Евгений Сухов

Аристократ обмана

Часть I

Великокняжеский вор

Глава 1

Занятная личность

Секретарь начальника Третьего отделения – шатен лет двадцати пяти, занимавший небольшой стол в самом углу приемной, – что-то быстро писал на листке бумаге.

– Как он сегодня? – не без робости спросил Кирилл Бобровин.

– Не в духе, – подавив вздох, ответил тот, – только что от государя.

– Что-то серьезное?

– Был еще германский посланник… Так и пришел в придворной одежде на службу, не переодевшись. Видать, крепко ему досталось, – добавил секретарь сочувствующим голосом.

Бобровин понимающе кивнул – там, где задействована Германия, вопросы всегда серьезные.

Пошел уже четвертый год, как он занимал должность начальника первой экспедиции Третьего отделения собственной Его императорского величества канцелярии. Работы было невпроворот! Экспедиция ведала всеми политическими разбирательствами, через нее проходили дела, имевшие «особо важное значение»: наблюдение за общественным и революционным движением, организация политического сыска и следствия, осуществление репрессивных мер, надзор за состоянием мест заключения, а также сбором сведений о злоупотреблениях высших и местных государственных чиновников.

– Теперь можно, Кирилл Федорович, проходите, – проговорил секретарь.

Мысленно перекрестившись, Бобровин коротко постучал в массивную дверь, обитую шпоном из черного дерева, и вошел в просторный светлый кабинет с высокими потолками, оклеенный темно-синими обоями.

У распахнутого окна он увидел высокого человека лет пятидесяти, в темно-зеленом полукафтане обер-гофмаршала со скошенным стоячим воротником. Этим человеком был начальник Третьего отделения, действительный тайный советник, граф Александр Петрович Уваров.

– Вы получили от нее послание? – спросил хозяин кабинета, неторопливо шагнув от окна.

На золотое шитье обер-гофмаршальского мундира упал тонкий лучик солнца, протиснувшийся между занавесками.

– Так точно, ваше сиятельство, – с готовностью произнес Кирилл Федорович, чуть подавшись вперед.

Бобровина всегда раздражала манера графа разговаривать с ним у открытого окна. При этом он зачастую не мог рассмотреть его сухопарого лица, спрятанного в густой тени. В такой момент оно представлялось ему необыкновенно хищным, каким может быть только у филина, затаившегося в густой кроне трехсотлетнего дуба.

– Давайте его сюда, – произнес граф, протянув руку.

Кирилл Федорович сделал несколько поспешных шагов в глубину кабинета и протянул большой конверт из плотной зеленой бумаги, с открыткой внутри. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, он мог увидеть, что за последние дни Уваров слегка осунулся, а в густых бакенбардах даже различил несколько седых волос, – надо полагать, для скверного настроения были основательные причины.

Прежде чем вытащить открытку, Уваров тщательно осмотрел конверт, как если бы хотел убедиться в его целостности, и, не отыскав никаких изъянов, одобрительно кивнул. Открытку следовало в ближайшее время отдать адресату, и потому начальник отделения действовал крайне аккуратно, словно опасался, что содержимое может рассыпаться в прах. Александр Петрович вытряхнул складень-открытку на ладонь и тщательно осмотрел ее со всех сторон. Весьма милая вещица, какие обычно отправляют любимым людям на день ангела. На оборотной стороне нарисована веселая стайка снегирей, сидящих на высокой рябине; внизу – у небольшого сугроба – стояли мальчик и девочка, взявшись за руки. Вполне целомудренное зрелище. Надо полагать, таким же невинным будет и содержание открытки.

Раскрыв ее, граф Уваров прочитал:

«Милый и дорогой мой Николя! Поздравляю тебя с днем Ангела, не могу дождаться нашей встречи. Целую тебя крепко, как только возможно. Твоя Элиз».

Правый уголок губ Александра Петровича снисходительно дрогнул: весьма содержательное послание.

Сунув открытку обратно в конверт, Уваров произнес:

– Я оставлю эту открытку на некоторое время у себя.

Бобровин посчитал своим долгом предупредить его:

– Только очень прошу вас, господин граф, не больше чем на два часа. Открытка была доставлена специальным курьером; важно, чтобы великий князь не заметил задержки.

– Не переживайте. Я не задержу. А вы со своей стороны сделайте все, что нужно.

На красном суконном воротнике графа Кирилл Федорович заприметил белую коротенькую нитку. Следовало бы указать ему на некоторую небрежность, но не хотелось ставить его сиятельство в неловкое положение.

Начищенные пуговицы сверкали золотом.

– Непременно, ваше сиятельство, – сказал Бобровин, забирая пустой конверт.

– Кстати, у великого князя с этой танцовщицей Элиз действительно все серьезно? Ведь у него и без этого было немало увлечений. Может, это одно из них?

Граф шагнул к своему большому столу, покрытому синим сукном, с высоким массивным креслом. Он не предложил ему стул, что подразумевало короткую беседу, однако они уже проговорили почти четверть часа, но так и не подступили к главному.

– Смею с вами не согласиться, ваше сиятельство, – живо ответил Кирилл Федорович. – Прежние его увлечения были весьма легковесными. О них Николай Константинович забывал уже на следующий день, здесь же нечто противоположное.

– Просветите, – попросил Уваров.

– Великий князь вел довольно свободный образ жизни, пропадая в сомнительных компаниях и с разного рода девицами. Только за последние три месяца он сменил восемь партнерш. Четыре из них были танцовщицами из балетного театра, еще три девицы – фрейлины императрицы. И одна разведенная дама.

– Где же он с ними встречался?

– В Бельведере близ Петергофа.

– Весьма милый уголок для тайных свиданий. Там немало укромных мест, где они могли бы провести ночь. Кто восьмая?

– По данным наших агентов, это Елена Лабунская, он встречался с ней в доме своей любовницы, Макаровой. Польская княгиня, католичка.

– Этого еще не хватало!.. – поморщился граф. – Хотя, думаю, она нам не опасна. А кто же такая эта Элиз?

– Элиз Руше – дочь танцовщика. Она американка. Мать русская, отец француз, но в Америке она проживала с двухлетнего возраста. Детство провела в изрядной бедности. В шестнадцать лет убежала с каким-то пьяницей, который совершенно непонятно кем ей приходился: не то мужем, не то сутенером. Некоторое время они вдвоем колесили по Америке, а потом неожиданно он пропал, и Элиз обрела нового покровителя, уже танцовщика, с которым уехала в Европу.

– Почему же пропал тот сутенер?

– По нашим агентурным данным, в его исчезновении замешана сама Элиз. Женщина она весьма неглупая, яркая, опасная. В какой-то момент их интересы стали расходиться, и она от него избавилась. Разумеется, руками других, щедро расплатившись.

– Значит, в какой-то степени великий князь Николай пребывает в большой опасности?

– Именно это я и хотел сказать, ваше сиятельство.

– Что ж, мы должны не только ограждать правящий дом от публичных скандалов, связанных с их ближайшими родственниками, но и оберегать непутевых родственников от опасности.

– Мы уже предприняли некоторые меры.

– Прекрасно. Как великий князь познакомился с этой Элиз?

– Великий князь познакомился с ней в Париже, в одном из театров. Роман был скоротечный, потом они много путешествовали по Франции и Италии. Катались на яхтах, обедали в лучших европейских ресторанах; ну, а со своей стороны Элиз делала все возможное, чтобы привязать князя к себе. Она одаривала его своими прелестями, безудержными вольными нежностями, делала ему комплименты…

– Боже, как мало нужно мужчине, чтобы попасть в рабство к женщине! – горько посетовал Александр Петрович. – Боюсь, при таком арсенале обольщения немногие из мужчин сумели бы сохранить твердый рассудок.

– Совершенно верно, ваше сиятельство. По существу, их путешествие было одним сплошным удовольствием. Мне приходилось наблюдать за ними сразу после того, как они приехали в Санкт-Петербург. Весь спектакль они просидели в царской ложе, потом вместе уехали в карете Николая Константиновича в Петергоф. Вернулись в Петербург только через четыре дня.

– Полагаю, эти четыре дня им было чем заняться.

– Вне всякого сомнения… Не хотелось бы вдаваться в подробности, ваше сиятельство, но мне известно, что танцовщица по всем комнатам расхаживала едва ли не нагишом, чем неимоверно распаляла страсть великого князя Николая. А после ужина всякий раз танцевала на столе.

– Думаю, это было весьма занятное зрелище, и смею надеяться, что великий князь не был разочарован. – Бобровин попытался скрыть усмешку, но по смеющимся глазам Уварова понял, что это ему не удалось. – Насколько серьезно он увлечен танцовщицей?

– Не исключаю, что он может на ней жениться; во всяком случае, все идет именно к этому!

Граф поморщился:

– Этого только не хватало! Еще один морганатический брак… Как она выглядит? Действительно так хороша, что от нее можно потерять рассудок?

– Внешне она весьма приятная особа. Высокая. Стройная. Грациозна. У нее очень правильные черты лица. Тонкая кость. Хрупка. Извините за подробности – высокая грудь. Обычно мужчины в таких женщин влюбляются сразу.

Едва улыбнувшись, граф сказал:

– Что ж, если дело обстоит именно таким образом, то я могу понять великого князя. Надо полагать, он тратит изрядные средства на ее содержание.

– Именно так, ваше сиятельство, – охотно отозвался Бобровин. – Николай Константинович на прошлой неделе продал акции железнодорожной компании.

– Ого! Ведь большая часть из них принадлежит императорской фамилии. Полагаю, что он получил немало.

– Двести пятьдесят тысяч рублей.

– Весьма недурно!

– Но, по нашим данным, в настоящее время великий князь опять испытывает значительные денежные затруднения.

– Николай Константинович привык жить на широкую ногу… Вот что я вам хотел сказать, связь великого князя с этой Элиз не красит августейший дом – если хотите, подрывает его репутацию. Есть ли возможность как-то убедить Николая отказаться от этой танцовщицы?

– Думаю, вряд ли получится, – после секундной паузы произнес Кирилл Бобровин. – Николай Константинович ничего похожего прежде не испытывал.

– Это скверно. Что вы предлагаете?

– На мой взгляд, нужно сделать так, чтобы танцовщица влюбилась в кого-нибудь другого. По нашим наблюдениям, она весьма увлекающаяся особа и склонна к разного рода приключениям.

– Вот как? Весьма интересно! Расскажите в двух словах.

– В Америке у Элиз Руше была любовная связь с одним молодым капиталистом. Эта связь продолжалась почти полтора года. Однако ни к чему не привела – тот был женат, имел двух сыновей и не желал разводиться. Чтобы как-то позабыть его и успокоиться, Элиз укатила в Париж. Поменяла массу любовников, среди которых были и принцы. Там она и познакомилась с великим князем Николаем.

– Каков ваш план?

– Нужно подобрать молодого человека, который напоминал бы ей оставленного в Америке возлюбленного.

– Хм, любопытно… В этом что-то есть, – произнес Уваров, подходя к огромному комоду, на котором стояли фотографии в золоченых рамах. Центральную из них занимала фотография, где он был запечатлен с императором, тогда еще великим князем, вместе с фрейлинами, – они играли в горелки. Помнится, было очень весело. Губы графа тронула мягкая теплая улыбка.

Внешне Александр Петрович выглядел суховатым, даже несколько строгим, а официальность, с которой он держался со своими подчиненными, делала его внешность еще более отталкивающей. И только когда он бывал самим собой, в окружении приятелей, с которыми весело проводил юность, лицо его размякало, становясь значительно добрее.

Повернувшись к начальнику первой экспедиции, граф спросил:

– И у вас есть подходящая кандидатура?

– Имеется, ваше сиятельство. Именно поэтому мне необходимо ваше содействие.

– Ах, вот оно как… И кто же этот человек?

– Поручик лейб-гвардии Гусарского полка Варнаховский Леонид Назарович.

– Кхм… Неожиданная кандидатура, – глубоко задумался Уваров. – Что-то я слышал о нем… и не самое приятное.

– Уверен, что слышали. Поручик Варнаховский большой кутила, развратник, пьяница, невероятный сквернослов, но вместе с тем он необыкновенно умен и обаятелен, знает в совершенстве несколько иностранных языков. Получил в Петербурге блестящее образование. Происходит из потомственных военных. Его отец воевал в Крымскую кампанию, за что получил Георгиевский крест, а дядя был кавалерийским генералом, прославился на Кавказской войне. Он дерзок, бесстрашен, весьма недурен собой; возможно, все это и привлекает к нему женщин – число его побед над ними не поддается никакому счету! Даже Казанова в сравнении с ним выглядел бы невинным мальчишкой.

– Вижу, он и в самом деле весьма занятная личность. Впрочем, в лейб-гвардии немало таких молодцов, готовых вместо службы пропадать где-нибудь в ресторациях с девицами. Кажется, у него была какая-то неприятность с великим князем Михаилом Николаевичем?

– Совершенно верно… С год назад он назвал его безвольным человеком, у которого ни на каплю нет ни русской, ни дворянской крови. В нашу экспедицию было доложено, и мы приняли соответствующие меры.

Брови графа возмущенно взмыли вверх:

– Право, это уж слишком! Разумеется, мне тоже не все нравится в царствующем семействе, но чтобы вот так… И что он получил?

– Три месяца крепости.

– Он еще легко отделался, за подобную дерзость его могли сослать в арестантские роты в Сибирь. И где сейчас этот Варнаховский?

– Полагаю, где-нибудь в «Эрмитаже». Или чудит со своими друзьями, а в свободное от развлечений время несет караул в Зимнем дворце.

– Надеюсь, со своими обязанностями он справляется подобающим образом?

– Именно так, ваше сиятельство, – поспешно ответил начальник первой экспедиции. – Но самое главное, он еще служит адъютантом у великого князя Николая Константиновича.

– Ах, вот оно как!

– Не хотите ли на него взглянуть, так сказать, вживую? Все-таки дело обещает быть непростым.

– Хорошая идея. Значит, вы говорите, сейчас он в «Эрмитаже»? – потянул граф за створки шкафа.

– Именно так!

– Что ж, самое время перекусить, только нужно одеться подобающим образом. А потом в «Эрмитаже» подают великолепные расстегаи, – и губы графа растянулись в предвкушении удовольствия.

Глава 2

Розыгрыш

Поручик лейб-гвардии Леонид Варнаховский пребывал в прекрасном расположении духа. Вчерашним вечером он поставил логическую точку в одном из своих скоротечных романов, которыми была заполнена вся его петербургская жизнь. Он давно добивался расположения опереточной дивы, выступавшей под псевдонимом Чеолини (в действительности ее звали проще – Дуняша Селянкина), весьма прехорошенькой женщины с точеной фигурой и упитанными ножками, но на пути разгорающейся страсти гранитным утесом возвышался ее муж, также артист, который сопровождал супругу во всех увеселительных мероприятиях.

Поначалу поручик Варнаховский хотел банально опоить мужа и уединиться с певицей в одном из кабинетов «Эрмитажа». Дело представлялось простым, да и продвигалось довольно активно: супруг певицы выпил разом шесть бутылок шампанского и готов был приступить к следующей полудюжине, но вдруг почувствовал подвох, принялся подозрительно посматривать на раскрасневшуюся жену, буквально сомлевшую от ласковых взглядов поручика, и тотчас отказался от спиртного. Предстояло придумать что-то похитрее. И тут в парадном мундире в ресторан неожиданно зашел чиновник по особым поручениям, разыскивавший поручика Варнаховского с тем, чтобы тот заменил нежданно приболевшего начальника караула Зимнего дворца. Сунув чиновнику триста рублей, Леонид предложил разыграть подвыпившего артиста, сообщить ему о том, что явился именно к нему с поручением от самого императора, дабы немедленно пригласить в Петергоф на предстоящий вечерний концерт. Хмель слетел с певца мгновенно. Прежде подобных предложений к нему не поступало. Отказываться от подобной удачи было бы несусветной глупостью. Заскочив за парадным фраком на съемную квартиру, он тотчас умчался в Петергоф, оставив молодую жену на попечение поручика лейб-гвардии. При самом благоприятном исходе обманутый супруг мог вернуться только к вечеру следующего дня. Для того чтобы посодержательнее познакомиться с привлекательной женой артиста, у Варнаховского было предостаточно времени. И как только обманутый муж отправился в карете в Петергоф, поручик заказал ящик шампанского и отвез актрису к себе в особняк.

Так что сладко проведенное время никак нельзя было назвать потерянным. На Фонтанку, где находилась их съемная квартира, он отвез актрису во второй половине следующего дня. У дамы оставалось еще немало времени, чтобы привести себя в порядок после бессонной ночи и выглядеть к приезду мужа невинной. Распрощавшись у самого порога, они договорились о том, что следующую встречу проведут в лесу. Варнаховский смел надеяться, что подобные свидания станут регулярными – уж больно хороша была актриса!

В общем-то, все дни были расписаны по часам, хотя и не отличались особым разнообразием: днем спал, а вечера проводил в ресторанах, где шумное веселье и кутежи зачастую затягивались до самого утра. Редкий день он возвращался домой без понравившейся девицы. Порой наведывался в театр, где буфет с его роскошным ассортиментом мало чем отличался от столичной ресторации. Но главное преимущество буфета заключалось в том, что всегда имелась возможность пригласить за свой столик понравившуюся актрису.

В этот раз поручик Варнаховский решил дать себе небольшое отдохновение, а потому, проспав до одиннадцати вечера, он направился в «Эрмитаж», где его ожидали приятели-гусары. Едва он перешагнул порог заведения, как к нему навстречу выкатился однополчанин корнет Борис Салтыков – невысокого росточка, краснощекий, с отвислыми мясистыми щеками, невероятно добродушного вида. Будучи юнкером и при этом имея состояние не меньше, чем персидский шейх, он прославился тем, что в одном из залов «Метрополя» устроил манеж для своих рысаков. А когда его принимали в полк, что было связано со старинной традицией выпить с каждым офицером на брудершафт по фужеру шампанского, он не только не упился, что обычно случается с каждым вновь прибывшим корнетом, но даже отправился «христосоваться» в Гродненский полк, стоявший по соседству, для чего заказал целую карету шампанского.

Салтыков был добрым малым и невольно вызывал улыбку у всякого, кто с ним общался.

– Леонид! – раскинул Салтыков руки. – Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. – И тихим заговорщицким тоном продолжил: – Надеюсь, что Дуняша оказалась барышней аппетитной и ты в ней не разочаровался.

Варнаховский скупо улыбнулся, всем своим видом давая понять, что обсуждение прошедшей ночи – не самое достойное гусарское занятие. И вместе с тем веселая лукавинка в его глазах свидетельствовала о том, что ему есть что вспоминать.

– Тут такое дело, к нам подсел ее муж…

В действительности ресторан «Эрмитаж» являлся некоторым филиалом Гусарского Его Величества полка, где за офицерами были закреплены не только столы, но в случае необходимости – тихие кабинеты для приватных встреч. Леонид посмотрел в угол, где обычно организовывались «гусарские собрания». Так и есть! У окна, заняв едва ли не лучшее место за столом, сидел муж артистки и что-то оживленно рассказывал своим собеседникам, энергично размахивая руками.

– Вот как, – усмехнулся Варнаховский. – Это даже интересно. Он о чем-нибудь догадывается?

– Похоже, что нет.

– Или он хитрец, каких мало, или действительно великолепный артист. Впрочем, в последнем не сомневаюсь.

За столом, отгороженным от остальной части зала тяжелыми цветастыми портьерами, сидели три офицера из соседнего полка: два поручика, невероятно похожие внешне, отличаясь друг от друга разве что мастями, – первый был блондин, а второй брюнет, с черными, будто вороное крыло, волосами, – и один штабс-капитан с великолепными рыжими усами. Всю троицу Варнаховский знал по совместному времяпрепровождению. Поручики слыли большими театралами, но он полагал, что их больше интересует канкан в исполнении кокоток, нежели «Ромео и Джульетта» со стареющими балеринами. Штабс-капитан был вызывающе молод и дружелюбен. Впрочем, как и всякий человек на его месте, сумевший ухватить удачу за хвост. Три года назад он женился на шестнадцатилетней графине, сбежавшей к нему от строгих родителей ради большой любви. Но уже через шесть месяцев суровый папаша сменил гнев на милость, простил сумасбродную дочь и дал за нее большое приданое. Так что уже более двух лет штабс-капитан проживал в роскошном особняке на Васильевском острове и, судя по тому, как он располнел за последний год, стал понемногу забывать о тяготах военной службы.

– Расскажите, милейший, как вы выступили перед императором, – с живейшим интересом спросил Варнаховский, присаживаясь рядом.

– Господа, это был чей-то дурацкий розыгрыш! – взволнованно заговорил артист. – Я приехал в Петергоф, выложив за извозчика пятнадцать рублей, а меня там никто не ждал!

– Какая досада… И что же вы? – голосом, полным искреннего сочувствия, спросил Варнаховский. Почему-то в эту самую минуту ему припомнилось белое тело его прехорошенькой жены, возлежавшее поверх атласных одеял, отчего он невольно сглотнул. – Поехали назад?

– Мне ничего более не оставалось, как заночевать в придорожной гостинице. Вы даже представить себе не можете, какой это был кошмар! – прижал артист к груди холеные полные руки. – Мало того, что там было полным-полно клопов, так в гостиницу заявились еще какие-то базарные комедианты! Они так свистели в свои дудки, что у меня от этих звуков просто закладывало уши. Так что в город я заявился разбитым и усталым настолько, что не передать словами.

– Представляю, как вам обрадовалась ваша красавица жена. Вот она уж вдохнула в вас силы, – живо произнес Варнаховский.

На лице артиста промелькнуло блаженство: было видно, что ему есть что вспомнить, и прошедший день не был для него бесцельно потраченным. Не замечая плутоватых улыбок господ офицеров, он с жаром продолжал:

– О да! Дуняша у меня такая умница. Она просто утопила меня в своей нежности.

Дуняша принадлежала к той категории женщин, которые особенно рьяно замаливают перед мужем свои мелкие грешки, что дает им право вновь оказаться в крепких объятиях своего тайного воздыхателя.

Офицеры дружно рассмеялись.

– Мы нисколько не сомневаемся в этом, – хитроватым взглядом покосился штабс-капитан на Леонида Варнаховского. – Ведь она так чувствительно играет любовь на сцене! Можно только предполагать, какая она в жизни. Знаете что, Павел Иванович, вы необычайно счастливый человек. Заполучили в собственность такую женщину!

Круглое лицо артиста расползлось в довольной улыбке. Не замечая откровенной иронии, он сказал:

– В самом деле, господа! Вы даже представить себе не можете, насколько я счастлив. Дуняша у меня такая очаровательная, такая замечательная… У меня просто нет слов передать вам все то, что я чувствую к ней, – произнес артист дрогнувшим голосом.

Варнаховский высоко поднял фужер с шампанским.

– Господа, я предлагаю выпить за любовь!

– Замечательный тост, – дружно отозвались за столом.

Бокалы столкнулись, выплескивая шампанское на расставленные на столе салаты.

– А вы почему не пьете? – обратился Леонид к артисту, ловко подцепляя вилкой ломтик ветчины.

Артист чувствовал себя невероятно сконфуженным.

– Дело в том, господа, что у меня сегодня генеральная репетиция. Поверьте мне, я никак не могу, – прижал он полные руки к пухлой груди. – Меня просто не поймет ни директор театра, ни режиссер.

– Что же это получается, любезнейший, – энергично работал челюстями поручик. – Мы здесь пьем за любовь и дружбу, а вы сидите, как стеклышко, совершенно сухой и на нас эдак пренебрежительно посматриваете.

В дальнем конце зала, заглушая речь, заиграл оркестр. Стараясь перекричать громкие аккорды, артист подался вперед, и теперь Варнаховский мог рассмотреть его на расстоянии вытянутой руки. Казалось странным, что у такой красивой женщины, как Дуняша, мог быть столь невыразительный супруг. Одутловатое лицо делало его отталкивающим; кожа под скулами слегка обвисла, а толстую шею рассекали длинные глубокие морщины. Артист был склонен к полноте; через каких-то пяток лет он превратится в кусок сала, и тогда скакать по сцене ему станет значительно труднее – впрочем, как и присматривать за своей очаровательной женой.

– Помилуйте! – глаза артиста широко округлились. – Я очень горжусь вашей дружбой. Мне приятно находиться в замечательной офицерской компании, но я просто должен держаться. Сегодня у нас генеральная ре-пе-ти-ция! – произнес он по слогам. – Меня могут отстранить от спектакля, если я заявлюсь выпивши.

– Давайте, господа, выпьем за милых дам! – предложил Варнаховский.

– Великолепный тост, – похвалил блондинистый поручик, пододвинув фужер.

Штабс-капитан с рыжими пышными усами подхватил бутылку с шампанским, ловко выдернув пробку, и скомандовал:

– Подставляйте бокалы, господа офицеры! Наливаю по полной!

– Предлагаю выпить за женщин стоя.

Шумно двинулись от стола стулья. Бокалы встретились в одной точке с мелодичным звоном и плеснули шипящим напитком прямо на поданные блюда.

– Так что же вы здесь делаете, любезный, если совсем не пьете? – спросил Варнаховский, усаживаясь на прежнее место.

– Понимаете, тут такое дело, – смутился артист. – Я знаю, что вы большой друг моей супруги…

Леонид невольно насторожился: разговор начинал приобретать неприятный оборот. Интересно, до чего еще додумается этот лицедей?

– Ну-у… Вы преувеличиваете. Мы просто любезно раскланиваемся при встрече, иногда разговариваем. Вот и все. А в чем, собственно, дело? Вы меня хотите в чем-то обвинить?

Артист отпрянул назад, будто обжегся.

– Боже упаси! Не подумайте чего-то дурного… Я совсем не то имею в виду… Просто, когда я пришел на квартиру, то моей жены не было дома. Я очень переживал за нее, ведь она единственное, что у меня есть. Я люблю ее по-настоящему. Она пришла такая взволнованная и, как мне показалось, была немного не в себе. И вот я хотел бы узнать у вас: может быть, вы как близкий ее знакомый знаете, где она была в это время. Дуняша бывает со мной не до конца откровенна, и у меня есть основания предполагать, что она просто не ночевала дома.

– Вы что, шпионите за своей женой? – посуровел Варнаховский.

– Поймите меня правильно, господин поручик, – перепугался артист. – Я не имею в виду ничего такого, просто я очень за нее переживаю.

Разговор за столом умолк, офицеры внимательно прислушивались к беседе артиста с гусаром, гораздым на всякого рода розыгрыши и забавы. Штабс-капитан даже отложил в сторону вилку и откинулся на стул, приняв более удобное положение.

– Вы что, любезнейший, хотите сделать меня соглядатаем вашей ненаглядной супруги? – Брови Леонида сомкнулись у переносицы.

– Вовсе нет, как вы могли подумать о таком?! – не на шутку перепугался Павел Иванович. – Просто я бы попросил вас как друга нашей семьи повлиять на нее.

– Вы о многом меня просите, милейший, – малость смягчился Варнаховский. – К делам вашей жены я не имею никакого отношения… Господа, вы посмотрите на нашего уважаемого Павла Ивановича. Он не пьет!

– Это непорядок, – покачал головой брюнет.

– Совершенно не по-нашему, – поддержал Леонида штабс-капитан, поглаживая усы.

– Господа, Павел Иванович не любит дам!

– С чего вы это взяли?! – перепугался тот.

– А потому что вы за них не пьете!

– Вы же знаете, что мы делаем с такими людьми! Давайте искупаем его в бассейне!

– Господа, я не могу, мне предстоит генеральная репетиция! Я никак не могу! – запротестовал артист, пытаясь вырваться из крепких офицерских рук. – Что скажут мои коллеги, когда я заявлюсь в театр в подобном виде?

Офицеры дружно поднялись, подхватили сопротивлявшегося артиста под руки и за ноги и слаженно, под громкий смех собравшихся, потащили к бассейну. На какое-то время умолк даже оркестр, а дирижер, вытирая полотенцем испарину, выступившую на блестящей желтоватой макушке, с отеческой улыбкой посматривал на развеселившихся офицеров. Палочка взмоет вверх в тот самый момент, когда артиста подтащат к бассейну, а в воду он упадет под барабанный бой. Все присутствующие воспринимали происходящее как часть ресторанного развлечения, смотрели на офицеров с понимающими улыбками, кому здесь было не до смеха, так это раскрасневшемуся артисту. Он немилосердно ругал себя за то, что появился в ресторане в неурочный час. Будь он более дальновиден, так сидел бы сейчас на диване в объятиях своей ненаглядной супруги.

– Ваше сиятельство, граф! – вопил он, обращаясь к штабс-капитану с рыжими усами. – Хоть вы как-то повлияйте на офицеров! Ведь это же форменное безобразие.

– Ничем не могу помочь, голубчик, – ответил штабс-капитан, сгибаясь под тяжестью огромного холеного тела. – Пить за женщин – это святое! А вы, батенька, нарушили заповедь. Стало быть, должны поплатиться. Ну и тяжеловаты же вы, однако!..

Артиста, наконец, подтащили к бассейну, раскачали и на счет «три» под удары барабанов бросили в воду, окатив волной сидевших около бассейна группу молодых людей с певицами из оперетты. Девицы тонко взвизгнули, отряхивая с блестящих платьев воду, а молодые люди делано растянули губы, давая понять, что оценили шутку по достоинству.

Под барабанную дробь и громкие аплодисменты посетителей Павел Иванович выкарабкался из бассейна, оставив на красном ковре обильную дорожку воды, и, сложив руки по швам, делано поклонился на три стороны, как и подобает настоящему мастеру. После чего в большом поклоне согнулся перед офицерами:

– Покорнейше благодарю, господа офицеры.

– Право, не стоит благодарности, – разгладил усы штабс-капитан. – Это нам совершенно ничего не стоило.

– Вот вам, сударь, четвертной на извозчика, – сунул руку в карман Варнаховский. – Не идти же вам по городу в таком непотребном виде. И не забудьте передать мои самые наилучшие пожелания вашей дражайшей супруге.

– Непременно-с. – Взяв протянутый четвертной, артист добавил: – Смею надеяться, что я сполна заработал эти деньги за показанную антрепризу. А теперь позвольте откланяться.

Распрямив спину, артист вышел из ресторана под дружные хлопки собравшихся.

* * *

Вместе со всеми, проводив долгим взглядом удаляющегося артиста, сдержанно захлопал и Александр Петрович Уваров. Облаченного в простой неброский синий фрак, его трудно было признать за хозяина всесильного Третьего отделения. Кирилл Федорович, сидевший напротив, разглядывал офицеров, предававшихся веселью. По их разгоряченным лицам было понятно, что это не последняя их шутка в предстоящий вечер. День для них сложится весьма благоприятно, если им удастся избежать объяснений с полицией. Обычно такие профилактические беседы заканчиваются в кутузке, куда позже заявляются офицеры во главе с командиром полка в качестве поручителей за проштрафившегося сослуживца.

Кирилл Федорович хмыкнул: знаем, проходили! Он не терпел гусарщину, и будь его воля, так он к каждому из них приставил бы по городовому.

– Что вы на это скажете? – повернулся Александр Петрович к Бобровину.

– Полагаю, что господину артисту придется несладко. Сейчас не самое лучшее время для купания, он может простудиться и заболеть.

Уголки губ Уварова едва дрогнули, слегка надломив небольшой шрам на правой щеке.

– Я в очередной раз покорен вашей проницательностью. Кто этот человек, которого они искупали в бассейне?

– Это артист. Муж той самой девицы, с которой господин Варнаховский провел всю ночь.

– Забавно, право… А что же в это время делал сам артист? – спросил Александр Петрович.

– Его отправили в Петергоф – якобы его неповторимое пение хочет послушать сам государь.

– Как же это им удалось?

– Они подговорили чиновника по особым поручениям сообщить об этом артисту. Разумеется, тот ему поверил.

– Однако этот Варнаховский очень остроумен. – Кирилл Федорович лишь слегка кивнул, мягко улыбнувшись. Кажется, его кандидатура нашла поддержку. – И с чужой женушкой весело время провел, а еще и мужа ее в фонтане искупал! Вижу, что наш поручик лейб-гвардии – натура не только очень увлекающаяся, но и весьма находчивая. Именно такой человек будет полезен для предстоящего дела.

– Полностью с вами согласен, господин граф. Он шага не сделает без того, чтобы кого-нибудь не надуть. Если дать его характеристику вкратце, то он неслыханный авантюрист, гуляка, какого вряд ли сыщешь во всем Петербурге, бабник… в общем, лучшей кандидатуры и не пожелаешь, – с едва заметной усмешкой добавил Бобровин.

– Жду вас к себе завтра. Наше дело не терпит отлагательств. Полагаю, вы отыщете подходящую причину, чтобы поручик не уклонился от визита.

– Не сомневайтесь, ваше сиятельство, я подберу подходящие слова, – с готовностью произнес начальник первой экспедиции.

Допив коньяк, они ушли так же незаметно, как и пришли.

Глава 3

Погоняй, голубчик!

Артиста проводили, но веселье продолжалось. В зале под негромкую музыку пел немолодой седовласый французский шансонье. Поговаривали, что хозяин заведения выписал его из Парижа за большие деньги. И, надо полагать, не прогадал, ресторан становился все более популярным: многие шли сюда, чтобы послушать его пение с грассирующей «р».

– Господа, что-то наш Борис сегодня не в духе, – покачал головой Варнаховский. – Право, я не узнаю вас совсем. Может, что-то случилось? Так вы доверьтесь нам, своим друзьям, кто еще может помочь вашему горю, как не мы.

– Право, корнет, сегодня вы почему-то совсем не в духе, – поддержал его штабс-капитан. – Вы прямо на себя не похожи.

– Господа, – капризно надул щеки Салтыков. – Помните Марусю, с которой я познакомил вас месяц назад в театре Марка Бергольца?

– Разумеется, Борис, – охотно ответил Варнаховский, вспоминая полную невысокую девушку в красном платье. Тогда на ее правой груди были наклеены две «мушки», надо полагать, они хранили какие-то секреты интимного характера. – Вы весьма подходили друг другу. Помнится, я тогда вам об этом и сказал.

– Верно, поручик, – кивнул корнет. – Так вот, две недели назад она увлеклась секретарем губернской канцелярии. И сейчас в это самое время в его доме должна состояться помолвка с моей бывшей невестой.

Губы Бориса Салтыкова обиженно поджались. В этот момент он напоминал малолетнего ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Казалось, сейчас он должен захныкать, однако этого не произошло. Неожиданно он заинтересовался тонко нарезанными малосольными огурчиками и, подцепив крошечный ломтик, с хрустом зажевал.

– Господа, что же это такое получается? – возвысил голос Варнаховский. – Чтобы какой-то штатский обижал нашего товарища!

– Это непозволительно! – воскликнул блондинистый поручик.

– Что вы предлагаете? Вызвать его на дуэль? – с интересом посмотрел брюнет на Варнаховского.

Глаза Леонида весело блеснули, как случалось с ним всякий раз в предвкушении занятной потехи.

– Поединок не для таких типов, как он, господа. Я предлагаю куда более веселую забаву. Положитесь на меня, предлагаю выезжать немедля, все объясню в дороге!

– Даже как-то не знаю, господа, – засомневался штабс-капитан. – С минуты на минуту должны появиться шансонетки Бергольца. – Заговорщицки улыбнувшись, добавил: – И на одну из них у меня имеются определенные виды.

На какую-то минуту внимание офицеров привлекла певица, вышедшая на сцену после шансонье. Оживленное полненькое лицо исполнительницы дополнил крайне откровенный наряд, разжигающий даже самую вялую мужскую фантазию. Выставив стройную ногу вперед, она затянула какую-то кабацкую песню с лихим бравурным шиком.

– Что ж, штабс-капитан, мы бы не хотели помешать вашим планам. А вы, господа, – повернулся Варнаховский к двум поручикам, – надеюсь, составите нам компанию?

– С удовольствием, – ответил русоволосый поручик с тонко подстриженными усами, ожидая продолжения потехи. – Думаю, это будет презабавно.

– Куда же я без вас? – вздохнув, возразил штабс-капитан. – Вместе сидели за столом, вместе и уйдем.

Расплатившись с официантом, впятером спустились на набережную, где стояли экипажи.

– Ваш благородь, – крикнул лихач, заметив выходящих из ресторана офицеров. – Давайте сюда! С ветерком прокачу!

Варнаховский подошел к извозчику и критическим взором осмотрел лошадь.

– Что-то у тебя, голубчик, лошади в скверном состоянии. Давно ли ваксой копыта мазал?

– Обидеть хотите? – оскорбился возница. – Кажный выезд копытной мазью мажу. Понимание имею, каких господ возить приходится. Они ведь на дрянной лошади и не поедут, им все лучшее подавай! – Вытащив щетку на длинной ручке, протянул ее поручику. – Вы понюхайте, ваш бродь. Ежели несвежее, так оно и не пахло бы, а так за версту тянет.

– Чую, братец, чую… Мазал! – отстранился Леонид. – Ты бы мне в нос не совал свою щетку. Ладно, господа, поедем, – сказал он товарищам. – Это как раз то, что нам нужно.

Через пятнадцать минут выехали к Рождественскому переулку и остановились у небольшого особняка с низенькими окнами. Через тонкую ткань занавесок, подсвеченных желтым цветом, были видны нечеткие фигуры.

– Ты вот что, милейший, – обратился Варнаховский к кучеру. – Обождешь нас немного. Получишь трешницу.

– Ваш бродь, да за такие деньги… Э-эх!

– Где там у тебя, милок, щетка была с ваксой?

– Возьмите, ваш бродь, только пошто она вам?

– И ваксу еще.

– Пожалте.

– Ты, любезнейший, не переживай, найдем применение, – взял Варнаховский щетку с флакончиком ваксы. – Верну в полной сохранности.

– Да я не переживаю, просто как-то чудно!

Таясь в густой тени, офицеры приблизились к небольшому особняку, через приоткрытое окно слышался негромкий сдержанный разговор. Кто-то смеялся. Помолвка обещала закончиться семейным ужином. Гостиная была полна народу, и через небольшую щелку можно было рассмотреть собравшихся за большим столом мужчин, одетых в парадные фраки, и женщин в длинных вечерних платьях.

– Что-то я не вижу Маруси, – с волнением прошептал Салтыков, стоявший рядом.

– Ничего, отыщем, – пообещал Варнаховский, двинувшись вдоль фасада здания.

Приостановился Леонид около затемненного окна, в котором отчетливо просматривались две фигуры: одна мужская, высокая, с массивной коротко стриженной головой, и женская – росточка невысокого, но плотной крепенькой позитуры.

Мужчина по-свойски приобнял женщину, уверенно тискал ее за плечи, понемногу подталкивая к небольшой софе, стоявшей в самом углу комнаты. По его страстно-напряженному лицу было понятно, что на ближайший час относительно дамы у него имеются весьма приятные планы.

Девушка, теснимая кавалером, отступала крохотными неуверенными шажками. Борис, стоявший рядом, сдавленно застонал.

– Ах, вот оно как. Мне-то все поцелуйчики в ладонь доставались, а ему вот оно что…

Штабс-капитан, прильнув к окну, с интересом наблюдал за разворачивающимся спектаклем, позабыв о том, с какой именно целью заявился к особняку. Судя по всему, молодым людям предоставили некоторое время, чтобы они получше узнали друг друга. И по тому, как решительно атаковал мужчина, становилось ясно, что предоставленные минуты он решил использовать с максимальной полезностью.

– А франтик-то знает, что делает, – высказался штабс-капитан. – Смело орудует.

– Ну, что, господа, приступим! – произнес Варнаховский. – Дело привычное. Надо как-то помешать этим игрищам, а то ведь так и до греха недолго.

От предвкушения предстоящей забавы поручик с соломенными волосами мелко рассмеялся. Не до веселья было только Борису Салтыкову, который все больше хмурился и тяжело сопел.

– Господа, а может, все-таки дуэль? – предложил брюнет. – Я ему покажу, как чужих невест отбивать.

– Да полноте вам, сударь, – вяло отмахнулся Варнаховский. – Мы придумали кое-что поинтересней. Уверяю вас, он надолго запомнит наш сюрприз!

Несмотря на мелкие шажки молодые уже дотопали до софы. Правая рука жениха охально потянулась к платью невесты, приоткрывая сдобные бедра, стянутые черными ажурными чулками. Зрелище прелюбопытное, коли наблюдать за ним через крохотную щелочку. В полной уверенности, что его никто не потревожит, франт приподнял платье повыше, оголяя рейтузы с ажурными лямками.

От увиденного челюсть Варнаховского малость отвисла, и он показал хищные ровные зубы, а Борис, стоявший по другую сторону окна, нервно сглотнул. Ему таких вольностей не позволялось.

Поручик негромко постучал в окно: жених тотчас отдернул руку, а девушка испуганно ойкнула. На лице штабс-капитана отразилось некоторое разочарование: он явно рассчитывал на продолжение сцены.

Мужчина рассеянно посмотрел по сторонам и негромко спросил:

– Кто там?

В ответ Варнаховский застучал в оконную раму погромче. Спрятавшись во тьме, он был неразличим со стороны комнаты.

Выпустив из объятий невесту, чиновник подошел к окну и принялся пристально всматриваться в темноту. Выглядел он раздосадованно. Ничего не разглядев, вернулся к своей невесте.

– Дорогая, там никого нет. Не тревожься, это ветка дерева. Ветер!

Поручик хмыкнул. Начиналось самое интересное. Громко, отбивая костяшки пальцев, он вновь заколотил по оконной раме.

– Это что еще за дьявол! – Оставив невесту, молодой человек решительным шагом подошел к окну и, распахнув форточку, выглянул наружу. – Послушайте, прекратите безобразие! Ваши дурацкие шутки могут для вас плохо закончиться, я вам обещаю! Я лично знаю полицмейстера, а он…

Расхохотавшись, русоволосый поручик со штабс-капитаном ухватили жениха за волосы, а Варнаховский, вооружившись щеткой, принялся мазать ваксой его лицо.

– Что вы делаете?! Прекратите! – сопротивлялся франт.

– Это тебе, голубчик, от нас подарок. Будешь знать, как воровать чужих невест. Эх, какие славные усы получились! – мазал поручик щеткой в обе стороны. – А теперь бакенбарды нарисуем. Ох, как симпатично получилось! Что скажете, господа?

– Хорош! – с веселым смехом отозвался штабс-капитан. – Еще бороду не помешает нарисовать, тогда в самый раз будет.

Щедро измазав щетку в ваксе, Леонид Варнаховский с охотой откликнулся:

– Это мы мигом… Вот так… А славная получилась бородка!

Жених попытался вырваться из крепких рук. Тщетно!

– Это безобразие! Я буду жаловаться!

– А хорошо получилось! – не переставал нахваливать собственную работу Леонид. – Прямо как с картинки! Ты уж, милый, извини, что мы тебя задержали. Тебя, наверное, невеста уже заждалась. Ступай себе, милок, передавай от нас привет!

Отпустив перемазанного франта, офицеры заторопились к поджидавшей повозке.

– Ну и учудили вы, господа! – произнес в восхищении возница. – Всю рожу ему размалевали. А он глаза вытаращил и зенками во все стороны сверкает…

– Ты бы уж, голубчик, поменьше разговаривал, – плюхнулся Варнаховский на сиденье. – Тебе ведь, сударь, не за разговоры платят.

– Оно, конечно, так…

– Чего ты, милок, уснул, что ли? Погоняй лошадок!

– Слушаюсь, ваше благородь! – с готовностью отозвался извозчик, опустив длинный кнут на спины лошадей. – Пошла, родимая!

Экипаж дернулся и понесся в темень.

Двери особняка с громким стуком распахнулись, и на порог, яростно размахивая руками, выскочило несколько мужчин. Впереди крупный молодой человек с перемазанной физиономией; следом, плотной гурьбой, устремились остальные гости.

– Держи их! – кричал перемазанный.

– Хватай!

– Запрягай лошадей! Я их достану!

В венгерке и с большими густыми усами на пороге предстал коренастый гусар с пистолетом в правой руке. Бабахнул громко выстрел, заставив вышедших на крыльцо дам пронзительно вскрикнуть и зажать уши.

– Господа, предлагаю вам продолжить вечер, – сказал Варнаховский, когда особняк остался далеко позади.

– И что именно вы можете предложить? – с готовностью отозвался русоволосый поручик.

– У меня на примете имеется отличное местечко, где можно сыграть в баккара.

– А дамы там будут? – спросил штабс-капитан, разглаживая указательным пальцем непокорные усы. Офицер пребывал в хорошем расположении духа и готов был продлить удальство и ухарство до самого утра.

– Разумеется, граф! Будут шансонетки из Франции, а кроме того, имеется несколько пустующих комнат. А еще обещаю вам великолепное шампанское.

– Чего же мы тогда так плетемся? Ты бы, голубчик, погонял!

Глава 4

Карты вскрыты, господа

Место, которое рекомендовал Варнаховский, находилось близ Театральной улицы, в большом особняке с греческими колоннами у центрального входа. Прошагав мимо швейцара с огромной окладистой бородой и в золоченой ливрее, офицеры шагнули в распахнутую дверь и вошли в просторную гостиную. Сразу стало понятно, что веселье в полном разгаре. За огромным столом, заставленным бутылками с шампанским, сидело несколько мужчин во фраках, с картами в руках. Дым, зависший над потолком, казался настолько густым, что его можно было принять за туман. В дальнем углу комнаты на коротких диванах расположились несколько пар и о чем-то негромко разговаривали. Интимность обстановки создавал густой табачный дым, скрывавший лица присутствующих. Среди молодых людей, одетых в венгерки и мундиры, присутствовало несколько человек весьма почтенного возраста, – то были щедрые покровители молодых шансонеток, что сейчас радовали присутствующих своими задорными голосами. Черные шевелюры гусар сочетались с блестящими лысинами старцев, а седую голову можно было встретить в окружении французских баловниц. Любители весело провести время сходились сюда со всего Петербурга. Этот дом был едва ли не единственным местом в городе, которое не признавало ни чинов, ни званий, и здесь за карточным столом могли сойтись как безусые корнеты, так и убеленные сединами генералы. Это было место, где можно было не только хорошо закусить, но и весело провести время в объятиях понравившейся шансонетки.

И все-таки главным здесь была игра в карты, которая не прекращалась ни на минуту, – она просто переходила от одного стола к другому и по мере убывания гостей могла потерять некоторый свой накал, а по мере прибытия новых визитеров набирала обороты. Всякий, кто перешагивал порог дома Марка Бергольца, чувствовал себя в нем своим. Тут он непременно бывал обласкан, напоен и накормлен. А потому, переступая порог этого заведения, многие просто теряли чувство времени, пропадая в его стенах днями и неделями, забывая как про военную службу, так и про отчий дом.

Вошедшего Варнаховского и его приятелей встретили громким ликованием. Откуда-то из соседней комнаты приволокли ящик шампанского и не отпускали их до тех пор, пока каждый из них не выпил по бутылке. После чего отпустили с миром, а именно за карточный стол, где уже сидело четыре человека.

Опустившись на свободный стул, Леонид бодрым голосом поинтересовался:

– Вот что играем, господа?

– Разумеется, в баккара, – ответил кавалерийский майор, сидевший рядом.

В дальнем углу, устроившись на коленях мужчины лет сорока пяти, сдержанно пискнула кудрявая шансонетка, невольно заставив обратить на себя внимание. Девицу Варнаховский не знал, что, впрочем, не удивительно. Самые хорошенькие из них в доме Бергольца не задерживались: заполучив желанное покровительство, они съезжали на оплачиваемую квартиру с полным довольствием, а ежели повезет, так и вовсе выходили замуж за своих благодетелей. На их место предприимчивый Бергольц выписывал из Франции других, столь же хорошеньких, которые могли своим жеманством и кокетством смутить самого несговорчивого толстосума.

Вряд ли кудрявая девица останется свободной. Через какое-то время на нее обратит внимание провинциальный корнет, приехавший в столицу за приключениями, и вместе с простреленным стрелой Амура сердцем бросит к ногам кокотки батюшкины имения и миллионы.

А вот мужчину с блестящей лысиной поручик знал прекрасно. Это был Николай Константинович Уланский, действительный тайный советник, возглавлявший железнодорожный департамент. На всех, кто встречался с ним в различных домах Санкт-Петербурга, он производил впечатление блюстителя нравственности. Глядя на его напускную чопорность, трудно было поверить, что он любил держать на своих коленях молодых кокоток. Не стесняясь направленных в его сторону взглядов и пребывая изрядно навеселе, он беззастенчиво лапал девицу грубоватыми ладонями по всем пикантным местам, тем самым вызывая все новые приступы хохота.

– А ви озольник, – смеялась француженка.

Штабс-капитан и поручики, отыскав среди присутствующих своих знакомых, тотчас были вовлечены в оживленный разговор. Наверное, среди общего веселья чужим чувствовал себя лишь Борис Салтыков, искоса посматривая на раскрепощенных девиц.

– Это карточный салон? – спросил он у Варнаховского.

– Это и театр, и аристократический салон, приятель. Здесь вы всегда можете отыскать девицу по душе. А с вашими-то капиталами вам здесь будут необычайно рады. Так что смело можете подойти к любой из них, и уверяю вас, ни одна из них вам не откажет! Кстати, многие из них впоследствии весьма недурно устраивают собственную судьбу, а некоторых я видел даже на балах у императора, вот так-то, сударь мой! Кстати, сегодня я весьма небогат, ссудите мне, скажем… тысчонки три? Без таких денег просто стыдно садиться за карточный стол. Вы не смотрите на этот разгул, сюда, братец вы мой, съезжаются самые богатые женихи Петербурга. Здесь ставят на кон доходные дома, имения, целые состояния. Я был свидетелем того, как один полковник проиграл собственную жену.

– Жену? – невольно ахнул Салтыков.

– Чему вы удивляетесь, корнет? Вы, право, как неискушенный гимназист. По-настоящему человека можно узнать там, где царствует страсть. Он истинный только тогда, когда от расклада карт зависит его благополучие. В такой ситуации, братец мой, и рассудок может помутиться. Так как насчет денег?

Сунув руку в карман, толстяк отсчитал три тысячи рублей.

– Возьмите!

Тряхнув стопкой купюр, Варнаховский проговорил:

– Прекрасно! Кажется, на ближайшие полтора часа я обеспечен деньгами. Ну, что, господа, расступитесь! – весело обратился он к играющим. – Надеюсь, вы не откажетесь от легкого заработка? – тряхнул он кипой ассигнаций.

– Прошу вас, поручик, – поднялся со своего места высокий полковник-артиллерист. – Это место счастливое – сегодня мое финансовое положение упрочилось на целое имение. Ха-ха!

– Благодарю вас, полковник, – уселся Леонид на крепкий удобный стул. – Надеюсь поддержать ваш почин.

Поначалу игра не заладилась: в течение какого-то получаса Варнаховский проиграл половину из одолженной суммы, и это при том, что удача буквально терлась о его руки. При первом раскладе он проиграл всего-то два очка, а при следующем пришлось уступить тузу.

Проклиная в душе собственное невезение и полковника, порекомендовавшего ему свое место, Леонид решил попытать счастья в последний раз, поставив на кон пятьсот рублей. И когда карты вскрыли, он оказался единственным, кто сумел набрать девять очков. Предчувствие подсказывало ему, что это будет не единственная победа за сегодняшний день.

Так оно и вышло. Уже в следующей игре он отдал Борису долг. А еще через два часа усиленной игры заполучил двадцать тысяч сверху. В тот самый момент, когда он уже торжествовал победу и надеялся поднять, возможно, самый крупный банк в своей жизни, над его ухом раздался негромкий вкрадчивый голос:

– Поручик Варнаховский, Леонид Назарович?

Обернувшись, Варнаховский увидел Соломона: костлявого молодого человека с вытянутой лошадиной физиономией, который всегда ошивался в заведении Бергольца и давал деньги в долг под большие проценты. Подчас азарт настолько двигал игроками, что редко кто обращал внимание на кабальные условия. Похмелье наступало потом, когда следовало возвращать долг. Настроение тотчас испортилось. Самое скверное, что столь бесцеремонное появление ростовщика возле стола могло спугнуть удачу, которую Варнаховский лелеял последние три с половиной часа.

– Чего тебе, Соломон? – хмуро спросил Леонид, цепко всматриваясь в лица картежников. По их бесстрастным физиономиям предстояло решить: взять еще одну карту или довольствоваться тем, что имеется.

– Помните, в прошлый раз я вам одолжил десять тысяч рублей?

Напоминание о долге всегда неприятно, тем более в тот самый момент, когда удача спешит навстречу семимильными шагами.

– Пожалуй, мне еще одну карту, – равнодушно произнес Варнаховский, посматривая на краснощекого майора-кавалериста с большими пышными усами. От того можно ожидать самых больших неприятностей – за время игры он не выдал своего настроения даже шевелением бровей и неизменно отхватывал от банка наиболее лакомые куски.

Банкиром за карточным столом был лысоватый расфранченный брюнет. Поговаривали, что только в одном Петербурге он держал целую дюжину доходных домов и заявлялся в заведение Бергольца лишь для того, чтобы пощекотать себе нервы очередным проигрышем в сотню тысяч рублей. Трудно было сказать, какое удовольствие получил он в этот раз, но партнеры были весьма довольны его раздачей.

Остановив застывший взгляд выцветших бледно-голубых глаз на Варнаховском, он спросил:

– Прикажете вам еще одну карту или воздержитесь?

– Еще одну, – столь же равнодушно ответил Леонид.

Получив карту, открыл ее медленно, как если бы опасался, что нужная комбинация может исчезнуть, – когда из-под другой карты выглянул краешек короны, он едва сдержал вздох облегчения.

На столе неровной горой лежал банк, червонцы валялись вперемежку с четвертными билетами; отдельно, по всей видимости, из уважения к великой императрице, аккуратной стопкой расположились «катеньки».

– Итак, господа, предлагаю вскрыть карты, – предложил банкир и первым, подавая пример, положил карты на стол.

После третьей карты дилер набрал всего-то шесть очков – расклад карт испортил пиковый туз, подошедший последним.

Поочередно, будто бы повинуясь какой-то негласной очереди, открыли карты остальные участники игры. Последним вскрывал карты Варнаховский: небрежнее, чем следовало бы, он положил на стол свои карты. Восемнадцать очков!

– Поздравляю вас, поручик, – холодно произнес дилер, – банк ваш!

– Мне просто повезло в этот раз, – лениво потянулся Леонид к банку. – Надеюсь, что в следующий раз удача будет на вашей стороне.

Забрав деньги, он отсчитал положенные комиссионные и вышел из-за стола. Всегда важно знать, когда следует закончить игру, а поднятый куш должен поставить неплохую завершающую точку.

Марк Бергольц, хозяин карточного салона, был не столь бескорыстен, как могло показаться со стороны: с каждой игры он получал свой оговоренный процент, столько же получал за сводничество и за кабинеты, что располагались в глубине особняка. Так что в городе он по праву считался человеком весьма состоятельным. Ему было вполне по силам прикупить имение близ Санкт-Петербурга и проживать остаток дней в роскоши, однако его деятельная натура, склонная к разного рода приключениям и авантюрам, не давала ему покоя, и он без конца попадал в разного рода конфликты, связанные с обитателями салона.

– Господин Варнаховский, вам сегодня очень повезло, – услышал поручик все тот же елейный голос. – По моим подсчетам, сегодня вы выиграли в карты тридцать две тысячи рублей и восемьсот пятьдесят рублей.

– Вот как? – удивился гусар. – А я думал, что сорвал банк в тридцать три тысячи. Наверняка сто пятьдесят рублей у меня зажал тот тип, что сидел на банке. Пойду и вызову его на дуэль! Причем немедленно! – зло проговорил Варнаховский, удаляясь от докучающего Соломона.

– Леонид Назарович, послушайте, – в ужасе проговорил ростовщик. – Клятвенно вас заверяю, что он не взял у вас ни копейки!

Приостановившись, поручик задумчиво протянул:

– Значит, ты считаешь, что повода для дуэли нет?

– Уверяю вас, что дилер чист перед вами, как слеза младенца.

– Ну что ж, Соломон, я тебе верю. Пускай пока поживет. Ладно, приятно было поговорить!

Хлопнув Соломона по плечу, он направился к своим приятелям, ждавшим щедрого угощения по случаю крупного выигрыша.

– Леонид Назарович, у меня к вам одно маленькое дельце.

– Все-таки какими назойливыми бывают эти ростовщики, – в сердцах произнес поручик, обернувшись. – Мы с тобой так прекрасно поговорили; чего тебе, Соломон?

– В прошлый раз вы заняли у меня десять тысяч рублей под проценты. И обещались отдать всю сумму через три дня. Бедный доверчивый еврей все это время ждал обещанных денег…

– Соломон, я знаю, что твоя доверчивость не знает границ.

– Что же я скажу своей милой Розалии, когда явлюсь домой без копейки?

Варнаховский тяжело вздохнул:

– Ну что за люди эти ростовщики! Обязательно найдется какой-нибудь тип, который захочет испортить весь праздник. Не каждый день мне удается сорвать такой куш, а тут даже как следует порадоваться не получилось! Деньги им подавай непременно в ту минуту, как они появились… Послушай, Соломон, сегодня я играл на последние десять рублей, давай я рассчитаюсь с тобой завтра.

– Уважаемый Леонид Назарович, послушайте бедного еврея, ему не нужна вся сумма. Мне нужно всего-то десять тысяч рублей, а проценты вы отдадите потом, когда они у вас появятся.

– Что вы за порода такая! Деньги им подавай… Стоит мне только вздохнуть полной грудью, как находится какой-нибудь ростовщик, который тотчас захочет меня обобрать! Послушай, Соломон, в следующий раз я тебе дам не десять тысяч рублей, а целых пятнадцать.

– В прошлый раз вы говорили то же самое. Уважьте наконец бедного еврея!

– Ты уж извини, приятель, но на сегодняшний вечер у меня грандиозные планы, и я не хотел бы провести его в препирательстве с тобой. Шампанского! – закричал Варнаховский. – Всем шампанского за мой счет!

Зал охватил восторг. Одна из шансонеток громко взвизгнула, а кое-кто из молодых офицеров, предчувствуя нешуточное веселье, захлопал в ладоши.

– Браво, господин поручик!

– Я вас очень понимаю, Леонид Назарович, я бы не хотел портить вам праздник. Но вы уж тоже поймите настырного еврея, я ничего не могу с собой поделать и уж тем более вернуться домой без денег. Если я вернусь с пустыми карманами, что тогда скажет моя любимая теща Сара Иосифовна, а что скажет мой тесть, уважаемый Абрам Моисеевич? Они будут смотреть на меня большими и печальными глазами, да так, что от уныния у меня начнет разрываться сердце. Я непременно должен их успокоить, а потому мне нужно забрать эти десять тысяч рублей.

– Послушай, Соломон, – в голосе Варнаховского послышались угрожающие нотки. – Сейчас у меня нет таких денег.

Прежде сговорчивый, Соломон неожиданно сделался крайне неуступчивым и не желал прислушиваться к угрожающим интонациям.

– Леонид Назарович, зачем же вы вводите в заблуждение бедного еврея? Вы говорите, что у вас нет денег, когда вы только что сорвали куш в тридцать три тысячи рублей и все ваши карманы набиты деньгами.

– Вы, пройдохи, всегда найдете время, когда у офицера окажется немного наличности… Ответь мне, Соломон, каким образом тебе удалось проскочить мимо прислуги? Я ведь сказал – гнать вас всех в шею!

– Но ведь у вас же есть деньги. Господин поручик…

– Соломон, все эти деньги я уже распределил, а с тобой расплачусь в следующий раз. Хочешь, завтра?

– Деньги вы запланировали на девушек, а бедняге Соломону не желаете вернуть его несчастные гроши?.. Где же справедливость? Я бы вас понял, если бы эти деньги были у вас последние.

– Господа! – громко произнес Варнаховский, привлекая к себе всеобщее внимание. – Даю полторы тысячи рублей тому, кто вытолкает взашей этого прохвоста! – показал он на ростовщика. – Пока он здесь, мы не сможем как следует повеселиться.

На призыв поручика тотчас откликнулись три рослых юнкера. Взяв упирающегося Соломона под руки, они пытались вывести его из салона. Но тот, несмотря на невероятную худобу, оказался необычайно крепок и жилист. Не желая покидать салон, ростовщик цеплялся за двери, шкафы, за проходящих мимо людей. Стянул скатерть с карточного стола, разметав по полу разложенные пасьянсы и пустив веером сложенный банк. В какой-то момент даже цапнул зубами за плечо дюжего юнкера, проявившего себя наиболее активно. Прошло несколько утомительных минут, а Соломона даже не подтащили к выходу.

– Господа, вижу, вы очень скверно стараетесь, – подбадривал Леонид. – Неужели вас не интересует мое предложение? Вы только подумайте, господа, сколько ставок вы можете сделать на эти деньги.

Ситуация забавляла. Раскрасневшиеся, не желавшие сдаваться юнкера как могли переламывали тощую силу, и по тому, как во все стороны летели их пуговицы вместе с выдранными кусками материи, верилось, что обещанные деньги они заполучат не без труда.

Наконец Соломона оттеснили к двери. Ухватившись обеими руками за ручку, тот ни за что не желал отцепляться. Юнкера мотали его тощее тело из стороны в сторону, но ростовщик, будто двужильный, стиснув челюсти, не желал выходить из комнаты.

– Вижу, что он не хочет покидать благородное общество по-хорошему, – сурово произнес Варнаховский, – что ж, будет тогда ему по-плохому. – Вытащив револьвер из кобуры, он приказал: – Юнкера, отойдите в сторонку!

В зале тотчас установилась завораживающая тишина. Умолкли разговоры за карточными столами, только висячая керосиновая лампа, слегка раскачиваясь, отбрасывала по сторонам кривые тени.

– Так я вас спрашиваю, сударь… Вы по-прежнему не желаете убираться отсюда?

– Господин Варнаховский, я не могу уйти без денег, что скажет моя Розалия, если я…

– Меня не интересует, что скажет ваша дражайшая супруга. Если вы не уберетесь отсюда через секунду, то я вам просто прострелю череп!

Соломон прикрыл глаза.

– Воля ваша, Леонид Назарович, но вы обещали вернуть мне долг еще две недели назад…

– Учти, Соломон, я тебе предупреждал!

Прицелившись, Варнаховский выстрелил. Прозвучавший грохот заложил собравшимся уши. В комнате нестерпимо запахло жженым порохом. Керосиновая лампа, ярко вспыхнув, потухла, погрузив собравшихся во мрак.

– Это что еще за дьявол? – произнес майор, сидевший за карточным столом. Столь недовольный тон может быть лишь у человека, у которого только что перебили банк.

– Не беспокойтесь, господа, я сейчас зажгу, – произнес старый слуга, находившийся в гостиной.

– Это вы, батенька, с пистолетом явно переборщили, – неодобрительно прозвучал рядом чей-то бас. – Кажись, вы его того… угрохали!

– Ничего, все ростовщики очень живучие. А уж этот непременно помрет своей смертью, – бодро отозвался Варнаховский. – Я ведь в него стрелял холостым патроном.

Дверь в соседней комнате открылась. Держа в правой руке канделябр с тремя свечами, в комнату вошел старый слуга в золоченой ливрее. Сняв стеклянный колпак с лампы, он запалил фитиль и, повернув винт, отрегулировал пламя. После чего так же осторожно установил колпак на место. Комната тотчас наполнилась желтоватым ласкающим светом. Лица присутствующих заметно оживились. Взгляд Леонида натолкнулся на прехорошенькое лицо юной модистки (одно из последних пополнений Марка Бергольца), стоявшей рядом с мужчиной лет пятидесяти. Чина его Варнаховский не ведал, однако ему было известно, что тот работает в Министерстве иностранных дел. Юная особа была слегка смущена и счастлива одновременно. Такое случается с дамами всякий раз, когда они слышат признание в любви с предложением руки и сердца. Возможно, сейчас был тот самый случай.

Можно было смело сказать, что девушка вытащила счастливый билет. Собственно, она получила ровно то, что искала в столице, – добродушного толстосума, который будет потакать ее многочисленным прихотям.

Леониду очень захотелось заглянуть в лицо сановника, чтобы увидеть глубину его счастья, но тот упрямо прятал толстое лицо в глубокой тени.

– Господа, да что же это такое?! Боже! – раздался отчаянный женский крик. – Он же убит!

Обернувшись на крик, поручик в ужасе увидел неподвижно лежавшего на полу Соломона.

– Эх, как же вы его так, батенька, – покачал головой майор. – С одного раза уделали…

– Позвольте, господа, – посмотрел по сторонам Варнаховский, как если бы желал найти у присутствующих поддержки. – Это совершеннейшая случайность!

– Тоже мне скажете, случайность, – буркнул невесело артиллерист-полковник. – Прямым попаданием свалили. Хлоп из пистолета, и он готов! Вы, видно, по части дуэли того… большой мастер!

– Уверяю вас, господа, это была всего лишь невинная шутка. Револьвер заряжен холостыми патронами! Зарядил я его из баловства, чтобы покуражиться. Кто бы мог подумать…

– Видно, не усмотрели, вот один боевой патрон и остался… Для вас, милейший, все это может закончиться большими неприятностями, – забасил полковник.

– Что случилось? – выскочил из соседней комнаты Бергольц. Глянув на лежащего Соломона, он побледнел. – Ну что же вы наделали, господа?! У меня же приличное заведение! Хотели бы стреляться, так стрелялись бы в другом месте! – в отчаянии произнес он. – Неужели нельзя было обойтись без смертоубийства. Ведь я же умолял вас. Э-эх!.. – в бессилии махнул он рукой. – Доктора, немедленно!

– Уже отправили.

– Позвольте, господа, но я не вижу крови, – нашелся Варнаховский.

– А чего тут смотреть? – веско высказался майор. Невысокого росточка, весьма задиристого вида, он невольно притягивал к себе взгляды присутствующих. – Пуля прошла не навылет, осталась у него в брюхе, вот крови и не видать. Знаем мы!

– Господа, вы затеяли дискуссию не в самом подходящем месте – давайте лучше перенесем его на диван, а уж там посмотрим, что к чему, – предложил полковник.

Несколько пар рук осторожно подняли Соломона и со всем надлежащим бережением уложили его на софу.

– А крови-то и вправду не видать. Фрак тоже не порван, – сказал задумчиво штабс-капитан.

Ростовщик лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Более неподвижных тел Варнаховскому видывать не приходилось за всю свою жизнь.

– Давайте стащим с него фрак, – предложил полковник. – Барышень прошу отвернуться.

Расстегнули пуговицы, стащили фрак, обнажив тощее тело.

– Ничего нет, даже царапины… Вот только на лбу подтек.

– Это когда он об пол шарахнулся. По всему видать, будет большая шишка.

