенных, с темными корнями волосах, – смотрела на Глашку как на того усопшего миллион лет назад динозавра. С познавательным интересом сильно сомневающегося человека.

– Поселок Метель? – напомнила Глаша предмет вопроса. – Как до него добраться?

– С московского чё ли? – догадалась тетка.

– Да, – на всякий случай согласилась Глаша, смутно подозревая, что разговор идет о поезде, на котором она приехала.

– А-а, – кивнула кассирша понимающе.

Видимо, в данном населенном пункте приезжие с московского поезда ассоциировались с чем-то выпадающим из нормальной жизни, ближе к юродивым, с которых и спрос-то какой.

– Утром автобус будет, – пояснила женщина с некой долей снисходительности в голосе. – Вон на креслах поспите, – она мотнула головой в сторону зала, где стояли три ряда раздолбанных деревянных кресел, и предупредила более строгим тоном: – Только туалет закрыт до первой электрички. Чтоб не шастали всякие.

– А до утра как-то можно добраться? Есть такси или маршрутка? – спросила Глаша, упрочив местную диву в уверенности, что «с московского» приезжают только больные тяжелой стадией дебилизма.

– А никак, – сочувственно посмотрела на нее тетка.

Сочувственно на предмет ее, Аглаиной то бишь, разумности.

– Можно, конечно, такси поискать, – неуверенно предположила кассирша, заметив явные признаки глубокого разочарования, отразившиеся на лице у Глаши. – Но это в центре, у «Кристалла» надо спрашивать. Может, и найдете кого. У нас тут, на вокзале, ночью такси не ездят.

Вообще-то было чуть больше одиннадцати вечера. Но спорить Глаша не стала – ночь так ночь, а кто говорит, что день?

– А как до этого «Кристалла» добраться? – взбодрилась слабой надеждой Аглая.

– Утром маршрутка будет, – «порадовала» кассирша.

Утром, значит? Маршрутка? Мама дорогая, куда она попала?! Параллельный мир? Прошлое страны? Зазеркалье? Временной провал?!

– А иные способы попасть в город есть? – призвав на помощь все возможное терпение, поинтересовалась Глаша.

– Есть, – жизнеутверждающе кивнула тетка. – Пешком здесь недалеко, вдоль трамвайных путей за полчаса дойдете прямиком к «Кристаллу».

Терпением Глашу бог не обидел, а вот в ра-зумности своей после столь «продуктивного» разговора она начинала сомневаться всерьез, разделяя мнение тетки-кассирши.

– Что, больше никак? Ничего от вокзала не ездит?

– Дак ночь же! – прояснила действительность дама, удивляясь бестолковости девицы. Но тут о чем-то вспомнила и неуверенно предположила: – Вы, девушка, Степаныча спросите, он вроде ехать собирался за Тарасычем, глядишь, вас подвезет.

– А кто у нас Степаныч? – осторожно поинтересовалась Глаша.

– Дак милиционер нашенский. Дежурный, – почти радостно объяснила сердобольная женщина. – Одному пи… дежурить в смысле, скучновато, вот он и собирался напарника привезти, тому с утречка заступать. Постучите в дежурку, он, кажись, еще не уехал.

И, потеряв всякий интерес к девушке, шастающей среди ночи, и к разговору, явно налаживаясь снова спать, неопределенно махнула рукой куда-то в глубь зала и мгновенно захлопнула перед Аглаей окошко кассы, не забыв задернуть занавесочку в мишках.

Искать дежурку, следуя указующему персту дамы, не пришлось – в противоположной кассе стороне зала красовалась темно-зеленая обшарпанная дверь с разъясняющей принадлежность помещения надписью «Милиция».

Потревожив очередной раз тишину помещения скрипом чемоданных колесиков, Аглая прошествовала через зал и старательно постучала в дверь органов правопорядка.

На второй порции настойчивых стуков дверь открылась, явив миру в лице Глаши потертого мужика с красной расплывшейся щекастой рожей и слегка мутными глазками, выдвинувшегося решительно вперед объемным животом, посреди которого болтался на зажиме форменный галстук, чудом державшийся на форменной же расстегнутой до пуза рубашке.

– Чё случилось, гражданочка? – обдав Глашу водочным амбре, приправленным чесночными соленьями и смесью иных гастрономических неизысков, недовольно рявкнул он.

– Господин капитан! – изобразив добропорядочную нежную розу, нуждающуюся в опоре и защите такого сильного и серьезного мужчины, обратилась к стражу Глаша. – Мне нужна ваша помощь!

Мужик в возрасте явно около полтинника, с «приросшими» навсегда к плечам погонами старшего лейтенанта, довольно крякнул от такого повышения в звании, пусть и вербального, и ошибочного, но все же! И куда как более доброжелательно поинтересовался:

– И чё у вас, это, случилось?

Премиленький вопросец для стража правопорядка, не правда ли? Такой легонький.

– Видите ли, господин капитан, – не выпадая из роли беспомощной нежности, пожаловалась Глаша, – мне необходимо срочно добраться до поселка Метель…

– Ну, дак утром автобус будет, – перебил ее мужик, заранее порадовавшись легкости решения проблемы потревожившей его в неурочное время дамочки.

Если Аглая еще раз услышит про жизнь, начинающуюся в этом городе с утра, то кого-нибудь точно пристукнет уже начавшейся у них ночью!

Однако к роли, к роли!

– Но, господин капитан, мне необходимо добраться туда сейчас! – хлопнув ресничками, преданно уставилась на него Глаша.

– Эт, как сейчас? – подивился «господин капитан».

– Мне сказали, что, возможно, я смогу договориться с каким-нибудь таксистом в центре города. Я вас очень прошу посодействовать мне в этом! – и подлила елейчику в милицейское самосознание: – С вами мне совсем нестрашно, и вы можете посоветовать, какой водитель надежней!

– Дак, если и отвезет кто, – проникнувшись в полной мере завышенной оценкой своих способностей заезжей барышней, вступил в обсуждение, как его там… Степаныч, – то только ж до остановки на трассе, а там пешком километров десять.

– Сколько? – выпадая из образа, резко спросила Глаша.

– Де-есять, – протянул, несколько опешив от такой перемены, мент.

– А до самого поселка почему нельзя довезти? – поспешила вернуться в роль Аглая.

– Можно, конечно, только эт дорогонько будет: туда опять-таки же, назад. И только до шлагбаума, – непонятно пояснил он.

– Вы мне поможете? – хлопнув ресничками повторно, спросила нежная роза.

– Чё, доехать? – заклинился мыслью Степаныч.

– Нет. Пожалуйста, довезите меня до центра и посоветуйте, с кем из таксистов безопасно ехать. Вы же их наверняка всех знаете, господин капитан.

– Ну-у-у… – вспомнив о своих прямых обязанностях и навыках, протянул с намеком Степаныч. – Я, ващет, на дежурстве. Здесь пост у меня.

– Ну, а если вам надо отлучиться, скажем, купить себе ужин… – поддержала Аглая направленность намека, переводя в стадию получения взятки натурпродуктом. – Я же могу, например, угостить вас ужином за неоценимую помощь?

Оказалось, может. И уже через пять минут Аглая сидела на заднем сиденье машины типа «Москвич», придерживая чемодан, не поместившийся в заваленный не пойми чем багажник, и тщетно пыталась рассмотреть что-то за окнами автомобиля, героически преодолевавшего полосу препятствий под названием «дорога в город».

«Кристалл» находился в доме, построенном в семидесятых годах прошлого века, и располагался аккурат напротив здания городской администрации через центральную городскую площадь, носящую гордое название «площадь Советская».

Нынче бывшее торговое предприятие выполняло функции народно-развлекательного, а именно: центральной ресторации, парочки кафе быстрого питания и ночного клуба с дискотекой. Сегодня пятница, а посему горожане развлекались как могли: кто в ресторане, кто в ночном клубе, а кто со стаканом по домам, но такси в связи со священным днем недели у ночного заведения дежурили в ожидании нагулявшихся граждан.

– Повезло вам, барышня! – порадовался чему-то Степаныч, подруливая к стоянке. – Вон Библиотека, он мужик хороший, довезет вас, ежели сговоритесь в цене, и не обидит.

Таксист по имени Библиотека оказался мужиком лет шестидесяти, вполне интеллигентного вида. Он поздоровался со Степанычем за руку, выслушал предмет надобности девушки, удивился, упомянул про ненавистный уже Аглае автобусный утренний «голландец», но выказал спокойную уверенность, что раз так уж сильно припекло, то довезет.

– Только до шлагбаума, дальше не проехать, – предупредил он пассажирку.

– Да до какого шлагбаума?! – уже сатанея от тупости происходящего, чуть не проорала Глаша.

– Перед поселком дорога перекрыта, охраняемая территория, – пояснил таксист. – Оттуда пешком с километр до самого поселка, ну и там дом поискать придется.

Мамашу вашу!! Интересно, а насколько проще и осуществимее вариант развернуться и уехать? Вот сейчас со Степанычем вернуться на вокзал на его драндулете, взять билет, которого нет, сесть в поезд и назад, назад, в цивилизацию!

Ага! Сейчас! На этой богом забытой станции посередь расейской глуши останавливаются всего три поезда, и время их стоянки одна минута! А остальные поезда мимо, мимо – светя окнами купе, уносят счастливых людей в другую счастливую, неизвестную жизнь больших городов, прекрасных женщин, красивых мужчин, театров, кино, артистов, а также к морям, курортам, к зефирно-шоколадно-загадочной, мистически-прекрасной жизни – в недоступное туда! Ми-мо!

– Поехали! – насупившись, распорядилась решительно Аглая, услышав цену и понимая, что в Москве запросили бы раз в пять больше, и то в самом лучшем случае.

Степанычу она сунула сто пятьдесят рублей, посчитав, что для «продолжения банкета» на бутылку водки и нехитрую закуску ему вполне хватит. Судя по выхлопу и амбре, пристрастием к особым изыскам вокзальный милиционер не страдал, омары с ананасами и козий сыр с трюфелями не любил, предпочтя им докторскую колбасу с черным хлебом, соленым огурцом и чесночком.

Да и лицом страж порядка выразил одобрение так неожиданно удавшемуся дежурству, сулящему реальное продолжение банкета, может, и на пару с Тарасычем.

Минут через десять такси выехало из городка на прямую, как стрелка вектора, и совершенно темную трассу. Дождь поливал монотонно, однообразно и, судя по всему, заканчиваться не собирался.

Глаша смотрела в окно в абсолютно непроглядную темень и только сейчас осознала, что натворила.

«Господи, куда меня несет?! Я совсем умом двинулась?! Ночь страшная, дождина, а я посреди темноты, хрен знает где! И еще неизвестно, доберусь ли до места! И что делать, если на дороге застряну?! Как тот новый русский из анекдота кричать: «Ну, что, типа: ау!»

Она посмотрела искоса, как бы незаметно на мужика за рулем и, чтоб совсем уж не впадать в панику, сдобренную непродуктивной самокритикой, спросила, разбивая тишину разговором:

– А почему вас зовут Библиотека?

Мужчина повернул к ней голову, посмотрел доброжелательно, хмыкнул и с явным удовольствием вступил в разговор:

– Я по образованию краевед. После института распределили меня сюда, в районный центр. И там познакомился со своей будущей женой, она из этого городка. Ну, поженились мы, и перебрался я сюда к жене. Назначили меня директором местного музея и по совместительству директором городского архива, а в одном здании с музеем находится центральная городская библиотека. Когда в девяностых весь персонал поувольнялся от безденежья и разрухи, я стал еще и директором библиотеки. Так повелось, что за любой информацией идут ко мне. Вот и прозвали местные Библиотекой.

– То есть вы про эти места все знаете? – загорелась интересом Глаша.

– Ну, не все, но многое, – поскромничал Библиотека.

– А как вас зовут на самом деле?

– Дмитрием Васильевичем, – представился мужик и спросил в свою очередь: – А как ваше имя, прекрасная незнакомка?

– Аглая, – вздохнув над судьбинушкой, пославшей имечко, призналась Глаша.

– Прекрасное имя! – обрадовался местный краевед. – Вы знаете, что Аглая – древнерусское имя, еще из язычества?

– Знаю, – повторно вздохнула Глашка и быстренько улепетнула от темы. – Дмитрий Васильевич, а вы не в курсе, почему поселок, куда мы едем, называется «Метель»?

– О, это целая история, больше похожая на легенду, – порадовался направленности беседы водитель. – Но, как архивист, могу вас уверить, что главный персонаж этой легенды – вполне реальная историческая личность, некий Кондратий Береза. И был он лихим человеком, главарем банды, грабившей на тракте путников. Однажды зимой он со своей ватагой устроил засаду, поджидая купца богатого, про которого все прознали в трактире, где тот обедал: когда и с каким капиталом будет ехать, какая охрана. День стоял прекрасный, солнышко, легкий морозец, как вдруг совершенно неожиданно налетел ветер, небо потемнело, и началась страшная метель. Решил Кондратий братву свою назад в лагерь уводить, да только сбились они с тракта и в поле потерялись, в какую сторону двигаться, неведомо – вокруг один снег да пелена непроглядная. Уж и замерзать начали, и тогда Кондратий попросил у бога спасения, пообещав взамен, что он и его люди бросят разбой и станут благочинными. И как только помолился, кони вдруг понесли куда-то через пелену снежную и остановились меж двух холмов. И так эти холмы располагались, что там и ветерка не было. Спешились лиходеи, костерок развели, согрелись, так и спаслись. А утром за холмы выехали – мать честная! – все поля вокруг снегом занесло аж по лошадиный круп. Кондратий слово свое сдержал, стал праведником, церковь на одном из спасших его холмов поставил и там же поселок и назвал его «Метель» в честь знака божественного, которым господь его от лихого дела отвадил.

– Красиво! – прониклась Аглая.

– Да, – согласился Дмитрий Васильевич. – В этих краях много таких легенд да баек и тайн исторических, у нас тут вообще места уникальные. Вот, например, та же Метель. Ведь ее основание не самое загадочное и мистическое в истории этого поселка. Располагается он на двух холмах, между ними тянется дорога, которая упирается в петлю реки, через полкилометра река делает еще одну петлю и впадает в озеро. Что-то вроде английской буквы «S», вытянутой в середине. Места совершенно потрясающей красоты! Вокруг лес – по одной стороне реки дубрава, а по другой сосняк. Так в природе вроде бы не бывает, а вот поди ж ты, здесь есть! И леса-то сказочные, вековые, со своим секретом. Дорога прямо за поселком у завитка реки и обрывается, потому как, чтобы ее проложить, надо аж четыре моста строить, лес валить, а лес на горной породе, поднявшейся на поверхность, стоит, так просто ее не возьмешь. И получается, что два этих холма словно стражи стоят перед вековым лесом, речкой да озером. И расположены так интересно, – ровнехонько по сторонам света – один холм на юге, другой на севере, дорога меж ними с востока идет, а река с запада подпирает, там и лес, тянущийся до самого озера. Места эти еще с царских времен природным охраняемым заповедником объявлены, вот Метель их вроде как и сторожит. Есть еще загадочная уникальность – ключи! Бьют из самих холмов, да к тому же целебные, особенно помогают исцелять костные болезни.

– Что, действительно исцеляют? – поразилась Глаша.

– Да, – со всей серьезностью уверил Дмитрий Васильевич. – Но нужно терпение, а значит, какое-то время пожить в поселке.

– Да, если это действительно так, то там давно бы уже здравницы крутые понастроили! – засомневалась Аглая.

– А это еще одна мистическая история! – хитро хохотнул Дмитрий Васильевич. – Вы думаете, не пробовали поселок оттяпать и пансионатов настроить? Еще как, и с большим энтузиазмом и рвением! Еще до революции царская семья чудодейственными ключами заинтересовалась. Прислали в поселок ученых, они геологию места разведали досконально, и анализ вод делали, и топографию тщательную провели. Составили подробный отчет, сводившийся к основному – а невозможно в данной местности проводить строительные работы. Подземные пласты почв расположены столь причудливым образом, что перед холмами в полях под небольшим плодородным слоем залегают песчаные плавуны, а за холмами обнаружен выход базальтовых горных пород. В нашем музее копии этих отчетов хранятся. Но пламенным большевикам царские изыскания не указ. Решила новая власть построить здравницу для высшего большевистского руководства, а не получилось. Тяжелая строительная техника вязла в полях, стоило перекрыть самый малюсенький ключ, как всего за пару месяцев почва заболачивалась и тракторы проваливались по кабины. Потыркались, попробовали и так и сяк да и плюнули – подумаешь, медвежий угол, Предуралье, страна большая, другие целебные места найдем. Но местные управленцы высшего звена потихоньку в поселке дома скупали, перестраивали и в частную собственность оформляли.

– То есть поселочек таки элитный? – уточнила Глаша.

– Элитный-то он элитный, да не совсем. Дело в том, Аглая, что все дома стоят на двух холмах, все нынешние коттеджи построены на месте старых изб, на старых фундаментах. И оказалось, что строить дома выше двух этажей нельзя, они сразу просаживаются по непонятным пока причинам, то есть для богатеев новой формации непрестижно, да и действительно медвежий угол – единственный въезд со стороны нашего городочка, от районного центра напрямую не проедешь, приходится крюк давать километров пятьдесят. Места, конечно, сказочной красоты, и ключи целебные, но поселок маленький, в глухомани, да и не повыпендриваешься друг перед другом, домины выстраивая. Повезло, прямо скажем, Метели, а может, кто и вправду охраняет места эти.

– И что, вот так и оставили в покое крестьянам да колхозничкам? – не очень-то поверила Аглая.

– Да господь с вами, какие колхозники! – усмехнулся Дмитрий Васильевич. – Еще с дореволюционных времен поселок считался чем-то вроде природной здравницы дачного типа.

– Вы меня совсем запутали, уважаемый краевед! – возроптала Аглая. – Если я вас правильно поняла, то богатые новой формации там не селятся и крестьяне там не проживают, тогда кто? Дачники?

– Нет, – уже привычно усмехнулся Дмитрий Васильевич. – Практически все жители поселка живут в нем постоянно. В большинстве своем это потомки или родственники некогда бывшей управленческой элиты советских времен, местной и даже столичной интеллигенции, осевшей после выхода на пенсии еще в восьмидесятых годах, есть и крестьянские семьи, разные люди. За последние пятнадцать лет несколько участков продавались-покупались, хотя в Метели очень редко продают дома.

– Прям какая-то загадочная эта ваша Метель, – проворчала Глаша почему-то недовольно. – Идиллия просто: интеллигенция в третьем поколении с огородов кормится и счастлива!

– Не совсем так, – хмыкнул краевед. – Вот вы, Аглая, в гости к друзьям едете?

– Да, к другу, – кивнула, вспомнив о цели своего приезда, Глаша.

– Из Москвы, если не ошибаюсь? – уточнил Библиотека.

Глашка опять кивнула, вернувшись после его вопроса к делам и проблемам своим насущным, которые как бы отодвинулись за интересным разговором, но никуда не делись, увы! И, между прочим, машина уже свернула с трассы на поселковую дорогу, с каждой минутой приближая Аглаю к следующему этапу путешествия, большой вопрос – простому ли!

Что-то она, наверное, неправильно придумала с этим приездом! Неправильно, скоропалительно, необдуманно, рскованно, с выходящими из всего перечисленного последствиями.

– Вот видите, – отвлек от мрачных предчувствий и сомнений голос краеведа-таксиста, – из Москвы в нашу глухомань непроходимую, при столичной оторванности от страны кажущуюся вам, наверное, другим измерением, задворками мира, но ведь приехали. А в Метель едут гости и из обеих столиц, и из других больших городов всей России, и из-за границ разных. Вот и делайте вывод, насколько непростые люди живут в поселке.

– Но если столько разных гостей приезжает, что ж в вашем городишке трансфер до поселка не налажен? – разозлилась почему-то Глашка, на себя скорее всего и на аферу, в которую сама себя втянула, можно сказать, бросила необдуманно.

– Так это же охраняемая заповедная зона, сюда без приглашения-разрешения не приедешь. Вот поэтому своих гостей метелевские сами встречают: кого в областном центре, в аэропорту, а кого и с поездов в городе. А вас почему не встретили? У вас ведь разрешение есть?

Глашка хмуро кивнула – есть, мол! Какое, на хрен, разрешение?! Она понятия не имела, что попасть в какой-то там поселок в центре России – целая история с элементами бюрократии и прохождением через местные дорожные мытарства! Села да поехала!

Но отвечать надо! А то местный энтузиаст-краевед заподозрит что противозаконное!

– Не знаю, почему не встретили, может, случилось чего, а дозвониться не могу! – ушла от ответа Аглая.

– Странно, что дозвониться не можете, – качнул головой Дмитрий Васильевич. – В поселке прекрасная связь: и сотовая, и стационарная, и Интернет работает.

– Вот я и думаю, случилось чего! – вздохнула Глаша. Обманывая такого милого человека, она чувствовала себя совсем неуютно.

– Ну, ничего! – подбодрил Дмитрий Васильевич. – Мы уже приехали, сейчас дойдете и все узнаете.

Приехали?! Это что, в местном фольклоре называется – приехали?! Альтернатива понятию – все, пипец, приплыли?! Типа – караул!!

На прямой и, кстати, на удивление хорошей дороге, разделяющей большущее поле надвое, подсвеченный фарами остановившейся машины, красовался солидный шлагбаум, запертый на здоровенный цифровой замок. Вот так простенько и незатейливо, как в сказочке, – поле, ночь, дорога, шлагбаум, и ничего больше – сюр в чистом виде! Вернее, в чистом поле!

– А почему он здесь стоит? – шепотом спросила Глаша, боясь не то что выходить из машины, а даже шевелиться.

– Это природоохранная зона, отсюда начинается заповедник, – удивился ее испугу и шепоту Дмитрий Васильевич. – Лет десять назад метелевцы объявили, что сами станут охранять поселок от браконьеров. Дорога-то в леса и к озеру одна, эта, а за поселком начинается дорога пешеходная и для легкого транспорта, и четыре моста легких, река везде глубокая, и бродов нет. Вот и разъезжали браконьеры да туристы всякие через поселок, оставляли перед рекой машины и дальше пешком шли. Загадили окрестности речки и озера, да и по самому поселку гоняли в любое время дня и ночи. Вот поселковые и решили самостоятельно порядок навести и охранять территорию. Даже лицензию на это поселковый совет получил. Сами убрали весь мусор, речку почистили, с того берега озера на лесных дорогах тоже шлагбаумы поставили. А два года назад организовали дружину, которая каждый день за порядком следит. Теперь сюда только по разрешениям можно проехать. Ну, это вы уже знаете.

– То есть мне надо сейчас по этой дороге идти? – с большим сомнением и не меньшим испугом спросила Глаша.

– Да вы не бойтесь, Аглая, – подбодрил Библиотека. – Здесь всего километр по прямой, присмотритесь, – он показал через лобовое стекло вперед, – видите огни поселковые?

Глашка наклонилась к стеклу и присмотрелась – действительно, впереди светились тусклые огоньки, странные такие – в непроглядной темноте, как беспорядочно натыканные светлые вкрапления, расходились снизу вправо и влево вверх. Ей аж жутковато стало.

– Перед самим поселком еще один шлагбаум, но там уже домик охранника стоит. Постучитесь и у него спросите, как вам пройти к вашему другу. Вам на какую улицу надо? – вполне доброжелательно, без какого-либо подтекста спросил Дмитрий Васильевич.

– Улица Мира, дом семь, – автоматически ответила Аглая.

– К Коле Алтаю, что ли? – не то обрадовался, не то удивился Библиотека.

– Да-а… – растерялась Глаша. – А вы что, его знаете?

– Знаю. Я здесь многих знаю, а Николай личность известная, уважаемая.

О как! Вот так посреди чиста поля у Аглаи и местного краеведа обнаружился общий знакомый. Уважаемый, как оказалось, знакомый, пользующийся в предуральских лесах прозвищем, которое Глаша дала ему в детстве, и, насколько ей известно, ранее никто, кроме нее, Колю так не называл.

Глаша все медлила выходить из машины, словно ей предстояло не по дороге идти, а как минимум от безнадеги с разбега сигануть в ледяную прорубь.

– Вам не так уж далеко. Колин дом стоит на правом холме, третья линия. Тут улицы прямые, их линиями называют, они идут снизу от дороги вверх, вы увидите. Правда, подняться прилично в гору придется, но не ошибетесь.

Тянуть дальше было совсем уж трусливо, и Глаша, выдохнув решительно, полезла в сумку за кошельком, отсчитала купюры и протянула Дмитрию Васильевичу.

– Спасибо вам, – поблагодарила искренне, от всей души.

– И вам спасибо, – приняв деньги, ответил шофер. – И за заработок, и за приятное общение. Я постою, посвечу вам фарами немного, – пообещал он и первым выбрался из машины достать из багажника Аглаин чемодан.

Глаша подняла ручку в чемодане, поблагодарила мужчину еще раз, простилась и, вздохнув от ощущения глубокой неизбежности, двинулась вперед, поднырнула под шлагбаум, таща за собой чемодан, махнула Библиотеке рукой и пошла по дороге.

Дождь лил с большим природным удовольствием и прекращаться в ближайшее время не собирался однозначно, а зонтика у Аглаи не было. Какой зонтик?! Она и не знала, что в чемодан покидала – совала не глядя, руководствуясь непродуктивным постулатом – пригодится! А что, какие вещи и для чего, собственно, они пригодятся, и не помнила даже, не до того было в тот момент.

В первозданной тишине ночи слышался только шум дождя, Аглаины шаги по мокрому асфальту и скрип чемоданных колесиков. Библиотека слово сдержал и долго стоял, подсвечивая фарами дорогу, потом развернулся и уехал. Глаша остановилась и смотрела на огни автомобиля. Это было так странно, так нереально! Осознание себя, одиноко стоящей на проселочной дороге в совершенно незнакомом месте – ночь, темнота, дождь и удаляющиеся огни уезжающей машины как последняя обрывающаяся нить, связывающая ее с остальным миром, прошлым, друзьями-знакомыми, родственниками, привычной жизнью – всем, что осталось там где-то, в другой реальности. Непередаваемое ощущение, словно она осталась одна во всем мире, – впереди ждет что-то, и сзади осталось что-то, но в данную минуту, мгновение – ты одна!

– А не страшно ни капельки! – заявила смелое противостояние темноте неуютной Глаша и двинулась вперед на огни поселка.

Домик охранника темнел окнами и признаков жизни не подавал. Вспомнив об упомянутом Дмитрием Васильевичем разрешении на посещение поселка, Глашка решила в диалог с охраной заповедной территории не вступать и, проделав вторично подныривание под шлагбаумом с чемоданом на прицепе, пошагала дальше, стараясь не пропустить нужную ей линию.

К моменту, когда Аглая нашла дом Коли, она совершенно промокла, измучилась переживаниями, сомнениями и поругиванием себя за глупость и недальновидность.

Ну, вот тогда и настал тот самый «полный трындец»! Ибо на ее колошматение кулаком в ворота отозвалась только собака за забором, истошным, надрывным лаем обозначившая себя как нечто огромное и злобное. Да потому что мелкое или средненькое существо так лаять не могло! Цербер, не иначе!

Аглая все колотила и колотила, ужас все лаял и лаял, попугивая не на шутку, угрожая сорваться с цепи и загрызть гостью незваную вместе с чемоданчиком.

Она совсем отчаялась, промокла до самых трусиков и лифчика, и если б умела плакать, то давно уже рыдала бы навзрыд от безнадеги, тупости ситуации и собственного идиотизма, приведшего ее к этим воротам. Глаша еще немного поколотила, скорее от безнадеги, и решила, что придется постучаться в те дома, где горит свет, и попроситься на ночлег.

Ну, есть же еще люди добрые? Пустят? А если нет? Под кустом до утра отсиживаться? Или к охраннику в домик проситься?

Хотелось завыть так по-настоящему, в голос и с чувством!

На крыльце дома, у двери, произошло какое-то неясное движение, и кто-то, не сдерживая голосовых связок и возмущения, проорал трехэтажным матом в вопросительной форме. По контексту высказывания можно было предположить вопрос из разряда: «Кого там принесло?»

– Алтай! – почти счастливо прокричала в ответ Глаша. – Что ты орешь матом, как грузчик перепивший! Открывай давай!

– Стрелка, ты что ль? – послышалось недоуменное с веранды.

– А ты кого-то еще приглашал? – развеселилась Аглая.

По ступенькам крыльца прогрохотала очередь быстрых шагов, сменившихся приглушенным звуком по гравию, залязгал тяжелый засов на калитке ворот, распахнулась дверца, и Аглая увидела хозяина дома в не застегнутых до конца джинсах, в кирзовых сапогах и наброшенной на голый торс телогрейке.

– Стрелка, ты откуда взялась? – тупил Коля в полной растерянности.

– С поезда. Знаешь, экспресс такой ходит Марс – Большие Васюки, – поворчала Глашка и затребовала приглашения: – В дом-то пустишь?

– Да, да! – опомнился Коля, ухватил гостью за руку, втащил в калитку, захлопнул ее и закрыл на засов. – Давай в дом скорее!

И потащил Аглаю за собой по присыпанной гравием дорожке, на ходу перехватив у нее из руки чемодан. Оказавшись за большой, тяжелой двухстворчатой дверью в прихожей, Глаша наконец перевела дух и расслабилась.

– Стрелка! – возмутился Коля. – Ты совершенно промокла!

– Совершенно, – согласилась Глаша, – даже белье мокрое, такое ощущение, что по телу бегут ручейки!

– Чокнутая! – радостно улыбнулся Алтай, притянул Аглаю к себе и обнял. – Ну, привет, ненормальная!

– Ты промокнешь! – придушенно предупредила Глаша.

– Замерзла? – отстранившись, присмотрелся к ней хозяин дома.

– Ужасно, – призналась она, – и напугалась сильно, и вообще все плохо!

– Теперь все как раз хорошо, Стрелка! – обдал оптимизмом Коля. – Давай-ка в душ горячий, а потом мы профилактически тебя полечим. Есть во что теплое переодеться?

– А фиг его знает! – честно призналась Аглая. – Что-то в чемодан накидала.

– Так я и думал, – заявил Коля, сделав для себя какие-то недоступные Глаше выводы.

Через полчаса, распаренная после горячего душа, одетая в Колины спортивные штаны, подвернутые несколько раз в поясе, в его же футболку и спортивную куртку, в больших шерстяных носках ручной вязки, почти счастливая Глашка сидела за столом в уютной просторной кухне, держа в руках рюмку с жидкостью неизвестного крепко-алкогольного содержания.

– Это что? – спросила она, с недоверием поглядывая на содержимое рюмки.

– Пей, пей! – распорядился Николай, подталкивая ее руку к губам. – Целебный напиток, наливка моего собственного производства, от любых простуд помогает!

Аглая решилась, демонстративно громко выдохнула и выпила залпом. А ничего оказалась наливочка – вкусненькая, сладко-горькая и… и крепенькая, даже в нос шибануло.

– Классно! – похвалила Глаша производителя и потребовала повтора, протягивая пустую посудину. – Давай еще!

– Давай-то оно давай, – согласился Коля, – я тебе и компанию составлю, только признавайся, Стрелка, каким чудом ты здесь образовалась?

Он налил ей еще порцайку и себе в рюмочку плеснул, но выпивать не спешил, вопрошающе уставившись на подругу.

– Сбежала я, Коля, – покаянно вздохнула Аглая, старательно рассматривая содержимое рюмочки. – Из-под венца. Как раз сегодня днем у меня должна была состояться свадьба.

– Фигасе! – восхитился друг детства. – Про свадьбу помню, что-то такое туманное ты мне писала, но чтоб так радикально – уже пора произойти событию, не сообщала! – Он протянул руку, чокнулся с ее рюмахой. – Ну что, поздравляю!

– С чем? – искренне подивилась Аглая.

– С побегом! – хохотнул Николай и, жестом призвав присоединиться, отпил наливочки.

Аглая присоединилась с энтузиазмом и тоже отпила напитка «лечебного». Согрелась окончательно, щеки раскраснелись, в голову жаром ударило, пришлось даже куртку снимать.

– Что ж ты не предупредила, что приезжаешь, я бы встретил? – попенял Коля. – У нас тут так запросто в гости не завалишься.

– Ну, я же завалилась! – усмехнулась Аглая.

– Да потому, что это ты! – даже как-то возмутился Николай. – Я как представлю, что ты одна среди ночи, под дождем с вокзала, через город, потом пешком… Ненормальная! – отчитывая, он резюмировал воображаемые ужасы.

– А ты почту электронную проверяй хоть иногда! – возмутилась в ответ Глаша. – Я тебе там сообщеньице оставила: так, мол, и так, жди в гости, еду!

– Да тебе повезло неизвестно как! – повысил тон Алтай. – Я только три часа назад с охоты вернулся, и то по большой случайности! Мужиков сопровождал, у одного сердце прихватило, вот мы срочно и снялись, его в райцентр повезли, а я домой! А так бы еще три дня по лесам шастал! Пришел и спать завалился, какая там почта! Ладно, – резко остановил он поток своего возмущения и устало потер ладонью лицо. – Пошли спать, Стрелка, завтра поговорим. А то я что-то отрубаюсь, даже поругать тебя с чувством и удовольствием не могу.

– А может, и ладно, и не надо ругать, считай, что я уже прониклась ужасом содеянного? – примирительно предложила она.

– Посмотрим, – проворчал Коля, вставая с места. – Идем, я на втором этаже в гостевой комнате постелил, тебе там понравится.

– Мне сейчас везде понравится, где есть кровать, – почувствовав навалившуюся мгновенно усталость, призналась Аглая.

Проводив Глашу до двери спальной, Коля поцеловал ее в щечку, развернулся уходить, но, отойдя к лестнице, обернулся, позвал негромко и признался:

– Глаш, я рад, что ты приехала. Очень рад, Стрелка!

– Я тоже, Коль, очень, – ответила она.

Аглая проспала двенадцать часов и проснулась, когда время подкатывало где-то к двум часам дня. Проснулась в один момент, без переходной стадии приятой ленивой полудремы, полусонной неги с постепенным открыванием глаз в несколько приемов. Она сразу подскочила живчиком с кровати, потянулась с удовольствием, прошлепала босиком к окну, раздвинула шторы, распахнула створки и замерла от открывшейся взгляду красоты, на миг забыв дышать!

Большущий, противоположный дому пологий холм венчала маленькая, явно старинная церквушка. Ухоженная, беленькая, со светло-зелеными куполами и золотыми маковками с крестами, невероятно симпатичная, утопающая в зелени деревьев и кустов. Вниз от церкви до дороги спускались участки с домами, вполне современными, разной архитектуры, но в чем-то неуловимо поддерживающими единый стиль. Все в обрамлении зелени деревьев, цветущих кустов, замысловатых, ярких цветников, там, где их можно было рассмотреть из окна, в котором замерла от потрясшей ее неожиданной красоты открывшейся панорамы Аглая.

Вот это да! Она и близко не ожидала такое увидеть, мысленно настроившись на нечто среднее между дачным поселком и новорусскими безвкусными нашлепками домов. А тут, только посмотри – прямо Европа, с поправкой на российский колорит. А воздух!!

После дождя, лившего всю ночь, воздух казался живым, плотным, напоенным запахом земли, травы и цветения. Глаше захотелось немедленно нарисовать эту красоту небывалую, немного величественную и загадочную, но неспешную, основательную.

Увы, понятное дело, она не взяла с собой ни мольберт, ни краски с кистями – побег, знаете ли, подразумевает необремененность багажом. Придется обойтись вербальным выражением переполненности души красотой!

И она заторопилась найти Колю и поделиться впечатлением, повыдергивала из чемодана легкие бриджики, футболку, натянула чуть не на ходу, не переставая улыбаться, и заспешила на первый этаж.

– Алтай?! – проорала от всей души Глашка, выскочив из комнаты.

– На кухне! – отозвался весело на ее призыв Коля.

– Коля! – продолжала орать Глашка, добавив жестикуляцию руками, влетев в кухню. – Какая у вас тут красота!

– Ага! – согласился друг детства, заражаясь ее настроением. – Подожди, я тебе еще реку, лес, озеро покажу, ты совсем обалдеешь!

– Когда покажешь? – выказала готовность нетерпеливую прямо сейчас нестись на осмотр достопримечательностей Глашка.

– Э, нет, дорогая, – усмехнулся, остужая ее энтузиазм, Николай, – не так быстро! Спать ты, конечно, всегда была горазда, но скоро два часа дня, обедать пора.

– Как два?! – опешила Аглая. – Я что, столько спала?

– Столько, столько, – ворчливо подтвердил он. – Давай умывайся и помогай обед готовить да накрывать.

Они сидели на веранде, с которой открывался великолепный вид на противоположный холм, дома-участки, церковь, правда, с первого этажа ее видно было гораздо хуже, чем из окна, но панорама и так радовала взор; ели потрясающей вкусности отбивные с салатом и наконец могли не спеша и обстоятельно беседовать.

– Ну, давай кайся. Рассказывай о несбывшемся замужестве! – потребовал Николай, после того как они принялись за еду.

– А может, мирно поедим, а потом я каяться начну? – предприняла попытку избежать неприятного разговора Глашка.

– Нет, дорогая, ешь и рассказывай, – не дал ей послабления Коля. – А то знаю я тебя: ты все решила, действия предприняла, и тема тебе уже неинтересна и неактуальна, так и зажмешь повествование. Давай рассказывай, в лицах и с подробностями!

– Охошеньки, – повздыхала Глаша о невозможности отвертеться.

Впрочем, когда было по-другому? На то Коля Алтай и друг ее неспокойного детства!

Лет пять назад Аглая бросила престижную и хорошо оплачиваемую должность ведущего художника креативной группы в крупном рекламном агентстве. И ушла работать в художественно-обучающий центр «Детское творчество и развитие» при полном глубоком непонимании бывших сослуживцев, недоуменном пожатии плечами, красноречивых кручениях пальцев у виска и попыток хозяина агентства удержать ее существенным повышением зарплаты.

Ушла с большим душевным удовольствием, занявшись тем, что ей необычайно нравилось и приносило ежедневную радость практически в чистом виде. Зарплата, разумеется, была далека от прежней, но и не такая уж маленькая. Им с дедом хватало ее заработков и его солидной пенсии на вполне безбедную и даже местами комфортную жизнь. Да и не имела для Аглаи материальная составляющая такого уж особого значения.

Ну вот какая-то такая она уродилась, без материальных пристрастий.

Глаша вела два класса – рисования и художественной поделки, была абсолютно уверена, что все ее ученики талантливы до необычайности и вообще необыкновенные, неординарные личности, просиживала на работе до ночи глубокой и с нетерпением спешила на нее по утрам.

Но, как водится по жанру жизни, на любое хорошее дело найдутся разрушители – глаза завидущие, руки загребущие. Ну а как вы хотели? В радости и благости, да без проблем?

Ну щас! Это только на кладбище.

Их небольшой центрик числился полугосударственной-полукоммерческой организацией, по сути существовавшей на деньги частных благотворителей, ими по большей части были родители занимавшихся в студиях детей. Все в свете, как говорится, существующих реалий. Государство же отметилось своим участием тем, что отдало под школу небольшое старинное здание в центре Москвы, снабдив лицензиями и разрешениями всякого рода. Ну а дальше по географическому месту расположения их центра и общей логике событий в стране можно догадаться о начавшейся вокруг их школы интриге.

Ра-зу-ме-ет-ся! И всенепременно и без вариантов здание их школы приглянулось и «жизненно» понадобилось кому-то властно-богатому.

И началось!

Обычное, можно сказать бытовое, рейдерское завоевание. Механизм всем известен. Кому неизвестен, тот пусть и остается в этой счастливой непросвещенности, дабы не добавлять себе переживаний о несправедливости жизни и безнадежной, глухой невозможности ей противостоять!

Но для кого и безнадежной, а коллектив их центра, все замечательные, талантливые люди и энтузиасты своего дела, решили – «шиш вам, с выкрутасами!» – не сдадимся!

В ходе многомесячной борьбы чего только не предпринимали – и в палатках у здания сидели, и митинги протеста собирали, и какие только можно чиновничьи организации и инстанции обходили, и на телевидение обращались, про них даже несколько передач прошло по разным каналам. Да только властным и богатым вся эта суета хоть с телевидением, хоть с заступничеством папы римского глубоко до лампочки – так, легкое неудобство, комариный укус. Оттяпали бы у них центр, к гадалке не ходи, и никакие марши протеста не помогли бы. Пообещали бы до слезы – «зуб на выброс», «даю руку на отсечение» и «мамой клянусь!» – взамен новое, уже построенное здание на окраине Москвы, «куда мы переведем ваш центр вот прямо завтра!» – разумеется, на камеру телевидения, с уверенным выражением сытой, хитрой рожи, а мысленно послали бы в известное всем россиянам место! И привет! Ни центра, ни занятий, ни фига!

Да закавыка у граждан, отбирающих «по доброй воле», случилась – как-то не просчитали они того, что детки в центр ходят разные, и родители у них разные, а если учесть, что большинство этих родителей с чадами своими проживают в центре города Москвы, то можно было бы на минуточку призадуматься, прежде чем рейдерствовать внаглую! Видать, недосуг думать-то было: увидели – хочу! – и вперед – мое будет!

Среди родителей и родственников детей нашелся дядя очень способной девочки Мирославы Семеновой, нежно любивший племянницу и служащий чиновником высшего министерского звена. Дядечка сказал «стоять!» разбушевавшимся захватчикам – девочке Мирочке очень нравится заниматься в этой школе, учителя ее хвалят и подозревают в ней талант, и девочке Мирочке очень удобно посещать именно этот центр и именно по этому адресу. Значит, девочка Мирочка будет ходить именно по этому адресу, а с ней и остальные ученики до кучи.

Чиновничающий дядюшка приехал на встречу с активом противостоящих беспределу преподавателей на какой-то заковыристой черной машине с мигалкой на крыше, с водителем и охранниками и, очень серьезно неся осознание своей значимости, вышел к народу. Поговорил, собрал копии всех имеющихся документов, пообщался, демонстрируя расположение и заинтересованность, заверил, что сделает все возможное, и даже успокоил как-то.

При проведении встречи обратил особо пристальное внимание на учительницу по рисунку и прикладному художеству, поулыбался многообещающе с намеком на эротику, подержал за ручку, прощаясь, и, глядя Аглае в глаза, пообещал скорую встречу…

Все обещанное выполнил – через три дня дирекцию центра официально уведомили, что от них отстали, – можете, мол, и дальше спокойно проводить занятия, никто вас не потревожит! Мало того, нежданно-негаданно в здании начался капитальный ремонт, благо наступили летние каникулы, а любящий дядюшка приехал якобы лично удостовериться, что порядок наведен, страсти улеглись, осуществив тем самым и свое второе обещание и закрепив исполненное приглашением отобедать в ресторане.