Веки Соломона слегка дрогнули.

– Да ведь он в обморок с перепугу грохнулся, – рассмеялся штабс-капитан. – Вот оно как. Что же это ты, как барышня, расклеился? Непорядок, Соломон! Перепугал ты нас, вставай! – слегка постукал он ладонями по его лицу.

Наконец Соломон глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Ну, вот и славненько, ну и переполошил ты нас! Так ты живой?

– Живой он, – весело сказал Варнаховский, – что станет с этим молодцом.

– Целехонек, вот только голова малость побаливает, – присел на диван Соломон, дотронувшись до огромной шишки на лбу.

– Оно и понятно, Соломон, это оттого, что ты лбом о паркет треснулся. Весь пол разбил! Везучий ты, однако…

– Это отчего же? – недоуменно спросил ростовщик, понемногу приходивший в себя.

– Другой на твоем месте непременно убился бы, а ты только шишкой отделался.

– Только чего же ты, братец, упал? – обиженно протянул Леонид. – Я ведь в тебя холостым патроном пальнул.

– А кто же его ведает, холостой он или женатый… Как вы пальнули, господин Варнаховский, так я и помирать брякнулся. А только когда я открыл глаза, вижу, что кругом темнота; ну, думаю, уже на том свете. А потом рядом шуршание какое-то услышал, думал, что это архангелы надо мной своими крыльями шелестят. А только мне и не страшно было, потому как я уже помер…

– Это, братец, женские платья шуршали, – расхохотался Леонид, довольный тем, что все так благополучно завершилось.

– Расступитесь, господа, – прозвучал от дверей строгий громкий голос. – Дайте мне пройти.

Толпа невольно разомкнулась, пропуская вперед крепкого мужчину лет сорока пяти, в темно-синем фраке.

– А вы, собственно, кто такой? – спросил Марк Бергольц, шагнув навстречу незнакомцу по праву хозяина заведения.

Приостановившись, мужчина едва глянул на Бергольца и, не ответив на его вопрос, заторопился к софе, на которой продолжал сидеть Соломон. В его манере держаться и в уверенных жестах было нечто такое, что заставляло относиться к нему с настороженностью. Даже майор – задира и дуэлянт – почтительно отступил в сторону, пропуская неожиданного гостя.

Присев на краешек дивана, тот взял Соломона за руку и, нащупав пульс, принялся отсчитывать удары. Затем столь же бережно положил его ладонь на колено.

– Как чувствуете себя, милейший?

– Скверно. Как будто по башке кто-то колотит.

– Сочувствую вам, молодой человек, у вас был обморок. Вас, видно, изрядно напугали.

– Вы, собственно, кто такой? – протиснулся сквозь собравшихся Бергольц.

– Я тот, которого вы так ждали, господа. – И, остановив строгий взгляд на хозяине салона, добавил: – И который способен доставить вам очень большие неприятности.

– Право, не стоит драматизировать и принимать все так серьезно, – обескураженно развел руки в стороны Марк Бергольц. – Это всего лишь невинная шутка. Молодым людям свойственно разыгрывать друг друга. С кем не бывает!

– Ваши шутки могут довести до арестантских рот. Поверьте мне, уж это я могу вам устроить. А потом, по какому правы вы играете в запрещенные игры? – Лицо незнакомца вдруг застыло, отчего присутствующим сделалось не по себе. Никто даже не удивился, когда он, повернувшись, обратился к оторопевшему Варнаховскому: – А в несчастного, надо полагать, стреляли именно вы?

Сглотнув подступивший к горлу ком, поручик ответил:

– Ну-у… Это только курьезная шутка, патрон был холостым.

Незнакомец достал из фрака носовой платок и, оглушая присутствующих, громко высморкался:

– Чего же вы так напряглись, господа? Я всего лишь полковой врач.

– Ха-ха! Однако вы шутник! – весело рассмеялся Бергольц. Погрозив пальцем, добавил: – А мы-то подумали!

Стоявшие рядом офицеры расслабленно заулыбались.

– Вы пошутили, так отчего же и мне не пошутить.

– Тоже верно, – задорно подхватил майор, дружески похлопав полкового доктора по плечу.

– Так во что играете, господа?

– В баккара, – охотно ответил Варнаховский. – Милости просим. Делайте ставку.

– С удовольствием, – сказал гость. – Если эти девушки будут мне подсказывать, – посмотрел он на шансонеток.

– У нас рука легкая, – подошла брюнетка лет двадцати, с высокой прической и развитой грудью. – Мы приносим удачу.

– Вы пока раскладывайте карты, а мне вот с этим молодым человеком переговорить нужно, – кивнул он Леониду.

– О чем?

– Вам передавала привет одна ваша хорошая знакомая… Мне бы не хотелось называть ее имя при всех.

– Если здесь замешана дама… Пойдемте!

Отчего-то поручик ощутил легкое беспокойство.

– Вы только быстро возвращайтесь, – обронила брюнетка в спину удаляющимся мужчинам. – Мы без вас будем скучать.

– Мы не задержимся, – пообещал полковой врач.

В прихожей было прохладно. Непереносимый табачный дым оставался за дверью, из-за которой раздавались оживленные голоса, доносился женский смех. Расстроенное веселье понемногу набирало прежние обороты.

– Так я вас слушаю, сударь… Не имею чести знать вашего имени.

– Хм… Позвольте представиться. Начальник первой экспедиции Третьего отделения собственной Его императорского величества канцелярии, действительный статский советник Кирилл Федорович Бобровин.

– Однако… Не ожидал. А роль полкового доктора вы сыграли весьма недурственно.

– Не удивляйтесь. Я прослушал два курса медицины в университете, а потом решил, что это не мое. Так бывает… И решил попробовать себя на другом поприще. И не ошибся в призвании. Но я еще не забыл, как делать клизмы. Ежели желаете, так я с превеликим удовольствием…

– Нет уж… извольте.

– Ну, как знаете.

– Так что вы хотели мне сказать, любезнейший Кирилл Федорович? – спросил Варнаховский, понимая, что разговор пойдет непростой.

– Хочу вам сказать честно, ваши дела скверные. Сыгранная вами шутка попахивает откровенным самодурством. Такое у нас не прощается. Вас ожидает бесчестие, поручик. Вы пойдете по этапу вместе с другими каторжанами.

Леонид оторопел:

– Вы хотите сказать, что за случайный холостой выстрел меня могут подвергнуть уголовному преследованию?

– Милый вы мой, – вздохнул печально Бобровин, – если бы это была ваша единственная провинность… Я говорю о ваших чудачествах в Петербурге. Разве не вы придумали такую забаву: купили извозчичьи сани, запрягли в них лошадей, а затем сажали на них господ?

– Что в этом дурного, господин статский советник? – невинно спросил Варнаховский. – Я занимался извозом в свободное от службы время. Знаете ли, в последнее время я очень поиздержался и решил таким образом поправить свое финансовое положение.

– И как, удалось?

– Только отчасти.

– Возможно, я не стал бы возражать против этого, если бы ваша шутка не заходила слишком далеко. Вы отвозили господ прямо в противоположную сторону, а потом сбрасывали их в снег и со смехом уезжали.

– Возможно, и было однажды… из озорства. Так мы поступали с прехорошенькими курсистками.

Кирилл Федорович тяжело вздохнул:

– Дорогой вы мой, ежели бы однажды… А то одних только пострадавших мы насчитали десятка два. И все люди с чинами и в больших званиях! И это только те, кто к нам обратился с жалобой. А сколько было таких, которые и не обращались… А начальника шестого сыскного отделения, прибывшего на доклад к государю, вы стащили с саней на окраине города, и ему пришлось добираться до гостиницы пешком. – Голос Бобровина посуровел. – Только за один такой проступок император вправе разжаловать вас в рядовые и отдать под суд!

– Каюсь, кураж нашел… А может, лишку выпил, с кем не бывает. Но, кроме этих проступков, за мной более ничего не имеется. Перед государем и Третьим отделением я чист, как стеклышко.

– Как стеклышко, говорите… – нахмурился Кирилл Федорович.

Варнаховский невольно поморщился, а ведь в первый момент, когда тот перешагнул порог гостиной, он принял его за обыкновенного добряка, явившегося в салон, чтобы проиграть сотенную-другую. Это надо же так ошибиться!

– А не далее как третьего дня вы с приятелями разъезжали по городу и разбивали саблями стекла в окнах. А потом под свистки полиции удирали с места злого умысла.

– Право, даже и не знаю, что сказать, – Леонид Варнаховский выглядел крайне смущенным. – Может, вы просто принимаете меня за кого-то другого? Это же форменное ребячество, я здесь ни при чем!

– Это милое ребячество может стоить вам трех лет штрафных рот. И не надо отпираться, милостивый государь! Это все ваши проделки. У меня имеются свидетели. – Бобровин подался вперед, обнажив крупные зубы, как если бы хотел съесть злоумышленника целиком. – А кто же из вас додумался тушить фонари на улице? Великий князь Константин возвращался из своего загородного имения, а на улицах не видно ни зги! Его лошадь сломала ногу, и ему пришлось ехать во дворец на обыкновенном извозчике! Вам этого достаточно? Или мне дальше перечислять ваши подвиги?

– Достаточно, – хмуро произнес лейб-гусар, понимая, что в этот раз его ожидает нечто большее, чем профилактическая беседа в полицейском участке. – Что вы от меня хотите?

– А вот это уже деловой разговор, – одобрительно кивнул Кирилл Федорович. – Давайте мы с вами проедем в одно уютное место. Карета уже стоит у входа.

– Это не казематы Петропавловской крепости? – Прямая линия губ Варнаховского надломилась в злой ухмылке.

– Пока нет… Все будет зависеть от человека, к которому мы сейчас едем, и от того, как сложится ваш с ним разговор.

– Что ж, спасибо за откровенность. Вот только жаль, что не придется доиграть в карты, ведь они уже разложены.

– Надеюсь, вам повезет в следующий раз. – Открыв дверь, Бобровин вышел на лестничную площадку. – Чего же вы стоите? Тот человек, к которому мы сейчас едем, очень не любит ждать.

– Хм… Если дело обстоит именно таким образом… Что ж, – накинув плащ, Варнаховский заторопился вниз по лестнице.

На улице их и вправду поджидала карета, запряженная тройкой жеребцов вороной масти, нервно подергивающих длинными гибкими шеями. У кареты стоял неприметный человек в темном фраке; он распахнул дверцу тотчас, как только Бобровин ступил на брусчатку.

– Пожалте, ваше благородие.

Бобровин подошел к карете и, поддерживаемый расторопным слугой, влез внутрь, расположился на сиденье. Поручик, чуток повременив, влез следом.

Уличный свет проник через небольшое квадратное окошко экипажа, осветив на панелях изысканную резьбу. Сиденья были покрыты пледом, а в ногах лежал толстый ковер. Именно в таких каретах разъезжают чиновники четвертого класса.

Карета тронулась, и обитые металлические обода заколотились по брусчатке.

– Хочу вас предупредить, человек, к которому мы сейчас направляемся, невероятно влиятельный. Если он разгневается, то ни от вас, ни от меня не останется даже застежек на туфлях. Так что попрошу вас, ради собственной безопасности и для дела, умерить строптивость и внимать каждому его слову. – Взглянув в окно, добавил: – Вот мы и прибыли.

Карета, выкатив в Церковный переулок, подъехала к небольшому двухэтажному особняку с примыкавшим к нему густым яблоневым садом. Кучер привычно натянул поводья, заставив норовистых жеребцов остановиться перед чугунными воротами с ангелами, покрашенными в золотой цвет.

– Пожалте, ваше превосходительство, – распахнул дверцу слуга.

Достойно, как и полагалось немалому чину, Кирилл Федорович сошел на дорогу, поправив полы задравшегося сюртука, и, не оглядываясь (зная, что поручик топает за ним следом), зашагал на крыльцо, где уже поджидали его слуги, державшие в руках факелы.

– Его высокопревосходительство ждут вас, – произнес секретарь, чуть наклонив голову, сдержанно и с почтением.

Прошли в просторный холл с мраморной лестницей, у которой с керосиновыми лампами, явно для торжественности, стояли двое слуг в расшитых золотом ливреях. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – роскошь здесь почитали и умели ею пользоваться. В пролетах лестницы возвышались обнаженные греческие богини, высеченные из мрамора. Над самым потолком висела огромная бронзовая люстра.

– Пойдемте со мной, я вас провожу, – проговорил секретарь, ступая по ковровой дорожке вверх по лестнице.

Приостановившись у широкой резной двери на втором этаже, сдержанно постучался и, услышав басовитое «входите», предупредительно распахнул перед гостями дверь:

– Проходите.

За огромным столом, покрытым синим сукном, сидел крупный мужчина лет пятидесяти, с тощим лицом, пышными усами, переходящими в широкие курчавые бакенбарды, и густой черной шевелюрой. Оторвав взгляд от разложенных на столе бумаг, он посмотрел на Кирилла Федоровича; более продолжительный взгляд, где читался откровенный интерес, достался поручику. После чего он хмыкнул каким-то своим мыслям и предложил два стула, стоявших подле стола.

– Прошу, господа.

Бобровин, немного пододвинув к себе стул, мягко опустился. Варнаховский, напротив, сел уверенно, заставив жалостливо скрипнуть спинку.

– Вам известно, зачем вы здесь? – спросил хозяин кабинета у Леонида.

– Я рассказал только в общих чертах, – быстро произнес начальник первой экспедиции.

– Прекрасно. Так даже лучше. Я сам введу вас в курс дела. Вам известно, кто я такой?

– Мне кажется, мы с вами как-то встречались.

– Хм… Вижу, вы человек весьма деликатный. Я тоже вас не позабыл. Будучи лицеистом, вы сидели в театре в первом ряду, что вам строжайше запрещено. Я тогда спросил у вас фамилию…

– И я вам ее назвал.

– Совершенно верно. Я сказал адъютанту, чтобы он ее записал. Но потом вы сказали, чтобы я назвал вам свою.

– Так оно и было, ваше высокопревосходительство, вы представились. Сказали, что вы действительный тайный советник Уваров. – Чуть смутившись, добавил: – Дальше вы сказали, что начальника Третьего отделения нужно знать в лицо.

– А что было дальше?

– Я повернулся к своему приятелю и сказал, чтобы он записал вашу фамилию.

Начальник Третьего отделения негромко рассмеялся.

– Это было презабавно. Потом этот случай в качестве анекдота гулял по всему Петербургу. Право, никак не думал встретить вас еще раз. Но вижу, что вы не пропали. Возможно, оно и к лучшему. Кажется, впоследствии у вас не сложилось с лицеем?

– После того случая отца попросили забрать мои документы.

– Забудем старое. Вы весьма сметливый молодой человек и нам подходите. Признаюсь, мы не сразу остановились именно на вашей кандидатуре. Уверен, что у вас неплохое будущее, разумеется, если вы будете следовать нашим рекомендациям.

– Вы предлагаете мне стать вашим тайным осведомителем? – нахмурился Варнаховский.

– Только вы не совсем точно сформулировали свой вопрос. Мы предлагаем вам послужить на благо России. У нее много врагов, как откровенных, так и скрытых. Мы одна из самых незаметных и самых могущественнейших организаций в России, которая работает не на благо какого-то конкретного человека, а действует в интересах Российской империи. Если вам дорога ее судьба, значит, нам с вами по пути. Если же вы считаете иначе… – при этих словах Александр Петрович развел руками, – тогда нам придется с вами распрощаться. Можете считать, что этот разговор не состоялся.

– Вы хотите сказать, что в этом случае я могу просто подняться с этого стула и потопать восвояси?

– Не совсем так, разумеется… Смею вас разочаровать, вы просто вынуждены будете ответить за те противоправные нарушения, о которых вам уже напомнил Кирилл Федорович.

– Забавно!

– А если вы все-таки соглашаетесь, тогда я буду считать вас патриотом и с удовольствием принимаю вас на службу. Конечно, не сразу, а с некоторым испытательным сроком. И ваша судьба будет зависеть от того, как вы справитесь с заданием, о котором пойдет речь.

– Понимаю. Если я справляюсь с заданием, вы даете мне очередное задание по вашему ведомству. Если же я не справляюсь, тогда вы меня сажаете в кутузку за мои прежние преступления.

Уваров громко расхохотался:

– Вижу, что мы не ошиблись в вас. Вы буквально хватаете все на лету. Так вы согласны?

– Получается, у меня нет выбора.

– Отлично! Вижу, мы договорились. У меня было предчувствие, что мы поладим.

– У меня есть еще один вопрос.

Александр Петрович Уваров пребывал в благодушном настроении.

– Задавайте.

– Надеюсь, эта работа не бескорыстна? Сами понимаете, при том образе жизни, который мне предстоит вести, потребуются определенные траты.

– Вижу, что вы быстро проникаетесь спецификой тайного агента. Что ж, думаю, этот вопрос мы урегулируем. Вы получите все самое необходимое. Надеюсь, жалованье в тысячу рублей вас устроит?

– Вполне. Это даже больше того, на что я рассчитывал.

– Превосходно. – Положив лист бумаги на стол, Уваров сказал: – Вам нужно будет только поставить свою подпись.

– Что это такое? – посмотрел Варнаховский на бумагу.

– Ваше согласие на работу в Третьем отделении. Знаете, мы как-то предвидели, что наш разговор сложится благополучно, вот и подготовили. Прочитайте.

Леонид пододвинул к себе бумагу и прочитал.

«Начальнику Третьего отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии действительному тайному советнику, графу Александру Петровичу Уварову от поручика лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Варнаховского Леонида Назаровича. Прошу Вас зачислить меня в штат агентом с размером жалования в тысячу рублей».

– И это все?

– Разумеется. Одной бумаги будет вполне достаточно, но зато у нас будут основания для того, чтобы вытащить вас из передряги, в которую вы можете попасть при вашем образе жизни. Знаете ли, у нас такая же бюрократическая машина, как и повсюду. Все мы любим бумаги. Да и вам будет как-то поспокойнее.

– Возможно, вы и правы. – Варнаховский коротко кивнул и поставил размашистую подпись. Широко улыбнувшись, добавил: – Теперь я ваш… с потрохами!

– Во всяком случае, мы очень на это рассчитываем, – положил Уваров бумагу в толстую папку. – Ну а сейчас самое время отработать предстоящее жалование.

Брови поручика поползли вверх:

– Надеюсь, не нужно будет кого-то убивать?

Действительный тайный советник громко расхохотался:

– Вы плохо представляете специфику нашей службы. Мы работаем значительно тоньше. Вы, кажется, служите адъютантом у великого князя Николая Константиновича?

– С недавнего времени.

– Прекрасно! – Подняв со стола фотоснимок, он положил его перед Варнаховским: – Вам знакома эта барышня?

Взяв фотокарточку, поручик стал с интересом всматриваться в красивое лицо. Девушка была запечатлена на фоне Аничкова моста. На ней было длинное приталенное платье, слегка расклешенное снизу. Тонкий стан обхватывал широкий ремень с большой блестящей пряжкой. Ворот стягивала широкая брошь с каменьями. На аккуратной красивой головке, чуток повернутой в сторону, – шляпка из тонкой итальянской соломки; вокруг шеи вьется длинная неширокая лента. Длинные вьющиеся волосы аккуратно уложены на затылке.

Вне всякого сомнения, мужчины на такую женщину засматриваются. Леонид Варнаховский не составлял исключения; он провожал ее долгим взглядом всякий раз, как только встречал. На фотографии была запечатлена балерина Мариинского театра Элиз Руше, приехавшая из Америки несколько месяцев назад. Кроме яркой внешности, она имела и талант, что, в свою очередь, способствовало приобретению огромного количества поклонников и разного рода покровителей, чем она искусно пользовалась. Поговаривали, что только за последний год балерина сумела сколотить состояние, которому позавидовал бы иной сибирский золотопромышленник, что подразумевало опустошенные карманы незадачливых купцов и прочих богатых воздыхателей. Однако в последнее время она значительно отдистанцировалась от прежних поклонников, а в светских салонах откровенно говорили о том, что на нее обратил внимание известный балетоман из царской фамилии.

– Мне приходилось ее видеть, это балерина Мариинского театра Элиз Руше, – вернул он карточку Уварову. – Фотография на редкость удачная. Впрочем, в жизни она не хуже.

– Не стану с вами спорить, – согласился Александр Петрович, пряча фотографию в папку. – Это несравненная Элиз. Я весьма далек от балета, но мое сердце начинает тревожно трепыхаться, когда она выходит на сцену. У нее ведь отец француз, знаменитый балетмейстер, а мать русская. В свое время последняя была весьма известной танцовщицей. А потом, и внешне Элиз невероятно хороша – так бывает всегда, когда сливаются разные крови. Так что от своих родителей барышня взяла только наилучшее. Хотя, возможно, для нас было бы значительно проще, если бы она была не столь очаровательна.

– Что вы имеете в виду?

– Дело в том, что в нее влюбился великий князь Николай Константинович.

– Ах, вот как…

– Вы разве ничего об этом не знаете?

– Я всего лишь его адъютант, он не доверяет мне своих сердечных тайн. Хотя несколько раз я видел ее в обществе Николя. Но он встречается не только с ней. Хотя, что плохого в любви, господа? Это же прекрасно!

Брови действительного тайного советника собрались у самой переносицы в жесткую складку.

– Позвольте вам объяснить, – поспешно заговорил Бобровин. – Разумеется, мы не против любви. Увлечениям подвержены все, даже члены императорской фамилии. Прежде чем они обвенчаются, у некоторых из них такой внушительный донжуанский список, что даже самым отъявленным ловеласам до них очень и очень далеко. Но одно дело, когда влюбляется простой господин, и совсем другое, когда это происходит с великим князем. Мы должны быть начеку. По нашим агентурным данным, Николай Константинович не просто увлекся этой особой, а намеревается на ней жениться! А это уже морганатический брак, способный весьма серьезно ударить по царствующей фамилии. Кроме того, не исключено, что женщина завербована немецкой разведкой и через великого князя может воздействовать на политику государства. Да и сама фигура великого князя весьма противоречива – Николай Константинович весьма неуравновешен, часто попадает в какие-то нехорошие ситуации, чем компрометирует императора. Было бы лучше под каким-то благовидным предлогом убрать его из семьи. Нам надоели его бесконечные разгулы за границей, где он просто позорит российский императорский престол. А все эти его бесконечные скандалы! Его имя просто не сходит со страниц зарубежной прессы. Он предстает в самом дурном свете, а вместе с ним, разумеется, и вся фамилия Романовых. Мы его должны убрать, так будет лучше для государства.

– Но какое отношение все это имеет ко мне?

– Самое непосредственное. Вы позволите растолковать? – повернулся Бобровин к начальнику Третьего отделения.

– Продолжайте, – легким кивком разрешил Уваров. – Думаю, это у вас получится более доходчиво.

– Ваша задача заключается в том, чтобы влюбить в себя Элиз.

– Ого! И вы считаете, это возможно?

– Перестаньте! С вашими-то многочисленными талантами и донжуанскими способностями… Полагаю, это для вас не составит особого труда. А потом, мы очень тщательно изучили личное дело Элиз Руше и ее прежнюю жизнь. Несмотря на молодость, у нее весьма бурная и интересная биография, в которой есть место страстям, драмам, очень сильным любовным увлечениям, переживаниям. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но самая большая любовь у нее случилась с мужчиной, который очень похож на вас.

– Вы мне льстите.

– Ничуть!

– Хотите взглянуть на него? – неожиданно предложил Уваров.

– Было бы любопытно взглянуть на своего «двойника».

Вытащив из папки фотографию, Уваров положил его перед Варнаховским.

На снимке был запечатлен молодой щеголеватый мужчина немногим более двадцати лет, эдакий завсегдатай самых модных светских салонов. Одет он был в однобортный сюртук по последней моде и в узкие брюки в тонкую белую полоску. Откуда-то возникло ощущение, как если бы поручик взирал на собственное отражение, – ведь он предпочитал одежду именно такого покроя. Не исключено, что заказывали они костюмы у одного и того же мастера. Но больше всего Варнаховского раздражали усы в тонкую щеголеватую ниточку, делавшие их похожими куда больше, чем сюртук, сшитый по последней моде.

Поручик невольно нахмурился: сходство было поразительным! «Первое, что я сделаю, когда вернусь домой, так сбрею эти чертовы усы, – в сердцах пообещал он себе. – Хотя не стоит горячиться, без усов гусару нельзя! Сослуживцы не поймут. Лучше отрастить бороду».

Вернув фотографию, он произнес:

– Сходство и в самом деле весьма большое. Если бы у меня был брат-близнец, то я бы сказал, что это именно он.

– Этот человек похож на вас не только внешне, но и внутренне. Извините меня за сравнение, но у него такой же авантюрный склад ума.

– Именно поэтому вы решили остановиться на мне?

– Этот фактор тоже сыграл не последнюю роль.

– Значит, я должен скомпрометировать Элиз перед великим князем?

– Вы сформулировали довольно откровенно, так оно и есть! Думаю, она захочет близости с вами, как только узнает вас достаточно хорошо. Ваша задача заключается в том, чтобы влюбить в себя балерину, чтобы она позабыла великого князя со всеми его добродетелями и пороками!

– Князь попытается вернуть ее расположение.

– Именно этого мы и добиваемся. Тогда он пойдет на безрассудные поступки. Один из таких поступков наверняка скомпрометирует его перед императором, и он отдалит его от дворца.

– Влюбить ее в себя будет непросто… Хотя, быть может, тем и интереснее. – Губы гусара расплылись в мечтательной улыбке. – Пожалуй, это будет увлекательным занятием.

– Воспринимайте наше задание как небольшое приключение.

Глава 5

Богиня балета

Леонид Варнаховский не был балетоманом, однако считался в их среде своим человеком. А все по одной причине: самые красивые женщины в Петербурге встречались именно в балетной труппе (а он всегда старался находиться там, где присутствовали красивые женщины). Да и само великолепие театра, залитое светом, напоминало ресторанную обстановку, веселую и раскрепощенную, в театральных буфетах вино лилось таким же неудержимым потоком.

В этот раз Элиз танцевала партию феи в спектакле «Щелкунчик». Легкая, в воздушном платье, она взорвала зал овациями, стоило ей ступить на сцену. Со всех сторон к ее ногам полетели букеты, так что свою партию она танцевала просто на цветах, устилавших сцену в два слоя.

Варнаховскому приходилось смотреть балетные спектакли в торжественном Берлине, в праздничном Милане, в чопорной Вене, но он мог сказать совершенно точно, что не видел прежде ничего похожего. Элиз Руше была воплощением грации и женственности, и он просмотрел спектакль буквально с открытым ртом. Только когда балерина вышла на поклон, тишину зала взорвали овации.

В такую женщину нельзя было не влюбиться, и теперь он, как никто другой, понимал Николая Константиновича.

Купив большой букет белых роз, Леонид направился к театральному подъезду, где уже стояло немало его знакомых, находящихся в близких отношениях с балеринами. Держались они важно, расправив грудь, и по-деловому посматривали на часы, давая понять окружающим, что к столь долгому ожиданию они не привыкли. Среди них было несколько молодых людей, в основном юнкера и корнеты, появившиеся здесь впервые, также рассчитывающие вырвать у судьбы счастливый шанс заполучить в возлюбленные балерину. По тому, каким счастьем светились лица некоторых из них, было понятно, что они в шаге от своей мечты.

– Господа, они выходят! – восторженно выкрикнул юноша в студенческой шинели. – Богини!

Поклонники, прервав разговоры, в едином порыве устремились к распахнутым дверям, откуда в это время выходили танцовщицы.

Леонид занял позицию немного в сторонке, зная, что Элиз Руше всегда выходит последней, как раз в то время, когда у многих ее поклонников просто лопается терпение. Именно тогда в своей золоченой карете подъезжает великий князь Николай Константинович и отвозит чаровницу в свою летнюю резиденцию.

Но в этот раз балерине великого князя не дождаться: накануне вечером прибыл посланник великого герцога Фридриха-Франца Второго. Прибытие посланника всегда считалось делом государственной важности и не было рассчитано на посторонние уши, однако Третье отделение было в курсе предстоящего разговора, – намечалась помолвка великого князя Николая и племянницы герцога Марии. Кирилл Бобровин предпринял усилие, чтобы новость докатилась до Элиз Руше. Чтобы досадить великому князю, балерина будет искать нового сопровождающего, так что Варнаховский со своим букетом роз может оказаться весьма кстати.

Еще через сорок минут ожидания, когда толпа поклонников значительно поредела, а большая часть балерин разъехалась со своими воздыхателями, из театрального подъезда вышла Элиз.

– Господа! Это Элиз Руше! – воскликнули несколько мужчин одновременно.

– Богиня, куда изволите ехать? Я отвезу вас, куда вы пожелаете, – подошел крупный мужчина с большой окладистой бородой и с золотой цепью на бархатном фраке.

– Спасибо, – ответила балерина с холодной учтивой улыбкой, – но меня должны встретить.

– Богиня! – вышел вперед высокий молодой человек с огромной охапкой красных роз. – Ежели позволите, я вас доставлю на своей тройке куда угодно!

Напор поклонника был столь решителен, что, не окажись подле нее высокого человека в военной шинели, балерину непременно затерли бы в фасад здания.

Развернувшись к напирающим поклонникам, Леонид Варнаховский громко, насколько позволяла мощь легких, проговорил:

– Господа, прошу потесниться, я прибыл по поручению великого князя.

Толпа отхлынула, как вода с крутого каменистого склона, и поручик с удовольствием отметил, что стоит в центре круга вместе с прижавшейся к его руке балериной. Тепло женщины мгновенно распространилось по телу, будоража молодую кровь.

– Это вам, – протянул он букет белых роз.

– Какая прелесть, – тихо проговорила балерина. – Букет просто великолепен!

Подняв голову, гусар столкнулся со множеством взглядов: от откровенно враждебных до завистливых.

– Прошу вас, господа, расступитесь, – все тем же властным тоном проговорил Леонид, раздвигая рукой подступивших мужчин.

Уверенным шагом, увлекая за собой оторопевшую балерину, он повел ее по образовавшемуся коридору.

– Элиз просто неземная! Афродита! Венера! – раздавались вслед восторженные возгласы мужчин.

– Элиз – это воплощенное очарование!

Леонид подвел Элиз Руше к золоченой карете, запряженной тройкой лошадей, и, подав руку, пригласил в распахнутую карету:

– Прошу вас!

– Вы и в самом деле от великого князя? – неожиданно спросила балерина, слегка приподняв длинное платье, чтобы взойти на ступеньку кареты.

– Вас что-то смущает?

– У меня такое чувство, что я вас где-то уже встречала.

– Может, в другой жизни?

– Возможно, – слегка погрустнев, ответила танцовщица. – Впрочем, мне теперь уже все равно.

И она уверенно, распрямив спину, с грацией, на которую способна только балерина, вошла в карету.

– Так куда погонять-то, ваше благородие? – спросил возница, обряженный в вышитую золотыми нитями ливрею.

– Погоняй на Костовский мост, любезнейший, – приказал Варнаховский, закрывая за собой дверцу. – Да смотри у меня, не растряси! Такой груз везешь!

– Да разве ж я не понимаю, ваше благородие! – И, высоко тряхнув вожжами, повеселел: – Пошли, милые!

Тяжелая карета как бы нехотя сдвинулась с места, а потом бодро заколесила по брусчатке, оставляя позади и театр, и незадачливых поклонников.

– Разрешите представиться, граф Эд Дюнуа.

– Кажется, я о вас что-то слышала.

– Нисколько не сомневаюсь, сударыня, мой род один из самых древнейших во Франции, он ведет свой отсчет еще с начала девятого века. В то время мои предки владели небольшим французским графством, включавшим в себя город Шатоден и его окрестности. Но это по матери, а по отцу я Варнаховский Леонид Назарович, поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка, адъютант великого князя Николая Константиновича.

– Ах, вот оно что… Знаете, граф, а я ведь тоже наполовину француженка.

– Мне много о вас известно, сударыня, – с готовностью сказал Варнаховский, – в том числе и это.

– Значит, вы говорите, что вы адъютант великого князя? Но прежде я вас не встречала.

– Так бывает. Адъютантов у великого князя трое.

Повернувшись к окошку, балерина глухо спросила:

– Вы не знаете причины занятости Николя?

– Нет, сударыня.

– А вот мне известно. Он собирается жениться на принцессе Марии, посланник герцога уже во дворце, и связью со мной он боится сорвать предстоящую помолвку.

– Вы напрасно так волнуетесь, сударыня, все образуется. Полагаю, великий князь не оставит вас своими заботами.

– Бог с вами, – отмахнулась Элиз. – Куда мы сейчас едем, граф?

– Мне кажется, вам нужно успокоиться. У меня есть неподалеку отсюда апартаменты. О них мало кто знает. Вы будете самой желанной моей гостьей. Надеюсь, вы не станете возражать против моего предложения?

Балерина печально вздохнула:

– Возможно, вы и правы. Мне нужно сейчас ото всех отдохнуть. И еще я хочу принять ванну. Надеюсь, мое желание осуществимо?

– В вашем распоряжении будет вся прислуга! Первое, что я прикажу сделать, так это приготовить вам ванну.

– И все-таки я не могу отделаться от мысли, что вы мне очень напоминаете одного человека…

– Надеюсь, он не сделал вам ничего дурного, сударыня, – поспешно произнес Варнаховский.

– Он всегда был очень добр со мной. Потом наши пути разошлись. Навсегда. Он остался в Америке, а я переехала сначала во Францию, а потом уже в Россию. Все надеялась его позабыть, и вот когда я вас увидела, так у меня появилось такое ощущение, будто это был знак свыше. Может, по этой причине я поехала с вами.

– Мне бы хотелось быть вашим другом.

– Вы очень торопитесь, молодой человек… Хотя почему бы и нет. Несмотря на толпы поклонников, я по-прежнему очень одинока. Думала, что мою тоску сумеет как-то погасить Николя, но он только сильнее причинил мне боль.

Карета остановилась около двухэтажного особняка с высокой чугунной оградой, через которую был виден красивый ухоженный парк.

– Я вас понимаю, сударыня. У меня самого была невеста, которая вышла замуж.

– Обещаете, что когда-нибудь расскажете вашу грустную историю?

– Непременно. Но мы уже приехали. Давайте я помогу вам, сударыня, – протянул Леонид руку, распахивая дверцу кареты.

– Умоляю вас, не называйте меня больше сударыня! У меня есть имя.

– Хорошо, Элиз. Это имя звучит для меня, как музыка.

– Вот и договорились, – с улыбкой произнесла девушка, протягивая узкую невесомую ладошку. – А знаете, у меня отчего-то возникло ощущение, что мы с вами подружимся.

– Я очень рассчитываю на это, Элиз.

Спускаясь с кареты, Элиз Руше приподняла краешек платья, показав кожаную туфлю, вышитую самоцветами. Пара таких туфель стоит целого табуна лошадей. Великий князь явно ее балует.

– Держитесь за меня крепче, Элиз, – выставил Варнаховский руки.

Тонкая девичья рука тотчас обвила его локоть.

– Постараюсь. А вы не боитесь, что я влюблюсь в вас? Ведь все-таки я пылкая увлекающаяся натура. А потом, мне бы хотелось пережить то, что со мной когда-то случилось в Америке. Боже ты мой, я по-прежнему живу этим, кто бы мог подумать!

– Я был бы счастлив, если бы это когда-нибудь произошло.

– Возможно, это произойдет даже несколько раньше, чем вы полагаете. – Элиз неожиданно приостановилась и посмотрела на Леонида. Ее откровенный взгляд поразил поручика. Пожалуй, великого князя не в чем упрекнуть, такую женщину можно полюбить навсегда, увидев ее лишь однажды. – А про Николя я вот что скажу: я не пожелаю его видеть до тех пор, пока он не покается. Так, значит, вы не против того, чтобы я пожила у вас некоторое время?

– Сочту за честь, Элиз.

– Вы хорошо знаете великого князя?

– Смею надеяться, что это так.

– Мне говорили о том, что его любимое изречение: «Любую женщину можно купить, разница лишь в цене – пять рублей или пять тысяч». Если это действительно так, тогда мне придется установить за себя настоящую цену. Пускай раскошеливается, – сухо произнесла Элиз. – Что же мы стоим, поручик? Мне зябко, или вы раздумали приглашать меня к себе?

– Я всегда к вашим услугам, медемуазель!

Глава 6

Маленькие шалости

– Итак, Кирилл Федорович, что вы можете доложить мне? – спросил Уваров после того, как Бобровин присел на стул.

Их разделял широкий стол, покрытый зеленым сукном, на котором стояли две фотографии в рамках; мельхиоровые настольные часы в виде сидящего ангела; пресс-папье из малахита и длинная ручка, торчавшая из чернильницы. Обыкновенный набор, какой можно встретить у чиновника средней руки, если не знать того, что разговариваешь с человеком, которому император доверяет свои самые сокровенные тайны. И, быть может, с ним он откровенен куда больше, чем с ближайшими родственниками.

– Мы продолжаем наблюдать за великим князем. Все двадцать четыре часа в сутки он находится под нашим наблюдением, – уточнил глава первой экспедиции. – Скажу так: если бы Николай Константинович не принадлежал к дому Романовых, то я бы посчитал его закоренелым социалистом и заключил под усиленную стражу.

– Смелое заявление, – улыбнулся начальник Третьего отделения. – Хорошо, что этого замечания не слышит император.

– Своим поведением великий князь дискредитирует дом Романовых, и было бы лучше, если бы он проживал где-нибудь подальше от императорского дома. Холодный циник, типичный прожигатель жизни, подвержен многим порокам, в том числе и пагубным страстям… Он готов пойти на самые крайние меры, чтобы заполучить понравившуюся женщину. Вспомните, каким образом он познакомился с Элиз Руше…

Делом первой экспедиции было негласно наблюдать за всеми членами царской фамилии, находящимися за рубежом. А за Николаем Константиновичем, склонным к разного рода аферам и подверженным затяжным кутежам, надзор был особый. Едва ли не каждый день тайные агенты, что находились в окружении великого князя, присылали телеграммы в Третье отделение, так что Уваров был осведомлен о каждом шаге великого князя.

Наиболее запоминающимся был его последний выезд за границу, в Париж, доставивший немало хлопот царствующему дому. Великий князь по-своему обыкновению размещался в лучших отелях города, где проживал всегда с большим комфортом в обществе женщин сомнительного реноме, устраивал оргии в солидных гостиницах, чем наносил колоссальный ущерб репутации царствующей фамилии. Располагая достаточными средствами, он скупал антикварные вещи с криминальным прошлым. Великим князем в той поездке были куплены три картины Рафаэля, ранее украденные неизвестными лицами из Лувра. На таможне багаж осмотрели и обнаружили картины, находившиеся в розыске, и только вмешательство тайной полиции смогло погасить назревающий международный скандал.

Короче говоря, в своем последнем турне по Франции Николай Константинович принес немало хлопот царствующей фамилии. Именно в тот период на сцене парижского варьете «Фоли Бержер» великий князь впервые увидел американскую танцовщицу и певицу Элиз Руше. Холодный циник, беспросветный гуляка и неустанный кутила мгновенно потерял от страсти голову и приложил немало усилий, чтобы завоевать расположение танцовщицы. Их головокружительный роман развивался стремительно. Танцовщица не пожелала упустить своего шанса и сумела всецело подчинить себе великого князя.

Их роман начался с того, что на спектакле он преподнес ей целую корзину фиалок, а еще через шесть месяцев подарил ей несколько особняков на самых фешенебельных улицах Парижа, Рима и Санкт-Петербурга. Не считаясь со средствами, потакал любым ее капризам: будь то ужин в дорогом ресторане или бриллиантовое колье, купленное в одном из самых дорогих ювелирных магазинов Европы.

– Это я прекрасно помню. Значит, Варнаховский нас не подведет?

– Все идет по плану, ваше высокопревосходительство. Я в нем уверен.

* * *

– Браво, она божественна! – неистовствовала публика, когда Элиз Руше вышла на поклон.

Неожиданно на сцену быстрым шагом вышел молодой человек в мундире поручика лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка с огромной корзиной алых роз и, преклонив колено, поставил ее на сцену.

В зале зашептались.

– Это цветы от великого князя Николая Константиновича, – проговорила в первом ряду дама лет пятидесяти, обмахивая веером вспотевшее лицо.

– В прошлом году он подарил ей целую корзину фиалок. И это зимой! – отозвалась молодая соседка.

– У него с танцовщицей произошла размолвка. Поговаривают, что его хотят женить на датской принцессе Марии.

– Я слышала, графиня, что Элиз совсем не хочет принимать его и сейчас живет в бельэтаже своего поклонника. Никого не хочет видеть.

– Да, это так, – сочувственно произнесла графиня. – Она такая несчастная. Бедняжка!

Поклонившись, балерина убежала со сцены, даже не взглянув на цветы.

Дрогнув, занавес закрылся, спрятав от любопытствующих взоров сцену, устланную цветами.

* * *

Театральный подъезд по обыкновению осаждала толпа поклонников в надежде увидеть вблизи предмет своего обожания. Великий князь Николай был уверен, что половина из них пришла для того, чтобы посмотреть на танцующую волшебницу. В числе воздыхателей были купцы, сибирские золотопромышленники, надеявшиеся предоставить балеринам свое покровительство. О том, что между ним и Элиз произошла размолвка, знала половина Петербурга. И каждый втайне надеялся занять освободившееся место.

К театральному подъезду Николай Константинович подъехал в обыкновенной повозке и, заглушая в себе ревность, смотрел на толкающихся у входа мужчин. Кто бы мог подумать, что он окажется в роли отверженного и, уподобившись безусому юноше, примется издалека высматривать предмет своего обожания…

– Николя, мне больно на тебя смотреть, – произнес Леонид Варнаховский. – Надо что-то делать, иначе тоска просто сожрет тебя.

– Что же ты предлагаешь?

– Пойти к ней и объясниться.

– Тебя бросали женщины? – неожиданно спросил великий князь.

– Думаю, вряд ли отыщется мужчина, которого хотя бы раз в жизни не бросила женщина. Я тебе советую смотреть проще на такие вещи – завтра ты сможешь сполна на них отыграться.

– А ты молодец, поручик, – согласился Николай Константинович.

– Не более, чем ваше императорское высочество. Слушая тебя, я начинаю думать, что это я с кем-то другим ходил по петербургским борделям.

– Сейчас все по-другому…

– Николя, извини меня, но ты слишком часто потакаешь женским капризам. Только в одном Париже ты потратил на них едва ли не миллион!

– Зато какие это были женщины! – закатив глаза, произнес великий князь.

– Я не имею никаких претензий к качеству, но подарки могли быть куда более скромными.

– Что она сказала, когда ты принес ей на сцену целую корзину роз?

– Она даже не взглянула в мою сторону.

– Элиз! – застонал великий князь. – Это похоже на нее. Она умеет мучить!

Неожиданно дверца кареты распахнулась, и перед великим князем и адъютантом предстала крупная фигура с окладистой широкой бородой, по всему видать, купеческого звания.

– Прошу прощения, ваше высочество, я насчет долга. Завтра истекает срок уплаты по вашим векселям. Ежели вы запамятовали, то их набралось на двести тысяч рубликов. Я, конечно, человек небедный, уж как-нибудь справлюсь, но вы бы меня уважили, объяснили, как долго еще ждать? А то давеча я зашел, а ваши люди меня не принимают, едва ли не взашей гонят. А однажды ваш адъютант, – он покосился на Варнаховского, – пообещал собак на меня натравить… Ежели я к вам с большим уважением, так и вы меня уважьте. Не все же время мне вас у театра караулить, – в голосе купца явственно послышалась угроза.

– Это так? – сурово посмотрел великий князь на адъютанта.

– Господин купец меня не так понял, – едва пряча презрение, ответил Варнаховский. – Это просто была шутка.

– Шутка, изволите говорить, – загудел купец, – а только я вашим барским шуткам не обучен. Я ведь и обидеться могу. Ежели у нас ума ни на грош, что же вы деньги у нас одалживаете?

– Это у кого же – у вас? – посуровел великий князь.

Скоро должна выйти Элиз, а он вынужден вести разговоры с каким-то дремучим купцом.

– Извольте… Я тут у своих купцов поспрашивал, так вы не только у меня позанимали ассигнации. Могу перечислить… У купца Симонова заняли сто тысяч рублев. Вексель уже месяц как просрочен, а деньги отдавать вы и не думаете. У Сытина взяли сто тысяч под расписку, обещали вернуть третьего числа с процентами – и опять ничегошеньки! У коммерсанта Волобуева пятьдесят тысяч, и опять не отдали. А ведь деньги, как известно, счет любят. Их в дело нужно пускать. А потом, ведь нам много не нужно, только уважение. Вы к нам подойдите, объясните, в чем причина…

– Что же, мне вам в ноги, что ли, поклониться?

– А если потребуется, так и в ноги, – возвысил голос купец.

– Не дождетесь! Пошел бы ты отсюда, братец, пока я тебя взашей не вытолкал. Или ты думаешь с великим князем на кулаках подраться?

– Не стоило вам так говорить, ваше императорское высочество. Вы не только меня разобидели, в моем лице весь купеческий мир оскорбили! Не знаю, как там князья с графьями, а ждать теперича мы более не могем. Нас таких десятка три наберется, у кого вы деньги позанимали. Это будет почти на полмиллиона. Ежели через неделю денег не будет, пеняйте на себя.

– И что же вы сделаете?

– Знамо что! Отдадим ваши расписки и векселя в суд. Пусть он рассудит, как быть. А еще и императору отпишем, пусть знает! Так что прощевайте, ваше императорское высочество. Надеюсь, встретимся в суде.

Развернувшись, купец твердым шагом, распрямив сильную широкую спину, зашагал к поджидавшей его карете.

– Каков наглец! – негромко высказался Варнаховский.

– Дверь закрой, – хмуро обронил великий князь, – а то дегтем за версту от этого купца воняет.

Громко хлопнула дверца, спрятав великого князя от удаляющегося купца и от нетерпеливой толпы балетоманов, атакующих театральный подъезд.

– Крепко он взял за горло. Ой, крепенько, – произнес великий князь. – Даже вздохнуть не могу.

– А ведь он напишет императору.

– Напишет, – согласился Николай Константинович.

– Что делать думаешь?

– Надо уезжать из России, – тихо проговорил великий князь. – Не дадут мне здесь покоя. Только там я смогу зажить спокойно. Ну, чего сидишь? Проводишь меня к Элиз. Не век же мне ее здесь дожидаться!

Заприметив приближающегося князя, толпа воздыхателей умолкла. Не обращая внимания на откровенно заинтересованные взгляды, великий князь потянул на себя тяжелую дверь театрального подъезда и вошел внутрь театра. Топая по коридору, увидел молодого артиста, который при приближении великого князя поспешил скрыться в одной из пустующих гримерных. Одна из молоденьких артисток едва не налетела на него, выходя из комнаты, удивленно ойкнула и поспешила юркнуть обратно.

В самом конце коридора находилась гримерная Элиз Руше, совмещенная с просторным будуаром, где размещалась широкая двуспальная кровать, завешанная балдахином, а подле стояло высокое, под самый потолок, зеркало. У стены короткая тахта, укрытая атласным пледом, кожаный диван и небольшой стол с четырьмя стульями. В будуаре было все самое необходимое, чтобы предаваться любовным игрищам. Помнится, в ее будуаре он провел немало незабываемых часов.

Постучавшись в дверь, Николай Константинович с волнением принялся ждать ответа. Вдруг подумалось о том, что в это самое время его место на тахте, где нередко они предавались интимным утехам, занял новый покровитель.

– Войдите, – услышал он знакомый голос с низковатым тембром.

Распахнув дверь, великий князь увидел Элиз, сидящую за столом подле большого зеркала. Потешно приоткрыв рот, она длинной тонкой кисточкой накладывала тени.

– Это вы, Николя? – удивленно проговорила балерина, посмотрев на стоявшего в дверях Николая. – Право, какой вы нерешительный. Я вас таким не знала. Решили нанести визит вежливости? Или у вас ко мне есть какое-то иное дело?

– Вы очень жестоки, Элиз. – Великий князь робко прошел на середину гримерной. – Почему вы меня избегаете?

– Право, даже не знаю, что вам ответить. – Потеряв интерес к великому князю, она стала припудривать разрумянившиеся щеки. – Ведь вы уже сделали свой выбор, и мне нечего вам сказать.

– Почему же?

– Мне стало известно, что император дал свое согласие на ваш брак с датской принцессой. Так что для вас я… как это сказать поточнее, отрезанный ломоть. Вы заживете своей жизнью, полной разного рода соблазнов и приключений, а мне нужно будет устраивать свое маленькое счастье.

– Понятно… У вас есть кто-нибудь?

– Думаю, это вас не должно интересовать. Мы с вами всего-то любовники и не должны предъявлять друг к другу каких-то требований и обязательств. Или вы сейчас броситесь в будуар, чтобы отыскать под кроватью моего любовника, я так понимаю?

Отложив в сторону кисточку, Элиз сердито посмотрела на великого князя.

– Вам не стоит беспокоиться. Я влюблен, но не безумен, что бы обо мне ни говорили… Но знайте, я не могу без вас. – Великий князь подошел к Элиз и, встав на колени, уткнулся лицом в ее ладони. – Мне не нужно ни величия, ни воинской славы, ни карьеры. Мне нужны только вы, Элиз!

– Боже, вы не о том говорите, – попыталась Элиз вырвать руки. – Ведь все уже решено. Разве не так? Наши отношения с вами затянулись, мне пора возвращаться. Теперь здесь меня ничто уже не держит.

– Остановись, прошу тебя! Будь моей, как прежде! – перешел великий князь на «ты», как в то время, когда они были вместе. – Я никогда не женюсь на этой датской принцессе.

– Вы говорите это серьезно? – Брови Элиз Руше слегка приподнялись.

– Никогда я не был более серьезен, чем сейчас. Мы с тобой уедем за границу. В Париж, где нам было очень хорошо. И проведем весь век вместе, разве это не счастье?

– Помилуйте, Николя! О чем вы говорите? На какие деньги вы собираетесь жить за границей, да еще в Париже? Может, вы собираетесь снять мансарду где-нибудь на Монмартре, как какой-нибудь несостоявшийся художник? Увольте! На такие подвиги я не способна. У вас же нет денег. Насколько мне известно, у вас долгов почти на миллион рублей!

– Кто тебе это сказал? – посуровел Николя.

На лице Элиз промелькнуло замешательство, или ему это только показалось?

– Об этом говорит весь Санкт-Петербург! Как вы будете расплачиваться? И на какие деньги мы будем жить? Уверена, что как только мы уедем из России, ваша семья не даст вам ни копейки!

– У меня имеются кое-какие сбережения, – не совсем уверенно произнес великий князь. – Поверь мне, Элиз, этих денег нам хватит на несколько жизней! Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, только не оставляйте меня!

– Не знаю даже, что вам сказать, Николя, но через месяц я уезжаю в Америку.

– Надолго?

– Думаю, насовсем.

– Значит, ты даешь мне месяц? Что ж, я обязательно что-нибудь придумаю.

– А сейчас оставьте меня. У меня был очень тяжелый день, и мне хотелось бы отдохнуть.

Поднявшись, Николай Константинович поцеловал ладонь Элиз, обратив внимание на то, что длинные узкие пальчики дрогнули от легкого прикосновения его губ, и, полный радужных надежд, вышел из гримерной. Элиз поднялась из-за стола, закрыла дверь на замок и негромко произнесла:

– Он ушел. Степан, выходи!

Из будуара вышел молодой артист, в труппу он был принят полгода назад и делал большие успехи. Судя по тому, что в любовницах у него была сама Элиз, эти успехи касались не только сцены.

– Николя не на шутку в тебя влюблен.

– Теперь меня это совершенно не интересует, когда есть ты, – гибкие тонкие руки обвили его шею. – Все это уже в прошлом. Мое настоящее – это ты! Ты даже не представляешь, что я пережила, когда он вошел в гримерную. Мое сердце едва не вырвалось из груди. Представляешь, что могло бы случиться, если бы он решил осмотреть будуар…

– Ты думаешь, он меня убил бы? Вряд ли! Мы просто раскланялись бы и разошлись в разные стороны. Самое большее, что могло бы случиться, – меня просто уволили бы из театра…

Женское тепло было приятно. Волосы Элиз пахли ромашкой, губы слегка приоткрылись для поцелуя.

– Постой, – произнес танцор, – сейчас не самый благоприятный момент. Надеюсь, мы еще наверстаем. Ты в самом деле хочешь быть со мной?

– Господи боже мой! Неужели ты еще не понял до конца? Мне никто не нужен, кроме тебя.

– Я тебе верю. А теперь тебе нужно идти.

Открыв дверь, Элиз Руше выпустила танцора в опустевший коридор.

Глава 7

Тайный агент «Гусар»

– После великого князя у Элиз был роман с каким-то танцором?

– Именно так, ваше высокопревосходительство, но мы распорядились уволить его, и сейчас он танцует в московском театре.

– Это хорошо, даже самые сильные чувства притупляет расстояние.

– Что у вас по Гусару?

Кирилл Федорович Бобровин каждому из своих агентов давал клички, была таковая и у Леонида Варнаховского. Ее предложил Уваров, назвав его «Гусаром», и теперь в небольшой синей папке, где уже хранилось с десяток бумаг, исписанных убористым красивым подчерком, на титульном листе рядом с его именем была лаконичная запись: Тайный агент «Гусар».

Бобровин не помнил случая, чтобы Уваров в разговоре с ним называл тайных агентов по имени, как если бы опасался, что в комнате кроме них может присутствовать кто-то третий.

– Он всецело оправдывает наши ожидания, ваше высокопревосходительство. Как мы и предполагали, как только удалили этого танцора, Элиз Руше влюбилась в него без памяти.

Широко улыбнувшись, Уваров произнес:

– Женщины всегда оставались для меня загадкой. Меня все время удивляет, что их заставляет любить таких мерзавцев.

– Видно что-то они в них находят, ваше высокопревосходительство. У меня такой вопрос, не слишком ли мы подняли планку?

В какой-то момент в глазах Уварова сверкнуло сомнение. Или все-таки показалось? Но уже в следующую секунду он уверенно произнес:

– Все идет именно так, как мы и планировали. Ничего не менять! – И, понизив слегка голос, пояснил: – От великого князя Николая можно избавиться только таким образом. Лучше сделать это сейчас, чем потом, когда ущерб для России будет внушительным. Не спускайте с них глаз: ни с великого князя, ни с Гусара. Мне важно знать о каждом их шаге.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Я уже принял дополнительные меры, – сказал Бобровин, усмехнувшись пришедшей мысли.

* * *

Сразу после размолвки с Элиз Руше великий князь Николай Константинович укатил на первый Адмиралтейский остров, в Мраморный дворец, считавшийся домом всех Константиновичей, где он провел свое детство. Всякий раз, заявляясь сюда, он чувствовал себя в его стенах совсем по-домашнему.

Прежде великий князь проживал в Павловске, где имел шикарные апартаменты, но с недавнего времени папенька повелел выделить ему три комнаты на втором этаже. Поговаривали, что именно в этой части дворца его прежний владелец Павел I упражнялся в стрельбе из пушек, а чтобы не прибить ядром свою чувствительную супругу, сажал ее в огромную мраморную вазу… Но теперь этот уютный уголок ничем не напоминал о военных баталиях и о прежних многочисленных чудачествах императора Павла I.

Пожалованные комнаты были парадными, с выходившими на дворцовую набережную окнами. В одной из комнат была устроена библиотека с огромным столом-шкапом; стены оклеены обоями с ярко-синими васильками, на них висели гравюры французских мастеров со сценами из сельской жизни. Другая комната была гостиной с мебелью из красного дерева, обтянутой голубой кожей с отливом, напоминавшим павлинье перо; в углу большой серый диван. Оконные рамы – бронзовые, вероятно, еще с екатерининского времени, однако заменять их Николай Константинович не пожелал. Мебель в спальной, включая кровать, была из красного дерева, со вставками из черного.

Здесь же во дворце имелась комната для адъютанта Леонида Варнаховского, с которым великий князь пребывал в приятельских отношениях. Чаще он нуждался в его обществе для того, чтобы весело проводить время где-нибудь в театральных гримерных и в карточных салонах, нежели использовать в поручениях государственной службы.

Великий князь прошел мимо охраны, лихо козырнув, и направился в свои покои.

Вопрос по долгам следовало как-то решить. Привыкший жить на широкую ногу и ни в чем не знавший отказа, Николай Константинович понимал, что финансовый поток ослабевает, а вместе с ним заканчиваются удовольствия. Деньги следовало где-то раздобыть. Можно было бы обратиться к матушке, но не в ее правилах баловать чадо деньгами, да и много дать она не в состоянии, – можно рассчитывать тысяч на тридцать, с условием, что он отчитается о каждом потраченном рубле. А этого делать никак не хотелось. Как объяснить рассудительной и строгой маман, что половину пожалованных денег он намеревается потратить в «веселом доме», на десять тысяч купить любовницам по безделушке, а оставшиеся деньги просто спустит в течение двух дней в каком-нибудь модном ресторане? О том, чтобы обратиться к отцу, не могло быть и речи. Тот уже давно устал от всех скандальных историй, случавшихся с сыном с регулярностью раз в месяц. Была бы его воля, так он запер бы на замок своего нерадивого старшенького, а еще приставил бы к его дверям усиленный караул и продержал бы под охраной до самой женитьбы.

Николай Константинович повесил на плечики шинель и прошел в спальную комнату, где под темно-зеленым балдахином пряталась широкая кровать. Еще совсем недавно он предавался на ней с Элиз разным чудачествам, а сейчас она казалась ему невероятно широкой.

Деньги следовало раздобыть как можно быстрее. А там – в Париж! Вот где его никто не достанет. Ежели этого не сделать в ближайшее время, то кредиторы пожалуются на него императору, а уж тот найдет способ наказать своего племянника и крестника.

Впрочем, существовало одно решение, которое могло мгновенно поправить его финансовые дела, но Николай Константинович попытался тотчас отогнать пришедшую мысль. Уж слишком памятны были недавние события…

Дело произошло три года назад, когда он, чтобы покрыть карточные долги, забрал из будуара матери алмазные подвески (свадебный подарок мужа), а из Малинового кабинета императрицы (расположенного в Зимнем дворце, где нередко проходили семейные чаепития) вынес целый чемодан разного рода безделушек из слоновой кости и посуду севрского фарфора.

Пропажи хватились тотчас и немедленно провели тихое домашнее расследование, в котором вспомнили о том, что Николя накануне интересовался фарфором и его стоимостью. Кто-то из прислуги видел, что он на некоторое время вошел в столовую, где обычно хранилась наиболее ценная посуда. А солдат, стоявший в карауле, заприметил, что великий князь Николай выходил из Зимнего дворца с большим дорожным чемоданом, в котором якобы позвякивала посуда. Вскоре одна из исчезнувших статуэток из слоновой кости обнаружилась в Павловске, в его кабинете, где он проживал с младшим братом.

Императрица Мария Александровна (вместе с Александрой Иосифовной, матерью Николя) подошла к своему племяннику и потребовала объяснений. А когда тот стал отпираться, заявляя, что не причастен к краже, пригрозила, что об этом его проступке расскажет не только его отцу, но и Александру Второму, скорому на расправу. Николай Константинович искренне покаялся, пообещав вернуть похищенное.

Отходчивая женщина простила племянника, поцеловав его в покаянную голову, на том и забылось.

В тот раз ему удалось не только погасить свой долг, но еще и сэкономить сотню тысяч рублей на «веселый дом» и на подарки женщинам. А подарки, как и подобает человеку царской крови, Николя делал щедрые, не считаясь с тратами. Так что этих денег у него хватило на пару месяцев, после чего, не сдержав данное себе обещание, он вновь начал залезать в долги.

Не найдя другого выхода, Николя после долгих сомнений решил осуществить задуманное. Переодевшись в гражданское платье, он направился в комнаты матери. Александра Иосифовна была единственная женщина, которую он любил по-настоящему. Прощая ему мелкие шалости, она неизменно выделяла его среди остальных сыновей. Возможно, это было оттого, что рожала она первенца в больших муках, едва не лишившись жизни; и даже сейчас, будучи взрослым, он, в отличие от остальных детей, неизменно доставлял ей одни страдания. Всякий раз Александра Иосифовна желала видеть Николя тотчас, едва он переступал порог Мраморного дворца, и если он все-таки задерживался, то непременно отправляла за ним одну из своих горничных.

Собственно, в этот раз так и произошло: едва он вышел из кабинета, как к нему поспешила одна из матушкиных прислуг, прехорошенькая барышня Настя.

– Великая княгиня хотела с вами поговорить, – несколько робея перед Николаем, произнесла она.

– Я как раз направляюсь к ней.

Девушка развернулась и хотела было уйти, но Николай попридержал ее вопросом:

– Настенька, а почему бы нам с вами как-нибудь не провести время вдвоем? Для вас я отыщу бутылку хорошего французского вина. Уверяю, вы со мной не заскучаете.

– Я всегда занята, ваше высочество. А потом, я думаю, что ни мне, ни вам этого не нужно. А еще я слышала, что у вас скоро состоится помолвка.

Всякий раз, когда ему напоминали о предстоящей помолвке, великий князь морщился, будто от зубной боли. Не дожидаясь ответа, Настенька живо развернулась и заторопилась дальше по коридору, соблазнительно шурша шелковыми тканями.

Ее предшественница была не столь взыскательна – он провел с ней три незабываемых ночи. Однако роман не имел продолжения – через неделю на ее месте уже работала другая. Возможно, именно это маленькое приключение и послужило причиной увольнения бедной барышни. Строгая маман отчего-то считала, что все девицы вокруг только тем и озабочены, чтобы растлить ее великовозрастного сына. Николай Константинович невольно улыбнулся: «Право, все матери одинаковы. Что великие княгини, что обыкновенные крестьянки».

Поднявшись на третий этаж, Николя миновал две смежные комнаты и прошел в будуар матери, созданный в стиле рококо. Потолок выглядел нарядным, с высоченными позолоченными розетками, повторяющими узоры паркета. Резные деревянные панели с орнаментами покрывали дверные полотна, карнизы и даже штофные рамы. Стены обиты венецианским шелком, а окна драпированы китайским, что лишь усиливало игры волокон ткани при искусственном освещении.

Великая княгиня Александра стояла у камина из черного мрамора, с резными пилястрами в форме цветов, выполненных из розовой яшмы с тонкими белыми прожилками. На камине было закреплено зеркало в рамке из золоченой бронзы. На полке камина стояла любимая икона великой княгини – Божия Матерь, которую Николай I подарил своему сыну на день свадьбы.

На какое-то время Николя задержал взгляд на грустных глазах Богородицы, а потому не сразу заметил, как великая княгиня, развернувшись, с любопытством разглядывала сына.

А когда он повернулся, почувствовав ее взгляд, лишь чуть смутился; шагнув вперед, поцеловал желтоватую ладонь матери.

– Где же ты ходишь, мой родной? – Александра Иосифовна поцеловала сына в лоб. – Ты обещал прийти еще вчера. Я уже начала беспокоиться и хотела, чтобы твоими поисками занялся полицмейстер.

– Матушка, ты же знаешь, что со мной ничего не случится. Просто в последнее время у меня было очень много работы. Я стараюсь всегда ночевать во дворце.

Великая княгиня лишь отмахнулась:

– Знаю я твою работу. Все бегаешь за этой американкой. Как там ее звать… Элиз Руше. Кстати, почему у нее французское имя?

– Просто ее отец приехал из Франции. Уверяю тебя, она невероятно мила.

Александра Иосифовна лишь тяжело вздохнула:

– Николай, что же ты делаешь? Да еще в канун помолвки! Ну в кого же ты такой уродился?

Николай Константинович улыбнулся:

– Очевидно, в Романовых. Почему-то нам всем нравятся балерины, включая императора.

Улыбка мгновенно сошла с лица великой княгини.

– Тише ты… Одно дело – нравятся, и совсем другое дело – любить, – строго заметила она. – Есть устои, которые никому не дозволено нарушать. Я надеюсь, ты не собираешься на ней жениться?

Николай Константинович попытался выглядеть как можно более безмятежно.

– Матушка, о чем ты говоришь? Как я осмелюсь!..

– Знаешь, Николя, на мой взгляд, для своих… романтических отношений ты мог бы отыскать более достойный предмет. Всякий раз, когда я иду на спектакль в Мариинский театр и смотрю на нее, то думаю: «Боже ты мой, неужели в эту женщину влюблен мой сын?» Все-таки с твоими возможностями и положением ты мог бы отыскать барышню поприличнее. Поверь мне, это я тебе говорю не как мать, а как женщина, которая что-то понимает в мужской красоте.

– Матушка, я очень ценю твое мнение. Я уже сам думаю о том, что надо бы с ней расстаться.

Николаю Константиновичу очень хотелось верить, что его голос прозвучал достаточно убедительно, даже осмелился посмотреть на мать, всегда тонко чувствующую перемены в его настроении.

– Эта женщина просто вьет из тебя веревки. Я боюсь, что она толкнет тебя на что-то более серьезное.

– Эти опасения излишни, матушка.

– С ней нужно прекратить всякие отношения. А потом, что подумают обо всей этой истории в датском королевстве, когда узнают о твоей страсти? Столь желанный союз может просто расстроиться!

– Все это так, матушка, – покорно проговорил Николай.

Взяв руки матери в свои, он сначала поцеловал одну ладонь, потом другую.

– А все-таки ты мой самый нежный сын, но как же не любить женщинам такого молодца! Ты сейчас никуда не торопишься?

– Матушка, я ведь только что пришел. А потом, чего же мне куда-то подаваться на ночь глядя?..

– Хитрец! – погрозила великая княгиня пальчиком. – Не так уж и часто мне приходится видеть тебя во дворце ночью. Хорошо, если у тебя нет никаких дел, приходи в Белый зал пить чай. Настенька! – громко выкрикнула великая княгиня.

– Я здесь, Александра Иосифовна, – вышла из соседней комнаты служанка.

– Поставь еще один прибор для Николая Константиновича. Мы будем пить чай вместе. И обязательно приготовь тот чайный сервиз, мой любимый.

– С павлинами, ваше высочество?

– Да нет же, с цветами. Ох, опять ты все напутаешь! Пойдем вместе, я сама все выберу. А ты не задерживайся, – обратилась она к сыну, удаляясь из комнаты, – я тебя жду.

– Мне нужно вернуться в комнату, матушка. Я купил твои любимые печенья.

– Это те, что у Рогозина?

– У него, матушка.

– Хорошо. Подходи.

Великая княгиня ушла. Некоторое время Николай прислушивался к удаляющимся шагам, а потом решительно подошел к камину и, взяв с подставки икону Божией Матери, сунул ее под сюртук. Некоторое время великий князь стоял неподвижно, вслушиваясь в удары сильно бьющегося сердца, а затем решительным шагом вышел из будуара матери и зашагал по коридору. Проходя мимо комнаты адъютанта, он уверенно распахнул дверь и тотчас натолкнулся на удивленный взгляд Леонида Варнаховского, сидевшего на диване с книжкой в руках.

– Тебе не кажется, что у Элиз кто-то есть? – спросил Николай.

– С чего ты взял?

– Она не похожа на себя прежнюю. Старательно меня избегает, чего прежде за ней не наблюдалось.

– Не думаю, – пряча взгляд, ответил Варнаховский. – Просто она хочет больше внимания. Это женская природа, тут ничего не поделаешь.

– Элиз для меня все!.. Если ее не будет рядом, тогда я даже не знаю, как мне жить дальше.

– Ты взволнован, Николай, относись к этому попроще.

Вытащив из-под сюртука икону, тот положил ее на стол.

– Икона? – удивленно протянул Леонид. – Откуда она у тебя?

– Эту икону я взял в будуаре своей матери.

– Боже! – побледнел адъютант. – Мне не хочется докучать тебе нотациями, но я бы посоветовал отнести ее обратно, пока матушка не хватилась пропажи. Дело может иметь весьма серьезные последствия.

– О каких последствиях ты говоришь, когда у меня долга почти на полмиллиона рублей! Меня просто бросает в пот, когда я думаю о том, что мои кредиторы заявятся к императору со всеми моими расписками о немедленной уплате и с неоплаченными векселями! Это будет конец! Конец всему! Император просто сошлет меня куда-нибудь на окраину с запрещением возврата. Мне дали всего лишь месяц сроку. Если за это время я не достану деньги, мое имя будет опозорено. Вариант с иконой будет для меня попредпочтительнее. Мать не выдаст своего любимого сына. Она сделает все от нее зависящее, чтобы не дать разразиться скандалу.

Варнаховский развел руками:

– Даже не знаю, как убедить тебя в обратном. Этот поступок может закончиться для тебя печально.

– Послушай, поручик, у меня нет времени для препирательств. Что случилось, то случилось. Я не намерен ничего переделывать. Сейчас матушка позвала меня к чаю. Она ни о чем не должна догадываться. Постараюсь быть во время семейного чаепития беззаботным и естественным. Ты должен выломать из оклада драгоценные камни. Полагаю, они стоят очень дорого. Этих денег мне хватит, чтобы хотя бы частично погасить свои долги, а дальше я что-нибудь придумаю. Предложу отстрочить выплату хотя бы на полгода, а там уеду с Элиз куда-нибудь за границу!

Леонид отрицательно покачал головой:

– Я не участвую в этом деле, попробуй как-нибудь справиться без меня. Одно дело – надуть какого-то простака в карты, и совсем другое – кража иконы!

– Какого черта! – в гневе воскликнул князь. – Что за капризы! Деньги я занимал не только для себя, но и для тебя! Кутили мы вместе и вместе будем вылезать из этой ямы. Пока я буду гонять чаи с матушкой, выломай из оклада все камни. Там их не менее полусотни.

– Послушай, Николай, я не стану этого делать.

– Ты, кажется, должен мне тридцать тысяч… Знаешь ли, твои девочки тоже обходятся мне не бесплатно.

– Долг я отдам в ближайшее время.

– Срок уже прошел. Тебе ведь нравится быть адъютантом у великого князя, иметь комнаты в Мраморном дворце…

– Послушай, Николя…

– …Если не хочешь, чтобы я тебя ославил и выставил из дворца, делай то, что я тебе приказал! – строго сказал великий князь, не повышая голоса.

– Я, конечно, не безгрешен, но почему все-таки икона? Не мог бы ты позаимствовать у своей матушки что-нибудь менее кощунственное?

– На этой иконе каждый изумруд величиной с грецкий орех, – зло прошипел Николай. – К твоему сведению, я нигде не видел лучших изумрудов, чем на этой иконе. А как это будет называться – кощунством или обыкновенным грабежом, – для меня значения не имеет! Когда я приду с этого чаепития, чтобы из оклада были вывернуты все камни, тебе понятно, поручик?

– Да, ваше императорское высочество.

В какой-то момент князю показалось, что в голосе адъютанта сквозила откровенная насмешка.

– Что делать с иконой?

– Икона мне не нужна. Вряд ли ее можно продать в таком виде. А впрочем, решим после.

Задержав на адъютанте взгляд, Николай Константинович, не сказав более ни слова, вышел из комнаты: не тот случай, чтобы вникать в душевные переживания приятеля.

* * *

Оставшись в одиночестве, Леонид Варнаховский долго рассматривал икону. Ему казалось, что она смотрела на него с каким-то затаенным укором. Пожалуй, что так может смотреть только мать на своего нерадивого дитятю. И покрестясь (не самый подходящий жест для кощунства), он взялся за ножницы. Еще через полчаса, стараясь не повредить драгоценные камни, он вытащил из оклада двенадцать крупных изумрудов и восемь сапфиров. Никак не удалось отодрать большой александрит, зло сверкавший на него красным оком. Стараясь не поломать его, Леонид распилил оклад и бережно извлек камень. Странное дело, когда он взял его в ладонь, то камень сверкнул красным светом, будто бы уголек, и рука невольно дрогнула, как если бы опасалась ожога. Еще через час Варнаховский вытащил из оклада три рубина и четыре крупных желтых алмаза. Теперь, когда икона лишилась серебряного оклада и драгоценных камней, взор Божией Матери как-то потускнел.

Еще через два часа подошел Николай Константинович. Схватившись пальцами за горло, сказал:

– Вот где мне эти чаепития! Ну что, выломал?

– А ты не видишь? – кивнул Леонид на икону, лежавшую на столе без оклада. Здесь же рядышком на салфетке, разложенные в три неровных ряда, лежали с полсотни драгоценных камней, среди которых чистотой воды выделялись алмазы.

Великий князь подошел к столу.

– Вот это да! – невольно выдохнул он, увидев великолепие, разложенное на столе. – Красота, ничего не скажешь! Я не только расплачусь с долгами, но мне еще и на жизнь останется… Вот что сделаем: завтра же все камни заложишь в ломбард! Проси за них триста тысяч. Деньги мне нужны немедленно.

– Что делать с иконой? – глухо спросил Варнаховский, понимая, что перечить бессмысленно.

На Николая Константиновича нашел кураж, такое с ним случалось всякий раз, когда он садился за карты. В таком настроении он мог проиграть целое состояние. Или, наоборот, выиграть его.

– С иконой, говоришь… Ее-то уж точно не продашь. Отдай куда-нибудь в церковь, там она будет куда более полезной.

– А иконы не хватятся?

– Думаю, хватятся, но вряд ли матушка станет поднимать шум. Поищут немного и успокоятся, не в ее характере скандалить. А потом, кого ей подозревать? Уж не меня ли? Что-то скверно выглядишь, Леонид…

– Интересно, Николя, как бы ты выглядел на моем месте, если бы разломал икону?

– Ну-ну, не драматизируй! Вот тебе французский коньяк «Хеннесси». Его основатель капитан Ричард поставлял его ко двору французского короля Людовика XVI, а тот понимал толк в удовольствиях. Впрочем, как и мы… Ха-ха! А потом, этот коньяк один из самых любимых напитков моего батюшки, – протянул он плоскую бутылку в виде скрипки. – Тридцать лет выдержки! Надеюсь, что его неповторимый аромат как-то поднимет тебе настроение. Да не грусти ты, поручик! Все образуется. А этот алмаз, – взял он самый крупный камень слегка желтоватого цвета, – я отвезу в Париж. Только там за него могут дать настоящую цену. Ну, будь здоров!

Кивнув на прощание, великий князь вышел столь же скоро, как и появился.

Оставшись в одиночестве, Варнаховский открыл бутылку коньяка и, приложившись к горлышку, не чувствуя вкуса, выпил полбутылки, а потом, не раздеваясь, плюхнулся на диван, тотчас забывшись тревожным сном.

Глава 8

Ростовщик

Леонид проснулся ранним утром, когда дворец еще спал. Кто-то неторопливым шагом прошелся по коридору, ненадолго остановившись у его комнаты, а потом затопал дальше, и толстый ворс ковровой дорожки заглушал тяжеловатый шаг.

Тщательно побрившись, поручик освежил лицо одеколоном, аккуратно сложил драгоценные камни в небольшие мешочки, припасенные заранее; отдельно от остальных положил три алмаза. Подумав, тщательно упаковал икону, без камней и оклада выглядевшую скорбящей, и уложил на дно сумки. Придав лицу беспечный вид, вышел в пустующий коридор.

Из дворца Варнаховский направился прямиком в Летний сад – любимейшее место в Санкт-Петербурге, чтобы еще раз осмыслить создавшееся положение. Оказавшись в тени старых лип, он как никогда остро ощутил плачевность своего состояния. Ослушаться великого князя он не мог, и не только в силу своего служебного положения, а потому, что тот принадлежал к дому Романовых; по его мнению, ослушаться означало в какой-то степени бросить вызов царствующему дому. В то же время он отчетливо понимал, что Николай Константинович, отдавая ему беззаконный приказ, противопоставляет себя остальным родственникам. Хотя не исключен и другой вариант: вряд ли царствующая семья пожелает выносить сор из избы, а его самого династия Романовых, уподобившись древним язычникам, просто отдаст на заклание.

В какой-то момент Леонид хотел рассказать о своих сомнениях Уварову, но потом оставил эту затею. Создавшуюся ситуацию они попробуют разыграть в свою пользу и вряд ли ему помогут. Как тут ни крути, а он всецело способствует планам Третьего отделения.

А может, все-таки обойдется? Ведь не самоубийца же Николай Константинович в самом деле! Крадет же не у кого-нибудь, а у своей матушки, а за такое она вряд ли пожелает выдавать собственного сына.

Несколько приободренный Варнаховский подошел к городскому ломбарду «Гительман и сыновья», хозяином которого был старый еврей Мойша Гительман. Поговаривали, что он был едва ли не самый богатый человек в Петербурге и, кроме отменного знания драгоценных камней, имел отличную клиентуру; за те камни, которые он ему выложит, должен заплатить немалую цену… В общем, Мойша Гительман был первым в его списке.

* * *

Ломбардщик был старым человеком с вытянутым грустным лицом, с бесцветными бледно-голубыми глазами, в которых была запечатлена вся скорбь еврейского народа, и невероятно сутулым, что должно было свидетельствовать о том, что большую часть жизни он провел за разглядыванием ценностей, принесенных в ломбард.

– Чем могу быть полезен? – равнодушным голосом поинтересовался Гительман.

– Я бы хотел заложить кое-какие драгоценные камни, – стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия, ответил Варнаховский. – На мой взгляд, весьма любопытные вещички.

– Покажите, – прозвучал все тот же безучастный голос.

Вытащив из сумки небольшой мешочек, поручик ослабил горловину и высыпал на прилавок шесть крупных алмазов и четыре рубина, каждый из которых был величиной с ноготь. Весело прокатившись по гладкой поверхности стола, камушки остановились в точности у ногтей Мойши Гительмана.

Посмотрев долгим взглядом на клиента, ломбардщик, не сказав ни слова, взял ближайший к себе алмаз и, вооружившись лупой, принялся тщательно рассматривать сверкающие грани. Даже через маску профессионального скупщика удалось рассмотреть настоящий восторг, проявившийся в глазах шальным блеском, в дрогнувших тонких пальцах. Затем столь же осторожно, не глядя на посетителя, всецело поглощенный оценкой, он принялся рассматривать следующие драгоценности.

Когда последний камень был тщательно изучен, оценщик произнес тоном, в котором можно было угадать настоящее восхищение:

– Не каждый день в ломбард приносят подобные вещи.

– Нисколько не сомневаюсь в этом.

– Итак, сколько же вы хотите?

– Меня бы устроила сумма в пятьсот тысяч.

Ломбардщик поморщился, будто от острой зубной боли.

– Сумма большая…

– Посмотрите на эти камни, они стоят того!

– Понимаете, во всей империи вы вряд ли найдете человека, который даст вам больше, чем старый Мойша.

– И сколько же вы мне можете предложить?

– Сто пятьдесят тысяч. Уверяю вас, это хорошая цена!

– Боюсь, мы с вами не договоримся, – потянулся Варнаховский к камням, лежавшим аккуратной кучкой.

– Постойте…

– Слушаю вас.

– Хорошо, я могу предложить вам сто семьдесят тысяч рублей, – проговорил скупщик. Его лицо вдруг приняло удивленное выражение, как будто бы он не ожидал от себя подобной щедрости. – Уверяю вас, вряд ли во всем Петербурге вы отыщете большего простака, чем старый Мойша.

– Пусть будет по-вашему, – согласился Варнаховский, – но деньги мне нужны немедленно.

– Не беспокойтесь, – расслабленно улыбнулся скупщик. – Вы их получите, как только мы оформим квитанции. С кем я имею дело?

– Варнаховский Леонид Назарович.

– Вы уж извините, но мне бы хотелось взглянуть на документ, удостоверяющий вашу личность, так положено. Иначе у меня могут быть очень большие неприятности. Товар слишком дорогой, и старому Мойше не хотелось бы на старости лет иметь дело с полицией.

Поручик вытащил из кармана документ:

– Это мое удостоверение личности.

Кивнув, скупщик, стараясь не выглядеть удивленным, переписал данные Варнаховского и вернул документ.

– Благодарю вас, господин поручик.

Затем подошел к огромному несгораемому шкафу, стоявшему в самом углу комнаты, и, открыв его двумя большими ключами, извлек из мрачной глубины несколько ровных пачек ассигнаций.

– Пересчитайте, здесь ровно сто семьдесят тысяч. Вчера получил их из банка.

Небрежно покидав пачки ассигнаций в сумку, Варнаховский проговорил:

– Не буду вас утруждать. Верю, что здесь все в точности. А потом, надеюсь, что это не последняя наша встреча.

Коротко попрощавшись, он зашагал к двери, а Гительман принялся сортировать камни по размерам, складывая их в маленькие коробочки, лежавшие на прилавке.

В течение трех последующих часов Варнаховский обошел еще с десяток ломбардов, радуясь неожиданной удаче, – за драгоценные камни удалось выручить на двести тысяч более того, на что рассчитывал великий князь. Надо полагать, что такая сумма будет ему приятна.

Леонид хотел было возвратиться в Мраморный дворец, как вдруг увидел среди каменных строений Вознесенского переулка небольшую деревянную церквушку с покосившимся притвором, подпиравшую южной стороной высоченный особняк. Церковь огораживала хлипенькая изгородь, готовая свалиться при сильном порыве ветра. Внутренний двор убог – там и сям торчали пожелтевшие кусты, вдоль изгороди через камни пробивался потемневший от пыли подорожник. Надо полагать, у церквушки приход был невелик, да и беден, а потому хозяйство пребывало в запустении и упадке. Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, перекрестившись, Варнаховский потянул на себя скрипучую шаткую калитку и вошел на территорию церкви. Из притвора на порог церкви вышел худой священник с изможденным, заросшим седой бородой лицом. Глаза пронзительные. Изучающие. Покорности в нем ни на грош, видно, у него было достаточно причин, чтобы поглядывать на окружающих с недоверием.

– Вы кого-то ищете?

– Вас, батюшка.

– Меня? – Священник не выглядел удивленным.

Открыв сумку, Леонид вытащил из нее икону, завернутую в цветастый ситец, и, протянув ее священнику, молвил:

– Полагаю, она у вас не запылится.

Развернув тряпицу, священник не удержался от восхищения:

– Красота-то какая! Откуда это у вас?

– Сейчас это неважно… Во всяком случае, она будет вам нужнее, чем мне.

– Так это дар?

– Дар, батюшка, – подтвердил Варнаховский. – Надеюсь, что вы им распорядитесь правильно.

Не сказав более ни слова, он вышел, закрыв за собой скрипучую калитку.

Глава 9

Дворцовая кража

Пропавшую икону хватились на следующий день. Проснувшись поутру, Александра Иосифовна по своему обыкновению пожелала помолиться подле любимой иконы, однако, к своему немалому удивлению, на прежнем месте ее не обнаружила. Поначалу она подумала, что икона находится в одной из дальних комнат дворца, куда ее по недомыслию могли отнести слуги. Однако после двух часов поисков стало очевидно, что иконы нет не только в комнате, но и во дворце.

Прежде подобной пропажи не случалось. Каждому во дворце было известно о том, что образ был подарен Николаем I на бракосочетание его сына, а потому отношение к нему было особенно трепетным. Человека, посягнувшего на икону, следовало назвать безрассудным.

Некоторое время, мучившаяся тайными подозрениями великая княгиня надеялась, что образ будет возвращен на прежнее место, однако время шло, а пропажа не обнаруживалась. Около полуночи Александра Иосифовна сообщила о пропаже мужу.

– Что ж… даем злоумышленнику еще ночь, – хмуро произнес великий князь Константин. – Если к утру икона не обнаружится, будем вынуждены обратиться в полицию, как это ни прискорбно.

– Как ты думаешь, кто мог это сделать? – с дрожью в голосе спросила Александра Иосифовна. – Может, все-таки…

– Александра, – строго посмотрел великий князь на супругу, догадываясь о возникших подозрениях, – кто бы это ни сделал, он должен ответить за содеянное, и давай закроем эту тему.

И сухо кивнув, Константин Николаевич скорым шагом покинул кабинет.

* * *

Чудо не произошло, икона не обнаружилась. Хмурый, явно пребывая в скверном расположении духа, великий князь повелел запрячь лошадей, и когда кучер заявился с поклоном сообщить о выполненном распоряжении, сказал, что они едут в полицейский участок.

Появление в участке великого князя наделало переполох. О сути дела тотчас было сообщено в Третье отделение, и ввиду особого случая на место предполагаемого преступления выехал Кирилл Федорович Бобровин в сопровождении целой свиты полицейских.

Никогда прежде будуар великой княгини не знал такого количества посторонних мужчин. Возможно, именно поэтому Александра Иосифовна чувствовала себя крайне стеснительно и жалась вдоль стен, когда дознаватели со странной смесью галантности и настойчивости требовали потесниться, выискивая на полу и комоде какие-то им одним известным улики.

Великий князь Константин Романов, генерал-адмирал, второй человек после императора, был мрачен, в сыскное дело не встревал – наоборот, требовал от прислуги всякого содействия.

– Сама по себе кража в великокняжеском дворце – дело весьма серьезное, – обратился к Константину Николаевичу начальник первой экспедиции Бобровин. – И требует самого пристального изучения. Но все-таки мне хотелось бы знать, насколько ценна для вас эта икона.

– Видите ли… Этой иконой мой отец, Николай I, благословлял меня на брак с супругой.

– Тогда понятно. Что ж, будем искать. А у вас есть фотографии этой иконы?

– Александра, дай, пожалуйста, господину полицейскому нашу фотографию. – Далее Константин заговорил тише, смысл был понятен только им. – Ту самую…

Едва кивнув, великая княгиня поспешила в спальные покои. Вернулась она через минуту, держа в руках небольшую фотографию в обыкновенной деревянной раме.

– Пожалуйста.

Взяв фотографию, Кирилл Бобровин увидел великого князя Константина и его супругу, принцессу Саксен-Альтенбургскую, ставшую впоследствии великой княгиней Александрой Иосифовной. Молодые улыбающиеся люди, полные самых радужных надежд. Даже по прошествии двадцати пяти лет тетя Сани, как называли ее во дворце, сохранила свою природную привлекательность. Великий князь тоже не сильно изменился, разве что возраст изрядно посеребрил его виски и осушил кожу. Чем-то они походили на ангелов, были столь же стройными и воздушными. Сейчас малость погрузневшие от возраста, они сохранили прежнюю живость. Возможно, что ангелы не ушли, а только спрятались внутри них.

Между ними стояла небольшая икона, в окладе которой отчетливо выделялись огромные драгоценные камни.

– Вот это – сапфир, – показал великий князь на огромный угловатый камень в самом углу рамки. – Он был куплен у индийского шаха Алексеем Михайловичем. А вот это – рубин, – ноготь князя уткнулся в изображение камня вытянутой формы. – Это александрит. Камень куплен Петром Алексеевичем во время его первого путешествия в Европу. А эти алмазы привезены из Южной Африки.

– Мы бы хотели получить полное описание всех камней в окладе.

– Вы их получите. Этим делом занимается наш дворцовый ювелир. У него есть описание всех камней. Право, я даже не знаю, для чего он все это делал, – великий князь обескураженно развел руками. – Теперь вот понимаю, для чего… Пригодилось.

– И еще… Мне бы хотелось взять эту фотографию. Вы позволите?

– Возьмите, только сами понимаете… Это наша семейная реликвия. С ней связаны дорогие нам воспоминания.

– Можете не сомневаться, я верну ее точно в таком же виде, – твердо пообещал Бобровин.

– Когда можно ожидать первых результатов расследования?

– В нашем деле прогнозирование – дело весьма неблагодарное. Но уверяю вас, что я сделаю все возможное, чтобы побыстрее отыскать ваши драгоценности и выявить злоумышленника.

* * *

Великий князь Константин Николаевич был один из немногих, кто мог захаживать к императору Александру Второму по-родственному, без доклада, как младший брат к старшему. И дело здесь было не только в августейшем родстве – он являлся генерал-адмиралом Российской армии, председателем Государственного Совета, а также наместником царства Польского, и зачастую дела требовали немедленного разрешения. Собственно, как и в этот раз.

Уже подступив к двери, великий князь Константин неожиданно остановился, на мгновение усомнившись в принятом решении, а затем столь же уверенно распахнул тяжелую резную дверь.

Александр Николаевич сидел за рабочим столом и что-то энергично записывал в большой объемной тетради.

– Я тебе не помешал? – спросил Константин, мгновенно почувствовав себя неловко. Схожее состояние он ощущал всякий раз, когда приходил в кабинет брата.

Лицо императора выглядело печальным. Полгода назад скончалась от чахотки императрица Мария Александровна, оставив на попечение супруга шестерых детей. Государь, выждав протокольный срок траура, женился на своей давней любовнице – Екатерине Долгорукой, родившей ему троих детей, пожаловав ей титул светлейшей княгини Юрьевской.

Тайные встречи старшего брата с княжной Долгорукой происходили практически у Константина на глазах. Однако он ни словом, ни взглядом не выдал своего неудовольствия. Поначалу встречи проистекали в Летнем саду и выглядели весьма невинно, а однажды государь пригласил девицу в Бельведер, где они остались наедине на целую ночь. И с того времени стали встречаться в открытую.

На прошлой неделе Александр Второй подписал удостоверение о вложении на счет Екатерины и ее детей более трех миллионов рублей золотом в филиал «Французского банка» в Ницце. Хотелось верить, что подобное решение было взвешенным.

В царствующей фамилии поговаривали, что император относится к своему наследнику отчужденно и видит на российском престоле старшего сына от морганатического брака с Екатериной. Надо полагать, подобные рассуждения законному наследнику Александру Александровичу настроения не прибавляли.

– Что ты, – почти возмутился император. – Разве ты когда-нибудь мешал мне? Проходи, Костя. Садись, – указал он на стул рядом с собой.

Константин Николаевич повиновался. Взгляд его невольно упал на разложенные листки бумаги; другие, смятые в комок, валялись в корзине для мусора. На странице, поверх которой покоилась крупная ладонь Александра Второго, было написано: «Милая Катенька…». Константин Николаевич невольно отвел взгляд, опасаясь ненароком стать свидетелем сердечной тайны.

– Ты что-то хотел мне сказать?

– Да. У нас произошла некоторая неприятность…

– Вот как? Рассказывай, что произошло.

Как глава дома Романовых Александр Николаевич обязан был вникать во все дела августейшей фамилии: от рождения детей, которых нередко лично нарекал именами, до разрешения на брак.

– Поначалу я не хотел тебя тревожить, но потом решил рассказать. Пусть лучше ты услышишь от меня эту неприятную новость, чем от кого-то другого…

– Так в чем же дело?

– Позавчера пропала любимая икона Александры, та самая, которой отец благословил нас с ней на брак.

Александр Второй тотчас посуровел:

– Бог ты мой! И ты называешь это пустяками? Откуда она пропала?

– Из будуара великой княгини. Мы провели небольшое семейное расследование, но так и не отыскали. Ни горничные, ни служанки икону не видели. Поначалу мы думали, что она просто куда-то запропастилась, что просто кто-то из горничных перенес ее в другое место. Но потом, когда поиски ни к чему не привели, стало ясно, что икона украдена.

– Это что же такое происходит? – возмущенно проговорил император. – Прежде такого никогда не водилось. Я отдам Филимонову распоряжение, чтобы он произвел самое тщательное расследование, а когда злоумышленник будет найден, накажу его со всей строгостью, кто бы он ни был!

– Я уже обратился за помощью в первую экспедицию, они были во дворце…

– Ничего, – успокоил император, – я знаю Филимонова; думаю, что в этом деле он будет крайне полезен. Пусть Третье отделение и сыск работают параллельно.

Александр Николаевич слегка пододвинул к себе лист бумаги. Разговор был закончен. Аудиенция продлилась ровно десять минут. Более не следовало злоупотреблять добрым расположением старшего брата и государя. Сейчас все его мысли были заняты предстоящей поездкой к Екатерине.

Попрощавшись, Константин Николаевич вышел из кабинета.

* * *

– Как там наш подопечный? – спросил Александр Уваров, остановив тяжеловатый взгляд на Кирилле Бобровине. – Он по-прежнему столь же неуемный?

Начальник первой экспедиции едва улыбнулся, понимая, о чем именно идет речь. Великий князь Николай Константинович пользовался не самой лучшей репутацией в обществе, и это при том, что он обладал многочисленными талантами, имея все предпосылки считаться образованнейшим человеком империи. Николай был одним из первых Романовых, получивших высшее образование, закончив с отличием Академию генерального штаба. Геройски показал себя во время похода в Хорезм, за что был награжден орденом Святого Владимира и произведен в полковники. И с этим в нем сочеталась вседозволенность, порой граничащая с безумием. Его эпатажные выходки шокировали самую терпеливую публику, и ни для кого не было секретом, что адъютанты приводили к нему во дворец женщин из самых знатных фамилий империи.

– После того как у Николая появилась американская танцовщица, он поумерил свою страсть, – ответил Бобровин. – У нас есть основание предполагать, что он намерен уехать за границу.

– Видно, у него достаточно средств. Впрочем, ему это ничего не стоит, достаточно назанимать большие суммы у толстосумов и прочих богатых простофиль. А их в нашем отечестве всегда было предостаточно. Насколько я понимаю, расплачиваться с ними он не намерен.

– Именно так.

– Кроме Элиз Руше, он встречается еще с кем-нибудь?

– Да. Кроме нее, у великого князя есть еще пять постоянных любовниц.

– Что это за женщины?

– Аристократки. Две их них – замужние княгини: одна – за Василием Разумовским, а другая – за Иваном Оболенским. Похоже, мужья знают о шалости своих благоверных, но объясняться с великим князем не желают. Остальные незамужние, пользуются расположением кавалеров. Среди них следует выделить Софью Перовскую…

– Дочь губернатора Санкт-Петербурга? – невольно подивился Уваров.

– Именно так.

– И чем же она вам… не приглянулась? Я знал ее совсем маленькой девочкой. Когда-то даже нянчил на руках. Безупречно милое дитя! Умна, образованна…

– Именно так, ваше высокопревосходительство. Софья Перовская окончила женские курсы, имеет сертификат о получении знаний в объеме мужской гимназии. Вместе с тем она связана с «народовольцами», причем является весьма активным членом.

– Вот оно как вырисовывается! Великий князь Николай и Софья Перовская… Тут и до царя рукой дотянуться можно.

– Нам достоверно известно, что великий князь Николай с большой симпатией относится не только к ней, но и к ее революционным взглядам. Совсем недавно она выпросила у него сто тысяч рублей на революционные нужды: на печатание газет, прокламаций, на подготовки терактов, закупку оружия, динамита, на подкуп чиновников, судей…

– Право, никак не думал, что из этой прелестной девочки может вырасти такое кровожадное чудовище.

– По агентурным данным, это именно она организовала взрыв железнодорожного полотна, по которому должен был проехать император Александр Николаевич.

Уваров понимающе кивнул:

– Тогда государь не погиб только чудом… Не упускайте ее из вида. Отслеживать все ее контакты. Мне особенно интересна ее связь с великим князем Николаем.

– Мы установили за ней наблюдение. В ее близком окружении находится и наш человек.

– Прекрасно! Будем ждать результатов.

* * *

– Вот что, Прасковья, – Владимир Гаврилович прошел в комнату, потирая руки. – Достала бы ты мне перцовочки. Дрянная погода, промерз до кишок!

Горничной у начальника сыскной полиции Владимира Гавриловича Филимонова была ядреная девка лет тридцати, приехавшая в Санкт-Петербург из Великого Новгорода. В размеренный домашний уклад она вносила некоторое разнообразие. Простота, с которой она обращалась к своему хозяину, накладывала некоторый отпечаток на их взаимоотношения. Однако одергивать девку не хотелось, дом – это не то место, где следует ходить с надутой физиономией.

– А вы всех жуликов поймали? – простовато поинтересовалась Прасковья.

– А иначе не нальешь? – усмехнулся Филимонов, слегка задержав взгляд на ее пышной мраморной груди.

Уродилась же такая сдоба! Наверняка на взбитых сливках росла. Так и хотелось отщипнуть от ее упитанного тела хотя бы малость.

– Отчего же не налить-то? Налью! – Она достала из комода графин и аккуратно налила перцовки в небольшую рюмку. – Поправляйтесь!

– Всю работу, Прасковья, сделать за один день невозможно, так что я жуликов еще на завтрашний день приберег. А то что же получится? Выловлю я их всех, а завтра заняться будет нечем… Заскучаю!

– Скажете тоже! – отмахнулась горничная, прикрывая смеющийся рот салфеткой. – Ужели их всех отловишь? Вот давеча я пошла в «Бакалею», чтобы провизию к ужину купить. Поставила сумку подле окошка, а тут какой-то сорванец хвать ее – и к выходу побег! Так я его догнала – и по мордасам, по мордасам!

Филимонов понимающе закивал, взял со стола ломтик копченой колбаски. С такими впечатляющими параметрами, как у горничной Прасковьи, магазинному воришке явно пришлось худо. Похоже, что пострадавшей стороной оказался именно он.

– Полагаю, Прасковья, он надолго твою науку запомнит. Так что в Петербурге, думаю, на одного воришку стало меньше.

Звонок, раздавшийся в дверях, показался Владимиру Гавриловичу неожиданным и оттого очень громким. Через секунду он повторился более продолжительно. Интересно, кого это принесло в неурочный час?

Поздних визитов Филимонов не жаловал, от них следовало ждать самых больших неудобств. К примеру, позапрошлую ночь раздели до исподнего действительного статского советника Министерства внутренних дел у Невской заставы, и пришлось незамедлительно выезжать к месту ограбления, чтобы организовать поимку злоумышленников. Домой он заявился только к вечеру следующего дня, перекусив всего-то однажды в захудалом трактире. Оставалось только гадать, что делал ограбленный в неурочный час на отдаленной заставе. Впрочем, в истинности своих намерений он так и не признался. Надо полагать, что без сердечного интереса тут не обошлось.

А месяц назад чиновник Министерства иностранных дел проиграл в карты родовое имение заезжему аристократу графу Шумскому. Как выяснилось позже, в действительности под личиной аристократа скрывался опытнейший шулер – мещанин Степан Михайлов, которого давно и безуспешно пыталась отловить вся российская полиция. На протяжении трех последующих ночей устанавливали засаду в трех рассадниках, где он обычно проводит время. Изловить мошенника удалось только на пятые сутки ожидания; в течение этого времени домой Филимонов наведывался только затем, чтобы испить любимого киселя и взбодриться ядреной перцовкой.

Что же случилось на этот раз? Наверняка кого-нибудь пришили. Иначе к чему так названивать в дверь, да еще в столь позднее время?

– Просковья, открывай, – распорядился Владимир Гаврилович, понимая, что надежда на глубокий ночной сон оставалась весьма призрачной.

Сбросив тяжелую цепочку и отодвинув щеколду, Просковья отворила дверь. В проеме предстал высокий худой мужчина лет тридцати пяти, в мундире камергера. Привычно растянув в любезной улыбке губы, он спросил:

– Здесь проживает действительный статский советник Владимир Гаврилович Филимонов?

Подправив очки, сползавшие, по всей видимости, от удивления, Филимонов проговорил:

– Это я, сударь. Чем могу быть полезен?

– У меня к вам поручение от императора. Он безотлагательно хотел бы видеть вас во дворце.

Столь неожиданного продолжения вечера не ожидалось.

– Вот оно как, – только и произнес начальник сыскной полиции, с досадой подумав о том, что напрасно испил перцовочки и вынужден будет дышать в лицо государю перегаром. Хорошо, хоть не удосужился отведать на ночь своих любимых пирогов с луком. Вот тогда бы императорские покои пропахли гнусностью!

Видно, расценив реплику Филимонова по-своему, камергер добавил:

– Экипаж уже ждет вас.

Набросив на плечи плащ, Владимир Гаврилович вышел из квартиры.

У крыльца стояла запряженная шестью лошадьми карета, в какой обычно разъезжают важные сановники, с длиннобородым кучером в ливрее и двумя слугами. Карета золоченая, на дверях под большим окошком красовался фамильный герб.

Откуда-то из темноты выскочил высоченный гайдук в красной одежде и предупредительно распахнул дверцу перед вышедшими господами.

– Извольте.

Поблагодарив легким кивком, начальник сыскной полиции важно поднялся по опущенной подножке и плюхнулся на мягкие подушки, разложенные на сиденье. Внутри карета была выделана красным деревом с черными вставками, а дверцы с внутренней стороны обиты парчой. Это была одна из карет государя, сиживать в таком великолепии прежде Филимонову не доводилось.

– Вам удобно? – заботливо спросил камергер.

– Вполне.

Свернули на Невский прошпект, а оттуда по прямой добрались до Зимнего дворца. У входа, стоя с керосиновыми лампами, их встречали слуги в ливреях.

– Прошу!

Двери распахнулись, и Филимонов с камергером прошли по длинному коридору мимо караульного помещения, где стояло несколько гвардейцев, пытливо всматривающихся в каждого вошедшего, по неширокой боковой мраморной лестнице поднялись на второй этаж. Приостановившись у небольшой непримечательной двери, камергер коротко постучался и, расслышав в ответ значительное «войдите», произнес:

– Государь хотел переговорить с вами наедине.

– О чем? – оторопело спросил Владимир Гаврилович, тут же осознав нелепость вопроса.

Едва улыбнувшись, камергер произнес:

– Это вам скажет сам государь.

– Да, конечно, – соглашаясь, кивнул начальник санкт-петербургского сыска.

Камергер приоткрыл слегка дверь и произнес:

– Желаю удачи.

Мысленно перекрестившись, Владимир Гаврилович вошел в покои и тотчас увидел государя, стоявшего у высоких в венском стиле окон.

Это была его вторая встреча с императором. Первая состоялась так же в Зимнем дворце в Китайской комнате, стены которой были завешаны тканями из златотканых драконов. Тогда государь принимал его среди прочих чиновников, получивших значительное повышение. После того как император поздравил их с новым назначением, было устроено чаепитие. Чай пили из фарфоровых чашек; помнится, тогда он очень опасался, что уронит блюдечко из царской коллекции и разобьет его вдребезги. Тем не менее конфуза не произошло, и после милой беседы, продолжавшейся около часа, новоиспеченные высокие чины разошлись по своим управлениям в весьма благодушном настроении. Филимонов даже не предполагал, что государю в тот вечер он запомнится.

Поздоровавшись, император произнес просто:

– Присаживайтесь, Владимир Гаврилович, и чувствуйте себя посвободнее.

В этот раз разговор происходил в Охотничьей комнате. В меблировке преобладала светлая ольха, как поговаривали, одно из любимых деревьев государя. А вот массивное бюро на резных ножках в виде лап зверя сделано было из красных пород дерева.

От императора его отделял всего-то небольшой столик, вероятно, служивший для доверительной беседы, – протяни руку и можно дотронуться до его плеча. Только сейчас, находясь вблизи государя, Филимонов видел, как тот утомился: под большими грустными глазами намечались темные круги, а в густых разросшихся бакенбардах видна значительная прядь седых волос.

– Я вас пригласил для очень деликатного разговора, – негромко произнес государь.

– Я весь внимание, ваше величество.

– Мне бы хотелось быть уверенным, что наш разговор не выйдет дальше этих стен. Потому что речь пойдет о чести царской фамилии.

– Моя служба заключается и в том, чтобы хранить тайны, ваше величество.

– Я вам всецело доверяю, Владимир Гаврилович… Из будуара великой княгини Александры Иосифовны пропала икона Божьей Матери. Именно этой иконой мой покойный родитель Николай Павлович благословил моего младшего брата Константина на брак с принцессой Саксен-Альтенбургской.

– Икона не могла куда-то деться, ваше величество? Все-таки в Мраморном дворце очень много народу: слуги, служанки, адъютанты…

– Мне понятен ваш вопрос. Хочу вам сказать, что, прежде чем обратиться к вам, перевернули весь дворец, но икону не нашли. Было проведено тайное семейное расследование, но так же тщетно. Икона исчезла! Нам остается надеяться на ваш сыск.

– Сделаю все, что от меня зависит, ваше величество, – с готовностью произнес начальник петербургской сыскной полиции. – Уверен, что злоумышленник будет изобличен.

– Очень рассчитываю на ваш опыт и порядочность. Сами понимаете, дело весьма щекотливое, не каждый день из охраняемых великокняжеских дворцов пропадают наследственные ценности.

– Дело весьма деликатное, у меня могут возникнуть сложности во время дознания. Все-таки необходимо будет расспрашивать об иконе людей, входящих в первый круг общения с государем…

– Я понимаю ваши сомнения, – сказал Александр Второй. Приподняв крышку бюро, он достал из ящика бумагу с двуглавым орлом, макнул перо в чернильницу и набросал несколько слов, после чего скрепил их печатью. – Держите, теперь это ваше, – протянул он лист бумаги. – По этому документу вы можете допрашивать членов моей семьи… если потребуется. Возражать никто не посмеет.

Бережно взяв лист бумаги, Филимонов прочитал:

«Владимира Гавриловича Филимонова, начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга, действительного статского советника, наделяю особыми полномочиями. А именно, ему дозволено подвергнуть дознавательным действиям членов августейшей фамилии. На подлинном собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукой написано: АЛЕКСАНДР».

– Благодарю, ваше величество. Мне бы не хотелось быть навязчивым, но может случиться так, что к преступлению причастен кто-то из дома Романовых. Как в таком случае поступать?

– Вам даются чрезвычайные полномочия. Так что в случае крайней необходимости можете применить допрос с пристрастием.

– Надеюсь, что ваше разрешение не понадобится, – стараясь не показать своего удивления, сказал Филимонов.

– Докладывать будете лично мне. Жду от вас завтра подробнейшего отчета. Хочу вас предупредить, чтобы не было никаких недомолвок, этим делом параллельно с вами будет заниматься первая экспедиция Третьего отделения.

– Спасибо за доверие, ваше величество.

Аудиенция подошла к концу, Владимир Гаврилович поднялся.

– Дмитрий, – громко сказал император. А когда в комнате появился тот самый камергер, что привел его к государю в кабинет, произнес своим зычным голосом: – Проводи нашего гостя до самого выхода.

– Слушаюсь, ваше величество. – Распахнув дверь, камергер дождался, когда Филимонов выйдет в коридор, после чего зашагал следом. – Пройдемте сюда, Владимир Гаврилович, нам по лестнице.

Глава 10

Стало быть, коммерция?

На следующий день после разговора с царем Владимир Гаврилович Филимонов созвал чиновников по особым поручениям и приставов. Последний раз столь впечатляющее собрание имело место полгода назад, когда во время костюмированного бала пропал сарафан из золотой парчи царицы Марии Милославской, первой жены Алексея, расшитый изумрудами и серебряной нитью и предназначенный для светлейшей княгини Долгорукой. Именно в этот период, по данным секретных агентов, из Америки приехал известный коллекционер, скупавший по всей Европе дворцовые костюмы XVII века. За ним было установлено негласное наблюдение, однако он ни с кем не встречался, и оставалось верить, что раритетный сарафан находится в империи.

К сыскной работе были подключены все тайные агенты и осведомители, в короткий срок были допрошены десятки людей, кто мог быть причастен к злому умыслу: скупщики, ростовщики, менялы, грабители и разного рода барыги, но об именном сарафане никто не слыхивал.

Сарафан Марии Милославской обнаружился совершенно случайно на вторую неделю поисков одной из горничных, когда она прибирала в прачечной. Одежда лежала в холщовой сумке среди грязного белья. Следствие, учиненное среди прислуги, ни к чему не привело, и чиновник по особым поручениям, производивший дознание, стал склоняться к тому, что злого умысла в пропаже не обнаружилось и во всем виновата обыкновенная расхлябанность. Дело было прекращено. Все же начальник сыска о пропаже сарафана имел собственное мнение. Соглядатаи, приставленные к американскому коллекционеру, докладывали о том, что тот неделю коршуном кружил вокруг рынков, где обычно происходила скупка краденого, все чего-то высматривая. А однажды один из осведомителей случайно услышал его разговор, в котором шла речь о сарафане царицы Милославской.

И вот теперь, по прошествии полугода, вновь состоялось столь значительное собрание.

Большая комната для собраний, с большими светлыми окнами под самый потолок, располагалась по соседству с кабинетом. Стулья с высокими мягкими спинками были расположены по обе стороны длинного стола, на которых в терпеливом ожидании восседали полицейские чины.

Владимир Гаврилович Филимонов по своему обыкновению вошел в зал быстрой стремительной походкой.

– Здравствуйте, господа, – бодро поздоровался он и, удобно устроившись в широком кресле за столом, который едва ли не до самого пола покрывала суконная скатерть, на манер того, как было принято в присутственных местах, продолжил: – То, что я вам сейчас расскажу, является весьма деликатным делом… Касается августейшей фамилии, а стало быть, расследование должно проводиться в строжайшей тайне. Ни одно из сказанных мною слов не должно выйти за пределы этого кабинета, иначе скандальная тема может нанести значительный ущерб дому Романовых.

– Мы понимаем это, Владимир Гаврилович, – ответил за всех помощник начальника Константин Рыков, огромный человек с коротко стриженной бородкой.

– Вот и славно, господа. А дело вот в чем… В Мраморном дворце из будуара Александры Иосифовны пропала икона Божией Матери. Полагаю, преступников заинтересовал оклад с драгоценными камнями. По самым скромным подсчетам, ценность их составляет около одного миллиона рублей.

– Немало, – выдохнул чиновник по особым поручениям Васильевский.

– Целиком разделяю ваше мнение… Не исключаю и того, что кражу мог совершить кто-нибудь из самого ближайшего окружения великой княгини, кто имеет доступ в ее личные комнаты и будуар. Человек, отважившийся на такое преступление, вне всякого сомнения, нуждался в деньгах и наверняка попробует драгоценные камни немедленно продать. Наша с вами задача заключается в том, чтобы через своих агентов разыскать пропавшие ценности. Вы должны, не вдаваясь в подробности, стараясь строжайшим образом сохранить тайну, выйти на след пропавших ценностей и отыскать преступника. – Филимонов положил на стол фотографии: – Эти камни с оклада иконы, фотографии можете взять себе. На розыск камней отводятся сутки. А теперь, господа, не смею вас больше задерживать. За работу!

Разобрав фотографии, сыщики, ненадолго сгрудившись подле узкого дверного проема, вышли из комнаты.

Оставшись в одиночестве, Филимонов снял казенные ботинки на толстой подошве и обулся в легкие штиблеты с черным верхом. Малость подумав, достал из шкапа атласный жилет и надел его перед зеркалом, закрепленным на комоде, а затем достал сюртук, купленный накануне. Выдвинув ящик стола, он извлек из него серебряные часы с длинной цепочкой и закрепил их на кармашке жилета. С вешалки взял небольшой котелок и слегка надвинул его на лоб. Довольно хмыкнул. Получилось весьма неплохо. На него смотрел самодовольный расфранченный мужчина, знающий толк в удовольствиях. Взяв тросточку, стоявшую подле двери, Филимонов вышел из комнаты.

Кража образа из будуара великой княгини Александры Иосифовны считалась тягчайшим преступлением, для раскрытия которого был задействован весь сыскной аппарат столицы, куда входили сотни тайных агентов и осведомителей, пронизывающих все слои общества. По существу, сыскная полиция являлась своеобразной империей, не видимой постороннему взгляду, а для того, чтобы ею руководить и своевременно указывать на просчеты, требовалось находиться в самой гуще событий. Как и всякий полицейский чиновник, начальник сыскной полиции имел собственных секретных агентов. Каждому из них вменялась строжайшая конспирация, а потому Владимир Гаврилович встречался с ними на тайных квартирах. В этот раз он условился встретиться с цыганом Шандором Черным, исполнителем цыганских романсов в ресторации «Ливадье». В модный ресторан заявлялась различная публика, от скупщиков краденого до громил, с которыми Шандор находился в приятельских отношениях. Подобно тому, как старьевщик собирает бросовые вещи, так и цыган терпеливо собирал всевозможные слухи о том, что творится в столице. У всякого, с кем общался Шандор, он неизменно вызывал расположение и доверительность, а потому преступники делились с ним самыми гнусными своими проступками с той легкостью, с какой кающийся грешник очищает душу на исповеди перед священником. Именно поэтому на сегодняшнюю встречу Филимонов возлагал большие надежды.

Одна из трех конспиративных квартир, в которых Владимир Гаврилович встречался со своими агентами, находилась в доме времен Екатерины Второй – старое обветшавшее здание с расцарапанным фасадом – на Торговой улице, с многочисленными лавками по обе стороны дороги. Так что в толчее можно было незаметно пройти по нужному адресу, а в случае необходимости укрыться от пытливого заинтересованного взгляда.

Владимир Гаврилович прошел мимо ювелирной лавки с выставленными в витрине кольцами, серьгами, разного вида кулонами, цепочками всякой длины и толщины, так что при желании из них можно было бы сплести корабельные канаты; колье, от самых небольших, которые могли бы подойти только пятилетней девочке, до совсем огромных, которыми впору подвязываться. У одной из лавок ненадолго остановился, чтобы посмотреть на крупный изумруд, лежавший на зеленой бархатной подушке, а заодно удостовериться в том, что никто не идет следом. И убедившись, что за ним никто не наблюдает (разве что приказчик ювелирной лавки), зашагал далее.

Прошел мимо «Самарских кренделей». Из магазина потягивало сладкой выпечкой, а в стеклянной витрине, едва ли не в человеческий рост, можно было увидеть запеченные «восьмерки» с маком, сладкие булки, караваи, выпечки, слойки и прочие изыски кондитерского ремесла.

Шумно проглотив слюну, Владимир Гаврилович ускорил шаг, отдаляясь, пока наконец сдобное изобилие с его манящим запахом не осталось далеко позади. Дотопав до массивного пятиэтажного здания, растянувшегося едва ли не на квартал, коротко обернувшись, юркнул в ближайший подъезд и энергично, преодолевая зараз по две ступени, добрался до третьего этажа. Уверенно, как и подобает хозяину квартиры, отомкнул дверь английским ключом и ступил в прохладу помещения. Едва он поставил трость в угол передней и повесил котелок на вешалку, как в дверь негромко постучали. Сбросив с косяка крючок, Филимонов впустил гостя – мужчину лет тридцати, с густыми усами под длинным крючковатым носом и курчавыми ухоженными бакенбардами.

Агенты – народ непростой, требуют обхождения. И к каждому из них нужен свой подход. Некоторые согласны работать за билет в театр, другим подавай коробку с дорогими сигарами, а третьих следовало уважить как-то по-особенному. Шандор Черный был как раз из последних, предпочитал рюмку с коньяком непременно из рук начальника сыскной полиции, и Владимир Гаврилович держал в небольшом несгораемом шкафу целую коллекцию спиртных напитков.

Кража иконы из великокняжеских покоев – случай особый, скупиться не следовало. Открыв сейф, Филимонов вытащил бутылку «Хеннесси» и ловко выдернул пробку. После чего аккуратно, под самый ободок, разлил коньяк.

– Э-эх, ваше превосходительство, умеете вы к людям подход найти, – весело блеснул глазами Шандор. – Ежели вы к нам с понятием, так и мы к вам понятие имеем.

Приподняв рюмку, с интересом проследил за тем, как напиток чуток плеснулся через край, тонкой липкой струйкой потек по хрустальной поверхности, застыв у самых пальцев.

– Ну, будем… – и, громко выдохнув, проглотил темно-коричневую жидкость. Одобрительно крякнув, погрозил кому-то кулаком, изобразив при этом неслыханное удовольствие.

– Давно я у тебя хотел спросить, Шандор, ты ведь не цыган?

Глаза Черного прищурились, сделав его хитроватое лицо и вовсе лукавым.

– Выходит, что так. – И тотчас добавил: – Ежели бы я вместо красной рубахи надел косоворотку, разве стали бы мне платить сотенную за песню? То-то и оно!

– Стало быть, коммерция?

– Так оно получается.

– А ты, братец, хитер…

– Как же без того? Есть немного.

– Ладно, давай рассказывай, что там об иконе слышно.

– Об иконе не слыхивал, – покосился певец на бутылку с коньяком. – А вот только один скупщик мне по пьяному делу обмолвился, что, дескать, один человек интересовался, где бы можно было заложить хорошие камни.

– Что за камни? – живо спросил полициант, насторожившись.

Надо признать, что Шандор был не из той породы людей, что стремились усилить значимость собственной персоны какими-то выдуманными историями, и уж если он о чем-то говорил, то информация не вызывала сомнений. Ведь кто, как не он, сумел обличить Яшку-душегубца, свирепствовавшего в Санкт-Петербурге два последних года, на чьей совести было семь загубленных душ. В прошлую Пасху убивец зашел в ресторан «Лукоморье», где Шандор распевал с цыганским хором. И, пригласив солиста на штоф водки, видно, признав в нем родственную душу, поведал ему откровенно о двух последних смертоубийствах. Уже через час Шандор появился в полицейском управлении и рассказал полициантам о состоявшемся разговоре, подробно описав личность случайного клиента. На следующий день у каждого полицейского в городе имелся словесный портрет маниака, где имелись столь значительные приметы, как «рваное ухо» и «поломанный нос». Этой же ночью душегубец был отловлен в одной из бродяжьих ночлежек и как особо опасный преступник препровожден в Шлиссельбургскую крепость.

– Сказал, что изумруды с сапфирами.

– Как он выглядит, спросил?

– Не без того, – приосанился агент. – Свое дело знаю. Только ведь в лоб-то не спросишь, надо исподволь, чтобы незаметно было.

– И что же он сказал? – теряя терпение, спросил Владимир Гаврилович.

– Дескать, будто бы из благородных. Будто бы поручик. Вы бы уж, ваше превосходительство, не жалели, – показал он взглядом на бутылку коньяка. – Плеснули бы рюмочку за труды. А то где же мне еще такой сладости отведать?

– Хорошо, заслужил. – Взяв бутылку, Филимонов разлил коньяк в две рюмки: в одну до самых краев (эту для агента), другую – для себя (всего-то на самое донышко, чтобы не упиваться, – работы невпроворот).

– Приятственно, – высказался агент, не без сожаления поставив опустевшую рюмку на стол. – И в глотке сладость.

– Хватит, братец мой, – воткнул Филимонов пробку в узкое горлышко. – А то набезобразничаешь где ненароком, а потом в полицейский участок попадешь, а мне тебя выручать. Хлопотно!

На лице Шандора Черного застыло откровенное сожаление. Надо полагать, таких напитков ему не подносят даже в ресторации, где он выступает под гитару.

– Сделаем вот что… Ты давай пошатайся по рынкам, поспрашивай, что да как, может, где-то эти камушки и всплывут. А потом мне обо всем доложишь.

– Я вот что подумал, ежели где и быть этим камушкам, так только на Сенном базаре. Есть там один еврей при больших деньгах. Все об этом знают, но его никто не трогает, потому как любую вещь купит и деньги за нее хорошие даст.

– На Сенном базаре, говоришь, – призадумался Филимонов. – А как зовут этого еврея?

– Мойша Гительман. Его там все знают.

– Хорошо. Я сам к нему зайду.

На том расстались.

Спустившись по крутой лестнице, Владимир Гаврилович тотчас оказался в толчее улицы. Смешавшись с толпой, он направился в конец улицы, где ровным рядком расположились извозчики. В белых холстинных балахонах, подпоясанные желтыми кушаками, со шляпами с желтой лентой, они невероятно походили друг на друга, будто цыплята из одной корзины. Отличались разве что голосистостью: кто кого переорет, тот и заполучит пассажира. А потому вопили они на разные голоса, зазывая желанного клиента, чем напоминали стаю сорок, спугнутых с насеста.

– Ваш бродь! – приподнялся на высоких козлах верзила с широкой бородой, закрывающей половину груди. – Пожалте сюда! С ветерком довезу, аж нутру приятственно будет.

– Парин, тафай сюты! – кричал молодой тощий татарин. – Мой лошат бистрый!

В какой-то момент Владимиру Гавриловичу показалось, что извозчики передерутся из-за подошедшего клиента. Тем не менее обошлось без кровопролития – о нем забывали тотчас, как только он двигался в сторону очередного кучера.

Остановился подле возницы в летах, с философским спокойствием посматривающего на менее сдержанных коллег; он выглядел настолько старым, что невольно казалось, что с одноколкой сдружился еще до Рождества Христова. Под воротником кожаный извозчичий номер с обозначением части и околотка.

– Чего же ты, братец, не призываешь-то клиэнта? – спросил Филимонов, подходя к кучеру. – Так ведь и в убытке можно остаться.

– Устал глотку драть, – честно признался возница. – А ежели кому надобно, так сами подойдут.

– Тоже верно. Ты меня на Сенную подбросишь?

– Это всегда пожалста, – встрепенулся старик, помолодев сразу лет на двадцать. Даже глаза его теперь смотрели по-особенному азартно. – А куда именно-то?

– К ростовщику Гительману. Сколько возьмешь?

– Ежели на двугривенный уговоримся, так даже с ветерком.

– Договоримся, – согласился Владимир Гаврилович, устраиваясь в экипаже.

– А ежели по-лихому, так это еще алтынный.

– Я гляжу, братец, ты не так прост, как мне показалось поначалу. Ты уж давай без лихости как-нибудь. Уж больно не хотелось бы мне остаток дня провести в полицейском участке.

– Как скажете, ваш бродь. Эх, пошла, милая!

Лошадка, простоявшая в долгом ожидании, не прочь была пуститься в галоп, и кучер всякий раз негромко чертыхался и сурово натягивал поводья, заставляя ее бежать умеренной рысью. Дважды пролетка проезжала в такой опасной близости от прохожих, что они поспешно отскакивали в стороны, подобно перепуганным воробьям. А однажды и вовсе чуть не зацепила молодого человека в белом сюртуке, чинно переходившего перекресток. Будь он менее расторопен, так непременно получил бы оглоблей по уху.

– Приехали, ваш бродь! – объявил кучер, остановившись у каменной усадьбы с высоким, в виде многоугольника, мезонином.

– Вот тебе двугривенный и алтынный, а вот еще и сверху, – положил действительный статский советник в сухонькую узкую ладошку несколько монеток.

– Это за что же такая честь? – довольно заулыбался старик, показав щербатый рот.

– А это за то, батенька, что не убил никого. Доставил бы ты тогда мне хлопот… Да попридержи коня-то! – прикрикнул Филимонов, хватаясь за поручни. – Не хватало мне еще шею свернуть!

– Тпру-у! Стоять, родимая! – цыкнул извозчик на загарцевавшую лошадку, терпеливо дождался, когда пассажир ступит на скользкий булыжник, после чего огрел потную лошадиную спину трехвостой плеткой и скрылся в ближайшем перекрестке.

Владимир Гаврилович покачал досадливо головой – за подобное удальство можно и извозчичьего номера лишиться. Да уж ладно, пусть себе полихачит, чего же отнимать кусок хлеба на старости лет! И двинулся в лавку «Гительман и сыновья».

Едва он потянул за ручку, как над дверью предостерегающе брякнул звонкий колокольчик. К нему навстречу из-за стойки вышел немолодой ссутулившийся мужчина, почти старик, с печальным взглядом крупных карих навыкате глаз.

– Полагаю, вы и есть господин Гительман? – любезно поинтересовался Владимир Гаврилович. Даже улыбнулся слегка, давая понять, что заявился в лавку с самыми добрыми намерениями.

– Он самый… Я немало пожил на свете, и мне отчего-то кажется, что вы не тот человек, который хочет заложить старому Мойше наследственный перстень, – проговорил старик. – Уверен, вы здесь для чего-то другого. – Неожиданно его глаза округлились, сделавшись еще больше, и Филимонов даже рассмотрел тонкие красные капилляры на желтоватых склерах. – Так вы из полиции.

– Как вы догадались? – обескураженно спросил начальник сыска.

– Не нужно быть особенно умным, чтобы через ваш модный сюртук увидеть блюстителя правопорядка. Только вам сразу хочу сказать, что старый Мойша не совершал ничего противозаконного. Я всегда старался быть в ладах с полицией и по возможности помогать ей. К чему старому еврею неприятности в виде тюремной крепости? А потом, что скажет моя дражайшая супруга? Она просто изойдет слезами от горя, когда будет носить мне передачи. А ведь старый Мойша любит парную курочку, как же я буду без нее в сыром каземате? Ведь на тюремной диете я могу испортить себе желудок.

– Верно, я из полиции… Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга, действительный статский советник Владимир Гаврилович Филимонов.

– Для меня это честь. Прежде мне приходилось иметь дело только с городовыми, а тут цельный начальник сыскной полиции! Вам не стоило утруждать себя, я ведь понимание имею, явился бы к вам по первому зову. Неужели я не разумею, что вы человек государственный и вам нужно беречь свое время?

– Ничего… Я здесь проездом, решил зайти. Вам часом не передавали вот такие камушки? Мы тут раскрасили их карандашами, старались подобрать нужный цвет, чтобы выглядели понагляднее.

– Я понимаю, – сказал ростовщик, нацепив очки с тяжелой черной оправой.

Начальник сыска вытащил фотографии и разложил их. Внешний вид каждого из них он помнил наизусть. Тот, что больше других, имел холодно-зеленоватый цвет и был на редкость прозрачным, лишенный всякого дефекта. И в окладе располагался над самой головой Божией Матери. Рубин, столь же крупных размеров, с ровными гладкими гранями, выглядел царем драгоценных камней. Настоящий камень огненной стихии и пылкой страстной любви, с небольшой зигзагообразной трещинкой.

Ростовщик поднял первую фотографию. Губы его сжались в тонкую линию, отчего лицо приняло капризное выражение.

– Я так и знал, что дело закончится именно таким образом, – вздохнул он. – Уж слишком хорошими были камни. Такой подарок судьбы встречается всего лишь один раз в жизни, и то… если повезет. Старый еврей думал, что ему повезло. Значит, я ошибся. Подозреваю, вы пришли для того, чтобы забрать у меня все те камни, что оставил у меня тот милый господин с усиками?

В горле Филимонова разом пересохло. Сыщики сбились с ног, разыскивая злоумышленников по всей Российской империи, а его уши торчат из-за прилавка ростовщика.

– Камни мы у вас заберем… Под гарантии императорской казны.

Ростовщик печально вздохнул:

– Боюсь, в наше время гарантии стоят не больше той бумаги, на которой они написаны. Мне бы хотелось получить ту наличность, что я отдал за эти камни.

Неожиданно сыщик натолкнулся на твердый взгляд старика. Ростовщик уже принял решение, и вряд ли его испугают какие-нибудь угрозы полицейских; он будет готов принять ореол мученика, но не выложит на прилавок камни без должной гарантии. Следовало придумать нечто посущественнее.

– Хорошо, – сказал Филимонов. – Взгляните сюда, – вытащил он распоряжение, написанное императорской рукой. – Обещаю вам, что деньги вы получите в самое ближайшее время.

Нацепив очки, ростовщик прочитал и вернул бумагу с подчеркнутым бережением.

– Это, конечно, не совсем то, на что я рассчитывал, но отчего-то очень хочется вам верить, господин сыщик.

– А сейчас давайте поговорим о человеке, что принес вам драгоценности. Кто он? Как его зовут?

– Бедный Мойша чуял, что все обернется именно таким образом, а потому держал квитанцию под рукой. Где же она у меня… – выдвинул он ящик стола. – Ага, вот она. Этого человека зовут Варнаховский Леонид Назарович, он поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.

– Разрешите взглянуть, – потянулся Владимир Гаврилович за бумагой.

– Только умоляю вас, будьте осторожнее, она у меня единственная. В моем ящике она будет куда целее, чем где-нибудь в полицейском участке.

– Не беспокойтесь, я ее верну.

Взяв квитанцию, Владимир Гаврилович переписал фамилию злоумышленника и облегченно вздохнул. Арестование злоумышленника – дело нескольких часов. Варнаховский будет или в полку, или в ресторане «Эрмитаж», где у Измайловского полка было нечто вроде штаб-квартиры.

Список сданных камней был велик и включал около трех дюжин, большую часть которых составляли изумруды.

Глава 11

Обыск

– А ты обманщик, – проговорила Элиз, коснувшись кончиком пальца щеки Варнаховского.

– Вот как? – удивился Леонид. – Такой упрек от женщины я слышу впервые. С женщинами я всегда старался быть честным.

– Ты обещал, что в моем распоряжении будет весь дом, а на первом этаже живут какие-то люди…

– Ах, это, – рассмеялся Варнаховский. – Надеюсь, они не испортили тебе настроение?

– Нет, они оказались весьма милыми людьми.

– Но согласись, ванна очень хорошая!

– О, да! Ванна мраморная и выглядит очень впечатляюще. После спектакля я просидела в ней два часа. – Оглядев комнату, Элиз невольно поморщилась. – Я удивляюсь, как тебе удается приводить сюда женщин, у тебя совершеннейший беспорядок!

– Видно, я беру их чем-то иным, нежели красивая мебель.

Поднявшись, Варнаховский накинул на себя рубашку. Элиз, оперевшись на руку, продолжала лежать, наблюдая за тем, как Леонид одевается.

– Ты куда?

– Ты не забывай, что я на службе и мне нужно идти к великому князю Николаю.

– Николя, наверное, убил бы тебя, если бы узнал, что ты находишься со мной.

– Возможно, так оно и было бы, – легко согласился Леонид, облачаясь в мундир. – Он не теряет надежды вернуть тебя.

Элиз слегка покачала головой:

– После того как я познакомилась с тобой, это невозможно.

– Ты останешься здесь?

– Да. Сегодня у меня спектакля нет, и я не хотела бы ехать к себе. Буду встречать тебя здесь, как образцовая жена.

– Так ты согласна быть со мной навсегда? – присел Варнаховский на край кровати.

– Ты беден, – поморщилась Элиз. – Говорят, что ты проиграл в карты все свое наследство. Я не могу выйти замуж за неимущего человека, лучше я останусь одна.

– Хорошо. Тогда придется заработать несколько миллионов. Надеюсь, в следующий раз ты ответишь мне согласием. – Накрыв простыней ее обнаженное плечо, он произнес. – Я буду скучать.

– Но ведь мы расстаемся только на несколько часов.

– Это не имеет разницы.

Застегнув мундир, Леонид вышел за дверь.

* * *

– Узнали, где живет этот Варнаховский?

– На Большой Мещанской, дом три.

– Хорошо, – сказал Филимонов, поднимаясь из-за стола. – Едем туда.

У входа его поджидала полицейская карета. На облучке, пребывая в полудреме, сидел кучер.

– Ты чего, Феофан, уснул? – спросил начальник сыска, с грохотом сбрасывая металлическую подножку.

– Никак нет, ваше сиятельство, – встрепенулся кучер. – Просто задумался малость.

– Ну-ну, – сказал Владимир Гаврилович, поднимаясь по шаткой подножке. – Ты бы хоть ступени починил, а то, не ровен час, расшибусь!

– Сделаю, ваше превосходительство, – клятвенно заверил Феофан.

– Давай на Большую Мещанскую, в самый конец. И не гони ты! Зашибешь какого-нибудь ротозея.

– Уж как могу, ваше превосходительство… Но-о, пошла, родимая! – взмахнул кучер кнутом.

Лошади дернули стриженными гривами и слаженно зацокали по серым камням. Феофан, невзирая на запрет, весело погонял лошадок, подбадривая их матерно. Городовые, стоявшие на перекрестках, лишь провожали карету удивленными взглядами, лишь у Фонарного переулка из будки вышел бравый высоченный городовой и для острастки помахал пудовым кулаком расшалившемуся кучеру.

Карета остановилась у деревянной двухэтажной усадьбы с крестообразным мезонином. На безлюдной улице сосредоточенно размахивал метлой пожилой неказистый дворник, не обращая внимания на подъехавшую карету.

– Послушай, мил человек, поручик лейб-гвардии здесь проживает?

Дворник отставил в сторону инструмент и вытащил кисет с табачком.

– Поручик, гришь? Туточки он. На втором этаже проживат у бабы Дуни. – И уже тише, доверительным тоном добавил: – Вы бы его как-то усовестили, господа, ейный постоялец второй месяц не платит.

– Усовестим, любезнейший, – пообещал Филимонов, быстрым шагом направляясь к дому.

– А еще мамзелек разных приводит.

– И кто же к нему ходит?

– Разные ходют. Но более других – худая такая, на артистку похожа. Нос задереть, даже «здрасте» не скажет, и шмыг в квартиру!

– Непорядок.

– А то! Только ведь его сейчас нет, – задымил табачком дворник.

– А где же он? – остановился Филимонов.

– Не могу знать.

– Ничего, мы разберемся.

– А кто ж вы такие?

– Мы из полиции.

– Вон оно как!

На короткий стук дверь открыла ухоженная старуха лет семидесяти. Подозрительно всмотревшись в вошедших, она произнесла:

– Выпивохи, поди, пожаловали, только ведь вашего дружка дома нет.

– И куда же он подевался?

– Ума не приложу, где он может быть. Кажный божий день шампанского на сто рублев пьет, а за постой пятнадцать рубликов жалет. Може, вы за сваго дружка-то заплатите?

– Мы из полиции, сударыня, – разочаровал ее Филимонов, по-хозяйски проходя в распахнутую дверь.

Невольно отступив в глубину прихожей, женщина заговорила:

– Вот оно как… Видать, надрался где-то и лежить. А может, баба какая приголубила. Давеча говорила ему: не пей много. А он мне отвечат: дескать, непьющий я, разве ж дюжина бутылок на двоих много?