Обедать с ним Аглае совсем не хотелось, но и отказывать «благодетелю» было как-то некрасиво в свете так быстро и положительно разрешившегося многомесячного конфликта, да и коллеги незаметно подталкивали в спину, перекрыв возможность отказа.

Пошла, в общем! И попала-а-а!

За обедом из практически единоличного монолога чиновника с редкими вкраплениями Глашкиного «да», «нет», «бе-ме» выяснилось, что господина сего зовут Андрей Максимович и носит он фамилию Горбонос уж сорок третий годок от роду.

Далее анкетно: коренной москвич (в каком поколении, Глашка не запомнила, занятая непосредственно едой), разведен уже шестой год, имеет дочь двадцати лет, окончил МГУ (факультет Глашка тоже пропустила мимо сознания), за годы после учебы сделал крутую карьеру, став одним из помощников и заместителей министра. Далее что-то про материальную обеспеченность и горячее желание создать новую семью, в этот текст Аглая совсем уж не вслушивалась и подавилась куском огурца из салата на следующем заявлении:

– Я долго искал женщину, с которой хотел бы соединить свою жизнь, а встретив вас, Аглая, сразу понял, что вы именно та, на которой я хочу жениться.

Глашка закашлялась, подавившись. Он подождал, пока она прокашляется, запьет водой и огурец, попавший не в то горло, и вопрос, тоже, видимо, не в то горло, и спросил:

– У вас есть молодой человек? Вы в кого-нибудь влюблены?

– Нет, – призналась Глаша и даже головой покачала.

– Вот и отлично! – улыбнулся удовлетворенно чиновник, продемонстрировав идеально отбеленные зубы.

– Да что отлично-то?! – недоумевала Аглая.

– То, что вы свободны от иных обязательств, значит, мне не надо избавляться от конкурента, – пояснил помощник министра.

Аглае почудился некий криминальный подтекст в этом «избавляться», но опасений своих выказать она не успела, впрочем, как и слово иное вставить, вещал исключительно господин Горбонос:

– Я навел справки о вас и знаю, что вы не замужем, живете с дедом, личностью известной в определенных кругах и даже выдающейся, хотя ваши родители живы и здоровы, как я понял, они любители путешествовать и довольно востребованные художники. Где они сейчас?

– В Африке. В Кении, – приняв данное ненадолго ей слово, ответила Аглая. – У них кенийский период.

– Ну вот! – порадовался чему-то понятному только ему Андрей Максимович. – В социальных отношениях, согласитесь, Аглая, вы очень подходящая кандидатура для человека, делающего карьеру на таком уровне, как я. К тому же вы занимаетесь благородным делом: учите детей искусству, приобщаете к мировым культурным ценностям. Моя племянница просто влюблена в вас, и я ее хорошо понимаю. А в личностных отношениях, должен признаться, я совершенно очарован вами и покорен! Вы однозначно мне подходите!

Дальнейший их разговор напоминал общение глухого со слепым – Аглая старательно пыталась объяснить «товарищу» министра, что замуж она не собирается, и это абсурд какой-то, и вообще они не знают друг друга, блеяла что-то там про взаимную любовь и совпадение интересов. Постепенно перейдя к формулировкам в раздражительном тоне: «это бред какой-то» и «Але! Господин Горбонос, вы меня вообще слышите?» – не возымевшим ровно никакого результата: чиновник просто говорил то, что считал нужным, отметая любые возражения.

Следующие три дня напоминали осаду турками крепости Баязет и носили характер навязчивого ухаживания с элементами уговоров. Квартира превратилась в филиал цветочного бутика, сотовый раскалился от бесконечных звонков влюбленного помощника министра, попытки избежать общения и встреч проваливались, создавая все более устойчивое ощущение, что за ней просто-таки следят. Дед посмеивался, комментируя настойчивость внучкиного кавалера:

– Никак с ума сбрендил от красоты твоей, Аглаюшка, наш будущий министр. Завлекла-а-а, одурманила!

– Дед, хоть ты не издевайся! – умоляла растерявшаяся от стремительности ухаживательного напора Глаша.

– Так если он тебе не пришелся, так ему и скажи! – наставлял дед.

– Ты думаешь, я не пыталась? – жаловалась внучка. – Я ему по сто раз в день говорю, что не могу выйти за него замуж и не хочу! Он меня не слышит!

Нет, может, он и слышал, есть такое подозрение, но только все приводимые Аглаей аргументы против навязываемого замужества и совместной жизни уполномочивший себя в женихи отметал своими контраргументами, а чаще пропускал мимо. Через неделю Аглая Стрельникова точно знала, почему господин Горбонос сделал столь блестящую карьеру и что уж этот человек верняк в ближайшее время станет министром ее страны!

Докричаться-достучаться до него было невозможно – он выбрал Аглаю объектом своих матримониальных притязаний, поставил себе цель и отметал любые возражения, сомнения и отказы со стороны потенциальной невесты, утверждая, что она обязательно его полюбит!

А какие сомнения? Такого «гарного хлопца» и не полюбить?!

Через две недели Аглая и не поняла как, но оказалась вполне реальной невестой! То есть в загсе лежало их заявление, день свадьбы был назначен, а подготовка к событию шла полным ходом, запущенная уверенной рукой Горбоноса, в специально выбранном престижном свадебном агентстве. И все это на фоне бесконечных совместных походов в театры, на какие-то значимые приемы с известными людьми, выездов в гости за город к не менее важным людям, посещений мероприятий культурного порядка типа открытия выставок и остальной бесконечной светской суеты. Аглая попала в водоворот, затягивающий ее с пугающей быстротой и силой в неизвестность, и тщетно пыталась выбраться.

Ее отказы Андрей Максимович привычно игнорировал, что-то там объяснял и просто присылал за ней машину с водителем для очередного выхода в свет, подкупая обещанием, что там будут совершенно потрясающие люди, с которыми Аглае непременно надо пообщаться.

– Ты знаешь, что придет Туманов? – спрашивал чиновник. – Мы с ним хорошо знакомы, ты хотела бы с ним поговорить?

Ну, еще бы она не хотела! Туманов – известнейший в мире художник, пишущий потрясающие картины, уже много лет проживал в Испании – конечно, она хотела бы с ним поговорить, да просто рядом постоять, это же из разряда чудес невозможных!

Глаша и ехала! И так Горбонос умудрялся уговаривать ее постоянно, заманивая возможностью общения с интересными людьми, выставками, на которые не попасть, концертами, премьерами.

Но когда выяснилось, что надо идти на первую примерку свадебного платья, Глашка как опомнилась и вместо примерки настояла на встрече с потенциальным женихом и постаралась поговорить с ним еще раз. Вот на этой-то встрече она окончательно поняла, что Андрей Максимович Горбонос относится к типу мужчин, которым, как говорится, «проще дать, чем объяснить, почему ты не хочешь!». Он умел использовать весь арсенал – напор, уговоры, канючение, глухоту к словам собеседника, уверения в светлом прекрасном будущем, снова уговоры и полную невозможность вставить хоть одно законченное предложение в его словесный поток.

С запудренными мозгами, под гипнотическим впечатлением от действительно интересных знакомств, недоступных простым смертным выставок, театральных премьер, Аглая просуществовала еще неделю и опомнилась, оказавшись-таки на последней примерке этого чертового свадебного платья.

В тот момент, когда на ней затянули корсет совершенно потрясающего кружевного шедевра портняжного и модельерного искусства, она, посмотрев на себя в зеркало, поняла, что задыхается. Совершенно конкретно, физически задыхается до приступа, до обморока!

Ее срочно выколупали из платья и из корсета, что-то там над ней перепуганно щебеча и обещая чуть подправить, где надо ослабить и все успеть до завтра… Она не слушала, она уперлась разумом в это «завтра» и наконец, первый раз за месяц, почувствовала себя в твердом уме и осознании. Словно от наркотического дурмана освободилась!

Позвонила и снова настояла на срочной встрече с «нежным женихом». В кафе, где они встретились, сев за стол, Андрей Максимович традиционно приступил к монологу, пропустив настойчивые попытки Аглаи высказаться.

– Андрей Максимович! – попыталась перебить его и вклиниться с заявлением Глаша.

Перейти с ним на фамильярное «ты» она так и не смогла, да и не хотела, как он ни настаивал, придавая просьбе некий нежно-интимный тон. Нет уж, спасибо! – твердо стояла на своем Глаша, соблюдая определенную дистанцию.

Призыв не был услышан. Бесполезняк! Глухой причем!

Поняв, что без радикальных мер не обойтись, Аглая «случайно» задела локтем хлебную тарелочку и с удовольствием отметила два факта: первый – тарелка, упав на стильный, «а-ля итальянское патио», плиточный пол, со звоном разбилась на мелкие осколки, и второе – Горбонос временно замолчал.

– Андрей Максимович, я не могу выйти за вас замуж! – громко и уверенно сообщила Глаша, воспользовавшись моментом.

Пару секунд он присмотрелся к выражению ее лица и отмахнулся от заявления, придав жестом руки данному утверждению статус незначительности:

– Это просто предсвадебная нервозность, Аглая. Поверь мне, накануне свадьбы все проходят через необоснованные страхи!

Придав лику своему нечто вроде скорби, Глаша повторила свой отказ с нажимом на каждом слове:

– Это не нервы, я не выйду за вас замуж, Андрей Максимович.

Случилось чудо! Он ее услышал! И даже поверил серьезности ее намерений. И весь словно преобразился – изменилось выражение его лица, глаз, и поза тела, секунду назад расслабленная, вдруг оказалась напряженно-угрожающей, и тоном, которого Глаша никогда не слышала от него ранее, – холодно-предупреждающим, высокомерным – вынес постановление:

– Ты не можешь отказаться. Назад дороги нет, Аглая! Приглашены очень значимые люди, согласия некоторых из них прийти на свадьбу мне пришлось долго и упорно добиваться! Все уже устроено, оплачено и оговорено! Я не принимаю никакого отказа! Завтра мы поженимся!

Аглая нутром чувствовала, что этот человек опасен, сейчас он стал даже неприятно отталкивающим внешне, глядя на нее как на взбунтовавшуюся собственность.

– Андрей Максимович, – очень осторожненько, но твердо повторила она, – я не хочу за вас замуж и не выйду. Вы ведь необыкновенно умный, вы придумаете, что объяснить гостям. Ну, скажите, что я попала в больницу с аппендицитом или с травмой какой и свадьба откладывается до моего выздоровления.

– Нет! – жестко отказался он. – Свадьба состоится! Я не позволю тебе так меня унизить. Те, кто пробовал это делать, очень сильно пожалели в свое время!

– Если бы я хотела вас унизить, Андрей Максимович, то сообщила бы об отказе по телефону или эсэмэской или сказала «нет» во время самой росписи. Но я слишком уважаю вас, чтобы так поступить. Вы очень умный и неординарный человек, – повторилась с нажимом в своей оценке она. – Вы провели такую ошеломляющую атаку, что я и опомниться не успела, я даже в загсе не присутствовала и заявление не писала, это сделал кто-то за меня. Вы старательно игнорировали мои попытки докричаться до вас и объяснить, что я не хочу выходить замуж. Не за вас конкретно, Андрей Максимович, а вообще на данном этапе. Но вы правы, все зашло слишком далеко и пора это остановить.

– И ты не боишься последствий своего отказа? – тихо и оттого страшно спросил он.

Боится! Еще бы! Если тыкаешь пальцем медведю в глаз, то вряд ли он скажет тебе спасибо и деликатно ретируется, шаркнув лапой. Подмывало прямолинейно послать господина Горбоноса вместе с его завышенной самооценкой и болезненной гордыней в известные всем дали, а пришлось деликатничать:

– Очень хочется верить, что вы выше мелочной мести, мне больше нравится глубоко уважать вас, чем бояться. Я уверена, скоро вы станете министром этой страны, и знаю абсолютно точно, что вам нужна другая жена, гораздо более светская, чем я. Та, которой нравится и привычен такой стиль жизни, приемы, тусовки по интересам, красавица, соратница, которая будет поддерживать и подталкивать мужа. И лучше с достойными родственными связями. Я слишком ничтожна для человека такого ранга. Согласитесь, простая учительница рисования совсем не та женщина, которая должна находиться рядом с вами. Мне непросто говорить об этом, но я понимаю, что не подхожу вам никак. Этот месяц был совершенно потрясающий, и я бесконечно благодарна вам за красивое ухаживание, за мир известных людей и интересных событий, который вы мне показали, за то, что я чувствовала себя именно той нужной вам и необыкновенной женщиной. Но, увы, это была хоть и красивая, но сказка. И мы оба понимаем, что я недотягиваю до вашего уровня. И спасибо вам, Андрей Максимович, что, не желая меня обидеть, вы не сказали этого сами. Простите! – торопливо поднялась с места Глаша, стараясь не смотреть жениху в глаза и что-то там изобразив ладонью вроде смахивания горючей слезы благородной простушки, отказывающейся от своего счастья. – Мне надо побыть одной. Спасибо вам огромное за все! Прощайте!

И стремительно направилась к выходу. Спасаться! Улепетывать! Пока сей хрен крутой с горы не решил ее останавливать или не сказал своим охранникам «фас»!

Суть столь прочувствованного монолога сводилась к элементарному чувству самосохранения, ибо по выражению глаз Горбоноса становилось ясно как божий день, что будущий министр, не парясь выкрутасами морали или высокой культуры и духовности, с большим душевным удовольствием опустится и до мелкой, и до крупной, и до изощренной мести, а с еще большим удовольствием размажет Глашу и родным-близким наваляет, чтоб неповадно было супротив его воли и желания вякать!

Аглая очень надеялась, что выдержала все тона-полутона и соответствующее выражение лица и относительно гениально сыграла в полном смысле слова жизненно необходимую роль «я вас не достойна в вашем величии, понимаю, трепещу и не смею претендовать отираться рядом с вашим великим телом!».

Кстати, слава богу, до тела министерского дело не дошло, отложенное до первой брачной ночи. Андрей Максимович намекал и прямо высказывался за сближение интимное, но она скромницей «не поняла» и на его зов не откликнулась.

Проверять, поверил ли господин Горбонос в искренность ее прочувствованной речи с упором на самоуничижение на фоне памятника ему недосягаемому, методом повторного диалога или ожидания последствий Аглая не собиралась, а побежала. Отсюда и до…

Ввалившись на полном «скаку» в дом, с порога засобиралась, что-то пытаясь на ходу объяснить Григорию Павловичу:

– Дед, ты можешь пожить у Евгения Петровича?

– Мы эвакуируемся? – невозмутимо уточнил дед, выходя в прихожую.

– Что-то вроде того, – рассеянно кивнула Аглая, доставая из кладовки свой походный чемодан. – Я официально отказала Андрею Максимовичу, прости его, Господи, Горбоносу в своей руке и записи акта гражданской регистрации.

– В который раз? – пытался шутить, но, почувствовав напряжение внучки, сразу насторожился дед.

– В миллион восьмой, но на этот раз он меня услышал и даже поверил!

– Могут быть последствия? – подобрался Григорий Павлович.

– А вот не знаю, – остановилась на бегу Аглая, пытаясь оценить ситуацию. – По крайней мере пуганул он меня про последствия всерьез. Я, правда, целый спектакль разыграла о его незыблемом величии, которое с постамента даже ломом не сковырнешь, и моем полном несоответствии оному, но актриса из меня, сам понимаешь, никакая, первая в жизни проба, поверил ли, нет – не знаю. Лучше рисковать не станем. Так ты поживешь у Евгения Петровича?

– Запросто и с удовольствием, он меня каждый день зазывает до конца лета перебраться, ты ж знаешь. Я б давно, если бы не дела твои.

– Тогда собирайся, чего тормозишь! – распорядилась Аглая.

Так, за деда можно не волноваться. Евгений Петрович, с детства самый близкий друг Григория Павловича, – генерал милиции в отставке, между прочим, до сих пор сохранивший большие связи и авторитет, и главное – отец действующего ныне замминистра, к нему никакой Горбонос не сунется, обделается, мал ранжиром, может и того лишиться при попытке наезда на этих двух старичков. Да и дед сам по себе не шишок бе-зобидный.

Родители Аглаи в Кении, подруг и иных родственников у нее не имелось. А вот свою головушку следовало поберечь. Она как-то сильно сомневалась, что прочувствованная речь убедила Андрея Максимовича в искренности приведенных ею причин отказа. А что он предпримет ответно, проверять не хотелось.

Глаша быстро написала Коле письмо и отправила его по электронной почте, в данный момент друга детства в онлайне не наблюдалось, но ничего, прочтет! Покидав какие-то вещи, сунув ноутбук в чемодан, проверила паспорт, кредитки, наличные, сотовый, обе зарядки.

– Дед! Ты собрался? – прокричала Аглая в пространство квартиры.

– Я позвонил и собрался, за мной Федя уже машину послал, будет через полчаса, – спокойно ответил Григорий Павлович, заходя в комнату. – Ты куда улепетывать решила?

– А куда я могу? – удивилась вопросу Аглая. – К Алтаю, разумеется!

– Это правильно, – одобрил дед. – Привет Коленьке сердечный от меня передашь.

– Даже поцелую! – пообещала Аглая и вдруг, резко остановившись, спросила с сомнением: – Дед, а я не перегибаю? Я правильно делаю, что сбегаю?

– Правильно, – убежденно заявил Григорий Павлович. – Он не очень хороший человек и с завышенными амбициями, таких только задень, говна не оберешься! Я знал, что ты за него не выйдешь, потому и не тревожился сильно, оказалось, зря не тревожился.

– Да ладно тебе, не переживай! – подошла, обняла и прижалась к нему Глаша. – Это я ситуацию выпустила из-под контроля, что ж теперь обвинять себя. Мы ведь прорвемся?

– А то! – пообещал дед, поцеловал ее в макушку, погладил по голове успокаивающе. – За меня не вздумай беспокоиться. Давай езжай, я все закрою, проверю, воду и газ перекрою, соседку предупрежу, что мы уехали и чтоб за квартирой приглядывала. Не волнуйся, Федин водитель мне поможет.

Федей или Федюшей без отчества, по-простому звался Григорием Павловичем сын Евгения Петровича, он же заместитель министра, относящийся к деду с большим пиететом и глубокой уважухой, вполне обоснованной и имевшей свою отдельную историю.

– Дед! – прижалась посильнее к надежной теплой груди Аглая. – Я тебя люблю и даже где-то обожаю!

– Я тебя тоже, – еще раз поцеловал в макушку внучку Григорий Павлович. – Иди уже, с богом. И позвони сразу, как доберешься.

– О господи! – подскочила со стула Аглая. – Я ж деду не позвонила!

– Что ты скачешь, тишину и спокойствие пугаешь! – пробурчал недовольно Коля. – Я позвонил, успокоил Григория Павловича, садись уже, не маячь столбом виноватым. – И, дождавшись, когда она, вздохнув облегченно, села назад за стол, спросил: – Ну, что, Маруся Попадайкина, нам следует ожидать возможного визита министерского чиновника?

Иногда, когда Аглая попадала во всякого рода истории, Коля звал ее Маруся Попадайкина. А еще – Глашуня, ну, это так, нежненько, и по фамилии – Стрельникова, если выговаривал за что-то, но чаще Стрелка, а это уже отдельная история из их детства с серьезным обоснованием Колей такого имечка.

– Да ладно! – отмахнулась Глашка. – Во-первых, он о тебе не знает, а во-вторых, надеюсь, я была убедительна в роли прогибающейся перед его величием, которого я, простая, до аналогии с табуреткой, Маруся Попадайкина, не достойна.

– Не скажи-и-и, – задумчиво протянул Коля. – Такие перцы носятся со своей значимостью, как с третьим яйцом. И коль он самодур величавый, то «сделать к ногтю» посмевшего ему в чем-то противоречить или не дай бог отказать – это его священный крестовый поход и повод для очередного самоутверждения.

– Ну, меня-то он не найдет, к деду вряд ли сунется, поостережется. Придется ему удовлетвориться моей пламенной речью, – отмахнулась Аглая.

– Предположим, найти тебя особого труда не составит, – возразил Алтай задумчиво. – Стоит справочки навести про друзей твоих, приятелей и выяснить, что в наличии имеется таковой только один экземпляр, то бишь я, а уж место моего проживания выяснить быстрее, чем чихнуть. Впрочем, глубоко наплевать, здесь ты в полной безопасности, – махнул он рукой на ерунду такую.

– Коль, – вдруг вспомнила Глаша, – мне ведь нужно какое-то разрешение-приглашение на проживание в поселке?

– Я уже сделал, – успокоил Алтай, – утром в управление сходил, пока ты спала.

– Обстоятельный ты мужик, Коля, – похвалила с чувством Аглая. – Деду позвонил, разрешение сделал, меня пожурил слеганца. За что люблю тебя и уважаю!

– Ото ж! – довольно подытожил Алтай, посмотрел на нее внимательно и озвучил: – Да, Глашуня, как ты была инопланетянкой, так и осталась.

– Обоснуй заявление, – предложила Глаша.

– Легко! – приступил к обоснованию Коля. – Большинство современных девуль посчитали бы верхом везения, чудом и фартом небывалым оторвать мужика такого уровня в мужья! Что там в мужья, хотя бы в любовники! А то! Богатый, при власти и с большой карьерной перспективой, к тому же молодой и неженатый! Дома, квартиры, машины, деньги! И в Москве! А тебе по фиг на все это добро с министерским будущим! И это не поза альтруистки красующейся, это твоя суть. Ты всегда такая была, не от мира сего. Странная и непонятная.

– Загадошная, – театрально закатив глазки, через «ш» уточнила свой имидж Глашка.

– Именно, – кивнул он, не дав спровоцировать себя на шутливый тон, и вдруг предложил: – давай вина выпьем, и я попробую объяснить то, что понял о тебе.

И, не дожидаясь ее согласия на распитие, встал, собрал пустую грязную после обеда посуду и пошел в дом. Глашка осталась сидеть за столом и задумчиво рассматривать красивый пейзаж, открывающийся взору с веранды.

Что он там понял о ней такого, что прямо вином запивать надо? Мыслитель! Диоген!

Подозреваемый в тяготении к философствованию вернулся на веранду, зажав под мышкой открытую бутылку сухого белого вина, в руках два бокала и тарелка с закуской в виде сыра и клубники с крыжовником, наваленных горочкой. Явно дары местного огорода.

Расставив на столе принесенное, Коля сел на свой стул, неспешно налил вина в два бокала, протянул один из них Аглае и провозгласил незамысловатый тост:

– За тебя, Аглая Стрельникова!

Чокнулись, отпили по глотку, и Николай, засмотревшись куда-то вдаль, принялся излагать свои размышления:

– Знаешь, Стрелка, здесь, в единении с природой, такое разуму открывается, что и поражаешься, и восхищаешься, и даже побаиваешься немного. Здешние места располагают к созерцанию, к возможности разобраться в самом себе и увидеть то, что прятал глубоко в подсознании, боясь потревожить. Я только здесь осознал до конца, почему в детстве выбрал тебя близким другом и старался защитить от всех, – мне хотелось вызнать твой секрет, как у тебя получается так жить, понять и научиться жить так же и ни с кем ни тобой, ни этим знанием не делиться. Совершенно странным образом в тебе словно существуют и гармонично уживаются несколько личностей. С одной стороны, ты вполне рациональный человек, к любой проблеме подходишь логически, просчитываешь варианты и возможные последствия, у тебя все аккуратно и в голове, и в быту. С другой – ты иногда такое вытворяешь, поддаваясь импульсу, минутному решению, интуиции, которой доверяешь и слушаешься безоговорочно. Но самая поразительная твоя третья сущность – что-то такое недоступное обычным людям, словно ты знаешь, слышишь некие вселенские законы, божьи, что ли, которые людям еще познавать и познавать, а ты по ним уже живешь легко и просто, словно дышишь.

– Да что ты придумываешь, Алтай! – возроптала Аглая. – Никаких во мне таких трех личностей и загадочных способностей нет, я самая обыкновенная!

– Ну да! – хмыкнул многозначительно Коля. – Вот скажи мне, Стрельникова, о чем ты мечтала в девять лет? Какое у тебя было сокровенное желание? Ты помнишь?

– Ну, помню, – призадумалась Аглая ненадолго. – Мне хотелось рисовать!

Она искренне порадовалась, что вспомнила о своих детских мечтах, таких простых и незамысловатых, в которых и намека нет на какую-то там исключительность, на которой настаивал друг детства.

– Угу, – саркастически подтвердил друг детства. – Вот именно! Рисовать. На минуточку, если учесть, что мы с тобой жили и учились в спортивной школе-интернате олимпийского резерва страны, из которого выходили только мастера спорта и чемпионы, вплоть до олимпийских. И основным занятием у нас были многочасовые тренировки – с утра и до отбоя, с перерывом на школьные уроки и еду. Хочешь, я скажу тебе, о чем я мечтал тогда?

– Стать тем самым чемпионом? – предположила Глашка неуверенно.

– Нет, – жестко ответил он. – Я мечтал о том же, о чем мечтали абсолютно все дети этого интерната: жить с родителями! Я так хотел жить дома с папой, мамой и бабушкой, как раньше! И просыпаться утром в своей кровати, в своей комнате, где только мои игрушки, и мой старый письменный стол, и мои любимые книжки. И чтобы бабушка кормила меня на завтрак любимыми оладьями, и гладила по голове, и целовала в затылок, и папа с мамой, возвращаясь по вечерам с работы, слушали за ужином мои рассказы о тренировках и как меня сегодня похвалил тренер. Я готов был тренироваться в десять, в сто раз больше, только бы они вернули меня домой! В девять лет ребенок должен жить с родителями, любимый и оберегаемый ими, а не в казарме интернатовской! Какие бы необычайные способности у него ни обнаружились! Мы все страшно, отчаянно мечтали вернуться домой! В интернате же не было ни одного сироты – там учились дети из вполне благополучных семей. И мы уговаривали, умоляли родителей забрать нас оттуда! И обижались на них, и чувствовали себя преданными и брошенными. Все, кроме тебя. Ты единственная не испытывала никакого чувства обиды на взрослых, ты принимала их и сложившиеся обстоятельства твоей жизни такими, какие они есть. И ты хотела рисовать.

Как Аглая попала в интернат, надо бы рассказать отдельно.

Вообще-то у нее странноватая семья. Нет, дедушки-бабушки у Глаши были вполне социально нормальными. Ну, кроме деда Григория, наверное, – его уж точно обычным не назовешь.

А вот родители никак не соответствовали общественно-политическим требованиям страны того исторического периода времени.

Василий Богуш и Вера Стрельникова были художниками, причем в гордом статусе – свободные. Они окончили Суриковский институт, где учились в одной группе, там познакомились и полюбили, совпав полностью и без зазоров в мировоззрении и интересах. И если интересы еще вполне понятны и конкретны – рисовать как можно больше и талантливее, то вот мировоззрение, скажем так, немного подкачало, никаким боком не совпадая с идеологией родины, – нечто из подзабытого к концу семидесятых движения хиппи: Вудсток и свободная любовь ко всему человечеству.

С курса третьего института и по сей день они жили вместе и никогда не состояли в официальном браке, считая акт регистрации пережитком прошлого и ограничением так любимой ими свободы человека. Ну, как бы с этим, и бог бы с ними.

После института числились художниками-оформителями на каких-то предприятиях, где появлялись с регулярностью раза два в месяц, а то и реже. Состряпать по-быстрому стенгазетку или плакатик, ибо в те времена за совсем уж свободное времяпровождение грозила вполне реальная статья Уголовного кодекса о тунеядстве и столь же реальная перспектива загреметь в околоток с дальнейшим переправлением в тюрягу.

Основным же их занятием, как вы понимаете, оставалось писание полотен, а по-простому – рисование картин. С тремя друзьями-художниками в обычном доме недалеко от Садового кольца, в квартире, доставшейся кому-то из тех приятелей по наследству и переделанной под художественную мастерскую, они проводили большую часть своего времени. Весело, наверное, было их соседям, живущим рядом со свободными от всего молодыми художниками, по ночам принимавшими не менее свободных друзей – и рок-музыкантов известных и запрещенных до невозможности, и художников, артистов, а также критиков, писателей, поэтов, молодых режиссеров. Шумно, интересно, захватывающе!

Активное противостояние культурной молодежи царящей в стране эпохе застоя.

И в разгар этой распрекрасной, свободной жизни выяснилось, что двадцатипятилетние Васечка с Верочкой ждут ребенка. Событие, сильно порадовавшее их родителей, надеявшихся, что хоть этот факт заставит детей пожениться.

Не-а! А принципы?!

Аглая была желанным ребенком не только для старшего поколения – родители ее ждали и любили заранее, за что и осчастливили девочку древнерусским именем Аглая.

Дело в том, что Глашка умудрилась родиться, когда они пребывали в так называемом русском периоде творчества. Вообще-то, можно считать, что повезло ей необычайно, ибо за год до ее рождения папа с мамой страдали «чукотским периодом», ездили на Ямал и в Якутск и несколько месяцев жили там, изучая обычаи чукчей, их быт, уклад, разумеется, перенося свои впечатления на картины. А через год после ее появления на свет родители впали в «испанский период» и болели им несколько лет, правда, без выезда в страну Испанию, невозможного в то время. И родись Глаша позже, она запросто могла стать какой-нибудь Агуэдой или Алондрой, с них сталось бы!

Так что повезло ей страшно! Отделалась на всю жизнь замечаниями о необычности своего имени и вопросами о его древнерусском значении. Хорошее значение у ее имени, чтоб вы знали! Чуть ли не провидица, етить ее и всех спрашивающих!

Ну, вы прекрасно понимаете, что такое в восьмидесятые годы молодые художники, имевшие только талант и принципы. И то и другое приходилось оплачивать их родителям, так же как и растить и воспитывать их дочь. Ну а кто, как не они?

Нет, Вася с Верой ни в коем случае не были убежденными захребетниками! Ни боже упаси! Они на самом деле талантливые, даже очень, и объездили всю страну вдоль и поперек, изучая самые отдаленные уголки, много рисуя, общаясь с разными людьми, влюбляясь в свою страну и в уникальных самобытных людей, запечатлевая этих людей в портретах.

Василий Федорович потом несколько книг напишет по своим дневникам того периода, с рассказами охотников, нефтяников и колхозников, иллюстрируя их своими зарисовками и портретами. Кстати, книжка получится востребованной, невероятно красочной и интересной. И отец с мамой несколько альбомов печатных выпустят со своими рисунками страны. Но все это будет потом, в другом времени, в другой жизни, а тогда…

Это очень здорово, просто классно, что родители Веры и Васи понимали и поддерживали своих детей в меру сил, и верили в их талант, и взяли на себя воспитание ребенка. А казалось бы – простые люди, что они могли понимать в художественном искусстве и верить, что дети пробьются. Папины родители, бабушка Аглаи Ирина Юрьевна Богуш, всю жизнь проработала директором детского садика, а дедушка Федор Васильевич – строителем. У них имелась дачка в шесть соток с малепусеньким аккуратненьким домиком, на которой Глашка провела все свое летнее вольное детство, принимая в огородничестве единственное участие – снятие и потребление урожая. Бабушка с маминой стороны, Стрельникова Нина Владимировна, тоже всю жизнь проработала архивариусом в Ленинской библиотеке, попросту библиотекарем, а вот дедушка… это отдельная история.

В соответствии с советскими законами Глашка получила фамилию мамы. Дед Григорий Павлович всегда посмеивался – продолжательница рода. Она этого не очень в младенчестве понимала, но не спорила.

С родителями маленькая Глашка виделась редко, когда они приезжали из очередной поездки, да и тогда большую часть времени проводя вне дома, с друзьями. Но, странное дело, ее нисколько это не обижало и не расстраивало, всем своим детским сердцем она чувствовала и знала, что ее любят все – и родители, и бабушки с дедушками, а что еще надо? Она никогда не ждала от родителей больше, чем они могли дать. Почему так получалось, никто не знает, но вот не имела девочка Глаша к родителям ожиданий и претензий, воспринимая их такими, какие есть, со всеми их заморочками.

Ну, например, лет с трех Глашка начала рисовать. Она «творила» на всем, что попадалось под руку, и могла делать это часами, не отвлекаясь ни на что. Бабушкам с дедушками пришлось в обеих квартирах – Богушей и Стрельниковых, где Аглая жила поочередно, в соответствии с их графиками работы и жизни, – разложить листы бумаги, карандаши, фломастеры, краски везде, в каждой комнате, в кухнях и даже в ванных, бывали и там инциденты. Родители же, просмотрев рисунки малолетней дочери, вынесли вердикт – дарование есть, а талант под вопросом.

Дружным коллективом бабушки-дедушки Богуш, бабушки-дедушки Стрельниковых и уж тем более четырехлетней к тому времени Глашки вердикт был проигнорирован, и ребенок продолжил свои занятия. Родители и сейчас считают, что у дочери талант так себе, немного выше среднего, невзирая на уже две состоявшиеся, пусть и очень маленькие, выставки ее офортов и карандашных рисунков.

Ну и что? Аглая не парилась, конечно, у них свой взгляд на творчество и искусство и на ее работы, да и амбиций стать известным художником у нее не имелось, что, кстати, косвенно подтверждало диагноз: «талант под вопросом». Таланту, как известно, всегда требуется кудысь пробиться, что-то вроде живчика-буравчика.

Ага, самое время про талант.

Однажды произошел небывалый случай, что-то вроде руки провидения: папа Вася Богуш пришел забирать свою дочь-второклассницу из школы. Последним уроком у нее была физкультура, где папа и столкнулся с физруком, который в восторженных тонах принялся убеждать его в несомненных дарованиях дочери:

– Вы должны понять, что у Аглаи дар, талант! Она настолько одарена, она самородок в легкой атлетике! Вы обязаны срочно отдать ее в какую-нибудь секцию к грамотному тренеру, а лучше в спортивную школу!

Папа Вася настолько вдохновился пламенной речью, что тут же пересказал ее всем родным, закрепив твердым решением немедленно пристроить ребенка в спорт.

Родители пошли дальше предложений физрука и на следующий учебный год, после многочисленных тестов и проверок у известных тренеров, Глашку зачислили в школу-интернат олимпийского резерва страны. Дедушка Григорий в это время находился в длительной командировке и помешать беспределу родительскому не смог. Он единственный, кто понимал, что ожидает внучку, и единственный, кто был категорически против. Но к его приезду поздняк было метаться, ребенок уже попал! А родители пребывали в твердой убежденности, что поступили правильно, обеспечивая единственному чаду прекрасное будущее.

Так в возрасте девяти лет Глашка оказалась в интернате.

Кто-нибудь знает, что такое спортивная школа-интернат? Ну, кроме тех, кто это проходил?

Там учатся дети, у которых обнаружились выдающиеся способности в том или ином виде спорта, которых отдали туда родители по разным личным причинам. Как правило, причин бывает три.

Первый тип родителей – это те, кто убежден в таланте своего ребенка и искренне и изо всех сил старается помочь ему реализоваться. Эти родители детей навещают чуть ли не каждый день и забирают на выходные домой при любой возможности. Вторые – это те, кто мечтает за счет своего ребенка реализовать свои собственные амбиции и хоть таким образом стать известным, богатым и знаменитым. Их много, уж поверьте, таких гораздо больше, чем первой категории – те вообще в меньшинстве. И третьи, которые просто тупо желают отделаться от детей. Пусть хоть таким образом: и социум не осудит, и перед соседями и друзьями можно порисоваться – мол, мой ребенок в школе олимпийского резерва учится, и перед самим собой не так стыдно! Круто ведь, ребенок – будущий чемпион!

Кстати, насчет выходных, которые по правилам считались обязательными днями отдыха. Ага! А как же страна без будущих олимпийцев, отдыхающих по выходным? Что-то из серии: а если завтра война, а мы не подготовившись?

За любой проступок, за любой сбой в результатах, за любое выкладывание не в полную силу на тренировках ребенка оставляли в интернате и гоняли все выходные на внеплановых тренировках. В общем, мало кто посещал дом родной, только те, кто приспосабливались или умели подлизаться к тренерам. Таких тоже хватало.

Аглаю невзлюбили с первого дня ее поступления в школу. Хотя «невзлюбили» – это не совсем верное определение. Она полностью и напрочь выпадала из системы – сверстники просто не знали, как к ней относиться: изничтожить, как всякого непохожего на них, игнорировать или дружить-предружить? И на то имелись веские причины.

Ну, во-первых, имя – это Аглая проходила и в садике, и в школе: за имя ее третировали разнообразно, но без особого усердия, ограничиваясь вариациями от глупых прозвищ до неприличных вариантов, заканчивалось это, как правило, быстро и без душевных терзаний с ее стороны.

А вот во-вторых, на нее позападали все мальчики. Хотя на что там было западать?! Худая, длинная, без намека на грудь, ноги, как у Бемби, – больше, чем все остальное тело. А вот проблески будущей девичьей красы имелись в прямом смысле на лице – его чуть удлиненный овал украшали огромные, какие-то нереальные серо-голубые глазищи в обрамлении черных загнутых ресниц, пухлые губы, брови такими соболиными дугами и копна непослушных блондинистых, оттенка липового меда волос, – пожалуй, и все, что могла предъявить к мужскому интересу Аглая Стрельникова в свои девять лет.

Хватило. И для влюбленности мальчиков, и для ненависти девочек.

Еще один подпункт – большинство из ребят находились в интернате с первого класса, а Глаша пришла сюда в девять лет, в третьем классе, тоже выделилась, считай!

И все бы ничего: и разобрались бы, и дружили, замирившись, но имелся пункт третий – основной и главенствующий. Все эти дети, «выплюнутые» родителями в интернат, жили одним знанием: занимайся, давай рекорды – и будет тебе счастье! И родители, и учителя затачивали их на одну цель – становись чемпионом! Они жили с осознанием, что все в этой жизни зависит только от них – будущее, известность, деньги, все блага мира! Эти дети до конца не понимали, что именно зависит там от них, но знали, как «Отче наш», что надо выкладываться каждый день на пределе своих возможностей и сил, и тогда их похвалят тренеры, и, может, родители наконец увидят, какие они правильные и замечательные, и заберут назад домой.

Но главное – надо стараться-престараться и выкладываться до обмороков, до потери сознания каждый день на этих гребаных тренировках! Вот-вот, это и был основной пункт претензий к Аглае Стрельниковой сообщества спортивно одаренных детей!

– Мы же чуть не дохли на своих тренировках! – пояснял ей ровным, каким-то отстраненным голосом Коля, глядя куда-то вдаль, а может, и в себя, в то обидное детское прошлое. – Мы выкладывались каждый день по полной, безнадежно ожидая, что оценят, примут, домой вернут. А тебе все это было по фаренгейту! Ты на самом деле, Стрелка, была богом одаренная спортсменка, и тренировалась так, между мыслями своими, в полноги, и рекорды ставила, и в соревнованиях побеждала, и все нормативы сдавала между делом! Всегда сама в себе, в своем мире!

Ну да, да! Она сильно-то не упахивалась – так, тренировалась по чуть-чуть, да и душу не надрывала и не вкладывала во все эти занятия, искренне не понимая, зачем все так изводят себя, до рвоты и до обмороков. Ну, дунька, точно Маруся Попадайкина, это Коля ей правильную оценку дал.

Ну вот по совокупности «преступлений» Глаша и стала изгоем. И отряд закадычных врагов быстренько образовался. Главенствовала там Марина Бойкина, а как с такой фамилией не главенствовать? Кстати, Маринка чемпионкой Европы стала-таки потом!

Что только они не придумывали и как только не подставляли Глашку Стрельникову! Вы хотя бы на минуточку представляете, на что способны дети в своей ненависти? А на что способны спортивно одаренные дети? А в условиях ограниченного от мира сообщества?! Особенно если жаловаться никому нельзя?! Как не убили, бо-о-ольшой вопрос! Запросто могли перестараться!

Но странным, совершенно мистическим образом Аглая умудрялась большинства подстав и каверз избежать, не попасть в подставлялово и вообще такие акции оборачивались против самих воинствующих одноклассниц.

– Ты помнишь, как девчонки придумали тебе средневековое аутодафе? – усмехнулся воспоминаниям Коля. – Они два часа старались, расположили на двери ведро с расплавленным клеем, перья из подушек вытаскивали, Бойкина тебя в коридоре пасла…

Аглая шла из библиотеки в спальную комнату, где она проживали с девочками в количестве десяти человек, и встретила в коридоре Маринку Бойкину, злейшую врагиню, которая неожиданно о чем-то весьма приветливо с ней заговорила и проводила за разговором до двери. Тут Маринка как бы потеряла интерес к разговору, развернулась и не спеша пошла назад по коридору, а Глашка уже взялась за ручку двери и даже начала ее приоткрывать, но что-то внутри нее, странное, убеждающее – не голос никакой, а чувство, что ли, сказало, или как? – надоумило или пре-дупредило, что в комнату входить никак нельзя! Вот нельзя, и все! И Аглая отступила сначала на шаг, посмотрела внимательно на дверь, словно спрашивала: «а что там?» А потом развернулась и вернулась в библиотеку – ну на фиг, лучше еще почитаю! А через пять минут в спальную комнату пришла воспитатель их группы проверить, все ли у девочек в порядке. Видимо, не все у девочек было в порядке, потому что, когда она открыла дверь, на нее обрушилось ведро теплого клея, а следом за ним целый ворох перьев.

Можно смело предположить, чем обернулась для девочек вечерняя проверка. Для всех, кроме Аглаи, которая чинно проводила время в библиотеке, повышая уровень своих знаний.

Случай номер два! Девчонки прибили к полу гвоздями ее тренировочные шиповки. Все бы ничего, но за день до этого дедушка Гриша принес Глашке новые шиповки, а то дите жаловалось, что старые совсем разваливаются. Три дня в общей спальне стояли прибитые к полу шиповки, пока уборщица Мария Семеновна, ворча на вечный беспорядок у девчонок, не попыталась их убрать. С трех раз можно догадаться, чем закончился инцидент, если учесть, что на шиповках было черным фломастером написано имя хозяйки.

Случай номер восемьдесят восемь – в столовой на обеде девочки высыпали в Глашкин компот всю солонку соли. Обедают, тут к ним за стол подсаживается тренер сообщить об изменениях в графике тренировок, берет стакан с компотом Аглаи и делает глоток…

Последствия предсказуемы. И это все только безобидные каверзы! Детки-то были зверенышами, такими легкими проказами не ограничивались.