– Понятно, сударыня… Так вы проводите в его комнату?

– Пожалте. Пройдемте. Денег за просмотр не беру. А может, кто из вас квартерку снимет? – с надеждой посмотрела она на Владимира Гавриловича. – Много не запрошу. Может, вы? Мушчина вы ладный, мне подходите.

– Спасибо, сударыня, обеспечен.

Прошли в просторную комнату. По опустошенным бутылкам из-под шампанского, которыми были заставлены все углы комнаты, было понятно, что время корнет любит проводить в подпитии и скучать себе не дает. На стульях, стоявших в беспорядке, лежала синяя блузка, пояс от платья и еще какие-то атрибуты женской одежды. К самому окну был приставлен круглый стол, в центре которого стояла большая серебряная пепельница в виде германского пехотного шлема, полная окурков. Здесь же рассыпанная колода карт, большей частью порванных. Взор невольно искал порядка, но без конца цеплялся за хаос.

– И вы думаете, что здесь могут находиться камни от икон? – с сомнением произнес чиновник по особым поручениям Васильевский.

– Только здесь они и могут быть, – буркнул невесело Филимонов, выдвинув ящик комода.

Ничего утешительного. Просто хаос снаружи перебрался в потаенные уголки. В ящике лежали темные перчатки, надо полагать, в лучшие свои времена они имели белоснежный цвет. Несколько коробков спичек, наполовину опустошенных, огарок свечи и еще какое-то ветхое тряпье, место которому в ближайшем мусорном баке.

Другой ящик в точности напоминал первый, с той лишь разницей, что, кроме вороха ненужного тряпья, здесь лежали поломанные женские гребни, старые броши, не представлявшие никакого интереса, и черные женские чулки, собранные в комок. Филимонов брезгливо поморщился – трудно ожидать, что среди вороха безобразия может отыскаться нечто приличное.

– У вас есть что-нибудь?

– Как вам сказать? – выудил чиновник из шкафа предмет женского туалета. – Все что угодно, но только не то, что нам нужно.

– И я о том же, – изрек Владимир Гаврилович, открывая очередной ящик.

Тот поддавался тяжеловато. Такое впечатление, что до самого верха ящик был набит булыжниками. Начальник сыскной полиции даже не удивился, когда увидел в ящике гантели для гимнастических упражнений. Здесь же лежали два молотка с клещами. Надо полагать, поручик лейб-гвардии был не чужд гимнастическим упражнениям и в свободное от кутежей время занимался починкой побитой во хмелю мебели.

– Кажется, это то, что нужно, – взволнованно произнес чиновник по особым поручениям.

Разложив на столе кожаную гусарскую сумку, он принялся вытаскивать из нее карабинные патроны, кремень для розжига, кисет с махоркой, а затем – с величайшей осторожностью – небольшой мешочек, завернутый в плотную серую бумагу. Расслабив тесемку, аккуратно вытряхнул на ладонь неограненные синие камни, в которых Филимонов тотчас узнал сапфиры из украденной иконы и один крупный рубин. Совершенно прозрачные, притягивающие взгляд, они завораживали своей дивной красотой.

Дрожащими руками Владимир Гаврилович вытащил из кармана фотографию иконы. Тщательно сравнил найденные сапфиры с теми, что находились в окладе иконы. Совпало в точности. Камни располагались с правой стороны иконы, и самым крупным из них был рубин едва ли не с голубиное яйцо. Аккуратно завернув камни в бумагу, начальник сыска удовлетворенно хмыкнул:

– Интересно, что же он на это скажет, наш уважаемый господин Варнаховский? Все, больше нам здесь делать нечего.

* * *

Вернувшись в сыскное управление, Владимир Филимонов вызвал своего заместителя Рыкова и чиновника по особым поручениям Васильевского.

– Мне нужны сведения о Варнаховском Леониде Назаровиче, поручике лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.

– Насколько глубоко копнуть? – спросил Васильевский, совершенно незаметный человечек с огромными залысинами.

– Поднять о нем все! Мне нужна полная информация. Если он случайно задел кого-то плечом и не извинился, то я должен знать и об этом. Даю вам на поиски сведений два часа! – Вытащив из атласной жилетки карманные часы, добавил: – А потом его арестуем.

* * *

…Чиновники появились через час. У Филимонова едва хватило времени, чтобы добраться до прокурора и взять разрешение на арест адъютанта великого князя.

В уголках губ прокурора оставался желтоватый след от запеченных расстегаев – Владимир Гаврилович поднял прокурора из-за обеденного стола. Поначалу он хотел ответить отказом, для столь решительного действия требовались более серьезные аргументы. Близоруко щурясь, прокурор долго пролистывал предоставленный материал, всматривался в фотографии похищенных камней и все более хмурился. Только когда Филимонов показал ему бумагу с большой императорской печатью, свидетельствующую о чрезвычайных полномочиях, прокурор одобрительно кивнул и поставил размашистую роспись.

– Пожалте. Надеюсь, арестование пойдет ему на благо.

Владимир Гаврилович едва перешагнул порог своего кабинета, как в дверь постучали и вошли Рыков и Васильевский, держащий перед собой объемную папку документов.

– Извольте, ваше превосходительство, – для пущей убедительности качнул он тяжелой папкой, давая понять, что время проведено в большом усердии. – Материалов на него набралось немало.

– Положите сюда, – произнес действительный статский советник, указав на стол. И когда папки заняли самый край письменного стола, продолжил: – Что вы можете о нем сказать, ознакомившись с документами?

– Судя по тому, что в них написано, Варнаховский ведет весьма разгульный образ жизни. Гуляка, пьяница, любитель всевозможных приключений и розыгрышей. Только за последний месяц он трижды побывал в полицейском участке за разного рода чудачества… если так можно выразиться… Однажды его даже заперли в участке, когда он осмелился оскорбить пристава, назвав его «препоганым фараоном». Но на следующий день явился командир полка вместе с толпой офицеров, и они взяли его на поруки. Мое мнение такое, если кто и мог украсть икону, так только он. Тем более что в Мраморном дворце как у адъютанта великого князя Николая у него имеется отдельная комната, и он пребывает там всякий раз, когда туда наведывается его высочество.

Полистав несколько страниц из папки, Филимонов дважды весело хмыкнул, видно, натолкнувшись на нечто весьма занимательное. Потом, подняв глаза на Рыкова, спросил:

– Тут написано, что он вымазал желтой краской мастерового Эмуна Шляйхера.

– Верно-с, ваше превосходительство. Этот Эмун Шляйхер был нанят для ремонта в его конюшне и вымазал стойла желтой краской. Да вот беда, краска долго подсыхала. Наутро Варнаховскому надобно было сопровождать великого князя в какой-то деловой поездке, а вся лошадь была в желтой краске, которая к тому же еще очень плохо стиралась. Вот он в сердцах привязал этого мастерового вожжами к столбу, раздел донага и вымазал его желтой краской, а потом спровадил на улицу. За это ему пришлось отсидеть трое суток на гауптвахте.

– Вижу, он большой весельчак, – буркнул Филимонов, – так что мне просто не терпится с ним познакомиться.

* * *

Ресторацию «Самарканд» Леонид Варнаховский покидал в изрядном подпитии. Дважды он едва не оступился и, не будь подле него двух цыган, что заботливо поддержали его под руки, так и растянулся бы на глазах многочисленных прохожих.

Подобное состояние называлось напиться до «белых слонов». Нужную кондицию можно было приобрести только после посещения пяти ресторанов кряду. «Самарканд» был последним. Следовало подаваться до дома и как следует выспаться, чтобы после полудня предаться воспоминаниям о прошедшей ночи в кругу друзей, которые помогут восстановить провалы в памяти. А уже потом, значительно отдохнувшим и приободренным, можно будет приступить к очередному этапу приключений, столь же захватывающему.

– Господа, я поеду только в карете! – повернувшись, громко произнес корнет.

Приятно было осознавать, что провожать его вышли все цыгане, и по тому, как они широко и душевно улыбались, было понятно, что денег в кабаке оставлено немало. Во всяком случае, в этот раз он выходил из «Самарканда» совершенно пустым, и в карманах позвякивало лишь два пятиалтынных – ровно столько, чтобы добраться до дома.

Особенно приятно было, что в числе провожающих находилась Анюта – молодая солистка цыганского хора. На ней было шесть платьев и никакого нижнего белья, в чем Варнаховский сумел убедиться в прошлое воскресенье. Правда, ценой этой тайны был туго набитый кошелек. Однако о потраченных деньгах он не жалел, прелести молодой цыганки стоили того. И Леонид всерьез намеревался узнать, из какого материала нижние юбки у остальных солисток хора.

Помахав Анюте, он направился к поджидавшему его экипажу.

– Я поеду только на тройке, – объявил Варнаховский, чувствуя, что каждый шаг дается ему с некоторым усилием: так и швыряло во все стороны! Полное ощущение того, что весь Васильевский остров, превратившись в корабль, угодил в двенадцатибалльный шторм.

– Уже подана, ваше сиятельство, – указал пожилой цыган Болтан на громоздкое угловатое сооружение на колесах, выкрашенное в грязно-желтый цвет. – Садитесь!

– Послушай, братец, эта карета, часом, не заболела желтухой? – приостановившись, спросил Леонид.

Шутку подхватили веселым смехом.

– Надеюсь, я не заражусь от этой кареты какой-нибудь непотребной болезнью? – обратился гусар к извозчику, сидевшему высоко на козлах, прикрытых потертой шинелью.

– Ваш бродь, да у меня лучшая карета во всем городе! – клятвенно заверил извозчик, стараясь укрыть ветхой тряпицей солому, выбивавшуюся через драное сиденье. – Другую такую во всем городе не сыщешь!

– Это уж верно… Ну, так и быть! – махнул рукой поручик, ступая на расшатанную подножку.

Поблизости остановилась золоченая карета с сытыми лошадьми. Сиденья покрыты парчой, а на подушках, важно развалившись, сидели два франта в итальянских сюртуках. Один из них, тот, что был постарше, в белом сюртуке, с отвислыми щеками, брезгливо посмотрел на Варнаховского, пытавшегося удержать равновесие на подножке, и произнес, капризно выставив губу:

– Вот это и есть тот самый корнет Варнаховский. Наделал он тут в городе шороху. Дня не может прожить, чтобы не набедокурить. Надо будет как следует его прищучить, – последние слова прозвучали особенно громко и напоминали вызов.

– Ваше благородь, вы бы некрепко за дверцу-то тянули, – жалостливо протянул извозчик, – а то она того… отвалиться может. А это, стало быть, дополнительные расходы.

Леонид поднатужился и, собрав по крупицам трезвость, спрыгнул с подножки. Ему показалось, что получилось на удивление легко, даже где-то молодцевато. В действительности его спрыгивание больше походило на падение мертвецки пьяного человека – не подставь дюжий цыган руки, он ткнулся бы физиономией в булыжник.

Сделав несколько неверных шагов по направлению к карете, он произнес:

– Господа, это вы, случаем, не ко мне обращаетесь?

– Поручик, – проговорил все тот же толстощекий франт, – вы изрядно пьяны, я бы вам посоветовал проспаться. А уж там можно и поговорить.

– К сожалению, не знаю, кто вы такой и чем занимаетесь, но у меня достаточно сил, чтобы вытряхнуть ваши толстые ляжки из дорогих портков.

Раздался сдержанный смех. Понемногу Варнаховского обступали приятели, справедливо полагая, что дело закончится очередной развеселой забавой. И по тому, как задорно светились их глаза, было понятно, что им не терпится принять участие в назревающем веселье.

– Вы, видно, плохо представляете, с кем имеете дело.

– Прекрасно представляю. Потому что вижу перед собой двух надутых индюков, ищущих приключения на свои толстые задницы.

Стоявшие рядом приятели поддержали шутку хохотом. Похоже, ожидания целиком оправдывались.

– Это черт знает, что такое! Полиция! Где у нас полиция?! – громко завопил толстощекий, привлекая к себе всеобщее внимание.

– Господа, – повернулся Варнаховский к приятелям. – Эти господа совершенно не представляют, как вести себя в благородном обществе. Я предлагаю их проучить.

– Это мы мигом, – принялся засучивать рукава Борис Салтыков.

– Только, ради бога, не нужно их бить! – принялся наставлять поручик. – Давайте просто сбросим их в Неву, чтобы они прополоскали свои мозги и набрались уму-разуму.

Новая забава была встречена с восторгом. Несколько пар рук, преодолевая протесты толстощекого, выволокли его из кареты и под веселый смех потащили к реке.

– Господа, что происходит?! Я буду жаловаться! – кричал толстяк. – Я действительный статский советник Министерства юстиции.

Чем вызвал очередной взрыв хохота разгорячившихся офицеров.

Его более молчаливый сосед с перекошенным от страха лицом умолял офицеров лишь об одном: не кидать вниз головой. Просьба была услышана. Взяв юношу за руки и за ноги, его широко раскачали и на счет «три» швырнули в темную воду, по-ребячьи обрадовавшись огромному количеству брызг. Столь же незамысловато поступили и с толстощеким господином, который даже в момент падения не желал расставаться со своим черным кожаным портфелем.

* * *

Филимонов вышел из управления, с изумлением обнаружив, что кареты нет на месте.

– А где этот чертов Феофан? – спросил начальник сыска у адъютанта.

– Так вы его давеча с Рыковым отправили, – удивленно ответил тот, пожав плечами.

– Ладно, пусть Назар запрягается, поеду на его таратайке, – сказал Филимонов.

– Так его тоже нет, на этом экипаже чиновник по особым поручениям Васильевский отбыл. Срочно, говорит, надо.

– Что ты будешь делать! Когда ехать, так никогда кареты не сыщешь… Ладно, лови какого-нибудь «ломового», пусть сюда едет.

Через пять минут подъехала карета, на передке которой восседал степенный извозчик.

– Что-то у тебя, братец, карета дрянь! – высказался Владимир Гаврилович. – Сиденья рваные, солома отовсюду торчит…

– Скверная карета, барин, – легко согласился извозчик. – Да и лошаденка худа. Вон как бока исхудали, почитай, двенадцать годков ей. Как с ней из деревеньки прикатил, так и служу. Вот свалится где-нибудь посередь прошпекта, так уже и не поднять.

– А ты бы не колотил ее шибко, глядишь, и без приключений бы добрались.

– Доберемся, барин, – пообещал извозчик, – тут недалече. Када из деревни-то уезжал, думал, разживуся, избенку построю, а теперь думаю, где тут разживесся-то? Вот сам пощитай, от Адмиралтейства до Александро-Невской лавры шесть копеек будет. Про какие тут капиталы говорить? На гороховый суп хватило бы! Э-эх! – принялся он подправлять кусок старой шинели, сползающий с козел.

– Где он, узнал? – спросил Филимонов у адъютанта.

– В ресторане «Самарканд».

– Поехали!

Через узенькие стекла в широченных рамах был виден вечерний Санкт-Петербург, понемногу наполнявшейся огнями.

Лошаденка и вправду была не ахти: бока ввалились, грива поредела, хвост пооблез, а на поворотах ее так заносило, что она начинала бестолково сучить ногами, и Владимир Гаврилович всякий раз опасался, что животина может расшибиться о мостовую. При этом кучер имел скверную привычку погонять ее на поворотах толстой плетью.

– Кажись, приехали, барин, – объявил извозчик, когда впереди полыхнули огни ресторана «Самарканд».

– А это что такое? – удивленно показал начальник сыскной полиции на толпу, собравшуюся у гранитного парапета.

Присмотревшись, он увидел в реке двух людей, колотивших руками по воде. Вдоль ограждения стояло десятка три развеселых зевак, с восторгом наблюдавших за бедолагами. Здесь же небольшая группа офицеров. Собравшимся было весело, чего нельзя было сказать об утопающих горемыках.

– Господа офицеры шуткуют, – сообщил извозчик. – Видать, в кураже. Сбросили каких-то несчастных в воду и сейчас глядят – потопнут али нет.

– Тоже мне забава! Останови здесь! – приказал Владимир Гаврилович.

– Тпру, родимая! Стоять! – энергично потянул вожжи кучер. – Пожалте!

Следом остановилась полицейская карета, откуда, стуча по сброшенным подножкам ножнами сабель, повыскакивало четверо городовых.

– Это что же здесь происходит? – сурово спросил Филимонов, приблизившись к развеселившейся толпе.

– Господа купаться надумали, – хохоча, ответил молодой белокурый корнет, показав на двух людей, пытавшихся выбраться из воды.

Без шляп, в промокшей одежде, они пытались взобраться на ступени, но всякий раз соскальзывали с гранитной поверхности. Особенно смешно выглядел толстый мужчина в белом сюртуке, державший в руке размокший портфель. Пытаясь зацепиться за перила, он неизменно терпел неудачу и глухо бормотал себе под нос, судя по всему, проклятия.

Наконец одному из них, тому, что был помоложе и похудее, удалось вползти на ступени, и собравшиеся поприветствовали его усилия одобрительными выкриками. Мужчина постарше, видно, не столь расторопный, наконец сумел преодолеть на четвереньках первую ступень и, распрямившись, протянул портфель более удачливому товарищу. Некоторое время он стоял на лестнице, отпыхиваясь, а потом, отдышавшись, замахал кулаками:

– Это вам даром не пройдет! Я буду жаловаться в полицию!

– Полиция здесь, сударь, – вышел вперед из-за примолкшей толпы Владимир Гаврилович. – Что тут происходит?

– Вот этот господин, – показал толстяк на удалявшегося корнета, – вместе с этими людьми, – взгляд обратился на группу офицеров, где в центре стоял высокий поручик, – скинули нас в воду. Мы едва не утонули. Они нанесли нам оскорбление, испортили нам вечер, наши костюмы пришли в полнейшую негодность!

– Представьтесь, кто вы такой? – строго спросил начальник сыска, шагнув к улыбающемуся поручику.

– Может, вы сами сначала представитесь?

Похоже, тот был крепко пьян и не осознавал всей серьезности ситуации.

– Извольте… Начальник сыскной полиции, действительный статский советник Филимонов. Так с кем имею дело?

– Хм… Поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Варнаховский, если вам угодно, – слегка наклонив голову, он щелкнул каблуками.

Веселье вокруг угасло.

Филимонов просиял, словно повстречал старинного доброго приятеля:

– Наслышан о вас, милейший. Личность вы знаменитая. Вот, значит, как вы выглядите… Колоритно! Весьма, весьма рад встрече, – широко заулыбался начальник сыскной полиции, как если бы намеревался броситься к нему с объятиями. И, резко повернувшись к полицейским, стоявшим от него по правую руку, приказал: – Арестуйте этого господина! Да смотрите, стерегите покрепче, чтобы не убег! А то от него всякого можно ожидать.

Полицейские подхватили Варнаховского с двух сторон и, преодолевая сопротивление, втащили в карету. Затем привычно заняли места по обе стороны от злоумышленника, а снаружи, для пущей бдительности, закрыли дверцу на запор.

– Что же такое делается! За невинные шалости в каземат сажать! – пытался протестовать Леонид.

– У нас еще будет время поговорить по этому поводу, – возразил Филимонов. – Представление закончилось, – обратился он к безмолвной толпе, не ожидавшей подобной развязки. – Расходись!

– Как вы вовремя, господин Филимонов, – скороговоркой проговорил толстощекий. – Ежели б не ваше заступничество, так и не знаю, что бы я делал. Заприте его к татям, уж они-то научат его разуму.

– Вы бы, милейший, топали домой, – хмуро обронил Владимир Гаврилович, устраиваясь в карете, – так ведь ненароком и гайморит можно получить.

Вскоре зеваки разошлись, и на опустевшей набережной осталось лишь двое вымокших господ, безуспешно пытавшихся остановить извозчью карету.

Глава 12

Под арест господина поручика!

– Позвольте полюбопытствовать, как вы провели прошедшую ночь? – не без ехидства спросил начальник сыскной полиции, внимательно разглядывая Варнаховского, сидевшего за столом напротив.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: прошедшая ночь не прошла для поручика безболезненно. Доломан был испорчен темными пятнами сомнительного происхождения, воротник надорван, лосины разошлись; растрепавшиеся кудри напоминали гнездо неряшливой птицы, и где-то у самого темечка торчала сломанная хворостинка.

Да и вчерашнее возлияние давало о себе знать опухшими глазами, в которых тем не менее брызгали искорки задора. Некоторое время Варнаховский не без интереса рассматривал обстановку в кабинете; задержав ненадолго взгляд на часах, висевших на стене, перевел взгляд на зарешеченное окно, и, судя по тому, как дернулся его подбородок, помещение ему не понравилось.

– Спасибо… Сносно. Бывало и похуже. И компания подобралась соответствующая: четыре босяка, трое громил, шесть беспашпортных и еще, надо полагать, двое смертоубивцев. Весьма разношерстная публика! Прежде мне не приходилось пребывать в столь достойном обществе, так что время мы коротали в приятном общении. Я даже не заметил, как пролетела ночь.

– Ах, вот как… Вижу, вы не очень-то опечалены. Похвально! Держитесь молодцом. Не каждый на вашем месте был бы столь оптимистичен. Я вам предо-ставлю возможность встречаться с этими милыми людьми лет десять кряду где-нибудь на зерентуйской каторге.

Возмущению Варнаховского не было предела.

– Не думал, что купание в холодной воде какого-то молодого нахала, посмевшего оскорбить поручика лейб-гвардии Его императорского величества, будет расценено Фемидой как десять лет каторги!

– А кто вам сказал, что речь идет о том несчастном господине, которого вы сбросили в Неву? У вас за душой куда более серьезные вещи.

– И какие же?

– Вы обвиняетесь в святотатстве!

Леонид едко усмехнулся:

– Уж не хотите ли вы сказать, что тот толстощекий господин – переодетый архимандрит?

– Не хочу… Сказать я хочу нечто другое. – Филимонов хотел рассмотреть в лице гусара хотя бы нечто похожее на замешательство или испуг, но его встретил самодовольный взгляд. – Вы обвиняетесь в том, что украли из покоев великой княгини Александры Иосифовны икону Божьей Матери.

В какой-то момент лицо Варнаховского побледнело, напоминая кусок льда, но уже в следующее мгновение блеснувший в глубине зрачков яростный огонек растопил пришедшую стужу.

– С чего вы это взяли?

– Куда подевалась икона, нам пока неизвестно, но вот камни из оклада вы заложили ростовщику Мойше Гительману. – Положив бумагу на стол, Филимонов продолжил: – Взгляните на перечень тех драгоценностей, что вы ему заложили. А вот и квитанции, что вы изволили оставить… А еще восемь сапфиров и один крупный рубин мы нашли в комнате, где вы проживали. Именно эти камни были в окладе украденной иконы. Что вы на это скажете, господин поручик?

– Подбросили! У меня много недоброжелателей.

– Разумеется, как же иначе…

– Послушайте, господин статский советник, вы меня с кем-то спутали. Я не имею к этому воровству никакого отношения.

– Да, конечно… Нечто подобное я и ожидал услышать. Дежурный! – обратился Филимонов к полицейскому, стоявшему в дверях.

– Слушаю, ваше превосходительство!

– Вот что, голубчик, приведи свидетеля.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Через несколько минут он вернулся, широко распахнув дверь перед сгорбленным стариком, близоруко посматривающим по сторонам. Его лицо было покрыто мелкими морщинами, а старческая кожа, подсвеченная прямыми лучами падающего света, выглядела пергаментом. Лицо, лишенное всякой растительности, блестело, как начищенный самовар. Заприметив у окна господина со строгим лицом и в темном сюртуке, он уважительно поклонился от самых дверей и произнес:

– Здрасте, господин полицейский.

– Вам знаком этот человек? – показал Филимонов на Варнаховского, сидевшего напротив.

– А то как же! – радостно воскликнул Мойша Гительман, как если бы повстречал старинного приятеля. – Как поживаете, господин поручик?

– Разве мы с вами знакомы?

– Но ведь…

– Я вас впервые вижу, любезнейший, – холодно проговорил Леонид. – Вы меня с кем-то спутали.

Ростовщик отрицательно покачал головой:

– Как же я вас мог с кем-то спутать? – Его лицо выглядело обиженным, какое бывает разве что у малолетних детей, лишившихся любимой игрушки. – Вы назвались поручиком Варнаховским и показали мне свой пашпорт. Принесли четыре алмаза по двадцать карат каждый. Разве я могу позабыть такого уважаемого клиента? Даже если бы вы были на противоположной стороне улицы, так я все равно подошел бы к вам и поклонился в пояс, как своему благодетелю. А были еще и рубины с сапфирами. Мне никогда прежде не приходилось видеть таких камней. Они прозрачны, как слеза младенца, а один сапфир…

– Уведите этого болвана, – проскрипел зубами Варнаховский. – Я вам все расскажу.

– Вот и прекрасно, – с готовностью кивнул начальник сыскной полиции. – Вы, милейший, можете идти, – сказал он Мойше, потом обратился к дежурному: – А ты приведи писаря.

Дежурный вышел за дверь. Мойша Гительман остался.

– Господин полицейский, вы же знаете, как я отношусь к власти. Всегда с большим почтением! Как только вы сказали прийти, так я бросил все свои дела, оставил лавку на свою ненаглядную супругу и тотчас явился к вам.

– Да, мы вас известим, если вы понадобитесь, – пообещал начальник сыскной полиции.

– До свидания, господин полицейский, – спрятал Мойша Гительман за натянутой улыбкой кисловатое выражение.

В кабинет вошел писарь: сухонький человек в старом сером сюртуке со штанами в тонкую белую полоску. На тощей шее повязан зеленый платок в белый горошек. Ладони широкие, с короткими пальцами, перепачканные черными чернилами. Под мышкой он держал кипу бумаг. На сухом обветренном лице застыла заискивающая улыбка. Выглядел он нелепо и, видно, чувствовал себя крайне неловко в присутствии высокого начальства.

– Пожалте вот сюда, – указал Филимонов на небольшой свободный стол, стоявший в самом углу кабинета.

Сложив бумаги в аккуратную стопку, писарь макнул перо в чернильницу и в ожидании посмотрел на начальника полиции.

– Итак, первый вопрос, – обратился Филимонов к Варнаховскому, – вы украли икону из будуара великой княгини Александры Иосифовны?

– Я, – кивнул поручик.

– Расскажите, как это произошло?

– Когда великой княгини не было в комнате, я прошел в ее будуар и взял икону.

– Где она стояла?

– На столе.

– Продолжайте.

– Знал, что она весьма ценная.

– Значит, камни с оклада вы отдали ростовщику Гительману?

– Именно так. Он потребовал у меня документы, и мне пришлось предъявить ему свой пашпорт.

– А где же икона?

– Я отдал ее священнику Троицкой церкви.

– Ладно, разберемся. Только ведь маленькое несоответствие, вы не могли взять икону на столе, потому что ее там просто не было, она стояла на полке камина. А теперь давайте еще раз, кто взял икону? – Варнаховский отвернулся. – С кем вы были? Своим молчанием вы только усугубляете собственную вину. Мы все равно докопаемся до истины.

– Хорошо, я вам скажу все. Икону взял великий князь Николай и передал ее мне, чтобы я выломал из оклада драгоценные камни.

– Что вы сказали? – невольно переспросил Филимонов.

– Великому князю понадобились деньги, вот он и взял ее у своей матери.

Рука писаря, сжимавшая перо, застыла над листком бумаги. Он со страхом посмотрел на Владимира Гавриловича, но, натолкнувшись на его строгий взгляд, тотчас принялся записывать сказанное, поставив в самом центре листа крупную кляксу.

– Та-ак, – протянул Владимир Гаврилович. – Значит, вы заложили камни по его просьбе?

– Да.

– Сколько же денег вы выручили за драгоценные камни?

– Полмиллиона рублей.

– Куда вы их дели?

– Я их передал великому князю Николаю Константиновичу, – равнодушно поведал Варнаховский.

Начальника сыска невольно бросило в жар.

– Интересные дела творятся в империи, – протянул Филимонов, откинувшись на спинку стула, жалобно пискнувшую. Зачем-то он взял коробок спичек, повертел его в руках и аккуратно положил на толстую книгу. – Значит, по вашим словам, вы всего лишь послушный исполнитель воли великого князя?

Пожав плечами, Варнаховский ответил:

– Получается, что так. Интересно, что бы вы сами делали на моем месте? Неужели отказали бы члену августейшей фамилии?

– Для чего ему нужны такие деньги?

– Не могу знать, – развел руками поручик. Хмыкнув, добавил: – Это вам лучше бы у него самого спросить.

Владимир Гаврилович нахмурился:

– А вы зря усмехаетесь… И спросим! Ну что ж, с вами все ясно. Ваша участь незавидная, – покачал головой начальник сыскной полиции. – Арест, суд чести, а потом каторга. Конвой! – громко крикнул Филимонов, и когда в комнату вошли трое полицейских, скомандовал: – Под арест господина поручика!

Тот, что был ближе к Варнаховскому, шагнул вперед, чтобы взять арестованного под локоток. Но Леонид неожиданно резко поднялся, двинув тяжелый стул, и прошипел через крепко стиснутые зубы:

– Шалишь! Уж как-нибудь сам.

Заложив руки за спину, поручик под присмотром конвоя вышел из кабинета.

Глава 13

Дурная шутка

Император Александр Николаевич взял со стола снимок, на котором была запечатлена его вторая жена Екатерина Михайловна и трое детей от морганатического брака: две девочки и мальчик. Это была одна из его любимых фотографий, с которой император старался не расставаться. Даже отъезжая на короткое время, он непременно брал ее с собой, бережно укладывая на дно дорожного саквояжа.

Удалившись в тишь кабинета, самодержец, тщательно подбирая слова, писал письмо старшему сыну, надеясь, что тот его не осудит.

«Александр, надеюсь, ты меня поймешь как мужчина мужчину… Если вдруг меня не станет, не обдели светлейшую княгиню Юрьевскую Екатерину Михайловну своим вниманием и возьми ее и моих детей под опеку…»

Перечитав написанное, он скомкал шестой по счету лист бумаги и в раздражении швырнул его в корзину. Все это не то. Следовало подобрать более проникновенные фразы, но словарный запас неожиданно иссяк, и он, по-мальчишески морща лоб, не мог отыскать нужные слова. Понимал, что лаконичным, наспех сочиненным письмом до сердца наследника не достучаться.

А поводов для беспокойства за свою вторую семью у Александра было предостаточно: начальник Третьего отделения Уваров сообщил о том, что «народовольцы» в ближайшее время готовят на него очередное покушение, и предостерегал императора от появлений на публике.

Впервые на Александра Николаевича покушались четырнадцать лет назад. Выстрел из пистолета произвел террорист Каракозов, промахнувшийся с близкого расстояния. Второе покушение произвел поляк Березовский, стрелявший в императора дважды. Не удалась затея с подкопом под мостовой, где обычно проезжал царский экипаж, – прогремевший взрыв лишь сорвал шапки с сопровождавших карету гвардейцев. Неудачным было покушение и террористки Соловьевой: она четыре раза выстрелила в государя во время прогулки, и ни одна пуля не достигла цели. Неудачу потерпела попытка взорвать поезд, на котором государь должен был возвращаться из Крыма. Тогда его спасло провидение – вместо царского поезда, уже проехавшего опасный участок, на воздух взлетел состав, в котором располагалась свита и багаж. Следующее покушение на Александра Николаевича состоялось уже в Зимнем дворце, куда плотник Халтурин сумел по частям пронести три пуда динамита. Взрыв должен был уничтожить столовую, где Александр обычно обедал, и только по счастливой случайности в момент взрыва его там не оказалось. Однако было убито два десятка солдат и несколько десятков ранено.

Именно после этого случая Александр выказал желание отказаться от престола и покинуть Россию. В его планах было поселиться где-нибудь на юге Франции – например в Ницце, где он некогда был счастлив с Екатериной, – и прожить простым смертным до конца своих дней. И только неудовольствие всего царствующего дома (как же можно оставить Россию в столь трудный час!) заставило его отказаться от прежнего решения.

После короткого стука в рабочий кабинет императора вошел адъютант.

– Ваше величество, для доклада прибыл начальник Третьего отделения Уваров.

Видно, письмо следует отложить, может, несколько позже отыщутся подходящие слова.

Положив перо в стакан, Александр Николаевич проговорил:

– Пусть заходит.

Еще через минуту гвардеец, стоявший в карауле подле императорского кабинета, распахнул дверь и пропустил Уварова.

– Так что вы мне скажете на этот раз, Александр Петрович? – спросил государь, показав гостю на свободный стул. – Наверное, опять будете пугать меня «народовольцами» и предстоящими покушениями?

– Если бы только пугал, ваше величество, – хмуро обронил начальник Третьего отделения. – В действительности все гораздо серьезнее. Мы раскрыли новое террористическое подполье, это весьма разветвленная группа. Их цель – свержение самодержавия. Мы арестовали нескольких наиболее активных членов. Нам известно, что они планируют против вас нечто серьезное; по всей видимости, покушение должно состояться или в конце зимы, или в начале весны. Я бы посоветовал вам быть в это время особенно осторожным.

– По-вашему, я должен быть затворником и вообще не выходить из дворца?

– Вовсе нет, нужно просто усилить охрану.

– Так и действуйте!

– Мы делаем все от нас зависящее, ваше величество, но и вы тоже должны помочь нам.

– Всем, что в моих силах.

– Террористы чрезвычайно изворотливы. Два дня назад мы арестовали двух рабочих Зимнего дворца; по нашим агентурным данным, они намеревались убить вас во время прогулки. – Александр Второй нахмурился. – Неделю назад в Летнем саду мы арестовали женщину с детской коляской. В коляске был обнаружен целый пуд динамита. Ее арест мы осуществили за пятнадцать минут до вашего прихода.

На челе государя обозначились две глубокие продольные морщины, сделав его несколько старше. Подобное откровение начальника Третьего отделения можно было рассматривать как некоторую попытку повлиять на государя. Можно было бы опустить все эти душещипательные подробности – кому же заниматься поимкой государственных преступников, как не жандармам!

– Смею вам напомнить, охранять императора – это ваша обязанность, Александр Петрович, – сухо изрек самодержец.

– Разумеется, ваше величество, и мы об этом не забываем ни на секунду! Но мне бы хотелось вам сообщить о том, что некоторые члены августейшей фамилии сочувствуют «народовольцам».

– Я не желаю ни о чем таком слышать, – неожиданно резко проговорил император. – Вы занимайтесь своим делом, ну а я уж как-нибудь разберусь со своим семейством.

– Слушаюсь, ваше величество, – поспешно проговорил Уваров. Видно, сегодняшний день – не самое лучшее время для доклада.

Лицо императора заметно смягчилось, он уже сожалел о резковатом тоне.

– Знаете, я бы хотел с вами посоветоваться, все-таки вы как никто другой знаете политическую обстановку в государстве.

– Все, что в моих силах, ваше величество, – поспешно заверил Уваров.

– У меня есть намерение короновать мою супругу… Екатерину Юрьевскую. Вы можете мне сказать, как это будет расценено в обществе?

Александр Петрович попытался сохранить спокойствие: государь приоткрыл ему личную тайну, о которой не было известно даже членам его семьи. Начальник Третьего отделения слегка сгорбился, как если бы почувствовал на своих плечах тяжкий груз. Интересно, как отреагировал бы наследник, услышав подобную новость? Ведь с коронацией Екатерины Михайловны их общий сын от морганатического брака имеет все права на императорский престол.

Уваров даже не попытался скрыть свою растерянность.

– Право, даже не знаю, что сказать, ваше величество… Вопрос слишком деликатный, чтобы решать его на ходу… Но я всего лишь слуга вашего величества и не вправе вмешиваться в дела царствующего дома.

– Что ж, вижу, в этом деле вы мне не помощник, – после паузы проговорил император. – Но спасибо за вашу откровенность. Хочу сказать вам честно, у моего сына от Екатерины Юрьевской русской крови будет поболее, чем… у кого бы то ни было. И еще неизвестно, кто для России предпочтильнее: Александр Александрович или малолетний Георгий. – Уваров невольно затаил дыхание. Столь откровенного суждения от императора он не ожидал. Не дождавшись ответа, Александр Николаевич продолжил: – Хорошо… Это мое личное дело, как-нибудь разберусь. У вас есть еще что-нибудь ко мне?

– Нет, ваше величество.

– Ступайте, жду вас в следующий понедельник. И принесите мне полный отчет о «народовольцах». Я должен быть в курсе.

* * *

В приемной у государя, кроме Филимонова, сидели еще четверо: два генерал-губернатора – один приамурский, другой иркутский; министр финансов и какая-то вельможная дама по частному делу. Взоры мужчин были обращены именно на нее, и она без конца помахивала веером, остужая свое раскрасневшееся лицо.

– После Уварова пойдете вы, Владимир Гаврилович, – подошел к Филимонову адъютант императора. – Государь уже справлялся о вас. Так что будьте готовы.

– Хорошо, – сказал Филимонов, прижимая к себе папку с бумагами.

Через полчаса ожидания из кабинета императора вышел начальник Третьего отделения Уваров. Выглядел он озабоченным, если не сказать удрученным. Улыбнувшись по-приятельски даме, с которой, судя по всему, он был хорошо знаком, не задерживаясь, вышел из приемной. Интересно, о чем таком Уваров мог говорить с императором, что скверно повлияло на его настроение?

Поднявшись, Филимонов зашагал в распахнутый кабинет на аудиенцию к государю.

– Здравствуйте, Владимир Гаврилович! Чем можете меня порадовать? – спросил Александр Второй после того, как начальник сыскной полиции сел на стул. – Каков результат?

Император был сосредоточен и хмур (не иначе как находился под впечатлением от состоявшегося разговора). И все-таки, что такое сказал государю начальник Третьего отделения?

– Нам удалось раскрыть дело о похищении иконы.

– Похвально, я в вас не сомневался, – произнес император. – И кто же украл икону?

– К краже причастен адъютант великого князя Николая поручик Варнаховский.

– Где-то я уже слышал эту фамилию, – поморщился государь. – Поподробнее, пожалуйста.

– Драгоценные камни из оклада он заложил, а икону отдал в церковь.

– Что ж, его ждет бесчестие, суд и длительная каторга.

Выждав минуту, Филимонов отважился:

– Все не так просто, ваше величество: адъютант выкрал икону по приказу великого князя Николая Константиновича.

– Что вы сказали?

Распрямив спину, будто освобождаясь от давившего груза, Филимонов продолжил:

– Николай Константинович нуждался в деньгах, чтобы закрыть свои многочисленные долги. Он должен был всем: купцам, фабрикантам, землевладельцам. И они грозились подать на него в суд и написать вам письмо, если долги не будут погашены. В какой-то степени терять ему было нечего. – Император выглядел растерянным. Понять его было можно: не каждый день приходится выслушивать дурное о членах царствующей фамилии. – В последний год он сошелся с американской танцовщицей Элиз Руше. Эта женщина, по нашим данным, вытянула из великого князя около пятисот тысяч рублей. Только в Петербурге она имеет три доходных дома; в Италии – еще два, в Вене – один, в Париже – три. Эта женщина своими неумеренными аппетитами и легкомысленным поведением компрометирует как великого князя, так и всю августейшую фамилию. Каким-то образом она имеет на Николая Константиновича невиданное влияние. С его стороны это не просто любовь – это страсть, граничащая с безумием.

– Вы говорите невероятные вещи, – взволнованно произнес император.

– Мне бы не хотелось огорчать ваше величество своим докладом, но дело обстоит именно таким образом.

– Вы знаете, где сейчас находится великий князь Николай?

– Знаю, ваше величество. В данный момент он пребывает в Мраморном дворце, я приказал установить за ним круглосуточное наблюдение.

– Ах, вот как? Почему установили наблюдение?

– У нас есть основания полагать, что он намеревается скрыться со своей любовницей за границей.

– Арестовать негодяя!.. – сдвинул брови монарх. – Немедленно!

– Слушаюсь, ваше величество, – тотчас поднялся Филимонов и скорым шагом покинул кабинет императора.

* * *

У самого входа в управление стояли три полицейские кареты; четвертая, принадлежавшая начальнику столичного сыска, – немного поодаль. На ее передке, явно дремля, сидел кучер. Неподалеку, сгрудившись, стояли несколько полицейских, терпеливо дожидаясь выхода Филимонова. Заметив вышедшего начальника сыскной полиции, они дружно загасили цигарки и затопали к лошадям, привязанным к столбу.

– Дело деликатное, – наставлял Владимир Гаврилович полицейских, – так что когда зайдем, ни звука! Я сам знаю, что нужно сказать.

– Да разве ж мы не понимаем, – ответил за всех крупный полицейский с рябым лицом.

– Вот и отлично, братцы, – похвалил начальник сыскной полиции, направляясь к карете.

Один из городовых предусмотрительно сбросил подножку и распахнул перед ним дверцу. Поблагодарив едва заметным кивком, Филимонов разместился в карете. Верховые полицейские привычно заняли места впереди и позади кареты, и кучер, сбросив с себя дрему, махнул кнутом, погоняя четырех лошадок, запряженных попарно.

Карета, объезжая стоявшие на обочине повозки, двинулась вдоль набережной Невы. Вскоре показалось здание Мраморного дворца, облицованное светло-розовым мрамором. Карета остановилась подле кованой решетки, стоявшей на гранитных столбах с огромными мраморными вазами. Через небольшое окошко Филимонов увидел, как один из полицейских расторопно спешился и распахнул дверцу кареты:

– Пожалте, ваше превосходительство!

Стараясь не выказать накатившего волнения (ведь не каждый день приходится брать под стражу великих князей!), начальник сыска сошел на мостовую и хмуро буркнул:

– Не отставать!

– Да как же можно, – заверил все тот же рябой полицейский.

Миновали ограду, прошли мимо служебного флигеля: Филимонов чуть впереди, полицейские шагали позади.

У парадной лестницы навстречу полицейским выступили два солдата из караула. Предупреждая возможный вопрос, Владимир Гаврилович объявил:

– Сыскная полиция, по важному делу.

Солдат перевел недоуменный взгляд на рослых детин – прежде столь огромного количества полицейских видеть в Мраморном дворце не приходилось, – пожал плечами и протянул обескураженно, совсем не по уставу:

– Ежели оно так, тогда другое дело.

Стараясь подавить в себе нарастающее возбуждение, Владимир Гаврилович зашагал по парадной лестнице дворца. Рядом, придерживая рукой болтающиеся сабли, шагали взволнованные полицейские.

Поднявшись на третий этаж, Филимонов остановился, соображая, куда следует идти дальше: бывать ему здесь приходилось дважды, но лет десять назад.

– Так куды далее? – удивленно протянул все тот же рябой полицейский.

– Прямо по коридору, – сказал Филимонов, – там комната великого князя.

Встречавшиеся слуги удивленно расступались перед полицейскими, озадаченно смотрели вслед. В дальнем конце коридора показалась полная фигура великой княгини Александры Иосифовны: едва взглянув на приближающихся полицейских, она скрылась в своих покоях.

Дверь в комнату великого князя Николая Константиновича ничем не отличалась от прочих, разве что ручка была не медная, как на остальных дверях, а бронзовая и размером поболее остальных.

Приостановившись, как это бывает у купальщика перед тем, как окунуться в холодную воду, Владимир Гаврилович потянул на себя ручку, и дверь неожиданно легко распахнулась.

В комнате, которая, по всей видимости, была гостевой, находился Николай Константинович со своим отцом, генерал-адмиралом Константином Николаевичем. Разместившись на черном кожаном диване, они о чем-то разговаривали. Судя по напряженным лицам обоих, беседа была не из простых. Возможно, они специально уединились в гостиной, полагая, что здесь их никто не побеспокоит.

Филимонов, зная непростой характер Константина Николаевича, смотрел ему прямо в глаза. Поначалу его глаза выразили удивление (столь бестактного поведения он явно не ожидал), потом взор потемнел, все более наполняясь яростью, и он спокойным, но твердым голосом, четко выделяя каждый слог, проговорил:

– Прошу объясниться, господа, что здесь происходит?

– Мы из полиции…

– По какому праву в моем доме находится полиция? – перебил Константин Николаевич.

Распрямив спину и сделавшись еще выше, Владимир Гаврилович ответил:

– Прошу меня извинить, ваше высочество, но я здесь по долгу императорской службы.

Оперевшись о подлокотник, великий князь Константин Николаевич поднялся с дивана, заставив его коротко пискнуть и, заложив руки за спину, подошел к начальнику сыскной полиции. Худощавый, с хрупкими плечами и с ухоженной рыжеватой бородкой, с очками в тонкой оправе на прямом, сильно выступающем носу, он был на полголовы ниже Филимонова. И в сравнении с ним напоминал невероятно задиристого воробья, отважно нападавшего на крупного невозмутимого зверя.

– И по какому такому делу, позвольте полюбопытствовать?

Вытащив бумагу с высочайшим императорским соизволением, Владимир Гаврилович показал ее генерал-адмиралу, после чего, не жалея его родительские чувства, ответил столь же твердо:

– Я здесь для того, чтобы арестовать великого князя Николая Константиновича.

– Что?! – ахнул от неожиданности великий князь Константин. – Я полагаю, это какая-то дурная шутка в духе полиции.

– Не смею шутить. Ваш сын обвиняется в том, что украл икону из будуара своей матери и заложил алмазы и другие драгоценные камни с оклада ростовщику.

– Надеюсь, это ошибка, – произнес Константин Николаевич. – Мой сын не мог этого сделать.

– Никак нет! У нас есть неоспоримые доказательства его вины. И свидетельские показания людей, участвовавших в этом преступном замысле.

– О чем вы говорите? О каком таком преступном замысле?!

– Ваш сын украл икону у Александры Иосифовны, а потом приказал своему адъютанту Варнаховскому выломать драгоценные камни из оклада и заложить их ростовщику.

– А что адъютант? Неужели он подтвердил?

– С адъютантом проведено дознание; поручик Варнаховский во всем повинился, а ростовщик подтвердил, что взял в заклад драгоценные камни. В Варнаховском он узнал человека, который принес их к нему.

– Это правда? – растерянно спросил Константин, повернувшись к сыну.

– Нет! – вскочил Николай. – Я к этому не имею никакого отношения. Это клевета!

– Поклянись на Библии, что это не так, – потребовал Константин Николаевич.

Взяв с комода Библию в кожаном потертом переплете, наверняка очень старинную, он положил ее перед сыном. Положив ладонь на книгу, Николай Константинович произнес:

– Клянусь, что к краже иконы я не имею никакого отношения.

– Вам этого довольно? – с суровым торжеством посмотрел генерал-адмирал на Филимонова.

– Хм… Прошу покорнейше меня извинить, я очень сожалею, что так складывается, но позвольте мне приступить к своим обязанностям. – Посмотрев на рябого полицейского, стоящего подле, скомандовал: – Распоряжением Его императорского величества возьмите великого князя Николая под стражу!

– Черт знает что происходит! – вспылил генерал-адмирал.

– Я никуда отсюда не пойду! – закричал Николай Константинович.

– Ваше высочество, Николай Константинович, – негромким, но твердым голосом произнес начальник сыска, – прошу вас не вынуждать меня пойти на крайние меры, они у меня имеются с соизволения императора.

– И что же вы сделаете?

– Я буду вынужден применить к вам силу! – Посмотрев на генерал-адмирала, добавил: – Ваше высочество, надеюсь на ваше благоразумие, уговорите своего сына.

– Делайте, как считаете нужным, – устало сказал Константин Николаевич. – Я немедленно выезжаю к царю!

– Снимите ремень.

Усмехнувшись, великий князь Николай отстегнул ремень и бросил его на диван.

– Надеюсь, этого будет достаточно?

– Вполне.

Полицейские привычно, как это происходит в подобных случаях, встали по обе стороны от Николая.

– Позвольте полюбопытствовать, а куда мы все-таки направляемся? Надеюсь, не в Шлиссельбургскую крепость?

– В управление, ваше высочество.

Один из сопровождавших полицейских уже распахнул дверь, дожидаясь выхода арестованного.

– Полагаю, вы не потребуете от меня держать руки за спиной? – угрюмо спросил Николай.

– Это как вам будет угодно.

– И на том спасибо.

Великий князь в сопровождении четырех полицейских под молчаливыми взглядами прислуги быстро зашагал по длинному коридору, затем столь же расторопно спустился по широкой мраморной лестнице и вышел из дворца, где его уже дожидалась полицейская карета.

* * *

В кабинете Уварова в самом углу стояла большущая пальма, едва не упиравшаяся макушкой в потолок. Пальма была чуть ли не главным предметом его гордости. Каждое утро он поливал ее из небольшого кувшина, стилизованного под древнегреческую амфору. Длинные ветки пальмы, сгибаясь под собственной тяжестью, нависали над его письменным столом, явно причиняя неудобство, однако он не спешил их постригать.

Докладывая Александру Петровичу, начальник первой экспедиции смотрел на разросшиеся над его головой ветки, весьма напоминавшие корону.

Выслушав доклад Бобровина, Уваров кивнул, после чего спросил:

– Великий князь по-прежнему находится в сыскном управлении?

– Да, ваше высокопревосходительство.

– Он от всего отпирается?

– Именно. Утверждает, что на него наговаривают, но против великого князя неоспоримые улики.

– Насколько мне известно, у Филимонова есть разрешение проводить дознание с пристрастием.

– Именно так, но он пока избегает крайней меры.

– А к чему пришло наше расследование?

– К тем же самым результатам.

– А ведь воровство – это не самое страшное обвинение. Интересно, что сказал бы его отец и сам император, если бы узнали о том, что Николай Константинович дружит с «народовольцами» и дает им деньги на революционную деятельность?

– Думается, Константин Николаевич отрекся бы от своего сына.

– Я тоже так полагаю. Вы знаете, как давно находится в этом кабинете пальма? – неожиданно спросил Уваров.

Пожав плечами, Бобровин ответил:

– Полагаю, что очень давно.

– Вы правы, здесь она находится со времени первого начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа. Прошло уже более полувека, сменилось семь начальников, а пальма стоит на прежнем месте. В какой-то степени это символ нашего отделения. Не будет этого дерева – не будет и нас с вами. – Располагающе улыбнувшись, Уваров добавил: – Надеюсь, до этого никогда не дойдет… К чему я все это говорю? Люди приходят и уходят, а идеи остаются. Мы служим не императору, как ни кощунственно это звучит. Они так же смертны… Мы служим Российской империи! Возможно, эти слова покажутся вам громкими, но это именно так. Вы играете в шахматы? – неожиданно спросил Александр Петрович.

Нельзя сказать, что Бобровин привык к манере начальника переключаться с одной темы на другую, но, во всяком случае, подобное продолжение разговора с толку его давно не сбивало.

– Немного.

– А я, знаете ли, люблю побаловаться… Так вот, продолжу свою мысль. Господин Варнаховский является на шахматной доске лишней фигурой, ее нужно удалить с поля. Он один знает о том, что мы причастны к удалению из дворца великого князя Николая. И если правда выйдет наружу, то не поздоровится ни мне, ни вам…

– Разумеется, ваше высокопревосходительство, – отозвался Бобровин.

– Как вы намереваетесь его устранить?

– Сейчас сие сложно, Варнаховский вместе с великим князем находится под арестом.

Неожиданно пальцы Уварова сцепились в крепкий замок, затем столь же быстро разжались. Решение было принято.

– Дело поправимое. Вина Варнаховского заключается лишь в том, что он действовал по приказу великого князя Николая. Думаю, я найду подходящие слова, чтобы убедить начальника сыскной полиции в его невиновности, да и вряд ли ему захочется спорить с начальником Третьего отделения. Так что завтра Варнаховский будет свободен.

– В таком случае дело упрощается. Поручик по-прежнему служит в охране Зимнего дворца, является начальником караула, и этой обязанности с него никто не снимал. После своего освобождения он, как обычно, явится на службу, а как только он вернется домой, то будет застрелен ворвавшимися в его дом грабителями.

– Задумка неплохая, – одобрил Уваров, – только у меня имеется одно замечание…

– Слушаю вас, Александр Петрович, – с готовностью отозвался Бобровин.

– Нужно выждать хотя бы пару дней. Иначе произошедшее будет выглядеть подозрительно.

– Сделаем все самым подобающим образом, ваше сиятельство.

– Вот и славно! Подберите подходящих людей, чтобы все было похоже на обычное ограбление. Вы должны лично проследить за исполнением акции.

* * *

Оставшись наедине с великим князем Константином Николаевичем, Филимонов произнес:

– Ваше высочество, у меня есть к вам предложение.

– Какое такое предложение вы мне можете сделать? – устало спросил великий князь. – Мне не до бесед. На том месте, где находится душа, у меня сейчас раскаленная печь. А вы пытаетесь шурудить там кочергой.

– Я не хотел бы лезть к вам в душу, ваше высочество, но чтобы сохранить честь семьи и здоровье вашей супруги, я знаю, что она очень переживает случившееся… у меня имеется план.

– И что же это за план?

– Пусть ваш сын, великий князь Николай Константинович, в вашем присутствии письменно и тайным образом признается в воровстве и покается в содеянном. Я же, со своей стороны, подготовлю человека, который возьмет это преступление на себя. Другого выхода я не вижу.

Побелевший, с непроницаемым лицом, генерал-адмирал молча выслушал начальника сыскной полиции, что-то сосредоточенно разглядывая в дальнем углу гостиницы. Наконец его прорвало, потускневшие глаза блеснули яростью:

– Послушайте, Владимир Гаврилович! Вы пришли сюда для того, чтобы опорочить моего сына и мою семью; кто вам дал на это право?! Вы пришли в мой дом для того, чтобы оклеветать меня!

– У меня есть право допросить с пристрастием любого человека, кто подозревается в краже иконы. Но я стараюсь беречь ваши отцовские чувства. А вести с вами разговор в подобном тоне я просто не намерен. Честь имею!

С холодной учтивостью Филимонов отвесил поклон и вышел из гостиной.

* * *

Еще через два часа великого князя Николая привели к императору в Зимний дворец для секретного разговора. В кабинете Александра Николаевича, кроме него самого, находились его брат Константин и начальник сыскной полиции, прибывшие за минуту до его появления.

– Дело весьма деликатное, я бы даже сказал, секретное, – заговорил император, когда приглашенные сели за стол. – Оно касается моего крестника, племянника, великого князя Николая Константиновича.

– Это какой-то бред! – с возмущением заговорил великий князь Константин. – Моего сына обвиняют в святотатстве и воровстве, будто бы он украл икону у своей матери, варварски выдрав из оклада драгоценные камни. Великая княгиня после этого случая слегла и до сих пор чувствует себя очень плохо. В этом святотатстве она видит скверную примету. Якобы всем Константиновичам грозит большая беда. Я никак не могу ее успокоить. И возмутитель этого спокойствия сидит за нашим столом, – посмотрел он на начальника сыска. – Он оклеветал и меня, и мою семью, и я требую, чтобы господин Филимонов немедленно извинился!

– Государь, я не намерен терпеть подобное оскорбление даже от одного из членов августейшей фамилии, – холодно проговорил Владимир Гаврилович, с трудом сохраняя остатки самообладания. – Я произвел расследование по вашему указу и должен сказать, что…

– Николай, – повернулся император к племяннику, глядя ему в глаза, – это ты сделал?

Присутствующие повернулись в сторону побледневшего Николая.

– Чего же ты молчишь? – нахмурился император.

– Не смею обманывать тебя, дядя… Да… – тихо, но внятно произнес Николай Константинович.

Сжав кулаки, Константин Николаевич глухо застонал.

– Боже!.. И это все, что ты можешь сказать? Ведь ты же поклялся на Библии, что невиновен!

– Может, ты объяснишь нам, почему ты это сделал?

– Мне нужны были деньги.

– Разве у тебя их не было? – удивился император. – Мы давали тебе больше, чем ты мог потратить.

– У меня есть женщина, это подразумевает некоторые дополнительные траты, – глухо произнес Николай Константинович, отвернувшись.

– Ты хочешь сказать, что готов променять свою честь и честь своей семьи на какую-то там… танцовщицу?! – сверкнул глазами Константин Николаевич.

– Коко, – назвал император брата домашним именем, – пусть Николя выскажется.

Николай Константинович, вспыхнув, заговорил:

– Папенька, может, хватит лицемерия? Разве вы сами не знаете, что такое женщины? – Он едко усмехнулся. – Кто для вас балерина Мариинского театра Анна Васильевна Кузнецова? Любовница или вторая жена? Так что любовь к танцовщицам – это наш семейный удел.

Константин Николаевич побледнел:

– Не тебе вмешиваться в мои отношения с супругой! Я рассказал ей об этой связи и просил ее соблюдать приличия…

– Мы даже не знаем, сколько у вас родилось детей от этой связи: не то четверо, не то пятеро. Может, вы сами нам об этом скажете? Так о каких еще приличиях вы можете говорить, папенька? – зло усмехнулся Николай Константинович. – Я не женат и никого не обманываю, и вправе делать то, что захочу.

– Как ты смеешь разговаривать так с отцом? – оборвал племянника император.

– Дядюшка, – повернулся Николай к Александру Второму, – я просто устал от вашей чрезмерной опеки. Ничто в семье не делается без вашего ведома. Даже чтобы назвать ребенка, и то требуется ваше высочайшее соизволение. Мне душно, государь, я устал! А потом, с кого берет пример мой родитель? Разве не со своего старшего брата? Как долго длилась ваша связь с Екатериной Долгорукой? Думаю, императрица раньше времени скончалась потому, что устала от этого откровенного прелюбодеяния. В нашей семье ходят упорные слухи, что вы хотите провозгласить ее государыней…

Александр Николаевич выслушал крестника, не проронив ни слова. Затем, повернувшись к брату, продолжавшему стоять с помертвелым лицом, произнес ледяным тоном:

– Никогда прежде в семье Романовых не было ни воров, ни святотатцев. Уверен, что не будет и впредь. Больше ты для меня не существуешь… А что касается моей любимой женщины… Не тебе меня судить. А теперь оставьте меня!

– Алекс, – шагнул Константин Николаевич к брату, – уверен, что ты накажешь Николая со всей строгостью, но позволь сначала мне сказать…

– Коко, оставь меня, – сухо произнес самодержец, – я занят! Встретимся на семейном совете.

Отвернувшись, Александр терпеливо стал дожидаться, когда один за другим выйдут приглашенные, а когда дверь кабинета мягко прикрылась, он подошел к столу и тяжело опустился в кресло.

Глава 14

Семейный совет

Обычно семейный совет Александр проводил в одном из своих кабинетов. Сейчас, против обыкновения, он решил провести его в личной библиотеке: небольшой уютной светлой комнате со сводчатым потолком, на котором были закреплены плафоны из китайского фарфора. Вдоль длинных стен расположились книжные шкафы, выкрашенные в ореховый цвет. Напротив окна устроен камин, порталы которого были выложены из мраморного облицовочного камня. А вот над камином в золоченой раме висела картина – Вольтер в полный рост, с задумчивым лицом. В центре библиотеки небольшой столик для чтения, вдоль шкафов на паркете из дуба стояли кресла и мягкие стулья. Александр чувствовал себя в библиотеке очень уютно и проводил здесь значительную часть времени. Так что выбор места для семейного совета был не случаен.

Кроме Константина Николаевича, пришедшего на семейный совет первым, присутствовало еще два брата: Николай и Михаил, подошедшие почти одновременно. Разместились на мягких стульях, вокруг небольшого столика, за которым обычно император проводил время в чтении.

– Костя, тебе вернули икону? – спросил император.

– Да. В сыск ее принес священник Троицкой церкви. Говорит, ему приснился сон, что икона украдена. Будто бы Богородица просила вернуть ее на место. Сейчас Александра молится подле нее и вымаливает прощение для Николя.

– Полагаю, сделать ей это будет непросто, – глухо произнес император.

Братья некоторое время помолчали, думая каждый о своем.

– Дознаватели полностью доказали вину Николая, – наконец вновь заговорил Александр. – Параллельно с ними дело вело и Третье отделение, они пришли к таковым же результатам. Я лично ознакомился с материалами дела. Святотатство Николя усугубляется тем, что он поклялся на Библии в своей невиновности.

– Да, это усиливает грех, – сдержанно согласился великий князь Николай. – Я тоже с ним разговаривал. Заклинал его всем, что у него еще осталось святого, облегчить предстоящую участь чистосердечным раскаянием, но убедить его так и не удалось. Сплошное ожесточение, он не проронил ни одной слезы! Кто бы мог подумать, что Николя способен на такое!

– Я бы не хотел тебя обидеть, Костя, – проговорил младший из братьев Михаил, поправив сползавшие очки, – но преступление твоего сына велико. Мы ни в коем случае не должны его замалчивать. Мое мнение такое: этот факт мы должны предать публичности. Чего же нам ожидать от подданных, если в самой августейшей семье творится подобное? Только публичный суд может смыть такой позор.

– Поймите меня правильно, – заговорил Константин, – я ни в коем случае не хочу защищать своего сына, тем более его оправдывать. Да, он виновен, он совершил святотатство! Но если его поступок мы предадим гласности, это может нанести значительный ущерб нашей семье. А этого допустить ни в коем случае нельзя! Возможно, состоявшийся суд могут понять наши подданные, но что в этом случае скажут царствующие фамилии в Европе?

– Согласен, ситуация щепетильная, – хмуро произнес император. – Но Николай должен быть справедливо наказан, чтобы подобного не повторялось! Даже самый закоренелый преступник не способен на такое святотатство. А член царствующей фамилии, мой племянник и крестник, крадет икону у своей матери, при этом выламывает из оклада драгоценные камни и сдает их ростовщику… Это просто неслыханно! – Глаза императора гневно блеснули.

– Я предлагаю после публичного суда сослать Николая на каторгу, – высказался Михаил. – Там у него будет достаточно времени, чтобы в кругу грабителей и убийц осмысливать свой поступок.

– Боже правый! – воскликнул Константин. – Никогда еще не было такого, чтобы кто-нибудь из императорской семьи пребывал на каторге. Неужели нельзя придумать какое-нибудь другое наказание?

– Что же ты предложишь, дорогой мой Коко? – в голосе императора прозвучало участие. – Пожурить его?

– Я предлагаю разжаловать… и отправить сына в солдаты. Николя находится под арестом. Солдаты, что его стерегут, куражатся над ним, по-всякому надсмехаются. А ведь еще вчера он был для них недосягаем, каждый из них добивался его расположения и милости…

– А чего же он хотел после того, что натворил? – удивленно спросил император. – Променять всю семью на какую-то куртизанку! Отказаться от всего того, чем наградило его провидение! Ответьте мне, разве на такое способен человек в твердом уме? – Не дожидаясь ответа, Александр Николаевич продолжил: – Мы должны выйти из этого неприятного дела с наименьшими потерями. Будет нехорошо, если по Европе про нас будут гулять разные небылицы.

– Мы знаем одно: Николя погубила страсть к этой куртизанке и нехватка личных средств на удовлетворение ее прихотей, – сказал Михаил. – Его, конечно, жаль, но… – великий князь развел руками, – он должен быть примерно наказан.

– Я так понимаю, что вы согласны со мной в том, что Николя должен быть наказан, – заключил император. – И мы склоняемся к тому, чтобы свести к минимуму позор, который он нанес августейшему дому. Мое мнение таково: мы должны вырвать его из нашей семьи, как худую траву с поля. Мы должны позабыть о нем, как если бы его не было вовсе. Нигде – ни в официальных документах, ни в здравицах, ни где бы то ни было – не упоминать его имя. Что касается его наследства… Передать его младшим братьям. Думаю, это будет весьма справедливо. Из Санкт-Петербурга мы вышлем его навсегда в какой-нибудь отдаленный российский город, где он будет пребывать под наблюдением полиции и без моего личного разрешения не сделает из него и шагу. Репутацию нашей семьи может спасти только полнейшая изоляция Николя!

– Вполне разумное решение, Алекс, – не сразу произнес великий князь Константин, – я полностью с тобой согласен. Жалко Александру, она очень его любит…

– Тут уж ничего не поделаешь, – развел руками император.

– Но это наказание нашей семьи, а какова будет официальная версия его ссылки? – спросил Михаил.

– Официальная… Мы ничего не будем ни выдумывать, ни вводить кого-либо в заблуждение. Так, как поступил мой племянник, мог поступить только сумасшедший. Он отправляется на излечение от безумия под присмотром квалифицированных докторов. Надеюсь, вы со мной согласны? – Взгляд императора остановился на Константине Николаевиче, тот лишь сдержанно кивнул. – Вот и договорились! Я сам скажу племяннику о решении нашего тайного совета.

* * *

Завидев императора с двумя адъютантами, шедшими от него по обе стороны, гвардеец, стоявший в карауле, вытянулся, сделавшись повыше.

Приостановившись в дверях, за которыми находился арестованный, Александр Николаевич обернулся к сопровождавшим его генералам и сказал:

– Подождите меня здесь. Мне нужно поговорить с племянником с глазу на глаз.

Император вошел в комнату со скудной обстановкой: из мебели только небольшой стол, на котором стояла медная табакерка в виде свернувшегося листа, два стула да небольшая старая тахта, обитая протертым бархатом.

Со дня их последней встречи прошло два дня. За это время великий князь Николай заметно исхудал, глаза почернели, как бы ввалились в глубину черепа, но подавленным не выглядел, – встретил вошедшего императора с бодрой улыбкой, поднявшись со стула.

– Николя, желаешь ли ты раскаяться?

– Ваше императорское величество, я ни о чем не жалею. Раскаиваться мне тоже не в чем.

Губы Александра Николаевича скривились.

– Жаль… Ты упустил свой последний шанс. Я пришел к тебе для того, чтобы лично сообщить решение нашего семейного совета. Хотя я сам не считаю себя безгрешным, но всякому делу должны быть какие-то пределы.

– Очевидно, я их не увидел.

– Вот что я тебе хочу сказать, Николя: твоя танцовщица забыла тебя на следующий день и сейчас сошлась с другим.

Губы молодого человека болезненно сжались.

– Этого не может быть.

– В нашей жизни все может быть, – печально вздохнул император, – даже самое невозможное. Не мне тебя поучать, что женщинам можно доверять лишь до определенного предела.

– Кто этот человек? – глухо спросил великий князь.

– Разве теперь это важно? Досадно другое, что ты променял любовь и поддержку своей семьи на сомнительные прелести вздорной легкомысленной женщины.

– Дядя, прошу тебя, не надо!..

– Николя, оставим истерику. Я пришел, чтобы объявить о нашем семейном вердикте… Мы объявляем тебе два приговора.

– Дядюшка, а не многовато для одного проступка? – усмехнулся Николай Константинович.

– Вижу, ты не теряешь бодрости духа; возможно, это неплохо. По первому приговору – для всего общества – ты признаешься безумным. То, что ты сотворил, может совершить только сумасшедший! Отныне ты навсегда будешь находиться под стражей в изоляции от семьи и светского общества.

– Но я не безумен!