Перечислять ужасы на грани смертельного риска, что они для Глаши придумывали и готовили, замучаешься! И ножки у стульев подпиливали, и битое стекло в кроссовки сыпали, и вшей у бомжей набирали и перед выступлением на соревнованиях выпускали на ее спортивную форму, и ночью, дождавшись, когда она заснет, пытались обрезать волосы под корень, и мальчишкам про такие гадости рассказывали! Да ладно бы только мальчишкам, но ведь и преподавателям, и тренерам! И еще много чего интересного придумывали!

Но почти ничего не срабатывало! Словно кто отводил беду, уберегал!

На стул неожиданно сядет кто-то другой; вместо кроссовок своих, привычных и старых, тренер в последний момент в новые заставит обуться; форму Глаша забудет случайно и выдадут ей чужую; а под стрижку попадет спавшая в ту ночь на Аглаиной кровати новенькая девочка, сама Аглая, оказывается, ночевала в комнате старшеклассниц, мест не хватило. А гадости, наговоренные про нее, Стрельникова просто игнорировала.

Точно отводил кто! Но было еще кое-что. Такой непонятный дар, что ли, – Аглая умела чувствовать направленный на нее взгляд! Хоть в спину посмотрят, хоть сбоку или подсматривают за ней – она чувствовала чужой взгляд и эмоции, вложенные в него.

Ну, как бы это сказать, объяснить? Вроде как мелкие мурашечки по телу пробегают, как небольшой электрический разряд, и если мурашечки эти теплые, значит, смотрят просто так, ничего плохого не думая, а вот если холодные – то это плохой взгляд, недобрый.

Нет, разумеется, что-то «долетало» и по назначению – с синяками-шишками Глаша ходила постоянно, но ведь даже не половина! Процентов десять-пятнадцать! И это были вроде как будни детских учреждений с элементами садизма.

Конечно, и драки случались, а как же! А какие еще аргументы могут предъявить спортивные дети? Они дрались с некоей даже регулярностью, когда девкам удавалось застать ее врасплох. Глашка была худющая, но высокая и жилистая, и кулачки у нее хоть и маленькие, но в силу худобы вострые, как кастет, посему «раздачу» получала не одна она – зализывать раны приходилось всем участницам.

Но было еще нечто – некая загадочная отстраненность и сочувствие людям, за что Аглаю не просто ненавидели, а не понимали и даже остерегаться вскоре стали и относиться с большой осторожностью и, как ни странно, с уважухой своеобразной. Да и отстали вскоре, чему, кстати, немало способствовала ее неожиданная дружба с Колей Крайновым.

– Ты помнишь, как тебя били в туалете? – спросил Николай, переведя наконец взгляд с природы на Аглаю. – Ну, тогда, когда их было трое, а ты одна в женском туалете и когда я вас растаскивал? Там ведь девочки нехилые принимали участие, ладно бы только твои легкоатлетки, но они же и Машку Сорокину позвали, дискоболку, у той удар как кувалда.

Что бы Глаше не помнить про такие эпохальные события? Шрам на брови остался на всю жизнь, той самой Сорокиной и нанесенный.

– Ты помнишь, что ты сделала сразу же, когда я девок разогнал?

Глашка на вопрос пожала плечами, ну, не помнит она, да и с чего бы? Обошлось ведь в тот раз все.

– А я помню, весьма красочно и четко! – многозначительно сказал Коля. – Пока я их там разгонял и утихомиривал, ты кинулась к Ольге Воропаевой кровь ей стирать да спрашивать, в порядке ли она и как себя чувствует. А между прочим, это ты ей засадила кулаком, отбиваясь. У самой лицо все в крови, нос разбит, бровь разбита, майка порвана, а ты на колени бухнулась – и Ольгу спасать. Вот в этом ты вся, Стрелка! Тебе не надо прощать людей, ты на них просто не обижаешься! Ты смотришь на человека, что бы ужасного он тебе ни сотворил, таким взглядом, словно жалеешь его, сочувствуешь. Честно! – кивнул он, заметив, что Глашка собирается возразить. – Ты единственная из всех нас в интернате, кто не обижался на родных, на тренеров, на жизнь, на обстоятельства. Ты наверняка единственная в мире, кто не обижался на девчонок, когда они гандыбили тебя изо всех сил, ты их почему-то жалела. Ты даже никогда не плакала и не жалела себя.

А вот это правда. Глашка никогда в своей жизни не плакала. Может, не случалось пока такого, из-за чего стоило плакать, или не умела? Ну да, да, ей доставалось первые годы в интернате, но все же обходилось, и ничего такого уж страшного не произошло, ну, дрались, но как-то проносило, травм страшных и ужасных не случилось, да и отстали от нее вскоре девчонки. И там она встретила Колю Крайнова.

Он был старше на год и занимался гимнастикой. Коля был гениальным, он – вот кто одарен от бога особым талантом спортсмена! Уже в десять лет он побеждал на всех детских соревнованиях любого масштаба: от регионального до Европы.

Их дружба началась странно.

Глашке девять лет, заканчивался ее первый учебный год в школе-интернате, впереди маячили так называемые сборы, то есть два летних месяца в спортивных лагерях с бесконечными тренировками и целая куча соревнований разного уровня.

На одной из обычных ежедневных тренировок девчонки вдруг завыпендривались, зашушукались, поглядывая куда-то на трибуну. Глашка проследила за их заинтересованными взглядами и увидела мальчика, сидевшего в первом ряду, с большим аппетитом кушавшего яблоко и наблюдающего за ними. После тренировки он подошел прямо к ней, как-то слишком уж очевидно проигнорировав окружающих.

– Ты Глаша Стрельникова? – спросил мальчик.

– Я, – честно, как на допросе, призналась она, ожидая последствий.

Последствия оказались столь удивительными, что Аглая не знала, что и думать.

– Я Коля Крайнов. Слышала о таком?

Глашка кивнула – о Коле Крайнове она слышала много, в основном с влюбленным придыханием при многозначительном закатывании глазок, от соседок по комнате. В данный момент закатывальщицы глаз образовали вокруг них более чем заинтересованный круг слушательниц.

– Я буду с тобой дружить, – заявил мальчик весьма серьезно.

– А зачем? – поинтересовалась раскладом Аглая.

– Потому что это интересно, – непонятно объяснил он.

– Кому? – полюбопытствовала она.

– Мне, – ответил мальчик, отвернулся от нее и стал уходить.

– А мне? – крикнула вдогонку ему Аглая.

– Я постараюсь! – пообещал Коля Крайнов.

– Тебе было интересно? – спросила его Аглая.

– Мне до сих пор интересно, Глашуня, я так и не смог разгадать твой секрет! – усмехнулся Коля.

– Да какой секрет, Алтай! – в очередной раз возроптала Аглая. – Я самая обыкновенная!

– Ну, это ты своему министру рассказывай, ему положено верить, ты ж его бортанула! – хохотнул Коля. – А я тебе всегда говорил: ты странная.

– А ты нет? – возмутилась Глашка. – Вот так запросто, в десять мальчишеских лет, подойти к девочке и заявить: я буду с тобой дружить! На глазах у обожающих тебя девочек, каждая из которых мечтала, чтоб ты хотя бы посмотрел в ее сторону!

– Я тогда о тебе много чего уже слышал, мне было любопытно, – ничего не прояснил Николай.

– Мальчики в таком возрасте так не поступают и вообще смущаются дружить с девочками, – авторитетно заявила Глашка.

– Да наплевать мне было, что делают мальчики в моем возрасте, а что им там стыдно! – спокойненько заявил Коля. – Я себя чемпионом чувствовал. Первым. Победителем всего! А за это, знаешь, много чего позволительно. Например, заявить девчонке, что буду с ней дружить!

И они дружили, с вечера того памятного дня и на всю жизнь.

Вечером, перед самым отбоем, Коля постучал в дверь их девчоночьей спальни, дождался разрешения войти, заглянул в комнату и громко объявил:

– Стрельникова, идем поболтаем! – и вышел, провожаемый потрясенным молчанием девичьей аудитории.

Они сидели на лестнице, ведущей на чердак, он сунул Глаше в руки два пирожка:

– Ешь, это вкусно, мама сегодня принесла, сама пекла. А то ты слишком худая.

Глашка запихала полпирожка в рот, откусила и спросила:

– А ты действительно придумал со мной дружить или это прикол такой?

– Не прикол, – весомо заявил он.

– А зачем тебе это надо? – допытывалась Глашка, примеряясь взглядом к оставшейся половине пирожка.

– Я ж объяснил: интересно, – пожал плечами Коля.

Глашка засовывать остатки угощения в рот до поры удержалась, уделяя все свое внимание разговору.

– И что такого интересного ты во мне нашел? – со всей серьезностью, между прочим, даже с пристрастием спросила она.

– Странная ты, необычная, – размышлял вслух Коля. – Весь интернат в курсе про вашу войну с девчонками. Даже ставки делают, что они в очередной раз придумают и попадешь ты, или им снова все трендюли достанутся.

– И ты ставки делаешь?

– Делаю, – кивнул он, – я все время на тебя ставлю, поэтому почти всегда в выигрыше. Вот мне и стало любопытно, как это у тебя, Аглая Стрельникова, так получается: не попадать под раздачу? Есть в тебе какой-то секрет.

– Да нет во мне никакого секрета, – вздохнула печально Глашка и таки запихала оставшиеся полпирожка в рот.

– Есть, – убежденно возразил Коля Крайнов. – Ты вроде обыкновенная: ни ку-ку, ни ботаничка, ни дурочка – и ведешь себя как все девчонки, да только как будто из космоса, не от мира сего. Как первые собаки-космонавты с земли: Белка и Стрелка. Вроде самые простые дворняги, а Землю из космоса видели и сам космос и знают про него побольше всех других землян! Вот! – вдруг заулыбавшись, объявил он. – Буду звать тебя Стрелкой! Точно!

– Тогда и тебе надо прозвище придумать, – дожевав, заявила Глашка. – Чтоб честно было. Вот Крайнов, фамилия твоя, это от слова «край»?

– Наверное, – неопределенно пожал плечами Коля.

– А край чего? Земли? Я вот еще знаю, у нас есть Краснодарский край, а еще Алтайский… О! – осенило Глашку. – Ты будешь Алтай! Красиво и загадочно!

– А что, – согласился Коля и повторил за ней, словно смаковал слово: – Алтай. Мне нравится. Договорились.

Они дружили честно, всерьез и в гости друг к другу ездили, когда их забирали на выходные и праздники, и семьи их сдружились на фоне тесного общения детей, родители принимали друга своего ребенка как собственного. Коля с первой же минуты знакомства был настолько потрясен личностью Григория Павловича, что влюбился в него по-человечески, испытывая какое-то даже благоговейное уважение.

Старшие Крайновы относились как раз к тому родительскому типу номер один. Они изо всех сил старались помочь ребенку реализоваться в жизни, в данном конкретном случае – в спорте. Поэтому и отдали Кольку в школу-интернат, с глубоким убеждением в собственной правоте, и ездили навещать через день, и сопровождали в поездках на соревнования и сборы, и вкладывали в него все что могли.

А, на минуточку, на дворе стоял девяностый год, и страна разваливалась на куски, но даже такой стране требовались свои чемпионы, спортивный интернат вполне прилично снабжался и находился под пристальным вниманием ответственных лиц.

Года через полтора Глашиной с Колей дружбы, когда у всех сомневающихся и гаденько намекающих отпали любые сомнения, а мерзкие слухи и высказывания Алтай попресекал где вербально, а где и физически, закадычные врагини наконец отстали от Глашки.

Скорее не из боязни наполучать, а больше от осознания бесполезности военных действий – должной реакции от Аглаи они так и не дождались: она почему-то не чувствовала себя обиженной, униженной, не плакала, не жаловалась и мстить не собиралась – игнорировала напрочь и глухо. И зачем, спрашивается, силы, время и нервы на нее тратить в таком случае? Так что оставшиеся годы в школе Глаша провела в относительном спокойствии. В относительном – потому что бесконечные выматывающие тренировки, сдача нормативов, соревнования, сборы-разъезды и снова тренировки. А в любую выкроенную из этой жизни минуту она рисовала.

Все, даже самые неумные психологи утверждают, что дружбы между мужчиной и женщиной быть не может, что обязательно под дружбой подразумевается скрытое сексуально-эротическое влечение хотя бы одного из них.

Может, оно и было, это самое скрытое, да только их дружба, поддержка и понимание значили и весили куда как больше, чем любое страстно-эротическое и хоть трижды сексуальное. Да и испытаний на их дружбу вывалилось – врагу не пожелаешь. Выдержали!

К окончанию школы практически все ее выпускники уже имели звания, награды, травмы и четко обозримое будущее – спорт! И вперед – все в эту сторону, а Глашка в Суриковский институт прямым ходом, на следующий же день после торжественного вручения аттестата.

Офигели все до ступора!

У тренера аж сердце прихватило!

– Какой, на… Суриковский?!

Он орал так, что в тренерской позвякивали плафоны на люстре. Не жалея голосовых связок и рвущегося матерного возмущения, с красным натужным лицом, с вздувшимися жилами на шее он орал во все горло:

– Ты о… Стрельникова?! Тебе присвоили мастера спорта! Ты юношеские европейские только что выиграла, тебя, на… зачислили в сборную страны! Какая художница, твою мать?!

Маринка Бойкина на выпускном вечере отвела Глашку в сторонку и прочувствованно поинтересовалась:

– Стрельникова, ты больная? В какой там художественный институт ты собралась? У тебя же данные лучше, чем у всех у нас! Тебе же прямая дорога на Олимпийские! Стопудово!

– Марин, – спокойно пояснила Глаша, – я не хочу заниматься спортом, я рисовать хочу. Это просто.

Маринка поразглядывала ее пристально, отпила из большой керамической кружки со смешной рожицей Гуффи на боку в целях конспирации налитого туда шампанского и поделилась откровением:

– Ты всегда была не такая, как все. Я тебя за это ненавидела. – вздохнула, отпила еще и совсем уж разоткровенничалась: – И боялась. Что бы я тебе ни сделала, какие бы подставы ни устроила, ты потом на меня так смотрела, словно жалела, что ли, или сочувствовала. Словно это не ты, а я пострадала. Терпеть не могу, когда ты так смотришь! Ладно, Стрельникова, удачи тебе! Хоть и странная ты тетка, но боец настоящий. Уважаю!

Председатель приемной комиссии, он же декан факультета, когда Глашка пришла подавать документы, прочитав все ее звания, регалии и награды, чуть не зарыдал:

– Девушка! Я бы вас без всяких экзаменов взял прямо сейчас! Но вы хоть рисовать умеете? Ну хоть чуть-чуть?

Аглая выложила перед ним папку со своими рисунками, которые принесла с собой. Он издал стон восторга и облегчения, но от рыданий все же воздержался. Да и экзамены Глаше все равно пришлось сдавать, как всем. Правда, без должного дребезжа, спокойненько – она просто знала, что поступит, и все. Вот такая уверенность в ней сидела. Поступила.

Даже Коля поделился своими сомнениями:

– Знаешь, Глашуня, после того, как ты на Европе победила, я сильно сомневался, что ты уйдешь из спорта.

– Коль, это для тебя дело всей жизни, призвание и зуд в крови – побеждать. А я никогда такого не чувствовала. Побеждать, разумеется, классно, и чувства непередаваемые испытываешь, адреналин запойный, прямо эх! Но это не мое.

– Стрелка, а ты уверена, что рисование – это твое? – осторожно спросил он. – Вот в спорте ты обязательно достигнешь многого, очень многого и известной будешь сто пудов. И ты это знаешь, и я, и все окружающие. А вот станешь ли ты известной художницей – большой вопрос.

– Да я даже уверена, что не стану! – рассмеялась Аглая. – Дело не в известности. Я не хочу такой сильной, жгучей жизненной зависимости от результата. А в спорте важно только это, и вся жизнь посвящена только этому – результату и победе. Я хочу заниматься тем, что доставляет бесконечную радость, когда ты просто не можешь не делать, а результат как таковой вторичен. Нет, разумеется, чрезвычайно важно, чтобы твою работу высоко оценили и похвалили, но важнее сам процесс, когда ты растворяешься, погружаешься с головой в то самое творчество. Я никогда такого не испытывала в спорте. Коль, это ты талант и самородок спорта, ты вот этот самый кайф от процесса получаешь на каждой тренировке, не говоря уже о соревнованиях. В этом твое призвание и талант. А я испытываю такие чувства, только когда рисую. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Коля.

А еще ее лучше всех понимал дед Григорий Павлович, да и остальные бабушки-дедушки не отговаривали: в художницы – так в художницы. Им уж теперь и это не страшно, после испытаний-то с детьми той же профессии. Родители высказали сомнения, но с решением дочери не спорили, признавая все же ее несомненное дарование, правда, оставляя под вопросом реализацию дарования в жизни.

С реализацией попробуем что-нибудь сделать, решила Глашка и благополучно, с большим удовольствием отучилась в институте, окончив который некоторое время пребывала в любимом родителями статусе свободного художника, а через пару лет устроилась работать в большую рекламную фирму. «А там посмотрим», – думала Аглая, с удовольствием погружаясь в новое дело.

Николай Крайнов за эти годы стал одним из самых известных спортсменов в стране, выиграл свою серебряную медаль на Олимпийских играх, не говоря уж про иные, предшествующие олимпийским победы в чемпионатах разного уровня.

Они виделись редко в силу его невероятной занятости, но переписывались по электронке, созванивались чуть не каждый день. То на минуточку – узнать, как дела, просто услышаться, то часами болтали по телефону, обсуждая все подряд: его проблемы, рутину, травмы, усталость, эйфорию побед и горечь мелких поражений, бесконечных девушек, романы от жгучих страстей до мирного совместного проживания; ее удачи-неудачи, дела, отсутствие романов и мужчин – да все!

Глаша услышала об этом по телевизору в новостях в разгар рабочего дня, ожидая в приемной назначенного начальником совещания. Горячую новость по телетайпу передавали по всем каналам: «Серебряный призер Олимпийских игр гимнаст Николай Крайнов получил тяжелые травмы во время тренировки и доставлен на машине «Скорой помощи» в институт Склифосовского. По предварительным данным, сломался один из снарядов, на котором занимался Николай…»

Аглая не дослушала, она уже мчалась в Склиф, на ходу пытаясь дозвониться до Колиных родителей. Телефоны глухо и страшно не отвечали. От отчаяния она позвонила деду, уже сидя в такси.

– Дед! – прокричала Аглая, как только он снял трубку.

– Я знаю, Глашунечка, уже еду! – ответил Григорий Павлович. – Не паникуй раньше времени.

Несколько часов шла операция. Они ждали – Колины родители и Аглая с Григорием Павловичем. Самые страшные часы в ее жизни!

Коля отрабатывал свою новую программу на брусьях, когда сломалась стойка снаряда. Он ничего не смог предотвратить! В этот момент Николай уже вошел в переворот и находился в полете, но он не был бы олимпийским чемпионом, если бы не смог за доли секунды оценить ситуацию и попытаться что-то сделать! Он успел только сгруппироваться, уменьшая силу приземления, и это спасло ему жизнь! Но не спасло здоровье!

Тяжеленная стойка и часть снаряда упали на него сверху, придавив и сильно повредив позвоночник и сломав правую ногу.

Спорт для Коли закончился! Началось выживание! Страшное!

В двадцать четыре года человек находился на пике своей спортивной карьеры, формы, известности и больших ожиданий, и в один момент у него закончилась жизнь! Вся, какая была!

Вот! Вся! Его! Жизнь! Девятнадцать лет из двадцати четырех прожитых закончились для Николая Крайнова за три секунды!

Он все прошел, всю адову меру: безумную боль, безысходное отчаяние, пожирающую обиду на жизнь, на судьбу, на людей, ненависть, отупляющее безразличное смирение, предательский отказ от жизни – все!

Но он сумел справиться с этим индивидуальным адом, и быстрее, чем кто бы то ни было, – всего за несколько месяцев, не растянув муки отверженности и отчаяния на годы.

Но Коля перечувствовал, пережил и прошел через эти муки, и они никуда не денутся, не забудутся, их из жизни не сотрешь, и ему приходится жить дальше с памятью про то свое чистилище.

А еще Алтаю пришлось пройти через предательство.

Гнусненькое такое, расчетливое. Как только стало ясно, что Коля больше никогда не сможет вернуться в спорт и вряд ли вообще когда-нибудь встанет, с горизонта его жизни исчезли все спортивные боссы, тренеры и друзья-спортсмены.

Ну, первые понятно – все, он уже отработанный материал и им неинтересен. Тренер, тоже немудрено, – как бы он ни любил и ни холил восходящую звезду, у него есть другие подопечные, которых теперь вместо Коли надо готовить к Олимпийским играм. Первое время он все-таки звонил. Но недолго. А друзья? Они пропали сразу. И это можно понять, как ни трудно, – они не хотят и, наверное, не должны видеть покалеченного товарища! Они не должны помнить о том, что в любую секунду могут оказаться на его месте! Им нельзя бояться и думать про риск, как они тогда каждый день работать будут?

Ведь большой спорт – это не оздоровительно-профилактическая физкультура! И не фитнес с качалкой ради красоты тела! Это опасная, травмирующая и калечащая работа! Это красиво, легко и прекрасно смотреть зрителям и болельщикам, и это каторжный и опасный каждодневный труд! Каждая медаль оплачена во стократ потом, слезами поражений и кровью заранее – годами изматывающих тренировок!

Всех можно понять, кто тогда исчез из Колиной жизни. Он и понимал! Даже ту девушку, что клялась ему в вечной любви в горе и в радости. Что рвалась за него замуж и любила еще за час до несчастного случая, уверяя в своих чувствах по телефону. Больше она Алтаю не звонила никогда, другой наверняка нашелся для горя и радости.

Да бог с ними со всеми! Главное, родные и близкие находились с ним рядом, и Глашка с дедом Гришей в том числе.

Коля встал на ноги, хотя врачи не очень-то верили в такую возможность! Он не умел проигрывать даже жизни! Он всегда оставался победителем! И он умел бороться! Еще как!

Алтай научился принимать любую помощь и сам просить о ней, не испытывая чувства неприязни и ненависти к помогающим, которое ощущают абсолютно все обыкновенные люди, принимая за расчетливую благотворительность и тайное желание унизить. Он и это преодолел!

Он занимался и тренировался даже во сне! Григорий Павлович разработал специально для Коли свою систему реабилитации, основанную на собственных уникальных знаниях, способностях и умениях. А дедушка Гриша умел многое – он всю жизнь посвятил русскому боевому искусству и бесконтактному бою. Вот так! И считался одним из признанных авторитетов. Но про это потом. Главное, что он научил Колю другому мироощущению и пониманию себя и своего тела в пространстве, умению владеть своим телом совсем по-другому, мыслить иначе.

И Коля встал! Три года понадобилось Алтаю, чтобы почувствовать себя полноценным и здоровым. Ну, не до конца здоровым – врачи запретили ему очень многое. Но медики – это одно, а жизнь – совсем другое, и в ней возможны чудеса.

Например, за это время Николай окончил институт, невзирая на то что был в коляске и восстанавливался. Аглая, его родители и даже дед Гриша отвозили в институт Колины работы: курсовые, тесты, расчеты и рефераты, а привозили назад литературу, конспекты лекций, индивидуальные задания и самого возили на экзамены. Учился-то он на очном отделении в спортивном институте, на финансовом факультете, даже здесь не признавая компромиссов в виде заочного обучения или экстерната.

В спорте, знаете, тоже с финансами целая наука!

А два года назад Коля услышал от кого-то или по интернетовской переписке узнал про эти места, про Метель, окутанную легендами и мистикой, про лечебные ключи, и решил, что ему надо жить именно в Метели. Родители его не отговаривали, а решили помочь. Съездили в поселок узнать, кто дом с участком продает, сколько стоит такое добро. Знаете, а никто! Не хотят люди оттуда уезжать, и все!

И тут без чуда не обошлось! Чете пенсионеров, которые проживали здесь постоянно, срочно понадобилось продать дом с участком, уж как они ни хотели уезжать, а дочь, живущая с мужем в Санкт-Петербурге, родила четвертого ребенка и просила помочь. Попечалились они расставанию с любимым местом, но решились ехать. А кто еще дочери поможет?

Крайновы поскребли по заначкам, кое-что осталось от Колиных больших спортивных заработков, кое-что от полученной компенсации от производителей того треклятого спортивного снаряда, все, что сохранилось от денег, потраченных на лечение и реабилитацию Коли, забрали бабушку к себе жить, продали ее однокомнатную хрущевку и купили дом.

Так Алтай поселился в Метели. Вообще-то финансисты, мягко говоря, не были особо востребованы в поселке, но Коля возглавил ту самую добровольную дружину охранников природных богатств, подрабатывал проводником заезжих охотников и рыбаков и делал какие-то финансовые расчеты по Интернету. Отовсюду понемногу капало, он утверждал, что на жизнь более чем хватает.

Глаша эти подробности знала из переписки и разговоров по телефону, а вот приехала в первый раз, хотя друг детства звал постоянно, расписывая красоту этих мест. Воочию, так сказать, лицезря – да, красотища страшная!

– Ладно, Стрелка! – прервал воспоминания Алтай. – Давай-ка баньку зарядим, наболтаемся еще! И надо познакомить тебя с Горацием.

– А кто у нас Гораций? – насторожилась Глаша.

– Мой большой друг и охранник территории, – хитро прищурился Алтай.

Большой друг по имени Гораций, который вчера с особым чувством удовлетворения облаял Глашку, оказался кобелем непонятных мастей, помесь мастифа со зверским волкодавом, размерчиком со взрослого пони. При виде хозяина пес учащенно засучил невнятным хвостом, чуть не пища от радости.

– Гори, это Аглая Стрельникова, она же Глашуня, она же Стрелка и Маруся Попадайкина, – представил Глашку кобелю Алтай, поглаживая пса по внушительному загривку. – Она друг наш с тобой общий и любимый, заметь! – и подозвал Глашу: – Иди сюда, дай ему тебя обнюхать, познакомиться.

Аглая подошла и робко протянула руку, собака-конь тщательно обнюхала ее ладонь, пододвинулась поближе, обнюхала живот и ноги, а потом – ей-богу! – пес улыбнулся и лизнул Глашины пальцы огромным теплым языком. Хвостовой обрубок заметался с удвоенной скоростью, и Гораций дружески ткнулся в ее ладонь влажным холодным носом.

Глашка в парня влюбилась! Сразу, безоговорочно и на всю жизнь!

– Ты пошто, изверг, животину имечком обидел! – возмутилась она, запустив обе ладони в длинную теплую шерсть собачьей шеи и почесывая, под счастливое рыкание Горация.

– Ну, хорош ведь! – довольно разъяснял Алтай. – К тому же он у меня философ, неспешный такой, вдумчивый, и хотелось пацану как-то потрафить, раз не сложилось с породой.

– Горацушка, – склонилась над псом и поцеловала его в огромный лоб Аглая, – мучает он тебя, маленький?

– Маленький? – переспросил, еле сдерживая смех, Коля. – Конь боевой, а ты с ним сюсюкаешь! Ох, чувствую, испортишь ты мне кобеля, Глашка! Ладно, пошли баню топить!

– А обзорную экскурсию по местным достопримечательностям?

– Это завтра с утречка, – пообещал Коля. – Покажу тебе места наши, на речку сходим. У нас знаешь, какие пляжи шикарные, Сочи в пролете! Кто здесь хоть раз побывал, ни на какие курорты не ездит!.. А леса, а озеро! Ты таких красот отродясь не видала!

Не видала, точно!

На следующий день, совсем ранним утром, Коля растолкал Аглаю, выволок из постели под нудное Глашкино ворчание, отдал приказание правильно одеться, проверил экипировку и повел проводить затребованную вчера обзорную экскурсию по достопримечательностям.

По каким-то тропинкам он вел Аглаю через сосновый лес, где она охала от красоты буквально на каждом шагу, останавливалась, рассматривала, делясь с Алтаем впечатлениями, тыкая указующе пальцами то в одну, то в другую сторону.

Он только улыбался загадочно и вел ее дальше. Вся эта загадочность и многообещающие хмыканья и улыбочки со значением стали понятны, когда очередная тропинка привела их на высокий косогор к крутому обрыву над берегом реки. Глашка задохнулась!

Вот теперь она точно знала, что избитое выражение «дух захватывает» есть абсолютно точное определение состояния, когда сталкиваешься с истинной красотой!

Дух Аглаи Стрельниковой был захвачен и переворачивал все внутри, впитывая, пропуская через себя потрясение от приобщения к прекрасному.

О, Боже, Боже, что же Ты сотворил на этой Земле!

С этой точки на крутом обрыве открывался вид потрясающей, величавой и спокойной в то же время красоты – прямо под обрывом речка изгибалась крутым поворотом, переходила в длинную прямую полосу и дальше в перспективе делала еще один, больший в диаметре, поворот и терялась из виду за дубовой рощей. Между выступавшими стеной краями лесов до горизонта лежали поля. Спокойствие и гармония природы!

– Ну, что? – довольный произведенным эффектом, спросил Алтай.

Глашка подошла к самому краю обрыва, села, свесив ноги, и отвечать не спешила – она смотрела! Наверное, первый раз Аглая по-настоящему поняла своих родителей! Она помогала им готовить и осуществлять издание книг и альбомов. За свою жизнь она просмотрела сотни их работ – набросков, эскизов, картин, портретов – и с детства слушала восторженные рассказы о тех местах, где они побывали, когда родители возвращались из поездок домой. И, говоря, они находились где-то не здесь, с тобой, а там всем существом, душой – где-то там, в той природе!

Но только здесь сейчас она прочувствовала и поняла, что они испытывали и переживали, как переворачивались и пели в созвучии с миром их души!

– Алтай, – почти шепотом, чтобы не потревожить благоговение внутри, спросила она, – где можно купить художественные принадлежности? Мне очень надо, срочно.

– В райцентре, – понял ее сразу, без лишних вопросов Коля. – Я тебя отвезу.

– Тогда поехали! – начала подниматься с земли Глашка.

– Не спеши, – усмехнулся друг, придержав ее за плечо и усаживаясь рядом. – Ты что, завтра уезжать собралась? Успеешь еще нарисоваться! И это только одно из красивых мест, Стрелка, я тебе еще многое покажу. Сейчас посидим и пойдем купаться на речку. Во-о-он там, видишь, – он вытянул руку, указывая на второй изгиб реки вдалеке, – там пляжик небольшой, местные туда предпочитают ходить, там потише и течение побыстрей. А этот, – он показал вниз на противоположный берег, – для приезжих, окультуренный.

Аглая присмотрелась к пляжу на другом берегу – песочек почти белый внутри речного крутого поворота, вокруг пляжа дубки, кусты, место огороженное, с урнами, деревянными мосточками к воде, с парой деревянных же туалетов в разных концах пляжа, понатыканные индивидуальные зонтики, и довольно много отдыхающих людей.

– Это что, неместные? – спросила она удивленно у Коли.

– Здесь много приезжих, которые снимают комнаты и летние строения на весь сезон, многие приезжают на день семьями, компаниями на своих машинах. Отсюда не видно, но там чуть подальше, на полянке, оборудовано несколько мангалов и столов с лавками под крышами. Пришлось сделать, – пояснил он, – люди приезжают отдыхать, часто с ночевками в палатках, и костры жгут, шашлык жарят. Ну, вот чтобы лес не жгли и не портили, обустроили. Ладно, пойдем, – поднялся он и протянул Глаше руку, – поплаваем. Там тоже вид открывается – закачаешься.

Аглая блаженствовала! Вода была теплой, но в то же время бодрящей, не Черное море, знаете ли. Вид открывался взору, как и обещал Алтай, потрясающий! И течение вполне даже ощутимое, и Глашка с удовольствием плыла против него, беспрестанно крутя головой в разные стороны и рассматривая чудесные пейзажи. Речка оказалась глубокой, и как-то сразу от берега глубокой, вода – чистой, почти прозрачной, без водорослей или ряски.

Глаше казалось, что она попала в сказку! Весь день, с того момента, как они с Алтаем вышли из дома, ее не отпускало ощущение сказочности, ожидания чуда, и она словно растворялась в этой красоте, необычности потрясения душевного. Чудо какое-то!

Она заметила одинокую фигуру мужчины, сидевшего на другом берегу. Видимо, переплыл и отдыхал. Ей захотелось помахать ему, но она почему-то удержалась от порыва. Повернув голову, нашла взглядом Алтая, развалившегося на бережку у самой воды, и помахала ему, он ответил тем же. Поняв, что довольно далеко заплыла и противоположный берег намного ближе, чем тот, с которого она вошла в воду, Глаша осмотрелась внимательней и обнаружила, что доплыла до самого центра изгиба реки.

Красота! Петь хочется или стихи читать от полноты чувств!

Нарушая ее душевное умиротворение, послышался звук мотора приближающегося скутера, плывшего на довольно большой скорости.

«Вот ведь зараза! – расстроилась Глашка. – Такая красота вокруг, умиротворение, а они на своих скутерах все испортили! Ну зачем здесь это?!»

Звук отражался от высокого крутого берега, создавая слуховую иллюзию, что водный мотоцикл несется где-то впереди. Глашка даже всматриваться начала, удивляясь – странно, пока она находилась в реке, никто не проплывал мимо. И только в последний момент, когда скутер выскочил из-за поворота, поняла, что он несется сзади, прямо на нее!

Аглая успела только повернуться, увидеть его и интуитивно нырнуть под воду!

Но опоздала!

Глаша почувствовала сильнейший удар справа по голове, чуть выше виска, увидела перед глазами золотистые искорки, и вода вокруг нее начала темнеть, темнеть, почернела и ласково потянула в глубину…

Глаша открыла глаза и не сразу поняла, где она, что с ней, и вдруг осознала! Убийственная паника парализовала! Она в воде, в реке, и ей нечем дышать!

Глашка замолотила припадочно руками-ногами, пытаясь вынырнуть, судорожно открывая рот – не то кричать, не то вдохнуть… а чернота начала возвращаться, успокаивать, тянуть назад, убаюкивать, вливаясь в открытый рот вместе с водой…

Каким-то краем сознания, сопротивляясь этому предлагаемому спокойствию, рванулась вверх из последних сил. И уже видела близкую поверхность воды – еще совсем чуть-чуть! И именно этого чуть-чуть ей не хватило – перед глазами поплыли радужные круги, легкие разрывало болью, сознание ускользало…

И вдруг неизвестная сила рванула ее вверх, туда, к спасению – Аглая выскочила на поверхность, шумно, судорожно, с хрипом втянула в себя воздух и вновь погрузилась в темноту.

С ней что-то делали чьи-то руки. Было больно груди, очень больно, хотелось вдохнуть, вдохнуть, вдохнуть! Только вдохнуть! Но почему-то никак не получалось, стало совсем больно, и вдруг Глашка закашлялась, и с кашлем из нее потекла река, всей чернотой, что зазывала, манила… Она почувствовала, как ее перевернули на бок, и все кашляла, кашляла, давясь рекой, вытекающей из нее, и пытаясь вдохнуть.

Первый вдох оказался ужасен! Он принес чувство острой, какой-то колкой боли в легких, в голове, во всем теле.

– Нормально! – услышала она совсем рядом над собой смутно знакомый голос. – Живая!

Глашка разлепила веки, пытаясь сфокусировать расплывающуюся картинку перед глазами – все казалось мутным разноцветным пятном. Она закрыла и открыла глаза еще раз – пятно начало приобретать контуры. Аглая повторила процедуру, а когда взгляд сфокусировался, увидела совсем близко внимательные, очень яркие светло-голубые глаза.

И сразу их вспомнила! В одну секунду!

– Мы не успели, да? – не узнавая собственный голос, хрипло, как-то надсадно, из нутра измученного спросила она. – Я не успела?

– Мы успели, девочка, все в порядке, – уверил ее знакомый голос из прошлого. И нереальные ярко-голубые глаза все смотрели внимательно и немного нежно.

А Глашка опустила ресницы, чтобы не ослепнуть от этой голубизны – печальной, горькой в своей несбыточности, и сознание оставило ее, оберегая.

– Да все в порядке, Коль! – услышала Глаша чей-то незнакомый голос, словно сквозь вату: вроде и рядом, но как бы издалека. – Нахлебалась, конечно, если честно, утонула по полной, но ведь вы с Генералом ее вернули. Удар, слава те, господи, не прямой получился, а по касательной. Сотрясение есть, куда ж без него, но не страшное, терпимо, раны на голове даже зашивать не надо, сами затянутся. Шрамы, правда, останутся, увы. Но девочка столичная, захочет, сделает несложную пластику, и шрамчики уберут, даже наркоз не потребуется – процедура пятиминутная. Что ты так паникуешь? Невеста, что ли?

– Гораздо больше, Иваныч, – услышала напряженный голос Алтая Глаша. – Друг. Настоящий. Единственный. Самый близкий человек.

– А-а-а, – ответил незнакомый Иваныч. – Тогда понятно. Ну что, покой. Ходить можно, но не наклоняться, ничего не поднимать, баня под запретом, алкоголь тоже. Придет в себя, скажу более точно…

– Я пришла, – подала слабый голос Аглая и спросила, рассматривая незнакомца: – Вы кто?

– Я здешний доктор, барышня, – улыбнулся ей мужчина, и вокруг его глаз от улыбки разошлись такие добрые, успокаивающие все страхи морщины.

– Доктор, а что со мной? – сконцентрировала на враче внимание Аглая.

– А сейчас посмотрим, – бодрил голосом тот. – Так, сколько пальцев?

– Два.

– Молодец! – похвалил мужчина. – Как тебя зовут?

– Аглая Стрельникова.

– Совсем молодец! – необычайно обрадовался чему-то местный доктор. – Какой сегодня день?

Глаша призадумалась, даже как-то заскрипела памятью, но, чтобы не расстраивать такого приятного человека, призналась:

– А фиг его знает, если вчера была пятница, то, наверное, суббота!

– Да, умница! – возрадовался врач и столь же бодренько спросил: – Голова болит?

– Болит, – прислушавшись к себе, как на духу ответила она.

– Хорошо! – странно заметил мужчина. – Тошнит? Видишь четко?

– Не тошнит. Вижу четко. Есть хочу, – отрапортовала Глашка.

– Молодчина! – возликовал местный эскулап, отвернулся от нее и куда-то в сторону сказал: – А ты боялся! Все в порядке с девочкой. Накормить, успокоить и завтра ко мне на осмотр!

– А что со мной случилось? – осторожненько поинтересовалась Глашка.

– А вы не помните? – живенько развернулся к ней доктор.

Аглая задумалась. Что она помнит? Эти глаза из прошлого. Ярко-голубые. Голос. И… и запах, его запах. Именно в этом сочетании. Привиделось? Водяной попутал?

Пожалуй, доктору не стоит об этом говорить, он, наверное, чего-то другого от нее ждет. Думай, Аглая, что надо ответить!

– Помню, плыла, – как рассказчик со сцены, начала Аглая, – услышала звук мотора, повернулась, а скутер совсем рядом оказался, я нырнула. Помню удар по голове, потом яркие вспышки перед глазами, потом чернота. Потом больно было и очень хотелось вдохнуть, кашляла, а когда вдохнула, опять ничего не помню.

Отрапортовала, как на экзамене, и присмотрелась к доктору, верный ли дала ответ. Доктор радовался.

– Хорошая девочка! – похвалил он. – Здоровая, хорошая девочка! Но завтра ко мне на осмотр! Так! Лежать тебе даже вредно, двигайся по чуть-чуть, прислушивайся к своим ощущениям, запоминай, завтра мне доложишь. Но и сейчас могу сказать: сотрясение есть, но небольшое, шок от удара и утопления. По-хорошему, Алтай, выпить бы ей наливочки твоей, поесть плотненько. При сотрясениях противопоказано, но при таком шоке и охлаждении я бы рекомендовал не по-медицински. Ну-ка, попробуем вот что. – Он встал, наклонился над Глашкой, приобнял ее за плечи: – Давай-ка встанем, Аглая Батьковна!

Глаша поднялась при помощи и активной поддержке доктора. Голова немного кружилась, но быстренько закончила с этим безобразием.

– Ну, давай сама, – предложил доктор, отпуская Глашу, когда та встала. – Как ощущения?

– Значит, так! – приступила к изложению она: – Голова гудит, побаливает, но несильно и почти не кружится. В груди немного саднит, горло першит, в ногах слабость. Есть хочется.

– Да, герой! – возликовал Иваныч. – Так, Алтай, накормить с пристрастием, наливочки твоей лечебной пиисяшку разрешаю. Но завтра ко мне!

– Исполним! – отрапортовал с готовностью Коля, легонько подхватывая Аглаю под локоток.

Они сидели в кухне за столом, Алтай ей даже шевелиться не разрешил – и приготовил, и стол накрыл сам. Пиисяшку она выпила с удовольствием и поела от души Колиной кулинарии, оценив на высший балл, а утолив голод, спросила:

– Что там случилось, Коль, после моего утопления?

– Я далеко от тебя находился, – начал рассказывать он, словно извинялся. – Поплыл, но понимал, что не успею. А на том берегу был Генерал, он просчитал и оценил ситуацию еще до того, как тебя скутер ударил, и нырнул. Он тебя и спас. Мы тебя на берег вытащили, он массаж делал, я – искусственное дыхание. Ты быстро в себя пришла, а затем отключилась. Ну, я за Сергей Ивановичем побежал, а Генерал с тобой остался, укутал во все наши одежки и грел как мог. Мы на мотоцикле с коляской приехали, Иваныч тебя осмотрел, и мы тебя перевезли домой. Дальше ты знаешь. Я испугался страшно, Глашуня, ужасно испугался!

– А что, у вас лихачить на скутерах принято? – вяло спросила она.

– Да какое там! – возмутился Коля. – Щиты с запрещающими плакатами вдоль всей реки стоят! У нас же тут детей много купается, да и вообще скутеры запрещены, волны от них размывают берега, и лодкам с моторами разрешено движение только на сверхмалых скоростях. Ставили сети оградительные, но отказались от них – птиц много попадает, да и для скутеристов слишком опасно: сетей не видно, а на скорости голову сломать можно запросто. Запрещаем, въезд с озера в речку низким тросом перегородили. Но богатым и от этого дурным трос не помеха, протаскивают машины под ним и давай наяривать! Им же адреналин и кайф на таких крутых поворотах реки на скорости фигачить! Козлы! Идиоты! Вылавливаем всех, штрафуем и районную милицию подключаем. У нас в поселке знаешь, как много людей непростых живет! А тот, что тебя ударил, от страха вверх по течению далеко уплыл, но его Генерал поймал. И сидит лихач с набитой мордой теперь арестованный в управе, привязанный к батарее, плачет и завтрашнего утра ждет. Мы в отделение районное позвонили и протокол составили. Тебе, кстати, придется заявление написать в милицию.

Значит, не привиделось. Был, был там кто-то, кого Алтай Генералом называет, со знакомыми глазами, голосом и запахом…

– Напишу, – кивнула Глашка и сморщилась: от резкого движения головой в виске стрельнуло болью и повело так немного головушку покружиться. – Раз у вас детей много плавает и вообще запрещено, напишу, – и перевела разговор на более важную для нее тему. – А кто этот мой спаситель? – стараясь не выказывать сильной заинтересованности, спросила Аглая.

– Глеб Егорович-то? – улыбнулся Алтай.

Он! Точно! Мистика какая-то, ну не может же этого быть? Так не бывает!

– Он у нас здесь еще до меня поселился, года три назад, – не заметив Глашкиной напряженности, рассказывал Коля. – Загадочная личность. Шутит, что пенсионер, а ему всего сорок два года, и мужик здоровый, моложавый, спортивный, явно боевые навыки имеет. Уезжает часто надолго, бывает, и месяца на три. Кстати, дом у него классный, интересный, его со второго этажа хорошо видно, прямо напротив моего дома на том холме стоит. Чем занимается Генерал, никто не знает, но народ у нас здесь живет сплошь непростой, поэтому в чужие дела особо не лезут любопытством: захочет человек, сам расскажет, а не захочет – его право. Участковый наш посмотрит по базам милицейским, не числится ли что за личностью, и милости просим. Правда, проверять приходится в основном приезжих, после меня еще никто дома не продавал, и не селились новые люди.

– Он что, и вправду генерал? – вернула Алтая из рассуждений в живо интересующую ее тему Глаша.

– Да кто его знает, может, и вправду, но зовем так, потому что фамилия у него Генералов.

Фамилии того человека Аглая не знала, а имя запомнила на всю жизнь. И не только имя.

– А как он этого скутериста поймал?

– Я б не поймал, – удрученно вздохнул Алтай, – не додумался бы. А Генерал на моторной лодке поднялся вверх по реке и, когда тот гад, решив, что отсиделся, начал сплавляться тихонечко вниз, неожиданно выехал ему наперерез и, представляешь, веревку, как лассо, набросил на него петлей, выдернул со скутера в воду и за собой по реке так на веревке и притащил. И сдал на руки участковому, которого вызвал по сотовому. Это мне сам Васька-участковый рассказал, он приходил узнать, как у тебя дела.

– Кто? – уточнила Аглая. – Генерал приходил?

– Нет, участковый, – пояснил Коля. – Генерал звонил несколько раз, с Сергеем Ивановичем о тебе разговаривал. А знаешь, – принялся рассказывать дальше явно влюбленный и в свой поселок, и в людей, населяющих его, Коля, – Сергей Иванович тоже у нас со-о-овсем не простой доктор. Он был известнейший на всю страну нейрохирург, в нашем областном центре работал. Но в конце девяностых на него напали грабители ночью, когда он возвращался домой, сильно избили и раздробили кисть правой руки. Хирургия для него оказалась закрытой. Руку-то собрали, но оперировать Иваныч уже не мог. От переживаний сбежал сюда, у его семьи дом здесь с еще довоенных времен. Ну вот, а поселковый управляющий уговорил его стать местным врачом, сельским, так сказать. Иваныч и согласился, и больничку маленькую ему отстроили, вполне приличную. Кстати, а руку-то он совсем вылечил на наших-то ключах, но возвращаться к нейрохирургии не стал. Говорит, это наука, а я на годы из нее выпал, все утерял. Зато здесь ему работы хватает – и оперировать часто приходится.

Это, разумеется, здорово, спасибо Сергею Ивановичу и народное признание, но Глашку интересовал сейчас совсем иной объект.

Совсем иной!

Ну, вы бы, женщины, о чем спросили в первую очередь? Ну, вот и она об этом!

– А Генерал ваш с кем живет? Жена, дети?

И тут Алтай что-то укумекал, присмотрелся к подруге повнимательней, оставив на время свои дифирамбы односельчанам.

– Один. Несемейный он, насколько мне известно, – и выяснять принялся: – А ты чего так заинтересовалась им, Стрелка?

– Ну, надо же человека поблагодарить, – предприняла попытку отделаться намеком на правду Аглая.

– Так-так-так! – не купился Алтай, разглядывая Глашку с пристальным вниманием. – Ты что, Стрельникова, на него запала? И когда успела, ты ж его даже не видела толком, только глаза разлепила, промямлила нечто непонятное и отрубилась?

– Но отблагодарить-то надо! – настаивала на своей версии, заранее понимая безнадежность уверток, Глашка.

– Глашуня, – с преувеличенной мягкостью обратился к ней Алтай, – давай-ка колись. Ты что, его знаешь, что ли?

– Ох, – сдалась вздохом тягостным Глашка и раскололась: – Это он помог мне в Египте.

– Фигасе! – заметил Коля, порассматривал подругу обалдевшим взглядом и добавил: – Ох-ре-неть! Да ладно! Да так не бывает! – И на всякий случай уточнил: – Это он, что ли, тогда тебя спасал?

– Давай, Алтай, еще, что ли, пиисяшку? – предложила Аглая, повторив понравившееся слово.

– Доктор сказал, только одну! – сразу стал серьезным Николай.

– Да ладно, – отмахнулась Глашка, – тебе вон тоже доктора много чего говорили и запрещали. И где теперь те эскулапы с их диагнозами, а где ты с полноценной жизнью?

– И то верно, но все же сотрясение… – засомневался друг.

– Да и хрен с ним! – отмахнулась Глашка. – Давай наливай и скажи мне, как будем спасителя моего благодарить? В тот раз я его тоже, между прочим, поблагодарить не успела!

Они выпили еще по пиисяшке, и Глашку мгновенно сморила слабость и сонливость, и дальше полноценно участвовать в разговоре она не смогла, хоть и старалась, хорохорилась изо всех оставшихся сил. Коля помог ей подняться на второй этаж и уложил в кровать, чмокнул в лоб и тихо вышел, выключив свет.

Глашка проваливалась в сон, а перед мысленным взором стояло лицо ее спасителя и загадочно, чуть насмешливо рассматривавшие ее яркие светло-голубые глаза.

Уже на третий день пребывания Аглае с избытком хватило и Египта, и жары, и отдыха, и, самое главное, партнерши по курортствованию!

Достало! Допекло, да так, что не хотелось никакого моря, пирамид, экскурсий, развлечений и общения с Катей Куницыной. Собственно, Катя и была той причиной, что отвратила Аглаю от всего приятного.

Ни в какой Египет Аглая не собиралась, а копила деньги на отпуск где-нибудь в Европе. Жаркие экзотические страны ее особо не привлекали, а курорты, к тому же забитые под завязку толпами диких русских туристов, тем более.

Но случилась оказия – одна из самых известных туристических фирм, для которых их агентство разработало новую рекламную кампанию, предложила две горящие путевки в Египет с огромными скидками. Так как в тот момент в отпуск по графику как раз выпадало идти Аглае, то ей руководство и предложило полухаляву в первую очередь. Думать времени не давали, вылет уже послезавтра, а тут одна из менеджеров их фирмы Катя Куницына, узнав о такой манне небесной, уговорила начальство отдать вторую путевку ей, отпустить во внеочередной отпуск и принялась уговаривать Аглаю.

– Глаша, ты не представляешь, как там здорово! – закатывая глазки от переизбытка чувств, делилась она. – Я так давно мечтала в Египет съездить, пока только в Турции была. Там, конечно, тоже классно, но в Египте, говорят, в сто раз круче оторваться можно. И море там классное, и дискотеки, и вообще!

Девушку Катю Аглая практически не знала, так, пересекались-встречались по работе, и Глаша сильно сомневалась, что ей хочется узнать данную барышню поближе. Несколько историй о ее поведении на корпоративных вечеринках были на слуху у коллектива, но справедливости ради надо заметить, что истории такие ходили не только про девушку Катю. Народ, как и вся страна, отрывался с чувством, когда гулял праздники.

Аглая расспросила тех, кто ездил отдыхать в Египет. Прикинула, что так и так, пока на Европу не накопила, а отпуск собиралась проводить на старенькой даче Богушей с дедом Федором и его новой женой, съездить к родителям в Суздаль, где они засели на несколько месяцев, а затем планировала пару дней в Питере провести. Словом, ничего значимого, что нельзя было бы сделать и вернувшись с курорта. Просидела почти сутки в Интернете, обогащаясь информацией о стране, читая рассказы-предупреждения и отзывы отдыхавших там соотечественников.

Ладно. Поехала. Насторожилась и напряглась Аглая, еще не сев в самолет, а пожалела, что согласилась на поездку, к вечеру первого же дня пребывания на курорте.

Катя Куницына начала пить, как только они прошли паспортный контроль. Пить и поучать Глашку, как надо действительно толково отдыхать.

– Ты слишком правильная и сдержанная, Стрельникова, – разглагольствовала коллега. – Но ничего, в Египте можно отрываться, как захочется! Говорят, там такие горячие, сексуальные мужики, эти египтяне! Ты обязательно попробуй, я никому не расскажу, обещаю! Я лично собираюсь ни в чем себе не отказывать и загулять по полной программе!

Оглашение планов проведения отпуска и наставления Куницына активно запивала красным сухим вином. Но это для начала.

Отель оказался не пятизвездочным, как было заявлено в путевке, но свой бассейн и пляж имел, кухня средненькая, правда, обслуживание и улыбки персонала более чем на высоте, в виде компенсации, что ли.

Девушки приехали и заселились в отель днем, и Глаша, бросив вещи, сразу пошла гулять, осматривать территорию, расспрашивать отдыхающих, как тут и что, спустилась на пляж, поплавала, старательно сбегая от компании Катерины. Но Катя в тот вечер в обществе Аглаи не нуждалась. Спросив, чем Глаша собирается заниматься, Куницына скривилась, как от зубной боли:

– Что ты такая скучная? На пляж и завтра успеем, надо узнать, какие здесь развлечения, – наставляла она. – Присмотреться, какие мужики есть, что за народ отдыхает! Ты что, первый раз на курорте? Стрельникова, надо от-ры-вать-ся!

Глаша и оторвалась, только от товарки по отдыху. Катька примчалась в номер ближе к девяти вечера уже порядком навеселе, глаза горят, и принялась спешно переодеваться и краситься, поясняя на ходу:

– В городе, говорят, офигенная клубная дискотека! Я с девчонками познакомилась, нормальные девки, забойные, из Екатеринбурга, мы с ними на дискарь договорились вместе поехать. Давай, Стрельникова, собирайся, потусим!

– Нет, – отказалась от предложения Глаша. – Устала, выспаться хочу.

– Ну, и зря! – попеняла Катька, остановилась в пылу сборов и плеснула нравоучением: – Что ты себя так ведешь? Ты же не на конференции научной, это же Египет, курорт, надо гулять на всю катушку! Если переживаешь, что я заложу, как ты тут фестивалила, то не боись, я сама собираюсь в полный отрыв уйти! Мне тоже не нужны лишние рассказы на работе, так что взаимно прикрываем друг друга! Давай, Аглая, поехали!

– Нет, – довольно жестко отказалась Глаша.

Новые подружки из Екатеринбурга доставили Катьку ближе к утру в полной отключке. Хохоча пьяненько, спотыкаясь и падая, две девушки проволокли Куницыну в номер, разбудив Глашу долгим громким стуком в дверь, и бросили на кровать.

– А ты та самая занудная невинность, о которой Катюха говорила? – спросила одна из них. – Не повезло ей с напарницей!

И громко икнула. Аглая вытолкала их спешно за дверь, распахнула окна и балконную дверь и попыталась заснуть заново.

На следующий день оклемавшаяся ближе к полудню Катька притащилась на обед, уже где-то по дороге опохмелившись, и неожиданно выяснила два важных для себя факта. Первое – Аглая говорила по-английски, и второе – все египетские мужчины при виде Аглаи Стрельниковой впадали в ступор и восхищенно закатывали глаза. Неегипетские мужчины, впрочем, тоже вниманием ее не обходили. Все! Какие подруги из Екатеринбурга! Катька приклеилась к ней серьезно и напрочь.

– Ты же любого мужика можешь снять! – излагала она наскоро пересмотренный план курортных мероприятий. – Только кивни! А мы сразу им будем говорить, что знакомимся только парами: один для тебя, другой для меня! К тому же ты можешь перевести все, ты ж язык знаешь!

Знала Аглая язык так себе, на уровне интернетовского пользователя и разговорной речи. Увы, ни тяги, ни способностей к языкам у нее не наблюдалось. Но Куницына не владела английским языком даже на таком уровне. Аглая мысленно взвыла, выслушав «радужную» перспективу, нарисованную Катькой. И оповестила ее, что собирается купить экскурсии к пирамидам и поездку в Иерусалим.

– Да на фига тебе это надо?! – негодовала Куницына. – Тащиться по такой жаре хрен знает куда! Давай лучше на пляже поваляемся, в барах посидим, на дискарь походим!

Очень хотелось поинтересоваться: а бухать на такой жаре на хрена надо? Здравствуй, инсульт и сердечный приступ? Естественно, Глашка вопрошать не стала, тем более Катя была не исключением, скорее, правилом – пили отдыхающие с особым рвением и усердием.

Глашка откровенно этого не понимала, как можно пить при такой погоде? Ну, ладно еще белое сухое, холодное, да со льдом бокал-другой, но все подряд? И водку, и виски, и коньяк? Люди, вы что, экстремалы? Проверка организма на выносливость?

Впрочем, это личное дело участников активного отдыха.

А от Катьки ей пришлось откровенно прятаться и сбегать, что не всегда удачно получалось. Но, слава богу, у Куницыной образовались те новые подружки с такими же, как у нее, взглядами на курортное времяпровождение.

Черт-те что! И это отдых?!

На четвертый день их пребывания, после обеда, Аглая собралась поехать в город, побродить по рынку, купить сувениры, подарки для родных и коллег и себе что-нибудь из украшений. Уже выходя из отеля и направляясь к такси, она столкнулась с Катькой и ее новыми подружками. Барышни шли с пляжа и были хорошо так подшофе. Узнав, куда собирается Аглая, все трое изъявили горячее желание ехать с ней.

О боже! Глашке стало заранее плохо, как только она представила, как они вчетвером будут «гулять» по базару. Мама дорогая!

Она принялась отнекиваться, отговаривать их, предлагать им сначала сходить в номер смыть с себя соль морскую, переодеться, девки отмахивались – и так сойдет!

Полуголые, в топиках до пупков и мини-шортиках? Ну, ваше дело, решила Аглая, прикидывая, что легко скроется от них в рыночной толпе, а там пусть сами разбираются.

Скрыться ей удалось только от барышень уральских, потеряв их где-то у магазина платков, а вот Катька вцепилась в руку и, не отпуская, тащилась сзади. Ее совсем развезло на жаре, она то ныла и уговаривала вернуться в отель, то вдруг начинала ругаться на людей, задевавших ее.

Аглая озверела! Да какого хрена?! С какого счастья она должна это терпеть?!

Она усадила Катьку в уличном кафе за столик, заказала ей чай и приказала сидеть и ждать ее таким тоном, что та только ойкнула.

– Только попробуй двинуться с места! – пугала Аглая. – Брошу тебя на хрен и одна уеду в отель! Поняла?

– Что ты орешь? – возмутилась Катька.

– Я спрашиваю: поняла? – так холодно и жестко повторила Глаша, что коллегу проняло.

– Поняла, – буркнула она.

Аглая злилась страшно! На себя! Что на эту Куницыну злиться? Ну, она такая, это ее стиль жизни, и бог в помощь! Но она-то сама, какого черта! Почему дала себя уговорить поехать с ними? Могла запросто сказать – нет! Не хочу я с вами, пьяными и полуодетыми, куда-то ехать и не поеду! Да хоть обидятся, хоть ноту протеста в Лигу наций направят! Ей-то какая разница!

Но чтоб не портить окончательно запланированную прогулку по рынку, Аглая, поворчав на себя мысленно, пошла в ювелирный магазин. Хотела присмотреть себе что-нибудь из недорогих украшений. Про рынки арабские все всё знают, про зазывал и сильно навязчивый сервис и необходимость веселой торговли. Поэтому Глаша и выбрала вместо лавки открытой небольшой магазин – все-таки более цивилизованно, а торговаться и получать от процесса удовольствие в ее настроении сейчас не получится.

В магазине работал кондиционер, что несколько примирило Аглаю с действительностью, покупателей было немного – пожилая пара, рассматривающая витрины, пара молодая, явно русские, которые уже что-то выбрали и начали торг, и у самой дорогой витрины одинокий мужчина, перед которым продавец выкладывал на прилавок товар на бархатных подушечках, что-то громко говоря. К Аглае сразу подскочил торговец среднего возраста, улыбающийся во все имеющиеся зубы, спросил по-английски, что она желает, на ее неопределенный ответ «сначала посмотрю» заулыбался еще активнее. Поняв, что девушка русская, он принялся вставлять русские слова, забежал за прилавок и приступил к демонстрации украшений.

Аглая присмотрела для себя пару браслетов и не очень дорогой комплект: кольцо и серьги для новой жены деда Федора, у которой намечался вскоре день рождения. И приступила с милой улыбкой к «основному блюду» – обязательной торговле. Как и положено, первоначальную цену ей загнули вдвое, а то и больше, наверное, продавцу просто нравилось торговаться с симпатичной девушкой.

И в этот момент в магазин ввалилась Катька!

– Вот ты где! – громко заявила она так, что все, кто был в магазине, обернулись. – А я тебя обыскалась!

Обе пары уже вышли из магазина, оставался мужчина у центрального прилавка и, разумеется, продавцы и охранник. Глашка почувствовала подкатывающую к горлу дурноту. Что-то говорило в ней, что надо уходить и уводить эту идиотку!

Прямо срочно! Бегом! Сейчас же!

Но она уже договорилась о цене, и уходить прямо сейчас, может быть, было еще хуже – мало ли что подумают и как оценят это продавцы. Уж точно не порадуются, а смягчить как-то появление этой «красотки» требовалось немедленно!

– О’key! – обратилась к продавцу Аглая, мило улыбаясь. – Беру за эту цену!

Мужчина закивал и шустро принялся упаковывать товар.

– И что ты выбрала? – подошла к ней Катька. – Браслетики? А за сколько?

– Ни за сколько, – сквозь зубы ответила Аглая. – Подожди меня на улице!

– Ты что, даже не торговалась? – поразилась осоловевшая Куницына. – Да ты что?!

Она уже ни хрена не слышала, а была на своей пьяной волне, что-то там в замутненных мозгах заклинило, и ее несло непонятно куда.

– Ты что, здесь надо торговаться! Так принято! Я тебе сейчас покажу, как надо!

– Не надо показывать! – зашипела Глашка, ухватила Куницыну за предплечье и тряхнула. – Я уже поторговалась и покупаю! Катя, выйди на улицу, я тебя прошу!

– Нет, ты подожди, – выдернула свою руку из Глашкиного захвата Катька. – Эй, ты! – громко обратилась она к продавцу, уже упаковавшему товар, ожидавшему оплаты и настороженно поглядывавшему на эту пьяную русскую. – Я тебе говорю, ты, чурка немытый! Ты за сколько моей подруге браслеты впарил? – еще агрессивнее повысила она голос.

Глашка снова схватила Катьку за руку и потащила к выходу. Но та опять вывернулась из захвата, причем делала это, как все пьяные люди, – старательно выворачивая руку, с комментариями.

– Да что ты меня тащишь? С ними так надо! Дай я тебе покажу как!

На шум из двери за прилавком вышел еще один мужчина, явно абсолютный авторитет тут, скорее всего, хозяин. А может, и кто поважнее – уж очень презентабельно он выглядел, и продавцы выказали при его появлении чрезмерное подобострастие. Да к тому же следом за ним показался еще один мужчина и встал у первого за спиной, явно охраняя. Серьезный господин быстро перебросился фразами на арабском с продавцом, отдал какое-то распоряжение.

– Ага, смотри, это главный у них! – обрадовалась Катька новому персонажу. – Вот сейчас самая торговля и пойдет! Слушайте, мужчина! – обратилась она к нему и вернулась к прилавку, старательно виляя бедрами. – Нам скидочка нужна!

Мужчина мельком посмотрел на девушку, не очень скрывая брезгливость, перевел взгляд на Аглаю, улыбнулся, как кобра кролику, если кобры улыбаются.

– Эй, ты! – громогласно потребовала внимания к себе Куницына. – Я к тебе обращаюсь, арабчик! Давай, клиент всегда прав, скидку этой даме!

Мужчина сделал рукой жест, читавшийся однозначно, как приказ вывести эту женщину из магазина.

– Ты что, козел, тут показываешь?! – заорала Катька. Пьяная – не пьяная, а жест она истолковала правильно. – Совсем охренел?! Ты кто тако-о-ой?! Продавец сраный, вот и торгуй, обхаживай клиентов!

И она перегнулась через прилавок, пытаясь ухватить египтянина за руку. Мужчина сделал шаг назад от тянущейся к нему руки, а его охранник шаг вперед.

Все! Аглая рванула к Катьке, схватила ее на этот раз, как клещами, и поволокла на выход, прошипев предупреждающе:

– Заткнись! Только слово скажи, убью!

– Ты чего? – опешила Куницына.

Глашка выволокла ее за дверь, развернула к себе лицом и очень доходчиво пообещала:

– Я тебе сейчас в морду дам! Вот только вякни что-нибудь! Стой и жди меня! Это ясно?

– Ясно, – проблеяла Катька, обалдев от такого напора всегда спокойной Стрельниковой.

Аглая вернулась в магазин. Хозяин, или кто он там, и продавец, обслуживавший Аглаю, тихо о чем-то переговаривались, мужчина-покупатель уже сделал свою покупку и расплачивался.

– Простите, – подошла к прилавку Аглая, продавец тут же выдал дежурную улыбку.

А вот тот, уважаемый, смотрел на Глашу в упор и не улыбался. У нее побежали по спине леденящие мурашки.

– Моя знакомая немного выпила, и от солнца ей нехорошо, – принялась любезно объяснять она по-английски. – Простите, она не хотела никого обидеть!

Продавец понимающе закивал – мол, прощаем, всякое бывает. Аглая ответила любезной улыбкой:

– Я хотела бы расплатиться и забрать украшения.

Она заплатила полную первоначальную стоимость, очень сильно надеясь, что это поможет избежать последствий скандала. Но уже точно знала – не поможет!

Этот мужчина, главный здесь, не забудет, не простит и не оставит без последствий инцидент. Он что-то решил! Решил за нее и дурную Катьку! Глашка чувствовала, все в ней просто орало об опасности!

Но она выдержала тон, приняла пакет с покупкой, приветливо улыбаясь, кивнула и посмотрела еще раз на того, главного.

О-пас-ность! Вот что он излучал.

Разглядывал ее как человек, приобретающий некий товар. Да и обманчиво-приветливые улыбки и взгляды продавцов, уже знавших приговор, вынесенный этим русским женщинам, ничего хорошего не обещали.

Аглая развернулась уходить и, уже взявшись за ручку двери, почему-то повернула голову и встретилась взглядами с тем самым покупателем, который стал невольным свидетелем Катькиного бенефиса.

Он был чем-то похож на араба, но более светлая кожа и удивительные голубые глаза выдавали в нем европейца, и смотрел он на Аглаю задумчиво и с сочувствием.

Да, есть чему сочувствовать!

Глашка выскочила из магазина, на бегу схватила Катьку за предплечье и потащила за собой, стараясь как можно быстрее уйти от магазина.

– Ты что, отпусти! – потребовала неудавшаяся торгашка.

– Заткнись! – отрезала Глашка так, что Катька замолкла, словно подавилась.

Всю дорогу в такси до отеля Аглая чувствовала спиной, телом недобрый взгляд – вот как выскочила из магазина, так и чувствовала! Она оборачивалась несколько раз, но, разумеется, никого не заметила, и в такси вертелась, все смотрела в заднее окно, но машин оказалось много – пойди разбери, следят за ними или это у нее от волнения уже глюки начались.

Не выпуская из жесткого захвата руку сопротивляющейся Куницыной, Аглая притащила коллегу в номер. Не раздевая, проволокла в ванную, открыла до упора кран с холодной водой и подставила под струю Катькину голову. Куницына орала, верещала, материлась, вырывалась, брыкаясь ногами, хватаясь за Глашкины руки.

Ага! Сейчас! Восемь лет профессионального спорта, интернатовского выживания и жгучее желание навалять этой дуре всерьез! А еще Аглая была на полголовы выше маленькой полноватой Куницыной и в тысячу раз злее сейчас!

Она держала ее долго, потом затолкала под душ. Вытащила, помогла переодеться и приступила к этапу второму – вливанию в организм Кати Куницыной минеральной воды в больших объемах. Когда коллега даже кричать и ругаться устала, присмотревшись к ней, Аглая спросила:

– Ну что? Все? Протрезвела?

– Ты больная! – проорала Катька.

– Что, еще в душ холодный? – спокойно размышляла Глашка, посматривая на нее.

– Хватит, – проворчала подруга-курортница. – Протрезвела я!

– Вот что, Катя, – принялась объяснять Аглая, – нам надо уезжать, прямо сейчас.

– Ты что, о…ла? – матерно высказалась Куницына и уставилась на Глашу расширившимися глазами. – Куда уезжать? С какого перепугу?

– А с такого, дорогая подруга, что ты оскорбила богатого и влиятельного египтянина, и, судя по взглядам, которыми он сопровождал наше отбытие, прощать и забывать оскорбление он не собирается.

– Да положить с прибором на его обиды! – возмутилась Катька. – Ну и что?! Обиделся он, чурка египетский! Да хоть сто раз! Что он нам может сделать? Ничего!

– Очень даже может, мало того, имеет полное право! – уверила Аглая.

– Да какое право? Что ты несешь? – возмущалась беспредельно Куницына.

– Я не устаю удивляться человеческой тупости и упертому идиотизму! – покрутила головой от избытка чувств Глашка. – Вы приезжаете отдыхать в чужую страну, не потрудившись хоть немного ознакомиться с их законами, укладом жизни, правилами! Так приехали и что хотим, то и воротим – гуляй, рванина! Это арабская мусульманская страна со своими весьма жесткими законами как уголовными, так и социальными и религиозными! Ты хоть понимаешь, что по их законам любой полицейский тебя мог арестовать и доставить в участок только за твой внешний вид! У них уголовным правом запрещено женщинам появляться в общественных местах с оголенным телом! Они исключение делают только для туристок, потому что туризм – основная статья доходов государства! И то до определенной степени! То, как ты была одета, – это все равно что голой по Красной площади скакать! Да еще пьяная! Здесь это возможно только в резервациях типа отель! В этой стране алкоголь запрещен Кораном! Неужели не понятно, что, приезжая в любую страну, ты автоматически подпадаешь под их законы? И обязана их исполнять! Но ты, идиотка, нарушила все, что могла! Ты оскорбила мужчину, араба, мусульманина, и не какого-то мальчика-посыльного, а уважаемого, богатого, а значит, властного человека, да еще в присутствии свидетелей! Ты хоть понимаешь, что это такое? Своим внешним видом и пьяным состоянием ты уже дала понять местным, что уважать тебя не за что и за тобой никто не стоит. У них такие обычаи и правила! При этом ты умудрилась нанести серьезное оскорбление мужчине! Я вообще удивляюсь, как нас не арестовали прямо на рынке! По их законам этот человек может обратиться в полицию, и сто один свидетель подтвердит его слова, и тебя обязаны арестовать и отдать под суд!

– Да пошла ты на..! – опомнилась Катька. – Что ты выдумываешь!! Подумаешь, выпила немного и поскандалила в магазине! Подумаешь, арабчиком его обозвала! Какая полиция?! Ты вообще ненормальная?

– Кать, – со всей возможной серьезностью и убедительностью сказала Глашка, – поверь, нам надо уезжать, в любой момент нас с тобой могут арестовать, а то и чего хуже!

– Ты е…тая! – констатировала коллега, разглядывая Аглаю. – Стрельникова, ты больная на всю голову! Не умеешь отдыхать – не езди на курорты и не мешай другим! И пошла ты куда подальше, конченая! Придумала херню какую-то! Арестуют, полиция, араб какой-то богатый! Простой чурка, ну хозяин магазина, и что? Ну, наехала я на него, и что? Да таких, как я, в их магазинах каждый день пачками! Они нас обслуживают! Усекла? Об-слу-жи-ва-ют нас! Значит, обязаны прогибаться! Перебздела? Хочешь уезжать? Да вали, мне ты уже настохренела, праведница фигова! Вали, я хоть одна в номере поживу!

– Я предупредила, ты решай, – устала от Куницыной, ее непроходимой тупости и хамского, быдляческого разговора Аглая.

Катька, полностью игнорируя Аглаю, принялась собираться, краситься-одеваться на вечернюю программу отрыва, созвонилась с уральскими подружками, и, судя по тому, как она поглядывала во время разговора на Глашу, было ясно, что основной темой сегодняшнего вечера станет обсуждение ее «больного воображения».

Глубоко наплевать! А вот любимый русский вопрос, что делать, куда как актуальнее!

То, что последствия будут, Аглая знала абсолютно точно, как свое имя, и следовало удивляться не этому, а тому, что они еще не настали, эти самые последствия!

Не удивляться, а сильно опасаться! Потому как раз полиция до сих пор не нарисовалась, хотя бы пожурить и оштрафовать, значит, араб этот задумал что-то иное.

Глашу не отпускало ощущение этого недоброго, расчетливого взгляда и, не переставая, познабливало от чувства надвигающейся опасности!

Ладно, предчувствия предчувствиями, а сваливать надо! Пусть даже она ошибается, отдыха такого больше чем достаточно!

Так! По принятым правилам безопасности все ценные вещи и паспорта отдыхающим предлагали держать в сейфах камеры хранения. Драгоценностей и украшений Аглая с собой не брала, красоваться ни перед кем не собиралась, а возить их туда-сюда через таможни не видела смысла. Паспорт, деньги и билеты забрала из сейфа сегодня утром. Завтра у них намечалась экскурсия в Иерусалим, и требовался паспорт, гид предупреждал, чтоб на всякий случай и билеты взяли, мало ли что спросят израильские таможенники, ну, она и деньги все забрала, как чувствовала что!

Аглая упаковала в чемодан вещи, проверила документы и билет на самолет несколько раз и призадумалась, когда лучше уезжать и, главное, как?

Понятное дело, самолетом! Она не сомневалась, что сможет улететь, пусть и не поменяет билет, тогда купит, а вот как лучше до аэропорта добираться? Таксисты в такое время заломят цену до небес. Может, доехать до города, а там поискать рейсовый транспорт?

Аглая вдруг остановилась.

Может, Куницына права? Может, у нее крыша едет? Что за паника? Какие такие наезды местного египтянина? Действительно, подумаешь, пьяная русская девица что-то там несла в магазине? Что она, первая, что ли? И ничего, благополучно дальше отдыхали такие туристки!

На фоне бархатной темноты, тепла египетской ночи и доносящихся снизу, с территории отеля, музыки, смеха, веселья эта ее паника казалась полным бредом, паранойей! Что она придумала? Что такого узрела во взгляде хозяина магазина?

Аглая, ау! Ты чего?! Ну, хочешь ты уехать, так спокойно, без экстрима! Съездишь завтра на экскурсию, обратишься на ресепшен, чтобы билет поменяли на ближайший рейс, и лети себе домой!

Она вдруг взглянула на ситуацию с точки зрения Катьки. Нет, ну на самом деле, это бредятина полная! Устойчивая шизофрения! Какому нормальному человеку придет в голову срочно улетать с отдыха, за который заплатил немалые деньги, с курорта, после того как кто-то там нахамил в магазине продавцу?! И что, господи боже мой?! Посмотрел на тебя кто-то не так?! Права Катька – Аглая, ты больная! Это что-то с психикой, не иначе!

В дверь затарабанили, и Глашка со страху аж подскочила на месте, напряглась!

– Стрельникова, открывай! – заорала за дверью Катька. – Плохая девочка пришла!

Аглая открыла дверь. Пьяная в дупелину и веселая Катька ввалилась в номер, похихикивая и рассказывая, еле ворочая языком:

– Ты знаешь, как девки ржали, когда я это… им про твою, эту… ну про арест и полицию, – она икнула, плюхнулась на кровать, – тоже говорят… ик!.. больная! Может, тебе это… к психиатру?

Осилив последнее трудное слово, Куницына завалилась на кровать и отрубилась в момент, через пару секунд начав похрапывать. Глаша стояла рядом, смотрела на нее и вдруг поняла, почувствовала со всей четкостью – беги, Аглая! Беги! Хрен с ним, сколько там такси стоит! И не имеет значения, ошиблась ты или нет, не надо ничего анализировать, подвергать сомнениям и логике, ты же чувствуешь опасность – значит, беги!

И вот в этот решающий момент в дверь постучали! Не очень громко, но довольно настойчиво!

Глашка испугалась так, как не пугалась никогда в жизни!

Сердце забарабанило, став огромным, перепуганным! Оно стучало везде – в животе, в груди, в горле, в кончиках пальцев! Она посмотрела на часы – начало второго ночи!

«Самое время!» – подумалось ей. Стук повторился! Что делать-то?!

Можно свалить по балконам! Между балконами номеров была неубедительная ажурная перегородка по грудь – Аглае перелезть – что выдохнуть! И что дальше?! Да по обстоятельствам! Ну не открывать же на дурака – берите нас теплыми!

– Аглая! – услышала она незнакомый мужской голос из-за двери. – Не пугайтесь! Откройте.

И она открыла!

И обалдела в полном недоумении! Перед ней стоял тот самый мужчина из магазина, покупатель с яркими светло-голубыми глазами, который смотрел на нее тогда сочувственно и как-то задумчиво, словно решал что-то.

– Вы кто? – спросила она тоном, в котором не слышалось дружелюбия.

– Глеб Егорович, – ровно ответил он и спросил: – Может, в номере поговорим?

Аглая подумала пару мгновений и, сделав шаг в сторону, пропустила его в комнату. Непонятный Глеб Егорович вошел, увидел ее собранный чемодан и дамскую сумочку на кровати и похвалил:

– Умная девочка, – и повернулся к ней лицом.

Они помолчали, рассматривая друг друга. Высокий, худощавый, с честными серьезными мышцами не тренажерного происхождения, черные слегка вьющиеся волосы хорошей стрижки, неширокое лицо, такое аристократическое, что ли, тонкий нос с горбинкой, красивые брови и потрясающие глаза: очень яркие, светло-голубые, какие-то слишком мудрые и уж больно много понимающие.

Что увидел в ней странный мужчина, осталось для Глашки загадкой, но рассматривал он ее весьма пристально, не оценивающе, а как-то вопросительно, словно хотел понять, стоит ли она его прихода сюда.

Тут всхрапнула Катька, перевернулась на спину, закинув одну ногу на кровать, промычала что-то во сне, прервав их «гляделки».

– А девушка продолжила, – усмехнулся невесело гость незваный.

– Как вы меня нашли и узнали, кто я? – спросила Глаша.

– Давайте я вам по дороге все расскажу, Аглая, – ровным тоном предложил он. – Вам на самом деле лучше уезжать отсюда побыстрей.

– Почему? – пыталась хоть что-то выяснить для себя она.

– А почему вы решили уезжать? – Он полукивком указал на собранный чемодан и дамскую сумочку, лежавшие на кровати.

– Мне надоел отдых в такой компании, – привела весомый аргумент Аглая.

– И поэтому вы собрались среди ночи сбежать из отеля? – чуть насмешливо спросил незнакомец.

– Ну, хорошо! – сдалась Аглая. – Мне не понравился взгляд этого хозяина магазина, или кто он там. Так смотрят, когда точно знают, что ты в их власти! Видите ли, я не хочу находиться ни в чьей власти. Поэтому предпочту ретироваться, даже если я ошибаюсь.

– Не ошибаетесь, утром за вами с подругой придут полицейские, – так же спокойно объяснил он.

– Так! – выдохнула она.

Одно дело предполагать и что-то там чувствовать и бояться, а совсем другое, когда твои опасения подтверждаются. Совсем другое!

Но она быстро справилась с собой, со страхами и начинающейся паникой, накатывающей волнами.

– А почему я должна вам верить? – выказала подозрение осторожная Аглая. – Вы с таким же успехом можете оказаться тем человеком, который под видом помощи преследует совсем иные, далеко не благородные цели.

– С очень даже большой вероятностью, – кивнул без особых эмоций мужчина. – Но если других помощников нет, придется вам довериться мне.

– Я вполне могу самостоятельно взять такси и уехать, – заверила Аглая.

– Такси – это плохая идея, – покачал головой Глеб Егорович. – Во-первых, водители могут быть предупреждены о вас, а во-вторых, они сдадут вас, когда их спросят, а если в этот момент вы будете находиться в салоне машины, вас просто привезут обратно. А спросят по рации всех таксистов сразу, как только обнаружат, что вас нет.

– И во сколько это случится?

– Аглая!.. – видимо, немного раздражаясь от необходимости что-то объяснять, надавил он тоном. – Часов в шесть утра вас с подругой придут арестовывать по заявлению уважаемого человека, пока до выяснения обстоятельств. Давайте поторопитесь, я выведу вас из отеля и отвезу в аэропорт. Обещаю рассказать все подробно по дороге.

Надо бы поблагодарить бога за неожиданную чудесную помощь и мотать, послушавшись дельного совета добровольного помощника, но Глашка не могла…

– Я не могу ее так бросить, – сказала она, вздохнув для храбрости поглубже, и махнула рукой в сторону кровати, где спала Катька.

– Она вас подставила и, как я понимаю, уезжать вместе с вами отказалась, – напомнил Глеб Егорович.

– Да, она не самая умная девушка, но бросить ее просто так, одну, зная, что утром за ней придет полиция, я не могу, – вздохнула совсем тягостно Аглая, как в грехе каком призналась.

– Хотите остаться с ней? – прищурившись, спросил он с нажимом.

– Нет, – покачала головой Глашка. – Но надо что-то придумать!

– Мы не можем тащить ее с собой, – объяснил спаситель ровным, но твердым тоном. – Мы не сможем выйти из отеля незамеченными, да и в таком состоянии ее ни в один самолет не пустят. А вы потеряете драгоценное время и рискуете не успеть.

– Я понимаю, – удрученно произнесла Глашка, и вдруг ее осенило. – Я знаю, что делать! В соседнем номере проживают двое мужчин из Курска, один с Катькой даже заигрывал. Давайте ее туда перетащим!

– И как вы себе это представляете? – весело поинтересовался Глеб Егорович. – Постучимся к нему в номер и предложим: возьмите!

– Нет, конечно! – ответила она и «порадовала» решением: – Если они в номере, то я объясню им ситуацию и попрошу взять Катьку хотя бы на ночь, а если их нет, тоже нестрашно. У них всегда балкон открыт, я перелезу к ним через балкон, открою дверь номера, и мы ее перенесем туда!

Он посмотрел на нее крайне заинтересованно, словно макаку в зоопарке рассматривал, усмехнулся и спросил:

– Знаете, вы странная, вам никогда об этом не говорили?

– Да миллион раз! – обрадовалась Глашка и вернулась к обсуждению своего плана: – Ну что, поможете?

– А что это даст? Ну, не найдут ее утром, но из номера ей придется выходить, разыщут через несколько часов, и результат тот же – арестуют.

– У нас рано утром экскурсия в Иерусалим, кстати, соседи тоже в ней участвуют. Катька, конечно, идиотка, но не дура окончательная. Вдруг она сообразит, что делать. Может, останется в Израиле? Пусть ее там задержат и депортируют в Россию.

– Это вряд ли. Израильтяне просто переправят ее обратно в Египет с другой экскурсией.

– Возможно, и так, но хоть какой-то шанс у нее будет! – настаивала Аглая. – Вы поможете?

– С полным и глубоким неудовольствием, – согласился он. – А через балкон полезу я.

Они вышли на балкон, у соседей свет не горел. Глеб Егорович одним плавным движением перемахнул через перила и вошел в номер. Глашка понеслась к двери, приоткрыла, посмотрела-проверила, нет ли кого в коридоре, – никого, народ либо спит, либо развлекается вовсю. Щелкнул замок соседней двери, и Глеб Егорович, прикрыв дверь не до конца, быстро прошел в номер к Аглае.

– Один мужчина спит, приблизительно в таком же состоянии, как ваша барышня. В самый раз подбросить ему такой сюрприз – и не заметит. Ну что, вы не передумали? Начнем транспортировку?

Она не передумала. Он помог быстро собрать и затолкать в чемодан Катькины вещи, Глаша проверила в ее дамской сумочке паспорт, билет, деньги. Глеб Егорович подхватил на руки бесчувственную Куницыну, Аглая шла впереди, проверяя, нет ли людей в коридоре и быстро открывая и закрывая двери по пути следования.

Куницыну уложили на пустующую кровать, чемодан пристроили рядом, а сумочку Аглая сунула ей под подушку.

– Сильно смахивает на комедию положений, – дал оценку эвакуационным мероприятиям Глеб Егорович, когда они вернулись в номер, – или на фарс.

– Простите, но я не могла бросить ее, не попытавшись хоть что-то сделать! – покаялась Глашка. – И спасибо вам!

– Идемте, Аглая, мы и так слишком много времени потеряли. Проверяйте, не оставили ли вы что-нибудь в номере, и быстрее, быстрее!

Он подхватил одной рукой ее чемодан, другой взял Аглаю за руку и так и не выпускал все время. Они спустились на первый этаж на лифте для обслуживающего персонала, и через какие-то двери, служебные помещения, проходы Глеб вывел Аглаю на задние дворы отеля. И как-то так замысловато повел, что вскоре они оказались возле автостоянки за территорией отеля, не проходя через главные ворота. И еще дальше, метров через сто, остановился у машины с прокатными номерами.

– Садитесь, – пригласил Глеб Егорович, закидывая Аглаин чемодан в багажник.

– Зачем так сложно? – спросила Глашка, когда они отъехали от отеля. – Через кухни и подсобки?

– На всякий случай. Да и светиться под камерами наблюдения ни вам, ни мне не стоило.

– Кто вы, Глеб Егорович? – задала наконец самый важный вопрос Аглая.

Развернувшись на переднем сиденье к нему всем корпусом, она внимательно рассматривала загадочного спасителя.

А еще! Адреналин, конечно, гулял в организме в полное свое удовольствие, но не мешал ей чувствовать совсем уж странное состояние: этот мужчина ее завораживал! Интриговал страшно! И очень ей нравился! Вот такая нестыковочка, неуместная в данных обстоятельствах!

– Ваш соотечественник. Нахожусь здесь по служебным делам, – в привычной уже для нее, ровной манере объяснял он. – Понял, что девушка попала в неприятности, и решил помочь.