– Теперь это уже неважно.

– Каков же второй приговор? – глухо спросил великий князь.

– Второй приговор уже семейный.

– Надо полагать, более строгий?

– Возможно. Изо всех бумаг и документов, касающихся императорского дома, ты будешь вычеркнут. Отныне запрещается произносить твое имя где бы то ни было. Ты лишаешься всех званий и наград, вычеркиваешься из списка полка. Лишаешься наследства. Оно будет поделено между твоими братьями. Ты навечно покинешь Петербург и будешь жить под арестом, где тебе будет указано.

– Куда же именно я должен буду отбыть?

– Полагаю, сначала это будет Крым, а там посмотрим. Уверен, твоя пассия вряд ли последует за тобой в ссылку.

– Это несправедливо, дядя, – покачал головой великий князь. – Если я безумен, так лечите меня; если я преступник, так судите меня. Только дайте мне надежду, что я когда-нибудь вернусь в семью.

– Это невозможно, – покачал головой император. В какой-то момент в его крупных глазах блеснуло сострадание, померкнувшее тотчас. – Все решено.

– Это бесчеловечно.

– Возможно, это и так, но такое решение было принято на семейном совете. Так что мы видимся с тобой в последний раз.

– Жаль.

– О чем это ты?

– Матушку жаль. Ей будет тяжело. Она не перенесет разлуки со мной.

– Прощай, – не дожидаясь ответа, император развернулся и, открыв дверь, шагнул к ожидавшим адъютантам.

* * *

У начальника первой экспедиции, действительного статского советника Кирилла Федоровича Бобровина было три конспиративные квартиры. Одна располагалась на Вознесенской улице, другая в Круглом переулке, и третья, в которую Бобровин наведывался чаще всего, размещалась на Аптекарском острове. Еще остров называли Медицинский огород, так как здесь выращивались лекарственные растения, которые после сушки и обработки отправлялись в городские аптеки. Здесь, на Аптекарском прошпекте, близ речки Карповки, он нередко встречался с тайными агентами.

В этот раз к нему пришел молодой светловолосый мужчина, в синем модном сюртуке, в белой рубашке с изумрудными запонками, с серым длинным шарфом на крепкой шее. Его отличало добродушие, с которым он смотрел на собеседника, и изысканные манеры, какие даются только от рождения людям, принадлежавшим к высшему обществу. Руки он положил на стол, покрытый белой вязаной скатертью. Всякий собеседник невольно обращал внимание на его ладони с тонкими длинными пальцами. Такие пальцы могут быть только у музыканта или карточного шулера. Здесь же на краю стола лежал его цилиндр, а у ножки стола – красивая трость из черного коралла.

От его холодной учтивости веяло опасностью. Нечто подобное можно ощущать при встрече со змеей, столь же обворожительно изысканной и такой же смертельно опасной. Звали этого человека князь Василий Петрович Раевский, он возглавлял особую экспедицию Третьего отделения, находясь в непосредственном подчинении у Александра Петровича Уварова. Четыре года назад Раевский неожиданно оставил военную карьеру в лейб-гвардии и обратился к начальнику Третьего отделения с просьбой о принятии на службу. Столь неожиданную просьбу от блестящего офицера можно было услышать не часто, и после некоторого размышления Уваров подписал указ о принятии его с испытательным сроком на должность заместителя начальника первой экспедиции, собиравшей сведения о людях, состоящих под полицейским надзором. А еще через год Раевский был назначен начальником особой экспедиции, в обязанность которой вменялась нейтрализация неблагонадежных лиц, грозящих устоям Российской империи. Работа была востребована, и нередко приходилось действовать в тесном контакте с другими экспедициями.

– Вы догадываетесь, о чем пойдет речь? – спросил Бобровин.

Пожав плечами, Раевский откинулся на спинку стула и ответил:

– Александр Петрович лишь упомянул суть дела. Подробности за вами. И кто на этот раз?

– Вы что-нибудь слышали о Леониде Варнаховском?

– Ах, вот оно как? – удивленно протянул Раевский. – Никак не думал, что он будет интересен вашему ведомству. – Бобровину даже показалось, что он услышал в его словах некоторое разочарование. – Так чем он вам не угодил?

– Значит, вы его знаете?

– Кто же его не знает? В некотором роде он петербургская знаменитость. Ценитель хорошего вина, любитель красивых женщин, большой мастер всевозможных розыгрышей, а кроме того, он имеет невероятно большой талант влипать в разного рода скверные истории. Что же он натворил на этот раз? Наверняка отвесил оплеуху какому-нибудь проходимцу из высшего общества, а тот решил обратиться к услугам тайной полиции? В наше время это немудрено.

– Все намного сложнее и серьезнее, чем вы предполагаете.

– Ага, понимаю. Заигрался в карты и случайно стал свидетелем чего-то противузаконного и очень секретного, в чем замешано Третье отделение, и вы решили от него избавиться…

Бобровин вяло улыбнулся:

– У вас богатое воображение, мой друг. Но не буду с вами спорить, пусть будет так. У меня сложилось впечатление, что вы даже жалеете его.

– Если и жалею, то это вряд ли остановит меня от исполнения своего долга.

– Вот и славно! А то я уже начал было волноваться.

– Ваше волнение может стоить мне головы.

– Помилуйте! Вы слишком хороши, чтобы заменять вас кем-то другим. Однако шутки в сторону, давайте поговорим о деле. Варнаховского нужно убрать!

– Срок исполнения?

– Полагаю, лучше всего это сделать в ближайшие день-два.

– Это должен быть несчастный случай или банальная поножовщина?

Кирилл Федорович задумался. Вопрос был не из праздных. Перед ним сидел человек, который мог организовать даже убийство на дуэли. Именно так полгода назад был застрелен граф Вячеслав Левашов. Находясь в карауле Зимнего дворца, он осмелился подсматривать в спальне за Екатериной Долгорукой, морганатической супругой государя. А за последние полгода произошло еще несколько «несчастных случаев». Так, например, три месяца назад в Неве утонул гофмаршал князь Брынский, являвшийся немецким агентом. Сложнее всего было организовать устранение барона Петра Шафирова, имевшего на государя немалое влияние. Именно он стал внушать Александру Николаевичу мысль о том, что «народовольцы» не отступятся от своего решения погубить императора, и самое разумное в его положении – сложить с себя державные полномочия и уехать с морганатической супругой в Ниццу, где можно зажить тихой семейной жизнью обыкновенного гражданина. Когда барон возвращался из Петербурга, где был на аудиенции у государя, в родовое имение, на его карету напали грабители. На следующий день барона вместе с тремя сопровождающими нашли вдали от основной дороги порубленными саблями. Разумеется, злоумышленники найдены не были. И вот теперь предстояло еще одно щекотливое дело…

– Поножовщину и несчастный случай устроить будет трудновато. Обычно Варнаховский не ходит один, могут быть лишние жертвы, а это в нашем деле ни к чему. Убийство может получить широкую огласку. Лучше сделать все по-тихому. У вас есть какие-нибудь соображения?

– Варнаховского можно устранить дома, под видом ограбления, – ответил человек с тонкими пальцами.

– Хорошо. Квартиру потом поджечь, чтобы скрыть следы. Иначе сыск может что-нибудь обнаружить, а мне бы этого очень не хотелось.

– Я даже представляю, как это сделать наиболее удачно. – Раевский задумался. – Хотя у меня есть кое-какие соображения.

– Поступайте по вашему усмотрению.

– Надеюсь, вознаграждение останется прежним? Сами понимаете, мне приходится нанимать самых разных людей…

– Я понимаю. Двадцать пять процентов – аванс, остальное после исполнения, – подтвердил Бобровин. Открыв кожаный саквояж, очень напоминающий тот, в котором земские лекари носят инструменты, он достал небольшой сверток и протянул его собеседнику. – Здесь ровно две тысячи.

– Неужели вы думаете, что я стану пересчитывать? В наших отношениях главное – доверительность.

– А вы шутник.

– В нашем деле иначе нельзя.

С показным пренебрежением Раевский сунул пачку денег в карман сюртука.

– Кажется, вам вчера не повезло, – неожиданно произнес Бобровин.

В глазах собеседника промелькнула настороженность.

– О чем это вы?

– Я к тому, что вчера вечером вы проиграли в «Медведе» барону Розену тридцать тысяч рублей. Пусть хотя бы частично, но вы сможете погасить долг. Он ждет вас именно сегодня?

Игра в карты велась в узком кругу, в одном из фешенебельных залов ресторана «Медведь». Его партнеров по игре нельзя было назвать великосветскими сплетниками. Откуда тогда Бобровину известно о его фиаско?

Улыбнувшись, начальник первой экспедиции сказал:

– Не стройте предположений, все равно не угадаете. Просто обязанность тайной полиции – знать о каждом шаге своих сотрудников.

Глава 15

Царское предупреждение

Уже на следующий день после переезда Элиз на квартиру Варнаховского они стали близки. Страсть накрыла ее с головой, противиться ей у нее просто не хватило сил. Все это время они встречались тайно, и даже самые близкие ее подруги не подозревали о том, что у нее роман с адъютантом великого князя Николая Константиновича.

Несколько раз Николя пытался поймать Элиз у входа в театр, но она избегала с ним встречи. Только однажды, когда он больно ухватил ее за локоть, она произнесла:

– Кажется, у вас большие долги? Сделайте что-нибудь, чтобы наша жизнь стала достойной, тогда я подумаю.

И, вырвав руку, с распрямленной спиной вошла в здание театра, оставив озадаченного Николая Константиновича в одиночестве.

Сегодня должна была состояться встреча с Варнаховским, и Элиз пребывала в приподнятом настроении.

Набросив норковую накидку на плечи и закрепив ее алмазной застежкой, она подошла к зеркалу. Крутанулась разок, потом еще. Хороша, ничего не скажешь, не зря мужики сходят по ней с ума. Эту накидку из морской норки два месяца назад ей подарил великий князь Николай Константинович. Даже купленные для нее апартаменты на Елисейских Полях в Париже не вызвали у нее большего восторга, чем этот кусок красноватого меха. Морскую норку предпочитали носить исключительно королевские особы, и ценилась она не только потому, что имела более красный цвет, чем другие норки, а еще и оттого, что изделия из морской норки встречались крайне редко. Большей частью животные были истреблены, лишь отдельные особи попадались в северо-восточной части Канады. Так что на бриллиант величиной с грецкий орех обратят внимание куда меньше, чем на накидку из морской норки.

Неожиданно в дверь позвонили. Что еще за незапланированный визит? Через четверть часа она должна была выходить из дома и ехать в театр.

– Маланья! – громко крикнула Элиз, позвав нерасторопную горничную. – Открой дверь и скажи визитерам, что я нынче никого не принимаю.

Подошла Маланья, крупная рыжая рябая девка.

– А ежели кто из поклонников?

– Пусть поставят цветы в прихожей и уходят. Я сейчас занята, мне нужно настроиться на спектакль.

– А ежели вас будут добиваться?

– Скажешь, что я занята.

– А ежели безобразничать начнут?

Порой эта несносная девка весьма раздражала: ей бы только семечки лузгать на завалинке да на поклонников глазками стрелять.

– Ну что ты все заладила: «ежели» да «ежели»! Гони их в шею; скажешь, что барыня занята и никого не принимает.

Звонок в дверь повторился, но в этот раз он прозвучал куда более требовательно, и это Элиз не понравилось. Ее поклонники ведут себя более деликатно и способны простоять в долгом ожидании, чтобы лишь увидеть предмет своего обожания.

Элиз Руше невольно нахмурилась.

– Ну, открывай же, чего стоишь?

Повздыхав, горничная, энергично перебирая короткими толстыми ножками, затопала к порогу. Отомкнув дверь, сказала:

– Барыня заняты. Оне на физиномию марафет наводють. А потом, стало быть, нужно…

– Позвольте, я пройду, – требовательно прозвучал мужской голос. – Я из полиции. Она мне нужна для срочного дела.

– Ну, коли так…

После короткого стука дверь приоткрылась, и в комнату вошли двое рослых мужчин: кряжистый господин в черном сюртуке и худощавый пристав в форме и при шпаге, с начищенными до блеска сапогами. Чувствовалось, что для своего внешнего вида пристав средств не жалел: небольшая комната тотчас пропахла ваксой. Лицо узкое, с небольшими усами, слегка закрученными кверху, на широкий лоб надвинута фуражка с гербом. Несмотря на строгую полицейскую форму из темно-зеленого сукна, выглядел он отчего-то виновато.

Господин в черном сюртуке, с низким котелком и дорогой тростью с серебряным набалдашником, с гладко выбритой физиономией, напротив, выглядел очень уверенно, сверля прямым немигающим взором малость растерявшуюся танцовщицу.

– Позвольте довести до вашего сведения… По распоряжению его императорского величества, вы навечно выселяетесь из России.

– Что?! – невольно выдохнула Элиз.

Человек в небольшом котелке столь же бесстрастным голосом продолжал:

– Указом генерал-полицмейстера на сборы вам отводится два дня.

– Но почему?!

– Этот вопрос не ко мне. Я всего лишь довожу до вашего сведения высочайшую волю. – На какое-то мгновение его губы сжались в плотную линию, и он произнес с плохо скрываемой неприязнью: – Думаю, вам об этом лучше знать.

– Это из-за Николая… Из-за великого князя? А если я не успею собраться в течение этих двух дней?

– В таком случае, – повернувшись к еще более смутившемуся приставу, добавил «котелок», – мы вправе подвергнуть вас аресту, а потом под присмотром полицейских препроводить за пределы Российской империи.

Фыркнув, актриса спросила:

– Получается, что более в России я никому не нужна?

– Не мне об этом судить, сударыня, я всего лишь исполнитель. Хотя как знать…

– Хорошо. Оставьте меня! Мне нужно идти в театр, хотя не представляю, с каким настроением я буду танцевать.

– Я бы на вашем месте, сударыня, не утруждался. Вам лучше заняться сбором вещей. Директор театра уже предупрежден, что вы не явитесь.

– Ах, вот как… Значит, меня уже уволили?

– Честь имею. Надеюсь, мы с вами больше не свидимся… Во всяком случае, наша следующая встреча может закончиться для вас более печально, смею вас предупредить.

Коротко кивнув, человек в котелке уверенно зашагал к выходу, увлекая за собой сконфузившегося пристава.

– Маланья! – громко позвала Элиз Руше.

– Что надобно, сударыня? – появилась горничная, вытирая мокрые ладони о подол.

– Складывай вещи!

– Едете куды?

– Еду.

– И куды ж? – спросила словоохотливая горничная.

– Все тебе скажи… Сегодня последний день. Получишь расчет.

– Куды ж я без вас-то? – всхлипнула Маланья.

– Ничего, как-нибудь справишься. Из какой ты деревни?

– С Раздольного.

– Видно, тебе до Раздольного придется подаваться.

Элиз Руше подошла к окну и увидела, как человек в черном сюртуке что-то говорил приставу. Вел себя важно, для пущей убедительности слегка постукивал тростью по мостовой. В ответ пристав лишь энергично кивал на каждое произнесенное слово и больше походил на заштатного урядника, которого отчитывает строгое начальство. А еще через минуту разошлись каждый в свою сторону: человек в черном сюртуке шествовал широкой размеренной походкой, высоко задрав подбородок и поигрывая дорогой тростью, а пристав, чем-то удрученный, заложив руки за спину, шел понуро, едва не цепляя носками сапог неровную брусчатку.

В дверь позвонили. Кто бы это мог быть?

– Маланья, открывай! Ты там уснула, что ли?

– Так вы же меня, барыня, рассчитали.

– Поработаешь еще день-другой.

– А может, вы мне трешницу на приданое добавите? Уж больно хочется богатой девкой замуж выйти.

– Бегом открывай! – прикрикнула Элиз. – А то и обещанного не получишь.

– Бегу, сударыня! Вот ежели бы вы мне еще того платья в горошек пожаловали… – пожелала горничная, но, натолкнувшись на строгий взгляд Элиз, заспешила к двери. Повернув замок, она распахнула дверь и произнесла: – Это до вас, сударыня.

– Кто там еще, поклонник?

– Хахаль, сударыня.

– Ну что за противная девка! А нельзя сказать «фаворит»? Или «кавалер»?

– Так ведь знамо дело, фавориты только у прынцесс да цариц бывають.

– Это тебе за хахаля, – шутя, стукнул Варнаховский горничную ниже спины. – А хороша! И бела, и румяна, а как мягка…

– Скажете тоже, барин, – зарделась девка, прыснув в ладошку. – Ваша-то барыня порумянее будет. Вот давеча, когда я ей в баньке-то спину натирала…

– Маланья, уймешься ты, наконец? – сурово спросила Элиз.

– Все, барыня, ухожу! Какой кавалер!..

– Несносная девка, – пожала плечами Элиз, – завтра я ее рассчитаю. Хоть так от нее избавлюсь… Господи, о чем это я? – прижалась Элиз к Варнаховскому. – Когда тебя арестовали, я думала, что больше никогда тебя не увижу.

– Как видишь, обошлось. Меня отпустили.

– А надолго ли? Мне вот сказали, чтобы я немедленно уезжала из России. Дали на сборы всего лишь два дня.

– Уверен, они меня тоже не оставят в покое. У меня дурное предчувствие, а оно меня никогда не обманывало. Завтра я должен выйти на службу, а там посмотрим.

– И куда?

– Начальником караула в Зимнем дворце.

– Там может произойти все что угодно… Боже, почему я не знала тебя раньше? Где же ты был все это время?

– Просто все это время я тебя искал. И я счастлив, что наша встреча наконец состоялась. Как же я по тебе соскучился! – Ладони Варнаховского прошлись по узкой девичьей спине, натолкнувшись на шнурки платья, замерли на какое-то мгновение, как если бы принимали решение, как поступить со столь неожиданной преградой, а потом лихорадочно, путаясь в завязках, принялись расшнуровывать платье.

– Какой же ты нетерпеливый, – простонала Элиз. – Ты порвешь мне платье, оно стоит целое состояние… Мне его подарил великий князь Николя за день до нашего расставания…

Накидка из морской норки валялась на полу. И Леонид, не осознавая ее настоящей цены, безжалостно придавил мех штиблетами.

– Прошу тебя, – задохнулся, распалившись, он, – не упоминай более великого князя… хотя бы при мне.

Его губы притронулись к откинутой шее, вырвав из груди женщины новый взволнованный вздох.

– Боже, ты просто сводишь меня с ума, – простонала женщина. – Я не знаю, что мне делать.

– Тебе не нужно ничего делать, просто доверься мне.

Скрипнув, дверь неожиданно распахнулась, и в проеме предстала горничная.

– Господа, кофею не желаете? – невинно поинтересовалась девка.

Не разжимая объятий, Варнаховский произнес.

– Давай повременим с этим, дитя мое, хотя бы на часок.

– Ну, как скажете, – раздосадованно произнесла горничная и ушла, плотно закрыв за собой дверь.

– Надеюсь, нам больше никто не помешает?

Подняв девушку на руки, Леонид понес ее в спальную комнату.

Глава 16

Американский покупатель

В этот день в караул должен был заступить капитан лейб-гвардии Гренадерского полка граф Тучков. Но с вечера он крепко проигрался в карты, заложив при этом родовое имение, а потому в расстроенных чувствах поправлял здоровье в «веселом доме», где провел остаток ночи в объятиях пышногрудой мамзельки с именем Розалия. Про себя барышня говорила, что прибыла из Парижа, но в действительности звали ее Марфуша, а в Санкт-Петербург она приехала с дальней окраины Ярославской губернии, была рада каждому пожалованному пятаку, и хорошо, если Париж она видела хотя бы на открытках.

Только перед самым уходом из «веселого дома» граф Тучков неожиданно обнаружил, что все деньги, вплоть до последнего алтына, он поставил в последней игре на кон, когда пытался выкупить батюшкино имение, а потому заплатить за удовольствие у него не было возможности. Девка была разобижена, фыркнув, перестала ломать речь французским акцентом и, окая по-волжски, пригрозила вызвать половых.

Капитана лейб-гвардии поймали в тот самый момент, когда он попытался покинуть публичный дом через окно. Крепко подпортив ему физиономию, половые выбросили его через парадную дверь, пообещав в заведение более не пущать.

Появляться в Зимнем дворце с перекошенной физией было зазорно, а потому граф отправил к Варнаховскому денщика с нижайшей просьбой уважить старинного приятеля и подменить его в карауле.

Дело было знакомое. Отказываться Леонид не стал и к шести часам вечера уже находился в зале развода караула. А еще через час все солдаты были расставлены по своим местам: у кабинетов и комнат государя, в пролетах лестницы, в коридорах, у входа во дворец, в вестибюле, на дальней аллее дворцового сада.

Поначалу Варнаховский удивлялся, почему на дальней аллее сада, совершенно не примечательной, находящейся вдали от основных мест, где любит прогуливаться царская семья, располагается усиленный караул. И только позже ему объяснили, что когда-то на этом самом месте находилась Разводная площадка, по которой любила прогуливаться Екатерина Великая. И вот однажды она увидела, что между камнями пробивается хлипкий цветок. Императрица распорядилась поставить рядом с ним караул, чтобы его не затоптали сапогами. Вскоре цветок увял, позже Разводную площадку перевели в другое место, но Екатерина Вторая позабыла отменить свой приказ, и вот уже более ста лет солдаты топали к тому самому месту, где сентиментальная царица увидела пробившийся из земли лютик.

Караул в Зимнем дворце Леонид Варнаховский любил еще и потому, что в нем всегда можно было отыскать офицеров, готовых сыграть в карты, а уж уединенных мест во дворце было предостаточно. Тут, главное, не увлечься и вовремя оторваться от игры, чтобы не пропустить смену караула.

После того как солдаты были расставлены, Варнаховский направился в служебное помещение.

– Ваше благородие, – предстал перед ним один из солдат, что нес службу по внешнему периметру дворца. – Тут такое дело…

– Что там еще? Говори, не мямли!

– Кажись, вас спрашивают.

– Кто?

Пожав плечами, солдат ответил:

– Не могу знать, не по-нашему лопочет. Чудно как-то.

– Где он?

– У главных дверей стоит, во дворец прорывается. Так только кто ж его пустит? Чай мы на то и поставлены, чтобы всякого нерадивого взашей гнать, – пояснил словоохотливый солдат.

Леонид Варнаховский направился за гвардейцем.

Действительно, у центрального входа с колоннами прохаживался немолодой человек, в клетчатом броском длинном сюртуке из тонкой дорогой материи, на крупной голове возвышался высокий цилиндр. Крупными зубами он сжимал сигару. Солдаты, заметив подошедшего поручика, привычно взяли на караул и звонко звякнули шпорами.

Человек в высоком цилиндре важно, будто баржа по полноводной реке, двинулся навстречу. Вытащив сигару изо рта, спросил у Варнаховского:

– Вы говорите по-английски?

Леонид мгновенно уловил американский акцент.

– Разумеется, – ответил он по-английски, стараясь быть любезным.

– Мне бы хотелось поговорить с хозяином этого дворца, – раскинул тот по сторонам руки.

– Говорите, – благосклонно разрешил Варнаховский, с любопытством рассматривая неожиданного гостя.

– О! Вы и есть хозяин этого великолепного дворца? – посмотрел тот с любопытством на нарядный мундир поручика.

– Именно так, простите, не знаю вашего имени…

– Меня зовут Генрих. Генрих Морган. Я американский бизнесмен.

– Ах, вот как. И какое у вас ко мне дело? – величественно поинтересовался поручик.

Морган рассмеялся и, выставив вперед руку, показал двумя пальцами:

– Маленькое… Я бы хотел купить этот дворец.

– Как, простите? – опешил Варнаховский, полагая, что ослышался.

– Я бы хотел купить у вас этот дворец.

– Ах, вот оно что… Вы хотите в нем жить со своей семьей? – спросил гусар, запрятав удивление поглубже.

– Вовсе нет, – пыхнул толстой сигарой американец. – Я хочу разобрать дворец по кирпичикам, а потом собрать его у себя на ранчо в Техасе. Мне бы хотелось удивить своих соседей. Согласитесь, это будет забавно.

– Весьма забавно, – охотно согласился Варнаховский. – Но признаюсь вам откровенно, вы не единственный, кто обращается ко мне с подобным предложением.

– Вот как? – вытаращил глаза американец. Его крупная челюсть отвисла, так что сигара едва не выпала из разомкнутых губ. – И кто же это?

– Вот буквально перед вами ко мне приходил персидский шах с аналогичным предложением. Право, в нашем деле ничего не утаишь, как быстро распространяются новости!

– И сколько же он вам предложил?

– Видите ли, я обещал ему продать этот дворец, если он к шести часам вечера принесет мне четыре миллиона рублей, – не моргнув глазом ответил Варнаховский.

Американец понимающе закивал.

– У меня к вам есть деловое встречное предложение. – Вытащив короткими пальцами изо рта сигарету (видно, для обстоятельного ответа), он продолжил: – Я дам вам на миллион больше и принесу деньги к пяти часам.

Варнаховский сделал задумчивое лицо. Ровно в шесть часов вечера завершается его смена, и на караул со своей ротой должен заступить капитан лейб-гвардии Измайловского полка Николай Вольф.

– Хорошо, – произнес Варнаховский, сделав вид, что решение дается ему не без труда. – Вы чрезвычайно красноречивы. Если вы явитесь точно в назначенное время, то я продам вам Зимний дворец.

– Не беспокойтесь, – сказал американец. – Я подойду в назначенное время. Бизнес требует точности.

– О, да! Понимаю, что разговариваю с деловым человеком!

Приподняв цилиндр, Генрих Морган затопал в сторону кареты, стоявшей неподалеку.

* * *

Леонид посмотрел на часы. Через полчаса должны раскладывать пасьянс в одном из караульных помещений, где по обыкновению отдыхали офицеры. За картами служба протекает стремительно, а кроме того, имелась неплохая возможность разжиться карманными деньгами. Ротмистр драгунского полка Платон Зарудный проговорился о том, что, кроме них, в карты будут играть два корнета и один капитан, весьма слабо разбирающиеся в мастях, потому обыграть их не составит большого труда. И весь день Варнаховский пребывал в приятном возбуждении.

Сейчас он решал для себя задачу: отправиться за карточный стол, где без особого труда можно было разжиться двумя тысячами рублей, или подготовиться к встрече с американцем, чтобы получить пять миллионов рублей. После некоторого раздумья он выбрал последнее и отправился в архив.

– Вы уверены, что Варнаховский подойдет? – строго спросил человек с тонкими изящными пальцами.

Платон Зарудный невольно сглотнул. Его собеседником был изысканно одетый молодой человек немногим более тридцати лет. В нем не было ничего пугающего или отталкивающего. Напротив, он имел изысканные манеры, свойственные человеку из высшего общества, мягкое обхождение и ласковый голос. Но почему тогда при каждом его слове, даже при учтивой улыбке, на затылке невольно поднимаются от страха волосы? Причина проста: он служит в Третьем отделении и выполняет специфические акции по устранению неугодных лиц, и его сегодняшнее дело – всего-то рядовое в длинной череде душегубств.

– Абсолютно уверен! Он из тех людей, что не проходят мимо карточного столика. Им движет не столько тяга к деньгам, хотя они тоже для него важны, сколько связанный с ними азарт.

– Это хорошо… Надеюсь, что вы правы.

В комнате, кроме тонколицего, было еще два человека в мундирах кавалергардов. Но пытливый взгляд Платона Зарудного определил, что вряд ли они имели к этому роду войск какое-то отношение. Как и тонколицый, они служили в Третьем отделении, вот только чином были поменьше. За те полчаса, что они находились в подсобном помещении, «кавалергарды» ни разу не проронили даже слова, а стало быть, являлись обычными пехотинцами тайной войны.

Посмотрев на своих помощников, которые удивительным образом походили друг на друга – вот только у одного усы были черного цвета, выстриженные в тонкую полоску, а у другого пшеничного, но широкие, переходящие в кудрявые бакенбарды, – худощавый произнес:

– Как только Варнаховский зайдет в комнату, мы втроем садимся за стол. А ты, – показал он на «кавалергарда» со светлыми усами, – встанешь за его спиной. Набрасываешь ему веревку на шею в тот самый момент, когда он возьмет в руки карты. Варнаховский начнет трепыхаться, станет вырываться, чтобы не наделать шума, вы садитесь ему на грудь и на ноги, – обратился он к ротмистру и ко второму «кавалергарду». Брюнет коротко кивнул, ротмистр, напротив, выслушал молча – согласие от него и не требовалось, все было решено. – Через пять минут все будет кончено.

Задача Платона Зарудного заключалась в том, чтобы заинтересовать Варнаховского намечающейся игрой в карты, что он и сделал. Но ему никто не говорил, что он обязан участвовать в убийстве. Однако возразить драгун не посмел. Человек с длинными холеными пальцами заполучил над ним власть. Полгода назад каким-то неведомым образом тонколицый узнал о том, что ему удалось во время дуэли подменить пулю в револьвере его противника на холостую. Тонколицый пообещал не допустить дела до суда и последующего бесчестия в обмен на крохотную услугу…

– Что делать с трупом? – спросил Зарудный, нахмурившись. – Не может же он лежать в Зимнем дворце вечно. На него обязательно натолкнутся, начнется дознание… А это уже серьезно!

– Разумеется, здесь его оставлять нельзя. Вы принесли носилки? – обратился тонколицый к брюнету.

– Они здесь, – ответил «кавалергард», показав рукой в угол комнаты.

Голос у него оказался скрипучим, как если бы кто-то царапнул стеклом по тонкой жести. А вот по внешности заподозрить это было трудно, в белом мундире он выглядел щеголевато.

Только сейчас Платон Зарудный обратил внимание на то, что подле небольшой тахты, где отдыхали офицеры, стояли носилки, небрежно укрытые цветастым покрывалом.

– По вашему лицу я вижу, вас что-то смущает, – обратился сухопарый к оторопевшему ротмистру.

Стараясь не показать растерянности, Зарудный сказал:

– Как-то даже не знаю… Смертоубийство в царском дворце… Не совсем правильно, что ли…

– Ах, вот оно что, – усмехнулся тонколицый. – А вы, однако, чувствительны, сударь, не подозревал. Если бы вы знали, какие трагедии здесь случались за сто с лишним лет его существования, вы бы так не рассуждали. Не далее как неделю назад на Иорданской лестнице мне повстречался покойный император Павел Первый…

– А вы что? – холодеющим голосом спросил брюнет.

– А что мне оставалось делать? – пожал плечами тонколицый. – Отвесил ему поклон, как-никак император. – Сухопарый выглядел совершенно серьезным, и было непонятно: говорит он правду или насмехается. – А с трупом поступите вот как… Положите его на носилки и снесите через черный ход к красной карете, что будет стоять у самого выхода. Извозчик – мой человек, он предупрежден.

– А если встретится кто-то по дороге?

– Скажете, что господину офицеру стало плохо и вы отвозите его в лазарет.

– Но его не будет на службе. Станут искать.

– Дальнейшее – не ваше дело. Возникшие сложности я возьму на себя.

– И куда его потом?

– Снимете с него одежду, чтобы не опознали, и бросите в Неву. Надеюсь, вы меня не подведете.

* * *

Архив представлял собой большое помещение, поделенное стенными перегородками на несколько небольших комнат квадратной формы. В массивных шкафах, расставленных вдоль стен, хранились императорские указы, переписка, старинные книги. Порывшись в пожелтевших бумагах, Леонид вытащил наиболее подходящую с гербовой печатью. Отрезал самый низ и, подумав, написал несколько строк, пометив завтрашним числом. Здесь же на подоконнике стояла чернильница с высохшими чернилами. Улыбнувшись пришедшей мысли, Варнаховский налил в нее воды и тщательно размешал, а потом быстро набросал несколько строк. Расписку оставалось украсить гербовыми печатями. Достав из кармана несколько монет, он обмакнул их в чернила, после чего аккуратно, так чтобы был виден двуглавый орел, приложил к бумаге. Довольно хмыкнул, пожалуй, что такому документу поверит сам государь-император.

Оставалось последнее…

В самом углу комнаты стоял огромный кованый сундук с тяжелой крышкой. Открыв его, Леонид увидел запыленный гусарский мундир времен Александра Первого и два женских бархатных платья, вышитых жемчугом; здесь же лежал корсет с завязками. На самом дне ворохом валялись старинные ключи, не знавшие скважины лет двести. Как раз то, что нужно! Собрав ключи, поручик связал их крепкой веревкой.

Осталось только дождаться американца; главное, чтобы он не опоздал.

Американец оказался на редкость пунктуален. Без пяти пять к парадному подъезду дворца подкатила знакомая карета, запряженная попарно шестью жеребцами, а из нее, услужливо поддерживаемый по обе стороны слугами, выбрался тучный американец. Тяжело переваливаясь с одного бока на другой, держа в обеих руках по огромному дорожному чемодану, он заторопился к Зимнему дворцу. Караул, стоявший в дверях, гостеприимно распахнул перед ним дверь, и он, сгибаясь под тяжестью громоздкой поклажи, вошел в гостиную Зимнего дворца.

– Вы, господин Морган, очень точны, – показал Варнаховский на большие напольные часы, стоявшие в самом углу гостиной.

– Бизнес требует точности. Вот ваши деньги, – с видимым облегчением поставил тот на пол чемоданы. – Вы будете пересчитывать?

Открыв чемоданы, лейб-гусар увидел пачки денег, сложенные аккуратными рядами.

– Мы же джентльмены, это излишнее. На моем месте вы поступили бы точно так же.

– О, да! – не очень уверенно произнес американец. – А где мой документ о покупке?

– Пожалуйста, – протянул Леонид бумагу. – Теперь он ваш. Вместе с дворцом, разумеется.

– О! – глянул Морган на бумагу, заляпанную многими печатями. После чего аккуратно положил ее в папку.

– Это еще не все. Возьмите ключи от комнат. Таков порядок, без них нельзя. Возможно, потом вы захотите поменять замки и запоры, но сейчас получите ключи, – протянул Варнаховский американцу громоздкую позвякивающую связку.

– О! – невольно опустил тот руку под тяжестью ключей. – Русские богатства много весят. Ха-ха! Боюсь, что нужно будет возить эти ключи на тележке.

– Это уж на ваше усмотрение.

– Когда я могу разобрать дворец?

Леонид задумался.

– Через час мне предстоит объяснение с персидским шахом.

– Разумеется, – посочувствовал Морган, поджав губы, – это неприятный разговор.

– Потом нужно будет вывезти из дворца свои вещи. Боюсь, на это уйдет больше половины ночи. А, скажем так, завтра, часиков с двенадцати можете занимать дворец.

– Договорились, – согласился американец.

– А вы, однако, счастливчик, господин Морган, – любовно посмотрел Варнаховский на чемоданы, набитые деньгами. – Вам досталось такое сокровище!

– Я это знаю!

– Вы бы поаккуратнее при разборе. У нас каждый кирпич пронумерован.

– О, не переживайте, разберу по кирпичику и так же по кирпичику сложу.

– Позвольте проводить вас.

– Это лишнее, – отмахнулся американец. – Без чемоданов с деньгами ходить намного легче. Ха-ха!

– А вы шутник.

– Только самую малость.

Дождавшись, когда Морган сядет в карету, поручик подозвал к себе ладного унтер-офицера, а когда тот подошел, лихо козырнув, распорядился:

– Вот что, милок, пришла срочная корреспонденция. Нужно немедленно отвезти ее в Петергоф к государю. Помоги мне отнести эти чемоданы до той одноколки.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Сгибаясь под тяжестью чемодана и мысленно удивляясь недюжинной силе американца, Варнаховский дотащил чемодан до повозки.

– Остаешься за старшего, – сказал он, ухватившись за вожжи. – А ежели меня будут спрашивать, так скажешь, что отъехал по делам государственной важности и скоро подъеду.

– Слушаюсь, ваше благородие, – щелкнул шпорами унтер-офицер.

* * *

Раевский нервно посмотрел на часы.

– Однако вашего знакомого нет, ротмистр.

– Не знаю, что там произошло, – обескураженно произнес Платон Зарудный. – Но он обещал быть не позже чем через двадцать минут.

– Похоже, вы были не слишком убедительны. Боюсь, что наша дружба может расстроиться. Как бы это в дальнейшем не сказалось на вашей репутации.

– Позвольте вам сказать…

– Вот что, – устало перебил Раевский. – Сейчас ступайте к нему и найдите подходящие слова, чтобы убедить Варнаховского сыграть в подкидного дурака. Иначе в дураках окажетесь вы, любезнейший. Впрочем, я не хотел бы повторяться.

Не сказав ни слова, ротмистр вышел.

– Что ж, господа, – улыбнулся Раевский, – прошу вас садиться за стол. Предлагаю пока сыграть партию.

Платон Зарудный явился быстрее, чем предполагалось: за время игры выявился всего-то один дурак в лице черноволосого «кавалергарда». Как этого требовали условия, тот залез под низенький стол и трижды прокричал из-под него горластым петухом. Так что настроение у играющих было приподнятое.

– Его нигде нет, – сказал Зарудный.

– То есть как это нет? – небрежно швырнул на стол разложенные карты тонколицый.

– Нет, и все! Я тут немного поспрашивал, он исчез сразу после того, как к нему заявился какой-то американец…

– Американец? – удивился тонколицый, потирая свои холеные пальцы. – О чем они говорили?

– Неизвестно, – покачал головой Платон Зарудный. – Американец быстро уехал, а Варнаховский куда-то ушел.

– Все ясно, сюда он больше не явится. Полагаю, у него отыскались более приоритетные интересы. Сделаем вот что, сейчас отправимся к нему в дом и попробуем его дождаться.

– А что делать мне?

– А вы сидите здесь, голубчик, – улыбаясь, произнес тонколицый. – Существует небольшая надежда, что он подойдет. Но в этом случае вам придется справляться с ним без нашей помощи. Когда будете его душить, советую вам не отпускать веревку с его шеи до тех пор, пока он наконец не издохнет.

Ротмистр нервно сглотнул: тайный агент представлялся для него загадкой, невозможно было понять, когда он говорит серьезно, а когда шутит. Его бледное аристократическое лицо оставалось непроницаемым. Зарудный предпочитал не перечить, а там видно будет.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Ну, вот и прекрасно. Так чего мы сидим, господа? – строго посмотрел он на «кавалергардов», почему-то продолжавших держать в руках карты. – На выход.

* * *

Дверь отворилась тотчас, едва Варнаховский постучал. Натолкнулся взглядом на взволнованное лицо Элиз Руше. В широкополой шляпе с лентами и длинном зауженном платье, слегка расклешенном книзу, упруго обтягивающем ее тонкую талию, в ботиках на длинном каблуке, девушка смотрелась не только выше, но казалась еще краше прежнего.

– Почему ты задержался? – взволнованно спросила Элиз. – Я очень переживала за тебя.

Леонид, не выпуская из рук чемоданов, протиснул их через проем в прихожую.

– Ты сказала, что не поедешь со мной до тех пор, пока я не найду деньги. Ты же знаешь, я готов исполнить любой твой каприз. В этих двух чемоданах пять миллионов рублей; надеюсь, нам хватит их на первое время.

– Ты меня разыгрываешь?

– Хочешь взглянуть? Пожалуйста!

Положив чемоданы на пол, Варнаховский щелкнул замками и приоткрыл крышку первого чемодана, в котором, составленные в аккуратные ряды, лежали пачки денег, перетянутые банковскими ленточками.

– Бог ты мой! – невольно сорвалось с губ Элиз. – Сколько же их здесь?

– Два с половиной миллиона. Столько же находится в другом чемодане.

– Этого не может быть!

– Они все твои, дорогая! Все, что я делаю, я делаю исключительно для тебя. Хочешь заглянуть во второй чемодан?

Звук открываемых замков показался выстрелом. Откинув крышку чемодана, Леонид произнес:

– Оцени!

– Господи! Я никогда не видела столько денег сразу. Но ведь это была шутка. Мне не нужно от тебя никаких денег, главное, чтобы ты был со мной рядом.

Закрыв чемоданы, Варнаховский аккуратно поставил их около стены.

– Ты же знаешь, я готов пойти на все, лишь бы сделать тебя счастливой. И если моя женщина желает чемодан денег, то она его получит.

– А что теперь?

– Теперь мне нужно ненадолго вернуться к себе. Ты можешь считать меня сентиментальным, но я бы хотел забрать трость, что подарил мне отец. Это наша семейная реликвия. Ее когда-то преподнес Петр Первый моему прадеду.

– Может, ты сделаешь это в следующий раз? У меня дурное предчувствие.

– Боюсь, следующий раз представится нескоро. Мы едем на вокзал. А оттуда за границу! Выходим! Где тут можно поймать «лихача»? – спросил Варнаховский, толкнув плечом дверь.

– На углу дома. Но они очень много берут.

Леонид расхохотался:

– Детка, ты забываешь, что я держу в руках. Сейчас для нас нет слова «дорого», детка!

Спустившись по широкой узорчатой чугунной лестнице, они вышли на улицу, где на углу стояло два экипажа «лихачей»: начищенные до блеска и отличавшиеся от прочих карет своей чистотой, они невольно привлекали внимание. Поручик подошел к ближайшему из них. Верх экипажа был кожаный и складной. На козлах кучер восседал гоголем, одетый в раскидной армяк из темно-синего сукна, обшитый по воротнику бархатной тесьмой с цветным кантом. На поясе для удобства пассажиров висели крупные часы. Он снисходительно посматривал на проезжавших мимо «ванек», готовых за двадцать копеек ехать в противоположный конец города. «Лихачи» меньше чем за пять рублей с места не двинутся.

– До Монастырской подвезешь? – подошел Варнаховский к «лихачу».

– Сколе дашь, ваше благородь?

– Не обижу.

– Ну, коли так, – сделал одолжение «лихач», – тогда пожалте!

В мягких кожаных креслах было удобно. Мешали лишь чемоданы, упиравшиеся в колени.

Надувные шины мягко амортизировали на небольших кочках, и экипаж, набирая скорость, устремился по прошпекту.

– Вы бы, ваш бродь, сюды поставили вашу поклажу, на козлы! Чего ж зазря мучиться, а я уж за ними присмотрю, – пообещал кучер.

– Ничего, братец, я помучаюсь, – весело проговорил Варнаховский, поймав лукавый взгляд Элиз. – А ты давай, погоняй себе!

– Как скажете, ваш бродь… Поспешай, родимая!

Еще через полчаса подъехали к двухэтажному зданию, фасад которого был выкрашен в ярко-красный цвет.

– Держи, милейший, – протянул Леонид возчику пять рубликов.

– Благодарствую, ваш бродь, – степенно сказал «лихач», пряча деньги во внутренний карман армяка.

– Ежели подождешь меня еще минуты три, так я тебе еще столько же отвалю. Договорились?

– Это кто же откажется? – хмыкнул возница.

Подняв чемоданы, Варнаховский сошел на дорогу.

– Я с тобой, – ухватилась за поручни Элиз.

– Это лишнее, я буду через минуту.

Девушка, скинув подножку, быстро сошла с кареты.

– И не уговаривай, я с тобой!

Сумерки все более сгущались. Небольшой переулок, где находился дом, выглядел почти безлюдным. Только из-за угла, где располагался трактир, раздавались громкие голоса, а в глубине деревянных строений, где, по всей видимости, было какое-то веселье, кто-то затянул нестройную кабацкую песню.

Леонид проживал в двухэтажном доме с деревянным мезонином, соседствуя с действительным статским советником из губернской канцелярии. Крайнее правое окно, где находился его кабинет, было освещено керосиновой лампой: наверняка взял работу на дом, чтобы следующим утром озадачить петербуржцев новыми перемещениями в губернии. Неожиданно в соседнем окне, принадлежавшем квартире Варнаховского, едва дрогнула занавеска. Он невольно приостановился, всматриваясь в черный проем. Ничего подозрительного не обнаружил, но у него не пропадало ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Поручик даже посмотрел на Элиз, не заприметила ли она чего странного, но девушка уверенно поднялась по ступеням дома. Очевидно, показалось.

Открыв входную дверь, лейб-гусар вошел в прихожую, следом, слегка постукивая каблуками, в квартиру прошла Элиз. И вновь он не мог отделаться от ощущения, что за ним подсматривают. В углу прихожей на своем месте стояла трость с костяным набалдашником, подарок отца.

– Ты слышишь? – повернулся Варнаховский к Элиз.

– Что такое? – замерла девушка.

– Кажется, в комнате кто-то есть… Скрипнула половица.

– Тебе показалось.

– Может быть, но у меня какое-то странное чувство. Знаешь, мне нужно еще…

Договорить Леонид не успел: комнатная дверь широко распахнулась, и он увидел высокого кавалергарда, наставившего на него револьвер. По тому, с каким упрямством были сжаты его губы, было понятно, что тот непременно выстрелит. От небытия Леонида отделяла какая-то секунда. Вспышка в стволе будет последнее, что он увидит в этой жизни. И прежде чем мозг осознал действительность, тело уже приняло решение. Рука взметнулась, и конец трости ударил прямо под локоть нападавшему. Прозвучавший выстрел тотчас заполнил помещение пороховой гарью, а выпущенная пуля, слегка задев волосы, смачно тюкнулась в противоположную стену, выдрав значительный кусок штукатурки. Второй удар пришелся кавалергарду под низ грудной клетки; тот, переломившись пополам, со стоном повалился на пол.

– Бежим!

Подхватив чемоданы, Леонид устремился к выходу.

Элиз ударилась плечом о косяк, однако боли не почувствовала. Выскочив на улицу, поручик увидел, как с соседнего крыльца к ним устремился еще один кавалергард, напоминавший первого, только отличался светлыми волосами.

Закинув чемоданы в карету, Варнаховский прокричал:

– Гони!

Рядом, тяжело дыша, упала на кожаные сиденья Элиз.

Неожиданно извозчик развернулся и крепкими мускулистыми руками вцепился в ворот Леонида.

– Ваш бродь! – истошно орал он. – Я их поймал!

Подняв голову, Варнаховский увидел прямо перед собой бородатую физиономию извозчика, с вытаращенными от усердия глазами. В лицо дохнуло сивушной гадостью, замешенной на ядреном чесноке. Короткие толстые пальцы, заросшие рыжими волосами, уже подобрались к самому горлу, значительно затруднив дыхание. Перехватив запястье, Леонид с размаху ударил его головой в лицо, почувствовав, как хрустнула носовая перегородка. Извозчик взвыл, заливая армяк кровью. Вцепившись ему в рукава, Варнаховский швырнул его на мостовую, прямо под ноги подбежавшему кавалергарду, и взобрался на передок. Перепрыгнув через упавшего, кавалергард потерял драгоценные минуты, а Леонид, ухватив лежавший на сиденье кнут, принялся нахлестывать его по голове. Закрываясь ладонями от ударов, кавалергард пытался приблизиться к нему; в какой-то момент даже взял его за край мундира, пытаясь стащить с козел, но Варнаховский с размаху ударил его каблуком в губу, заставив взвыть.

– Ыыы! – отскочил кавалергард, закрываясь. На белый мундир из разорванной губы текла кровь.

В десяти шагах от экипажа поручик увидел молодого мужчину, поднимавшего револьвер.

– Пошла, родимая! – что есть силы тряхнул вожжами Варнаховский.

Прозвучавший выстрел гулко отозвался в пустых переулках. Выпущенная пуля прошла у самого лица, опалив жаром кожу. Кони, напуганные выстрелом, понеслись галопом по прошпекту, распугивая громким ржанием редких пешеходов.

– Куда мы сейчас? – крикнула в спину Элиз.

Леонид продолжал погонять лошадей, стараясь как можно дальше отъехать от дома.

– На Московский вокзал. А оттуда поедем в Варшаву! В Вену! В Ниццу! Куда хочешь. Дорогая Элиз, теперь перед нами открыт весь мир!

Оставив экипаж на отдаленной улице, они тотчас пересели в закрытую карету. Через ее небольшие запыленные окна было видно, как в сторону прозвучавших выстрелов торопятся три полицейские кареты, запряженные парами лошадей.

Глава 17

Гони его в шею!

Ровно в двенадцать часов к Зимнему дворцу подъехали тридцать подвод с золоченой каретой во главе. Из нее, помахивая бумагой с печатями, вышел толстый американец с огромной сигарой в правом уголке рта и неторопливой хозяйской поступью зашагал к главному входу, где, вытянувшись в струнку, тараща глаза на всякого входящего, стояли два лейб-гвардейца. А за американцем, сбившись в плотную толпу, вышагивали мастеровые, вооруженные ломами, кирками и лопатами. Некоторые из них волокли носилки.

Остановившись у входа, Морган хозяйским взглядом окинул Зимний дворец, видно, прикидывая объем работы, а потом ступил на крыльцо.

– Стоять! – сурово проговорил один из солдат, преграждая американцу дорогу.

Тот понимающе остановился, что-то быстро залопотал и потряс перед его лицом бумагой с печатями.

– Олрайт?

– Чевой-то он? – удивленно пожал плечами гвардеец, посмотрев на сослуживца.

– Кажись, немчина, это он по-иноземному лопочет.

Американец, не зная, о чем идет речь, лишь широко улыбался и кивал крупной кудлатой головой. Затем, решив, что формальности улажены, вновь попытался пройти во дворец, но вновь был остановлен решительным караулом.

– Куды же ты пресси-то! – укорил бравый гвардеец с родинкой на щеке. – Сказано – не велено! Тут сам император живет! А ты со своей немытой фузиономией…

– Он, поди, думает, что здесь харчевня. Глянь на него, как брюхо-то наел.

Американец переводил взгляд с одного гвардейца на другого, совершенно не понимая смысл их речей. А когда до него стало доходить, что во дворец его не пускают, принялся размахивать руками, громко протестуя.

– Послушай, немчина, ежели ты будешь безобразничать, так мы тебя в кутузку затолкаем.

Американец униматься не желал; он громко кричал, размахивал руками и без конца показывал бумагу с печатями, что держал в руке. Мастеровые, прибывшие вместе с ним на подводах, не торопились сходить, с интересом посматривая на «работодателя». Кое-кто из них, воспользовавшись вынужденным ожиданием, уже скрутил «козью ножку» и, попыхивая самосадом, поглядывал на сновавших мимо барышень, отпуская незамысловатые мужицкие шутки.

– Кажись, нужно за их благородием послать, – высказался один из гвардейцев, – без него нам не разобраться.

– Оно и верно.

– Ты во че, Степан; я сей миг за его благородием схожу, он, поди, в карты режется, а ты тут без меня побудь. А ежели что не так, так ты ентова немчину прикладом по шеям!

– Ясное дело, Мирон, – с готовностью сказал статный гвардеец, – не оплошаю. Поспешай!

Степан вошел в тот самый момент, когда на стол легли карты, – их оставалось только поднять и сделать ставку. Отчего-то капитан Вольф был уверен, что этот кон останется за ним, а потому карты поднимать не спешил, оттягивая удовольствие.

Дверь распахнулась в тот самый момент, когда его ладонь легла на разложенные веером карты и подушечки пальцев почувствовали прохладу глянцевой поверхности.

– Ваше благородь, – смешался Степан, натолкнувшись на суровый взгляд капитана. – Тут енто, такое дело…

– Не мямли, что там стряслось? – слегка повысил голос капитан, посмотрев на партнеров. Весь его вид говорил: что поделаешь, вот с такими гвардейцами приходится заступать в караул к императорскому дворцу.

– Там у входа немчина один шибко сердится, все ручищами машет.

– И что же ему надо, братец? Государя, что ли, требует? – хмыкнул поручик.

– Не можем знать, ваше благородь, – отрапортовал Степан, чувствуя себя неловко под взорами офицеров.

– Так гони его в шею! Будут всякие проходимцы у дворца толочься.

– Вам бы глянуть на него нужно, ваше благородь, он того… орет шибко. Все бумагой какой-то трясет, как бы неприятностей не вышло. С подводами приехал, всю площадь заставил.

Застегнув мундир, Вольф подошел к окну и с удивлением увидел подле Александрийского столпа несколько десятков подвод, на которых по-хозяйски восседали мужики с ломами. Некоторые из них настолько пообвыклись на площади, что кормили застоявшихся лошадей овсом; иные, сбившись в круг, хлебали кашу. И уезжать они никуда не собирались.

– Это что за дела? – удивленно протянул капитан, поглядывая на подводы, рассыпанные по всему полю. – Чего они сюда приперлись?

– Не могу знать, ваше благородь!

Преодолев соблазн заглянуть в карты, Вольф поднялся и произнес:

– Прошу прощения, господа! Служба. Партию придется отложить.

Застегнув мундир на все пуговицы, он взял со стула фуражку и вышел из комнаты. Уже приближаясь к главному входу, он услышал громкие крики, раздававшиеся с крыльца. Распахнув дверь, капитан увидел крупного толстого раскрасневшегося человека, одетого в клетчатый фрак, будто флагом, размахивающего какой-то бумагой. Он что-то громко говорил, по всей видимости, выкрикивая проклятия, однако гвардейцы, стоявшие в карауле, его действия воспринимали как спектакль Петрушки на воскресном балагане. Почему бы не позубоскалить, когда для этого представилась возможность? Глядишь, и служба в тягость не будет.

Увидев вышедшего на крыльцо офицера, гвардейцы взяли на караул, щелкнув каблуками. Теперь все внимание американца было обращено на капитана. Тотчас умолкнув, он неровным шагом направился к Вольфу и протянул ему бумагу. Из огромного количества слов, произнесенных американцем, он понял лишь одно: «купчая».

– Позови корнета Самсонова, – распорядился капитан, обратившись к солдату, стоявшему рядом, – он по-английски калякает.

– Слушаюсь, ваше благородь, – с готовностью произнес гвардеец и скрылся за дверью.

Через минуту солдат вернулся с молодым корнетом, совсем мальчиком, на узкой губе которого едва пробивался белесый пушок.

– Вот что, корнет, спроси у этого иностранца, какого дьявола ему нужно в Зимнем дворце? И почему на площади такое большое количество подвод?

Кивнув, корнет, тщательно подбирая слова, перевел.

Американец засветился радостью, улыбаясь корнету, как лучшему другу, а потом что-то быстро заговорил, показывая на дворец.

– Ты чего улыбаешься? – буркнул невесело Вольф, думая о разложенных на столе картах. – Что он там наговорил?

– Он говорит, что купил Зимний императорский дворец, у него на это есть даже купчая. Сейчас он намерен разобрать его по кирпичику и на подводах перевезти их на корабль. А потом сложить дворец уже в Техасе, на своем ранчо.

Капитан внимательно всмотрелся в корнета: время не самое подходящее для веселья, но похоже, что тот и не шутил.

– Это что же получается, он купил дворец вместе с императором и его семьей, так, что ли?

– Ему это перевести? – с готовностью отозвался корнет.

– Не надо. Лучше спроси, у кого это он купил дворец?

Корнет быстро перевел. Американец заговорил, показывая на бумагу.

– Он сказал, что купил его у хозяина дворца.

– Хм… Получается, что у государя. Что же его императорское величество не поставило нас в известность?.. Спроси вот что, как выглядел этот хозяин?

Корнет быстро перевел. Американец быстро заговорил, с надеждой уставившись на Вольфа.

– Понятно… Говорит, что он был в роскошном мундире, как и у вас, господин поручик. Дескать, по всей видимости, фельдмаршал, никак не меньше! Хотя и молод. Может, лет тридцать, а может, чуть поменее. Высокого роста, со светлыми усами…

– Варнаховский! Ах, шельмец! Узнаю его проделки… А я-то думал, почему он раньше времени с караула ушел. Спроси у него, а где же тогда купчая.

Корнет перевел. Американец, широко улыбаясь, протянул «купчую». Развернув ее, граф Тучков прочитал написанное по-русски:

«ДОЛГОВОЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

Настоящим удостоверяю, что податель сего, подданный Америки, уроженец штата Техас, мистер Морган Генрих должен сумму в 5 000 000 рублей государю императору Александру Второму.

Подарок от преданного подданного.

Ниже широкая размашистая подпись, после которой небрежно было дописано:

Дураков в России не сеют и не жнут».

Прочитав «купчую», граф Вольф долго хохотал, а потом вернул ее обескураженному американцу.

– Ай да молодец, Варнаховский!

* * *

Поправив очки, начальник сыска посмотрел на простофилю-американца, сидевшего в углу его кабинета на продавленной тахте. Кажется, незадачливый бизнесмен понемногу стал осознавать действительность. Со своей «купчей» он помыкался по всем возможным и невозможным инстанциям, вызывая своим рассказом у каждого официального лица гомерический хохот. И только на четвертый день после значительных мытарств по кабинетам министерств он оказался в правлении сыска, где в лице Владимира Гавриловича Филимонова нашел понимающего собеседника, пожелавшего выслушать его печальную историю.

Дело оборачивалось скверно: Леонид Назарович Варнаховский, воспользовавшись своим служебным положением, мошенническим путем выманил у подданного Америки пять миллионов рублей и скрылся в неизвестном направлении. С такими деньгами вряд ли он будет сидеть где-нибудь в Мытищах и терпеливо дожидаться ареста; ему прямая дорога в Европу, а то и в Америку. Афериста следовало привлечь к ответственности, вот только сначала его следовало изловить.

Макнув перо в чернильницу, Владимир Гаврилович быстро написал: «Российским сыском Его императорского величества разыскивается особо опасный государственный преступник, поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Варнаховский Леонид Назарович тридцати двух лет от роду. Ему ставятся в вину аферы и многие мошеннические действия. Преступник может менять внешность и проживать под другими фамилиями, например граф Эд Дюнуа. В связи с обоюдным договором о задержании и выдачи противузаконных элементов, российский императорский сыск обращается с просьбой о задержании означенного злоумышленника и передачи его российским властям. Поручик Варнаховский Леонид Назарович заочно приговорен санкт-петербургским судом к длительной ссылке в Сибирь.

Поставив число, Владимир Гаврилович написал:

Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга, действительный статский советник, г. Филимонов В.Г.».

Позвав адъютанта, он распорядился:

– Вот что, голубчик, отправь это по всем министерствам в Европе, где у нас есть договоры о выдаче уголовных злоумышленников.

Часть II

Казино

Глава 18

Чемодан денег

Поселившись в Ницце, Варнаховский купил самый роскошный дом, с которого открывался прекрасный вид на море. Вместе с виллой были приобретены три экипажа: один с открытым верхом, другой – ландо, запряженное четверкой вороных рысаков, и третья была тяжелая золоченая карета с упряжью в три пары лошадей. Так что в зависимости от погоды использовались все три экипажа. Леонид нанял русских горничных и поварих. Даже извозчики у него были русские, с большими окладистыми бородами, а когда они погоняли лошадей, то скверно ругались, как это было заведено на родине, и неистово орали на всякого перебегавшего дорогу: «Поберегись!»

Открыв чемодан, Варнаховский вытащил из него несколько пачек денег, перетянутых банковскими бумажными лентами. Одну из них сунул во внутренний карман сюртука, а другие просто положил под подушку. Держать столь огромную наличность в доме было опасно. Леонида не покидало ощущение, что за ним наблюдают. Это чувство появилось в тот самый момент, когда они прибыли в Варшаву. В Польше они не задержались: не искушая судьбу, съехали уже на третий день, но даже в столь короткое пребывание его не покидало беспокойство – всякое утро он просыпался с ощущением того, что в следующий час к ним в номер ввалится толпа жандармов.

Худшего не произошло. Польшу они покинули беспрепятственно. Поволноваться им пришлось на границе с Австро-Венгрией. Таможенник въедливо перелистывал паспорт Варнаховского, потом, не желая с ним расставаться, попросил паспорт Элиз и вновь принялся тщательно изучать. Некоторое время он что-то бубнил себе под нос, видно, пребывая в скверном расположении духа, а потом, скупо улыбнувшись, вернул документы и пожелал счастливой дороги. Шлагбаум, выкрашенный в красно-белый цвет, приподнялся, пропуская карету, и Варнаховский, поерзав на чемоданах с деньгами, невольно вздохнул, не скрывая облегчения.

Шестерка лошадей большой рысью заторопилась по грунтовой дороге в сторону Вены.

В столице Австро-Венгрии Леонид с Элиз также не задержались. В Венской опере послушали «Дон Жуана» Вольфганга Амадея Моцарта; прогулялись по Ботаническому саду, который в середине лета был особенно хорош, и заторопились в Ниццу.

Через неделю, прогуливаясь по Ницце, Варнаховский обратил внимание на огромную виллу на вершине горы. Дом очень ему понравился, и он предложил хозяину за него такую сумму, что тот не сумел противостоять соблазну и продал его вместе со всем содержимым. Так что теперь в их распоряжении остался только один чемодан денег. Наличность следовало определить в какой-нибудь банк, и после некоторого раздумья Леонид решил остановиться на «Banque de France», имевшем солидную репутацию.

Два дня назад он договорился о личной встрече с управляющим банка – маленьким круглым человечком с тонкими усами под крупным крючковатым носом, – и вот теперь, тщательно упаковав деньги, не без волнения ждал назначенного времени.

– Тебя проводить? – спросила Элиз.

– Излишне, – ответил он. – Это тот случай, когда я должен переговорить сам.

Поцеловав на прощание подставленную щеку, Леонид быстрым шагом направился к поджидавшей карете, и, удобно разместившись на сиденье, он выкрикнул через окно:

– Давай, Евдоким, гони к банку!

– Слушаюсь, ваш благородь!

– Да смотри, не сшиби какого-нибудь ротозея. Сейчас мне только неприятностей с полицией не хватало.

– Все будет в лучшем виде, ваш благородь! Довезу, как в колыбели. Но, пошли, родимые!

Плеть описала неровную дугу над спинами лошадей и, громко щелкнув, стрельнула во все стороны ошметками.

«Французский банк» располагался на одной из узких улочек старого города. Евдоким, проживавший в Ницце без малого уже три года, город знал хорошо, а потому довез короткой дорогой.

Крепко сжимая в руке чемодан, Варнаховский выбрался из кареты и направился к дверям банка. В просторном холле, полы которого были выложены итальянским черным мрамором с белыми прожилками, его встретил улыбчивый служащий в темно-синем сюртуке и с алой бабочкой на тощей шее.

– Чем могу быть полезен?

– Мне назначена встреча с господином управляющим, – значительно сообщил Леонид.

– Как изволите доложить о вас?

– Скажите ему, что пришел господин Варнаховский.

Откланявшись, служащий скрылся за высокой дверью в середине большого зала, – именно за ней размещались служебные помещения. Леонид осмотрелся: на него взирали внимательные глаза кассира. Видно, он представлял собой презабавное зрелище, стоя с чемоданом в руке в центре полупустого широкого помещения. Всякому, кто его лицезрел, он напоминал транзитного пассажира, вот только вряд ли кто-нибудь мог предположить, что дорожный непрезентабельный чемодан до самого верха мог быть набит хрустящей наличностью. Хотя служащих банка вряд ли чем-нибудь можно было удивить – на своем веку они повидали немало!

Через две минуты в холле появился управляющий – на первый взгляд, добродушный толстяк с широкой улыбкой. Радуясь Варнаховскому, как лучшему другу, он двинулся к нему, широко раскинув руки. Однако объятие не состоялось, остановившись в шаге от него, он проговорил:

– Вы наш самый желанный клиент.

– Очень надеюсь на это.

– Все нужные документы мы уже подготовили. Осталась только небольшая формальность – пересчитать деньги.

– Вы не будете разочарованы.

– Нисколько не сомневаюсь в этом. – Показав на чемодан, толстяк спросил, продолжая сверкать безупречными зубами: – Надеюсь, у вас там не динамит?

– Что вы? Там деньги!

– Ха-ха-ха! Для нашего банка наступили хорошие времена, если деньги стали приносить чемоданами… Пройдите в мой кабинет, – показал банкир в сторону распахнутой двери.

Управляющий, кассир и Варнаховский прошли по коридору, закрывавшемуся изнутри на широкий засов огромным колесом в виде штурвала (собственно, именно отсюда и начиналось хранилище). Дальше еще одна бронированная дверь, укрепленная металлическими пластинами, запиравшаяся столь же незамысловато и надежно. Подле нее совсем небольшая, обитая черной кожей дверь, – вот здесь-то и располагался кабинет управляющего.

В конце коридора просматривалась еще одна дверь, уводившая в подвал здания: именно там располагалось главное хранилище. Леониду было известно, что, кроме металлических стен, она имеет еще несколько ступеней защиты, одна из которых – электрическая. Разряд включался в тот момент, когда трижды неверно набирался цифровой код. Его разряд обездвиживал грабителя. Оставалось лишь уложить его на носилки и отнести в полицию. Открыв дверь своим ключом, директор банка предложил:

– Прошу вас, господа.

Варнаховский с кассиром прошли в небольшой, но очень уютный кабинет. У зарешеченного окна стоял стол из красного дерева, покрытый зеленым сукном, в центре его чернильница с торчащей из нее ручкой. У самого края со стороны директорского стула – папка с разложенными на ней бумагами, на которых в две колонки ровным аккуратным почерком были написаны цифры. Захлопнув папку, банкир произнес:

– Что ж, приступим! Так сколько, вы говорите, денег в вашем чемодане?

Подняв чемодан, Леонид Варнаховский аккуратно водрузил его на стол. Щелкнув замками, открыл крышку.

– В нем два миллиона.

– Прошу вас, – повернулся управляющий к кассиру. – Пересчитайте!

Тот приблизился к столу. На безучастном, даже где-то унылом лице не отразилась ни одна живая мысль. Вид денег не привел его в восторг – подобное великолепие было для него не в диковинку, всего-то рутина, с которой приходится сталкиваться ежеминутно.

Подняв верхнюю пачку, он для чего-то поднес ее к лицу, как если бы хотел уловить исходящий запах. Губы слегка скривились. Видно, он ожидал нечто иное. Решительно оборвав тугую цветную ленточку, стягивающую деньги, он ловко принялся считать купюры. Сделавшись еще более сосредоточенным и угрюмым, перекладывал сосчитанные купюры в сторону. В данный момент для него не существовало ни управляющего банка, степенно покуривающего около небольшого окна сигару, ни Варнаховского, сидящего за столом. Наконец была сосчитана последняя пачка. Аккуратно уложенные в плотные ряды на краю стола, они терпеливо дожидались своего часа.

Разогнувшись, кассир произнес:

– Ровно два миллиона.

Управляющий расслабленно улыбнулся:

– Очень хорошая сумма. Поздравляю вас, господин Варнаховский, вы стали клиентом нашего банка. Уверен, вы останетесь довольны нашим сотрудничеством.

– Я очень на это рассчитываю.

– А теперь подпишите, пожалуйста, документы. – Управляющий пододвинул к Леониду стопку бумаг. – Нужно поставить подпись на том месте, где галочка.

Вытащив из чернильницы ручку, Варнаховский посмотрел на управляющего банка. С конца ручки на лист бумаги сорвалась клякса. Как это воспринимать? Может, как некоторое предостережение?