– Глеб Егорович, – даже как-то попеняла ему Аглая, – я, может, и не сильно умная, раз попала в переделку, но все же не Катя Куницына. Что значит: поняли, что девушка попала? Визуально обстановка казалась вполне спокойной, ну нахамила пьяная дамочка, но никто не возмущался, полицию не звал, все мирно и благополучно разошлись. И откуда вы узнали, что утром за нами полиция придет?

– Да, – ухмыльнулся он, – не Катя Куницына. Я слышал, о чем говорил хозяин с продавцами и какие распоряжения отдал на ваш счет.

– Вы владеете арабским языком? – с некой долей восхищения спросила-утвердила она.

– Я владею арабским языком, – подтвердил спаситель и, не дожидаясь дальнейших вопросов, приступил к объяснениям: – Понимаете, Аглая, дело не в Кате. Вернее, не совсем в Кате. Неадекватных пьяных русских туристок тут хватает более чем. На то, как они себя ведут, стараются не обращать внимания – для египтян эти женщины никто, они брезгуют с ними даже связываться. Полицию вызывать, наказывать – это что-то вроде как испачкаться. Этот Ахмед, он бы вашу Катю просто не заметил, это ниже его статуса, но он заинтересовался вами. Вы относитесь к тому типажу женщин, от которых арабские мужчины приходят в восторг, – светловолосая, белокожая европейка с голубыми глазами, высокая, стройная, молодая. При обычных обстоятельствах он бы полюбовался вами, может, какой-нибудь ухаживающий красивый жест сделал, намекнул на отношения, но ничего серьезного предпринимать без вашего согласия не стал бы. А тут такой прекрасный повод заполучить девушку в полное свое владение. Закон вы нарушили, причем публично, причем не только уголовный, но и социально-религиозный. На его стороне все права. И этот шанс он не собирается упускать.

– Подождите, Глеб Егорович, – принялась уточнять Глашка, – если, как вы говорите, за нами должна прийти полиция, то это дело становится официальным, как же это я попаду в полное распоряжение этого… Ахмеда?

– Легко и просто, – уверил он. – Я навел справки об этом человеке. Он действительно хозяин нескольких ювелирных магазинов, но это не основное его занятие и достоинство. Во-первых, он является племянником очень высокопоставленного чиновника, а во-вторых, занимается контрабандой поддельной ювелирки в Россию и держит несколько подпольных борделей. Разумеется, у него с местной полицией самые дружеско-коммерческие отношения. И не только с полицией. Он приказал своему посыльному проследить за вами и узнать, в каком отеле вы остановились, в каком номере и ваши имена. Затем Ахмед позвонил начальнику местной полиции и попросил задержать вас, что называется, «до выяснения обстоятельств». Арестовывать вас пришли бы часов в шесть утра, когда все отдыхающие спят, кто после дискотек и танцполов, залившись всерьез, кто перед ранним пляжем, главное, чтобы никто, кроме администрации, о вашем аресте не знал. А дальше вариантов несколько. Первый – это официальный, то есть вам предъявили бы обвинение и судили, но этот мы отметаем сразу. Никому ни за каким чертом здесь официальные процессы над российскими туристами не нужны, это вредит бизнесу. Это же консульство, российские юристы, огласка. А уж Ахмеду подобного особенно не надо. Вариант второй – вас задерживают только для того, чтобы они успели навести справки о вас – кто вы, какие родственники, есть ли за вами кто-то значимый, кто волну серьезную поднял бы. Это они сделают за день, ну, максимум за сутки. Да и этим Ахмед мог бы не утруждаться, и так понятно, что богатые и значимые люди в отелях такого уровня не отдыхают, для этого существуют вип-зоны и отели классом повыше. Но, видимо, он решил перестраховаться. А дальше все просто, как куличики в песочнице, – полиция передает вас Ахмеду, вещи ваши находят в номере и паспорта с билетами, а ваши полотенца, тапочки, очки-шляпки на пляже, на лежаках. Где девочки?

– Подождите, но если нас официально арестовали, кто-то все равно увидит и расскажет, – недоумевала Аглая.

– Ну и что? – объяснял он спокойно. – Ну, предъявят интересующимся протокол ареста и заявление Ахмеда о том, что он отказался от претензий, и даже покажут документик, что вы уплатили штраф в таком-то размере за моральный ущерб. А двадцать полицейских поклянутся, что доставили вас назад на машине полиции в отель, и столько же обслуживающего персонала подтвердит, что видели, как вас привезли, и счет за обед, в номер доставленный, покажут. Все просто, Аглая. Он бы вполне обошелся и без полиции, заслал бы в те же шесть утра своих людей, они бы вас вывели мимо камер наблюдения, а остальное так же – вещи-документы в номере, полотенца на пляже – ищите барышень в море! К тому же в отеле известно о пристрастии вашей Кати к зеленому змию, так что вывод бы напрашивался однозначный. Дальнейшую вашу судьбу вам объяснять?

– Нет, – отказалась Аглая, – объясните лучше, почему вы решили мне помочь, и как вы нас нашли?

– Ну, назовем это условно патриотизмом. Мне не очень нравится, когда моих соотечественниц к чему-то принуждают.

– Глеб Егорович, – попеняла Аглая.

– Другой версии не предложу, придется вам ограничиться этой, – пожал он чуть плечами. – Ну или тем, что у меня нашлись время и возможность помочь симпатичной девушке. А найти вас было несложно. У меня, как вы заметили, есть машина, я просто поехал за вами так же, как и посыльный.

– А как вы попали в отель? Он же охраняется.

– Если вы обратили внимание, когда мы уходили, то попасть туда просто. Ну, а узнать, кто вы, было еще проще: ваша Катя громко рассказывала о вас в баре подругам.

Ну да, ну да! В простоту такую она не поверила, но с версией, предложенной им, спорить не стала.

Первый раз в жизни Аглая испытывала такое влечение к мужчине! И совершенно ясно отдавала себе отчет, что это влечение! Ее притягивал его запах – тонкий, ненавязчивый, вызывающий странное желание прижаться к Глебу, обнять, вдохнуть этот запах полной грудью и почувствовать покой и радость. А его голос! Низкий, бархатный, обволакивающий и такой уверенный, спокойный, что она верила почему-то ему бе-зоговорочно и не чувствовала никакой опасности рядом с ним.

Боже, что с ней творится?!

– Аглая, – спросил он, разбивая затянувшееся молчание. – Вы как?

– Нормально, – уверила она.

– Вот и хорошо, – кивнул Глеб Егорович. – Еще ничего не кончилось! Если мы не сможем посадить вас на самолет, то придется на ходу придумывать, где вас прятать и как вывозить из страны. И еще. В аэропорту делайте все, как я скажу, без вопросов. Договорились?

– Да, – кивнула уверенно она.

– У вас кепка с козырьком есть?

– Есть, где-то в чемодане.

– Тогда возьмите мою, – не выпуская руля, он перегнулся на заднее сиденье, достал оттуда кепку цвета хаки и протянул ей. – Надевайте пониже, к бровям натяните.

– Шпионство какое-то, – проворчала Глашка.

– На всякий случай, – пояснил он.

Но шпионством попахивало сильно! Они оставили машину на самом краю дальней парковки, Глеб Егорович распорядился, что дальше ей придется везти чемодан самой и слушаться его указаний. Через какой-то второстепенный вход они вошли в здание аэропорта и двигались не по прямой, а какими-то ломаными линиями. Спаситель оставил Глашку в узком закутке в углу зала, распорядился ждать его, взял у нее паспорт с билетом. Она еле успела суетливо засунуть в паспорт доллары, на случай если билет придется покупать.

– Аглая!.. – почему-то пожурил Глеб Егорович за эти действия и скрылся в толпе.

Глашка закрыла глаза и пыталась разобраться в своих чувствах, в себе самой. У нее почему-то даже намека на мысль, что он может просто уйти с ее документами и деньгами, не возникло, и то, что этот совершенно незнакомый ей человек, нереальным образом появившийся в самый трудный момент, может преследовать свои, неблаговидные цели, – не то что не появилось, не прошуршало и близко!

Она ему верила! И чувствовала его, словно знала полжизни! И у нее все замирало и подрагивало внутри от этого его голоса, запаха, взгляда голубых глаз. От его рук, пальцев она не могла отвести взгляд, когда он вел машину и его ладонь лежала на ручке скоростей!

Бред какой-то!

Ей хотелось остановить хоть на минутку этот стремительный побег, подойти к нему поближе, прижаться, положить голову ему на плечо и почувствовать, что теперь все в ее жизни станет замечательно! Просто потому, что он рядом!

– Аглая, быстро! – напряженно приказал мужчина, незаметно оказавшись рядом. – На ваш самолет уже заканчивается регистрация! Бегом!

И они побежали, уже не скрываясь от камер наблюдения, правда, Аглая бежала впереди, везя за ручку чемодан, вроде как одна, не видя, следует ли за ней Глеб Егорович. Она подбежала к паспортному контролю, отдала паспорт и билет, немного стушевалась под взглядом досматривающего, потому что все деньги оказались в паспорте. И только тогда обернулась.

И не увидела его!

Она пошла вперед, и все оглядывалась, и выискивала Глеба среди людей, и перед тем, как зайти в таможенную зону, всего на мгновение, перехватила взгляд этих светло-голубых глаз! Он улыбнулся и растворился в толпе!

А она улетела. И всю дорогу домой закрывала глаза и видела его лицо – немного уставшую, слишком мудрую улыбку и смотрящие печально яркие голубые глаза, и комкала в руках его кепку.

Наваждение, оставшееся с ней на долгие пять лет.

Глаша больше не заводила романы, не влюблялась и сама не могла объяснить себе почему. Не получалось как-то, все ей казалось, мужчины не те, и что-то в них совсем не так, как она ожидает, и совсем неинтересно с ними.

Нормально, как вы думаете, вот так: встретить мужчину всего на какие-то несколько часов и помнить о нем долгие годы? Вот и она думала, что не очень нормально!

Не то чтобы она ждала встречи с ним – нет, разумеется, она же не совсем ку-ку, но…

Но все же, все же, все же…

Генералов не мог заснуть.

Он сидел в темноте в кресле-качалке на веранде, смотрел на дом Коли Алтая и думал о девушке Аглае.

Странная все-таки наша жизнь. Вроде все в ней логично, продуманно и зависит от физики-химии, подчиняясь строгим законам науки, но каким-то непонятным, мистическим образом тебя сводит с людьми, ты попадаешь в такие обстоятельства и наблюдаешь такие случаи, которые не поддаются никакому объяснению. И вот цепь событий приводит к чему-то не ожидаемому никак! И каждый раз ты становишься немного другим, изменяешься, и что-то судьбоносное и неизвестное направляет твою жизнь!

В пять лет у маленького Глеба обнаружились такие способности, которые немного пугали родных. И открылись они самым, казалось бы, обыденным образом – мама, накрывая на стол, уронила чашку, а маленький Глебка, вертевшийся в кухне и что-то увлеченно рассказывавший деду, не прерывая рассказа и даже не глядя, поймал чашку на лету у самого пола, сунул ее в руку маме и продолжил говорить.

Немая сцена. Экспериментальным путем принялись проверять, повторит ли мальчик аттракцион. Да запросто! Ребенок поймал все роняемые и кидаемые предметы, несильно отвлекаясь от своих, куда как более интересных, занятий и игр.

Такая реакция в столь нежном возрасте вызвала удивление не только у семьи, но и у специалистов, которым предъявили мальчика. Далее последовали открытия способности к языкам, по мере роста Глеба – к решению между делом запутанных логических задач, к умению запоминать самые незначительные мелочи и к спорту.

Как вы думаете, куда дорога мальчику вырисовывалась? Правильно, вариантов два, он выбрал первый – в военное училище, отделение разведки спецназа ГРУ.

Вообще-то его заманивали в ФСБ и в МГИМО за милую душу, обещая жаркие объятия и особое отношение, уговаривали, но он почему-то решил идти в армию. В силу традиций дедов-прадедов по материнской линии. А вот по отцовской линии имелся дед Семен Корнеевич Генералов, известный арабист, который и привил внучку любовь ко всему арабскому, читая на ночь восточные сказки, показывая очаровывающие узоры арабской вязи, рассказывая всякие загадочные истории.

Словом, попал мальчик, и сам не понял куда!

Были бы способности попроще, глядишь, и жизнь проще да счастливее сложилась, но, как говорится, что бог дал!

Окончил Глеб училище в девяностом году и сразу же был зачислен в академию – это официально, а на самом деле стал проходить углубленный курс разведывательной деятельности в закрытой учебной части. Понятно, для каких целей страна готовила таких единичных специалистов.

А какому государству они не нужны? Скажите, если знаете, к себе заберем!

Все бы хорошо, впереди маячила интереснейшая и опасная работа, с соответствующим вознаграждением материальным и моральным, глубоко убежденного патриота Глеба Генералова. Только случился, господа, девяносто первый год!

А это со-о-овсем другой расклад!

Глеб промучился размышлениями несколько месяцев. Ночи не спал, есть-пить не мог, все думал, думал. Ему было всего двадцать два года, но он обладал острым аналитическим умом, глубокими знаниями, в том числе и историческими по профилю, и слишком хорошо представлял, что ждет страну и его вместе с ней.

Он принял решение. И первым, с кем поделился, был дед Семен Корнеевич.

Разговор их происходил ночью в кабинете деда, двое не самых простых мужчин рассуждали о будущем страны в приложении к конкретной судьбе Глеба Генералова.

– Я решил уходить со службы, – признался в выстраданном решении Глеб.

Дед помолчал, посмотрел с особым вниманием на внука, откинулся на спинку кресла, сложив ладони домиком – пальцы одной руки упираются в пальцы другой, любимый жест в моменты размышлений.

– Обоснуй, – потребовал он.

– Я не хочу, чтобы меня использовали в непонятных мне делах, – приступил к изложению мыслей Глеб, еще раз и для себя проговаривая вслух принятые решения. – Мы с тобой оба знаем из истории, что происходит в государстве в смутные времена. Одно дело – служить государству, каким бы тоталитарным оно ни было, но внешняя политика его все равно направлена на интересы этого государства и, как следствие, его народа. И совсем другое – служить людям, дорвавшимся до верховной власти и соблюдающим только свои шкурные интересы. Спецназ и разведка предусмотрены для точечных, скрытых, тайных и самых сложных операций. Заметь – на благо государства! Кто сейчас придет к власти? И кто будет стоять за ними, чьи интересы – денежные, амбициозные – мы будем решать? Страна развалилась, куски розданы, и мы оба знаем из истории, что просто так, мирно и с улыбкой, такие события не происходят. Значит, впереди войны и конфликты, как правило, межнациональные и по интересам природно-ресурсным. Как военный, я буду обязан выполнять приказы. А чьи? Кто станет их отдавать? А под чьи заказы? Американцев, которые уже влезли в нашу страну по самое «не хочу»? Командующего армией? А он чьи интересы окучивает? Я не имею права задавать лишних вопросов: мне отдали приказ – и я обязан его исполнять! А я не хочу через пару лет узнать, что провел операцию, и не дай бог, еще и с потерями, ради того, чтобы какой-нибудь Вася Пупкин поимел нефтяную скважину и пару-тройку домов в Европе, отстегнув за это кому надо и сколько надо. А так и будет! Они сейчас кресла, ресурсы, сферы влияний и деньги начнут делить, и у всех быстро обнаружатся средства нанять для этого дела элитные части. И никто никогда не узнает, что на самом деле происходило в их маленькой веселой компании и кто там кому что должен и чем расплачивался. Я отдавал себе отчет и понимал, что никогда не узнаю все конечные цели и задачи, которые придется выполнять, но я хотя бы был уверен, что делаю это на благо страны. Сейчас я уверен, что далеко не всегда мне придется делать это на благо страны, а, скорее, для чьих-то личных амбиций и обогащения. Я так не хочу.

– В общем и целом с выводами согласен, – подумав, ответил дед. – Но позволь спросить, а что ты намерен делать со всеми своими уникальными навыками, знаниями, непростыми умениями?

– Я думал об этом, но пока, кроме идеи стать частным консультантом по безопасности сделок для фирм, работающих с арабскими странами, ничего не придумал, – поделился сомнениями Глеб.

– Это для тебя мелковато, – размышлял Семен Корнеевич. – Наемный охранник, пусть даже самой высокой квалификации, – это все равно наемный охранник. И ты все так же не будешь знать в полном объеме целей и задач твоих нанимателей и их истинную сущность.

– А что ты посоветуешь? – очень заинтересованно спросил Глеб.

– Я вот что думаю, – приступил к изложению мыслей дед. – Мне иногда приходится консультировать правительство по вопросам арабских стран, и я отметил, что катастрофически не хватает специалистов по специфике экономики стран Ближнего Востока. Думаю, тебе следует получить финансовое образование именно в этой области. Поверь мне, очень скоро такие специалисты не только понадобятся, а будут жизненно необходимы стране. Как правило, любые смутные времена имеют тенденцию быстро заканчиваться, и тогда начинается спокойная работа. И твои знания понадобятся не только частным фирмам и корпорациям, но и государству. А к тому времени ты наработаешь и авторитет, и статус, и будешь востребован как у нас, так и в самих арабских странах. Но при этом, даже работая на правительство, останешься свободным предпринимателем. И, кстати, чтобы точно знать и понимать, какие у кого цели, посмотри на его финансовые интересы.

– А что! – вдохновился Глеб. – Идея мне очень нравится!

– Мне тоже, – заметил дед и остудил прежде-временную радость внука: – Я думаю, ты понимаешь, что никто тебя из армии не отпустит, ты слишком ценный для них кадр.

– Понимаю, – посерьезнел Глеб, – но пока не придумал, что с этим делать.

Следствием серьезных размышлений всей семьей и предложений разного рода по осуществлению безболезненного и, главное, безопасного увольнения Глеба из армии явилась совершенно неожиданная, больше смахивающая на откровенную аферу идея.

А именно: имелся у отца Глеба близкий друг детства Осип Львович, много лет назад эмигрировавший с семьей в Израиль, за эти годы сделавший там небывалую карьеру и занимавший на данный момент один из важных государственных постов. Егор Семенович придумал нечто невообразимое – обратиться за специфичной помощью к давнему другу. Не рискнув вести такие разговоры по телефону, он решил ехать сам в туристическую поездку в Израиль, встретиться с Осипом Львовичем и обсудить идею приватно.

И что бы вы думали? Получилось!

Результатом встречи старых друзей явилось предложение военному министерству отправить в Израиль на учебную спецбазу одного специалиста для обучения его навыкам и приемам по борьбе с терроризмом. Жутко все секретно! В девяносто первом Россия еще пребывала в нежном неведении, что такое международный терроризм, но предложение приняла. Правда, имелись некие условия. Ну а как без них?

Израильтяне просили в ответ принять несколько своих специалистов для обмена навыками и знаниями с нашим спецназом, нечто вроде обмена опытом. Ну, это ладно! Но вторым условием они выставили требование, чтобы человек, направленный к ним для учебы, был гражданским лицом и не числился в рядах Российской армии ни прямо, ни косвенно, ни секретно, никак! И обещали тщательно проверить выполнение этого условия.

«За каким чертом?» – пожали плечами российские военные.

А никто объяснять не собирался, да еще между делом одно условьице толканули: чтобы данный гражданин владел арабским языком.

– Опаньки! – совсем офигевали военные. – А это вам на хрена?

«Не хотите, как хотите», – ответили израильтяне. Да нет, чего уж там, хотим, наверное, подумали в министерстве. Евреи – народ ушлый и поднаторевший в спецоперациях, чего не подучиться и опыта не перенять?

Напомним, что на дворе девяносто первый, и всем, тем паче армейскому руководству, как бы на все наплевать – чего там одного человека по обмену навыками не послать, а вдруг пригодится! Да и на работу их специалистов неплохо было бы посмотреть на нашей, так сказать, территории!

Понятное дело, что не один такой Глеб Генералов огурец, в парнике созревший, имелись ребята не менее одаренные и со знанием языков и талантливые специалисты, с Глебом на курсе вообще непростые ребята учились. Да только где-то там, на высшем уровне, кто-то кому-то что-то сказал, намекнул, имя его обозначил – это уже недоступные простым людям, в том числе и самому Глебу, интриги.

Вызвали Генералова к начальству, предложили написать рапорт об увольнении и ехать в Израиль. И уволили! При полной неразберихе, царящей тогда в армии, – уволили! Подчистую, без всяких секретных переводов и зачисления на спецслужбу! Идиотов хватало в то время!

Лети, голубь! Послужи Родине, а там мы тебя назад в армию, в строй зачислим – как-то так ему задачу объяснили. Голубь решил, что он сам как-нибудь разберется, как Родине служить. И умотал в Израиль!

И честно прошел полугодичный курс обучения. Разумеется, ему показали не все секреты, да этого никто и не ждал, но возникло еще одно обстоятельство, изменившее его жизнь.

Когда закончилось обучение, Глеб встретился с Осипом Львовичем, тот пригласил его на ужин к себе домой. Разговорились, Глеб дяде Осипу рассказал, почему решил уйти, и поделился планами про финансовое образование, а Осип Львович посоветовал ему поступать в израильский университет.

– А почему нет? – приводил аргументы он. – Для того чтобы учиться у нас, необязательно быть гражданином страны. Израилю, как ты понимаешь, жизненно необходимо разбираться в экономике арабских стран, в окружении которых мы живем, поэтому и преподаватели этого предмета у нас самого высокого мирового уровня. Да и сам университет один из лучших в мире. Правда, обучение иностранцев платное, но есть разные бонусы, скидки, программы специальные, что значительно снижают стоимость обучения. Придумаем что-нибудь и работу тебе на время обучения найдем.

– Но в России тоже сильные преподаватели и университет, признанный в мире, – возразил Глеб.

– Так. Но у нас этот предмет более прикладной, востребованный, а в России, скорее, научный. Да и не в этом дело, Глеб. Я понимаю и уважаю твой патриотизм, вы все такие, Генераловы: и ты, и отец твой, и дед, но тут дело не в преданности Родине. Сам знаешь, что у вас там творится, и это только начало. Страна развалилась, полный паралич власти, армия разваливается, а при таких составляющих обязательно случатся конфликты разного рода и уровня. И тебе не удастся просто так отсидеться и учиться себе спокойно, заставят принять участие! Не мытьем, так катаньем! У тебя родные, близкие, а если девушка появится, сам понимаешь, есть чем шантажировать и заставить работать. А вот кто заставит, это другой вопрос! Так что отсидись-ка ты лучше здесь, получишь самое первоклассное образование в интересующей тебя области. Да и мне, как представителю власти этой страны, хоть немного поспокойней будет, что такой специалист, как ты, в разные заварухи не полезет, сам понимаешь, арабы рядом, а ты при знаниях нужных. Это совет близкого друга твоего отца, который в свое время тебе пеленки менял, а не настойчивое удержание тебя в Израиле представителем власти. Решать тебе.

Глеб решил, но все равно съездил домой и посоветовался с семьей. Дед одобрил и даже подтвердил слова Осипа Львовича, что в Израиле предмет преподают гораздо глубже и серьезней, отец согласился с опасением друга, что могут заставить, а мама так вообще сразу провожать принялась от греха подальше.

Преподавали курс на английском языке в связи с тем, что обучалось много иностранных студентов. Пришлось Глебу в ходе обучения выучить английский. Он подрабатывал переводчиком с тюркских языков и преподавал в спортивной секции основы рукопашного боя. На жизнь и на оплату учебы хватало.

В девяносто шестом Глеб окончил университет, получил все полагающиеся документы, звания и регалии и вернулся в Москву.

Семен Корнеевич оказался прав – через несколько лет Глеб стал уникальным, единичным специалистом, за помощью к которому обращались самые крупные компании и корпорации не только российские, но и зарубежные. Он занимался финансовым консультированием и проверкой безопасности сделок при переговорах с арабскими партнерами.

Государство тоже не обошло вниманием и не забыло, несколько раз ему приходилось заниматься весьма непростыми и вполне себе секретными делами, но как частному лицу, не состоящему на службе. Родина осталась довольна. Награждать не рвалась, но заслуги отметила и материально поощрила и обращалась за консультациями довольно регулярно.

Глеб нажил приличный капитал на процентах от сделок и умело его вкладывал, безупречную репутацию в узких кругах, ножевое ранение, касательное пулевое, длительную ликвидацию последствий отравления ядом – не всем хотелось честных сделок и безупречных договоров.

Восток – дело тонкое, как всем известно. Да и родные сограждане-предприниматели грешили иногда, стараясь урвать, затырить и обжулить где можно.

Так что про основную профессию забывать не давали: приходилось иногда и внешность менять – контактные линзы, автозагар, борода-усы, рядиться в местные одежды и растворяться в толпе. Всякое случалось.

Работал Глеб, как правило, один, если ситуация не требовала помощников, имел самую современную, последних научных разработок, иногда секретных разработок, компьютерную и иную технику, офис не держал, предпочитая работать дома в специально оборудованном кабинете.

Подумывал одно время нанять парочку толковых ребят, но отказался от этой идеи, понимая, что все равно придется любой документ вычитывать самому до мелочей и запятых. Иначе никак. Да и посвящать кого-то в секретные дела неосмотрительно. Каждая сделка, каждый договор, который Глеб курировал, являлись серьезно охраняемой коммерческой тайной, а иногда и не только коммерческой. Даже если использовать помощников на той части работы, которая далека от секретов и является, скорее, рутинной, офисной, они неизбежно будут находиться в непосредственной близости к документам и секретам.

А люди слабы и, увы, алчны, хоть ты перепроверишь их до прабабушки и детсадовской боязни горшка. Суммы, фигурирующие в контрактах, таковы, что и за полпроцента человек маму родную продаст. Так что идея, даже не оформившись до конца, отпала сама собой.

Как не сложилось с помощниками, так не получилось у Генералова и с женщинами. Мало найдется женщин, готовых вступить в серьезные длительные отношения и жить с мужчиной, о котором вообще ничего не знают. О сфере своей деятельности Глеб давал расплывчатое определение: финансовый консультант.

И все! Любопытство дам в любой форме пресекалось им жестко и без вариантов.

Даже семья Глеба не обладала информацией о роде его занятий. Нет, в общем и целом знали, но ничего конкретно и никогда не расспрашивали, понимая реалии его работы.

Ну вот какая нормальная женщина свяжет свою судьбу с человеком, о котором ничего не знает? Чем он занимается, с кем общается, в какие такие бесконечные командировки таинственные ездит, о которых и спросить-то нельзя? Что, другая женщина у него? Или того хуже – другая семья? Или шпион какой, или криминал? Ну, что бы вы подумали? Ну, вот и они через какое-то непродолжительное время начинали думать и подозревали самое плохое! И начинались бесконечные вопросы-допросы.

Это в том случае, если Глеб с кем-то из женщин долго встречался или жил. А такое происходило всего три раза в его жизни.

Трудно предположить, что при всех его внешних данных, умении соответствовать любой компании, профессиональной коммуникабельности, юморе, уме и, что самое главное и убойное для женщин, загадочности у него был бы дефицит женского внимания.

Не то что не наблюдался, а лучше бы хоть немного присутствовал!

Женщины его любили. Он любил их ответно. Но…

Сначала девяностые, становление своего дела – какая семья! Даже девушку постоянную опасно было иметь, в первую очередь для самой девушки! Да и не до барышень Генералову было, и не запал всерьез ни на одну. Вот и предпочитал короткие, необременительные связи исключительно секса ради.

В две тысячи втором встретил Валентину, влюбился, и какие-то даже страсти у них покипели. Стали жить вместе. Глеб ей сразу объяснил, что его работа не предмет обсуждений, рассказывать о ней он просто не может – не пойми неправильно, дорогая, это не шпионские шутки, а коммерческие тайны. И что командировки у него частые и иногда продолжительные будут. А куда и зачем, он посвящать ее не станет.

Устраивают тебя такие мои условия? Устраивают – уверила влюбленная женщина! И где-то через полгода начала выдвигать претензии известного порядка – я тебя практически не вижу, ты весь в работе, я понятия не имею, чем ты занимаешься, и так далее, так далее по списку. Жаловалась и плакалась на Глеба его родителям, любые его аргументы игнорировала. Обычная жизнь!

В претензиях и непонимании они прожили еще полгода, и Генералов предложил ей расстаться, к тому моменту со всей ясностью понимая, что не любил эту женщину по-настоящему. Да и она его – большой вопрос! А есть ли для него в этой жизни настоящая-то? Как у родителей, как у деда с бабушкой?

Ладно, что заморачиваться! Есть ли, нет – как жизненная фишка ляжет, так и будет!

Попробовал еще дважды что-то серьезное наладить, влюблялся, пытался жить совместно… а итог тот же!

Конечно, Глеб – закрытый мужик. Не в том смысле, что мрачный бирюк, переваривающий свои комплексы и проблемы внутри себя, с внешним проявлением претензий миру и людям, – нет! А в том, что большая часть его жизни, души, того, что определяет его как личность, как человека, закрыта для окружающих. И в первую очередь для женщин!

А может, все это надуманно? Может, действительно просто не встретил ту, свою, которой и раскроешься весь, доверишься, разделишь полностью свою жизнь?

Вот все эти мысли, ожидания и сомнения послал Генералов Глеб Егорович куда подальше и просто жил. Как бог давал! Спал с женщинами, ограничиваясь легкими, непродолжительными романами, а большую часть своей жизни работал.

Пять лет назад его пригласили консультировать большой русско-египетский проект с участием с третьей стороны представителей Туниса. Для проведения переговоров египтяне, как принимающая и самая заинтересованная сторона, выбрали отели суперкласса VIP на курорте. Мило, почему нет: и поплавать можно, и отдохнуть.

Переговоры шли неплохо, но, как принято на Востоке, очень долго. С быстрым обсуждением вчерашних договоренностей за столом переговоров и с продолжительными чаепитиями и обсуждением следующих этапов, с выходными днями на обдумывание – ничего нового. Все самые важные дела на Ближнем Востоке решаются в приватных беседах, когда собеседники, развалившись на коврах и подушках, покуривают кальян и потягивают чай.

Один из таких выходных Глеб решил посвятить прогулке по городу. В день приезда он взял машину напрокат и получил у одного из влиятельных чиновников принимающей египетской стороны специальный пропуск, разрешающий посещение практически всех отелей курорта. Дело в том, что в некоторых отелях продавались по-настоящему ценные сувениры и местные изделия. Чиновник даже проникся уважением за такое знание местной специфики.

Но интерес Глеба был вовсе не в сувенирах, на самом же деле Генералов всегда старался подстраховаться по приезде в любую страну на всякий возможный случай, иметь некую мобильность, заранее изучал карту города и окрестностей, ездил по улочкам, примечая мелочи. Привычка профессиональная, не раз уже его спасавшая, между прочим.

Сегодня он захотел просто пройтись, зайти на рынок. Глеб любил арабские рынки с их шумным многолюдьем, перенасыщенностью запахами, красками, колоритом. А еще это самое лучшее место, чтобы затеряться среди людей при необходимости.

Он неспешно прогуливался среди рядов, вспомнил, что мама попросила его привезти «украшеньицев», как она это называла. Глеб посмеивался над ее тягой к замысловатым, недорогим ювелирным арабским изделиям и старался из любой поездки что-нибудь ей привозить. Он знал, где и что надо смотреть, поэтому прошел мимо всех золотых лавок и зашел в ювелирный магазин.

Он присматривался к изделиям, когда в магазин вошла девушка. Генералов даже немного растерялся, успев удивиться самому себе, – такое сильное впечатление произвела она на него. Надо отдать должное – засмотрелись на нее, только рты не пооткрывав, все продавцы и охранник.

Молодая, не больше двадцати пяти лет, высокая, стройная, светло-русая блондинка, с большими выразительными серо-голубыми глазами, чуть припухшими губками, удлиненным овалом лица, в котором чувствовалось что-то аристократическое, тонким носиком, – в общем и целом не красавица и ничего ярко-выдающегося, но настолько очаровательная и, как бы уловить определение, – утонченная! Вот! И еще от нее веяло неким ореолом чистоты. Не наивности и невинности, а именно чистоты! Ибо взгляд у нее еще тот! Такой, словно она знала некие тайны, недоступные обычным людям… ну что-то такое, не определить!

Она была одета в длинный белый сарафан и накинутую сверху прозрачную тунику, волосы собраны в гладкую прическу, на затылке – тугой тяжелый пучок. Голову покрывал прозрачный шарф, закрепленный узлом на пучке волос.

Ничего себе! Генералову еще не приходилось так реагировать на незнакомых девушек!

Глеб незаметно перевел дыхание, быстро справился с первым потрясением и вернулся к своему занятию, не выпуская девушку из поля бокового зрения.

Она что-то выбирала, торговалась с продавцом, Глеб прислушивался, не забывая о своих покупках, и в это момент в магазин вошла еще одна девушка. Скорее, девица, явно пьяная, разбитная, в коротюсеньких шортах, из которых выглядывали полноватые ягодицы, в куцой маечке, открывавшей пупок.

Дальнейшие события можно было предсказать с точностью до запятой – девица громко и хамски начала выступать. А вот чего предположить нельзя было – это что на шум выйдет сам хозяин, видимо, заехавший по какой-то надобности в магазин. И, главное, насколько правильно и грамотно повела себя блондинка! Пытаясь сгладить инцидент, она вывела шумную подругу из магазина, вернулась, любезно извинилась на не очень хорошем, но понятном английском и заплатила за покупку первоначальную стоимость, завышенную минимум в два раза.

Ах какая умница-то! Молодец, девочка, мысленно похвалил Генералов – все правильно и грамотно сделала. Да только никакие правильные действия уже ничем не могли помочь!

У этого хозяина при виде девушки загорелись глаза. Очень понятным и ясным интересом, агрессивным, можно сказать, интересом, уж больно похожим на страсть. И когда ее подруга устроила скандал, взгляд египтянина просто заполыхал пониманием, что ему дается шанс получить девушку для себя!

Генералова принимали за европейца, поэтому никто: ни хозяин, ни продавцы – не опасаясь, что их поймет кто-то из покупателей, спокойно, даже не понижая голоса, обсуждали дела.

– Иди за ними, узнай, в каком отеле, в каком номере и кто такие, – приказал хозяин посыльному и обратился к помощнику, вышедшему из подсобки: – Саиду позвоню, пусть он их забирает. Проследи. Вторая меня не интересует, ее сразу к Махмуду переправляй, а белую ко мне. Да и проследи, чтобы про нее все узнали поскорей.

«Ага, сейчас! – подумал Генералов. – Обломится тебе, как же!»

Он не спеша, без суеты оплатил покупку и вышел из магазина. Девушек увидел сразу, не так далеко они и отошли. «Белой», как назвал девушку египетский сластолюбец, приходилось силой тащить за собой скандалистку. Глеб обогнал их незаметно и к стоянке такси, куда они направлялись, пришел первым, не упуская из виду и посыльного, следящего за девушками.

По российской привычке блондинка наклонилась к окну и назвала водителю отель, вместо того чтобы сесть в такси и только тогда указать, куда ехать. Впрочем, именно на это Генералов и рассчитывал. Услышав название отеля, он сел в соседнее такси и поехал за ними. В отель он вошел прогулочной походкой отдыхающего, подошел к стойке ресепшена, дождался прибытия посыльного, наводящего справки.

– Добрый день, уважаемый, – обратился посыльный к дежурному администратору. – Мой хозяин, Ахмед… – он назвал достаточно известную фамилию, Глеб даже слегка удивился, – просил узнать, в каком номере живут вон те девушки? – И парень указал на девушек, ожидавших лифт.

«Белой» приходилось нелегко, подругу ее мотыляло из стороны в сторону, видимо, на солнце развезло всерьез, а еще в такси укачало, она что-то громко доказывала, высказывала претензии. Но по выражению лица первой девушки читалось, что мало сейчас подруге не покажется, стоит им войти в номер.

«Вот такая ты серьезная девочка!» – с удовольствием и какой-то нежностью подумал Генералов, не забывая слушать.

– Шестьсот двенадцатый номер, – выдал администратор запрещенную к разглашению информацию.

– Кто они такие и откуда? – продолжил выяснять посыльный.

– Русские, из Москвы.

– А имена, фамилии? – допытывался посланец.

– Это закрытая информация, – засмущался администратор, – но для господина Ахмеда… – и, посмотрев по сторонам, встретив доброжелательный непонимающий взгляд Глеба, мимолетно дежурно улыбнувшись ему, понизив голос и наклонившись к собеседнику, сдал девчонок за милую душу, старательно произнося трудные для него имена: – Екатерина Куницына и Аглая Стрельникова, эта та, что блондинка.

Ну, вот и спасибо за сведения, не придется что-то придумывать. Теперь следовало о чем-то спросить администратора, чтобы ожидание у стойки не вызвало подозрений.

Отель так себе, чуть выше уровня средненького, от этого факта и следовало отталкиваться.

– Я договаривался о встрече у вас в кафе, – обратился он к портье на оксфордском английском, выдававшем в нем англичанина, – в таком, как мне объяснили, египетском стиле. Подскажите, где оно находится?

Портье с тщательной любезностью закивал, улыбаясь на все доллары мира, объяснил, как пройти, предложил проводить, но англичанин вежливо отказался, уверив, что найдет сам. При этом ни разу за все время не встав под прямой обзор видеокамер.

Генералов посидел в кафе, выпил кофе, воды, понаблюдал за отдыхающими и персоналом, позвонил знакомому и договорился о встрече. Прошелся по территории отеля, заглянул в подсобные помещения никем не замеченный и не остановленный – время к обеду, суета обслуживающего персонала максимальная. По ходу Глеб отметил все камеры наблюдения, их сектора обзора, вышел на задние служебные дворы, обошел отель оттуда, вышел через служебные ворота на стоянку и, поймав такси, поехал в город на встречу.

Человек, с которым он встречался, был давним и надежным знакомым настолько, насколько может быть надежным араб в отношениях с европейцем при определенной материальной заинтересованности. Про заинтересованность Генералов никогда не забывал как материальную, так и информационную. Впрочем, в этом городе важные дела редко велись, но информаторы за столько лет его работы у Глеба имелись в самых разнообразных уголках мира, в основном арабского мира.

Он узнал и про Ахмеда, и про Саида, начальника местной полиции, все, что его интересовало, на чем и распрощался с уважаемым человеком. Пора было девочку вытаскивать из ситуации.

Генералов отправился в свой отель, принял душ, переоделся, поужинал. Раньше часа ночи предпринимать побег не стоило – людей много. А вот когда половина осядет в барах-кафе, на анимационных представлениях, другая уедет в город на клубные дискотеки, тогда в самый раз.

Глеб не ожидал, что, когда светловолосая откроет ему дверь, он испытает такое же сильное потрясение, как и во время первой встречи. Она его не просто зацепила! Что-то, еще неизвестное Генералову, было в этом! В незнакомых ему эмоциях и ощущениях, которые она в нем вызывала.

И поразился совсем уж, когда увидел собранный чемодан и рядом с ним дамскую сумочку в полной готовности к отъезду. Ай да девочка! Ай да молодец! Как она прочувствовала, что надо сваливать? По взгляду Ахмеда поняв его намерения?

А история с перетаскиванием подруги в соседний номер!

Что же в ней такое, в этой девушке?

Он объяснял ей реалии происходящего, гнал на максимальной скорости машину, и больше всего ему хотелось в тот момент протянуть руку, притянуть Аглаю к себе, прижать к своему боку, поцеловать в макушку, вдохнуть ее запах и пообещать, что все будет хорошо!

Генералов был слишком умным для того, чтобы играть с собой в какие-то игры разума, и сразу признал, что полюбил! Полюбил первый раз в своей жизни с первого взгляда и по-настоящему!

И что бы кто ни говорил, оказывается, так бывает!

Глеб знал, что найдет ее, как только вернется в Москву, он просмотрел и запомнил данные ее паспорта, когда покупал Аглае билет. Но он даже не смог с ней попрощаться и что-то сказать! Когда она бежала к стойке регистрации, Генералов отстал и смешался с толпой – лучше для них обоих, чтоб никто не догадывался, что ей помогли сбежать!

Он видел, как она озирается, ищет его взглядом, и что-то переворачивалось у Глеба внутри, сжимаясь от нежности, от этого ее взгляда! Она смотрела так, словно рассталась с любимым, и в больших серо-голубых глазах читалось такое разочарование и печаль.

Он не выдержал, сдвинулся на полкорпуса, позволил себе перехватить ее взгляд всего на мгновение и, посмотрев ей в глаза, пообещал мысленно: «Мы встретимся!»

Глеб не успел еще вернуться в Москву, когда его разыскали из администрации президента и, узнав, что он в Египте, мягко поинтересовались датой и временем прилета, обещая встретить в аэропорту.

И ровно через два дня после своего возвращения Генералов улетел в не менее жаркую, чем Египет, страну выполнять «просьбу-поручение» правительства.

И вернулся через три месяца не совсем чтобы целый. За пару месяцев восстановил здоровье и пошел по памятному адресу Аглаи Стрельниковой.

Он специально не стал выяснять ничего ни про ее семью, родных-близких, ни про то, чем она занимается в жизни. Нечто странно-романтическое представляя себе, как она сама расскажет о себе и у них для этого будет много времени, он станет слушать и смотреть, как она рассказывает. И было в ожидании этих длинных неспешных разговоров что-то такое теплое, нежное, что не приходилось ему еще испытывать.

Дома у Стрельниковых никого не оказалось, хотя час был поздний, на дворе зима, значит, дачные отлучки или отпуск вряд ли предполагаются. Позвонив на всякий случай еще раз, Глеб собрался уж уходить, но тут открылась соседняя дверь, и ушлая старушка, явно наблюдавшая за гостем в глазок, спросила подозрительно:

– Вам кого, молодой человек?

– Аглаю Стрельникову, – отчитался Генералов.

– Так она у Коленьки в больнице, – подобрела голосом старушка. – Она теперь все время там!

– А Коля – это ее парень? – спросил осторожно Глеб.

У него почему-то схватило холодом сердце и в горле пересохло.

– Парень, парень, жених, – подтвердила его худшие предположения бабулька и даже закивала. – Они с детства вместе, а теперь вот Коленька спину сломал, так она от него не отходит!

– Спасибо, – сухим горлом поблагодарил Генералов и заторопился уйти.

– Подожди! – попыталась остановить его соседка. – Ты чего хотел-то? Что Аглае-то передать?

– Ничего, – быстро спускаясь по лестнице, уверил Глеб. – Я ей позвоню.

Много чего, как оказалось, не знал Глеб Генералов, пока не столкнулся с настоящим чувством. Не знал, что может быть так больно, и что накрывает глухая темная тоска ночами, и что иногда выть хочется! И смотрят, смотрят на тебя из прошлого, из несбывшегося и придуманного настоящего печальные серо-голубые глаза, полные грусти.

Он много чего умел, пришлось научиться еще кое-чему – без претензий и обид отпускать несбывшиеся желания, мечты, надежды и женщину, которую полюбил. Жить и идти дальше.

Глеб много работал, много ездил, заводил романы с женщинами – жизнь катилась своим чередом, один раз даже подумывал жениться.

Девушка Марина была молодой, амбициозной, с большими планами на будущее, в которые помимо карьеры входили еще и дети в количестве не менее трех. О чем она Глебу и сообщила в информативном порядке. А Генералов вдруг подумал, что дети – это хорошо, что он об этой стороне жизни не задумывался раньше, все ему казалось, что молодой и семья, отпрыски еще впереди. А тут осмыслилось как-то в один момент, что вроде и молодой, но возраст-то уже не юношеский.

И рискнул еще раз попробовать жить вместе, и у них получалось сначала, и даже неплохо! Но вскоре выяснилось, что у девушки Марины помимо серьезных жизненных планов имеется склонность ревновать болезненно, шизофренично, следствием чего стала привычка следить, проверять, подсматривать, подслушивать, контролировать, устраивать допросы.

Увы, придется девушке Марине заводить троих детей с каким-то иным мужчиной.

И почему-то после непростого бурного расставания с ней Глеб однажды почувствовал, что устал. Не физически, а душевно, морально.

Однажды лежал ночью и никак не мог заснуть, все крутилось что-то в голове, не успокаивалось, и неожиданно ясная мысль словно ударила в сознание! Он понял, что устал от жарких стран, от песков и пальм, от слепящего солнца, от бесконечной ответственности и постоянной настороженности, от жизни в режиме готовности к любой опасности и подставам, от людской жадности, расчетливости, от арабского менталитета.

Он тяжело пережил смерть деда год назад. Семен Корнеевич был для Глеба не просто дедушкой, наставником, учителем – он являлся его другом. Они дружили с младенчества Глеба основательно, по-мужски. Глеб вспоминал себя маленького, лет трех, наверное, когда он приходил к деду в кабинет, пыхтя от усердия, забирался на высокий стул возле его письменного стола, устраивался, поерзав, поудобней и старательно повторял жест Семена Корнеевича, сопровождавший раздумье, – пальцы одной руки упираются в пальцы другой.

Дед не посмеивался над ним, а серьезно кивал и, отодвигая все важные дела, читал ему сказки. У Глеба с дедом была глубокая духовная близость и привязанность, пожалуй, даже больше, чем с отцом.

Семен Корнеевич умер во сне, не дожив до своего девяностолетия два года, ничем серьезно не болея, так, сердчишко пошаливало. И решило остановиться.

Когда мы теряем родных, любимых и близких, мы плачем о себе. Как же мы теперь без них? И чувствуем себя брошенными и беззащитными без их любви.

Генералов не плакал, но потерю деда переживал болезненно и тяжело.

И еще, прикинув, посчитав, понял, что не отдыхал от дел и работы больше десяти лет.

И, как бывает, непонятным чудесным образом пришли перемены, еще не званные и не обдуманные до конца.

Буквально через пару месяцев после его ночных размышлений родителей пригласили на золотую свадьбу их давние друзья. А отмечали они это событие где-то в Предуралье, в каком-то поселке, в котором жили их родственники.

– Зачем так сложно, – спросил он тогда у отца. – Черт-те где, да еще и у родственников?

– Они утверждают, что это уникальные места, совершенно потрясающей красоты и энергетики. Поедем, посмотрим? – предложил отец.

И почему-то Глеб согласился.

Он влюбился в эту Метель сразу и сразу понял, что будет здесь жить и это именно то место, с которым он почувствовал внутреннее созвучие. А работать можно и здесь. Интернет тут функционировал, пожалуй, что и лучше, чем в Москве, и «тарелки» телевизионные ловили каналы без помех.

Принимать заказы и проводить предварительную вычитку документов можно где угодно, а для встреч о проработке деталей – двенадцать часов за рулем на хорошей скорости, и ты в Москве.

К тому же Глеб подумывал существенно уменьшить объем своей работы и браться только за действительно интересные и большие проекты. Ну и государственные «просьбы», само собой. А это возможность несколько месяцев никуда не ездить, не мчаться из одного аэропорта в другой, не засыпать в Алжире, а просыпаться в Саудовской Аравии.

А небывальщина чудесная не закончилась!

Приглянулся, видимо, Метели Глеб Генералов, решила она его своим сделать! Тут же на праздновании свадьбы выяснилось, что хозяева собираются дом с участком продавать, при этом ужасно сетуя по этому поводу. Но причины такого решения имелись веские – серьезно заболела дочь, требовались большие деньги на операцию и лечение.

Генералов принял решение в один момент и буквально через неделю купил у них это хозяйство. И ни на минуту не пожалел! И жил теперь здесь и с любовью, вдумчиво, даже с нежностью какой-то обустраивал, улучшал и дом, и участок, и баньку – прилаживая, выстраивая под себя быт и хозяйство.

Он совсем по-иному себя почувствовал в этих краях, другим, спокойным, ровным, словно всегда здесь жил и обрел наконец и свое место в мире, и гармонию внутреннюю – тишину, несуетность. И теперь спешил из командировок вернуться домой. В свой дом.

До сегодняшнего дня Глеб Генералов считал, что обрел спокойную радость жизни.

Он пошел поплавать на местный пляж. Они их так делили: «местный» и «приезжий». Приезжий, понятное дело, для приезжающих отдохнуть, гораздо больший, ухоженный, обустроенный, а местный у дальнего поворота реки, маленький, там ближе к воде деревья и кустарники подступали, поэтому и пляжик поменьше, да и течение посильней, не для детей.

Глеб порадовался, что никого нет и он один, почему-то не хотелось никакого общения, настроение такое, уединенности хотелось. Генералов проплыл без остановки на отдых до противоположного берега, затем обратно и снова туда, выбрался на той стороне и сел отдышаться.

Он увидел, что на пляж пришли женщина с мужчиной, но речка их немаленькая – широкая, глубокая, и отсюда не разглядишь, кто это. Они вошли вдвоем в воду, мужчина, поплавав недолго, вышел, а женщина поплыла неспешно дальше вверх по реке, против течения и все крутила головой по сторонам, явно любуясь открывающимися с реки видами.

Услышав треск мотора скутера, двигающегося на большой скорости, Глеб встал, всмотрелся в начало речного поворота. Скутер вылетел, заложив крутой вираж, выровнялся, наклонился на другой бок и стал заходить в следующий поворот.

Генералов мгновенно прикинул траекторию его движения и отчетливо понял, что лихач несется прямиком на женщину в реке. Кричать бесполезно – Глеб нырнул и поплыл с максимальной скоростью, на которую был способен. Он видел, как она повернулась на звук, как успела уйти под воду, и отчетливо услышал приглушенный водой удар. Скутерист, не успевший уклониться от столкновения, почувствовал и понял, что задел человека в воде, не остановился, а, прибавив оборотов, умчался вверх по реке.

Глеб всматривался, но на поверхности воды голова женщины не показывалась, он почти доплыл до того места, где она попала под удар, и нырнул в глубину. Генералов увидел ее сразу, она пыталась выплыть, ей оставалось совсем немного, с полметра, но сил не хватило, движения замедлились, и она безвольной куклой стала опускаться на дно. Он подхватил ее за талию и с силой вытолкнул. Она пробкой выскочила из воды, хрипло, через силу, надсадно вдохнула и потеряла сознание.

Генералов перехватил девушку поудобнее, перевернул так, чтобы голова не запрокидывалась, и поплыл к берегу. Навстречу с совершенно белым перепуганным лицом подплывал Коля Алтай. Не говоря ни слова, они подхватили пострадавшую вдвоем и мощно, быстро поплыли к берегу.

– Коля! – распоряжался Генералов, когда они вытаскивали девушку на берег. – Я массаж, ты дыхание!

Алтай кивнул, у него дрожали руки, и он смотрел на девушку так, словно это он сейчас умирал вместе с ней, но спокойно и сосредоточенно, грамотно делал искусственное дыхание. Они долго приводили ее в сознание, чувствуя подступающее отчаяние.

Девочка закашлялась сипло, надрывно, из легких полилась вода, Генералов быстро перевернул пострадавшую на бок, придерживая руками, и радостно подбодрил Алтая, от облегчения бессильно севшего рядом на песок.

– Нормально! Живая! – и, протянув свободную руку, подбадривающе похлопал Колю по плечу.

Вода из нее лилась и лилась, она никак не могла сделать первый вдох, все кашляла, кашляла, Глеб чуть надавил ладонью ей на живот, и она сразу вдохнула. Наверное, ощущения у девушки были ужасными – она хрипела, кашляла, задыхалась, и лицо исказилось от сильной боли.

Вот только сейчас Глеб и посмотрел на ее лицо, и что-то словно екнуло в груди. Она показалась знакомой, вызывая какие-то смутные ассоциации. Он перевернул девушку назад на спину, Коля положил свернутую комом какую-то одежду, чтобы приподнять голову повыше. Девушка открыла и сразу закрыла глаза, еще раз открыла и закрыла. Спасатели на ее попытки рассмотреть мир вокруг себя не обращали внимания, укрывая полотенцами, устраивая поудобней, стараясь особенно не шевелить – мало ли что у нее повреждено!

Глеб посмотрел ей в лицо именно в тот момент, когда она в третий раз открыла глаза, и его как ударили кулаком в грудь – он узнал ее! Наклонился к ней поближе, она смотрела тревожным взглядом и спросила:

– Мы не успели, да? Я не успела?

Она узнала его и говорила о прошлом. Он догадался. И болезненная нежность затопила Генералова волной.

– Мы успели, девочка, – как мог мягко и успокаивающе заверил он. – Все в порядке!

Девушка закрыла глаза и снова потеряла сознание.

– О чем она? – встревоженный ужасно, спросил Коля.

– Бредит, – объяснил Глеб и отдал приказание: – Коль, ты беги за Сергеем Иванычем. Нести ее нельзя, вдруг повреждена голова или шея, надо, чтобы он осмотрел. И на его драндулете возвращайтесь. Да, футболку оставь, надо ее укутать и согреть, без сознания она сильно переохладилась. Там вон, – он показал рукой в сторону кустов справа, – мои вещи. Давай их тоже.

– Я мигом, Глеб Егорыч! – получив ясную задачу по спасению, взбодрился Алтай.

Глеб растер ступни девушки и замотал их полотенцем, укутал ее во все одежки, полотенца, какие были. По-хорошему с нее стоило стянуть мокрый купальник, но он не стал этого делать, чтобы лишний раз ее не двигать. Лег рядом, обнял, прижал к себе, согревая.

Девушка не приходила в себя. Генералов не очень пугался этого ее состояния, зная, что от удара, шока, переохлаждения и перегрузки легких такое бывает.

Глеб прижимал ее к себе, чувствовал всем телом, чувствовал, как идеально они совпадают телами, как две половинки, укладываясь точь-в-точь каждым изгибом, и что-то тянуще-безысходно болело у него в груди – это его женщина, чужая невеста.

Аглая Стрельникова.

Значит, вот какой Коля твой жених! С детства!

Глеб рассматривал ее лицо, не удержался и позволил себе украденную нежность – погладил по волосам, очень осторожно поцеловал лоб вокруг раны, погладил пальцем брови, поцеловал, еле касаясь, веки и совсем легким прикосновением губы.

Девочка, девочка, выяснилось прямо сейчас, что он все эти годы томительно скучал по тебе и не знал этого! И это очень больно – обнимать тебя, прижимать к себе еще более недоступную и далекую, чем пять лет назад! Чужую невесту!

Генералов умел логически мыслить в самых сложных и нестандартных ситуациях, и сейчас, превозмогая боль, сворачивающую душу жгутом, он подумал, что факты не стыкуются.

Странно, Колю Алтая он знал уже два года, с того момента как Коля поселился здесь, знал историю его тяжелой травмы и прошлое известного спортсмена. Парня он по-настоящему уважал – за мужество, силу воли и характер. Впрочем, Алтая в поселке все любили и уважали, и не только за прошлые достижения, но и за нынешние заслуги – он был одним из инициаторов, выступивших с идеей установить постоянную охрану заповедной зоны, организовать добровольную дружину, стал во главе ее и грамотно продумал все до мелочей. Но Глеб никогда не видел, чтобы к Коле приезжала Аглая, и никто в поселке не упоминал, что у Алтая есть невеста, да и сам Коля никогда не произносил ее имени. Ну, может, она приезжала, когда Генералов был в командировках? Но тоже нелогично – какие-нибудь слухи обязательно бы до него дошли.

Но вот она здесь, и получается, что не забыла, не рассталась с Колей, а приехала к нему. И, судя по тому, как страшно испугался за нее Алтай, как безумно переживал, он ее по-настоящему любит. Мало ли у кого какие отношения? Может, она из страны на несколько лет уезжала? Да мало ли что?

Только все в поселке знают, что к Коле приезжала девушка из ближайшего городка и у них был роман. Целый год ездила каждые выходные. Потом они расстались. А последние полгода у него отношения с другой девушкой из областного центра, она ездит к нему не так часто, как первая.

На Колю Алтая совсем не похоже, чтобы он обманывал невесту и изменял ей!

Но даже этой лазейкой и надеждой на возможное Глеб не мог воспользоваться – он видел, что испытал Алтай и как испугался за Аглаю. Так боятся только за любимых людей!

А что там девушки были, так разное бывает…

Глеб не умел плакать, но что-то очень похожее на слезы защипало в глазах, и Генералов прижался щекой к макушке девушки, закрыл глаза и вдохнул в себя ее запах.

Моя – чужая…

Он услышал приближающийся звук мотоцикла, и пытка близостью этой женщины закончилась.

Иваныч долго и тщательно ощупывал чуткими пальцами голову и шею Аглаи. Глеб и Коля стояли рядом и боялись дышать, ожидая вердикта.

– Так вроде ничего страшного, – поднялся с колен Иваныч. – Рентген бы нужен, а рентгена нет, сломался от старости. – И поворчал, напоминая: – Я сколько раз говорил, давайте скинемся и купим мобильную современную рентген-установку! Я ж без нее как без рук!

Генералов про себя аж зубами заскрипел – да купит он ему и рентген и вообще современную клинику устроит, только пусть Аглаю сейчас спасет!

– Да что вы пугаетесь? – усмехнулся Иваныч, переводя взгляд с одного на другого. – Ничего с девочкой такого страшного!

– Она в себя не приходит! – напомнил Коля.

– Ерунда! – отмахнулся доктор. – Придет! Давайте грузите ее в тележку, домой повезем, там еще раз осмотрю.

Генералов помог с максимальной осторожностью погрузить Аглаю в мотоциклетную коляску, специально переоборудованную местными умельцами для транспортировки больных, но ехать с мужиками отказался.

У него имелось дело. Никогда не упускающий никаких мелочей, Глеб знал, что скутерист обратно не проехал. Вот на ком Генералов оторвется с большой душевной радостью!

Лодки имелись в каждом доме поселка, по большей части надувные с маломощными моторами, исключительно для рыбалки или романтических выездов. Но у одного дедка, заядлого рыбака, добротная, деревянная, привязанная к поселковому большому причалу стояла всегда на готовности.

Генералов, как только отъехал докторский мотоцикл, взял приличную скорость со старта и побежал по сокращающим расстояние тропинкам.

Скутериста он поймал легко и незатейливо, но, поднявшись из лодки на причал и втащив туда сопротивляющегося задержанного, не удержался и зарядил от души пару раз по мордасам. Без изысков, так, по-простецки, для острастки, когда тот права качать начал.

– Я тебя посажу! – проорал парень и обратился возмущенно к участковому Василию, встретившему их на причале: – Товарищ милиционер, я требую, чтобы вы его арестовали за нанесение телесных повреждений!

– Ась? – спросил Вася, надевая парню наручники.

– Мент! – перешел в нападение задержанный. – Ты что, рамсы попутал? И тебя, и дружка твоего в три секунды здесь не будет! Вы хоть знаете, кого зацепили, ребята? Ты, ментик, сначала бы фамилию мою узнал! Я депутат! Сними наручники!

Глеб вдогонку не очень сильно, но от той же душевной щедрости добавил коротким в челюсть справа. Выступавший упал. Вася, засунув руки в карманы форменных брюк, разглядывая лежащего и постанывающего «депутата», философски заметил:

– А сильно его о причал-то побило.

– Так плавает плохо, – поддержал Генералов замечание.

– Так оно ж, Егорыч, по-другому не плавает, все к берегу прибивает, – удручился Вася.

Глеба изводило, просто разъедало желание увидеть, как там Аглая, взять ее за руку, посмотреть в глаза и убедиться, что с ней все в порядке, что она жива и не сильно пострадала.

И услышать ее голос, вдохнуть запах, увидеть ее легкую улыбку…

Нельзя! Он знал, что нельзя, поэтому и позвонил Сергею Ивановичу, чтобы у него спросить, как дела у пострадавшей. Нормально! Ничего трагического и страшного, уверил доктор.

Слава тебе, Господи! Глеб хоть и успокаивал себя, но в глубине души пугался этой ее затяжной бессознательности.

Генералов занялся делами – отвлечься, перестать думать об Аглае, – засев надолго в кабинете за компьютерами, просматривая последние новости с Ближнего Востока. Фиговые новости, надо заметить.

Но он еще за год до Арабской весны, как ее назвали журналисты, до всех событий, потрясающих сейчас Ближний Восток, прогнозировал эти события.

Для аналитика, финансиста и специалиста его уровня логичным и ясным становилась неизбежность этих революций. Вернувшись две недели назад из двухмесячного полулегального «путешествия», Глеб представил аналитическую записку и расширенный углубленный расчет возможного развития событий правительству. Не обнадеживающий прогноз.

Он вышел из кабинета ближе к полуночи, походил неприкаянно по дому, забрел на веранду. Посмотрел на темный дом Коли Алтая, сел в кресло-качалку, и воспоминания накатили теплой, но приносящей боль волной.

Аглая проснулась утром с болью в голове, плохо открывающимся левым глазом и нетерпеливым желанием немедленно бежать к Генералову.

Быстренько одевшись кое-как и умывшись, она понеслась на первый этаж искать Колю. Алтай готовил завтрак, повернулся на ее шаги со сковородкой в руке и чуть не уронил утварь, увидев подругу.

– Глашуня, – просипел он придушенно, – ты как себя чувствуешь?

– Наверное, лучше, чем выгляжу, – увидев выражение его лица, предположила Аглая и метнулась в ванную на первом этаже, где имелось большое зеркало.

И расстроилась до слез! Из-под белой марлевой нашлепки, которую вчера наклеил ей доктор, расплывался фиолетовый синяк, плавно перетекший на веко и под глаз, который немного заплыл. Ужас! Криминальные картинки!

– Алта-ай! – простонала громко Глашка. – Как я теперь с таким лицом ему покажусь?

– Кому? – уточнил, посмеиваясь, Коля, проследовавший за ней и наблюдавший муки подруги из дверного проема ванной. – Сергею Ивановичу?

– Издеваешься, да? – возмутилась Глашка.

– Немного, – хмыкнул Алтай и патетически изрек: – За одно то, что Аглаю Стрельникову заинтересовало, как она выглядит в глазах мужчины, Генералу надо памятник поставить!

– И что означает твое высказывание? – наступала на него воинственно Глашка.

– Да только то, что тебе всегда до фонаря было, что там о тебе мужики думают и как ты в их глазах выглядишь! – объяснил он.

– Ты не совсем прав, – величественно ответила Глашка. – Мнение некоторых мужчин меня интересовало.

– Так, ладно, пошли завтракать! – вздохнул старичком многомудрым, взял ее за руку и повел в кухню Алтай.

– Ты придумал, как мне его отблагодарить? – с аппетитом поглощая яичницу, в ультимативной форме поинтересовалась Глашка.

– О-о-о! – уверил Алтай, посмеиваясь. – Я знаю один беспроигрышный и великолепный способ женской благодарности!

– Прекрати пошлить! – возмутилась Глашка.

– И не думал даже! – изобразил оскорбленную невинность Коля. – Я имел в виду званый обед, а ты что подумала, Стрельникова?

– Обед? – пропустила мимо откровенный подкол и вдохновилась предложением Глашка. – А это идея! Ты сейчас пойдешь и пригласишь его!

– Сейчас мы поедим и пойдем в нашу больничку к Сергею Ивановичу, а потом в нашу милицию, где ты напишешь заявление. А потом, – с упором на слове излагал план мероприятий Алтай, – ты отправишься приглашать Генерала на обед.

– Но у меня такое лицо! – возроптала душевно Глашка.

– Глашуня, – вынужденно расстроил ее Коля, – к обеду оно не исправится!

Сергей Иванович тщательно осмотрел Аглаю, наложил какую-то мазь, обещая, что опухоль спадет часика через два.

– А синяк, увы, барышня милая, поносить придется денька четыре! – сочувственно-радостно уверил доктор и порадовал ее с еще большим энтузиазмом: – Но до свадьбы заживет!

– Свадьбу она уже промахала, – встрял Коля, – поэтому четыре дня как-нибудь потерпим.

Доктор написал официальную бумагу для милиции о полученных травмах, «приукрасив» явным риском для жизни, и Аглая с Колей отнесли справку в отделение поселковой милиции.

Курносый, веснушчатый, улыбчивый парень, младший лейтенант Вася, осмотрев белую нашлепку на лбу у Глашки и разноцветный синяк вокруг глаза, присвистнул от эстетического удовольствия:

– Красивенько!

Коля ткнул его остужающе локтем в бок.

– А что? – изображая бесхитростного простачка, принялся объяснять Вася. – Я ж про девушку! – И обратился к ней тоном человека, успокаивающего разбушевавшуюся жену: – Девушка, вы очень красивая, вас даже синяк и эта штука белая на голове не портят! – и совсем уж раздухарился: – Заявленице писать будем?

– Будем, – вздохнула обреченно Глашка.

Заявленице она написала, от знакомства с задержанным отказалась, и вернулись они с Колей домой и к спору о том, кому идти приглашать спасителя в гости на обед.

После клятвенных уверений Алтая, что «с глазиком все хорошо», синяка почти не видно под полусантиметровым слоем тонального крема, и сурового мужского обещания все приготовить самому – «вот прямо сейчас начну котлетки из лосятинки варганить». Кроме фирменного пирога, который Глаша под их споры успела сделать и поставила в духовку. В общем, Аглая таки решилась идти к Глебу Егоровичу Генералову.

Она дергалась ужасно! Аглая Стрельникова в жизни так не нервничала перед встречей с мужчиной! Вот вам крест!

Узнал он ее? А если нет? А если да? А она ему хоть немного нравится? А если нет?

Ручки мелко подрагивали, и она никак не могла их пристроить, они мешали, сердце стучало, как ненормальное, кровь прилила к щекам, которые горели огнем!

Ужас какой-то! Мама дорогая! Это у всех так бывает?

Но у Глаши имелся весомый и правильный повод прийти сюда, и это хоть как-то успокаивало! Мысленно перекрестившись, Аглая нажала кнопку звонка на столбике красивой кованой калитки.

Сердце совсем с ума сошло и побежало вприпрыжку черт-те куда!

Где-то в глубине участка зашелся лаем пес, судя по низкому, рыкающему голосу, родной братец Горация. Загрохотал запор, и калитка широко распахнулась.

И Глашка на миг забыла дышать!

Она увидела его как-то всего сразу, вобрала в себя это видение и замерла от радости, от восторга, от узнавания, от близости… и от всех чувств, которые за пять лет подзабыла.

Они стояли и молчали какое-то время – смотрели друг на друга!

Затем Генералов отступил, сделал приглашающий жест рукой:

– Проходите, Аглая.

Она сделала пару шагов, не слыша и не видя ничего вокруг – ни как он закрыл за ней калитку, ни как прошел вперед, повторил жест приглашения, указав на дом, что-то сказал…

Как в тумане каком-то, она двигалась, чувствуя только, как ее мелко поколачивает, и немного перевела дыхание, обнаружив себя на широкой красивой веранде. Правда, почему красивой, непонятно – ни фига Аглая не видела, только чувствовала его близкое присутствие и смотрела на мужчину всей своей жизни во все глаза.

Он стоял в паре шагов от нее и смотрел вопросительно, типа: что надо?

«Мне надо тебя! – мысленно ответила Глашка на его взгляд и спохватилась: – А что мне надо? Ах да!»

– З-здравствуйте, – запоздало проблеяла Аглая.

– Здравствуйте, – усмехнулся легонько он.

– Глеб Егорович, я хотела поблагодарить вас за спасение, – начала говорить она что-то там правильное. – За оба спасения, если вы, конечно, помните.

И вдруг вытворила то, чего совершенно от себя не ожидала: повинуясь какому-то импульсу, в полной несознанке шагнула вперед, обняла обеими руками за талию и прижалась к нему!

Он не ждал ее прихода, даже предположить такую возможность не мог. Глеб совершенно опешил! Обалдел так, как никогда в своей жизни!

И первый раз в жизни не знал, что делать!

Он работал, когда услышал звонок: от ворот в его кабинет был проведен дополнительный выход звонка. Оторвавшись от монитора, Глеб встал, потянулся, разминая затекшие мышцы, и пошел открывать.

Когда он увидел Аглаю, подумал на одно мгновение, что сейчас помрет! Сердце, как хуком, изнутри ударило в грудную клетку! В голове крутилось сразу несколько мыслей одновременно. Какая она красивая! Пожалуй, он пристукнет этого «депутата» вонючего на хрен! Ей, наверное, очень больно: и этот синяк, старательно закрашенный тональным кремом, и чуть припухший глаз!

И самое больное, тяжелое, трудное – она невеста Коли!

Вот так, все разом – как кипятком!

Он нашел в себе силы подавить, ну, не подавить, а притушить этот коктейль чувств-мыслей, ощущений и пригласить Глашу на веранду, чтобы выслушать.

Но когда она шагнула, обняла и прижалась к нему, Глеб перестал дышать, думать – замер и вдруг совершенно четко понял, что если обнимет ее в ответ, то уже не сможет остановиться! Не отпустит!

Все в клочья!

Ему станет безразлично, чья она невеста, исчезнут все правильные мысли и резоны, например, что она к нему-то испытывает! Он не сможет ее отпустить и не отпустит! Если позволит себе, разрешит ее обнять!

В доли секунды Генералов понял это и, что-то там внутри разрывая в себе, не обнял в ответ, а отстранился! Наверное, это движение стоило ему нескольких лет жизни!

Но он отстранился!

Глашка почувствовала его напряженность, холодную скованность, почувствовала, как он сделал еле уловимое движение, разъединяющее их, и шарахнулась назад!

О господи! Ему что, неприятно?!

– Извините, – пролепетала Аглая, чувствуя себя полной идиоткой и страдая его отвергнутостью.

Глаше некуда было деть руки, и она, сцепив ладони в замок, опустила их впереди – ужасный, нелепый жест, как и то, что она умудрилась сделать! Зачем она только сунулась с ним обниматься?!

– Ну… вот… – не зная, куда деться со стыда, мямлила она. – Эм-м… Да.

О господи, что ей делать?!

Делать ей хотелось сразу две вещи – бежать и плакать! Бежать со стыда и от отчаяния – этого она никогда не делала и плакать не умела! Все случается когда-нибудь первый раз.

– Да… – повторила она, пресекая трусливые порывы. – Ам-м… мы с Колей хотели пригласить вас на…

Она сделала ошибку: посмотрела ему в глаза и забыла сразу и напрочь, куда и зачем они хотели его пригласить и что надо говорить! Он смотрел на нее так, словно преодолевал в себе что-то мучительное…

– Пригласить… – спокойным тоном предложил продолжить мысль Глеб Егорович.

– Да! – повторила в третий раз Глашка и еще раз. – Да… На обед! – радостно и громко оттого, что вспомнила и немного пришла в себя, заявила она. – На торжественный обед! Поблагодарить, поговорить…

Генералов вынул одну руку из кармана брюк, чуть наклонив голову на бок, отвел от Аглаи глаза и почесал бровь…

А Глашка застонала про себя – от этого движения, немыслимо эротического, у нее все сжалось внутри, особенно во всех правильных женских местах – ей казалось, она умрет прямо здесь! Как же непередаваемо красиво он это сделал!

– Вы придете? – придушенно просипела она с надеждой.

Генералов послал мысленно все в такие далекие дали, какие только возможно – в конце-то концов, не мальчик же, – и прямо спросил о главном, мучавшем его:

– Коля ваш жених?

– Н-нет, – даже растерялась она, он увидел эту ее растерянность во взгляде. – Он мой друг. Единственный. Самый близкий. С детства, с интерната. Как брат, – пролепетала удивленная и сбитая с последнего, только что с трудом обретенного толку Аглая.

От этого тоже, пожалуй, можно помереть! От облегчения, радости, рванувшей по артериям молодой шипучей кровью, от…

Так! Стоп!

Первый раз Глеба Егоровича Генералова навестил вопрос насущный номер два! А что Аглая испытывает к нему? Благодарность? И все? Раньше такие вопросы и сомнения его не тревожили!

Да на хрен! Это его женщина! Он вспомнил тот ее взгляд в аэропорту, серо-голубые глаза, смотревшие так, словно он единственный любимый, которого судьба отрывает от нее, – обещающие, родные, самые родные и единственные глаза…

Он шагнул к ней стремительным движением, обнял еще в движении, приподнял над полом и поцеловал…

О, Господи, Господи, господи!!! Благодарю тебя!

Душой, телом, мыслями, будущим счастьем, поцелуем он соединился с ней!

Нет ничего на свете – только этот момент, только эта, ЕГО, женщина в его руках и этот выстраданный поцелуй!

Глеб Генералов понятия не имел, что столько может быть в одном поцелуе – и эротики, и обещания будущего счастья, и единения, и горечи прошлых лет, и… и жизни!

Он целовал Аглаю, как пил из божьего источника, и всем нутром, и высшим таинственным, и непонятным нам, простым смертным, чувствовал, что она разделяет с ним в одинаковой мере весь этот значимый, самый важный в их жизни, благословенный поцелуй!

Его просто вышвырнуло за пределы быта обыкновенного, как только он прижал ее к себе, как только коснулся ее губ!

Но он нашел в себе силы прервать поцелуй, откинул немного голову назад, так и не выпуская Аглаю из рук, заглянул в эти ставшие бездонными серо-голубые глаза и предупредил:

– Я не смогу тебя отпустить!

– Никогда! – сказала она тихо, глядя на него потусторонними, невероятными, счастливыми и немного грустными серо-голубыми глазищами. – Никогда не смей отпускать меня! Никогда!

Генералов застонал от чувства освобождения, любви, радости, от того, что исполнились самые смелые и невозможные обещания, – прижал ее еще крепче, вернулся в поцелуй…

И, не осознавая ничего вокруг, как-то умудрился зайти с Аглаей в дом, на дальнейшее продвижение не было ни сил, ни необходимости, и они оказались на полу и срывали друг с друга одежду, ничего не говоря, не прерывая поцелуев…

И он, уже теряя рассудок, готов был войти в нее, но в самый последний миллиметр, в предвещающую долю секунды она вдруг распахнула глаза и потребовала странным, каким-то низким голосом:

– Подожди!

Он остановился! Он был уже у ворот их одного на двоих рая, их первого, самого прекрасного соединения, но смог остановиться, только застонал болезненно, уперся лбом в ее лоб и натужно спросил:

– Ты смерти моей хочешь?

– Нет! – как-то слишком серьезно ответила она.

Взяла его обеими ладошками за голову, отодвинула от себя, заглянула в глаза так, что они слились взглядом, и сказала тоном, голосом откуда-то оттуда, где начинается и закачивается Бог:

– Я люблю тебя.

Генералов прорычал что-то горлом, сердцем и, не разрывая этот их взгляд глаза в глаза, вошел в нее!

И очутился в своем индивидуальном, личном раю!

Он не помнил весь процесс, его выкинуло, выдернуло, в тот момент, когда они оба одновременно достигли одной на двоих вершины и орали во все горло вдвоем! И куда-то летели…

И только краем сознания он скорее почувствовал, чем услышал свою последнюю мысль: «Благодарю тебя, Боже!»

Наперекор утверждениям всех ученых – медиков, химиков, психиатров и остальной заумной братии, Генералов пришел в себя первым.

Он посмотрел на Аглаю, лежавшую абсолютно расслабленно в его объятиях в полубессознательном состоянии, с божественной улыбкой на губах, и совершенно счастливо подумал: «У нас так будет всегда!»

И принялся целовать ее лицо благодарными маленькими поцелуями, пока не осознал, что лежат они на полу в прихожей. И страшно расстроился – первое соединение с любимой женщиной, и на полу!

Глеб грациозным, неуловимым движением, чувствуя себя совершенно молодым, поднялся, взял ее на руки и, не отрываясь глядя на ее счастливое лицо, перенес Аглаю на диван в гостиной.

– Почему ты решил, что Коля мой жених? – не открывая глаз, спросила она.

– Я не решил, я знал, – ответил непонятно Генералов.

Глашка открыла глаза, присмотрелась к выражению его лица и спросила:

– Откуда?

– От вашей соседки, – печально улыбнулся Глеб, не удержался, наклонился и поцеловал ее легко в губы и объяснил: – Тогда, после Египта, через полгода я пришел к тебе домой, а соседка объяснила мне, что ты с Колей и он твой жених.

– Да она дура бесконечная и сплетница! – возмутилась Глашка тому, что разлучило их на года. – Даже описать тебя не смогла, сказала, что приходил какой-то мужчина. Я и подумала, что это кто-то из спортивных чиновников!

– Ничего, – успокоил ее Глеб и поцеловал нежно, коротко в губы. – Мы же нашлись, и все теперь хорошо!

Глашка смотрела на него и чувствовала такую непривычную, странную, радостную полноту жизни! Ей казалось, что она на облаке и это облако – в раю!

– А почему ты приехала к Коле сейчас? – разделяя с ней все, даже эти ее чувства, спросил Генералов, чтобы немножко притушить их высоту обычным разговором.

– Сбежала из-под венца, – весело призналась Глашка.

– О как! – ощутимо подобрался Генералов и спросил вполне серьезно: – Я должен нервничать?

– Ну, хочешь, понервничай, – выстрелив веселыми чертиками в глазах, предложила Аглая, но тут же призналась: – Правда, повода нет как такового. Некий господин Горбонос Андрей Максимович, серьезный господин, между прочим, заместитель министра, помощник наипервейший, решил, что я подхожу ему в жены. Мои отказы игнорировал напрочь, без моего участия подал заявление в загс, все спланировал, серьезных людей на мероприятие пригласил, а невеста сбежала. – И честно покаялась: – Я сама виновата, повелась на вип-мероприятия: выставки художественные, закрытые премьеры, знакомства с интересными людьми – и как-то не заметила, что свадьба вот она. Сообразила только, когда меня его шофер привез на примерку платья. Наплела Горбоносу с три короба про благородную нищету, не соответствующую его статусу, и мотанула, пока он и его охрана не очухались, сюда, к Алтаю!

И вдруг подскочила с дивана, как реактивный снаряд:

– О господи! Алтай!

– Что случилось? – сразу сконцентрировавшись, спросил спокойно Глеб.

– Да обед же! – простонала виновато Аглая и суматошно принялась носиться вокруг в поисках своих вещей. – У меня же пирог в духовке стоит! А Коля котлеты из лося жарит и салаты готовит!

Глеб расслабился, откинулся на диванные подушки, смотрел с улыбкой на ее суматошные сборы и напомнил, усмехаясь:

– Как я понимаю, я самый важный гость на этом мероприятии?

– Ну да! – подтвердила Глашка, застегивая обнаруженный бюстгальтер. – Но пирогу глубоко безразлично, кто там главный! Его нельзя передержать в духовке!

На миг Глаша прекратила свое суматошное одевание и поиск разбросанных частей одежды и строго спросила:

– А ты идешь?

Генералов поднялся с дивана, подошел и обнял ее, легонько поцеловал в губы, не удержался и поцеловал в носик, в обиженный синюшный лоб, в веко и в синяк под глазом.

– Я попозже приду, у меня еще дела есть, – не то извинился, не то уведомил он. – Скажи мне номер сотового, я наберу, и ты запишешь мой номер.

Аглая раздобыла из кармана шортов свой телефон, сказал Генералову номер, дождалась его звонка, занесла в память и уточнила:

– Когда ты освободишься?

– Давай так, – предложил он разумный план. – Вы стол накроете и позвоните мне. Идти до вас семь минут. Так и сориентируемся, идет?

– Идет! – кивнула Аглая уже почти на бегу. – Все, все! – поцеловав его последним поцелуем, вырвалась из объятий Генералова. – Пирог же!

И убежала, он еле успел проводить ее до калитки, так стремительно девушка ломанулась спасать пирог! Генералов глупо улыбался, глядя, как его женщина бежит вниз по улице, торопясь готовить для него торжественный обед.

Ладно, час-полтора, как он понимает, у него есть. Глеб вернулся в кабинет, сел за стол, посмотрел на мониторы своих компьютеров.

Итак! Горбонос Андрей Максимович! Ну и что замминистра у нас имеет?

– Алтай! – проорала Глашка, врываясь в калитку.

– Что ты орешь? – спокойненько поинтересовался Коля, выходя на крыльцо веранды.

– Пирог! – пояснила Глашка предмет своих сильных волнений.

– Да слежу я за твоим пирогом и газ убавил, что нервничать? – успокоил подругу Алтай и с намеком как-то поинтересовался: – Я так понимаю, Глеб Егорович принял наше приглашение?

– Принял, – кивнула Глашка. – А ты котлеты пожарил?

– Обижаешь, – картинно изобразил обиду Коля. – Пацан сказал, пацан сделал! В процессе.

– Ты лучший в мире! – от полноты распирающих ее чувств объявила Аглая, поднимаясь к нему на веранду.

– А я подумал, что для тебя лучший Генерал, – усомнился Алтай.

– Коля, прости, – удрученно уведомила Аглая, – но он вне конкуренции!

– Слава те, Господи! – возликовал Алтай. – Договорились, значит!

– А ты откуда знаешь? – с большим подозрением посмотрела на него Глашка.

– Так я в бинокль подсматривал со второго этажа, как там у вас и что сладится, – на голубом глазу признался Алтай без намека на оправдание. – Дождался поцелуя и успокоился.

– Алта-а-ай! – сурово попеняла Глашка.

– А что Алтай! – возмутился ответно он. – Знаю я тебя, глаз да глаз нужен! А то запросто единственного правильного мужика до инфаркта доведешь! Я, Аглая, тебя только Генералу со спокойной душой и могу доверить! Как-то рядом других достойных не наблюдалось! А ты барышня сложная, вдруг бы взбрыкнула, вот и смотрел, мало ли, помощь понадобится вас свести! Смотрю, целуются и в дом переместились, я и порадовался, сложилось, значит!

– Сводник предательский! – обозвала Глашка.

– А ты чем-то недовольна? – ехидно поинтересовался Алтай.

– Пошли обед готовить, – вздохнула удрученно Глашка и не удержалась, кинулась другу на шею обниматься и призналась: – Я счастлива, Коль! Я так счастлива!

– Я тоже, – погладил ее по голове Алтай. – Очень счастлив за тебя, Стрелка!

Аглая заканчивала красиво и изысканно сервировать стол в летней беседке, с удовольствием разглядывая результаты своих трудов. Надо признать, с Алтаем они несколько даже переусердствовали – помимо пирога, доходившего на самом малом огне в духовке, совершенно потрясающих котлеток из лося, приготовленных Колей и втихаря от него уже попробованных Глашкой, они нарезали пару салатов невероятной вкусности, разложили на большом блюде овощи, Аглая расстаралась десертом, ждавшим своей очереди в холодильнике. И только тогда с сомнением поинтересовалась:

– Коль, а мы не перестарались?

– Нет, – заверил Алтай и загадочно проинформировал: – Будет еще один гость, вернее, гостья.

Аглая присмотрелась к выражению его лица и вопросительно-удивленно приподняла брови.

– Ну, вот я тебя с ней и познакомлю! – ответил на не озвученный ею вопрос Коля.

– Это что, серьезно? – забеспокоилась о друге Аглая.

– Вряд ли, но пока не знаю.

И в этот момент, когда все было готово и, что называется, «под парами», в калитку громко и настойчиво постучали. Гораций зашелся в лае…

А Аглая вдруг испугалась, почувствовав в позвоночнике предупреждающий холодок, и, ухватив Алтая за руку, прошептала:

– Не открывай! Спусти Горация с цепи!

– Стрелка, ты чего? – удивился ее испугу Коля.

– Не открывай! – уговаривала Глашка.

Алтай присмотрелся к ней внимательней. Он привык доверять предчувствиям Глаши, по опыту зная, что она практически никогда не ошибается. В калитку уже молотили основательно, и кто-то, издавая много шума, пытался ее перелезть.

– Иди в летнюю пристройку и не высовывайся, пока я не позову! – приказал Коля спокойно и, проследив взглядом, как она бегом понеслась к дальнему краю участка, пошел открывать.

Генералов, довольный результатами поисков и некоторыми предпринятыми профилактическими действиями, потянулся, посмотрел на часы и сильно удивился – прошло около полутора часов, а Аглая с приглашением на торжественное мероприятие не спешила.

Он с ощущением удовольствия и тепла в груди первый раз набрал номер сотового телефона Аглаи Стрельниковой, запоминая его сразу и навсегда, как «Отче наш».

После первого же гудка вызов прекратился, в трубке что-то зашуршало, и Глеб еле разобрал Глашин шепот.

– Я не могу сейчас говорить, – старательно понижая голос, сообщила она.

– Почему? – напрягся Генералов.

– Я тут прячусь, – придушенным шепотом объяснила Аглая.

– От кого? – уже приблизительно понимая, в чем дело, спросил Глеб.

– От Горбоноса и его охранников, – шептала Аглая. – Сейчас им Коля объяснит, что меня здесь нет и… – И он услышал ее громкое: – Ой! – Потом в трубке зашебуршило, и раздались короткие гудки отбоя.

Ладно. Раз сами нарвались…

Генералов, без предварительного оповещения стуком, вошел в калитку, которая оказалась открытой. Увиденная картина вполне была им предполагаемая – на веранде в кресле расположился господин с претензией, в котором сразу можно было узнать «слугу» народа, приблизительно Глебова возраста, двое бравых ребятишек держали за руки с двух сторон Алтая, а между двумя их собратьями перед господином замминистра стояла Аглая. На рассчитанно громкое появление Глеба обернулись все присутствовавшие.

«Не бойцы», – мимолетно отметил Генералов и весело заметил:

– Милая, спасать тебя от навязчивого внимания ухажеров становится, я бы даже сказал, традицией. Это, без сомнения, стимулирует и держит меня в форме, но, может, мы хотя бы некоторое время проведем поспокойнее?