– Ничего страшного, – поспешно высказался управляющий, словно успел прочитать мысли клиента. – Вот вам новый листок… Мы заготавливаем еще один экземпляр на всякий случай.

– Я могу забрать, скажем… тысяч двадцать в любой момент?

– Разумеется, – охотно ответил управляющий. – А что касается годового процента вашего вклада, то правила в нашем банке такие же, как и в других. Но для особо важных клиентов, к которым принадлежите и вы, процент будет несколько повыше.

– А если мне потребуется забрать большую сумму или даже всю?.. Знаете, в наше время всякое случается.

– Этот вопрос тоже прописан в документах, – поднял управляющий одну из бумаг. – Можете взглянуть… Сумму до одного миллиона франков мы вам выдаем в течение шести часов. Если вам потребуется сумма больше одного миллиона, тогда вы должны проинформировать нас за сутки.

– Меня это устраивает, – одобрительно кивнул Варнаховский, испытывая облегчение, и широко расписался на каждом из пяти поданных листков.

– Поздравляю вас, – выдвинув ящик стола, управляющий вытащил из него серебряный портсигар с монограммой Наполеона, где между сложенными лавровыми ветками была выведена крупная буква «N». – Теперь это ваш портсигар. Мы вручаем его наиболее ценным нашим клиентам. Вы входите в их число.

– Вот как? Не ожидал. – Варнаховский взял портсигар и принялся с интересом его рассматривать. – Но почему Наполеон?

– Все очень просто… Наш банк был организован Наполеоном Бонапартом еще в 1800 году, – не без гордости ответил управляющий.

– Тогда конечно, – сказал Леонид, кладя серебряный портсигар в боковой карман сюртука, разом почувствовав, как тот провис на один бок. Вещица была тяжеловатая.

Управляющий банка проводил его до дверей. Поднимаясь на подножку кареты, Варнаховский не мог отделаться от ощущения, что тот буравит его спину неприязненным взглядом. Чувство облегчения наступило, когда карета, споро тронувшись, лихо сбежала под горку.

* * *

По широкой Английской набережной ежедневно ровно в девять часов вечера, не уступая в точности швейцарским хронометрам, прогуливалась молодая красивая пара. Мужчина был высок, представительной внешности, с короткой ухоженной бородкой, в черном сюртуке из плотной шерстяной ткани, на ногах зауженные по последней моде брюки, штиблеты на тонкой подошве, на голове матовый полуцилиндр, который он носил с особым изяществом. Крепкая ладонь сжимала дорогую трость из слоновой кости. На широкой груди орденская планка. Рядом с ним, подхватив мужчину под руку, шла статная молодая женщина в черном облегающем платье с узким поясом. На высокой прическе, собранной в большой упругий узел, сидела широкополая шляпа из итальянской соломки с синими лентами, с которой неровной волной спадала черная вуаль, закрывающая половину лица. Они о чем-то разговаривали, всякий раз мило раскланивались с многочисленными знакомыми, встречавшимися по пути. За ними аккуратно следовала карета, запряженная шестеркой вороных коней, на козлах сидел кучер, одетый под казака. После получасового променада они садились в карету и ехали обедать в роскошный ресторан «Италия», находящийся на набережной. В ресторане их встречали как самых дорогих гостей. Заказывали они всегда изысканные блюда, непременно коллекционное вино, пользующееся спросом среди ценителей, оставляли значительные чаевые, но самое главное, в общении они были весьма приятными и веселыми людьми.

На вопрос, кто они такие и откуда родом, достоверно никто ответить не мог. Одни говорили, что мужчина – американский фабрикант, решивший весело провести время со своей любовницей, другие утверждали, что он известный рэволюционер, скрывающийся в Ницце от преследования полиции. Им возражали и шепотом сообщали, что он профессиональный игрок в карты, сумевший подобным развлечением сколотить целое состояние. Но как бы то ни было, все сходились на том, что он чрезвычайно состоятелен. Молодая пара выглядела невероятно счастливой.

Красивые здания на Променад Дез Англе в стиле ар-деко выстроились вдоль всей набережной, придавая им ощущение старины. У посаженных рядком пальм стояли высокие кресла, больше напоминающие королевские троны, с которых можно было любоваться Лазурным побережьем. Девушка, видно, устав от затянувшейся прогулки, села в одно из таких глубоких кресел и закурила длинную сигарету. Мужчина стоял рядом и что-то энергично рассказывал своей спутнице, показывая на эскадру яхт, выстроившихся вдоль берега.

Не замечая обращенных на них взглядов, молодые разговаривали о чем-то своем.

За соседним столиком сидели двое русских: одному было не более двадцати пяти лет, он был энергичен и поджар; другой, с обильной сединой на висках, был невероятно тучен и хмур. Между ними на столе стояла бутылка красного вина и два высоких фужера, наполовину наполненных.

Наконец женщина поднялась и, подхватив спутника под руку, повела в сторону золоченой кареты, стоявшей за пальмами.

Проводив долгим взглядом удаляющуюся пару, седеющий мужчина произнес:

– Вчера был в казино, видел, как он играл…

Молодого мужчину больше интересовала женщина: он с откровенной пытливостью наблюдал за тем, как девушка, поддерживаемая своим спутником под тонкую руку, взошла на подножку. Мужчина расторопно вошел в карету и устроился напротив. Высунувшись в открытую дверь, он что-то сказал кучеру, продолжавшему гордо восседать на высоких козлах, и закрыл дверь. Карета мягко тронулась и вскоре потерялась за изгибом набережной. На лице молодого человека застыло мечтательное выражение: женщина была хороша!

– И как? – наконец отвел он взгляд.

– Проиграл за один присест сто тысяч франков!

– Ему не повезло, – согласился молодой франт, все еще находясь под впечатлением увиденного. Он приходил на набережную уже седьмой день подряд, с единственной целью – увидеть понравившуюся барышню.

– Не повезло… Вот только на чай крупье он оставил еще тысячу франков.

Пригубив вино, молодой человек невольно улыбнулся.

– Он щедр.

– Этого у него хватает, – согласился толстяк. – Думаю, что он русский. На такие безрассудные траты способны только они. Помнишь фабриканта Гендальфа Филиппа?

– О, да! Мы ведь прекрасно провели время в прошлом году на его яхте.

– Я тебе могу сказать, что яхты у него теперь нет – впрочем, как нет уже и половины его состояния.

– Для меня это новость, – проговорил молодой человек, посмотрев на собеседника. – Что же случилось, господин Панаев?

– Он имел неосторожность пригласить к себе на яхту этого человека.

– Думаю, в первую очередь его заинтересовала именно женщина.

– Так оно и было. Она просто прекрасна! Так вот, к концу прогулки, за игрой в покер, наш бедный Гендальф лишился не только наличности, которую взял с собой, но и своей великолепной яхты.

– Он никогда не был силен в покере.

– Да. Но тем не менее всегда садился играть. Когда-нибудь это должно было закончиться именно таким образом. С тех пор ему страшно не везет во всем. От него отвернулись сразу три любовницы и ушла жена, а коммерческие дела сделались столь скверными, что он находится на грани разорения. Чтобы как-то спасти семейный бизнес, ему нужно продать часть предприятий.

– Не позавидуешь.

– Разделяю твое мнение… Кажется, с моря потянул ветерок.

– Посвежело.

– Самое время уходить.

Мужчины поднялись и, подхватив тросточки, зашагали по набережной.

– Он сегодня тоже будет играть в казино? – спросил молодой мужчина.

– Думаю, что да; он бывает там практически каждый день.

– Интересно, а женщина с ним будет?

Седеющий мужчина внимательно посмотрел на спутника.

– Мальчик мой, уж не влюбился ли ты в нее?

– Она красивая.

– Красивых женщин много, но не все такие порочные, как эта. Уж я-то знаю, о чем говорю. Эта женщина проглотит тебя целиком и даже не поперхнется.

– Но вы не ответили на мой вопрос.

– Она всегда находится рядом с ним, будет и завтра. Почему-то он считает, что эта девица приносит ему удачу. Забавно, право, – улыбнулся старый ловелас.

– Полагаю, что ничуть, – приостановившись, проговорил молодой человек.

Седеющий мужчина с некоторым укором посмотрел на своего молодого спутника. Похоже, тот мало знал о жизни. Едко улыбнувшись, он не сказал более ни слова и зашагал далее, любуясь с высоты набережной развернувшейся панорамой.

* * *

– Господи боже мой! – услышал Леонид за спиной вскрик, когда принимал соболиное манто у Элиз Руше. – Кого я вижу! Да это же поручик Варнаховский!

Повернувшись, Леонид увидел своего старинного приятеля – графа Виктора Тучкова. Помнится, в корнетские годы они ухаживали за одной молоденькой графиней, у которой был престарелый муж, и она оказалась столь любезной, что не отказывала в ласках ни ему, ни Тучкову. Так что в какой-то степени их можно было назвать чем-то вроде родственников. За те последние три месяца, что они не виделись, Виктор значительно обрюзг, но смотрел столь же озорно и весело, как и во времена гусарской юности.

Варнаховский изобразил на лице нечто напоминающее любезность. Уж кого он не ожидал встретить в дорогом ресторане, так это Тучкова, у которого в кармане никогда не было больше пятиалтынной монеты.

– Какими судьбами ты здесь? – спросил Леонид, старательно пряча сухость.

– Ты не поверишь, я женился!

– И кому же так повезло?

– Французской графине, ха-ха! – задорно ответил Тучков.

– Действительно, повезло. Поздравляю!

– Но я уже успел развестись, – на лице беспечного Тучкова не было и тени сожаления. – Здесь во Франции столько соблазнов… Проиграл в рулетку родовое имение и состояние своей жены. И как следствие – развод!

– Ну, прямо не знаю, что и сказать тебе, приятель. Может, посочувствовать?

Варнаховский весело рассмеялся. Его приятель совершенно не изменился, жил столь же бесшабашно, как и во времена безумного гусарства.

– Не стоит! Я уже свыкся.

– Вижу, ты не бедствуешь. Не каждый миллионщик может похвастаться тем, что обедает в таком шикарном ресторане, – произнес Леонид. – Ты, видно, получил немалое наследство.

Встреча со старинным другом начинала утомлять, наверняка через минуту попросит денег. Самое время раскланяться и отойти к заказанному столику. Подхватив Элиз под руку, он повел ее в сторону освещенного зала, из которого навстречу гостям уже выскочил предупредительный метрдотель.

– Вовсе нет, просто всякий раз находится добрая душа, которая хочет угостить меня в этом ресторане.

Варнаховский кисловато улыбнулся.

– Мы заказали у окна, – сказал он подошедшему метрдотелю.

– Прошу вас, господа. Столик уже ждет. Очень надеюсь, что вам там будет удобно.

Сдержанно кивнув, Леонид направился к указанному столику под раскидистой пальмой.

Он не спешил приглашать старинного друга за свой стол. Обычно это заканчивается одним и тем же: наверняка с кем-то повздорит и вызовет того на дуэль, а ему самому предстоит роль секунданта. Правда, возможен второй вариант – начнет энергично ухаживать за Элиз. Что тоже не входило в планы Варнаховского.

Отодвинув стул, Леонид бережно усадил Элиз.

– Вот как? И кто же будет на этот раз?

– А вот посмотри туда, – кивнул Тучков в сторону сцены, подле которой стояло несколько столиков, за одним из них сидела молодая женщина, не более двадцати пяти лет, в черном вечернем искрящемся платье.

– И что?

– На сегодняшний день она мой ангел-хранитель.

– Кто же она?

– Дочь главного редактора журнала «Французские огни». Занимается тем, что помогает своему папеньке в написании разного рода очерков и фельетонов.

– А какая твоя роль во всем этом?

– А я забавляю ее разного рода историями из собственной жизни. Кстати, я ей рассказал о тебе, и она просто мечтает познакомиться с тобой. Все-таки ты у нас петербургская знаменитость! Так отрекомендовать?

Варнаховский невольно нахмурился. Устроившись напротив Элиз, он сдержанно произнес:

– Как-нибудь в следующий раз.

– Но почему?

– Мне бы не хотелось сейчас портить аппетит.

Не обращая внимания на протесты приятеля, Тучков уже кричал через весь зал:

– Мадлен! Милая! Здесь тот самый поручик Варнаховский, о котором я тебе столько рассказывал!

Женщина, взмахнув руками, выпорхнула из-за стола, как перепуганная галка, и направилась через зал, ища взором место для приземления.

– Неужели вы тот самый Варнаховский? – Ее узкие ладони от неподдельного восторга сложились у самого подбородка. – Вы даже не представляете, как я рада с вами познакомиться, я столько о вас слышала…

– Представляю, – вздохнул Леонид.

– Самого хорошего!

Барышня явно была расположена на долгий разговор и намеревалась устроиться на одном из свободных стульев. Но не выпроваживать же ее с помощью швейцара! Это было бы просто неделикатно.

Кисловато улыбнувшись, Варнаховский указал на свободный стул рядом с собой.

– Прошу вас, мадемуазель, присаживайтесь. Надеюсь, вам будет здесь очень удобно.

Барышня тотчас опустилась рядом. Тучков на правах старинного друга устроился с противоположной стороны. Оставалось смириться с тем, что предстоящий ужин будет безнадежно испорчен. А ведь они с Элиз намеревались поужинать вдвоем.

Подкрался смазливый прилизанный гарсон.

– Что желаете, господа?

– Вот что, голубчик, принеси нам для начала по салатику из крабов и какого-нибудь хорошего вина, – заказал Варнаховский.

– А мне кусок мяса, – пожелал Тучков.

– Вас устроит говяжий язык? – спросил гарсон. – Он отмачивается в вине и подается с фруктами.

– То, что надо!

Через минуту заказ был исполнен. Расставив на столе тарелки, гарсон немедленно удалился.

– А правда, что вы были адъютантом великого князя Николая Константиновича? – спросила Мадлен.

– Правда.

– Говорят, император выслал великого князя из Санкт-Петербурга.

– Я давно не был в России, а потому ничего об этом не знаю, – пожал плечами Варнаховский. Нарастающее раздражение он заел крабовым салатом. – Если это так, то мне очень жаль.

– Сначала его отправили в Крым, а потом в Оренбург. Его признали умалишенным, и сейчас он находится там на излечении. А правда, что он сошел с ума из-за одной танцовщицы? Говорят, он был очень в нее влюблен. Вы случайно не знаете, кто она такая?

Элиз Руше, ковырнув вилкой салат, уткнула глаза в тарелку.

– Понятия не имею. Великий князь всегда пользовался у женщин большим успехом. Не исключено, что в одну из своих женщин он все-таки влюбился.

– А правда, что великий князь вовсе не сумасшедший, а пострадал за свои убеждения?

Молодая женщина начинала его забавлять. Подобная напористость встречается только у профессиональных репортеров. С такой хваткой ее ожидает большое будущее.

– Разумеется, мадмуазель, – посмотрел Леонид на женщину.

Теперь, на расстоянии вытянутой руки, он видел, что она весьма недурна. Крупные карие глаза делали ее слегка наивной, и на собеседника она смотрела с интересом, какой можно наблюдать разве что у малолетних детей. При этом длинные ресницы напоминали бабочек, порхающих над цветком. У Тучкова всегда был недурной вкус. Надо полагать, в Мадлен его привлекло не только батюшкино состояние, но и ее миленький курносый носик. Единственное, что ее портило, так это крупный рот с толстыми ярко-накрашенными губами. Варнаховский перевел взгляд на Тучкова, всецело увлеченного куском мяса.

– Великий князь был рэволюционером, – стараясь спрятать насмешку, проговорил поручик.

– Что вы говорите! – Глаза Мадлен вспыхнули профессиональным интересом, она всплеснула руками, отчего вновь напомнила сварливую галку, намеревавшуюся спорхнуть со своего места. – Рэволюционер? Как романтично!

– Именно так, дорогая мадемуазель, – с самым серьезным видом продолжал Леонид, внутренне потешаясь. – Он давал «народовольцам» огромные деньги на осуществление в России революции.

– Зачем ему это было нужно?

– Именно таким образом он боролся с царским террором.

– Боже мой! – восторженно воскликнула женщина. Крупные глаза от возбуждения засверкали. – Наверняка среди рэволюционеров у него имеются друзья.

Умело работая ножом и вилкой, Варнаховский поглощал крохотные кусочки мидий. И неожиданно поймал себя на том, что получает большое удовольствие не только от качественно приготовленной пищи, но и от общения с восторженной женщиной. Интересно, а в более интимной ситуации она столь же восторженна?

– Разумеется! Только в любовницах у него было несколько рэволюционерок. А «народоволец» Желябов – в России он является идейным вдохновителем движения – был его лучшим другом. Не удивлюсь, если «народовольцы» попытаются отбить великого князя у царского караула.

Леонид украдкой посмотрел на Элиз, едва сдерживающую приступы хохота.

– Вы такой занимательный собеседник, – проговорила Мадлен. – Надеюсь как-нибудь повстречаться с вами еще раз. Не будем вам мешать. Поговорим как-нибудь в другой раз.

– Леонид, давай как-нибудь встретимся, поговорим. Все-таки нам есть что вспомнить. Как мне тебя найти? – спросил Тучков, утирая рот салфеткой.

Варнаховский улыбнулся:

– Тебе это не составит большого труда. Достаточно поднять голову и посмотреть на вершину горы. Там у меня вилла.

– Это которая?

– Та, что с колоннами.

– Эко ты куда забрался, – не без восторга проговорил Тучков. – В этой вилле когда-то проживал индийский паша.

– А чем же индийский паша лучше русского офицера?

– Тоже верно, – согласился Тучков, отходя от стола.

Подозвав к себе официанта, стоявшего в стороне, Леонид распорядился:

– Вот что, милейший, принеси мне «Шато Латур» 1861 года.

– О! У вас хороший вкус, месье, этот год был особенно урожайным.

Появившись с подносом, на котором стояли бутылка вина, укрытая полотенцем, и два высоких бокала, он произнес:

– Это наше лучшее вино. Надеюсь, оно доставит вам подлинное удовольствие.

Откупорив бутылку, он аккуратно, стараясь не обронить ни одной капли, разлил вино по фужерам, произнес: «Приятного вам вечера» и, слащаво улыбнувшись, устремился встречать очередных клиентов.

Подняв фужер за высокую ножку, Варнаховский вдохнул тонкий аромат вина.

– За что мы пьем?

– Кажется, наше инкогнито раскрыто. Предлагаю выпить за то, чтобы Лазурное побережье не стало для нас чужбиной.

– Замечательный тост.

Бокалы встретились, издав тонкий звенящий звук.

– А вино и вправду чудесное, – слегка пригубив, сказала девушка.

– Знаешь, Элиз, – оживился Леонид, – а что если нам организовать в нашем новом доме ужин и позвать всех соседей и всю русскую общину, проживающую в городе?

– Милый, это прекрасная идея.

Глава 19

Герой дня

Прежде чем выпить чашку утреннего кофе, Варнаховский обычно просматривал почту. Не изменил он привычкам и на этот раз. Горничная обычно забирала почту и складывала ее на тахте аккуратной кучкой.

Сегодняшний день был особенным. Вчера для русской общины на своей вилле он устроил грандиозный ужин, на котором была икра, рябчики и огромные стерляди, выписанные накануне из России. Так что без ложной скромности можно было сказать, что вечер удался.

Разместившись в глубоком мягком кресле, Леонид открыл газету, лежавшую сверху – «Новости Ниццы», в которой во всех подробностях сообщалось о том, что на ужине у русского «боярина» Варнаховского и его очаровательной супруги Элен побывало около трехсот гостей, среди которых были замечены мэр города месье Филипп Корбюзье со своей прелестной женой, а также заместитель министра иностранных дел господин Жак-Клод Капэ. По окончании ужина был произведен фейерверк, осветивший огнем весь город.

В еженедельнике «Ривьера» подробно рассказывалось о том, сколько было подано блюд и в каком количестве, а фотограф, находившийся среди приглашенных, сделал несколько впечатляющих снимков крупным планом гостей, поедавших ложками осетровую икру.

В еженедельнике «Французские огни», пользовавшемся в Ницце особой популярностью, прошедшему торжеству был отведен целый разворот. На больших фотографиях, занимавших всю полосу, были напечатаны снимки огромной виллы, в которой обосновался «боярин Варнаховский». Трое слуг со счастливыми лицами держали в руках огромную толстую стерлядь, хвост которой свешивался до самого пола. В точности такая же рыбина находилась на длинном столе, подле которого стояли изумленные гости. В еженедельнике отмечалось, что ни одна дама не ушла без подарков, приготовленных хозяином дома. Некоторые получили золотые кулоны, другим достались порт-бонеры, третьим перепали браслеты с драгоценными камнями, а очаровательная супруга хозяина приняла в дар шикарное бриллиантовое колье.

Настроение заметно поднялось. Прошедшее новоселье стало заметным событием последних дней, так что без всякой натяжки можно было сказать, что праздник удался на славу!

Перевернув очередную страницу, он увидел небольшой текст, выведенный жирным шрифтом, название которого гласило:

Знаменитый русский аферист в Ницце

А ниже, немного меньшими буквами, помещался текст:

«Около месяца назад в Ниццу прибыл знаменитый международный аферист Леонид Назарович Варнаховский. В России он прославился тем, что участвовал в краже иконы, принадлежавшей великой княгине Александре Иосифовне. Варварским образом собственноручно он выломал из оклада бриллианты и заложил их ростовщику на сумму более чем полмиллиона рублей. Прибыв в Ниццу, он был приглашен на яхту одним богатым американцем французского происхождения, который в конце двухдневного путешествия остался без денег и без яхты. Расчетливый русский мошенник высадил обыгранного американца на необитаемый остров, где, надо полагать, тот пребывает и по настоящее время. Аферист Варнаховский был адъютантом великого князя Николая Константиновича, который за свои связи с русскими рэволюционерами был выслан из Санкт-Петербурга. В настоящее время великий князь находится под арестом российской жандармерии в городе Оренбург.

Репортер Мадлен Капетинг».

– Проклятье! – невольно выругался Варнаховский, отшвырнув газету.

– Милый, ты не в настроении? – подошла со спины Элиз. Тонкие женские руки легли на его плечи.

– Ты посмотри, что здесь написано.

Расправив скомканную газету, девушка быстро прочитала текст. Ее брови гневно изогнулись.

– Господи, это что же такое получается? Как это возможно?

– Если бы это написал мужчина, я вызвал бы его на дуэль, но что делать с женщиной? Боюсь, в ближайшее время у нас могут возникнуть серьезные неприятности. – Поднявшись с кресла, Леонид подошел к окну и отодвинул занавески, впустив в комнату прохладный воздух.

Из окон второго этажа открывался великолепный вид на Английский бульвар и небольшую пальмовую рощицу, широким языком сбегавшую к самому урезу воды. Море, так радовавшее его в обычные дни, сейчас показалось ему на редкость унылым. Через прутья высокого забора с фотоаппаратами на треногах заняли позицию несколько репортеров. Еще столько же в нетерпеливом ожидании прохаживались подле. Неожиданно в глаза ударила магниевая вспышка, на мгновение ослепив.

Попридержав занавеску, Варнаховский произнес, не скрывая иронии:

– Кажется, я становлюсь знаменитым.

* * *

Ознакомившись с зарубежной прессой, Уваров аккуратно сложил ее на стол.

– Значит, Варнаховский объявился в Ницце?

– Именно так, ваше сиятельство, – охотно ответил Кирилл Бобровин. – За это время он успел обзавестись виллой и, судя по всему, крепко обосновался на юге Франции.

– Вижу, он неплохо устроился… Кажется, в Европе у нас резидент князь Курагин?

– Именно так, ваше сиятельство.

– Вот и прекрасно! Пусть встретит Раевского как полагается, а уж тот придумает на месте, как лучше устранить Варнаховского.

– Откровенное убийство или инсценировать его под несчастный случай?

– Никаких устрашающих акций! Пусть устранение напоминает несчастный случай… или что-нибудь похожее.

– Сегодня же отправлю телеграфом шифровку князю Курагину, ваше сиятельство.

– Надеюсь, в этот раз никаких осечек не случится и наша следующая встреча состоится, когда Варнаховский будет устранен!

* * *

Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга Филимонов невольно хмыкнул – ожидания оправдались сполна. Варнаховский не мог не объявиться, он не из той породы людей, что, спрятавшись по щелям, будут спокойно доживать свой век. Его неуемная и бурная натура должна была найти свой выход. Более всего подходит Европа, позволявшая жить бесконтрольно и пользоваться всеми благами, что представляет цивилизованное общество.

Филимонов понял, что просчитал поручика верно, когда секретарь положил на его стол французский еженедельник «Французские огни», где в красную рамочку была обведена заметка об известном мошеннике и аферисте Леониде Варнаховском. Где же ему еще наличествовать, как не на Лазурном побережье?

Самое интересное, что Владимир Гаврилович сам не единожды бывал в Ницце и даже был знаком с начальником сыскной полиции города и прокурором. Как-то во время товарищеского ужина прокурор предложил обращаться к нему в случае необходимости. И, кажется, такой момент наступил.

Взяв листок бумаги, Филимонов быстро написал письмо прокурору республики.

«Уважаемый господин Жанвийон, пишет Вам начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга г. Филимонов. Надеюсь, вы не забыли нашего совместного ужина у товарища министра, куда я был приглашен по случаю. Хочу Вам сообщить, что в городе Ницце проживает бывший поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Леонид Назарович Варнаховский, обвиняемый в Российской империи в тяжких преступлениях, а именно: в краже иконы Божией Матери у великой княгини Александры Иосифовны и в мошеннических действиях по продаже Зимнего дворца уроженцу Америки бизнесмену Генриху Моргану. Согласно международному соглашению между нашими странами о выдаче преступников просим Вас задержать г. Варнаховского и выдать его российским представителям правопорядка.

Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга, действительный статский советник Владимир Филимонов».

Размашисто расписавшись, Владимир Гаврилович поставил печать. Затем несколько раз тряхнул бумагой, высушивая чернила, и положил ее в конверт.

– Дежурный! – громко позвал он. И когда в дверях предстал полицейский, высоченный, будто коломенская верста, протянул депешу. – Отнеси это товарищу прокурора. Пусть наложит свою резолюцию.

– Слушаюсь, – развернулся детина.

– Не торопись. Потом отнесешь в курьерскую службу, пусть отправят специальным предписанием. Адрес здесь указан. Ну, чего стоишь? Топай!

– Слушаюсь, – и полицейский бодро зашагал к двери.

* * *

– Господи, это сущее наказание! Куда бы мы ни пошли, за нами топают какие-то непонятные люди… Что им всем от нас надо? Мы же ничего не делали.

– Я полностью с тобой согласен, дорогая, – сказал Варнаховский, – но, видно, все эти журналисты считают иначе.

– Мне так не хватает нашей ежедневной прогулки по Английской набережной… – В глазах любимой читалось отчаяние.

– Все уладится, Элиз, уверяю тебя. А хочешь, поедем в Монте-Карло? Развеемся. Сыграем в рулетку, ты ведь такая азартная.

В глазах Элиз Руше вспыхнули бесовские огоньки.

– Ты говоришь серьезно?

– Дорогая, разве я когда-нибудь разыгрывал тебя?

– Нет… Но все эти люди… – пожала плечами Элиз.

– Ты забываешь о наших рысаках. За нами не сумеет угнаться ни один безумец!

– Ты умеешь уговаривать.

– Разумеется. Если бы я этого не умел, то ты сейчас осталась бы с великим князем и наверняка поехала бы с ним в ссылку в Оренбург.

– Перестань! – нахмурилась Элиз. – Ты не о том говоришь.

– Извини, дорогая, я пошутил. Так мы едем?

– Выезжаем! Немедленно!

– Я предлагаю поехать морем.

– Каким образом?

– Ты забываешь, милая, у нас есть яхта. Так чего же мы будем лишать себя удовольствия?

* * *

Небольшой ресторан, рассчитанный на два десятка посетителей, был весьма удобен. С него открывался красивый вид на бульвар, где с зонтиками в руках прохаживались молодые женщины. Некоторые из них были весьма прелестны. С другой стороны от бульвара возвышалась гора, застроенная роскошными зданиями, а на самой вершине стояла большая вилла, выкрашенная в белый цвет.

Раевский отхлебнул горячего шоколада и посмотрел на смуглого итальянца со шрамом на левой щеке (видно, от сабельного удара), севшего напротив. Вытащив из кармана надвое разорванную карту, тот положил ее перед князем Раевским. Это был бубновый валет. Не сказав ни слова, Василий достал из нагрудного кармана сюртука вторую половинку карты и приложил ее к первой. Обе половины совпали в точности. Итальянец одобрительно кивнул.

– Вы из союза «Братство меча»?

– Да.

– Мне нужно убрать одного человека.

– Кто он? – спросил итальянец по-деловому.

– Он проживает в той белой вилле, – кивнул князь Раевский на вершину горы.

Человек со шрамом сдержанно улыбнулся.

– Кажется, я знаю, о ком вы говорите. Сейчас о нем много пишут. Весьма интересная личность! Жаль, что он не состоит в союзе «Братство меча».

– Возможно, – сухо сказал Раевский, настраивая собеседника на деловой лад.

– Срок исполнения?

– Чем раньше, тем лучше.

– Как вы предполагаете его убрать?

– Устранение должно сойти за случайность. Во всяком случае, смерть Варнаховского не должна вызвать подозрения у полиции.

– Я вас понял.

– Можно узнать, что вы предпримете?

– Пока сказать сложно. Но среди репортеров будет наш человек, который станет следить за каждым его шагом. Мы будем знать о всех его передвижениях, и организуем устранение при первой же представившейся возможности. Вероятно, это будет экспромт… правда, тщательно подготовленный.

– Вы творческий человек.

– Не без того.

– А если все-таки не получится?

– Мы будем преследовать его до тех пор, пока он не ляжет в могилу.

– Что ж, такой ответ меня устраивает. – Приподняв газету, князь открыл пачку денег, лежавшую на столе, и подтолкнул ее в сторону итальянца. – Это ваш задаток, как только заказ будет исполнен, получите в три раза больше. Надеюсь, вас устраивает эта сумма?

– Вполне, – широко улыбнулся собеседник.

Взяв пачку денег, он небрежно сунул ее в карман и, сухо попрощавшись, поднялся из-за стола. Допив горячий шоколад, Раевский вышел следом.

* * *

Переодевшись в дорожный костюм и собрав два чемодана одежды, Варнаховский лично отнес их в экипаж, стоявший во дворе дома. Элиз заставила немного подождать себя: даже отправляясь на пятнадцатиминутную прогулку, она готовилась так, как если бы выезжала на недельное турне, а потому следовало набраться терпения. Но когда барышня наконец вышла из дома, Леонид не сумел сдержать восхищения. В этот раз Элиз надела приталенный жакет до бедер, удлиненный спереди и приподнятый сзади над турнюром. По вороту и по подолу жакет был отделан мехом. Юбка собрана в складки. Красивую головку венчала изящная шляпка, а удлиненные запястья были спрятаны в замшевые перчатки.

Крутанувшись, Элиз кокетливо спросила:

– Как тебе мой наряд?

– Ты божественна даже в дорожном костюме, – искренне ответил Варнаховский. – Садимся в карету, пока репортеры нас не заприметили.

Подсадив девушку в карету, он устроился рядом. Бородатый возница проворно взобрался на козлы. Садовник широко распахнул ворота, и лошади, ощутив на спинах тяжесть плети, понесли экипаж по узким улочкам города.

Репортеры запоздало кинулись в сторону отъезжающей кареты. Повезло лишь одному: молодому человеку в сатиновом жилете, который щелкнул фотоаппаратом в тот момент, когда Варнаховский выглянул в окно, запечатлев его счастливую улыбку. Надо полагать, она украсит воскресный номер еженедельника.

* * *

Морское путешествие до Монте-Карло не показалось обременительным. Во всяком случае, на яхте было все, чтобы поднять настроение: к услугам хозяев и гостей был отменный бар с коллекцией лучших вин Европы и широкая двуспальная кровать, где можно было приятно провести вдвоем время под одним широким одеялом. Так что незадачливый американец понимал толк не только в вине.

Капитан достался Варнаховскому вместе с яхтой, против чего совершенно не возражал. И за те несколько недель, что они провели вместе, он даже успел привязаться к своему новому хозяину.

Капитан подошел к Леониду, стоявшему у борта, и негромко сообщил:

– Сэр, через час мы подойдем к Монте-Карло.

– Хорошо, братец, – похвалил Варнаховский, уже вжившись в роль хозяина яхты. – Тебе приходилось бывать в Монте-Карло?

– Да. Прежний хозяин любил сюда наведываться.

– И по какой-такой нужде?

– Он любил играть в казино, сэр.

– Я его понимаю, – кивнул Леонид, поглядывая на приближающийся берег.

Где-то под скалой, опасно ощетинившейся острыми углами, размещалось одно из самых старых и респектабельных казино Европы «Grand Casino». Из каюты, слегка растрепанная, что, впрочем, совершенно ее не портило, вышла Элиз. Встав рядом, она доверчиво прижалась к плечу Варнаховского.

– Господи, как же здесь хорошо!

Леонид почувствовал исходившее от девушки тепло.

– Все, что я делаю, Элиз, я делаю для тебя.

– Я это знаю.

– Хочу, чтобы тебе всегда было хорошо и чтобы ты никогда во мне не разочаровалась.

Вскоре яхта подошла к берегу. О белый камень разбивались наступающие волны, отбрасывая во все стороны мириады брызг. Полукруглая гавань вмещала несколько сотен лодок, растянувшихся вдоль берега, и три десятка яхт, стоявших в отдалении, среди которых были весьма впечатляющие. На пирсе со спущенными парусами стоял российский фрегат «Петр Великий», на борту которого несли вахту четверо матросов. Надо полагать, в Монте-Карло корабль прибыл с официальным визитом.

Два дюжих и очень расторопных матроса спустили на лебедке трап.

– Когда вас ждать, сэр? – спросил капитан.

– Мы заночуем в гостинице. Впрочем, если наши планы изменятся, я дам вам знать. Будьте готовы.

– Слушаюсь, сэр!

Варнаховский, как бы пробуя трап на прочность, ступил первым. Сбитые доски под его ногами слегка колыхнулись.

– Прошу, дорогая, – выставил он вперед руки. Не без опаски проделав несколько шагов, Элиз оказалась в объятиях Леонида. – Ты самая прекрасная ноша, которую мне когда-либо приходилось держать в руках, – признал он.

На узкой булыжной пристани, выстроившись в нестройный ряд, стояли повозки с открытым верхом. Немного в стороне – видно, для пассажиров, имевших более тугой кошелек – дожидались кареты, запряженные четверкой рысаков. Один из извозчиков, угадав в молодой паре богатых клиентов, тронув поводья, приблизился:

– Господа, куда прикажете?

– Вот что, голубчик, отвези нас в «Большое Казино». Если домчишь быстро, получишь десять франков сверху!

– Месье, считайте, вы уже приехали, – пообещал извозчик, распахивая перед важными господами карету.

Монте-Карло уже накрыл вечер. Фонари, стоявшие вдоль дорог, вспыхивали один за другим. Особенно великолепны были виллы наверху, подсвеченные многими огнями, – они напоминали корабли, стоящие на якоре, где темными волнами выглядели густые леса, разросшиеся на склонах.

«Большое Казино» – внушительное четырехэтажное здание, напоминающее дворец эпохи Ренессанса, было освещено многими огнями, заливая своим светом как отели, стоявшие вблизи, так и уютный сад перед входом, засаженный пальмами и кипарисами.

Получив за быструю езду обещанные премиальные, извозчик поклонился:

– Вы очень щедры, месье; надеюсь, вам будет сопутствовать удача. А если не будет, – улыбнувшись неожиданно широко, продолжил: – и вы продуетесь до исподнего, то обещаю подвести вас бесплатно.

– Спасибо, голубчик, – отозвался Варнаховский.

Элиз, поправив шляпку, подхватила его под руку, и они уверенной походкой завсегдатаев казино зашагали по широкой мраморной лестнице прямо в распахнувшиеся разом двери.

В огромном зале на первом этаже стояло несколько столов: у стены играли в покер, а столы для европейской рулетки стояли посередине. Варнаховский с Элиз направились туда, где как раз принимались ставки.

Крупье, худой и щеголеватый молодой человек в черной жилетке и с красной бабочкой на длинной тощей шее, глянув на обступивших игроков, громким голосом произнес:

– Делайте ставки, господа!

Игровой стол, расчерченный на красные и черные поля, притягивал взгляд. Зеро был зеленого цвета и отстоял немного в сторонке.

– На какую цифру мне поставить? – с надеждой спросила Элиз, посмотрев на Леонида.

Азарт и возбуждение девушки передались и ему. Хмыкнув, он невольно подумал: «Не иначе, как в предвкушении большого выигрыша».

– Ставь на цифру «двадцать», – посоветовал Варнаховский.

Согласившись, Элиз поставила фишки в центр поля.

Крупье, крутанул рулетку. Выигрыш выпал на цифру «девятнадцать».

– Какая жалость, я проиграла! – в отчаянии воскликнула девушка, как если бы оставила на кону целое состояние.

– Детка, тебе не стоит так волноваться, – улыбнулся Леонид. – Я бы советовал тебе поставить на тот же самый номер. Уверен, что тебе повезет.

– И сколько же мне назначить?

– Поставь золотой.

– Боже, ты просто расточительный!

– Для тебя мне ничего не жалко.

После того как ставки были сделаны, крупье крутанул барабан. Стрелка остановилась на цифре «двадцать».

– Я выиграла! – в восторге произнесла девушка.

– Ну, вот видишь, милая, тебе везет не только в любви, но и в азартные игры. Я всегда знал, что ты приносишь мне удачу. Чего же ты медлишь, забирай свой выигрыш.

– Прошу прощения, мадам, – произнес стоявший рядом итальянец со шрамом на правой щеке, – но вы ошиблись.

Скупо улыбнувшись, он уверенно сгреб фишки.

– Это что еще за наглость? – шагнул вперед Варнаховский, чувствуя, как грудную клетку распирает гнев. – Это по какому такому праву?!

Аккуратно уложив фишки в карманы, итальянец едко скривился:

– А вы, собственно, кто такой, любезнейший?

– Вас, видно, не учили правилам хорошего тона, – подавляя в себе ярость, проговорил Леонид. – Придется преподать вам короткий урок.

Размахнувшись, он отвесил итальянцу оплеуху по щеке, тотчас налившейся краской.

– Пошел вон, милейший! Надеюсь вас больше здесь не увидеть.

– Ах, вон вы как! – шипя от ярости, проговорил итальянец.

Сунув руку в карман, он вытащил револьвер. Поручику вдруг подумалось, что никогда прежде он не видел оружие столь близко от своего лица. Из черного, показавшегося в этот момент необычайно огромным ствола потянуло нестерпимой кислятиной. Смерть заглянула в его зрачки, пытаясь отыскать страх. «Не дождешься, проклятущая!» – скрипнул зубами Варнаховский.

Не то в последний момент рука итальянца дрогнула, не то он сам чуток отстранился в сторону, но выпущенная пуля лишь горячим дыханием обожгла кожу у самой шеи и со зловещим шлепком воткнулась в противоположную стену, вырвав огромный кусок штукатурки. Помещение тотчас наполнилось пороховой гарью, игроки, стоявшие рядом, бросились врассыпную. Раздался женский визг, заложивший уши. Второй и третий выстрелы, прозвучавшие один за другим, прошли в опасной близости от самой головы, раскрошив в щепы дверной косяк.

– Я убью этого наглеца! – орал итальянец, потрясая пистолетом.

– Остановите его! – закричал кто-то отчаянно за спиной.

Подскочивший швейцар толкнул итальянца под локоть, и выбитый пистолет, ударившись о ножку стола, отскочил к самому окну.

На обезоруженного итальянца тотчас налетели подоспевшие швейцары. Заломив ему руки за спину, они вжали его лицом в пол, разбив губу. Продолжая отчаянно сопротивляться, бузотер что-то кричал, пока кто-то огромный и с широкой грудью, как у борца, не заставил его умолкнуть, крепко тряхнув за шиворот.

Итальянца поставили на ноги. С разбитой губы на белоснежную рубашку стекала кровь, карие глаза наполнились злобой.

– Мы еще с вами встретимся, – прошептал итальянец.

– Нисколько не сомневаюсь в этом, – хмыкнул Варнаховский. – Не знаю вашего имени, любезный… Но вы бы уж примочки поставили, а то всю физиономию раздует.

Скандалиста увели.

Подошел управляющий, тот самый с широкой грудью. Наверняка преуспел в занятии французской борьбой.

– Месье, приношу вам свои извинения за случившееся. Прежде в нашем заведении подобного не наблюдалось. Этот господин непременно будет наказан.

– Кто он?

– Граф Перуцци, иногда он заходит в наше казино.

– Куда вы его увели?

– В контору. Мы проведем тщательное расследование произошедшего инцидента, а потом передадим скандалиста жандармам. А уж они проводят его до границы с Италией. Отныне для него наше казино будет закрыто!

– Приятно слышать. Но неужели вы думаете, что можете отделаться невразумительными извинениями? – нахмурился Варнаховский.

– Чего же вы хотите?

– Моя дама сейчас пребывает в шоковом состоянии. Ведь как-то вы должны компенсировать наши душевные затраты.

Управляющий на мгновение задумался, после чего спросил:

– Как долго вы намерены пробыть в Монте-Карло?

– Полагаю, неделю.

– Прекрасно! В вашем распоряжении номер в нашей гостинице. А еще вы получите бонус в пятьсот франков ежедневно.

– Если вы так настаиваете…

– Мы настаиваем! Позвольте узнать ваши фамилии?

– Супруги Варнаховские.

Вытащив блокнот, управляющий чиркнул несколько слов.

– Номер ждет вас. Сейчас я отправлю посыльного.

– Насколько он хорош? – продолжал хмуриться Леонид.

– Это лучший номер в нашей гостинице. Особенно хороша спальня с большой кроватью.

– Хм… Надеюсь, так оно и будет в действительности.

– Приятного вам отдыха, господа.

Поклонившись, управляющий удалился.

– Видишь, в казино работают весьма приятные люди. Они не только поселят нас в шикарной гостинице, но еще и дадут нам денег на игру. Где же можно такое увидеть?

Элиз Руше выглядела взволнованной.

– Боже мой, Леонид, о чем ты говоришь? Тебя же могли убить! У меня нет никакого желания играть… Во всяком случае, не сегодня…

– Впереди у нас целая неделя. Так что у нас будет достаточно времени, чтобы пустить казино по ветру.

– Ты слишком самоуверен. Прежде этого не удавалось никому.

– Пойдем в номер. Мне не терпится испытать нашу кровать. Так ли она хороша, как о ней сказал управляющий.

Отель располагался по соседству – всего-то пересечь ухоженный сад. Перед высокой стеклянной дверью стоял гладко выбритый швейцар в синей ливрее и с золотыми пуговицами. Широко распахнув дверь перед посетителями, он привычно заулыбался. Невольно возникло впечатление, что для него не было большего счастья, чем встречать клиентов гостиницы. В холле, одетый в черный фрак, их встретил молодой человек лет двадцати пяти.

– Управляющий казино сказал, что для нас забронирован номер.

– Супруги Варнаховские?

– Они самые, – кивнул Леонид.

– Пожалуйста, возьмите, ваш номер на втором этаже, – протянул молодой человек ключ с номерком. – Очень надеемся, что вам у нас понравится.

– Мы тоже на это рассчитываем.

– Знаете, то, что здесь с вами произошло, это просто омерзительно! Поверьте мне, у нас никогда подобного не случалось. Мне очень жаль! Надеюсь, что проживание в отеле как-то сгладит ваши впечатления о нашем гостеприимном казино.

– Я тоже на это надеюсь, – сказал Варнаховский, поднимаясь по широкой мраморной лестнице.

Рядом, прижавшись к его плечу, шла Элиз. Выглядела она совершенно покорно, что нравилось ему невероятно.

Прошли в номер, состоявший из трех смежных комнат, одна из которых была спальной. Кровать была спрятана под широким красным балдахином с кистями. В изголовье кровати пирамидой сложены два ряда подушек. Надо полагать, для разного рода увеселительных упражнений.

Через большие высокие окна в комнату проникал лунный сумрак, окрашивая в серебро паркетный пол.

– Кажется, я очень устала, – присела на краешек кровати Элиз. Протянув обе руки, девушка негромко проговорила: – Подойди ко мне, я соскучилась по твоему теплу.

Шагнув, Варнаховский коснулся ее колена, показавшегося ему необычайно горячим.

– Элиз, – прошептал он, мягко положив ладони на ее плечи, – родная, я сделаю все, чтобы ты была счастливой.

– Я это знаю, – прикрыла глаза Элиз.

Неожиданно в дверь негромко постучали.

– А это еще кто? – нахмурился Варнаховский.

– Давай не будем открывать. Мы заняты.

– Не возражаю, – впился он в губы девушки.

Стук повторился. На этот раз он прозвучал несколько громче, надо полагать, от назойливых посетителей не отделаться.

– Они будут стучаться, пока мы им не откроем, – предположила Элиз, слегка отстранившись.

– Пойду, взгляну на этого наглеца, – решительно поднялся Леонид и быстрым шагом направился к двери.

Отомкнув замок, он увидел на пороге коридорного, выглядевшего крайне сконфуженно.

– Послушайте, – едва скрывая накатывающую ярость, заговорил Варнаховский, – я уже принял от вас извинения и думал, что на этом все закончится. Что вам сейчас от меня нужно?

– Извините, месье, – еще более смутившись, ответил коридорный, – но я к вам совершенно по другому поводу. Дело в том, что двое молодых господ попросили передать вам свои визитки, они желают встретиться с вами. Возьмите, месье.

Леонид был слегка озадачен. В Монте-Карло он прибыл впервые, знакомствами не был обременен. Тогда что же это за господа? Весьма интересно!

Варнаховский взял визитки. Первая принадлежала графу Скиапарелли, а вторая – князю Джакометти.

– Эти господа не сказали, что им угодно? – еще более удивившись, спросил он.

– Они сказали, что дело частное и все передадут при личной встрече с вами.

Обернувшись, Леонид увидел, что из комнаты вышла Элиз. Ее лицо было встревоженным.

– Где они находятся?

– Внизу, месье.

– Что ж, пускай проходят. Я их жду.

Коридорный тотчас удалился, мелко постукивая каблуками по широкому коридору.

– Ты знаешь этих господ? – подошла Элиз.

– До сегодняшнего дня об их существовании даже не подозревал.

– Что им нужно?

– Вот сейчас мы и узнаем.

В дверь негромко постучали.

– Входите, господа!

В гостиничный номер уверенно прошли два господина. Один был плотной позитуры и среднего роста; другой – худосочный, сутулый, с узким подбородком и строптиво торчащим кадыком на тонкой шее. Оба были одеты в черные вечерние фраки, на головах такого же цвета полуцилиндры; в ладони у толстяка изящная тонкая трость, инкрустированная золотыми вставками, с прямой рукоятью (явно не прогулочного образца), а в руке тощего господина трость была из черного дерева с костяным набалдашником. Господа представительные, от них так и тянуло аристократизмом, деньгами и… неприятностями.

– Вы господин Варнаховский? – спросил толстяк.

– Совершенно верно, а вы, я полагаю…

– Граф Скиапарелли, – слегка приподнял крепыш широкий раздвоенный подбородок, показывая оплывшую шею.

– Князь Джакометти, – представился второй, слегка притронувшись двумя пальцами к цилиндру.

– Чем обязан, господа?

– Господин Варнаховский, час назад состоялся инцидент с нашим другом графом Перуцци… – слегка растягивая слова, заговорил князь.

– Полноте вам, – великодушно отмахнулся Леонид, – я принимаю извинения графа. Будем считать, что произошло всего лишь досадное недоразумение, а потом за произошедшее извинился уже администратор гостиницы. Так что забудьте!

Губы князя скривились в едкой улыбке.

– Господин Варнаховский, вы не дослушали нас. Речь не идет об извинении. За то оскорбление, что вы нанесли графу Перуцци, он вызывает вас на дуэль.

– Изволите шутить?! – невольно вырвалось у Варнаховского.

За спиной негромко ахнула Элиз.

– Дело обстоит весьма серьезно.

– Это какой-то особый итальянский юмор, о котором я не имею чести знать?

– Вы напрасно иронизируете, – вновь сухо заговорил князь Джакометти. – Когда речь заходит о чести, то шутки здесь просто неуместны. Я вам дословно передаю слова графа Перуцци: «Подобное оскорбление может быть смыто только кровью!» Можете назначить день и час, где должна состояться дуэль. Мы также оставляем за вами право выбора оружия.

– Весьма великодушно с вашей стороны! – закипел Леонид. – Однако повод для дуэли мне кажется более чем странным. Если меня не подводит память, именно этот человек хотел меня застрелить. Только благодаря счастливой случайности я разговариваю с вами – три пули прошли рядом с моей головой! Ни о какой дуэли не может быть и речи. А таким господином, как ваш граф Перуцци, должна заниматься полиция.

– Значит, вы отказываетесь принимать его вызов? – сурово спросил князь.

– Разумеется, ни о каком удовлетворении не может быть и речи! Таких людей, как ваш приятель, во всех странах называют убийцами и передают в руки правосудия.

– Если вы отказываетесь драться на дуэли с графом Перуцци, моим другом, в таком случае вам придется драться со мной, – приподнял голову князь Джакометти.

– Вот как, весьма любопытно. И какова же будет причина?

– Я считаю себя оскорбленным вашим отказом.

– В таком случае я буду ждать вас послезавтра у себя в Ницце вот по этому адресу, – протянул Варнаховский визитку, слегка поклонившись. – А теперь, господа, оставьте меня и не портите мне ужин.

– Не смеем вас более беспокоить, – откланялись гости.

– Честь имею, – закрыл он дверь за ушедшими.

– И что теперь? – взволнованно спросила Элиз.

– Это дуэль, дорогая, – спокойно ответил Леонид. – Одной больше, одной меньше, только и всего! Жаль, что нам не удалось побыть в этом райском уголке неделю. Но, надеюсь, управляющий еще предоставит мне такую возможность… разумеется, если я останусь в живых.

– Не говори так! Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится! – воскликнула Элиз.

– Не беспокойся, милая, авось и обойдется.

Глава 20

Дуэль

На следующий день Варнаховский с Элиз отбыли в Ниццу. Оба были неразговорчивы и явно расстроены. Капитан яхты с расспросами не лез, полагая, что всему виной неудачная игра в казино. Проживая в Ницце, на своем веку он повидал немало проигравшихся, а судя по тому, что русский не торопился прыгать со скалы головой в море, следовало полагать, что проигранные деньги были не последними. Так что наживет еще! В его положении лучше всего стоять на борту яхты и смотреть вдаль. Море успокаивает. Если он и дальше будет столь бездарно тратить свои капиталы, то ему придется заложить свою яхту вместе с экипажем.

О худшем думать не хотелось. Загрузив на борт ящик «Вдовы Клико», Варнаховский с супругой уже четвертый час кряду не покидали свою каюту – заливать горе с такой прехорошенькой женщиной всегда приятно.

Наконец Леонид поднялся на палубу. Выглядел он помятым.

– Сэр, через три часа мы подойдем к Ницце, – отрапортовал капитан.

– А пошло оно все к дьяволу! – пожелал Варнаховский и, махнув рукой, шатающейся походкой направился обратно. Неожиданно он приостановился и, держась за дверь, позвал капитана: – Мартин!

– Слушаю, сэр!

– Я вот что хотел у тебя спросить, как ты отнесешься к тому, что скоро у тебя поменяется хозяин?

– Я успел к вам привыкнуть, сэр. Мне было бы очень жаль.

– Хорошо… Вижу, что ты на моей стороне.

– Сэр, я бы не рекомендовал вам больше играть в рулетку.

Варнаховский невольно хмыкнул.

– Спасибо, капитан. Я непременно воспользуюсь вашим советом.

Хлопнув дверью, он скрылся в каюте.

* * *

Местом для предстоящего поединка решено было выбрать небольшой приморский городок Ментон, находящийся на границе с Италией. Расположенный на остроконечной горе, спускавшейся амфитеатром к морю, он представлял собой прекрасное место для возможного упокоения. Посмотрев на плещущееся вдали море, Леонид с усмешкой подумал: «Наверняка многие хотели бы помереть в таком краю. Вот только не каждому это удается. Так что у тебя, господин Варнаховский, для этого имеются весьма хорошие шансы».

Спустились по крутой горе, по обе стороны засаженной лимоновыми рощицами, мимо православного храма Святой Девы и Святого Николая, построенного на деньги русских князей. А уже оттуда покатили по берегу, выбирая для дуэли пустынное место.

Кавалькада из представительных экипажей растянулась на добрую версту. В первой ехал князь Джакометти, во второй – граф Скиапарелли, в третьей – доктор, в четвертой – сам Варнаховский со своими секундантамии графом Виктором Тучковым и отставным полковником Михаилом Кондратьевым, а в остальных пяти – приятели и сослуживцы князя Джакометти.

Со стороны могло показаться, что господа отправились на пикник, о чем свидетельствовали хорошенькие лица двух молоденьких девушек, ехавших в последней карете. Несколько раз до слуха Леонида доносился их оживленный разговор и веселый смех: предстоящий поединок воспринимался хорошенькими особами как очередное развлечение. Не хотелось бы их разочаровывать.

Наконец первая карета остановилась, и из нее вышел князь Джакометти, торжественный и нарядный, как орган в католическом храме, и его секунданты, под стать ему – в таких же черных фраках и высоких цилиндрах. Описав полукруг, встали и остальные кареты.

Распрямив спину, из кареты в сопровождении своих секундантов вышел Варнаховский. Теперь все общение между участниками дуэли велось исключительно через секундантов.

– Леонид, может, все-таки пойдешь на примирение? – спросил Тучков.

– Вряд ли это возможно, я буду драться.

– Право, это не совсем разумно, Леонид Назарович, – произнес второй секундант Варнаховского, полковник кавалерии Михаил Кондратьев. – В любом случае по кодексу о дуэлях я должен предложить мирный исход дела.

После завершения службы Кондратьев некоторое время жил в Париже, а пять лет назад перебрался в Ниццу, где в лице Варнаховского нашел хорошего приятеля, с которым коротал долгие вечера за партией в бридж. Отчаянный рубака и дуэлянт, он рад был провести последние дни в относительном покое, вот только никак не полагал, что затянувшееся безделье прервется такими хлопотами, как нешуточная дуэль. Где-то в глубине души он был даже рад подобному развитию событий: его глаза полыхали азартом, движения сделались порывистыми. В эти минуты он напоминал строевого коня, списанного в тираж, которому представилась возможность пройтись на полковом смотре.

– Хорошо, делайте так, как считаете нужным. Но еще нужно добавить, что мне было нанесено оскорбление второй степени, и я рассчитываю драться. Мои условия остаются прежними, я бы хотел драться на шпагах… если соперник будет против, пусть тогда выбор оружия определит суд чести.

– Я понял вас, Леонид Назарович.

Разгладив топорщившийся ус, Кондратьев шагнул к секунданту князя – угрюмого вида итальянцу с высушенным лицом – и что-то негромко ему сказал. Выглядел полковник так, как если бы намеревался в одиночестве атаковать вражеский редут. Тот в ответ сдержанно кивнул и зашагал к князю, стоявшему в отдалении. Недолго переговорив с ним, он вернулся к полковнику.

– Полагаю, дело не может закончиться мирно, – слегка приподняв подбородок, заговорил итальянец. – Князю Джакометти нанесено серьезное оскорбление.

– Хм… Поручик Варнаховский тоже против мирного исхода.

– Будем считать, что мы привели все разумные доводы для погашения конфликта, и, к сожалению, нам это не удалось. – Губы итальянца изобразили нечто похожее на сочувствие.

– До каких пор будет продолжаться дуэль? До первого ранения или…

– Я полагаю, что именно или… до смертельного исхода!

Глаза полковника блеснули нешуточным азартом.

– Поручик Варнаховский поддерживает это мнение.

– Удары будут наноситься до тех пор, пока кто-либо из поединщиков не в силах будет продолжать дуэль.

– Согласен с вами. Поручик Варнаховский за крайнюю меру удовлетворения.

Леонид обошел место дуэли. Оно было выбрано заранее, как и предписывают правила дуэли. Полковник Кондратьев с секундантом князя выехали на место, тщательно его изучили. Вернувшись, он рассказал о нем Варнаховскому с восторгом, как будто отыскал место не для предполагаемой кончины, а для предстоящего многошумного пиршества. Что ж, возможно, именно на этом клочке суши гусару предстоит провести остаток своей жизни.

– Вы обговорили с поручиком Варнаховским, какую именно он предпочтет дуэль: подвижную или неподвижную?

При подвижной дуэли каждый из противников имеет право отступать и наступать по всему полю поединка. При неподвижной – левая нога противника должна постоянно находиться на определенно отмеченном месте.

– Поручик Варнаховский склоняется к подвижной дуэли.

– Прекрасно! – с каким-то особым подъемом подхватил итальянец. Было заметно, что роль секунданта доставляет ему немалое наслаждение. – Вижу, наши взгляды на поединок всецело совпадают. А теперь давайте подберем наиболее ровное место. Я предлагаю вон ту площадку под скалой. Она ровная, тенистая, примерно сорок шагов в длину и десять в ширину – именно то, что требуется для дуэли.

Кондратьев с Тучковым критически осмотрели предполагаемую площадку. Действительно, она выглядела ровной; лишь отдельные камушки, раскиданные по площадке, слегка нарушали общую гармонию, но вряд ли помешали бы поединку.

Безлюдный уголок явно пользовался у местных жителей особым расположением: дорога к нему была накатана, и, надо полагать, укромное местечко особым спросом пользовалось у местной молодежи, не обременной условностями.

– Надеюсь, дуэль будет непрерывной? – спросил полковник.

Непрерывная дуэль продолжается до тех пор, пока один из противников не будет обезоружен или серьезно ранен, а то и убит.

– О, да! – энергично подхватил секундант, видно, предвкушая преинтереснейшее зрелище. – Дуэль будет непрерывной.

– Теперь давайте определимся с местами, где будут стоять дуэлянты.

– Самое время, – согласился итальянец.

Вытащив монету, полковник сказал:

– Если выпадет «орел», то наша сторона вот эта, – показал он на небольшой валун, стоявший с краю. – А если «решка», тогда ваша сторона будет у кустов.

– Не возражаю, – согласился итальянец.

Подбросив монету высоко над головой, полковник дождался, когда она упадет на тропу. Секунданты склонились над ней.

– «Орел»! Наше место с правой стороны. А теперь осталось соблюсти последнее условие. Вы не будете против, если я объявлю сам?

– Нисколько, – легко согласился итальянец. – С вами приятно иметь дело, господин полковник; вижу, что вы имеете немалый дуэльный опыт. Мы не станем возражать, если вы будете руководителем поединка.

– Благодарю за честь, – ответил полковник.

Не самое подходящее время, чтобы хвастаться дуэльными победами. Впрочем, Кондратьеву не однажды приходилось бывать и в секундантах. Последний раз это произошло пять лет назад в Париже, когда граф Татищев был оскорблен французским виконтом Мишелем де Эвре и вызвал его на поединок. Однако во время поединка произошло нарушение правил: француз ударом руки отбил направленную в грудь шпагу и тотчас нанес смертельную рану князю. В ответ полковник вместе со вторым секундантом закололи виновного как убийцу. Состоявшийся суд чести оправдал их действия, но после этой неприятной истории он был вынужден покинуть Париж и перебраться на Лазурное побережье. Что, впрочем, нисколько не отразилось на его живом и веселом нраве.

Полковник подошел к поединщикам, отстоявшим друг от друга на расстоянии пяти шагов, и громко, как если бы находился на кавалерийском плацу, заговорил трубным голосом:

– А теперь, господа, предлагаю вам снять с себя верхнюю одежду и раздеться по пояс. Снимите с себя рубахи, жилеты, пояса, медальоны, вытащите бумажники и ключи – все то, что могло бы воспрепятствовать нанесению удара и задержать острие шпаги.

Не проронив ни слова, дуэлянты медленно принялись раздеваться. На землю аккуратно легли фраки и рубахи. Итальянец почти театрально снял с себя медальон, поцеловав его, положил поверх одежды. Не менее торжественно Варнаховский снял серебряный крест, подаренный батюшкой при крещении, и столь же аккуратно положил его рядом с цилиндром.

– А теперь, господа, выбор за оружием. У меня в карете дуэльные шпаги, не желаете взглянуть?

Не дожидаясь ответа, полковник принес огромную деревянную коробку. Раскрыв ее, продемонстрировал великолепные клинки.

– Мы тоже позаботились об оружии, – секундант-итальянец сделал знак, и тотчас к нему подошел слуга с длинным деревянным ящиком из красного дерева, инкрустированного золотом. Открыв крышку, продемонстрировал клинки.

– Что вы на это скажете? – не без торжества спросил итальянец.

– Они великолепны, но предлагаю бросить жребий, чьими шпагами проводить поединок.

– Что ж, в таком случае монету теперь бросаю я. – Вытащив серебряную лиру, секундант-итальянец показал на «Викторию» и продолжил: – Если выпадет эта сторона, значит, поединок состоится нашими шпагами; если противоположная – то вашими.

Подкинув монету сильным щелчком, он затем ловко поймал ее в ладонь, после чего, раскрыв, показал полковнику. Слегка нахмурившись, признал:

– Вам повезло, сударь. Поединок будет на ваших шпагах.

Взяв ящик с клинками, полковник подошел к князю Джакометти.

– Прошу вас, князь. Выбор оружия остается за вами.

– Надеюсь, это не повлияет на исход поединка, – холодно сказал Джакометти и поднял ближайшую к нему шпагу. После чего, взяв ее в руки, попробовал на гибкость и дважды рубанул воздух, поражая воображаемого противника.

Варнаховский взял оставшуюся шпагу и отступил на два шага.

– Итак, господа, прошу вас отойти на три шага назад и принять оборонительную стойку.

Поединщики повиновались. Леонид почувствовал, что прежняя горячность куда-то испарилась; теперь он был таким же стылым, как кусок льда. Итальянец оказался сухопарым, мускулистым. Люди с таким телосложением невероятно выносливы; впрочем, выносливость ему вряд ли понадобится, он будет убит двумя последующими выпадами.

Варнаховскому вдруг подумалось, что именно такими поджарыми и мускулистыми, с твердыми решительными взглядами, выглядят профессиональные убийцы. В Италии они даже создали свой союз, который назвали «Братство меча». Разъезжая по Европе, они преподавали искусство владения шпагой, а также не гнушались тем, что брались за грязную работу: участвовали в заказных дуэлях, в которых неизменно выходили победителями.

На теле князя Джакометти Леонид даже разглядел три следа от ранений шпагой. Первые два из них, что рассекали правую грудь и левый бок, выглядели старыми, успели затянуться и зарасти волосами, зато третье ранение у самой ключицы было совсем недавним и имело багровую отметину.

По холодным глазам итальянца было заметно, что он видит в своем противнике всего-то очередную жертву в своем списке, которым уже просто потерян счет. Его лицо говорило, что ему не терпится сделать смертельный выпад, чтобы пуститься на поиски очередной жертвы.

Лицо Варнаховского исказила злобная гримаса: «Что ж, сударь, готов вас разочаровать!»

– Господа, – торжественно произнес руководитель поединка, – прошу сходиться!

Итальянец сделал два скорых шага и выбросил вперед руку со шпагой. Леонид ловко увернулся, почувствовав, как заточенная сталь прошла всего-то в нескольких сантиметрах от его ребер, и ответным ударом откинул в сторону тонкую полоску сверкающей стали. Князь Джакометти расторопно отскочил, приняв оборонительную позу. Варнаховский сделал несколько быстрых выпадов, заставив противника отступить. Зловеще звучала сталь. Свистел рассеченный воздух, обдавая лицо упругим ветром. Удары с обеих сторон были молниеносными настолько, что за ними невозможно было уследить. Итальянский князь оказался весьма искусным мастером: колющие удары он сочетал с рубящими и режущими. В какой-то момент кончик шпаги прошел всего лишь в дюйме от лица Леонида, в глаза брызнул солнечный лучик, на мгновение ослепив.

Итальянец грамотно оборонялся, умело нападал, благоразумно отступал и зорко наблюдал за рукой Варнаховского. В какой-то момент он совершил ложный выпад, осознавая, что противник в этот момент непременно потеряет равновесие, но Леонид неожиданно наклонился в сторону, ударив при этом концом шпаги под руку итальянца. Заточенный конец расцарапал локоть и вошел в бок. Итальянец охнул и упал на колени.

Отступив на два шага, Варнаховский принял оборонительную стойку, расставив стопы под прямым углом.

Секунданты итальянца подняли руки:

– Господа, поединок закончен.

– Надеюсь, вы сполна удовлетворены? – спросил у князя Леонид.

– Мы с вами еще встретимся.

– Всегда к вашим услугам, – сказал Варнаховский, направляясь к карете. – Где меня искать, вы знаете. – Посмотрев на небо, досадливо поморщился: – Посмотрите, какие тучи собираются, еще не хватало, чтобы я простудился. Вот будет потеха помереть от простуды после смертельной дуэли…

Подхватив одежду, он поблагодарил секундантов и заторопился к карете.

– Прошу меня извинить, господа, мне весьма приятно ваше общество, но сейчас меня ждут более занимательные дела.

Перед тем как захлопнуть дверцу кареты, Леонид бросил короткий взгляд на князя, которого подхватили под руки. Доктор, присев на корточки, уже перевязывал поцарапанный бок. Рана была неглубокая, но вид пролитой крови выглядел пугающим.

– Чего стоишь, Евдоким? Трогай! – прикрикнул Варнаховский на возницу.

– Как вы его, ваш бродь! – взволнованно сказал тот.

– Переживал?

– А то!

Дутые колеса захрустели по щебню; карета, сделав небольшую дугу, развернулась и покатила в гору по извилистой узкой дороге.

Глава 21

Он здесь хорош

В отличие от подавляющего большинства руководителей, с которыми когда-либо довелось работать Бобровину, начальник Третьего отделения граф Уваров отличался невероятным хладнокровием. Впрочем, повышать голос ему и не требовалось – достаточно было едва повести бровью, чтобы нагнать на любого собеседника животный страх.

Уваров неприязненно поморщился, что должно было означать крайнюю степень негодования. Со стороны могло показаться, что Александр Петрович весьма скуп на разного рода эмоциональные переживания, но в действительности это было не так. Его холеное, слегка одутловатое лицо, на первый взгляд казавшееся совершенно неподвижным, могло отражать как невероятную радость – всего-то едва заметным движением губ, – так и крайнюю степень раздражения – поджатым подбородком, отчего под щеками образовывались длинные кривые складки.