– Я подумаю! – улыбалась ему счастливо Аглая.

– Аглая, что происходит? Кто это такой? – потребовал объяснений преувеличенно недовольно важный господин.

– Коля? – спросил спокойно о самочувствии Алтая Генералов.

– В порядке, – отозвался тот.

До рукоприкладства явно пока еще не дошло, его просто держали, чтобы не мешал хозяину беседовать со сбежавшей невестой.

– Молодые люди, – задушевно, с жалостью обратился Глеб к тем, кто держал Колю, – вы бы отпустили Николая Алексеевича. А то он осерчает, не дай бог.

Как у него так получалось говорить, что слышалось в его тоне такое, что парни быстренько отпустили Николая, даже шагнули в стороны от него.

Генералов кивнул, как бы одобрив их понятливость, перевел взгляд на Аглаю и позвал, как нежный муж зовет жену, чтобы показать что-то красивое:

– Дорогая, иди ко мне, – и протянул руку ей навстречу.

Аглая со счастливой улыбкой лебедью полетела на зов. Один из охранников, стоявших сбоку от нее, сунулся было ухватить Глашку за руку, не давая ей уйти. Не переставая улыбаться и не отрывая взгляда от Глеба, она сделала какой-то еле уловимый жест рукой – охранник словно налетел на препятствие, после чего протопал несколько суетливо-торопливых шагов вперед, чтобы удержать равновесие, и в крайней степени удивления уставился на пустое пространство впереди себя, где только что находилась девушка.

Коля понимающе хмыкнул.

А Глашка подлетела к любимому под его ожидающее «крыло», прижалась к его боку, обняла руками за талию. Глеб прижал ее к себе, поцеловал нежно в лоб, улыбнулся навстречу ее лучистому счастливому взгляду.

– Умница! Где научилась? – тихо спросил он.

– Потом расскажу! – пообещала Глашка.

– Аглая, вернись! – потребовал важный господин с веранды, даже задок начальственный из кресла поднял. – Мы еще не договорили!

– Как пирог? – улыбаясь нежно, спросил Генералов, не отрывая взгляда от Аглаи.

– В порядке! – смотрела на него, сияя, Глашка. – Давно испекся. А Коля такие котлеты вкуснющие приготовил! И вообще есть хочется! Все же стынет!

– Да, – согласился Глеб. – Обедать пора! Ну, мы сейчас быстренько тут закончим и за стол! – пообещал, поцеловал ее еще раз в лоб Генералов и наконец обратил свой взор и внимание на выступающую сторону.

Убрал руку с Глашиного плеча, достал из кармана брюк навороченный, еще не поступивший не то что в продажу – в производство, смартфон, совмещенный не только с компьютером, но и черт его знает еще с чем.

– Значит, господин Горбонос, Андрей Максимович, – входя в Интернет, комментировал Генералов.

Его расслабленная поза и действия были настолько спокойными, можно сказать, умиротворяющими, что сцена сильно смахивала на инсталляцию «Воскресное утро на даче». Когда хозяева, праведно ленясь, еле выбрались из постели, обнимаясь и целуясь, что-то там приготовили на обед, накрыли стол и собрались посидеть, пообедать, никуда не торопясь, пообщаться семейно в радость, а тут зашла противная соседка за солью, и надо побыстрей от нее отделаться!

– Ну, и что мы тут имеем? – мило поинтересовался Генералов, рассматривая данные на дисплее. – Ага! – обрадовался он, как ребенок конфетке. – Коммерческая недвижимость в Подмосковье. Хорошее дело, таунхаусы нынче в цене. Кондитерское предприятие, тоже неплохо, акции «Уралникеля» – совсем хорошо, доля в частной клинике пластической хирургии… А вот это мое любимое – три офшорных счета.

– По-моему, ты переигрываешь, – наклонившись к нему, шепотом заметила Аглая.

– Это я перед тобой рисуюсь, – признался Генералов, быстренько поцеловав ее в губки.

– Я и так от тебя без ума и в полной уверенности, что ты гений, – уверила, улыбаясь, Аглая.

– Да? – искренне поинтересовался Генералов и согласился: – Ну, тогда ладно!

– Кто вы такой?! – сильно занервничал Горбонос, затребовав представления личности, и побелел начальственным лицом, явно обескураженный такой осведомленностью незнакомца в его финансовых засекреченных делах.

– Поверьте, Андрей Максимович, – уверил Генералов, – лучше вам не знать. – И перешел совсем на иной тон, деловой, ровный и пугающий: – Ну, раз красоваться не надо, тогда к делу. У вас есть два варианта: первый – вы извиняетесь перед Аглаей и Николаем, компенсируете им моральные издержки и тихо отбываете восвояси. Вариант второй, сложный, – вы начинаете качать права, и к сегодняшнему вечеру… – Генералов замолчал, задумчиво посмотрел на Глашку, быстренько, многообещающе, чмокнул ее в лоб. – нет, пожалуй, к завтрашнему дню. Я на отдыхе, у меня другие более интересные занятия, так что к завтрашнему… – и перевел взгляд с Аглаи на опешившего до ступора министерского деятеля, – вы становитесь первым и единственным чиновником, живущим исключительно на зарплату, ровно до того момента, пока вас не попросят с кресла. Все.

– Ты… – приступил к устрашениям Горбонос. – Да ты хоть понимаешь, с кем связываешься?!

– Есть еще третий вариант, – перебил его Генералов таким тоном, от которого всерьез становилось страшно. – Но лучше вам о нем даже не знать! А теперь попрошу на выход, у нас праздник, и вы нам сильно мешаете. И, пожалуйста, не утруждайтесь глупыми высказываниями и угрозами, а то с ваших офшорных счетов деньги начнут уходить в неизвестном вам направлении прямо сейчас. Хотите проверить?

– Вам лучше его послушать, Андрей Максимович, – встряла Глашка и заверила: – Он это точно может сделать! И вы нам действительно мешаете.

Горбонос, стараясь сохранить достоинство по чину, побуравил взглядом мужика этого, выводы какие-то сделал, медленно спустился со ступенек веранды и прошагал мимо Генералова с Аглаей к калитке.

– Вы кое-что забыли, – ледяным тоном напомнил Глеб Егорович, – компенсацию Николаю и Аглае.

Горбонос величественно повернулся к нему, посмотрел изучающе уже с близкого расстояния и вдруг сломался под взглядом Генералова. Глашка увидела этот момент перемены в нем, когда он отчетливо осознал, что это всерьез, и испугался!

– Да, конечно, – держа из последних сил лицо, согласился Горбонос, достал чековую книжку и ручку из кармана летнего пиджака. – Какая сумма, Аглая Васильевна, может компенсировать доставленное вам неудобство?

Аглая уж и воздух в легкие набрала отказаться возмущенно от денег, но Генералов ее опередил, громко спросив у Алтая:

– Коль, ты не помнишь, сколько, Сергей Иванович говорил, рентген стоит?

Коля, расплывшись в довольной улыбке, назвал нечто невообразимое от балды, с потолка просто. Горбонос побелел лицом еще сильнее, до колера призрака предрассветного, рука дрогнула, но запрос выдержал и подписал чек на предъявителя, оторвал, протянул Аглае и поинтересовался:

– Я надеюсь, инцидент исчерпан и ваш друг не станет осуществлять свои угрозы.

– Зависит только от вашего поведения, – уверил нежненько Генералов. – Любой ваш шорох в сторону Аглаи Васильевны, или ее семьи, или Николая, сами понимаете… И еще, если чек ваш не пройдет, то мы тут подумываем сделать приличную медицинскую клинику, думаю, что финансов с ваших офшорных счетов на это нам вполне хватит.

Генералов даже не пугал, говорил столь спокойно, как о прекрасном летнем денечке, с некой ленцой и малой заинтересованностью в предмете разговора.

Господин Горбонос, неся остатки величия, насколько хватало сил, сопровождаемый охранниками, спешно покинул территорию.

– Ну что, обедать? – бодренько поинтересовался Генералов, как только за отбывшими закрылась калитка.

– И быстрее! – поддержал Алтай и поворчал: – Остывает же все!

Коля на правах хозяина налил им с Генераловым наливочки своей хваленой в рюмки, Аглае белого сухого вина в бокал, приподнял свою рюмку и провозгласил тост:

– Ну что, за очередное спасение нашей Аглаи!

Звонко чокнулись и принялись за еду. Как выяснилось, все проголодались, и какое-то время за столом слышалось только восторженное мычание при дегустации изобильного угощения.

– Ребята! – высказал восхищение Глеб. – Это потрясающе вкусно!

– Аглая Васильевна расстаралась, – довольно улыбался Коля, доливая в рюмочки. – Специально для тебя, Глеб Егорович.

– Да большую часть ты приготовил! – настаивала на справедливости Глашка.

– Очень вкусно! – примирительно уверил Генералов и спросил: – И часто ее спасать приходится?

– Да частенько, – признался Коля. – Она у нас вообще Маруся Попадайкина. Правда, справедливости ради надо заметить, что сама с ситуациями, как правило, справляется, но иногда и вмешиваться приходилось.

– Да ладно, когда это? – возмутилась Глашка, недовольная направленностью разговора.

– Напомнить? – принял «подачу» Коля. – Начиная с первого раза, когда тебе «темную» в женском клозете устроили…

Аглая шумно возразила, Коля настаивал на своей версии, и разговор неизбежно и плавно перешел к воспоминаниям интернатовского детства. Уже через пять минут все трое ухохатывались до слез, Глашка с Колей в лицах, перебивая друг друга, уточняли воспоминания, Глеб слушал, запоминал и смеялся от души красочному описанию всех предпринимаемых против Аглаи каверз.

Когда рассказы и смех немного поутихли, Генералов, иногда предпочитавший метод прямого вопроса без намекающих пассов, спросил:

– А вы никогда не переходили к более близким отношениям?

Ему требовалось знать! Эти двое были так близки, что это немного его задевало и настораживало, как любого нормального мужика. У них имелось общее прошлое, судя по их рассказам, насыщенное событиями и серьезными переделками, через которые они проходили вместе.

Ему надо было знать!

Аглая с Колей многозначительно переглянулись… и, не удержавшись, зашлись приступом смеха! Они хохотали так безудержно, что складывались пополам, утирали слезы, постанывали: «Ой, не могу!» – смотрели друг на друга, прыскали и заходились новым приступом хохота.

– Очень интересно! – глядя на них, не смог удержаться от улыбки Генералов.

– Сей-час… рас-ска-жу-у… – пообещала Глашка, еле выговаривая слова.

– Лу-лучше-е я… – сквозь смех перехватил инициативу Коля. – О-ох! – вытер он слезу с глаза.

Когда Николай победил на европейских соревнованиях и вернулся в Москву, закончив сезон, у него начался трехнедельный отпуск, совпавший с его днем рождения.

Два таких значимых в его жизни события отмечали громко, с размахом: сначала родные и близкие в ресторане – его родители и родственники, тогдашняя его девушка, Аглаины родственники и она, разумеется.

На следующий день вечером большой компанией его друзей по команде, тренера, Аглаи и Колиной девушки Лены еще громче, шумнее и пьянее – в закрытом элитном клубе.

После клуба Коля с Леной и Аглая приехали к нему домой продолжить веселье. Все трое находились уже в хорошем подпитии, но в бравурном веселье, разгоряченные спиртным и танцами, решили продолжить на дому, как водится.

Хохотали, пили, вспоминали что-то, и тут девушку Лену потянуло на философствования и психологические изыскания. Так сказать, по профилю. Дело в том, что Лена, с которой Коля жил последние полгода, была психологом по образованию и недавно устроилась на работу в одну очень крупную компанию. Ну, вот ее и «пробило».

– Дружбы между мужчиной и женщиной не может быть! Не бывает! – авторитетно заявила она на какое-то замечание Коли о том, что Аглая – его единственный друг. – За этим всегда скрывается сексуальное желание одного из них. Такая модель.

– Ну, может, ее и не бывает у других, а у нас с Глашкой есть! – возразил Коля.

– А это ты ее и себя обманываешь! – настаивала Лена. – Просто ты ее уже много лет тайно и сильно хочешь, а она относится к тебе только как к другу, и ты, боясь потерять эти ваши отношения и ее потерять, держишь свои желания и любовь при себе!

– Да что ты пургу всякую несешь? – возмутился Алтай. – Какие желания, она мне как сестра!

– А вот и неправда! – вошла полностью в свою роль назидательницы праведной психолог Леночка. – А вот зачем она с нами сюда приехала? – спросила и многозначительно запила вопрос шампанским. – Ведь понятно, что нам надо остаться одним, у нас секс впереди! А потому она поехала, что ей подсознательно требуется быть уверенной, что ты принадлежишь только ей, какие бы женщины у тебя ни были. Контроль такой, чувствует, что ты ее хочешь, и манипулирует этим. Это все подсознательные вещи!

– Лен, ты перегнула! – предупредил Алтай.

– А вот и нет!

– Знаете, – решила Аглая, – я пойду, пожалуй. Что-то мне это неинтересно стало.

– Никуда ты не пойдешь! – воинствовал Коля. – У нас еще шампанского полно! И закуси немерено! Будем отмечать!

– Это ты, Аглая, испугалась, что я тебя раскусила, – продолжила неуемная Лена.

– Все, Лен! – начал раздражаться Коля. – Поумничала, и хватит, давайте пить!

– Да я права, и вы оба это знаете! – заклинило психолога.

– Да пошла ты на хер! – взорвался Коля. – Что ты пристала! Тебя кто-то спрашивает?!

– Вот-вот! – торжествуя в своей правоте, подтвердила она. – Видишь, как тебя это раздражает! Ты и слышать ничего не хочешь…

Она бы еще много чего наверняка говорила, пока их с Колей мозг не проклевала бы своими психологическими изысканиями, но нетрезвый Николай слушать дальше не захотел, перебил, предложив два варианта: либо Лена заткнется и продолжит вместе с ними праздновать, либо пойдет домой!

Лена обиделась страшно, наговорила им напоследок кучу ерунды и покинула квартиру, демонстративно хлопнув дверью.

– Коль, догони ее, – попросила Аглая. – Пьяная же, попадет куда-нибудь!

– Эта? – с нажимом переспросил друг и отмахнулся. – Эта не попадет! Вообще она мне остофигела со своими психологическими наставлениями, даже в кровати нудить начинает после секса, совсем сдвинулась на своей работе!

Но он позвонил охраннику и попросил девушку не выпускать, вызвать ей такси и посадить в машину.

Коля и Глаша выпили еще шампанского, посмеялись над ситуацией, и, как бывает у пьяных людей, Колю вдруг резко переклинило с веселья на озадаченность:

– Стрелка, а если она права?

– В каком смысле? – не поняла Аглая.

– Ну, если у меня это… – он наморщил лоб, вспоминая определение, – ну, тайное желание? Если я тебя хочу?

– А как это желание может быть тайным? – усомнилась пьяненькая Аглая. – Либо хочешь, либо нет. Что, хочешь, но не знаешь об этом?

– А если, как Ленка говорит, я этого не понимаю? – расстроился Коля.

– Тогда надо это выяснить, – подумав, высказала «умную» мысль Глашка.

– Правильно! – обрадовался Коля легкости решения вопроса. – Давай выясним!

– Как? – заинтересовалась Глашка.

– Надо нам поцеловаться! – предложил он.

– По-настоящему? В губы? – уточнила Аглая.

– Ну да! – И поставив бокал на низкий столик у дивана, встал, протянул Глашке, сидевшей напротив в кресле, руку: – Давай вставай, пробовать будем!

– Мы же пьяные, – засомневалась в чистоте эксперимента Глашка, пробираясь между столиком и креслом к дивану и Коле.

– Так пьяным как раз секса больше хочется! – уверил он.

Глашка наконец добралась до него и встала рядом. Коля с видом исследователя внимательно ее разглядывал, склонил голову набок, примеряясь к поцелую, обнял и подтянул к себе, Аглая тоже головушку склонила, но в последний момент Алтай возмутился:

– Нет! Я так не могу! Какой-то инцест, ей-богу!

– Да, что-то не тянет! – согласилась Глашка.

Они уселись на диван, выпили еще по бокалу шампанского в мрачном молчании, и вдруг Аглаю осенило, она аж подскочила:

– Я знаю, что надо делать!

– Что? – вдохновился ее настроением Коля.

– Вставай! – потянула его вверх Глашка и, после того как он встал, объявила свою «гениальную» идею: – Надо закрыть глаза!

– Правильно! – поддержал Коля.

И они дружно зажмурились!

И принялись искать друг друга, протягивая руки вперед! Наверняка что-то у них получилось бы, но их сильно покачивало, дезориентируя в пространстве, и они разошлись как корабли в море! Коля в поисках Глашки с закрытыми глазами шагнул-качнулся вперед, ударился о край столика, не удержался и с громким матом полетел на пол!

Упал в проход между креслом и столиком, а сверху на него обрушились и сам столик, и все его содержимое – бутылки, бокалы, закуска, фрукты. Алтай мычал, матерился и пытался безуспешно выбраться.

Глашка, почему-то не открывая глаза, обеспокоенно интересуясь:

– Коля, ты где? Что с тобой? – повернулась на звуки, шаря впереди себя руками. и… зацепившись за край того же, но уже перевернутого столика коленом, полетела сверху на Колю и всю эту куча-мала!

Минут сорок они выбирались – стукаясь коленками, локтями, матерясь, ойкая, постанывая, порезали руки-ноги осколками, изгваздались с головы до ног элитной закуской, оказавшейся въедливой и вонючей!

Выбравшись, встали рядышком плечо к плечу, помолчали, постояли, разглядывая этот бардак, как над могилой товарища.

– Нет, ну не сука эта Ленка? – вздохнул Коля.

– С другой стороны, какая свадьба без порванного баяна? – философски заметила Глашка.

Коля оторвался от разглядывания разгрома, посмотрел на подругу боевую и принялся ржать:

– Стрельникова! Ты какого хрена глаза-то не открывала?

– Так договор же был! – вторила ему, ухахатываясь, Аглая. – Я ж по-честному!

– По-моему, мы идиоты! – предположил Коля, крутя головой.

– Давай никому не расскажем! – сказал Глашка.

Они часа полтора отмывались, замазывали йодом раны, заливая шампанским происшествие. И улеглись спать вдвоем в Колину кровать. И, уже засыпая, обнимая Глашку за талию, Коля сказал сонным голосом:

– Ты, Глашуня, очень сексуальная, я тебя наверняка хотел бы, если б не знал с детства и если б это была не ты!

– Ты то же все это самое, – согласилась Глашка. – Сексуальный и хотела бы! Но больше пробовать не будем! – помолчала и, уже засыпая, уточнила: – Убьемся же на фиг!

У Генералова тряслись от смеха плечи, он даже глаза прикрыл, крутил головой, прижимая веки пальцами, угорая от красочного рассказа, в лицах исполненного непосредственными участниками происшествия.

И в этот момент послышался стук в калитку и громкий «ответ» Горация на него.

Глашка тут же перестала смеяться и схватила Генералова за руку.

– Это гостья! – объяснил Коля, поднимаясь из-за стола, и пошел открывать.

– Ты чего? – нежно спросил Глеб у Аглаи, поднес ее руку к лицу и поцеловал ей пальчики.

– Испугалась почему-то, – призналась она и объяснила: – От неожиданности.

Коля вернулся к ним с симпатичной, стройной, невысокого росточка девушкой лет двадцати пяти. Представил:

– Знакомьтесь, это Инна.

Девушка поздоровалась за руку с Аглаей, как-то испуганно посмотрев на рану на ее голове, улыбнулась Генералову. Расселись, приступили ко второму заходу застолья, перекидываясь незначительными в таких случаях фразами. А девушка, стараясь делать это украдкой, все поглядывала на Глашкин залепленный лоб и синюшный глаз, но вопросов не задавала.

«Нет, – подумала Аглая, – не подходит Алтаю девушка Инна».

Как бы она на него смотрела, когда он лежал, закованный в корсет от шеи до паха, терзаемый болью так, что навсегда шрамы от зубов на губах остались, и когда надо было за ним утки выносить и не сметь раскисать, глядя на мучения друга? Нет, слабовата – смотрит на Глашу, как на жертву домашнего насилия, а спросить боится. Хотя боязливой ее не назовешь: вон как глазки Глебу строит и заигрывает, – все успевает – и с Колей пошептаться, и авансы другому мужчине сделать. Нет! Не наша девочка!

– Это Аглаю ты зовешь Стрелкой? – спрашивала Инна.

– Ее, – кивнул Коля.

– А почему?

– Она у нас девушка необыкновенная, как первые собаки-космонавтки Белка и Стрелка, – не вдаваясь в подробности, объяснил он.

– А скажи мне, Коля, – спросила Аглая, – почему тебя здесь называют прозвищем, которое я дала тебе в детстве?

– Да как-то были на охоте с мужиками, сидели у костерка и стали вспоминать свои детские прозвища и имена, вот я и признался. Так потом они меня иначе как Алтай и звать перестали.

– А кстати, – вспомнил Генералов, – ты обещала рассказать, где научилась так уходить из-под захвата.

– А тебе моя фамилия ни о чем не говорит? – улыбнулась ему загадочно Глаша.

– Да ладно! – удивленно посмотрел на нее Генералов. – Григорий Павлович Стрельников…

– Мой дедушка, – закончила за него фразу Аглая.

Она подозревала, что он должен знать. Конечно, имя деда известно в узких кругах близких к его роду занятий людей, а не широкой публике. Но, судя по тому, как двигался Генералов, по его манере держаться, подходить к человеку, да по многим, мало кому заметным и понятным мелочам, можно было предположить, что он имеет «некоторое» отношение к тем самым определенным кругам знающих.

– Ну надо же! – восхитился Генералов шуткам судьбы. – Я же несколько раз пытался попасть на его лекции, познакомиться с ним лично! Но не складывалось! Да к тому же Григорий Павлович не берет учеников, насколько мне известно.

– Не совсем так, – усмехнулся Коля.

– Ты у него учился? – совсем поразился Глеб.

– Не то чтобы учился, – пояснил Николай, – он для меня специальную систему разработал, для реабилитации. Это Григорий Павлович меня на ноги поставил.

– Да, интересно было бы с ним пообщаться, – с уважением заметил Глеб. – Мне Алексей Алексеевич советовал курс его лекций прослушать, потому что у него серьезная научная и историческая предметная база, не говоря уже о знаниях и умениях.

– Значит, ты учился у Кадочникова? – спросила Аглая провокационно.

– Да так, позанимался немного, – ушел от прямого ответа Генералов. – Ты лучше расскажи мне про Григория Павловича.

Аглая не стала настаивать и расспрашивать.

Да, про деда Гришу, наверное, пора рассказать.

Глашке было десять или одиннадцать лет, когда дедушка рассказал ей, с чего началось его увлечение, переросшее в дело всей жизни.

Ему было восемь лет, когда началась война. Он хорошо помнил уверенность взрослых в том, что врага победят за пару месяцев и погонят назад в его логово, чтобы добить окончательно. Отец, Павел Тимофеевич Стрельников, в первые же дни войны ушел на фронт, наказав маленькому Грише заботиться о матери и слушаться ее. Гриша гордился красивым статным отцом в военной форме и мог пообещать ему тогда что угодно!

Он помнил ту перемену в разговорах и настроениях взрослых, когда война стремительно и неотвратимо стала подкатываться к их городу. Началась эвакуация их завода. Паническая, торопливая. Эшелоны с беженцами останавливали, растерянных, испуганных людей ссаживали с поездов, предоставляя им добираться дальше самим как придется, переформировывали составы, загружая в них оборудование, документацию, специалистов с семьями.

Его мама работала первым секретарем партийной заводской организации и до последней минуты вместе с руководством завода занималась эвакуацией оборудования. А когда последний эшелон ушел с вокзала, оставшееся невывезенным оборудование и сам завод были заминированы, оказалось, что ей с Гришей не на чем, да уже и поздно уезжать – немец подошел к окраине города.

– Евгения Борисовна, – сказал маме строго ее заместитель, стремительно входя к ним в квартиру, – вам надо уходить. Немедленно! Вам нельзя оставаться! Вы слишком известный человек в городе!

– Да куда уходить? – устало спросила мама.

– С беженцами. Собирайтесь! – строго приказал он. – Я приехал на последней заводской машине за вами. Сколько сможете, столько и проедете. Вот, – он протянул ей записку, – это адрес моей сестры в Москве. Пробирайтесь туда. Москву не сдадут.

Мама подхватилась, начала суетливо метаться по квартире, собирая какие-то вещи, запихивать их в чемодан и узлы, расспрашивая гостя:

– А как же вы, Вадим?

– Я с саперами останусь, взрывать ведь кто-то должен, потом попробуем прорваться к своим. – И, видя ее суматошные бестолковые метания, принялся ей помогать. – Берите только теплые вещи, продукты, документы. И еще, Евгения Борисовна, старайтесь нигде не задерживаться, в городах, селениях пользуйтесь транспортом: подсаживайтесь на эшелоны, машины на дорогах и двигайтесь только в сторону Москвы!

Он их спас. Это Гриша с мамой поняли гораздо позднее, когда сами увидели зверства немецкой армии и узнали о том, что партийных работников расстреливают первыми.

А тогда на полуторке, на которую посадил их Вадим Петрович, еле пробираясь через поток беженцев на дорогах, они навсегда уезжали из города.

Полуторку их разбомбило на второй день, когда немецкий истребитель закидал бомбами и обстрелял колонну беженцев на дороге. Дальше пришлось идти пешком.

Гриша на всю жизнь запомнил первый труп, который он увидел, – на обочине лежала совсем молодая женщина, раскинув руки в стороны, с кровавой раной в груди, и смотрела в небо не видящими ничего глазами. Мама торопливо тащила его вперед, а он все оборачивался и оборачивался и смотрел на эту женщину, пока она не пропала из вида.

Немецкая армия двигалась настолько быстро, что дня через три стало очевидно, что беженцы не успеют от нее скрыться, люди сходили с основной дороги и пытались двигаться вперед проселочными путями, лесами или оседали по деревням.

Но было уже не успеть.

Люди сбивались группами и упорно шли вперед. В группе, в которой оказались Гриша с мамой, собрались человек двенадцать взрослых и десять детей. Они двигались по лесной дороге между какими-то деревнями, когда их нагнал небольшой отряд советских военных.

Семь солдат, которыми командовал молодой лейтенант. Все раненные, в почерневших от копоти и грязи гимнастерках, но в боевом строю.

– Это последняя не занятая еще дорога, – объяснил маме, негласно признанной людьми руководителем группы, лейтенант. – Все остальные дороги они уже перекрыли, задерживают всех беженцев и отправляют в ближайший городок. Если успеем пройти, то выйдем вот здесь, – он показал на карте в командирском планшете на дорогу. – Ее еще удерживают наши войска, давая возможность отступить частям. Надо идти как можно быстрей.

Они почти бежали, но сзади послышался звук моторов мотоциклов.

– Быстро с дороги, в лес! – скомандовал лейтенант.

Все в панике бросились в лес и беспорядочно, бестолково побежали, но лейтенант снова дал указания:

– Далеко не бегите, прячьтесь за деревьями, детей успокойте!

– Что вы собираетесь делать? – спросила его Евгения Борисовна.

– Посмотрим по обстановке, – неопределенно ответил он.

Два мотоцикла с колясками, в каждом по три человека, проехали мимо того места, где прятались люди, скрылись за поворотом дороги, и звук моторов затих.

Когда мотоциклы проезжали мимо, Гриша рассматривал их во все глаза: это были первые немцы, которых он увидел.

– За поворотом пост установили, – объяснил лейтенант.

– Что будем делать? – спросила мама.

Она была сосредоточенна, не позволяла себе распускаться, держалась, не поддаваясь панике, взяв добровольно на себя ответственность за людей. Гриша очень ею гордился и тем, что этот уставший лейтенант обращался к матери с большим уважением.

– Надо их пост снять, иначе не пройдем. Сзади за ними наверняка едут грузовики собирать всех задержанных. Людей много через леса пробирается: и солдаты, и беженцы.

– Как вы их снимете, Васенька? – расстроилась мама, назвав лейтенанта по имени. – Они вооружены, у них и пулеметы есть, а у вас одна винтовка с двумя патронами да пистолет.

– Вы стрелять умеете, Евгения Борисовна? – спросил лейтенант.

– Умею, – кивнула мама.

– Пойдете со мной.

Он отдал распоряжения солдатам и беженцам, и они с мамой, пригибаясь и прячась за кустами, пошли через лес. Гришка увязался за ними, ну а как же! Мама попыталась его отослать назад, но лейтенант Вася сказал: пусть идет с нами – если потребуется людей позвать, он быстрее до них добежит, а если вам придется бежать, то лучше, чтобы вы были вместе.

На повороте дороги стоял один мотоцикл, в котором сидел один немец, двое других стояли в паре метров от него, о чем-то громко разговаривая и посмеиваясь. Второй мотоцикл находился метрах в десяти впереди от первого, и все трое немцев так и сидели в нем. Лейтенант долго что-то рассматривал – и немцев, и дорогу, и лес рядом, потом передал маме свой пистолет:

– Стрелять в крайнем случае, Евгения Борисовна, если не будет иного выхода. Шуметь нельзя. – Он объяснял и снимал с себя портупею и гимнастерку, положил их на землю рядом с Гришкой, потрепал мальчика по волосам и дал последние инструкции: – Цельтесь в водителя. Если у меня ничего не получится, уходите. Берите людей и бегите лесом, держитесь левее по направлению к той дороге.

И он скрылся между деревьев. Мама легла, устроилась поудобней, чтобы лучше видеть немца, взяла пистолет двумя руками и прицелилась в водителя. Гришка смотрел, восторженно затаив дыхание, по-мальчишески ожидая героической войнушки, в которой наши всегда побеждают, но ничего не происходило какое-то время.

Потом вдруг один из стоявших немцев замолчал и начал падать, а второй стал оборачиваться, удивленно куда-то глядя, но повернуться не успел и тоже начал падать. Они еще не рухнули на землю, а стремительная тень метнулась к водителю мотоцикла. Немец как раз разворачивался посмотреть, почему его друзья замолчали. Повернуться до конца он тоже не успел – его голова как-то странно дернулась, и он лег щекой на руль.

Немцы, находившиеся на втором мотоцикле, принялись окликать своих товарищей, удивившись, что они там делают, почему решили прилечь отдохнуть. Фрицы еще шутили, что-то выкрикивали, один выбрался из коляски и пошел к лежащим, провожаемый шуточками. Неожиданно тот, что сидел за водителем, куда-то исчез. Тень метнулась, водитель замолчал на полуслове и уткнулся в руль, а тот немец, что шел вперед, стал поворачиваться к ним, но не успел – тень добралась и до него в тот момент, когда фриц уже вскинул автомат, что-то поняв. Нажать на курок он не успел – тяжело завалился назад и рухнул на спину на пыльную дорогу.

– Евгения Борисовна, быстрей! – прокричала тень, оказываясь лейтенантом Васей.

Гришка с мамой выскочили из кустов, прихватив вещи лейтенанта.

– Снимайте с них оружие и тащите в кусты! – распорядился он.

Втроем они быстро разоружили солдат, Гришка даже не испугался, что они мертвые, ему казалось, что это большие куклы, тем более на них не было крови – словно люди просто заснули. Лейтенант Вася закатил один мотоцикл с дороги в кусты, а на втором они вернулись к своим товарищам, ждавшим их в лесу.

Потом все долго добирались до нужной дороги. Дети не плакали, взрослые были собранны и мрачны и уже падали от усталости, но они все-таки успели к самому отходу войск. Когда беженцы прощались с Васей, Гришка, восторженно глядя на него, спросил:

– А как это вы их всех?

– Есть такая борьба, – объяснил совсем непонятно Вася, – меня дед учил, его – его дед, а того его дед, старинная русская борьба. Как называется, не знаю, вот ты вырастешь и узнаешь, как она называется и как ею владеть. Это тебе такое задание, Григорий, будет. Договорились?

– Договорились! – торжественно пообещал Гришка.

Лейтенанта Васю он больше никогда не видел, но обещание помнил и сдержал, перевыполнив десятикратно.

До Москвы Гриша с мамой добрались только через месяц. Страшный месяц, прожив который Гриша перестал быть маленьким мальчиком, а стал маленьким мужчиной.

Они осели в Москве, да так в ней и остались, к концу войны маму назначили на какой-то важный объект, выделили жилье – большую комнату в коммуналке – и с работы уже не отпустили. Отец Григория, Павел Тимофеевич, погиб, а мама замуж больше никогда не выходила.

Еще учась в школе, Гриша начал собирать сведения о старинной русской традиционной борьбе, записался в специальный кружок углубленного изучения истории, стал ходить в спортивную секцию, да только столкнулся с полным отсутствием информации по предмету.

Поэтому и выбрал историко-архивный факультет. Там же и познакомился с будущей женой Ниночкой. Нина Владимировна после окончания университета стала архивистом в Ленинской библиотеке, где и проработала всю жизнь.

А Григорий Павлович поступил в аспирантуру, к тому времени скопив кое-какой материал по русским боевым искусствам, столкнувшись с одной значительной проблемой – практически полным отсутствием исторических документов и упоминаний об этом.

И начались его научные поездки по архивам городов и весей всей страны. Он собрал множество интересных документов, фактов, записей и упоминаний, но основная проблема осталась – отсутствие детального описания техник древних систем боя.

В десятом столетии царь официально запретил указом кулачные бои, вполне вероятно, что тогда и были изъяты и пропали навсегда описания приемов и техник различных боев. Находились только достаточно общие сведения о кулачном бое, борьбе всхватку, борьбе невсхватку, сцепке-свалке и драке «на любки», в основном с описанием самих праздников и обычаев народных гуляний, во время которых и проводились соревнования по борьбе.

Но кое-что все же удалось найти, почерпнув из рассказов старожилов, в той самой последовательности передачи – от прадедов деду, от него отцу. Хранимые в сибирских деревнях как семейные реликвии изображения боя, еще на бересте или вырезанные на деревянных табличках. Сами носители старинных знаний, уж деды седые, кое-что показали Григорию Павловичу на деле.

Крупицы, по которым он долгие годы складывал, как золотой песочек в кошель, эти знания, систематизируя, обучаясь сам. Просиживал в архивах, находил в летописях и документах, казалось бы, совершенно не относящихся к сфере его интересов, упоминания и даже единичные рисунки, изображающие ведение боя.

Как, например, в одной старинной летописи в Псковском архитектурно-историческом музее, в архиве, дед обнаружил запечатленный писарем рассказ, как князь устроил показательный бой своего богатыря против знаменитого бойца заезжего – важного татарского бая, и описание боя подробное, и даже несколько рисунков. Наш-то победил! Вот и запечатлел летописец от гордости.

Григорий Павлович не только искал сведения, но и сам стал заниматься, не столько восстанавливая утраченные традиции, сколько пытаясь их сохранить, систематизировать.

Аглая помнила их долгие разговоры об истории России, об утраченном и специально уничтоженном ее наследии. О том, что сто семнадцать лет от основания в России Академии наук в тысяча семьсот двадцать четвертом году ею руководили и работали в ней только немцы, исключение составляли всего трое русских. И немцы имели все эти сто семнадцать лет полный и бесконтрольный доступ ко всем архивам, библиотекам, летописям и вот кроили их по своему усмотрению!

– Ты попробуй посмотри, какие у нас основные труды по истории, по древней истории? – негодовал дед. – Немецкие! Ломоносовские труды и изыскания исчезли сразу после его смерти. А почему? Потому что он истинную историческую картину знал и факты и документы имел о том, насколько сильна, развита и цивилизованна была Россия! А Европе, что в те времена, такая правда как кость в горле, что сейчас, ох как невыгодно, чтобы мы в своем самосознании, гордости патриотической были. Вот немцы и прививали нам столетиями мысль о нашей дикости. Какие там варяги! Русичи в страхе всех соседей держали до Константинополя, Фракии и Македонии! Сильны были и организованны! А если по силе, умениям, ловкости и боевым навыкам сравнивать старинного русского война и нынешних, даже самых обученных и передовых бойцов и спортсменов, то они покажутся первоклассниками рядом со своими предками. Не сравнить! И богатырем называли не единичного, выдающегося силой и умениями воина, а всех воинов-русичей, и не без основания.

Стрельников нашел редкие упоминания и о бесконтактном бое, или, как писалось, «бес касания тула и чела». И заинтересовался, увлекся всерьез. И по аналогии со старинными традициями боевых искусств других народов, находя общие основы – «вхождение в плоскость удара», «выведение из равновесия», «течение движения через тело» и многое другое, освоил и стал развивать.

Григорий Павлович, человек, невероятно увлеченный своим делом, подвижник, можно сказать, но не прикладник – учеников не брал, хоть и просились многие, отговариваясь тем, что он не мастер и не учитель, а научный собиратель и хранитель архива. То, что он сам уже много лет владел искусством бесконтактного боя и русскими видами борьбы, дед объяснял обязанностью ученого проверить на практике предмет, который изучаешь.

Он не раз встречался и общался с Кадочниковым Алексеем Алексеевичем, который разработал свою систему бесконтактного боя, и глубоко уважал его, многому и сам у него подучившись, например, определенному выстраиванию психики и физики-химии тела.

Написал несколько научных трудов, массу статей, ездил с лекциями по стране, рассказывая о русских старинных техниках ведения боя, которые удалось частично восстановить. Популяризируя не только искусство боя, но и саму историю Руси.

Глашку дед попытался обучать, но, поняв, что она по-другому мыслит и воспринимает мир и ощущает пространство, не стал настаивать, посоветовав:

– Если что, ты лучшая бегунья в стране – беги!

Но таки научил и довел до рефлекса три позиции: уход от захвата за руку, уход от захвата сзади локтем за шею, уход от прямого удара. А в остальном совет тот же – беги!

Дедуля у нее был о-го-го! Красавец и умница!

Как-то не по официальной статистике, утверждающей, что в нашей стране женщины живут дольше мужчин, у Аглаи умерли обе бабушки, а дедушки остались.

Нина Владимировна скончалась от обширного инфаркта. И вроде причины не имелось, ничего страшного и тяжелого в семье и жизни не происходило, а ее вдруг прихватило, и когда приехала «Скорая», было уже поздно.

А через год умерла Ирина Юрьевна. Тут история потяжелей – от быстротечного рака желудка. Дед Федор за ней ухаживал до самой ее смерти и запил потом с горя. Но их с бабушкой подруга и соседка по дому взялась его обихаживать, вывела из запоя, они стали жить вместе, а через два года так и вообще поженились.

А Аглая с дедом Гришей живут вместе уже больше семи лет после смерти бабушки. Она его все пытала:

– Дед, ты ж такой красавец, молодой, чего ты не женишься?

– Так не встречу такую же красавицу, как моя Ниночка, а страшненькие мне не нужны! – посмеивается хитро дед.

– Да, уникальный человек! – с большим уважением сказал Генералов.

– Я только не поняла, что же это такое – бесконтактный бой? – спросила Инна.

– Это когда руки о мордасы вражеские не пачкают, – пояснил, хохотнув, Алтай.

– Слушайте! – спохватилась Глашка. – Мы же про десерт забыли! А там такая вкуснота, мы с Алтаем пробовали!

Действительно, засиделись. Все, не сговариваясь, поднялись с мест, принялись убирать остатки пиршества и посуду, перенося из беседки в дом, в кухню, громко переговариваясь, обсуждая рассказ Аглаи о любимом дедушке и его непростой истории.

Стемнело совсем, решили чаевничать на веранде.

Мирно, по-дачному попивали чаек, ели вкусный десерт, наблюдая за догорающими сумерками и переговариваясь тихими голосами, чтобы не спугнуть умиротворение.

– Ну что, Глашенька, пошли домой? – как-то обыденно, по-семейному спросил Генералов у Аглаи.

Над столом повисла тишина. Молчание затягивалось безответным напряжением.

И тут у Аглаи зазвонил телефон, она быстренько достала трубку из кармана и, не глядя на определитель, ответила:

– Да!

– Ну, как ты там, Аглаюшка? – спросил Григорий Павлович.

– Я тут, дедушка, хорошо! – бодро отрапортовала Глашка.

– А Коля как?

– Коля тоже очень хорошо! – уверила она.

– Ты чего не звонишь? – не торопился верить бодрости оптимистичной внучки Григорий Павлович.

– Да увлеклась тут знакомством с местными достопримечательностями! – ответила она и посмотрела на Генералова, на что тот скептически и многозначительно приподнял одну бровь. – Рисовать хочется страшно, а я все дома оставила: и мольберт, и краски.

– Так съезди, купи, – посоветовал дед и предложил неожиданно: – Или, хочешь, я приеду и привезу?

Глашка растерялась! Это было бы здорово, если бы он приехал, но ее «красота» напугала бы деда, да и Генералов… и она…. И как все это объяснять?

– Да зачем тебе тащиться в такую даль? – спросила торопливо Аглая.

Коля хмыкнул понимающе-многозначительно, а Глеб насторожился, как раз не понимая ее легкой нервозности. Аглая успела и Алтаю кулак показать, и Генералову объяснить ситуацию, ткнув пальцем в белую нашлепку у себя на лбу. А, ну да – расслабился он – действительно незачем расстраивать пожилого человека!

– Аглая! – строго сказал дед. – Не дури мне голову! Что у тебя там происходит?

Он слишком хорошо ее знал и по полутонам в голосе мог определить, что с внучкой не все в порядке и у нее проблемы.

– Там у вас что, этот министришка объявился? – совсем разволновался дед.

– Ну что ты беспокоишься! – подобралась Глашка, зная, что дед, он такой: и слушать не станет, возьмет и приедет спасать-выручать! – Честное-пречестное, у меня все в полном порядке! Хочешь, Колю тебе дам, он подтвердит! – И она сунула трубку Коле, сделав страшные глаза.

– Здравствуйте, Григорий Павлович, – поздоровался Алтай, выслушал встречное приветствие, посмотрел на Глашку и отрапортовал: – С ней действительно все теперь в полном порядке. Ее ударил скутер по голове, когда она плавала, ничего страшного: царапины, синяк, легкое сотрясение, потом Глаша влюбилась, потом приезжал брошенный жених, но ее новый избранник быстро и грамотно с ним разобрался, у замминистра теперь претензий к Аглае нет, и имя ее он постарается забыть как можно скорее. Потом мы вкусно, торжественно обедали, сейчас чай пьем, и мужчина приглашает вашу внучку на свидание с продолжением.

Глашка задохнулась от возмущения и попыталась через стол дотянуться и вырвать трубку у Коли, Алтай увернулся, отстраняя ее руку, слушая, что ему говорит Григорий Павлович. Генералов, прикрыв глаза рукой, беззвучно хохотал, сотрясаясь всем телом, девушка Инна смотрела на них троих поочередно совершенно потрясенным взглядом.