Сейчас действительный тайный советник был невероятно зол, о чем свидетельствовала слегка приподнятая правая бровь.

– Вы меня разочаровали, – произнес он тихим голосом, от которого в жилах застыла кровь. – Вы говорили, что устранение Варнаховского произойдет очень тихо, а в действительности вы его не только не устранили, но при этом наделали много шума, сделав из него настоящего героя. Вы просматривали последние номера французских газет?

Третье отделение выписывало с полсотни зарубежных изданий, так что Бобровин имел возможность познакомиться с подвигами поручика Варнаховского из первых уст. Но сейчас следовало дать понять, что о произошедшем он имеет лишь смутное представление. Глядишь, вместе со словами граф выпустит из себя всю накопившуюся желчь.

Кашлянув, Бобровин ответил:

– Только поверхностное.

– А вы бы потрудились взглянуть, милейший Кирилл Федорович. – Подняв одну из газет, действительный тайный советник продолжил: – В газете «Огни Ниццы» пишут о том, что «отважный русский поручик Леонид Варнаховский повел себя достойнейшим образом и серьезно ранил заядлого дуэлянта князя Джакометти». – Брезгливо отбросив газету в сторону, он поднял следующую: – Взгляните сюда… Еженедельник «Ривьера»… «Русский показал настоящее мастерство, ранив неисправимого дуэлянта…» Так вот, я хочу вам заметить, что слава нашего подопечного добралась даже до Парижа. Взгляните на «Фигаро», – раскрыл он очередную газету. – Здесь господину Варнаховскому отведена целая колонка. Имеется даже его фотография. Желаете взглянуть?

Тот самый случай, когда отказываться было бы ошибкой. Вытянув шею, Бобровин увидел большую фотографию, на которой был запечатлен во весь рост улыбающийся поручик лейб-гвардии Варнаховский. Он выглядел настолько искренним в проявлении своих чувств, как будто хотел обаять всех подписчиков «Фигаро». Возможно, у него это даже получилось. Обычно столь откровенные лица людям нравятся. Не исключено, что по приезде в Париж женщины будут встречать его цветами, а газета «Фигаро» заполучит дополнительных подписчиков.

– Он здесь хорош, – хмыкнул начальник первой экспедиции.

– Не то слово! Уверен, эта публикация добавит ему еще не один десяток поклонниц, – эта самая «Фигаро» на все лады нахваливает господина Варнаховского. Если дело будет и дальше продолжаться таким же образом, то в Россию он вернется национальным героем. Кстати, что за человек этот князь Джакометти? Он действительно из князей?

– Именно так, ваше сиятельство, – охотно ответил Бобровин. – Правда, из обедневших.

– Откуда же он взялся?

– Он один из доверенных людей Раевского. Выполнял для него разного рода поручения, в том числе заказные дуэли. Всякий раз он успешно справлялся. На его счету более двух десятков поединков со смертельным исходом. Никто даже не мог предположить, что этот Варнаховский окажется более искусным фехтовальщиком.

– От варианта с дуэлью следует отказаться. Нужно придумать что-нибудь иное. Например, ограбление… Не мне вас учить, как оно должно совершиться.

– Я сделаю все, что нужно, господин граф. По этому поводу у меня имеется одна блестящая идея, но для этого мне нужно выехать во Францию.

– Хорошо, даю вам десять дней, не больше. И сегодня же свяжитесь с Раевским, пусть в следующий раз получится так, как нужно.

* * *

Управляющий филиалом «Французского банка» в Ницце находился в приподнятом расположении духа. Сегодня утром он получил из России сообщение о том, что русский царь Александр Второй намерен положить в его филиал три миллиона рублей золотом на счет своей морганатической супруги Екатерины Долгорукой. Столь неожиданный и солидный вклад он воспринимал как личную заслугу и наверняка в дальнейшем будет отмечен поощрением, и даже не исключал того, что ему предложат место генерального директора в головном банке – благо прежний управляющий уходит на пенсию. Тем более что на новую должность заложен солидный фундамент. Если все-таки подобное перечисление состоится, то по вкладам банк в Ницце будет значительно «тяжелее» парижского.

Так что у него было достаточно оснований, чтобы провести остаток дня в добром расположении духа.

Постучавшись, в кабинет вошел секретарь – красивый высокий юноша с вьющимися волосами – и, передав визитку, сообщил:

– Господин управляющий, к вам посетитель. – На визитной карточке, врученной секретарем, было написано «Владимир Гаврилович Филимонов, действительный статский советник».

– И это все? – удивленно спросил управляющий. – Он сказал что-нибудь еще? По какому он делу?

– Сказал, что дело конфиденциальное и он разъяснит его при личной встрече.

В душе управляющего шевельнулось недоброе предчувствие. Почему-то вдруг подумалось, что остаток вечера будет безнадежно испорчен.

– Пусть войдет. Выслушаем, что ему нужно.

Секретарь вышел. Управляющий не успел сложить в стопку разложенные на столе бумаги, как в комнату вошел человек лет тридцати пяти, в добротном темно-сером укороченном сюртуке с зауженными рукавами, вышитым из легкой шерстяной ткани. Сюртук украшали перламутровые пуговицы и запонки с рубинами. Под сюртуком клетчатый синий жилет. На шее повязан широкий шелковый галстук, скрепленный изумрудной брошью. На короткой бисерной цепочке, висевшей на жилетном кармане, золотые часы. На безымянном пальце шафранная печатка с камеей. На ногах закрытые остроконечные туфли черного цвета, на голове дымчатого цвета шелковый цилиндр. Вне всякого сомнения, перед ним был франт, следящий за модой и умеющий одеваться.

Визитер напоминал большинство его клиентов, которые каждые три недели носят новый сюртук, раз в неделю меняют туфли и на каждый день у них приходится по новой рубашке.

И все-таки что-то подсказывало управляющему, что это был не его клиент и заявился он в его кабинет для какого-то деликатного дела.

– Господин Маркетти?

– Он самый. Простите, с кем имею дело? – спросил управляющий, натянуто улыбнувшись.

Церемонно сняв шляпу, посетитель представился:

– Владимир Гаврилович Филимонов, начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга, действительный статский советник.

Управляющий выглядел обескураженным.

– Ах, вот оно как… Не ожидал подобного визита. Чем могу быть вам полезен? Какие дела заставили вас приехать к нам в Ниццу? Прошу садиться.

Разместившись на предложенном стуле, Филимонов продолжил на приличном французском:

– Исключительно служебные. Меня интересует ваш вкладчик Леонид Назарович Варнаховский.

– С чего вы решили, что он наш вкладчик?

– Я из сыскной полиции, и у нас имеются серьезные основания считать так. Если вы скажете «нет», то мы можем предоставить эти материалы.

– И все-таки?

– Для начала скажу, что имеются люди, которые видели, как он заходил в ваш банк с дорожным чемоданом. Полагаю, в нем были деньги.

– Так вы за ним наблюдаете?

– Возможно.

Управляющему очень хотелось приложить лбом о стол этого самоуверенного франта. Но вместо этого он был воплощение любезности: развел руки в стороны и произнес, явно сожалея.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь. Мы не разглашаем данные о своих клиентах.

– Вы меня неправильно поняли; он не только ваш клиент, но еще и преступник. В России он совершил противозаконные деяния.

– Позвольте полюбопытствовать, какие именно?

– Варнаховский причастен ко многим аферам. Так, например, он продал Зимний императорский дворец американскому бизнесмену Генриху Моргану, заработав на этом весьма крупную сумму. Именно эти деньги он положил в ваш банк.

Маркетти сделал сочувствующее выражение лица.

– Смею вас уверить, на тех деньгах, что он положил в наш банк, не было написано, откуда они взялись. Я не занимаюсь криминальными расследованиями. Я банкир. Так что еще раз хочу сказать, что ничем не могу вам помочь, – управляющий поднялся, давая понять, что разговор завершен. – Был рад нашему знакомству…

– В России господин Варнаховский объявлен в розыск как преступник. По соглашению между нашими странами, французское правительство должно задержать объявленного преступника и выдать его нашим представителям. Соответствующее письмо уже направлено в правительство Франции.

– Так что же вы медлите? Вам следовало бы сообщить о нем в полицию.

Разговор затягивался, принимая все более неприятный оборот. Банкир вновь опустился в кресло.

– Господин Маркетти, дело в том, что в настоящее время он колесит по всей Франции, и мы просто не знаем, где именно он находится. И очень рассчитываем на вашу помощь.

– Мне нечего добавить к тому, что я вам уже сказал. Мы не выдаем информацию о вкладах наших клиентов.

Филимонов кивнул головой.

– Разумеется, я понимаю. Существует определенная этика, через которую вы не можете перешагнуть. – Гость поднялся. – Жаль, что наш разговор завершился именно таким образом. – Взяв цилиндр, он хотел было надеть его, как вдруг лицо приняло озабоченное выражение, как если бы он что-то вспомнил: – Да, кстати, мне известно, что наш государь собирается переправить в ваш банк три миллиона золотом.

Управляющий Маркетти едва не поперхнулся. Информацию о предстоящем вкладе он получил от чиновника по специальным поручениям и совершенно не полагал, что об этом может знать кто-то еще. Вот оно как складывается…

– С чего вы взяли? – выдавил из себя Маркетти.

– Не забывайте, все-таки вы имеете дело с сыскной полицией. Мне известно, что для вас очень важно, чтобы именно ваш банк получил эту сумму. Возможно, для вас это будет трамплином для предстоящего назначения в Париж. В моих силах перечеркнуть ваши честолюбивые планы и даже посоветовать императору внести деньги в какой-нибудь иной банк, по нашему мнению, скажем так, наиболее надежный…

– Хорошо, что вы от меня хотите? – после некоторого колебания произнес управляющий.

– Всего-то самую малость, господин Маркетти, – добродушно улыбнулся Филимонов, – вы должны будете заморозить счета господина Варнаховского.

– И на каком же основании, позвольте полюбопытствовать?

– На том основании, что деньги, вложенные в ваш банк, получены незаконным путем. Впрочем, вы можете привести Варнаховскому любую другую причину. Главное, чтобы он не мог воспользоваться этими деньгами.

– Кажется, я вас понимаю, – кивнул управляющий.

– Но это еще не все…

– Не все? Так что же вам еще нужно?

– Вы должны будете сообщить о его появлении полиции. И задержать его в банке до прихода карабинеров под любым благовидным предлогом.

Управляющий пребывал в задумчивости. В конце концов он решился – куш, лежавший на кону, перевешивал все сомнения.

– Вы меня ставите в затруднительное положение. Попробую… Хотя сложно сказать, что из этого получится.

Надев цилиндр, Филимонов посмотрелся в зеркало, висевшее над входом. И, убедившись, что головной убор сидит безупречно, произнес:

– С вами приятно иметь дело. Позвольте мне откланяться. Уверен, это не последняя наша встреча.

После того как за ним закрылась дверь, управляющий еще некоторое время сидел в задумчивости, стараясь предвидеть «плюсы» и «минусы» состоявшейся сделки: ведь ему никто не выкручивал руки, он не подписывал бумаг, а следовательно, вправе поступать по своему разумению.

«Плюсов» выходило все-таки больше.

Наконец поднявшись, он вышел из кабинета и направился в отдел по работе с особо важными клиентами. За столом сидел начальник отдела Ле Пен. Этот его сотрудник был не только самым опытным в банке, но и самым старым, и у Маркетти всякий раз невольно возникало подозрение, что тот работает со времен Наполеона Первого. Однако, несмотря на внешнюю ветхость, старик Ле Пен обладал поразительно цепкой памятью: помнил имена всех клиентов, величину их вкладов и все движения по счету. Иметь такого специалиста в банке было большой находкой.

Месье Ле Пен невольно привстал, заметив рассерженного начальника, очевидно, принимая его неудовольствие на свой счет. Подобная предупредительность в этот раз оказалась излишней.

– Вы ко мне, господин Маркетти?

Управляющий проигнорировал вопрос:

– Отныне счет господина Варнаховского заморожен.

– Это как заморожен? – невольно подивился старик, опускаясь на стул.

На его памяти подобное случилось всего лишь трижды, и то прежние злоключения были связаны с крупными политическими событиями. Первый раз это случилось в феврале 1848 года с провозглашением Второй республики, когда на нужды революции потребовались денежные вклады. В следующий раз это произошло летом 1870-го во время Франко-прусской войны, когда Наполеон Третий угодил в немецкий плен под Седаном. Собравшееся в Бордо национальное собрание низложило его, чтобы не платить контрибуцию. Вторая империя перестала существовать, республике вновь понадобились средства, и вклады были заморожены.

Сейчас был третий случай.

– Вот так! Заморозить, и все! – управляющий не стал пускаться в разъяснения.

Выпучив от удивления глаза, старик Ле Пен не сумел удержаться от вопроса:

– Неужели в России случился переворот?

Еще более нахмурившись, управляющий произнес:

– Почему именно в России?

– Сейчас о России много говорят, – неопределенно протянул старик. – Это не к добру!

– Не случился… Не выдавать Варнаховскому деньги до особого распоряжения. Я должен отчитываться перед вами?! – вспылил он неожиданно.

– Совсем нет, господин управляющий, – испуганным голосом принялся оправдываться старик.

Все годы Ле Пен считал, что управляющий – человек чрезвычайно невозмутимый, и столь резкая перемена в его настроении являлась для него настоящим откровением.

– Будете мне теперь советовать, что я должен делать, а чего нет, – примирительно буркнул управляющий, понимая, что малость погорячился, и аккуратно закрыл за собой дверь.

* * *

Полтора месяца Варнаховский с Элиз разъезжали по Европе. Десять дней пробыли в Лиссабоне, гуляя по его старинным улочкам на Замковом холме; посетили даже бой быков – любимую забаву горожан, – смысл которого сводится к усмирению животного фуркадушем, выступающим на лошади. Затем предприняли морское путешествие на комфортабельном лайнере до Бреста, а уже оттуда по железной дороге добрались до Ниццы, остановившись на несколько дней лишь в Париже и Лионе.

Так что к концу путешествия Леонид понял, что изрядно поиздержался. Пришлось даже потратить те деньги, что он отложил на содержание дома и прислугу. Кроме того, Элиз неожиданно пристрастилась к рулетке и в короткое время умудрилась проиграть сто пятьдесят тысяч франков (не считая личных сбережений), что он выделил ей на покупку модной одежды.

Решив отыграться, Варнаховский сам взялся за рулетку. И действительно, первые часы ему невероятно везло – он сумел не только отыграть долги, но даже выиграть двести тысяч. Однако к утру проиграл все до последнего франка, плюс восемьдесят тысяч, что занял у заезжего фабриканта, которого знал еще по Санкт-Петербургу. А потому более ничего не оставалось, как идти во «Французский банк» снимать деньги.

С утра Леонида донимали какие-то нехорошие предчувствия, даже традиционная чашка кофе не прибавила настроения. Прочитав несколько газет, он повелел закладывать лошадей, подхватил трость и шляпу и потопал к экипажу.

Извозчик правил лихо, круто вписываясь в узкие повороты; у крыльца банка умело остановился, заставив коней едва ли не встать на дыбы.

Евдоким был малым проворным – едва Варнаховский успел надеть цилиндр, как тот уже соскочил с козел, обежал карету и распахнул дверцу.

– Пожалте!

Едва кивнув, Леонид направился в банк. В отделе с особо важными клиентами его встречал все тот же ветхозаветный старик с идеально выбритой физиономией. Кожа на его желтоватом лице была жесткая, лоснящаяся и напоминала скомканный пергамент.

Пожилой клерк встретил его прежней радушной улыбкой, от которой лоснящаяся полированная кожа покрывалась еще большим количеством морщин, напоминавших трещины на грубой коре.

Все было в точности, как и в прошлый раз, но что-то в облике старика неуловимо поменялось: не то количество морщин уменьшилось, не то улыбка была не столь широка, не то в глаза вкрался какой-то лихой бес.

– Чем могу быть полезен? – любезно спросил старик.

– Я бы хотел снять полмиллиона франков. Надеюсь, такая сумма не будет для вас обременительна?

– Боюсь, я не смогу выполнить вашу просьбу.

Варнаховский едва не крякнул от неожиданности.

– Вот как? Это почему же?

– Потому что сейчас в банке очень туго с наличностью.

– Мне странно это слышать. Когда мы полтора месяца назад подписывали с вами договор, то вы сказали, что сумма в полмиллиона франков выплачивается немедленно по первому же требованию.

– Дело в том, что сейчас наш банк испытывает некоторые затруднения… Не далее как вчера вечером одним нашим клиентом была снята сумма в шесть миллионов, а новых поступлений не предвидится.

– Это черт знает что! Я нуждаюсь в средствах и не уйду отсюда до тех пор, пока не получу свои деньги!

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, – бесстрастным тоном протянул старик и даже для убедительности развел руки в стороны.

– В таком случае, мелкий старикашка, я сейчас выброшу тебя в окно!

Варнаховский решительно сделал шаг вперед, выражая полную готовность выполнить угрозу.

– Я переговорю с управляющим, – перешел на деловой тон служащий.

Леонид невольно хмыкнул: обещание возымело свое действие.

– Вот так оно будет лучше!

Расторопно поднявшись, старик суетливо заторопился к двери.

– Обождите меня здесь, я скоро подойду, – пообещал старик.

Что-то в поведении старика насторожило Варнаховского: может быть, суматошность, с которой он зашагал к двери, а может быть, прыгающие глазки, – никак не удавалось поймать его взгляд. Но с ним было явно что-то не так!

Старик вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Леонид, стараясь не шуметь, приблизился к порогу и прислушался.

– Жорж, немедленно вызывай полицию! – услышал он взволнованный голос старика.

– Слушаюсь, месье! – с готовностью ответил чей-то бодрый, молодой голос.

– Пусть только поторапливаются! Я постараюсь его как-то занять.

Варнаховский отпрянул от порога, и тотчас дверь широко распахнулась, и в комнату вошел старик.

– Ну-с, – с сияющим выражением проговорил Ле Пен – а это был именно он, – захлопнув дверь. – Кажется, все улаживается. Я как раз сейчас встретил управляющего банка, и он дал свое…

Леонид распахнул дверь и быстрым шагом вышел в коридор.

– Послушайте, – прокричал вслед старик. – Куда же вы?! Подождите! Нужно подписать кое-какие документы!

Ускоряя шаги, Варнаховский проскочил мимо полного мужчины, стоявшего с чашечкой кофе, задев его плечом. Услышав в ответ недовольное бормотание, прибавил шагу. У самого выхода чуть не столкнулся с дамой, вышедшей из соседней комнаты; негодующе вскрикнув, она пропустила его, а позади уже раздался истошный вопль старика:

– Задержите его!

Распахнув входную дверь, Леонид устремился к поджидавшей его карете. Извозчик, гордо восседавший на высоких козлах, покрытых куском медвежьей шкуры, с удивлением наблюдал за тем, как из банка выбегает Варнаховский, за которым гонится охранник. Запрыгнув в распахнутую карету, Леонид громко крикнул:

– Погоняй!

Извозчик с размаху опустил длинную плеть на застоявшихся лошадей. Карета дернулась и понеслась по узкой улочке, подскакивая по булыжной мостовой.

Через распахнутое окно кареты Варнаховский видел, что охранник некоторое время бежал за каретой, пытаясь уцепиться за запятки, а потом, уже изрядно поотстав, вернулся к банку, где его поджидал злобный старик, энергично жестикулирующий.

Дверь распахнулась вновь, и на пороге предстал управляющий, показывая полицейскому, взбежавшему на крыльцо банка, на удаляющуюся по улице карету.

Выглянув в окно, Леонид скомандовал:

– Погоняй, Евдоким! Пошевеливайся! К дому!

Извозчик резво дернул за поводья, и карета лихо завернула за угол, скрывшись как от управляющего банка, так и от служащих, высыпавших на порог.

Подъехав к вилле, Евдоким привычно остановился у ворот.

– Стой здесь и никуда не уезжай! – приказал Варнаховский. Извозчик удивленно смотрел на взволнованного хозяина. – Мы сейчас уезжаем!

– Куды? – переполошился извозчик.

Вопрос застал врасплох. Он вдруг понял, что ответа у него не было.

– В Монте-Карло.

– Как прикажете, хозяин, – пожал плечами Евдоким, откинувшись на спинку.

Едва ли не бегом Леонид пересек сад и, распахнув входную дверь, вбежал по лестнице.

– Элиз, где ты? – вскричал он.

В длинном зауженном книзу вечернем платье Элиз лебедью выплыла из соседней комнаты. Выглядела она беспечно. Жизнь с русским богачом представлялась ей нескончаемой сказкой. Улыбка мгновенно сошла с ее лица, как только она увидела взволнованного Варнаховского.

– Что случилось, Леонид?

– Складывай все самое необходимое, мы срочно уезжаем.

– Но зачем? – в ужасе произнесла Элиз. – Здесь же так замечательно!

– А затем, что меня преследует полиция! – в отчаянии выкрикнул Варнаховский.

Зажав рот ладошкой, Элиз Руше опустилась на стул.

– Боже, что случилось?! Что ты такое натворил? Ведь все было так прекрасно!

– Я не знаю, что именно надо от меня полиции, но я знаю совершенно точно – нужно убираться отсюда как можно дальше, пока меня не скрутили и не бросили в каталажку!

– Может, все обойдется? – с надеждой спросила Элиз.

– Не обойдется!

– Объясни наконец, что случилось?

– Я хотел получить в банке свои деньги, но служащий вызвал полицию.

– Но ведь ты же ни в чем не виноват? – с надеждой спросила женщина, ухватив его за руку.

– Не знаю… Элиз, ты думаешь, что я русский, у которого в каждом городе по имению? Это не так. Я обыкновенный аферист и мошенник, и могу перечислить тебе с десяток афер, за которые меня отправили бы за решетку не только в России, но и во Франции. Я не тот человек, который тебе нужен! Давай расстанемся. Ты найдешь себе другого, достойного твоей красоты, а я сейчас уеду. Один.

– Нет! – в отчаянии воскликнула Элиз. Хорошенькое лицо перекосилось от неподдельного горя, а в глазах застыл самый настоящий ужас. – Я поеду с тобой!

Вытащив из кармашка часы, Варнаховский сказал:

– Тогда у тебя пять минут. Впрочем, теперь уже не пять, а три. Если ты не справишься за это время, то я уеду один.

– Я уже готова, милый, – Элиз подошла к комоду, на котором стояла ее шкатулка с драгоценностями, и положила ее в сумку. Распахнув шкаф, вытащила из него три любимых платья и несколько предметов нижнего белья. Поспешно побросала вещи в сумку. Обернувшись, осмотрела внимательно гостиную. Что еще? И, убедившись, что ее более ничего в доме не держит, подняла с пола дорожную сумку.

– Я готова.

– Ты просто прелесть!

Забрав у девушки сумку, Леонид быстрым шагом сбежал с крыльца и направился к поджидавшей карете. Распахнув дверь, он помог Элиз взойти на подножку и, убедившись, что девушка удобно разместилась в карете, захлопнул дверь.

Уже не спеша, с показным спокойствием для всех, кто мог бы видеть его в эту минуту со стороны, Варнаховский обошел карету и сел с противоположной стороны. И только после этого облегченно вздохнул.

Карета тотчас тронулась. Лошади, демонстрируя отчаянную прыть, сбежали с горы по направлению к берегу.

– Куда мы сейчас? – обескураженно спросила Элиз.

– Полагаю, в Монте-Карло.

– Но у нас же нет с собой денег. Их нет даже, чтобы снять приличную гостиницу.

– Не переживай, – отвечал Леонид, усмехнувшись, – ты забыла, что я аферист? Я что-нибудь придумаю.

Уже выезжая на дорогу, ведущую в Монте-Карло, они едва не столкнулись с полицейской каретой, ехавшей по направлению к банку. Варнаховский долгим взглядом проводил сопровождавших ее всадников, а потом устало откинулся на сиденье. Дорога обещала быть утомительной, а потому следовало набраться сил.

Глава 22

История с мордобоем

Выглянув в окно, метрдотель увидел, как к подъезду «Паласа», одного из лучших отелей в городе, подъехала золоченая карета, запряженная шестеркой лошадей, из которой вышла богато одетая молодая пара. На даме было длинное приталенное платье и бархатные полусапожки, на красивой ухоженной головке широкополая шляпа со страусиным пером. Мужчина был в укороченном шерстяном сюртуке с орденской планкой на груди и высоком цилиндре. В руках он сжимал костяную трость с серебряным набалдашником. По его манерам и тому достоинству, с которым он держался, следовало предположить, что он принадлежит к высшему аристократическому обществу и богат: не каждый может позволить себе выезд из шести лошадей и останавливаться в одном из самых дорогих отелей города.

Извозчик, видно, исполнявший еще и роль служки, вытащил из кареты два больших чемодана и, сгибаясь под их тяжестью, направился в сторону парадного подъезда. Молодой человек направился под руку со своей спутницей следом.

Швейцар широко распахнул дверь, пропуская и слугу с чемоданами, и молодую пару.

Галантно поздоровавшись, мужчина обратился к администратору:

– Сударь, я князь Варнаховский, а это моя супруга, – показал он на свою очаровательную спутницу. – Надеюсь, у вас имеются для нас подходящие номера.

– Разумеется, ваше сиятельство. Как раз сегодня освободился номер, в котором проживал английский виконт.

– Прекрасно. Где он?

– Это на втором этаже.

– Куда выходят окна? – по-деловому поинтересовался князь.

– Они выходят в чудесный кипарисовый сад, – произнес он с восторгом.

Князь Варнаховский едва заметно поморщился.

– Мне бы хотелось вид на море. У вас есть такой номер?

– Имеется, – чуть замявшись, ответил администратор. – Но он забронировал за русским великим князем Михаилом. Со дня на день он должен прибыть вместе со своей женой в Монте-Карло…

– Вот что, любезнейший, – тоном, не терпящим возражений, произнес князь, – я останусь здесь на неделю и заплачу вам за этот номер двойную цену. А русского великого князя вы можете переселить в какой-нибудь другой номер. Уверен, он будет в восторге от кипарисового сада! А для моей супруги весьма важен вид на море; вода действует на нее очень успокаивающе, иначе у нее просто начнет портиться настроение. И тогда я вам не позавидую!

– О, тогда конечно! – понимающе воскликнул администратор, мысленно подсчитывая выручку, которую ему удастся утаить от хозяина гостиницы. Вытащив из ящика стойки ключи, он передал их гостю: – Располагайтесь, князь. Уверен, вам там будет очень удобно. В вашем номере имеется еще и оранжерея, вам там очень понравится.

– Вы очень любезны.

– На втором этаже по коридору направо, – предупредил администратор.

– Я разберусь, – сказал князь и направился за служащим гостиницы, сгибавшимся под тяжестью чемоданов.

У самой лестницы швейцар решил передохнуть. Поставив чемоданы, он заметил с улыбкой:

– У вас очень тяжелые чемоданы, ваше сиятельство.

– Они и должны быть тяжелыми, – охотно ответил Варнаховский. – В них лежат слитки золота.

– Почему же вы не положите их в банк, ваше сиятельство? – старался не показать своего удивления гостиничный служка.

– По нынешним временам доверять банкам неразумно!

– О, да, конечно!

– Надеюсь, мое золото не пропадет?

– Что вы, господин князь! – горячо возразил гостиничный служащий. – У нас такого отродясь не случалось. У нашей гостиницы очень высокая репутация. В ней останавливаются даже королевские особы!

– Что ж, тогда я спокоен, – с видимым облегчением вздохнул князь. – Вот тебе, милейший, за труды, – сунул он служке франк.

* * *

– Господи, я не ожидала, что номер будет таким большим! – произнесла Элиз с восторгом, осматривая гостиную. – Здесь так просторно и так светло.

– Ничего удивительного, дорогая, ведь этот номер рассчитан на августейшие фамилии. А спальня! – прошел он в другую комнату. – Посмотри, какая широкая кровать. Уверен, нам с тобой не будет на ней скучно.

Через огромные высокие окна, которые начинались едва ли не от пола, был виден весь город, спускавшийся шикарными особняками к набережной. Море выглядело безмятежным, а в гавани, напоминавшей небольшой залив, в три ряда стояли яхты.

– Я, оказывается, очень голодна. Эти шикарные отели вызывают у меня просто зверский аппетит.

– Ничего удивительного, ведь в дороге мы почти ничего не ели. Я сейчас закажу обед, который будет под стать нашему номеру.

– Дорогой, ты всякий раз забываешь о том, что у нас совершенно нет денег.

– Денег? – удивленно пожал плечами Варнаховский. – Какой пустяк! Сейчас пойду и раздобуду несколько тысяч франков. Надеюсь, на первое время нам их хватит. А ты пока обживай эти королевские хоромы.

Взяв шляпу с тростью, он вышел из номера. Любезно улыбнувшись швейцару, склонившемуся перед ним в почтении, Леонид направился к княжескому дворцу, возвышавшемуся на вершине скалы, круто обрывавшейся к морю. Простаки, по его мнению, должны водиться именно там.

* * *

Заложив руки за спину, сибирский купец и промышленник Аристарх Панаев неспешной походкой праздного гуляки вышел на дворцовую площадь, окруженную батареей пушек. С нее открывался панорамный вид на Порт и на все Монте-Карло. Посмотрев на часы, он увидел, что стрелки приблизились к одиннадцати. Именно в это время начиналась церемония смены караула, что притягивало сюда огромное количество туристов. Ритуал смены караула был выработан со времен гвельфов и не менялся на протяжении последних столетий. В желании увидеть необыкновенное зрелище он, преодолевая одышку, взобрался на самую вершину горы.

Из дворца в белом обмундировании с оружием на плечах вышли карабинеры. Их шаг был отточен, движения выверены.

…Перед дворцом уже собралась значительная толпа туристов, пожелавших лицезреть смену караула. Вместе с французами, отличавшимися от прочих яркой раскраской в одежде, стояли англичане – те предпочитали более сдержанные тона. Ну, а соотечественники, стоявшие немного ближе ко дворцу, выделялись клетчатыми сюртуками и громкой речью. Немного позади прочей толпы стоял крупный мужчина представительной внешности в дорогом шерстяном сюртуке; на полосатом жилете висела золотая цепь, пальцы унизаны массивными золотыми перстнями. Даже пряжки на его туфлях украшали драгоценные камни. Так мог выглядеть крупный промышленник откуда-нибудь из Западной Сибири, для которого внешние атрибуты всегда имеют первостепенную важность.

Хмыкнув пришедшей мысли, Варнаховский направился именно в его сторону.

Аристарх Панаев был купцом первой гильдии и занимался тем, что скупал у местного населения шкурки соболей, белок, хорьков и прочей пушнины, продавая их в Европу. На его долю в Западной Сибири приходилось почти двадцать пять процентов от всего проданного меха, и он не без основания считал себя человеком значительным и зажиточным. В летний сезон он любил проехаться по Европе, часто выбирал Лондон, где у него был большой дом неподалеку от собора Святого Павла. Но сейчас вместо Лондона, ставшего за последние годы для него почти родным, он выехал на Лазурное побережье Средиземного моря и не пожалел! Кроме живописной и по-настоящему впечатляющей природы, где приятно было прогуляться под руку с дамой, имелось множество термальных источников, в которых можно было подлечить обострившуюся подагру. А еще скрасить время игрой в рулетку, благо накопленного состояния хватит на тысячу безбедных жизней.

Сменяющий караул уже поравнялся с застывшими у дворца карабинерами, как вдруг Аристарха отвлек от зрелища вкрадчивый голос:

– Не правда ли, они хороши?

– О, да! – с любопытством посмотрел купец на подошедшего франта.

У Аристарха Панаева вдруг возникло ощущение, что прежде они встречались. Во всяком случае, франт очень походил на господина, которого он видел на Английской набережной, прогуливавшегося с прекрасной незнакомкой. Правда, на нем тогда был другой сюртук – темно-серый в полоску, а вот орденские планки на груди и трость с серебряным набалдашником те самые. Но куда подевалась его очаровательная спутница? Наверняка находится где-то поблизости. Панаев посмотрел по сторонам, надеясь увидеть понравившуюся даму, но внимание окружающих было приковано к смене караула.

Молодой человек неожиданно взял его под руку и, лучезарно улыбаясь, отвел в сторону. Аристарх невольно подчинился – происходящее выглядело забавным.

– Если вы мне сейчас немедленно не дадите пять тысяч франков, то я отхлестаю вас по щекам.

Поверить в угрозу мешало улыбающееся лицо незнакомца. Панаев попробовал выдернуть руку, но тот держал ее столь же крепко, как рак держит в своей клешне пескаря.

– Полагаю, это какая-то нелепая шутка?

– Ничуть! Для меня это ничего не стоит. Достаточно вам ответить «нет», и вы увидите всю серьезность моих намерений.

– Вы, верно, сумасшедший! – повысил голос Панаев. В подобный переплет попадать ему не приходилось, а потому он не представлял, как следует поступить.

– А хоть бы и так. Что с того? Вам охота влипнуть в неприятную историю с мордобоем, чтобы потом все показывали на ваши разбитые губы пальцами? Думаю, вам это без надобности.

– Черт возьми, кто вы такой?!

– Разве в вашем положении это важно? Мне весьма необходимы пять тысяч франков, и я получу их любым путем. Если же нет… тогда вас ждет грандиозный скандал! А если вы вздумаете позвать полицию, то я скажу, что вы меня обокрали.

– Но где гарантия, что вы не подойдете ко мне в следующий раз с аналогичным предложением?

Улыбка с лица молодого человека исчезла.

– Поверьте мне, я человек чести, и уж если я вам сказал, что больше ни за что не подойду к вам, то так оно и будет!

– Ну-ну, конечно, чести, – хмыкнул Аристарх Панаев. Вытащив из кармана бумажник, он отсчитал пять тысяч франков и протянул их вымогателю. – Мне бы не хотелось встретиться с вами вновь.

С показной ленцой, как если бы делал немалое одолжение, молодой мужчина взял протянутые деньги.

– Надеюсь, так оно и будет, – сунув пачку денег во внутренний карман сюртука, Варнаховский чуток склонил голову. – Честь имею.

– Ну конечно! – хмыкнул купец.

Размеренным неспешным шагом праздного гуляки мужчина направился в сторону дороги. Затем сел в золоченую карету, запряженную шестеркой лошадей вороной масти, глянул через окно на незадачливого Панаева, продолжавшего пялиться на него во все глаза, и спрятался, задернув занавески. Молодец, сидевший на козлах, привычно тряхнул вожжами, и тяжелая карета покатилась вниз по склону.

Настроение пропало. Совсем не потому, что жаль было пяти тысяч франков. Просто его обдурили, как мальчишку. Что же тогда получается? Каждый бродяга будет решать собственные финансовые трудности за его счет?

Смена караула уже произошла. Народ, делясь впечатлениями, понемногу расходился. Кто-то решил прогуляться по городу, пользуясь безветренной погодой, а кто-то, решив, что ему достаточно на сегодня зрелищ, принялся ловить извозчика.

Аристарху Панаеву неожиданно сделалось зябко. Поежившись, он направился к полицейскому участку.

* * *

Вернувшись в гостиницу, Варнаховский застал Элиз за примеркой очередного платья. Девушку совершенно не занимали финансовые трудности, она наивно полагала, что ее возлюбленный придумает какое-то очередное гениальное решение.

– Как оно тебе? – кружась перед зеркалом, спросила Элиз.

– Ты восхитительна! – признал Леонид. – Но откуда у тебя это платье? Ты ведь почти ничего не забрала из гардероба.

– У меня имелась некоторая сумма, – туманно произнесла девушка. – Помнишь мою последнюю игру в парижском казино?

– Разумеется, помню! Как же я могу позабыть проигрыш в двести тысяч франков!

– Но ведь сначала мы выиграли сто тысяч, верно? – лукаво спросила девушка.

– Верно, и что с того?

– Я приберегла немного от тех денег. Вот и купила на них платье.

– Сколько же стоит такая красота?

– Десять тысяч франков. Правда, великолепное? Оно расшито жемчугом и драгоценными камнями!

– Ну, разумеется, тебе очень идет.

Варнаховский невольно улыбнулся. Как это мило! И как это похоже на очаровательную Элиз… Ему приходится выкручиваться, чтобы раздобыть гроши, а у нее, оказывается, хватает на платье стоимостью в десять тысяч франков!

– Так мы пойдем сегодня в казино? Ты даже не представляешь, как я соскучилась по игре, – капризно протянула барышня.

– Конечно, дорогая, – еще шире улыбнулся Леонид, мысленно прикидывая, сколько же он может позволить себе проиграть от раздобытых денег. Пожалуй, можно будет пожаловать барышне тысчонку-другую. И хватит! А то ведь придется вновь отыскивать этого простоватого промышленника.

– Так чего же мы ждем? – Элиз подхватила Варнаховского под руку. – Идем?

– С превеликим удовольствием, дорогая, – ответил он, почувствовав небольшой зуд в пальцах, какой у него случался всякий раз перед игрой в рулетку.

* * *

Комиссар полиции Луи Кошон с мрачным выражением лица выслушал российского купца, лишь иной раз перебивал его эмоциональный рассказ короткими вопросами. По названным приметам получалось, что это тот самый преступник, что сумел скрыться из Ниццы.

– Значит, вы говорите, что у него на сюртуке была орденская планка?

– Именно так, господин полицейский! Я его впервые увидал в Ницце. У него тогда, как и сейчас, была розетка ордена Почетного легиона. На него нельзя было не обратить внимание. А какая у него была дама! – мечтательно поднял он глаза кверху. – Когда они прогуливались по Английской…

– И все-таки я вас не совсем понимаю, зачем вы отдали ему пять тысяч франков, если не должны ему?

– Я же вам объясняю, он сказал, что поднимет скандал! Нахлещет меня по щекам. А зачем мне нужен весь этот скандал, если я на отдыхе? – пожал плечами пострадавший.

Аристарху Панаеву было невероятно неловко за свой скверный французский, но полицейский его понимал. По мнению комиссара, что-то в этом деле не складывалось; сам бы он предпочел публичный скандал, нежели выкладывать пять тысяч франков неизвестно кому!

– Возможно, вы поступили правильно, – не очень уверенно согласился комиссар. – Наверняка этот преступник еще находится в городе, но и вы, со своей стороны, как-то попробуйте поискать его. Может, он остановился где-то в гостинице или снимает загородную виллу, и если вам все же удастся его повстречать, так немедленно дайте нам знать об этом. Ну, а мы, со своей стороны, не оплошаем.

– Но он может на меня наброситься!

– Я дам вам человека, который будет находиться рядом.

– Я постараюсь, господин полицейский, – с некоторым облегчением произнес Панаев, поднимаясь со стула.

* * *

Казино в этот день было заполнено. Элиз ходила от одного столика к другому, пытаясь отыскать удачу. Однако везенье старательно обходило ее стороной.

– Господи, Элиз, – пытаясь скрыть раздражение, проговорил Леонид, – тебя нельзя допускать к рулетке. Ты проиграла все деньги, которые я тебе дал. У нас осталось всего две тысячи франков.

– Милый мой, дай мне их, пожалуйста! – взмолилась Элиз. – Я уверена, в этот раз обязательно выиграю!

Варнаховский покачал головой.

– Мы не можем их потратить, они мне нужны для одного дела.

– Ну, я тебя очень прошу…

– Ты можешь уговорить даже камень. Не знаю, что с тобой делать, ты просто вьешь из меня веревки!

– Ну, Леонидушка, – вновь взмолилась Элиз, прижавшись щекой к его руке.

– Возьми тысячу, но это все, что я могу тебе дать! Если ты проиграешь, наша жизнь может значительно осложниться.

Варнаховский нахмурился: глаза девушки заблестели нешуточным азартом.

– Я не проиграю! Ты даже не представляешь, как я тебя люблю! Я поставлю на цифру «семнадцать».

– Почему именно на «семнадцать»?

– Дорогой, ты позабыл, ведь мы с тобой познакомились именно семнадцатого числа. Прошло четыре месяца. – Элиз подошла к рулетке.

– Ты тогда была с великим князем.

– Да.

– Я никогда не думал, что мы будем с тобой вместе.

– А я вот знала, – установила Элиз фишки на «семнадцатый» номер. – Как только я тебя увидела, так сразу поняла, что нас свяжут серьезные отношения.

– Господа, делайте ставки!..

Крупье был слащавый молодой человек с прической, прилизанной на пробор, какую предпочитают половые в русских гостиницах. На ладном красно-черном клетчатом жакете висела золотая цепочка от часов. Непонятно почему, но Варнаховского раздражала и его манера говорить, и то, как он держится. Особенно его нервировало то, какими глазами он посматривает на высокую грудь Элиз.

– Господа, ставки сделаны!

Рулетка закрутилась, и все в ожидании принялись смотреть на вращающееся колесо.

– Семнадцать! – восторженно выкрикнула Элиз, привлекая к себе всеобщее внимание. – Я же сказала, что мне обязательно повезет.

– Вы выиграли, мадам, – любезно произнес крупье, подарив ей широкую улыбку, прекрасно осознавая, что в этот момент на него устремлены все взгляды присутствующих. Казино было для него своеобразной сценой, на которой он чувствовал себя ведущим артистом. – Поздравляю!

Леонид увидел, как в здание казино входит крупный неповоротливый мужчина, в котором он без труда узнал давешнего промышленника, у которого удалось «выудить» пять тысяч франков. Его появление в зале было не случайно, он искал своего обидчика – Варнаховский обратил внимание на то, с какой заинтересованностью тот всматривается в лица играющих. За его спиной маячила крупная фигура в темном сюртуке; наверняка это был кто-то из местной полиции.

– Дорогая, мне нужно на время отлучиться.

– Но почему? – удивленно произнесла Элиз. – Никуда не уходи, ты приносишь мне удачу.

– Я мигом, дорогая, – сказал Леонид, спрятавшись за спины играющих. После чего быстро поднялся по лестнице на второй этаж.

Затаившись за колонной, он видел, как толстяк в сопровождении крупного дородного мужчины прошел в зал, пристально осмотрел играющих и сопереживающих им. Некоторое время он стоял рядом с Элиз, а потом развел руками и что-то сказал своему спутнику. Потолкавшись у карточного стола, где играли в баккара, они неспешно вышли из казино.

Варнаховского охватило беспокойство. Ясно одно – его ищут! И если он задержится в городе хотя бы на день, то встреча с полицией будет неминуема. Его могут увидеть в любой момент: в гостинице, в казино, на набережной… Следовало как можно скорее уезжать! Быстро спустившись по виражной лестнице, он подошел к Элиз.

– Как твои успехи?

– Я проиграла!

– Но ведь ты же выиграла тридцать пять тысяч!

– Я проиграла и их.

– Но когда ты успела? – невольно подивился Леонид. – Ведь я отошел от тебя всего-то на пять минут.

– Вот поэтому я и проиграла, что ты отошел. Я поставила всю сумму. Давай сыграем еще!

Наклонившись к Элиз, он холодно произнес:

– Дорогая, ты забываешь, что у нас совсем нет денег.

– Но ведь у тебя осталась еще тысяча франков, – возразила девушка, глядя на Варнаховского широко распахнутыми глазами. – Я уверена, ты обязательно выиграешь.

– Нам нужно срочно уезжать отсюда! Для этого нужны деньги… Впрочем, то, что у нас есть, нам не хватит ни для моего дела, ни для отъезда, – с горечью произнес он.

– Сколько же нам нужно?

– Хотя бы четыре тысячи.

– Но ты же что-то придумаешь? – с надеждой спросила Элиз.

– Делаем ставки, господа, – громко произнес крупье, добродушно улыбнувшись Варнаховскому.

– Хорошо, но это будет последняя игра! Возьмите, месье, – бросил Леонид на стол пятьсот франков. И, улыбнувшись, негромко добавил по-русски: – Надеюсь, ты сам и ваше чертово казино подавятся моими деньгами.

Элиз невольно прыснула в кулачок.

– Что вы сказали, месье? – продолжая добродушно улыбаться, спросил крупье, забирая деньги.

Повернувшись к Элиз, Варнаховский сказал:

– Учись, дорогая, как нужно выигрывать.

Крупье завращал колесо, бросив шарик в противоположную сторону движения.

– Ставки сделаны, господа, – громко объявил он.

Шарик бешено подпрыгивал, перебегая от одной цифры к другой. Наконец колесо остановилось.

– Двадцать пятый номер, господа! – торжественно объявил крупье собравшимся.

– Какая удача! – радостно воскликнул Леонид. – Я же говорил, что обязательно выиграю! Так сколько же мне причитается?

Крупье выглядел заметно растерянным.

– Месье, но мне кажется, что вы ошиблись, – наконец проговорил он.

– С чего вы взяли? – возмущенно сказал Варнаховский. Повернувшись к окружающим, он громко произнес: – Господа, я ставил на цифру «двадцать пять». Это слышали все!

– Месье, но это не соответствует действительности. После того как вы мне дали деньги, я переспросил вас, на какой номер вы поставили, но вы мне ничего не ответили.

– Тогда почему вы забрали мои деньги? И куда вы их поставили в таком случае, если не расслышали моего ответа? – возмутился Леонид. – Это грабеж! Я буду жаловаться, господа! Вот как в вашем заведении поступают с честными гражданами!

Назревал серьезный скандал. К Варнаховскому, разозлившемуся не на шутку, подошел администратор – крупный мужчина с короткими седыми волосами и властным недоверчивым лицом.

– Месье, давайте не будем устраивать ругани. Попрошу вас выйти из зала.

– Я никуда не пойду отсюда, пока не получу свои деньги! – решительно произнес Леонид.

Администратор, бывший неплохим психологом, глянув на него, тотчас понял, что напал на мошенника и что это тот самый исключительный случай, когда бессильны всякие уговоры.

– Хорошо… Сколько вам должны дать денег? – спросил он, пряча за любезностью нахлынувшую ярость.

За долгие годы работы в казино ему приходилось видеть разного рода мошенников, но со столь откровенным плутом приходилось встречаться впервые.

– Две с половиной тысячи франков, – выпучив глаза, ответил тот.

– Леон, – повернулся администратор к крупье.

– Да, господин администратор, – с готовностью отозвался юноша.

– Выдай этому господину две с половиной тысячи франков. – Не скрывая неприязни, проследил за тем, как Варнаховский небрежно сунул протянутые деньги в карман, как если бы делал одолжение, после чего зло прошипел: – Надеюсь, это последняя наша встреча, месье. При следующей я просто прикажу вышвырнуть вас вон, как проходимца!

– Не обольщайтесь, любезнейший, – галантно отозвался Леонид. – Мы не увидимся.

Отвечая на недоуменные и заинтересованные взгляды учтивой улыбкой, он в сопровождении Элиз прошел через весь зал, извинился, когда случайно задел плечом стоявшего у двери швейцара, и вышел на освещенную фонарями улицу.

– Леонид, что ты учинил? – удивленно спросила Элиз.

– Дорогая, – теряя терпение, проговорил Варнаховский. – Я тебе уже не однажды говорил, что не так богат, как тебе представляется. И чтобы расплатиться за паспорта, нам нужны деньги, а ты профукала их в казино! Если мы не заберем паспорта в ближайший час, то я очень опасаюсь, что остаток своих дней вынужден буду провести где-нибудь на свинцовых рудниках во французских колониях.

– Я тебя поняла… Так куда мы едем?

– У меня есть на примете одно местечко, где нам выдадут деньги.

– И что это за местечко?

– Казино «Италия».

Гордо распрямив спину, Леонид чувствовал, что его спину буравят ненавидящие глаза администратора. Если бы в его власти было убить злополучного клиента, он бы осуществил это незамедлительно. «Нет, уж, сударь, я вам такого удовольствия не доставлю!»

Поворачивая за угол, Варнаховский увидел, как на крыльцо вышло несколько посетителей казино. О чем-то энергично переговариваясь, они смотрели в сторону удаляющейся молодой пары.

Прячась от любопытных взглядов, Леонид с Элиз завернули в ближайший переулок и по каштановой аллее направились в сторону соседнего казино, издали освещенного газовыми фонарями.

– Чего ты надумал? – встревоженно спросила девушка.

– Послушай, Элиз, что бы я ни делал, ты должна просто стоять и смотреть.

Не замечая швейцара, склонившегося в почтении у входных дверей, Варнаховский прошел в переполненное казино. В огромном ярко освещенном зале царила атмосфера легкой напряженности и ожидания. Поручик обратил внимание на даму в длинном темно-зеленом переливающемся платье, стоящую подле окна и нервно покусывающую губы. Надо полагать, сегодняшний день был не самым лучшим в ее жизни. У рулетки собралась большая толпа, в ожидании посматривая на вращающийся барабан. Перед одним из мужчин, сидящих за столом, возвышалась целая гора фишек, его глаза блестели азартом, и он как заколдованный таращился на скачущий шарик. Ему следовало позавидовать.

Многих из присутствующих Леонид знал по прежним встречам: с одним сидел за карточным столом, с другим по-приятельски распивал марочное вино, с третьим – раскуривал сигару. Одного из играющих Варнаховский знал довольно близко. Это был промышленник из Сибири, торговавший лесом. Едва ли не ежедневно он оставлял в казино по сто тысяч франков, однако это никак не сказывалось ни на его благосостоянии, ни на его настроении.

Едва кивнув в ответ на его любезную улыбку, Леонид распахнул дверь, за которой располагался управляющий казино.

– Здравствуйте, месье, – обратился он к управляющему.

Управляющий внимательно посмотрел на вошедшего. Гость был одет на редкость элегантно, по последней моде. На его плечах был дорогой синий итальянский сюртук из тонкой шерстяной материи в тонкую светлую полоску и остроносые туфли, какие обычно предпочитают щеголи. Даже атласный полуцилиндр он носил с каким-то особым изяществом, чуток наклонив его в сторону.

– Чем могу быть полезен, месье?

– Я сегодня проиграл в вашем казино двести пятьдесят тысяч франков, – продолжал излучать обаяние гость. – Так что могу вас поздравить с весьма солидным заработком.

– Очень сочувствую вам. Но что поделаешь, это казино.

– Но после игры у меня совершенно не осталось денег даже на дорогу. Не могли бы вы мне дать хотя бы три тысячи франков? Ведь я знаю, в казино предоставляется такая услуга для тех, кто проигрался.

Вошедший мужчина держался уверенно, с большим достоинством, какое можно встретить только у людей, привыкших вращаться в высшем свете. На обычного вымогателя или мошенника он никак не походил.

Управляющий развел руками.

– Мне остается только сожалеть. Такая услуга действительно предоставляется… Но самое большее, что я могу вам предложить – это сто франков, максимум сто пятьдесят… Этой суммы будет вполне достаточно, чтобы добраться в любую точку города, и даже останется, чтобы отобедать в хорошем ресторане.

Добродушная улыбка мгновенно спала с лица вошедшего.

– Господин управляющий, похоже, вы просто надо мной потешаетесь. Мне нужны именно три тысячи франков.

– К сожалению, ничем не могу вам помочь. Если бы каждому проигравшему мы выдавали по три тысячи франков на дорогу, как вы изволите выразиться, то наше казино просто вылетело бы в трубу.

– Вы меня раздели до исподнего и не желаете даже помочь! – посуровел Варнаховский.

– Вы решили разговаривать со мной в таком тоне? Тогда наша беседа закончена, всего хорошего, месье! Рад был познакомиться. Вы не получите от меня ни сантима.

– Ах, вот как… Ну что ж, тогда я вынужден сделать то, что со мной сотворило ваше казино.

Расслабив галстук, Леонид снял сюртук, после чего принялся расстегивать рубашку.

– Что вы делаете, черт вас возьми?! – в сердцах воскликнул управляющий.

Варнаховский едко усмехнулся:

– А вы разве не видите, любезнейший? Раздеваюсь!

– Но зачем?!

– Вижу, вы недогадливый. Сейчас я разденусь догола и нагишом войду в зал. Пусть играющие посмотрят, как вы облапошиваете честных граждан и даже не желаете дать им денег на проезд до дома!

Толстые щеки управляющего мелко задрожали.

– Вы не посмеете! – зашипел он, покрываясь пунцовой краской.

– Еще как посмею! В отличие от вас, мне просто нечего терять.

Сняв с себя рубашку, Леонид продемонстрировал атлетическую грудь, на которой висел скромный серебряный крестик на длинной цепочке.

– Я сейчас позову швейцаров, и они вышвырнут вас вон! И наше заведение навсегда будет для вас закрыто!

– Не советую! – вскричал Варнаховский. – Если вы ко мне притронетесь, я подниму такой крик, что из зала к вам сбежится вся играющая публика!

Он уже принялся расстегивать брюки.

– Вы ненормальный!

– Вы меня сделали таким!

– Постойте! – в отчаянии закричал управляющий, понимая, что дело принимает скверный оборот. Этому сумасшедшему ничего не стоит оголить зад и выскочить нагишом в игровой зал. Решительным шагом он подошел к сейфу, стоявшему в самом углу комнаты, открыл его и, вытащив пачку франков, передал Варнаховскому. – Здесь ровно три тысячи франков. Можете не пересчитывать.

– О! – не сумел Леонид сдержать торжествующей улыбки. – Вы очень любезны. К чему же все эти формальности? Я не стану обижать вас недоверием, господин управляющий. Уверен, здесь все в точности. Ведь мы же с вами порядочные и воспитанные люди.

Положив деньги в карман брюк, он принялся застегивать рубашку.

– Подите вон из моего кабинета, – прошипел управляющий, багровея от бешенства, – а то я за себя не ручаюсь и распоряжусь спустить вас с лестницы!

Варнаховский накинул сюртук, глянул на себя в зеркало. Нашел, что его наряд безупречно сидит на ладной плечистой фигуре.

– К чему так нервничать? С вами приятно было иметь дело, господин управляющий.

Распахнув дверь, он вошел в игровой зал, переполненный надеждами, разочарованиями и тайным торжеством. Даму, стоявшую прежде у окна, он отыскал у одного из столиков, где оживленно шла игра в баккара. Светившаяся от счастья, она что-то говорила раздающему. Мужчина, сидевший за рулеткой, сейчас был невероятно хмур; фишки перед ним уменьшились вдвое, а его злобный скрип зубов заглушал даже призывы крупье. Судьба – штука капризная, никогда не стоит искушать ее чрезмерными испытаниями.

– Ты быстро вышел, – подскочила к Варнаховскому Элиз. – Администратор тебе отказал?

– Ну что ты, милая, – живо ответил он, уверенно шагая к выходу, прямо на любезно улыбающегося швейцара. Трудно было поверить, что этот добродушный высоченный тип способен вышвырнуть клиента за дверь. – Управляющий оказался прелюбезнейшим человеком! Я объяснил ему нашу непростую ситуацию, сказал, что в настоящее время испытываю некоторые финансовые затруднения, и попросил дать мне три тысячи франков. Он учтиво вошел в мое положение и немедленно их выдал. Он оказался настолько мил, что даже хотел проводить меня до дверей казино, но я отказался от этой чести.

Вышли из казино.

У самого входа в образе двух больших амфор стояли газовые фонари, освещая большую тумбу с георгинами. А далее располагался уютный сквер с лавочками, на которых сидело несколько посетителей. Полумрак и разросшиеся магнолии, обступившие сквер, создавали иллюзию одиночества. Надо полагать, весьма удобное место, чтобы пустить пулю в лоб сразу после того, как проиграешь родовое имение.

За сквером, подсвеченные фонарями, возвышавшимися на аллее, стояли несколько карет, выстроившихся в ряд. Крайняя была золоченая, запряженная шестеркой лошадей вороной масти. Кони, видать, застоявшись, нетерпеливо перебирали ногами, слегка потряхивая длинными гривами.

Обогнув клумбу, Варнаховский с Элиз направились прямо к золоченой карете.

– Куды теперь, ваше благородь? – спросил извозчик, заприметив подошедшего хозяина.

– Сколько ты здесь живешь, Евдоким? – весело спросил Леонид.

– Почитай уже три года.

– Вот видишь, три года… Тебе бы, сударь, вовсю по-французски надобно калякать, а ты все «куды» да «куды»! Вот что, – Варнаховский сделался неожиданно серьезным, – помнишь тот дом, куда ты меня вчера отвозил?

– А то как же, ваш бродь! – энергично отозвался казак. – Там барышня такая полнотелая была, – мечтательно протянул он. – На нашу казачку похожа. Я бы такую…

– Но-но! Ты у меня не очень-то, – погрозил Леонид тростью. – Тут все-таки дама.

– Э-эх!.. Оно как-то само срывается, – обескураженно протянул извозчик.

– Ты бы, братец, хороших манер, что ли, поднабрался. Глядишь, и охмурил бы какую-нибудь графиню, а то и герцогиню, – проговорил Варнаховский, открывая дверцу перед Элиз.

Подобрав полы платья, барышня вошла в карету. За ней взобрался Леонид, расположившись рядышком. Почувствовал, как по телу прошла горячая волна, когда случайно дотронулся до ее колен. В ответ лукавая девичья улыбка.

– Хе-хе! Скажете тоже, – просиял от удовольствия казак.

– Ну, чего стоишь, братец? Трогай!

– Пошли, родимые!

Карета, преодолев полосу света, свернула под тень разросшихся кипарисов и покатилась в сторону городского пляжа. Лошадки, будто разминаясь перед дальней дорогой, высоко подбрасывали ноги, и кучер всякий раз придерживал рысаков, опасаясь, что могут перейти на галоп.

Повозка остановилась около небольшого дома, спрятавшегося в густом саду, через сплетенные ветки яблонь просматривались угловые окна, ярко полыхавшие. За невысоким забором предостерегающе затявкала собака. Леонид сошел с повозки и зашагал к дому. Скрипнула входная дверь, и с керосиновой лампой на высокий порожец вышел лысый худой мужчина в длинной рубахе навыпуск.

– Кто тут? – строго спросил он, осветив керосиновой лампой узкую садовую дорожку.

Рассеивающийся луч упал на стоявшего в саду Варнаховского.

– А я уже думал, ты не подойдешь, – с некоторым облегчением сказал хозяин дома, опуская керосиновую лампу.

От внимательного взгляда Леонида не укрылось, как свободная рука хозяина скользнула к поясу, за которым просматривались угловатые очертания револьвера.

– Были срочные дела… – неопределенно ответил Варнаховский, терпеливо ожидая приглашения проследовать в дом.

Мужчину звали Валерий Михеевич Христофоров. Родом он был из мелких саратовских дворян, коим на роду написано, не жалея живота своего, служить царю-батюшке. Возможно, то же самое ожидало бы и Валерия, если бы у отрока вдруг не открылся талант к искусству: все свое время он проводил в рисовании девок, хороводивших на лугу, мужиков, занимавшихся плотницким ремеслом; дерущихся подле кабака бродяг; ребятишек, играющих в салки. Получалось чудно и умело, что вызывало немалое изумление у всех, кто видел его наброски. Дарование сына не доставляло радости лишь его отцу, который чаял, чтобы отпрыск продолжал семейное военное ремесло. Потому вскоре он был определен в кадетский корпус для подготовки к военной карьере. Именно там Валерий Христофоров впервые принялся рисовать старинные монеты, которые выходили у него на удивление ладно. И вместо занятий по военному делу он предпочитал шлифовать искусство гравировки.

Вопреки желанию отца видеть сына в юнкерском училище, Валерий Христофоров занялся художественным промыслом, изготавливая на заказ различные античные поделки, что приносило ему весьма существенный доход. Но творческая душа требовала иного. Именно в это время Валерий Христофоров устроился на Императорский монетный двор, где шлифовал свое мастерство в изготовлении монетных печатей.

Неизвестно, какой бы крендель вывернула судьба, если бы не вмешался случай. Однажды он приобрел монету времен Римской империи у известного коллекционера – барона Александра фон Каульбарса. На первый взгляд, римский золотой ауреус выглядел подлинным: на лицевой стороне была изображена голова богини Венеры, а позади ее стоял сын Купидон; на оборотной стороне – предметы греческого обихода. Только всмотревшись, рядом с амфорами можно было распознать туфли, в которых любили щеголять модницы прошлого столетия. Валерий Христофоров попытался вернуть фальшивую монету обратно, но барон категорически отказался ее брать, заявив:

– Не следует быть таким простаком!

Самолюбивый Валерий Христофоров решил отомстить обидчику. Он принялся скупать золотые монеты, которые имели широкое хождение и достать которые не представляло особой сложности. После чего принялся переплавлять их по античным образцам и через подставных лиц продавать их барону как настоящие. А когда у того собралась достаточная коллекция и он решил выставить ее на обзор публики, известный эксперт, пришедший на выставку, определил, что все приобретения являются фальшивыми. Барон обращался ко многим экспертам, но все в один голос говорили одно:

– Искусная подделка!

Так что месть удалась. Но Валерий Христофоров настолько вошел во вкус, что успешно принялся производить монеты российской императорской чеканки, имевшие в Европе большое хождение. Пренебрегая конспирацией, фальшивомонетчик чеканил деньги в собственном имении, которое располагалось как раз напротив полицейского участка. Нередко на бокал марочного французского вина к нему заглядывал исправник, совершенно не подозревая о том, что в нескольких саженях от него творятся противузаконные деяния.

Разоблачен Валерий Христофоров был совершенно случайно, как это нередко и бывает, из-за собственной нерадивости. Однажды он оставил в сюртуке штамп на полтину и, пребывая крепко во хмелю, расплатился им в корчме за штоф водки. По тишине, тотчас образовавшейся вокруг, он понял, что случилось непоправимое.

В эту ночь он в имении не ночевал: собрав кое-какие сбережения, немедленно тайком отправился в Европу, где впоследствии стал промышлять куда более безобидными делами: изготавливал фальшивые паспорта европейских стран. Причем принимал он клиентов не с кондачка, а только после солидной рекомендации. Так что Леонид со своей спутницей входил в число доверенных лиц.

Варнаховский прошел в небольшой сумрачный дом. Зная о прошлом господина Христофорова, проживавшего под французским именем Рауль-Дюваль Трезеге, он нисколько не сомневался, что тот не оставил привычку печатать монеты и наверняка где-то в подвале у него находятся чеканные станки.

Масляная лампа, висевшая над самым потолком, освещала высохшее лицо фальшивомонетчика. Голова, практически лишенная волос, как бы состояла из многих бугров; под острым подбородком на тощей щетинистой шее торчал колючий кадык. И сам он выглядел на редкость угловато и несуразно. Неожиданно из соседней двери появилась дородная женщина с длинными пшеничными вьющимися волосами, одетая в обыкновенный цветастый сарафан. В прошлый свой приезд Леонид не сумел разглядеть ее фигуры, но сейчас отметил, что она буквально пленяла взгляд. Неудивительно, что Евдоким обратил на нее внимание.

В длинной сухой ладони Христофоров держал два паспорта.

– Поздравляю вас, господин Варнаховский, теперь вы граф Анри д’Аркур, из династии графов де Мортен. Так что у вас великолепная родословная.

Открыв паспорт, Леонид удовлетворенно кивнул. Все печати были на месте. Ни одной размазанной, ничего такого, что могло бы насторожить даже самого придирчивого стража порядка.

– С таким паспортом и такой родословной, как у вас, милейший, вам нужно штурмовать французский трон, – улыбнулся Христофоров.

– Я подумаю над вашим предложением, любезнейший, – сухо отозвался Варнаховский.

Уложив паспорт в сюртук, он открыл второй. С него на Леонида посмотрело прехорошенькое личико Элиз. Девушка умела выглядеть исключительнейшим образом даже на фотографиях. К этому у нее был какой-то природный дар.

Полистав паспорт, он не нашел в нем ничего такого, что могло бы насторожить. И, отсчитав четыре тысячи франков, протянул их Христофорову. Теперь следовало как можно дальше убираться из Франции. Может, выехать в Италию? Или укрыться в Вене?

Озабоченную физиономию Варнаховского Христофоров принял на свой счет.

– Вас смущает цена, ваше сиятельство? Уверяю вас, паспорта такого качества вы не встретите по всей Европе. Я знаю, о чем говорю. Так что цена вполне подходящая.

– Я не ставлю под сомнение ваше мастерство, любезнейший, оно мне хорошо известно. Только мне почему-то думается, что это не основной ваш доход, а, так сказать, для души…

Валерий Христофоров чуток приподнял голову. Масляный светильник в керосиновой лампе слегка полыхнул, добавив теней к угловатой физиономии мастерового.

– Хм… Я вижу, вы обо мне достаточно осведомлены.

– Не больше, чем другие. Но полагаю, что из нас получились бы понимающие партнеры.

– Возможно, – отчего-то посуровел Христофоров. – Подобный интерес я воспринял бы как предложение к сотрудничеству. Что ж, я о вас тоже слышал немало… благоприятного. О таком компаньоне можно только мечтать. Но чтобы наши планы осуществились, для начала я бы посоветовал вам как можно дальше убраться с Лазурного побережья. О вас слишком много говорят… и пишут. А это не способствует хорошему ведению дела.

Уложив паспорта в сюртук, Варнаховский слегка хлопнул себя по карманам, как бы удостоверяясь, надежно ли они спрятаны, и произнес с учтивой улыбкой.

– Я немедленно воспользуюсь вашим советом.

Попрощавшись, он быстро сбежал с крыльца и, миновав рассеивающуюся полоску света, растворился в густой тени разросшихся деревьев.

Экипаж поджидал на прежнем месте. С дороги просматривались лишь колеса, выкрашенные в белый цвет, да вот еще светлая подножка, как бы сходящая из ниоткуда и сбегавшая в никуда.

Дверца распахнулась, и в темном чреве кареты Леонид различил взволнованное лицо Элиз.

– Ты задержался, – произнесла девушка. – Я уже начала беспокоиться.

– Со мной ничего не случится, пока ты со мной, – успокоил Варнаховский, присаживаясь рядом. – Поздравляю тебя, – протянул он девушке паспорт, – теперь ты графиня Элиз д’Аркур!

Девушка взяла паспорт, открыла его, с интересом принялась всматриваться в фотографию. По тому, как дрогнули ее губы, Леонид понял, что подарок ей понравился.

– Господи, никогда бы не подумала, что этот титул может доставить мне такое удовольствие!..

Карета катила по центральной улице, освещенной газовыми фонарями. Поводов для уныния не существовало. Если разобраться, все складывалось не так уж и скверно, как могло показаться поначалу. В золоченой карете ехал новоиспеченный граф, рядом с ним находилась его очаровательная молодая супруга, а впереди у обоих была длинная жизнь, полная соблазнов и всевозможных приключений.

Бульвары были засажены цветами, их сладковатый дурманящий аромат подталкивал к безрассудствам. Варнаховский, глядя в окно кареты, поймал себя на том, что любуется молодыми людьми, выглядевшими беспечными и такими же счастливыми, как они сами. Ничто не предвещало чего-то дурного…

Неожиданно карета резко остановилась, и он невольно подался вперед, стукнувшись плечом о ручку.