– Конечно, Григорий Павлович! – радовался Николай. – Приезжайте, ждем! Очень рады будем! Приезжайте с другом! Встречу, а как же!

Снова выслушал, что говорит дед Гриша, и со всей серьезностью уверил:

– Достойный, я ручаюсь! Вам понравится! – посмотрел на Глашку, улыбаясь совершенно бесстыдно. – Передам обязательно! До свидания, Григорий Павлович! Ждем! – и нажал отбой.

– Убью! – кровожадно пообещала Глашка.

– А то ты деда своего не знаешь! – смеясь, оправдывался Коля, отдавая ей телефон. – Так мы хоть знаем, что он прибудет, а то бы завтра примчался без предупреждения! Он же по твоему блеянию сразу просекает, что у тебя проблемы! Всегда!

– Что ты там нес! – возмущалась беспредельно Глашка. – «Свидание с продолжением»!

– О! – возрадовался Коля. – А это единственное, что в моей речи тебе не понравилось? Кстати, Григорий Павлович сказал, чтобы ты на свидание шла!

– Так и сказал? – опешила Глашка, забыв возмущаться.

– Сказал: ну, раз мужчина достойный и влюбилась, то пусть идет, тем более с продолжением!

Глашка посмотрела на Колю изучающе и вдруг расхохоталась от души!

– Он мог! – смеялась она. – Дед, он как что скажет!

– А вы всегда так общаетесь? – осторожно спросила Инна, о которой все забыли. – Вы же вроде друзья, а ты ее сдал?

– Все, Глашенька, пошли домой, тем более дедушка благословил, – поднялся с места, продолжая посмеиваться, Генералов и протянул ей приглашающе ладонь.

Глаша вложила свою ладошку в его, поднялась, как-то сразу позабыв о повисшем безответно вопросе ничего не понявшей про них девушки Инны.

– Мы пойдем, – оповестил Генералов остающихся и, пропуская Аглаю вперед, к лестнице, наклонившись, шепнул ей на ухо, когда она проходила мимо него: – У тебя есть реальная возможность поизучать эту местную достопримечательность поподробней!

Они никуда не спешили. И в этом было что-то такое запредельно прекрасное – в неторопливой нежности поцелуев, тихом шепоте милых ласковых слов, в почувствованных каждым миллиметром кожи ласках. И в стремительном соединении, похожем на забытье, отсекающем весь окружающий мир от них двоих! И в долгом расслабленном бессильном «после», не разъединяя рук и объятий.

Ночь любви! Великий божественный подарок влюбленным!

Как много познается и создается в ней! Они творили свою первую ночь любви, растворяясь друг в друге и открывая себя заново!

Небо светлело предрассветным напоминанием, птицы громко щебетали, посылая им двоим свои песни через распахнутые балконные двери спальни, они лежали обессиленные, друг к другу лицами, но невозможно было спать – так звенела в них эта ночь и их познание телом и душой друг друга.

– Ты художник? – тихо спросил Глеб, поглаживая Аглаю по спинке.

– Наверное, – плавилась она под его рукой, лениво-тихо выговаривая слова. – Я окончила Суриковский, поболталась свободным художником по разным работам, потом поработала в большой рекламной фирме, последние пять лет преподаю деткам в школе искусство рисования и поделочное искусство. – Она вдруг оживилась, немного отодвинулась от Глеба, чтобы лучше видеть его лицо, глаза загорелись. – Ты знаешь, какие у меня детки талантливые занимаются! Прекрасные детки, все одаренные!

– У нас здесь тоже много детей живет, – уверил Глеб. – Здесь школа хорошая, современная. Этот поселок очень необычен, и люди в нем живут интересные, непростые.

– Про вашу Метель я слышу с первой минуты моего приезда, и все рассказывают, какая она необычная, мистическая. Мне даже легенду о ее появлении рассказал ваш краевед!

– Библиотека, что ли? – улыбнулся Генералов. – Это он тебя сюда вез?

Аглая кивнула. Она насмотреться не могла на этого мужчину и все улыбалась.

– Библиотека у нас известный мужик, влюбленный в эти места и знающий про них больше всех, – заметил Глеб и вернулся к прежней теме разговора: – Так все-таки ты преподаватель или художница?

– Художники – это мои родители, – пояснила Аглая. – Вот они настоящие! В молодости объездили всю страну, где только не побывали! У папы две книги-альбома вышло с их рисунками, портретами, рассказами, очень интересные, и два альбома общих работ они с мамой выпустили. Сейчас в Кении рисуют, у них кенийский период. Вот они на всю голову художники. А я так, немножко, правда, их друзья устроили две небольшие выставки моих рисунков и офортов, не знаю, как другим, а я эти свои работы очень люблю.

– Покажешь? – улыбался Генералов.

– Ну а как же! И очень хочется здесь порисовать, тут такая красота сказочная!

– Обязательно порисуешь, покажу тебе самые красивые места и обещаю, пока ты рисуешь, не мешать! – Не удержавшись, он притянул ее к себе и поцеловал в губы.

– А чем ты занимаешься? – спросила Аглая, снова немного отодвигаясь от него, чтобы лучше видеть.

– Я финансовый консультант, – скупо отозвался Генералов.

Глашка присмотрелась к нему, почувствовав, что он немного напрягся. Она сейчас все про него чувствовала, как чуткий радарчик.

– Ты сдвинул брови, – тихо сказала она и погладила, еле касаясь кончиками пальцев, морщинку между его бровей и его губы, – и немного сжал губы. Это закрытая тема? Для всех? Или ты только женщинам не рассказываешь о своей работе?

Генералов, напрягшийся было по многолетней привычке, мгновенно расслабился от ее прикосновений, от тихого, немного сочувственного голоса, вызвавшего волну нежности, прокатившуюся по его телу.

– Да ничего интересного, Глашенька, рутинная финансовая работа. – Он принялся снова ее нежно и медленно поглаживать.

– Ну, не расстраивайся, – гладила его пальчиками по лицу Глашка, уговаривая, как ребенка. – Я же не догадывалась, что простым финансовым консультантам требуется знание арабского языка, владение боевыми искусствами, вплоть до бесконтактного боя, и умение весело и непосредственно уходить из-под обзора камер наблюдения.

Сначала Генералов опешил, да так, что и гладить ее перестал, и дышать позабыл, потом выдохнул и легко рассмеялся. Притянул Глашку к себе, поцеловал, прижал ее голову к своей груди, уткнулся подбородком в ее макушку, с удовольствием вдохнул поглубже ее запах.

– У меня есть строгое правило, – начал объяснять он, – я ничего никогда не рассказываю о своей работе, и ты угадала – особенно женщинам.

– Все бывает когда-то первый раз, – заметила философски Глаша, прижимаясь к нему. – А правила на то и придумываются, чтобы их менять.

– Как, например, делаешь это ты, – заметил он. – Как я понял, окончив спортивный интернат, и с большими достижениями, ты пошла учиться на художника, вместо того чтобы стать олимпийской чемпионкой?

– Это тебе лучше Алтая спросить, у него на эту тему целая теория есть, – посоветовала Глашка.

– Спрошу обязательно, и не только про это, – пообещал Генералов. – Мне про тебя все хочется знать, а ты девушка скромная, много не расскажешь.

– Вот мы какая парочка, – вздохнула Глашка по-старушечьи, – такие скромные, о себе не рассказываем! Стесня-я-яемся.

– Идем! – неожиданно решительно стал выбираться из постели Генералов. – Я тебе что-то покажу!

Он привел Аглаю в свою святая святых – в кабинет. Глашка от потрясения, позабыв обо всем, даже рот приоткрыла!

Два огромных процессора, плоских больших монитора, по которым в режиме онлайн шла трансляция новостей из каких-то арабских стран, два ноутбука, один включен, и на его экране мелькали какие-то цифры. Две небольшие плазмы на стене. Принтеры, два факса, еще какая-то совсем ей незнакомая навороченная техника.

– Вот это моя работа, – сказал Генералов, наблюдая за ее реакцией.

– Финансовая? – уточнила Глашка, рассматривая технику.

– Финансовая, – подтвердил он и пояснил: – Любые финансы неразрывно связанны с политикой, с климатическими аномалиями, с катастрофами, со всей остальной жизнью.

– А арабская особенно, – подсказала Аглая, кивнув согласно.

– Любая, – ответил Глеб, наклонился над столом, уже что-то там просматривая на экранах, пробежавшись пальцами по клавиатуре. – Я специализируюсь по Ближнему Востоку и всем арабским территориям.

– А зачем это работает, когда тебя нет? – указав жестом на включенные экраны, спросила Аглая.

– Там запущены специальные программы, которые отбирают в сжатом виде основные важные события по ключевым словам, именам. Я просматриваю подборку, и если нахожу что-то важное, изучаю уже расширенно. А там, – Глеб указал на экран ноутбука, – такая же приблизительно программа, но отслеживающая основные колебания рыночных котировок и данных.

– То есть, если я правильно поняла, ты консультируешь фирмы по финансовым сделкам с арабами?

– Правильно поняла, – устроившись в удобном кожаном кресле, притянув Глашку и усадив к себе на колени, подтвердил Генералов. – Консультирую и обеспечиваю безопасность этих сделок.

– Только коммерческие фирмы или государственные дела тоже?

Генералов тяжко вздохнул. Нелегко это – менять на ходу сразу свои правила не посвящать никого в свою работу.

– Иногда я выполняю просьбы правительства и помогаю в делах.

Аглая помолчала, задумавшись, смотрела на экран, где передавали репортаж из какой-то ближневосточной страны и араб-репортер что-то быстро-быстро говорил на непонятном языке. Глеб не мешал ей думать, понимал, что многое сейчас для них обоих зависит от того, что Глаша скажет и как поймет и примет реалии его жизни. Он даже дыхание затаил.

– Я понимаю, Глеб, честное слово! – отчего-то печально заговорила Аглая. – Режим секретности всего, чем ты занимаешься, коммерческая и государственная тайна. – Она взяла в ладошки его лицо, приподняла, заглянула ему в глаза и попросила: – Но, пожалуйста, всегда говори мне, куда ты уезжаешь и, хоть приблизительно, как надолго. И расскажи о себе, о своей жизни, как ты выбрал такую профессию, где учился – все, что можно рассказать. И про прошлые дела, пусть без конкретных названий и имен. Про все свои сложности, про удачи и невезения, про победы и поражения. Пожалуйста. Мне это очень важно. Очень!

Глеб мимолетно подумал, что с этой девочкой он, наверное, научится плакать!

Он притянул ее к себе, наклонил голову и поцеловал долгим благодарным и невероятно чувственным поцелуем – за счастье, которое она уже подарила, и за то, что еще подарит ему, за настоящее понимание, за ее любовь, врученную ему, без каких-либо расчетов и ожиданий, без всяких условий – чисто и просто! Он оторвался от нее, посмотрел в затуманенные от поцелуя глаза.

– Я тебя люблю, – поделился переживаниями со своей единственной женщиной Глеб Генералов.

– Люблю тебя, – эхом его души отозвалась Аглая, не отрывая от него взгляда.

И вдруг что-то изменилось в ее глазах – проскочил какой-то чертенок, она улыбнулась, спасая их обоих от слишком звенящих высот, куда они поднялись.

– Это очень удобное кресло, – лукаво заметила она, переместилась у него на коленях, поерзала с ощутимым намеком. – Может, освоим его не только в рабочих целях?

– Дорогая, – растекся улыбкой Генералов, – я, понятное дело, гусар, но все-таки уже не юноша. Тебе придется быть со мной понежнее.

– Обещаю, – прошептала в миллиметре от его губ Аглая.

Нежнее у них обоих получилось только первые минут пять, а потом они словно сорвались – торопились соединиться, слиться в единое целое, что-то неосознанно говорили друг другу, шептали, обещали…

И в тот момент, когда они вдвоем влетели на свою вершину, над поселком поплыл колокольный звон заутренней…

Глашка так и заснула у него на коленях. Глеб осторожно, чтобы не разбудить, поднял ее на руки, отнес на второй этаж в спальню, уложил на кровать, лег сам, обнял свою обретенную женщину и провалился в сон.

Обедали они у Коли втроем. На вчерашнем пиршестве им не удалось съесть и половины приготовленного, подтверждая предположение «перестарались», зато ненужность готовить что-то в данный момент обрадовала их сегодня. Все трое пребывали в столь расслабленном состоянии приятной усталости и лени, что делать лишние движения не то что не хотелось, а категорически не рекомендовалось.

Девушка Инна уже уехала, что порадовало всех, даже Колю. А может, не «даже», а в первую очередь! Не хотелось никакой вынужденной искусственности, напряжения, необходимости что-то кому-то объяснять… Ой, да всем понятно – напряг, одним словом, рядом с человеком, который не чувствует, не понимает этих людей, вопросы глупые задает и вообще сковывает своим присутствием.

Они втроем накрыли стол в летней беседке, на вопрос Алтая, приподнявшего бутылочку наливочки: «Усугубим?» – Аглая живенько поинтересовалась:

– А дед тебе звонил? Приедет?

– Звонил, приедет завтра, – ответил Коля. – Тебя решил тактично не тревожить, и у них там с другом какие-то дачные дела имеются.

– Ну, раз никому за руль не надо, – вынес вердикт Генералов, – можно. Но лучше винца легкого, холодненького. Мы с Аглаей предусмотрительно захватили.

И такие это были задушевные посиделки!

Вид из беседки открывался совершенно сказочный: на крайние дома поселка, и дальше за холмами темнели леса, поля, просматривался небольшой участок речки – тишина, лишь стрекотание кузнечиков, еле слышный детский смех и гомон, долетающий с реки, шелест листвы в кронах деревьев!

И такое чувство, что трогаешь неспешное счастье руками, вдыхаешь его в себя и чувствуешь его вкус.

Но Коля неожиданным вопросом разбил эту умиротворенную расслабленность:

– Может, расскажете наконец, что там у вас произошло тогда в Египте?

– А что тебе Аглая рассказывала? – спросил осторожно Генералов.

– От нее подробностей дождешься! – проворчал Коля. – Прилетела на пятый день отъезда, что-то промямлила невнятное, что и отдых такой ей надоел, и ее напарница, с которой она ездила, умудрилась с местной полицией попасть в непонятки, вот она и уехала. Я тогда на сборах был, к чемпионату готовился, все, что смог, из нее по телефону вытащить, это что пришлось быстро сматываться и ей помог неизвестный русский мужик! А потом у меня… ну, сами знаете. Только через полгода мы вернулись с ней к этому разговору. И Глашуня призналась, что запала на тебя, Глеб Егорович, и как ты ей помог, но без деталей.

– Запала, говоришь? – довольно уточнил Генералов, притягивая к себе Глашку и нежно целуя в лоб у нашлепки марлевой.

– Ну, так расскажете? – настаивал Алтай.

– Давай, Аглая Васильевна, начни с предыстории происшествия, – предложил Глеб.

– А все просто, – приступила к изложению Глашка. – Слушать надо свою интуицию! Вот как я не хотела ехать в этот Египет! Но уговорили, расписали красоты и прелести курорта. Да и почти халявной ценой путевки, грешна, соблазнилась. А сколько платит жадный, все в курсе.

Они рассказали все Алтаю. Вспоминая, переживая заново те события, Аглая начала, Генералов подключился по ходу рассказа с объяснением своей роли и видения ситуации, а в конце спросил Глашку:

– А Катя-то эта смогла уехать?

– Нет, – расстроилась Аглая, понимая, что придется рассказать еще и об этом…

Через три дня после возвращения Аглаи в Москву ей позвонила мама Кати.

– Здравствуйте, Аглая, – услышала она в трубке незнакомый, измученный женский голос. – Меня зовут Елена Петровна, я мама Кати Куницыной. Мне дали номер вашего телефона на работе. Аглая, вы же с Катенькой отдыхали, как это могло случиться?

– Что могло случиться, Елена Петровна? – уже предполагая, что услышит, спросила Аглая.

– А разве вы не знаете? – удивилась женщина.

– Нет, – почти не соврала Глаша.

– Ну, как же! Вы же с ней там были!

– Елена Петровна, дело в том, что по семейным обстоятельствам мне пришлось срочно уехать с курорта на пятый день, а Катя осталась. Что у нее случилось?

– Катенька пропала без вести! – заплакала женщина.

– Как? – спросила Глашка строго.

– Мне объяснили, что ее вещи и документы остались в номере, а полотенце, тапочки, очки солнцезащитные и шляпу нашли на шезлонге, на пляже. Служащие отеля только на второй день обратили внимание, что вещи лежат там и никто их не забирает. Вызвали полицию, начали поиски и поняли, что пропала туристка. Говорят, утонула, но найти пока не могут. Как это могло произойти, Аглая? – разрыдалась женщина.

А вот так! Вот так! Твою мать!

Черт возьми, Глеб Егорович, ее добровольный спаситель, оказался абсолютно, до мелочей, прав в своем прогнозе! Все именно так, как он предполагал!

Ну конечно! Чего проще – утонул человек, и все! Мало, что ли, дурных пьяных туристов тонет на этих курортах?! Да полно! Напьются до соплей, и в кураж шалопутный! Такое ощущение, что дома у россиян сухой закон, вот только на курортах и отрываются за весь год! А то, что Куницына отрывалась там по полной, как и было самой Катей заявлено в программе отдыха, знали все: и туристы в отеле, и обсуживающий персонал!

Катя, Катя! Ну как же так?! Значит, не смогла сбежать, не сообразила!

Глашка посочувствовала Елене Петровне, подбодрила – может, еще найдется! Ну, мало ли, может, вещи на пляже забыла, а сама гуляет с кем-нибудь или еще чего…

Еще чего Куницына делает, скорее всего, и не по собственной воле!

Следующим спрашивающим о Кате Куницыной стал следователь прокуратуры, куда вызвали Аглаю дать показания. Глаша повторила то, что говорила уже Катиной маме, – мол, семейные обстоятельства, пришлось прервать отпуск и уехать в Москву. Катерину видела живой и здоровой, когда уезжала.

Эту же версию пришлось убедительно излагать на работе, объясняя всем любопытствующим про свой отъезд, про Катин веселый отдых. Она понимала, чувствовала, что нельзя рассказывать о своих подозрениях, об этом Ахмеде, о скандале, о своем бегстве и уж тем более о загадочном спасителе.

Но терзалась сомнениями – а вдруг, если она расскажет, Кате смогут помочь? Проведут расследование, найдут этот притон, допросят Ахмеда – ну, вдруг поможет?

Но останавливала себя, стараясь сохранить хладнокровие и мыслить логически, – как? Как они ей помогут? Ну, предположим, допросят они этого важного Ахмеда и всех продавцов из магазина, и что? Кто-то из них признается, что девушку забрали в бордель?

И с какого перепугу? По доброте душевной?

Ну, хорошо, даже если проведут какую-нибудь совместную широкомасштабную операцию по ликвидации нелегального бизнеса этого Ахмеда. Может же такое быть? Ну, предположим с большой долей сомнения! Ну а вдруг?

А если усиленные поиски только навредят Куницыной? Что там делают со свидетелями?

Но и просто так отсидеться тишком Глашка не могла! Не могла, и все!

Она поговорила с дедом, рассказав подробно, что с ними произошло в Египте, только почему-то умолчала про помощь Глеба Егоровича – то ли понимала, что дед сразу просечет, что она запала сильно и конкретно на этого мужчину, то ли подспудно чувствовала, что упоминание о нем может самому Глебу Егоровичу как-то навредить.

А чем он там занимается с такими-то навыками и способностями? Ну, вот и она не знала, предположения строила разные, «служебные дела», как обтекаемо обозначил он род своих занятий в государстве Египет, – весьма широкое понятие, согласитесь!

Одним словом, промолчала.

Посовещавшись с Григорием Павловичем, они поехали к его другу, Евгению Петровичу. Как-никак, а генерал милиции в отставке. Евгений Петрович их выслушал, связался с какими-то знакомыми, и через два дня Аглаю пригласили встретиться для беседы на нейтральной территории – в кафе.

Интересный такой пришел мужчина, лет под сорок, худощавый, подтянутый, с проницательными карими глазами и наполовину седой головой.

– Ну, рассказывайте, Аглая, – после приветствий, представления друг другу, рассаживания за столиком предложил он, – и постарайтесь вспомнить как можно больше деталей.

Глашка старалась! Вспоминала, словно оказалась там снова, подробно, как могла. Правда, заминочка произошла, когда собеседник спросил, как она добралась до аэропорта.

– Э-э-э, на машине, – ответила Глашка, сбившись с уверенного тона повествования.

– Подозреваю, что не пешком, – улыбнулся мужчина, – на какой машине?

– Наверное, такси, но шашечек у него не было, – искренне, до прозрачности взора, признавалась она, – я не запомнила.

Ладно, проскочили как-то скользкий вопрос, уточнять детали он не стал. А дальше он ей весьма доходчиво описал реалии:

– Вполне вероятно, вы правы в своих подозрениях, Аглая. И Ахмед этот – личность нам знакомая и проходит не только по нашему ведомству, но и коллегам по борьбе с контрабандой, таможенникам известен. Только не за что его зацепить. Аккуратный, да и прикрыт со всех сторон родственными и деловыми связями. Но дело даже не в этом. Катю вашу, скорее всего, уже давно из Египта вывезли, зачем им под боком держать такой компромат, а вдруг кто ее узнает из клиентов, да мало ли. Так что в какой она сейчас стране, неизвестно. Мы работаем в сотрудничестве с Интерполом и египетскими властями, и не только с ними, и нам удается вытаскивать несчастных, но вы хоть представляете, сколько наших девушек в этом рабстве? В основном украинок, но и русских много. Последние годы это резонансные и шумные дела, ведь каждая из освобожденных дает показания, да с «грохотом» на всю Европу. Для египтян русские туристы – основной источник дохода страны, и надо понимать, что такие истории им сильно вредят. Отсюда два варианта – иногда они очень нам помогают в поиске пропавших девушек, но чаще стараются замять такие дела. Это все-таки бизнес, приносящий немалые деньги. Я к чему это вам объясняю? Чтобы вы поняли, искать Катю Куницыну мы будем, я сегодня же внесу ее в списки, но дело это долгое и без каких-либо гарантий. Проще говоря: найдем, если повезет.

– Главное, вы будете искать и пробовать освободить ее, – вздохнула Глашка, понимая, что больше ничего сделать для Кати Куницыной не может.

А через полтора года…

– Да, – ответила Аглая на звонок сотового. Определившийся номер был ей неизвестен.

– Ну, здравствуй, Стрельникова, – сказала какая-то женщина с неким сарказмом в тоне.

– Здравствуйте, – ответила чинно Глашка и спросила: – Простите, вы кто?

– Не узнаешь, конечно, – хмыкнула незнакомка и представилась: – Я Катя Куницына.

– Катя?! – обалдела Глашка. – О господи, Катя! Ты как?!

– Ну, давай встретимся, и я расскажу тебе, как я, – тем же скептическим тоном предложила Катя.

Они договорились встретиться в кафе, и Глашка почти бежала и переживала ужасно. И не узнала бывшую коллегу! Стояла, крутила головой, рассматривая посетителей, и услышала рядом:

– Ну, привет, Стрельникова! – Глаша резко развернулась и не узнала в девушке, стоявшей рядом, Катю. – Да, я несколько изменилась, – невесело усмехнулась Куницына, увидев ее реакцию.

Они сели за столик, сделали заказ, а Аглая все рассматривала ее, не стесняясь и не пытаясь делать это незаметно.

– Что, изменилась? – усмехнулась тяжело Катя.

– Да, – утвердила Глашка. – Изменилась. Сильно.

От былой пухленькой, разбитной Кати не осталось ничего! Перед Аглаей сидела очень худенькая, душевно опустошенная женщина, перекрасившаяся в блондинку, с заострившимися чертами лица, с застарелыми шрамами на брови и на лбу и пустым, бездонным взглядом. Взглядом человека, который находится внутри своего страшного прошлого, переживая его снова и снова…

– А знаешь, Стрельникова, ты таки была тогда права, – хмыкнула недобро Катя. – Дяденька Ахмед оказался очень злой и мстительной сволочью.

К ним подошла официантка, прервав на время обвинительную речь. То, что она будет еще более обвинительной, Аглая уже не сомневалась и, делая заказ, рассматривала Катю более внимательно. Куницына заказала водки, закуску, пояснив при этом официантке с явной адресацией своего объяснения исключительно Аглае:

– Подруга угощает, давно не виделись, – и улыбнулась язвительно.

Аглая кивнула, соглашаясь с расстановкой оплаты, заказала себе вина, салат, что-то еще из закуски. Официантка отошла, приняв заказ, а они молча рассматривали друг друга. Так и просидели до того момента, пока им не принесли еду и напитки.

Что они пытались увидеть друг в друге? Аглая поняла, что сидящая перед ней совершенно опустошенная и ожесточенная женщина жаждет возмездия! Какого? А вот это вопрос!

Катерина налила себе из графина водки, подняла рюмку с призывом к тосту:

– Ну, за встречу, подруга!

Выпила, не дожидаясь Глаши, налила еще одну, быстро чем-то закусила и подняла вторично рюмку.

– За мою новую жизнь! – И махнула с явным удовольствием от напитка и от тоста.

А вот на этом моменте Аглая поняла, что дальше воспоследует. Оно и не задержалось!

– Ну, что ж ты не спросишь подругу, как ей жилось последние полтора года? – провокационно спросила Катя.

– Видимо, не сладко, – предположила Аглая.

– Не сладко? – переспросила, преувеличенно возмутившись, Катя и повторила: – Не сладко?

Она налила себе в рюмку еще водки, быстро, без всяких тостов выпила, с силой поставила рюмку на стол и приступила к изложению наболевшего…

– Ты что, Стрельникова, так неудачно шутишь? – зло прищурившись, спросила она. – Я была в борделе! В самом грязном дешевом борделе! И обслуживала грязных вонючих арабских работяг!

– И я в этом виновата, – поняла направленность возмущения Аглая.

– Нет, бля! – театрально возмутилась Катя. – Я! Ты же белая и пушистая! Бросила меня и смоталась! Кинула меня, и привет! А я за тебя ноги не сдвигала полтора года!

– Так! Стоп! – максимально жестко приказала Аглая. – Я сейчас встану и уйду и больше с тобой встречаться и общаться не стану, если ты не прекратишь разговаривать со мной в подобном тоне!

– Ой, ой! – скривилась Катька. – Я так испугалась! Меня уже ничем нельзя напугать, Глашенька! Я через такое прошла! А чтоб ты понимала, я расскажу тебе!

И рассказала, в подробностях и деталях…

Катька пришла в себя оттого, что ее кто-то тряс за плечо. Промычав нечто нечленораздельное, послав подальше трясущего, она разлепила глаза и обнаружила перед собой мужика, который спрашивал совсем ей непонятное:

– Ты что тут делаешь?

– Это ты что здесь делаешь? – возмутилась Катька.

– Я у себя в номере, а как ты тут оказалась, да еще на моей кровати? – оскорбился мужик.

Посредством сложного для разума, затуманенного утренним тяжелым бодуном диалога выяснилось, что мужик – это Виталий из соседнего номера, а Катька почему-то спит на его кровати, он пришел только что и обнаружил ее здесь. Дальше оказалось еще интересней!

– Слушай, а к вам в номер приходила полиция, – рассказывал Виталий. – Мы возвращались из клуба и видели, как они входили к вам.

И тут Катька смекнула, что происходит нечто неприятное, смутно припоминая вчерашнее происшествие и то, что ей говорила Аглая.

Проснулся второй обитатель номера, живо так удивился присутствию барышни. Мужики с пониманием отнеслись к ее самочувствию и провалам в памяти, «подлечили» минералкой и выдохшимся сухим вином, открытая бутылка с которым стояла у них в холодильнике. Во время процесса лечения обнаружился чемодан с Катиными вещами и под подушкой сумочка с документами и деньгами. И вот тут-то Куницына врубилась окончательно, что происходит нечто совсем плохое!

Ничего мужикам она объяснять не стала, а принялась соображать, как действовать дальше! Первым делом, решив носа не высовывать из номера, попросила мужчин разузнать, где подруга ее Аглая. Выяснилось, что Стрельникова пропала – вещей ее в номере нет, так же как и ее самой. И тогда Катя решила, что надо поехать на экскурсию с вещами и попробовать в Израиле задержаться.

Может, и получилось бы, но у входа в автобус к ней подошел охранник отеля и сказал, что на ресепшене для нее оставлено сообщение. Куницына, решив, что это пояснительная докладная от Аглаи, вернулась в холл. А там ее уже ждали два господина в гражданской одежде, но с повадками полицейских, они вывели Катьку через черный ход и затолкали в машину…

Очнулась она в какой-то комнате без окон, на грязном воняющем матрасе, мучаясь страшной жаждой. Пить ей дали и объяснили на плохом русском, как дальше она будет жить на благо арабских нелегальных предпринимателей, а для полного понимания избили и изнасиловали…

– Сначала я думала, что тебя тоже поймали, но когда они стали спрашивать, где ты, даже переводчика привели, чтобы расспросить подробнее, тогда уж врубилась, что ты сбежала, а меня оставила им. Бросила, чтоб самой спастись!

– Кать, по-твоему, было бы лучше, если бы мы обе на том матрасе оказались? – спокойно спросила Аглая.

– По-моему, было бы лучше, если бы ты меня не бросала! – агрессивно заявила Катька.

– И как я должна была поступить? Вынести тебя на руках? – уточнила Аглая.

– Ты мне тут праведницу не изображай! – взорвалась Куницына. – Ты знала, что со мной будет и куда я попаду, сама-то преспокойненько уехала! Ты обязана была меня взять с собой! Ты, сука расчетливая! Хочешь, я расскажу тебе подробно, что со мной делали и как?! И все из-за тебя!

– Вот что, Кать, – ответила Аглая, – я бесконечно сочувствую тебе из-за того, через что пришлось тебе пройти, это даже представить страшно, не то что пережить. Но все, что могла, я сделала, чтобы помочь тебе.

– Мне не нужно твое сочувствие, – на удивление спокойно заявила Куницына, – можешь засунуть его себе в зад! Ты мне должна! Ты бросила меня там, и это из-за тебя я попала в ад к этим вонючим арабам! Так что придется тебе платить, дорогая!

Глашка претензию материальную проигнорировала.

– А как тебе удалось выбраться оттуда? – ровненько спросила она.

Вместе с Катькой в том жутком борделе держали еще десять девушек, по крайней мере их содержали вместе, были там и другие, но Катя их не видела. Одна из десяти соседок была полька. Операцию по ее освобождению проводили польская и местная полиции при кураторстве Интерпола. Ну а девчонок спасли заодно.

– Повезло, – усмехнулась Катька и вернулась к главной теме. – Я знаешь, почему там не сдохла и выжила? Я каждое утро говорила себе, что не подохну, не сдамся и доживу до того дня, когда ты заплатишь за то, что кинула меня, за каждый день ужаса, в котором я жила! И ты заплатишь! Я посчитала, сколько ты мне задолжала за моральный ущерб. Каждый день считала и прибавляла! Хорошая вышла сумма, мне начать новую жизнь хватит.

– Наверняка, – кивнула Аглая, отыскала взглядом официантку и жестом попросила их рассчитать. – Только я тебе ничего не заплачу, Кать.

– Заплатишь! – усмехнулась Куницына. – У меня хорошие знакомые есть, друзья, можно сказать, которые долги выбивают, хобби у них такое. И к тому же ты вряд ли захочешь, чтобы я в милиции рассказала о твоем участии в моем египетском вояже. И о том, что ты сбежала и никому ничего не рассказала!

– Я рассказала, Кать, и именно тем, кто занимается подобными делами. Пугать меня обращением в милицию не надо и увлеченными друзьями тоже, поверь, хуже будет только для них.

Подошла официантка, Аглая расплатилась по счету и начала подниматься со стула.

– Стрельникова, – ухватила ее за руку Катя, – ты заплатишь мне до копейки, иначе это плохо для тебя закончится! У меня есть большое желание отправить тебя в такой же бордель! И я знаю, как это сделать!

– Кать, – сняв ее ладонь со своего запястья, хладнокровно ответила Аглая, – не надо мне угрожать, честное слово. Ничего хорошего ни для тебя, ни для твоих знакомых из этого не выйдет. Не повторяй своих ошибок и, прежде чем угрожать кому-то, для начала выясни, что это за человек и какие у него связи. Удачи тебе.

Про связи и все прочее это Глашка со значительным видом специально наговорила – какие там знакомые и связи! – но уж больно не хотелось разбираться с необдуманными поступками Кати Куницыной и ее горячей жаждой мести. Вполне понятной жаждой мести, только адресованной почему-то Аглае.

Глаша возвращалась домой под сильным впечатлением от этой встречи.

Она давно научилась не удивляться выкрутасам человеческой психики, некоей вывернутости наоборот, еще в интернате заметив странную способность некоторых людей находить виноватых там, где он сам наворотил черт знает что.

Была у них такая девочка – Ира Левыкина, первая и самая ярая припевала Марины Бойкиной. Вот эта Ира каждый раз, когда проваливалась их очередная каверза, подстроенная Аглае, и им доставалось от преподавателей и тренеров, так яростно, от всей глубины души обвиняла Глашу:

– Это ты виновата! Это все из-за тебя!

– Но не я же прибила свои шиповки гвоздями, – резонно замечала Аглая. – И не делала что-то иное: не подпиливала ножки стула, не засовывала себе в постель ужа, не собирала вшей у бомжей и так далее.

– Это ты должна была… – далее по списку: сесть на этот стул, обуть эти шиповки… – Это тебе должно было быть плохо, а не нам! Это ты виновата, что нас застукали!

– А вы не пробовали не делать гадости, может, тогда никто бы вас не застукивал? – предлагала, как вариант, Аглая.

Диалог с Ирой изначально был бесполезен по причине ее глубокой убежденности, что во всех ее неприятностях виновата Аглая или кто-то еще.

Глашка не обижалась, а вскоре и удивляться перестала, жалела про себя эту Иру, подозревая, что та немного туповата и как-то не в себе. А по мере своего взросления обнаружила, что людей, мыслящих так же, как Левыкина, много. Очень много.

И что, на всех обижаться? Да запаришься! Тем более что именно эти люди, видящие вокруг только виноватых в своих неудачах и последствиях их же собственных проступков, и получают в конечном итоге трындюлей от жизни.

А вот сейчас Глаша почему-то расстроилась, и Катьку эту жалко было…

В таком вот подавленном настроении она вернулась домой и рассказала об этой встрече Григорию Павловичу. Дед выслушал внимательно и поделился своими размышлениями, очень созвучными ее собственным выводам:

– Знаешь, то, что она все время своего заточения жила надеждой отомстить, – это хорошо. У нее была сильная мотивация не сдаться и выжить. А вот то, что эта мстительность направлена на тебя, – это от скудоумия. Но, увы, даже неглупые люди упорно не желают нести ответственность за свою жизнь. За свои поступки, слова, действия! Всегда находятся некие непреодолимые препятствия, мешающие сделать что-то стоящее в жизни, а мог бы и это, и это, и вот чего достичь – я ж вон какой умный молодец, – но обстоятельства! И обязательно найдутся виноватые во всех житейских неудачах! Вот, казалось бы, эта Катя, уж страшнее урока, чем ей преподнесла жизнь, и не придумаешь, и что? А ничего не изменилось! Она даже не понимает, что сама, своими действиями и словами притянула себе этот ужас и расплачивалась за глупость! Людям свойственно обвинять в своих неудачах других. Кого угодно, но только не себя! И такого инфантилизма с каждым годом в нашей стране становится все больше и больше! И что меня особо настораживает и пугает, это то, что у молодого поколения невероятно сильно развит этот потребительский инфантилизм: «Сделайте что-то со мной и за меня!» Не сделаете, значит, вы и виноваты! Поэтому я такой неудавшийся, это же вы за меня ничего не сделали! И это очень агрессивная позиция, они не плачут, они обвиняют! Катю твою бесконечно жалко, но думаю, на этом ее жизненные неприятности не закончатся. Если ей и этого урока мало, то, боюсь, следующий урок, который она получит, будет совсем суровым!

– И что, она пыталась вытребовать у тебя денег? – спросил Генералов.

– Пыталась, – усмехнулась Глашка, вспомнив. – Прислала к нам домой парочку юношей с трудным криминальным прошлым поговорить за денежные претензии.

– И?.. – ожидая нечто интересное, поторопил вопросом Генералов.

– Дедушка был дома один, – развеселилась Глашка. – К тому моменту, когда я вернулась с работы, молодые люди сидели на полу временно обездвиженные, а Григорий Павлович читал им вслух «Бесов» Достоевского. Судя по выражению их лиц, слушали они его с тщательным вниманием. Часа через полтора мальчиков дед отпустил и напутствовал наставительной речью о человеческой глупости и неумении отвечать за свои поступки. Прониклись, даже прослезились, пообещали подумать. С тем и отбыли. Более нас с дедушкой никто не беспокоил.

– Великий человек! – усмехнулся Глеб.

– Он это умеет! – подтвердил Коля. – Однажды всю ночь читал мне Канта, пока к утру я не взмолился о пощаде, пообещав делать все, что он скажет! И на следующий день началась моя реабилитация.

– А что стало с этой Катей, ты не знаешь? – спросил Глеб у Аглаи.

– Нет. Не знаю, да и не очень хочется, – и оживилась: – А про Ахмеда этого ты в курсе?

– Да, слышал, что против него открыли уголовное дело. И вроде Интерпол там поработал, – кивнул Глеб. – Но пока идет следствие, и неизвестно, чем оно закончится. Могут и пардону попросить у уважаемого человека.

– Все! – взмолилась Глашка. – Хватит про эту египетскую историю! Ну ее совсем! Идемте лучше прогуляемся до церкви, а то я до нее так и не дошла, а она такая красивая!

За день до свадьбы выяснилось, что Генералову Глебу Егоровичу завтра утром срочным порядком надо уезжать, что-то там чрезвычайно важное сделать для любимого государства.

Нормально? А денек-другой государство потерпеть не может?

– Не может, Глашенька, – расстроил ее окончательно Генералов.

– Господин Горбонос теперь может считать себя полностью отмщенным и реабилитироваться в собственных глазах и глазах знакомых, – вздохнула печально Аглая. – Беглая невеста сама окажется брошенной у алтаря.

– Не окажется, – уверил Глеб. – Иди, собирайся, в загс сейчас поедем.

– Посмотрим, как проходит мероприятие у других? – уточнила смысл распоряжения Аглая.

– Нет, – усмехнулся Генералов. – Примем непосредственное участие. Я созвонился и договорился, нас распишут через два часа. Вызывай срочно Колю и Григория Павловича.

– Так, стоп! – притормозила активный оптимизм жениха Глашка. – А такие мелочи, как платье, машины-рестораны, гости?

– Мелочи! – подтвердил, усмехаясь, Глеб. – Проводите меня и погуляете завтра без жениха. А настоящую свадьбу мы в Метели отпразднуем. Повенчаемся в нашей церкви.

Дело в том, что свадьбу решили проводить в Москве по нескольким причинам: у Генералова имелись дела в столице именно в это время, да и Аглае надо было уволиться с работы до начала учебного года и помочь коллективу найти кандидата на ее место и передать дела.

Несколько странное решение – совместить рабочие моменты и свадьбу, но они посовещались, сначала вдвоем с Аглаей, а потом в советники и Колю с Григорием Павловичем призвали, и решили – а чего ждать и огород городить? Надо им в Москве дела свои решать, ну так параллельно и свадьбу организуем, тем более не пир на весь мир закатываем, а спокойно – родственники, немного друзей, всего человек двадцать получилось. Без фанатизма и экзальтации.

Правда, с платьем свадебным и букетом невесты, и еще немного всякой традиционной мишуры.

Ну, как-то так! В Москву без дел важных и серьезной необходимости выезжать им обоим из Метели не хотелось, а всех гостей в поселок не привезешь, растягивать свадебные дела тоже совсем нежелательно: ждать там несколько месяцев, выдумывать что-то эдакое. Тем более что Генералов поторапливал с женитьбой, уверяя, что ему перед Григорием Павловичем неудобно жить в грехе с его внучкой. Жить без этой внучки, привычно одному, Глеб отказался в первый же день – хватит, нажился уже!

И вдруг, нате вам! Родина призвала!

– Ну, что ты загрустила? – спросил Генералов, притягивая к себе и обнимая пригорюнившуюся Аглаю.

– Не знаю, – призналась она. – Ты уезжаешь черт-те куда, а там стреляют и вообще не пойми что происходит. И за тебя тревожно, и за себя обидно. Да и как-то уже настроилась: платье, прическа, букетик, Мендельсон опять-таки!

– А все обязательно будет! – уверил Глеб. – И платье, и букетик, и даже фата, и мы красиво, торжественно повенчаемся в нашей церквушке! А вместо Мендельсона наш церковный хор споет. А представь, сколько народу эту свадьбу гулять будет в Метели! И твои родители приехать успеют. Я ненадолго, недельки на две, ну, может, чуть больше, – немного отстранился, рассматривая ее, он. – Ну, что?

– Ну, поехали, узаконим уже что-нибудь, – вздохнула Аглая. – Хотя бы твое желание не отпускать меня от себя и не чувствовать при этом вины перед дедушкой.

– Я имею тайный расчет, – поделился с ней шепотом на ушко Генералов, – что он возьмет меня таки в ученики, поэтому тороплюсь поступить правильно, как ответственный мужчина, не огорчая Григория Павловича ничем.

– Ага! – возликовала Аглая. – Вот ты и раскололся! Женитьба по расчету, а я наивно полагала, что по любви!

– Еще ни одной любви хороший расчет не помешал! – авторитетно заявил Генералов и спросил совсем другим, полным нежности тоном: – Ну что, поехали жениться?

Когда они вышли из церкви под крики и приветствия собравшихся гостей и колокольный торжественный звон, Генералов указал Аглае рукой куда-то в небо. Она присмотрелась и увидела, как высоко в синеве парит дикий сокол. Красиво встав на крыло, он словно замер, не делая никаких движений, предоставив потоку воздуха нести себя.

Аглая представила на мгновение, что видит оттуда с высоты сокол – все окрестности, живописные дома на холмах, величественный разворот реки, эту прекрасную уютную церквушку, людей возле нее и красивого жениха с невестой в белом струящемся платье.

Видит ли он оттуда счастье?

Наверняка видит и чувствует, раз кружит и кружит над ними и не хочет улетать.

И Аглая посмотрела на своего мужа Глеба Генералова глазами, полными счастливых слез.

Кажется, она все-таки научится плакать. Но только от счастья.

Content

Татьяна Алюшина
Беглая невеста