Это что еще за дела! Леонид уже распахнул дверь, чтобы отругать возницу, как вдруг увидел его встревоженное лицо.

– Извиняйте, ваш бродь, – виновато протянул Евдоким, – только я бы поостерегся дальше-то ехать.

– Чего это ты так? Черную кошку, что ли, увидел, суеверным стал?

– А вы гляньте, – показал извозчик концом кнута на аллею, где стояло несколько карабинеров.

Навстречу ехавшему впереди экипажу выдвинулось двое солдат. Один из них встал впереди кареты, а другой с хозяйской уверенностью распахнул дверцу. С расстояния в полсотни метров было не слышно, о чем они расспрашивают пассажиров, но уже в следующую минуту из экипажа вышел дородный высокий господин и, явно негодуя, принялся размахивать руками. Карабинер воспринял его поведение равнодушно, как и подобает человеку, облеченному властью: «Ты можешь говорить сколько угодно, а я выполняю свое дело!»

Затем пассажир раздосадованно покачал головой и протянул ему документы. Изучение паспорта заняло несколько минут, после чего карабинер, лихо козырнув, вернул паспорт.

Мимо них промчалась еще одна карета, которая тотчас была остановлена карабинерами.

– Что за черт! – выругался Леонид. – Чего им надо?

И вдруг в одном из людей, стоявших у обочины, он рассмотрел того самого промышленника, у которого выпросил деньги.

Огромный, с выпирающим животом, он что-то энергично рассказывал офицеру, и тот едва качал головой, слушая его исповедь.

– Останавливают золоченые кареты. Им известно, что мы приехали именно на золоченой карете, вот теперь они проверяют каждую из них, – произнес Варнаховский. – Видно, он нас все-таки где-то заметил. Нужно срочно уходить отсюда, пока они нас не увидели. Элиз, давай побыстрее, – протянул он руку.

– А может, нам повернуть обратно? – с надеждой спросила девушка.

– Видишь полицейские кареты? – кивнул он в сторону стоявших на обочине экипажей, выкрашенных в черный цвет. – Если мы повернем, так они сразу поедут за нами.

Девушка вышла из кареты, тотчас оказавшись в объятиях Леонида.

– Элиз, ничего не бойся. Я тебе обещал, что все будет хорошо?

– Да.

– Значит, так оно и будет. Веди себя естественно, держись спокойнее. А теперь возьми меня под руку, и мы с тобой, не торопясь, уходим на соседнюю улицу.

Варнаховский и Элиз сделали всего-то несколько шагов, как на золоченую карету, стоявшую на обочине, обратили внимание карабинеры. Подправив на спине сползавшее оружие, двое из них направились к экипажу. Боковым зрением Леонид видел, как на дорогу вышел обманутый купец и что-то быстро заговорил, показывая рукой в их сторону. В какой-то момент Варнаховскому хотелось, ухватив крепко ладонь Элиз, броситься бежать прочь прямо через высокие колючие кусты. Но он тотчас отбросил этот вариант, понимая, что немедленно привлечет к себе внимание.

Прямо напротив кареты, переливаясь огнями газовых фонарей, светилась вывеска казино, обещая незабываемый вечер. А у дверей двое крепких швейцаров в ладных ливреях, весьма напоминавших генеральские мундиры, учтиво открывали дверь перед каждым входящим. Пожалуй, это было единственное место, где можно было спрятаться от внимания карабинеров: затеряться в толпе, а потом уйти через черный ход.

– Сейчас идем в казино.

– Боже, опять?! Ты еще не наигрался? – невольно ахнула Элиз. – Ты знаешь, я люблю играть в казино, понимаю, что ты хочешь доставить мне удовольствие, но сейчас не самое подходящее время для развлечений.

Леонид невольно усмехнулся: дело не столь уж и скверное, если даже в таком положении девушка нашла время для шуток.

Беззаботным шагом они с Элиз пересекли дорогу – наиболее освещенную часть – и оказались на широкой аллее, засаженной по обе стороны высокими величественными платанами. Карабинеры уже подошли к экипажу и что-то стали говорить Евдокиму, важно восседавшему на передке. Тот лишь размахивал руками и давал понять, что не разбирает ни слова.

Казино было расположено на пригорке, к которому вела широкая обделанная розовым мрамором лестница. Вот он, храм денег, где у самой рулетки облюбовал себе место его ревностный жрец – крупье. Трепещите, господин Варнаховский вернулся!

Приостановившись у дверей, Леонид терпеливо подождал, пока перед ним с почтением распахнет дверь дюжий швейцар, и, небрежно сунув в его ладонь луидор, прошел в ярко освещенный зал.

Он направился к игровой рулетке, за которой стоял крупье, одетый в блузу и красно-яркий галстук. Худощавое лицо украшали коротко стриженные усы. Выглядел он щеголевато, хотя от всей его внешности так и веяло третьесортным сутенером.

– Делайте ставки, господа! – громко призывал он с натянутой улыбкой, обещая беспроигрышную игру.

Что ж, проверим!

Варнаховский присел за свободный стул и, разложив пятьсот франков, произнес:

– На красное!

Застыла позади Элиз, положив руки на его плечи. Прохладное прикосновение тонких женских пальчиков успокаивало.

– Ставка принята, месье, – сказал крупье, заинтересованным взором смерив девушку.

Леонид поймал себя на том, что где-то под ложечкой зародился волнующий холодок.

Крутанув рулетку, крупье объявил:

– Ставки сделаны, господа! – и бросил на крутящейся барабан металлический шарик. Обрадовавшись предоставленной свободе, тот лихо заплясал по полю, набирая разбег.

– Красное! – объявил крупье.

– Ты выиграл, – прошептала Элиз.

Ее дыхание становилось жарким. Любимая женщина определенно принесла удачу.

Грабли крупье привычно сгребли проигранные деньги.

– Делаем ставки, господа! – все тем же зычным голосом призывал крупье.

Стол тотчас заставили золотыми монетами и банковскими билетами, сложенными в аккуратные стопки.

– Ставлю на красное! – пододвинул на красное поле весь свой выигрыш Варнаховский.

– Ты рискуешь, – сдержанно напомнила Элиз.

– Дорогая, тебе давно пора понять, с кем ты имеешь дело, – повернулся он к девушке, поймав ее лукавый взгляд. – Вся моя жизнь – это сплошной риск!

Барабан завертелся, а Леонид с Элиз, будто завороженные, наблюдали за скачущим шариком.

– Красное! – в едином порыве выкрикнули оба, когда рулетка остановилась.

Варнаховского с головой накрыл азарт, на какое-то время он позабыл об облапошенном купце, о полицейских, что, должно быть, рыскали в поисках его по всему городу. Весь мир для него сконцентрировался на маленьком поле, раскрашенном в красный и черный цвета.

– Тебе сегодня определенно везет, – прошептала Элиз, наклонившись к его уху.

– Ты забыла? Мне везет всегда, когда ты со мной рядом, – негромко напомнил он.

Похоже, Элиз так же забыла о полицейских, находящихся снаружи.

– Ставлю на красное! – громко объявил Варнаховский, невольно привлекая к себе внимание.

– Ставка принята, месье, – живо сказал крупье, установив фишки.

Несколько сопереживающих, озадаченные везением неизвестного щеголеватого господина, подтянулись к его столику, желая стать свидетелями его невероятной везучести… или полнейшего фиаско.

– Вращаю барабан, господа! – торжественным тоном объявил крупье. И когда шарик ударился о вращающуюся поверхность, сказал: – Ставки сделаны!

– Красный! – выдохнули разом несколько глоток.

Грабли крупье смели со стола разложенные банкноты. Стол вновь опустел.

– Вам очень везет, месье, – скупо улыбнувшись, признал крупье. – На что будете ставить?

– Разумеется, на красный цвет, – ответил Леонид, двинув все деньги на красное поле. – Ведь мне везет с этим цветом. Это цвет любви! – посмотрел он на смутившуюся Элиз.

– Я бы на вашем месте не рисковал, – услышал Варнаховский за спиной чей-то вкрадчивый голос. – Вы и так уже достаточно заработали. Вам бы надо выходить.

Повернувшись, он увидел офицера полиции, стоявшего немного позади Элиз. На его сытом лощеном лице застыла насмешливая улыбка. А подле, прячась за спинами играющих, стоял одураченный сибирский купец. Удачная игра сыграла с Варнаховским дурную шутку, он совершенно позабыл об опасности: ему бы следовало уходить через черный ход, а он продолжал оставаться за рулеткой, проверяя фортуну на прочность.

Леонид ничем не выразил беспокойства. Вот разве что правая бровь слегка приподнялась, выдавая внутреннее напряжение, что, впрочем, совершенно не было заметно со стороны.

– Спасибо за совет, господин офицер, но я все-таки рискну.

– Вижу, вы очень рисковый человек.

– Возможно.

– Считайте, я на вашей стороне, – сказал полицейский, положив широкую темную ладонь на эфес сабли.

Теперь у стола было не протолкнуться. К рулетке подошли играющие с соседних столиков в надежде насладиться чужим триумфом.

– Красное! – ахнули стоявшие рядом.

– Господа, я снова ставлю на красное, – объявил Варнаховский.

– Боюсь, у меня нет времени ждать, чем закончится для вас это маленькое приключение, – произнес офицер. – Мне нужно задать вам пару вопросов в полицейском участке.

– Господин офицер, – холодно сказал Леонид, – мне кажется, вы выбрали не самое подходящее время для своих вопросов. Сейчас идет игра, и мне бы не хотелось прерывать ее, когда мне особенно везет.

– Вы прекрасно знаете, с какой целью я пришел сюда.

– Черт возьми, откуда мне это должно быть известно? У меня нет дара предвидения.

Игра на минуту застопорилась. Крупье смотрел на офицера и Варнаховского, похоже, намереваясь дождаться, чем же закончится это препирательство.

– Если вы сейчас не последуете за мной, я буду вынужден применить к вам силу и арестовать вас, – сообщил офицер.

Крупье, посмотрев на правую руку офицера, покоившуюся на рукояти сабли, что должно было означать высшую степень готовности привести обещание в действие, быстро произнес, обратившись к Леониду:

– Месье, мы будем рады увидеть вас в нашем заведении в любое время.

И торопливо принялся отсчитывать причитающиеся Варнаховскому деньги.

– Администрация казино с помощью полиции избавляется от удачливых игроков, я так понимаю? – едко спросил Леонид.

– К казино я не имею никакого отношения, – холодно сказал офицер, – следуйте за мной!

Не притронувшись к отсчитанным деньгам, Варнаховский поднялся и направился следом за офицером.

– Месье, ваш выигрыш будет дожидаться вас на этом столике! – крикнул вдогонку крупье.

– Господа, это какое-то недоразумение! – устремилась следом за карабинерами Элиз.

Приостановившись, офицер смерил строгим взглядом взволнованную Элиз и проговорил сухим тоном:

– Мне очень жаль, мадам.

Солдаты препроводили Леонида в полицейскую карету и в сопровождении четырех вооруженных всадников повезли в полицейский участок.

– Могу я узнать, в чем меня подозревают? Может, вы принимаете меня за кого-то другого? За какого-нибудь шпиона? Но это не так!

Офицер, сидевший напротив, сухо ответил:

– Разберемся. Вам нечего беспокоиться, месье, если вы ни в чем не виноваты.

После недолгой тряски в тесной карете офицер с Варнаховским вышли у трехэтажного здания, где размещалась городская полиция. В подвале здания ютилась тюрьма, и теперь Леониду предстояло лично убедиться, насколько европейские казематы лучше российских.

По длинному коридору, освещенному масляными лампами, его провели в небольшую комнату, разделенную небольшой ширмой. За столом сидел худой человек с сумрачным взглядом, опоясанный трехцветным шарфом полицейского комиссара.

– Вы знаете этого человека? – показал комиссар Кошон на промышленника, вышедшего из-за ширмы.

Правая рука невольно с силой стиснула трость, но лицо по-прежнему оставалось безмятежным, – Варнаховский даже сумел выжать нечто похожее на усмешку.

– Впервые вижу этого господина, – ответил он, сохраняя спокойствие.

– Вот как, – весело отреагировал комиссар, похоже, ответ его необычайно забавлял. – А господин Панаев, – кивнул он в сторону сконфуженного промышленника, – утверждает, что вы позавчера вечером в Ницце путем угроз заставили его отдать вам пять тысяч франков.

– Что?! Какая гнусная клевета! – горячо возмутился Леонид. Сделав решительный шаг в сторону перепуганного Панаева, прокричал: – Да вы знаете, с кем имеете дело?!

– Но-но! – в страхе попятился от него торговец.

– Разумеется, знаем, – хмыкнул начальник полиции, – с мошенником и аферистом.

– Как вы смеете?! Я французский подданный, граф Анри д’Аркур!

– Позвольте ваши документы, – смягчившись, произнес начальник полиции.

– Извольте! – протянул Варнаховский паспорт. – Да знаете ли вы, что я в дружеских отношениях с Жаком Лотреком, – назвал он министра внутренних дел. – Позавчера вечером мы расписывали с ним партию в бридж. Так что я никоим образом не мог находиться в Ницце, когда грабили этого уважаемого господина. – Его щеки полыхали праведным гневом. Для пущей убедительности он в возмущении потряс перед собой сжатыми кулаками. – А завтра я должен встретиться с господином Люпеном, министром иностранных дел… Сейчас он как раз находится в Сан-Ремо на отдыхе. Мы женаты на сестрах и приятельствуем уже много лет.

Начальник полиции выглядел заметно обескураженным – не каждый день приходиться лицезреть столь значительного гостя. Пролистав паспорт, он вернул его с большим почтением.

– Возьмите, ваше сиятельство.

– Это в высшей степени безобразие, – не успокаивался граф, – я сегодня же телеграфирую об этом Жаку Лотреку. И уж поверьте мне, он разделит со мной возмущение.

Взяв паспорт, Варнаховский бережно уложил его во внутренний карман сюртука.

– От своего имени и от имени моих людей я приношу вам извинения, ваше сиятельство, – негромко произнес начальник полиции, стараясь умерить гнев графа. – В нашей работе случается всякое. Поэтому мы должны оставаться бдительными и не расслабляться. Просто возникло некоторое недоразумение, которое, я надеюсь, вы скоро позабудете.

– Недоразумение, говорите? – сухим порохом вспыхнул граф. – Ведь речь идет не просто о каком-то невинном задержании, поставлена под сомнение моя репутация!

Самое время выпроводить графа, но он ни в какую не желал покидать полицейский участок. Судя по тем именам, что он озвучил, граф Анри д’Аркур обладал немалым влиянием и возможностями. Вот явишься, как обычно на службу, а в помещение не пустят, скажут, что снят с должности.

Полицейский развел руками.

– Ваше сиятельство, даже не знаю, как загладить свою вину. Но подобный казус произошел со мной впервые.

Вытащив из кармана жилетки золотые часы с перламутровой инкрустацией, граф обескураживающе произнес:

– Боже! Моя честь висит на волоске!

Начальник полиции немного подался вперед, старательно демонстрируя участие.

– Что такое, господин граф? Может, я вам как-то могу помочь?

– Чем вы можете мне помочь? – в отчаянии воскликнул граф. – Господину Лемье я проиграл в карты три тысячи франков и должен отдать их через час. Если я этого не сделаю, он ославит меня перед всем обществом! И ни один порядочный дом не захочет меня знать! И в этом будете виноваты вы, господин комиссар! А уж если это случится, то я приложу все свои усилия, чтобы сломать вашу карьеру!

– Но, право, это не моя вина, – залепетал комиссар Кошон, тотчас превратившись в нерадивого гимназиста, которого отчитывает строгий директор. Неожиданно его лицо просветлело. – Я готов исправить свою ошибку. Здесь у меня в сейфе как раз лежат три тысячи франков. Это мои небольшие накопления. Я думал завтра купить экипаж… Но в данном случае сочту за честь, если вы примете мои деньги.

Лицо графа приняло озабоченное выражение, как если бы он решал сложную математическую задачу. Похоже, его раздирали нешуточные сомнения. Наконец он решился:

– Вижу, что для меня не существует другого выхода. Я вынужден принять ваше предложение. Завтра утром я возьму из банка нужную сумму и рассчитаюсь с вами.

– Вот и прекрасно! – просиял комиссар, как если бы не расставался с деньгами, а наоборот, приобрел крупную наличность.

Открыв дверцу сейфа, он вытащил три банкноты и протянул их графу.

– Пожалуйте, ваше сиятельство. Сочту за честь!

– Может, вам нужна расписка? – предложил граф, забирая деньги.

– О, нет! Не обижайте меня, господин граф. Я слышал о вас… Ваше имя и репутация говорят о многом. Мне известно, что вы человек чести. Я вам рад помочь в вашем затруднительном положении.

– Что ж, вижу, что вы очень благородный человек, на вашем месте я поступил бы точно так же.

– Не стоит благодарности, ваше сиятельство. Всегда готов помочь вам.

– Ваше общество мне весьма приятно, но, к сожалению, вынужден торопиться.

– О, да, конечно, господин граф! – отозвался начальник полиции. – Позвольте, я провожу вас; у нас здесь такие лабиринты, что порой я в них путаюсь сам.

– Ну что ж, – великодушно разрешил граф, распахивая дверь, – если только это не будет для вас обременительно.

– Сочту за честь! – устремился комиссар по коридору. – Осторожнее, здесь у нас треснута половица, все никак не соберемся ее заменить, – предупредительно подсказал комиссар.

– Да, я вижу, – снисходительно кивнул граф, обходя опасный участок.

– Ваше сиятельство, я все-таки хотел у вас спросить…

– Спрашивайте, господин комиссар, – подбодрил граф.

Анри д’Аркур пребывал в приподнятом расположении духа, и этим следовало воспользоваться.

– Вы не расскажете о произошедшем недоразумении господину министру? Вы даже представить не можете, как мне неудобно!

– Ну что вы, господин комиссар, я вас прекрасно понимаю. К сожалению, нерадивость встречается повсюду. Наоборот, Лотреку я дам о вас самый лестный отзыв. Скажу, что вы выручили меня в трудный момент. Несмотря на внешнюю суровость, он из тех людей, кто очень ценит человеческое участие.

– Буду вам премного благодарен, ваше сиятельство.

Вышли из здания полиции. В лицо дохнула прохлада, остудив разгоряченную кожу. Варнаховский посмотрел на окна первого этажа, где размещалась пересыльная тюрьма, – не самое лучшее место, чтобы проводить там остаток ночи. Ему даже послышалось, что через толстую каменную кладку пробился чей-то сдавленный крик. Наверняка господа полицейские выкручивают руки очередному задержанному, добиваясь от него нужного признания. Сия чаша его миновала. Самое время подобающим образом раствориться в надвигающей ночи.

На противоположной стороне аллеи, под широким могучим каштаном, там, куда не добирался свет газовых фонарей, Леонид распознал карету. Хотелось верить, что в ней его ожидает Элиз.

– Не стоит благодарности. Надеюсь, что господин министр оценит ваше доверие. Так что в ближайшее время ждите повышения по службе.

– Вас проводить, ваше сиятельство? – вновь вызвался комиссар.

– Не стоит. Я хочу немного прогуляться.

По обе стороны от входа в форме распускавшихся тюльпанов полыхали газовые фонари. Через тусклые желтоватые стекла мерцающий свет падал на брусчатку, что выводила на прошпект.

Не спеша и обстоятельно, как полагается человеку с чистой совестью, Варнаховский, помахивая тросточкой, зашагал по дорожке. Он ловил себя на том, что готов сорваться на стремительный бег, но, зная, что ему в спину смотрят внимательные глаза начальника полиции, совершал над собой усилие, добавляя в шаг еще больше беспечности.

Глава 23

Еще не наигрался?

– Господин комиссар… – подошел Панаев.

– Я больше не хочу иметь с вами никаких дел! – вскричал начальник полиции. – Вы меня выставили в самом неблагоприятном свете! Граф не имеет никакого отношения к тому мошеннику, который вас облапошил! Граф Анри д’Аркур – уважаемый в обществе человек. Он в приятельских отношениях с самим министром внутренних дел! Ваша неуместная подозрительность может стоить мне карьеры!

– Господин комиссар, этот проходимец невероятно пронырлив! Вот видите, он и вас сумел убедить в своей честности и даже выманил три тысячи франков, а что тогда говорить о других господах?

– Убирайтесь к дьяволу, пока я вас не проводил в каталажку к различного рода бродягам и убийцам! – вскричал начальник полиции, вконец потеряв терпение.

Кто бы мог подумать, что из-за столь пустяшного дела он мог лишиться службы!

Надев цилиндр, купец Панаев произнес:

– Хочу вам сказать, господин комиссар, для меня пять тысяч франков не потеря. Я в день зарабатываю куда больше! А вот только вы никогда больше не увидите своих денег, как и этого господина. Всего хорошего!

И, церемонно приподняв шляпу, коммерсант захрустел по дорожке, усыпанной мелким гравием, помахивая тростью.

Оброненные напоследок слова неожиданно проросли неприятными ростками сомнения. Начальник полиции посмотрел в невероятно прямую спину удалявшегося графа Анри д’Аркура, надеясь отыскать подтверждение своим тягучим подозрениям. Однако ничего не находил. Ровным счетом! Граф Анри д’Аркур представлял собой воплощение беззаботности и покоя. Скорее всего, он уже позабыл о презабавном приключении, произошедшем с ним час назад. И если все-таки его вспомнит, так только в кругу приятелей за карточным столом, чтобы развеселить их случившимся казусом. Такой человек может быть сердцеедом, прожигателем жизни, проматывающим последнее имение своих предков, страстным игроком в рулетку, но только не мошенником!

Однако червячок сомнения продолжал шевелиться, преподнося все новые душевные неудобства. Скорее всего, не потому, что он не доверял графу, а больше из-за привычки доводить начатое дело до логического конца, он распорядился, глянув на своего заместителя, неотступно следовавшего рядом:

– Вот что, Филипп, давай проследим за тем господином. Экипаж на месте?

Заместитель – черноокий парень, изрядный сердцеед, широко улыбаясь, отозвался:

– Экипаж вас ждет, господин комиссар!

На какое-то время граф утонул в густой тени каштанов, сделавшись совершенно невидимым, а потом вынырнул в слабой полосе света, отбрасываемой уличным фонарем. Секунда – и он вновь исчез, спрятавшись в чреве роскошной золоченой кареты. Молодцеватый извозчик энергично встряхнул вожжами, и лошади бодро заторопились по дороге.

– Что ж, не будем терять времени! – бросил на ходу Кошон и устремился в сторону поджидавшего экипажа.

* * *

Открыв дверь кареты, Варнаховский увидел счастливое лицо Элиз.

– Господи, я думала, что никогда тебя больше не увижу!

Запах любимых духов Элиз вскружил голову куда сильнее, чем целый сад сирени.

В крепких объятиях Леонида девушка сделалась податливой, как расплавленный воск. «Потом, не сейчас», – сумел он справиться с искушением.

– Я им не по зубам, дорогая.

– Теперь я это знаю.

– Трогай! – выкрикнул Варнаховский.

– Куда, ваш бродь? – весело отозвался возница.

– Давай в казино, Евдоким!

У девушки от удивления расширились глаза:

– Ты сумасшедший, Леонид! Неужели тебе все еще мало?

– Не могу же я подарить казино выигранную сумму. Восемь тысяч, между прочим…

– Я боюсь за тебя. Ты все время ходишь по краю.

– Теперь со мной ничего не случится, дорогая. Все самое худшее осталось позади.

Резиновые обода застучали по булыжнику, и карета все далее отъезжала от полицейского участка. Чем дольше ехали, тем больше становилось уличного света, тем шире делались улицы, выше становились дома, с огромными вывесками над первыми этажами. Публика по большей части выглядела помпезно, одетая в дорогие костюмы и платья, невольно было ощущение надвигающего праздника и возникало впечатление, что все самое скверное осталось далеко позади.

Карета остановилась у самого крыльца. Леонид сошел на асфальт, поймал удивленный взгляд швейцара и прошел в зал. Крупье все так же энергично призывал делать ставки. Казалось, ничего не изменилось за исключением мелочи: в этот раз праздник продолжался без него.

– Господа, прошу делать ставки! – кричал крупье. На какое-то мгновение он запнулся, увидев вошедшего Варнаховского, и вылепил нечто похожее на улыбку.

– Вы хотите сыграть, месье? – спросил крупье.

Его уже не ждали. Во всяком случае, в ближайшие двадцать лет. Деньги его уже поделены и пребывают в карманах крупье и администратора. Предстоит вас разочаровать, господа! Широко улыбнувшись, Леонид уверенными шагами направился к рулетке.

– Я пришел за своими деньгами.

– Очень сожалею, месье, но только что из казино «Италия» мы получили сообщение о том, чтобы не допускать вас к игре. Ваш выигрыш аннулируется.

– Что за дьявол?! – невольно вскричал Варнаховский, посмотрев по сторонам.

Вокруг него вдруг образовалось свободное пространство, как если бы присутствующие опасались заразиться невезением. Что все это значит? Еще каких-то пару часов назад люди, стоявшие у рулетки, добивались его расположения, крали у него фишки, чтобы вместе с ними заполучить кусок удачи, а сейчас он отвергнут и гоним.

– Вы хотите сказать, что не отдадите мне деньги, которые я выиграл?

– Не имею права, месье, – покачал головой крупье. – Вы объявлены нежелательным клиентом. Таково распоряжение управляющего. Не знаю, что вы натворили, но отныне все казино Лазурного побережья для вас закрыты. И если вы сейчас не уйдете, то я буду вынужден вызвать швейцаров, которые выставят вас из зала.

Леонид рассчитывал увидеть в глазах крупье искорки торжества, однако парень сожалел о случившемся. Его тонкие губы поломались в кривую линию, и он произнес:

– Мне очень жаль, месье, терять такого везучего игрока, но больше вам не следует здесь находиться.

Из-за стеклянной двери, отгораживающей администрацию и игровой зал, вышел плотный управляющий в белом фраке. Заметив Варнаховского, он что-то коротко сказал двум швейцарам, стоявшим у игровых столов, и тотчас удалился, пригладив на макушке белесые топорщившиеся волосы.

Швейцары медленно, но с явным намерением выпроводить Леонида за пределы зала, двинулись к нему.

Искушать судьбу было излишне.

Варнаховский вышел из казино, прошел мимо дюжего швейцара, стоявшего на выходе, обратив внимание на то, что в этот раз тот даже не пожелал ему счастливого пути, и скорым шагом направился к карете.

– Едем! – гаркнул он в сердцах, предчувствуя, что началась полоса невезения.

– Куда? – обескураженно спросил Евдоким, сообразив, что хозяин крепко не в духе.

– К черту на рога из этого города!

Карета тронулась, блеснув золотом, и скоро скрылась на дороге, где было не столь светло, не столь помпезно, да и брусчатка выглядела поплоше, – того и гляди растрясет до кишок!

– Может, прежде чем заедем «к черту на рога», давай завернем в гостиницу и возьмем мою алмазную пряжку? – тихо спросила Элиз, с той интонацией, за которой можно было услышать непоколебимую твердость.

– Нам нужно как можно скорее уехать отсюда. Все может очень скверно закончиться для нас, если мы задержимся еще немного. Твою пряжку можно забрать в следующий раз.

– Я не уеду отсюда без пряжки, – твердо произнесла Элиз, вскинув на Леонида отчаянный взгляд.

– Хорошо, – сдался Варнаховский, понимая, что все его доводы разобьются об ее холодные глазищи.

Бриллиантовая пряжка-аграф когда-то принадлежала императрице Елизавете Петровне и использовалась ею как застежка на коронационной мантии. Впоследствии пряжка перешла к Екатерине Второй. После нее драгоценность досталась ее сыну Павлу Первому, который больше был увлечен военными делами, нежели драгоценностями. Дворец Павла, вместе со многими украшениями, позднее отошел к Константину Николаевичу, а уж тот передал пряжку старшему беспутному сыну, полагая, что тот подарит ее своей избраннице. Вот только Константин Николаевич никак не полагал, что пряжка столь легко уйдет из семьи и превратится в побрякушку для американской танцовщицы.

«А может, у нее с этой пряжкой связано нечто большее? – Сердце Леонида сжалось от ревности. – Может, она тоскует о ссыльном Николя?»

– Пусть будет по-твоему. Берешь только застежку и уходишь.

– У меня в номере остались четыре вечерних платья, потом французские туфли… – принялась перечислять Элиз Руше.

– Дорогая, – устало протянул Варнаховский, – как только мы отсюда выберемся, я куплю тебе дюжину вечерних платьев, а сейчас нам нужно как можно быстрее выбираться отсюда… Впрочем, я пойду с тобой, – решил он, – иначе ты без меня вообще не соберешься.

* * *

Стараясь держаться на значительном расстоянии от золоченой кареты, полицейский экипаж устремился следом.

– Куда же он едет? – удивился комиссар, посмотрев в окно.

– Похоже, в казино, – ответил невесело Филипп.

– Видно, еще не наигрался.

– Он неутомим! – едко согласился Филипп.

Выскочив из кареты, граф д’Аркур бодрым шагом устремился к распахнутым дверям казино. Пробыл он там недолго – начальник полиции успел лишь выкурить сигарету до половины.

– Поехали! – крикнул он извозчику, когда граф столь же стремительно выскочил, чем-то сильно удрученный.

Золоченая карета графа нырнула в темноту аллеи, пропав на какое-то время из вида. До слуха доносилось лишь размеренное цоканье копыт о брусчатку да поскрипывание рессор. Карета вынырнула на свет так же неожиданно, как и пропала, вспыхнув золотом, будто самородок в куске глины. И устремилась по главной улице, залитой газовым светом.

Экипаж остановился подле «Гранд отеля». Сначала вышел граф, потом, опираясь на протянутую руку, и графиня. Начальник полиции не без зависти посмотрел в сторону удаляющейся пары. Почему это одним достается все, а другим – лишь ошметки от счастья? И богат, и красив, и обладает такой привлекательной женщиной, что даже самые сдержанные господа оборачиваются вслед, рискуя свернуть шейные позвонки… Так что ему следовало позавидовать. Сам Кошон был женат трижды, от каждой супруги имел по трое детей и был озабочен лишь тем, чтобы прокормить своих многочисленных отпрысков. А ведь если вдуматься, то его кровь не менее густа, чем кровь графа Анри д’Аркура. Его прабабка когда-то была служанкой в доме графа Сен-Жермена – известного дипломата, путешественника, оккультиста, алхимика и авантюриста эпохи Просвещения, – и прижила от него мальчика. Свою фамилию незаконному отпрыску граф не передал, зато наделил незавидным прозвищем, а произошло это так: увидев своего новорожденного отпрыска, дипломат вдруг сморщился и произнес:

– Он похож на свинью!

С тех пор последующие поколения стали называться Кошонами, что значит свинья. Не однажды комиссар хотел поменять свою фамилию, благо для этого он имел все возможности, но всякий раз не решался, справедливо полагая: «Если такая фамилия была хороша для моих предков, то почему она должна быть скверной для меня?»

Самое удивительное, что, находясь на службе в полиции, он встречал самые несуразные фамилии, зачастую больше смахивающие на оскорбления: среди них были Ведьмы, Недоделанные, Недоумки, Коровьи навозы, а однажды он встретил фамилию – Бревно в заднем проходе. Нужно иметь определенное мужество, чтобы носить подобную фамилию. Так что его Кошон в сравнении с прочими фамилиями было всего-то безобидным обращением.

Кровь знаменитого Сен-Жермена, одной из самых загадочных фигур в истории Франции XVIII века, разбавленная многими поколениями, не закисла в жилах комиссара Кошона и наделила его способностью сомневаться. После некоторого размышления он осознал, что с графом Адри д’Аркуром что-то не в порядке. Оставалось выяснить, что именно. Так что Кошон был весьма доволен провидением, предоставившим ему эту возможность.

Граф вместе с супругой скрылся в здании гостиницы. Начальник полиции откинулся на мягкое кресло.

– Что будем делать, господин комиссар? – спросил Филипп.

– Подождем.

Ожидание не затянулось, минут через десять они вышли. Граф держался невозмутимо, зато дама выглядела весьма расстроенной. Наверняка между ними случилась какая-то размолвка.

Неожиданно граф остановился и внимательно посмотрел в сторону полицейской кареты. Комиссару даже показалось, что, осуждая действия полиции, он покачал головой. Ясное дело, он угадал их маневр! Ни о каком дальнейшем преследовании не может быть и речи, Кошон досадливо поморщился. Карету следовало оставить на более значительном расстоянии в густой тени каштановой аллеи. Затем граф зашагал в сторону своей кареты, подсадил прелестную спутницу на подножку и взобрался в экипаж.

– Сделаем вот что, Филипп, – произнес комиссар, – как только он отъедет, зайдем в гостиницу и расспросим о нем у администратора. Что-то мне не нравятся все его перемещения.

– Было бы разумно, господин комиссар.

Извозчик золоченой кареты наподдал лошадям плетью, и те, разобиженные, скоренькой рысью устремились по мостовой.

Начальник полиции поспешно вышел из кареты и быстрым шагом направился к гостинице, за ним, стараясь не отставать, постукивая туфельными подковками, заторопился заместитель.

Швейцар, тотчас признав в них полицейское начальство, охотно распахнул дверь, и господин Кошон, устремился прямиком к стойке администратора.

– У вас проживает граф Анри д’Аркур?

– Простите… – непонимающе привстал администратор.

– Я говорю о том мужчине, – кивнул он в сторону порога, – что минуту назад вышел через эту дверь.

– Но вы ошибаетесь, господин комиссар, через эту дверь вышел господин Варнаховский. Русский офицер. Он ведь…

– Кто?! – невольно воскликнул Кошон.

– Господин Варнаховский со своей очаровательной супругой, – недоуменно ответил администратор.

– Давно живет у вас этот… господин Варнаховский?

– Заехал вчера.

– Он с вами расплатился?

– Нет… Но он не собирается еще уезжать. У нас так не принято, – сказал администратор, удивленный горячностью комиссара. – А потом, он оставил свои вещи. Два громоздких чемодана.

– В каком номере он проживает?

– На втором этаже, обычно в этом номере останавливаются королевские особы. А что, собственно, произошло?

– Проведите меня в его номер.

Комиссар невольно покачал головой, ехать за Варнаховским не имело смысла, он находился уже где-то за пределами города.

– Право, даже не знаю, что вам сказать, – замялся администратор, не отваживаясь спорить с полицией. – А вдруг господин Варнаховский сейчас вернется? Может случиться конфуз.

– У меня такое чувство, что он уже никогда сюда не вернется. Ну, чего же вы стоите? – громко поторопил комиссар. – Быстрее, если не хотите, чтобы у вас возникли неприятности!

– Если вы считаете, что так нужно… Пойдемте со мной, – взяв ключ, администратор вышел из-за стойки и направился по коридору.

Гостиница представляла собой живейший пример итальянского палаццо, где на первом этаже размещались служебные помещения. На втором этаже – парадные комнаты и залы для особо состоятельных гостей, а вот на третьем селились менее взыскательные клиенты.

– Проходите, – распахнул администратор номер гостиницы.

Господин Варнаховский не мог отказать себе в удовольствии и занял лучший номер в гостинице. Через большие арочные окна, добираясь даже в самые отдаленные уголки комнаты, с улицы шел свет. В дополнительном освещении не было нужды, но служка, что неотступно топал следом, уже запалил огонь и торжественно установил канделябры с дюжиной разветвлений, занятых высокими свечами, на широкий стол.

Зал выглядел пустым. Никаких вещей, что могли бы указывать на проживание гостей. Прошли в спальную комнату – та же история! Пусто!

Открыв шкаф, комиссар увидел два громоздких дорожных чемодана. Приподняв один из них, убедился, что он невероятно тяжел.

– Это чемодан Варнаховского?

– Именно так, – ответил метрдотель и, улыбнувшись, добавил: – Господин Варнаховский сказал, что в них лежат слитки золота. Он такой невероятный шутник!

Начальник полиции едко хмыкнул:

– Не могу не согласиться с вами. Я это уже понял.

Неожиданно сделавшись серьезным, администратор продолжил:

– Хотя кто знает этих русских. Может, там и в самом деле лежит золото. Не посмотришь ведь…

– Отчего же не посмотришь? – нахмурился начальник полиции. – Еще как посмотришь! Открывайте!

– Вы предлагаете взломать замки? – Глаза администратора расширились от ужаса, он всегда избегал нарушений. – Господин Варнаховский, увидев взломанные замки, наверняка устроит грандиозный скандал и будет прав!

– А у вас имеются ключи? – парировал начальник полиции.

– Могут быть неприятности, даже если вы откроете чемоданы ключами.

– Неприятности в первую очередь будут у вас, если вы не пожелаете подчиниться полиции!

– В таком случае вся ответственность ложится на вас, господин комиссар, – сдался администратор. – Патрик! – обратился он к служке, продолжавшему стоять за спиной начальника полиции. – Сделай нам любезность, вскрой чемодан!

– Слушаюсь, господин управляющий! – охотно выдвинулся вперед швейцар.

Вытащив из кармана тонкую, будто шило, отвертку, он сунул узкое жало в небольшую замочную скважину, немного пошуровал, затем слегка надавил и повернул его по часовой стрелке. Раздался отчетливый щелчок. Так же проворно он открыл второй замок.

Всмотревшись в верткие пальцы швейцара, комиссар полиции невольно нахмурился – тот вскрывал замки с завидной легкостью, как если бы в «Гранд отеле» это была его основная специальность. У Кошона невольно возникли сомнения относительно его настоящей деятельности.

– У вас ловко получилось, – буркнул комиссар.

– В отеле случается разное; некоторое постояльцы теряют ключи, приходится помогать.

– Разумеется.

«Надо будет присмотреться к этому швейцару повнимательнее», – решил для себя начальник полиции.

Склонившись над крышкой чемодана, швейцар в этот момент напоминал факира, исполнявшего какое-то таинство. Комиссар обратил внимание на то, что Филипп даже открыл рот, как если бы ожидал, что из приоткрытой щели выпорхнет голубь или выползет какая-нибудь ужасная тварь.

Швейцар откинул крышку.

– И это вы называете слитками золота? – едко поинтересовался комиссар.

Удивить все-таки удалось – на дне чемодана аккуратно были уложены кирпичи.

– Знаете ли… Кто бы мог подумать, – управляющий выглядел обескураженным. Вытащив из нагрудного кармана белоснежный платок, он промокнул взмокший лоб. – А ведь на первый взгляд…

– Открывайте второй чемодан, – столь же строго распорядился комиссар.

– Секундочку, господин комиссар, – охотно отозвался швейцар. По всему видать, он понемногу входил во вкус.

Просунув отвертку в замочную скважину, швейцар столь же быстро открыл один замок, звонко щелкнув пружиной где-то внутри, а потом так же энергично взялся за другой.

Открыв крышку чемодана, швейцар отошел немного в сторонку.

– Взгляните, господин полицейский.

На дне чемодана в прежнем аккуратном порядке лежали все те же темно-коричневые кирпичи.

– Что вы на это скажете? – повернулся Кошон к управляющему, который уже в который раз промокал лоб белым платком.

– Даже не знаю, что вам ответить… Полагаю, что господин Варнаховский… или кто он там… Мошенник!

Не сказав более ни слова, комиссар заторопился из комнаты.

– Но кто заплатит за номер? – в отчаянии выкрикнул управляющий.

– Полагаю, вы лучше знаете ответ, – не оборачиваясь, отозвался комиссар.

Отставая на шаг, пыхтел заместитель. «Надо бы ему скинуть с десяток фунтов, глядишь, был бы порасторопнее», – зло подумал комиссар.

Быстрым шагом вышли из гостиницы. Перед дверьми, как и во всяком палаццо, был разбит большой сад с аккуратными очерченными аллеями. А уже за садом находилась небольшая площадка для карет.

Сбежав по ступеням вниз, Кошон оказался подле небольшого фонтана, заросшего широкими листьями, за которыми прятались дикие утки. Здесь, вблизи гостиницы, они чувствовали себя куда уютнее, чем где-нибудь на речных просторах. Дорогу начальнику полиции пересек небольшой утиный выводок, и мамаша, громко прокрякав, подогнала нерадивую малышню.

– Вот что, Филипп, – посмотрел комиссар на заместителя. – Видно, этот Варнаховский мошенник, каких мало. Телеграфируй во все близлежащие города его детальные приметы, пусть его немедленно арестуют!

И тут комиссар вспомнил утреннюю депешу о том, что гражданин Российской империи Леонид Варнаховский объявлен в национальный розыск. В ней также говорилось о том, что в настоящее время он, предположительно, проживает во Франции, возможно, на Лазурном побережье. Аферист в совершенстве владеет французским, английским и немецким языками и зачастую выдает себя за гражданина этих стран. Характерные приметы: на подбородке небольшой, но глубокий шрам, какой обычно остается от пореза шпаги. Уж не поэтому ли он отпустил бороду? Комиссар Кошон невольно поморщился: досадно, что он позабыл об этой депеше. Проклятый «граф» его просто околдовал!

– Слушаюсь, господин комиссар.

Глава 24

Вас дожидается правосудие

Остановились лишь однажды у небольшой таверны, в которой, вопреки ожиданию, оказалась весьма сносная еда и мягкая кровать. Так что после шести часов сна Варнаховский с Элиз чувствовали себя хорошо отдохнувшими. Евдоким восседал на козлах, кажется, не спал вовсе: напоил и накормил коней, проверил у них копыта и, заприметив две разбитые подковы, распорядился перековать. Только перед самым отъездом он позволил себе немного прикорнуть прямо за столом, а потом, купив где-то кулек каленых семечек, ходил по подворью и, лузгая их, плевал кожурки во все стороны и терпеливо дожидался, когда наконец пробудятся хозяева.

А ранним утром, когда рассвет едва пробился через белесую дымку облаков, решено было тронуться в дорогу.

На одной из горных дорог, разделенных карабинерами на ряд застав, их остановил полосатый шлагбаум. С правой стороны дороги, повисая над пропастью, стояла средневековая крепость, очевидно, служившая во времена первых крестовых походов убежищем от воинственно настроенных соседей. С левой стороны – скальная поверхность, убегающая в поднебесье, она была настолько высока, что невозможно было задрать голову без риска остаться без шляпы. Назад не поворотить, что само по себе могло насторожить карабинеров. Оставалось принять беззаботный вид и колесить дальше.

– Что будем делать, хозяин? – приостановившись, спросил Евдоким.

– Держись непринужденно, как и всегда, – сказал Варнаховский. – Я сам буду говорить.

Лошади заторопились малой рысью, энергично взбрасывая длинные гривы. Подле шлагбаума с карабинами за плечами стояли солдаты, цепко поглядывая на подъезжающую карету.

Собственно, за прошедшие сотни лет мало что изменилось: дорога оставалась прежней, даже форпост находился на том же самом месте, что и тысячу лет назад. В крепости все те же недоверчивые глаза, в которых прочитывается решимость применить оружие при первой же опасности. Вот только в этот раз вместо мечей в их руках были оружья.

Экипаж остановился точно перед шлагбаумом. Варнаховский, распрямив спину, вышел из кареты, всем своим видом демонстрируя раздражение. Карабинеры, увлеченные беседой, казалось, не замечали подъехавшей кареты, и только когда он нарочито громко произнес: «Господа карабинеры, не будете ли любезны поднять шлагбаум?», они разомкнулись, и один из них – плотный, лет сорока пяти унтер-офицер, с пышными ухоженными усами, намеренно неторопливо подошел к нему и лениво потребовал:

– Будьте так любезны, покажите свои документы.

– Это что за новость? По какому такому праву? – попытался возмутиться Леонид.

Карабинер, как будто потеряв к нему интерес, столь же медленно отошел к приятелям с твердым намерением продолжить прерванный разговор.

– Чертова кукла! – выругался Варнаховский. – Господин карабинер, вот мой паспорт. – Вытащив из сюртука документ, он протянул его служивому. – Я буду жаловаться на ваш произвол! Мне нужно срочно ехать в Париж к министру внутренних дел, а вы меня задерживаете!

Взяв паспорт, карабинер не спешил его открывать. За время своей долгой службы он сталкивался с самыми разными людьми, некоторые из них были облечены значительной властью, а потому подобными угрозами его не пронять.

– Только ведь сейчас господина министра в Париже нет, если вы не знаете, – невозмутимо сказал карабинер.

– И где же он?

– В настоящее время он находится вместе со своей семьей в Сан-Ремо.

– Для меня это новость… А ведь мы с ним договаривались повстречаться именно в Париже.

Взяв паспорт, карабинер вяло полистал страницы, затем произнес все тем же невыразительным голосом:

– Господин граф, прошу зайти в пункт.

– Это еще зачем? – встревоженно спросил Варнаховский.

– Вам не стоит беспокоиться. Это всего лишь пустая формальность. Сейчас у нас новые правила прохождения дороги. Вы должны расписаться в книге учета.

Леонид пожал плечами:

– Что же с вами поделаешь, если таков порядок.

Карабинер подошел к сторожке, распахнул перед ним дверь и прошел следом.

Первый человек, которого он увидел, был начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга Филимонов. Широко улыбнувшись Варнаховскому, как старинному приятелю, он произнес по-русски:

– Вот мы и встретились, господин Варнаховский. Вы даже не представляете, как я рад нашей встрече. Думал, что не успею. – Повысив голос, добавил по-французски: – В наручники его! Это особо опасный преступник.

Леонид повернулся, чтобы выскочить из сторожки, но кто-то из стоявших рядом надавил ему на плечи, сбив с ног. Варнаховский почувствовал, что разбил в кровь губу, а карабинеры, не жалея его суставов, заломили руки за спину и надели наручники. Затем его подхватили с боков и поставили на ноги.

– Так-то оно будет лучше, – похвалил карабинеров Филимонов. – Что-то видок у вас не самый хороший, вот и губу разбили… – посочувствовал он. – Ну да уж ладно, вам-то какая разница, в каком виде идти на каторгу.

– В чем меня обвиняют? – угрюмо спросил Леонид.

– О! Вы у нас знаменитость. У вас много грехов, всех их даже не перечислишь. Ну, если вас интересует, извольте – правда, вкратце: различного рода мошенничества, аферы, кража великокняжеской иконы, а потом вы продали американскому промышленнику Генриху Моргану Зимний императорский дворец. Ловко, однако! Этот американец, верно, большой простофиля, а? – Филимонов пребывал в благодушном настроении.

– Куда вы меня везете?

– В Россию, родимый, там вас дожидается правосудие.

– Где Элиз? Я хочу ее видеть!

– Да не переживайте вы так, – успокоил Филимонов. – Она поедет вместе с вами… во всяком случае, до границы. А вот в Россию ей дорога закрыта по высочайшему императорскому указу. Тут я вам ничем помочь не могу. Хотя попытаюсь похлопотать – авось на нее тоже что-нибудь отыщется. Вот тогда будете сидеть вместе на одной каторге!

– Я никуда отсюда не поеду, пока не увижу Элиз, – произнес Варнаховский.

Видно, в его лице начальник сыскной полиции рассмотрел нечто такое, против чего возражать не хотелось.

– Хорошо, пусть простится с барышней, – распорядился он по-французски. – А там уж и с богом!

Подле Элиз, стоявшей у кареты, находилось двое мужчин в английских сюртуках. В одежде все строго, от темного тона до покроя, ничего такого, за что мог бы зацепиться взгляд.

– Только недолго, – наказал Филимонов, – время не ждет. – Вытащив часы, он выразительно глянул на циферблат. – Даю вам пять минут!

– Они надели на тебя наручники, – произнесла Элиз, прикусив губу.

– Ты будешь смеяться, но теперь я особо опасный преступник.

– Мне не до смеха.

– Мне тоже.

– Куда тебя повезут?

– В Россию.

– Мне туда нельзя.

– Я это знаю.

– Ты уходишь навсегда?

– Не говори глупостей. Я никогда тебя не оставлю!

– Что же нам теперь делать?

– Вот увидишь, я что-нибудь придумаю.

Филимонов шагнул вперед.

– Господа, мне крайне неловко прерывать вашу интимную беседу, но я нахожусь на государственной службе, и мое время всецело принадлежит государю.

– Я тебе напишу, – стараясь не расплакаться, произнесла Элиз.

– Прости.

– За что?

– За то, что не могу обнять тебя на прощание. У меня скованы руки.

Начальник сыска едва кивнул, и мужчины в английских сюртуках, стоявшие рядом, тотчас подхватили Леонида под руки и повели к ландо с опущенным верхом. В прежние времена, обделанный позолотой, это был весьма модный и представительный экипаж. Сейчас былое излишество давно отколупалось, и теперь ландо было годным лишь для того, чтобы перевозить преступников.

На передке в черном теплом плаще и полуцилиндре из шерстяной ткани сидел мужчина лет тридцати и терпеливо дожидался, когда в повозку сядет начальник санкт-петербургского сыска. Дутые шины слегка просели под тяжестью Филимонова, качнув повозку, а следом мужчины в черных сюртуках подсадили Варнаховского и молча сели от него по обе стороны. Если не знать того, что их соседом является арестованный, они вполне могли бы сойти за обходительных молодых людей.

– Ну что ж, приятель, дорога нам предстоит долгая, так что, надеюсь, шутить не будете. А то мы народ сурьезный, разом усмирим!

Леонид промолчал.

– Что-то, однако, стало холодать… Вот что, Никита, – обратился начальник к одному из сопровождающих, – накинь-ка верх, а то на меня всегда скверно действует горный воздух.

– Это мы мигом, ваше превосходительство! – охотно отозвался помощник.

Экипаж мягко качнулся на усиленных рессорах и покатил по узкой горной дороге.

Глава 25

Этапом в Россию, или Жасминовый чай

– Господа, – негромко обратился государь к начальнику Третьего отделения и его заместителю, присевшим в кресла. – Кроме официальной полиции, существует, так сказать, тайная, о существовании которой знает лишь ограниченный круг лиц.

На столе в небольшой фарфоровой вазочке лежало шоколадное печенье, одно из любимых у государя. В сахарнице – молотый свекольный сахар. В небольших чашках уже был разлит чай, оставалось лишь дотянуться щипчиками до кусков сахара, но делать это было преждевременно; следовало дослушать государя, а он был торжественен и строг одновременно.

– Именно так, ваше величество, – отозвался Уваров, начальник Третьего отделения.

Начальник первой экспедиции Бобровин лишь сдержанно кивнул.

– Ну, так вот, в последнее время мы проиграли ряд сражений на международной арене. И это после нашей победоносной войны с турками! Вспомните хотя бы итоги Берлинского конгресса. Ведь по Сан-Стефанскому договору Россия получала выход к Средиземному морю. Однако уже полгода спустя по итогам Берлинского конгресса изменяются условия ранее подписанного договора, и нас вынудили отказаться от Баязета, Алашкертской долины; не получили мы и выхода к Средиземному морю, и в качестве компенсации русско-турецкой кампании к нам отошла всего-то Южная Бессарабия. Да-с!

На лице государя отразилось сожаление.

– А ведь от турок мы освободили всю Европейскую часть. Оставалось захватить только Константинополь, и, чтобы этого не произошло, англичане с французами, наши заклятые друзья, выдвинули к берегам Турции свои эскадры.

– Да, государь, – кивнул Уваров, – они испугались усиления России.

Бобровин сдержанно кашлянул в кулак.

– Так вот, господа, в настоящее время меня беспокоят амбиции Германии. Отто фон Бисмарк провозгласил Германию Вторым Римом и, судя по всему, не собирается останавливаться. Франция начинает нервничать и опасаться, что вместе с Эльзасом и Лотарингией к Германии отойдут еще и северные ее территории.

– Усиление Германии противоречит интересам России. Когда немцы поймут, что захватили у соседей все, что могли, тогда их взоры устремятся на восток, – высказался Уваров.

– Совершенно верно, Александр Петрович. А это тяжелая кровопролитная война, господа… Вы угощайтесь, не стесняйтесь, – с улыбкой предложил император и, показывая пример, потянулся за шоколадным печеньем.

Взяв щипчиками кусок сахара, Уваров положил его в чашку и аккуратно, стараясь не звенеть ложкой, размешал. Бобровин, отказавшись от угощения, лишь слегка пригубил чай и в ожидании посмотрел на императора.

Взгляд Александра Николаевича уперся в серебряную ажурную салфетницу. Всего-то элемент из большого чайного гарнитура. Этот сервиз был подарен ему на коронацию тульскими кузнецами, и совершенно неожиданно подарок пришелся по сердцу супруге. Так что нередко за серебряным сервизом собиралась многочисленная семья Романовых.

Странное дело, но именно вторая исчезнувшая салфетница была обнаружена у его нерадивого племянника, Николая Константиновича. Во дворце поговаривали, что Николя – обычный клептоман, и нередко клал в карман даже чайные ложки. Не далее как сегодняшним утром царю доложили о том, что крестник женился на какой-то местной пятнадцатилетней казачке, заплатив ее отцу сотенную. И теперь предстояло вмешаться в их романтические отношения и расторгнуть морганатический брак.

Несколько раз Николай присылал ему письма с покаяниями, однако смягчать свое решение император не пожелал.

Подошел дворецкий. Незаметный как тень. Быстро убрав со стола скомканные салфетки, он поставил на стол вишневое варенье, к которому государь питал особую слабость. Лишь единожды дворецкий случайно звякнул ложкой, убирая пустую чашку, тем самым невольно обратив на себя внимание, и также незаметно удалился.

– Как вам чай, господа, удался? – спросил государь.

– Чай превосходный! Кажется, он с жасмином, – высказался Уваров.

– Именно так, Александр Петрович. Вы проницательны, впрочем, как и полагается быть начальнику Третьего отделения, – уже с серьезными интонациями продолжил император.

– Стараюсь соответствовать, ваше величество.

– Так вот, господа, мы должны быть готовы к обострению отношений с Германией. В прошлый раз вы мне докладывали о том, что на наших железных дорогах пойманы шпионы.

– Да, ваше величество. Мы активно ведем работу в этом направлении. В последние дни три шпиона были выявлены на двух заводах в Санкт-Петербурге. Их интересовали горные и десантные пушки. В Москве нам удалось задержать немецкого барона, которому передали чертежи новейшего оптического прицела с пушки Барановского. Таких в Европе не производят, – не без гордости сообщил Бобровин.

Император понимающе кивнул. Задержание барона спровоцировало небольшой политический скандал. Его пришлось отпустить, так как он являлся секретарем посла и имел дипломатический иммунитет. Единственное, чем могли ему досадить, так это посадили в камеру к бродягам, откуда он принес в немецкое посольство тьму вшей.

– Насколько мне известно, скорострельная пушка Барановского – одна из лучших в мире?

– Именно так, ваше величество, – с готовностью отозвался Кирилл Федорович. – Она имеет безотказный лафет с гидравлическими тормозами, поворотный и подъемный механизмы. И еще много такого, чего нет на вооружении в германской армии.

– Всегда приятно слышать, что мы впереди Европы. Но это всего лишь отдельные успехи, господа. Если война все-таки начнется, несмотря на все усилия нашей мирной дипломатии, – Александр Николаевич сделал паузу, ему было о чем подумать, – то мы должны быть к ней готовы. И желательно, чтобы экономику Германии мы подрывали изнутри, так сказать, без крови и без ущерба для самой России… – Император неожиданно замолчал и хмуро посмотрел на Бобровина. – В свое время Наполеон печатал российские рубли. В первые месяцы это нанесло значительный ущерб Российскому государству. Правда, потом с фальшивками разобрались… На деньгах Наполеона были даже орфографические ошибки. Спросом они уже более не пользовались, но неприятностей он доставил нам немало. В связи с этим я бы хотел предложить вам наладить производство фальшивых немецких денег и разрыхлить экономику Германии. Как говорится, в войне, как и в любви, все средства хороши!

– Печатание фальшивых денег можно устроить на Монетном дворе, – с готовностью подхватил начальник Третьего отделения, – чисто с технической точки зрения, сделать это будет несложно. А потом переправить все эти деньги в Германию.

– Боюсь, вы меня не так поняли, – слегка нахмурившись, проговорил император. – Я предлагаю печатать деньги где-нибудь на территории Пруссии. И тогда сам собой отпадет неоправданный риск с переправкой фальшивых денег через границу. У вас имеется подходящий человек, который сумел бы организовать подобную работу?

– Полагаю, такой человек должен быть большим аферистом и непревзойденным мошенником.

– Вы меня правильно поняли, – едва усмехнувшись, согласился государь. – Это то, что нам нужно.

Широко улыбнувшись, Кирилл Бобровин сказал:

– У меня есть такой человек. Лучшей кандидатуры подобрать будет невозможно.

– Очень хорошо. Но время не терпит, хотелось бы, чтобы он занялся этим вопросом в ближайшее время. Вы угощайтесь, господа, не стесняйтесь. Жасминовый чай не только поднимает настроение, но и продлевает жизнь. – Неожиданно нахмурившись, добавил: – Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

* * *

Едва ли не всю дорогу проехали молча. Охрана перебрасывалась лишь отдельными малозначащими фразами, да еще следила за тем, так ли надежно держатся на задержанном наручники. Экипаж, мягко пружиня на дутых колесах, перевалил горную цепь и съехал в широкую долину, засаженную виноградниками. А вот за ней простирался маленький городок с аккуратными каменными домами и небольшими приусадебными участками, утопавшими в цветах. Немного в сторонке помещалась железнодорожная станция.

Филимонов заговорил, прервав затянувшееся молчание.

– Послушайте, Варнаховский, сейчас мы с вами поедем поездом до России. Путь не близок. Но хочу вас сразу предупредить, чтобы вы не совершали никаких глупостей и тем более не пытались бежать. Для вас это просто опасно. Не знаю, по какой причине, но вас ищут агенты Третьего отделения. Насколько мне известно, у них нет полномочий куда-то вас доставлять. Допускаю, что они просто придушат вас где-нибудь и бросят ваш труп в придорожную канаву. Так что свой арест воспринимайте как благо.

Леонид поморщился:

– «Благом» вы называете гнить заживо где-нибудь на сибирской каторге, я так понимаю?

Ландо остановилось подле перрона, на котором стояло десятка два пассажиров в ожидании поезда. Варнаховского держали под руки, на которые, скрывая наручники, набросили зеленый жакет. Спокойствием и невозмутимостью он ничем не отличался от прочих пассажиров.

Гулко стуча тоннами железа, подошел паровоз, сделав длинный предупредительный гудок.

– Нам в последний, – проговорил Филимонов, заметив, как Варнаховский проводил взглядом вагоны первого класса.

Прошли в специализированный вагон, разделенный решетками на несколько отсеков. Прежде Леонид грел себя мыслью о возможном побеге, но сейчас, перешагнув зарешеченную дверь, понял, что это невозможно. В каждом из отсеков стоял полицейский и посматривал на арестованных, сидящих на лежаках по обе стороны купе.

– Месье, вам сюда, – показал полицейский на последнее купе в конце вагона. И, открыв решетку, пропустил в конец коридора.

– Что ж, так даже будет удобнее, – согласился Филимонов. – Я буду ехать с вами по соседству, а двойная охрана вам совсем не повредит.

Варнаховский в сопровождении трех мужчин прошел в крайнее купе. Зарешеченная дверь оказалась приоткрыта, и в купе сидело двое мужчин в итальянских дорогих костюмах. На сидельцев они явно не походили не только упитанными физиономиями, но и озороватым блеском глаз.

Кто же это такие? И что они здесь делают?

Филимонов нахмурился. Один из них, тот, что был постарше и покрепче в плечах, – в щеголеватом клетчатом жакете, – произнес:

– Владимир Гаврилович, я бы не хотел вас расстраивать, но арестованного вы должны передать нам.

– Сюрприз вам удался, – хмуро сказал Филимонов. – Уж где я не ожидал вас встретить, так это в арестантской.

– Что поделаешь, дорогой Владимир Гаврилович, работа наша такая – делать людям сюрпризы, – живо ответил крепыш, весело рассмеявшись. – Так что пленника мы у вас забираем.

– Надеюсь, у вас имеется соответствующее предписание?

– А как же без него? – столь же энергично отозвался толстяк. – Ведь мы наслышаны, какой вы формалист. Так, где оно у меня, – сунул он руку в верхний карман сюртука. – Не здесь… А в другом?.. Тоже нет… Куда же оно подевалось? – Толстяк поднялся. В сравнении с Филимоновым выглядел он весьма внушительно. – Фу ты, – облегченно выдохнул он, вытащив из кармана вчетверо сложенный помятый лист. – Вот оно, предписание, – протянул он бумагу Филимонову. – Извольте взглянуть.

Развернув вчетверо сложенный лист, Филимонов прочитал, заметно нахмурившись, а потом произнес:

– Третье отделение присутствует всюду… Даже там, где его и не должно быть. Не смею более препятствовать. – Повернувшись к Варнаховскому, негромко сказал: – Вам остается только молиться и надеяться на чудо. Не думаю, что эти господа станут убивать вас при свидетелях, но вряд ли вы доберетесь до России. – Громко обратившись к здоровяку, продолжал: – Я оставляю за собой право добиваться перевода господина Варнаховского в сыск. Ему светит срок и длительное заключение. Надеюсь, что мои требования будут удовлетворены. Честь имею, господа, – развернувшись, он зашагал к двери, уводя за собой помощников.

Через несколько минут поезд тронулся. Леонид сидел на своей полке и настороженно посматривал на охрану, выглядевшую весьма добродушно. Внешне вполне симпатичные господа. Их трудно было заподозрить в чем-то законопротивном. Интересно, как они собираются его прикончить? Наверняка попытаются сделать это как-то по-особенному, чтобы не привлечь внимания охраны, находящейся снаружи. А может, попытаются задушить спящего?

Варнаховский не успел додумать свою мысль, как здоровяк с завидной проворностью вскочил со своего места и вцепился ему в горло. Леонид захрипел, пытаясь сбросить с себя многопудовое тело, но тот с перекошенным от усилия ртом все крепче вжимал его в лежак.

– Ноги держи, чтобы не брыкался!

Второй жандарм повалился на его колени, не давая возможности пошевелиться, и Варнаховский почувствовал, как стал задыхаться. Подумалось, что это, возможно, последняя минута его жизни.

Неожиданно поезд тряхнуло, как это бывает, когда кто-то дергает за стоп-кран. Толстяк откатился, и Леонид, почувствовав свободу, что есть силы ударил сцепленными в замок ладонями второго, тотчас упавшего в угол купе.

– Что здесь у вас происходит? – предстал у зарешеченной двери французский полицейский.

– Ничего особенного, господин полицейский, – ответил крепыш, потирая ушибленный затылок. – Просто у господина Варнаховского была эпилепсия. Мы его немного подержали, иначе бы он расшибся.

Покачав головой, полицейский ушел, похоже, не очень доверяя озвученной версии.

Здоровяк посмотрел в окно:

– Что за ерунда, обычно здесь поезд не останавливается.

– Наверное, подсадили какого важного пассажира.

– Господа, вы поступаете крайне неблагоразумно, – произнес Варнаховский, потирая сдавленное горло. – Как вы объясните наличие трупа в своем купе со следами удушения?

Здоровяк ядовито хмыкнул:

– А кто вам сказал, что мы будем что-то объяснять? Мы вас просто выбросим в окно, а всем объявим, что вы совершили побег, – и тут Леонид с ужасом увидел, что оконная рама крепится всего лишь на одном шурупе. – А уж там французские власти решат, как это вас так угораздило. Не думаю, что местная полиция будет обеспокоена судьбой какого-то русского преступника.

Варнаховский невольно сглотнул. Он находился в западне. И, судя по всему, жить ему оставалось каких-то несколько часов.

В коридоре раздались гулкие шаги, а еще через секунду перед дверьми предстал молодой высокий щеголеватый мужчина в длинном плаще и цилиндре.

– Откройте, месье, – распорядился мужчина на французском.

Полицейский охотно открыл зарешеченную дверь и удалился.

– Господин Раевский? – удивленно произнес здоровяк, приподнимаясь. – Но как вы здесь оказались?

– Не поверите, но я здесь по делам службы. Что же вы безобразничаете, господа?

– Но ведь вы сами…

– Вот что, снимите с этого господина наручники и выйдите за дверь.

Старший сопровождающий ключом отцепил наручники и сунул их во внутренний карман сюртука.

– А теперь оставьте нас.

– Но, ваше сиятельство, ведь он…

– Ничего, я справлюсь.

Сопровождающие удалились. А когда их гулкие шаги стихли в коридоре, он обратился к Варнаховскому.

– Вы знаете, кто я такой?

– Не имею чести быть знаком, – сухо отозвался Леонид, чувствуя, как по онемевшим конечностям разбегается кровь.

– Я князь Раевский, начальник Особого отдела. Наслышан о ваших подвигах. Они впечатляющи! В России судом присяжных за них вам заочно дали пятнадцать лет каторги. А мы вас освобождаем.

– Полагаю, освобождение небескорыстно? Что же вы от меня ждете?

– Выбор у вас невелик. В России стараниями господина Филимонова вас ждет каторга. Мы же предлагаем вам послужить России за границей.

– И что же я должен делать?

– Вы должны заняться в Пруссии изготовлением фальшивых германских денег.

– Ого, куда вы хватили! Ничего себе работенка…

– С вашими многочисленными талантами организовать такое дело будет несложно, а мы, со своей стороны, вам поможем.

– Это крайне опасно, германские власти меня могут просто уничтожить без суда и следствия.

– Вы боитесь? На вас это не похоже. Уверен, вы захотите проявить себя в новой области. С вашим складом ума это вполне закономерно.

– Возможно, вы и правы, но у меня есть небольшое условие…

– Что касается ваших счетов в Ницце, то они будут тотчас разморожены, как только вы скажете «да».

– Я не о том.

– Тогда что вас тревожит?

– Я никуда не поеду без Элиз!

– Ну что ж, нечто подобное я ожидал услышать, – после короткой паузы произнес князь. – Входите! – громко выкрикнул он.

В купе впорхнула улыбающаяся Элиз.

– Леонид!

Обхватив худенькие девичьи плечи, Варнаховский уткнулся лицом в золотые завитки, пахнувшие полевыми ромашками.

– Как вам это удалось?

– Мы договорились обо всем с властями. Как-никак, у нас общий недоброжелатель. Так что вы теперь скажете на мое предложение?

– Согласен, – ответил Леонид, продолжая сжимать Элиз в объятиях.

– Господин Варнаховский, не будем задерживать господ преступников, нам нужно выходить. А потом у нас с вами впереди много работы.

Легко поднявшись с полки, Раевский вышел из купе и быстрыми шагами прошел мимо полицейского, уважительно потеснившегося, а следом за ним, взявшись за руки, заторопились Варнаховский с Элиз.

Вышли на платформу. Обер-кондуктор приложил к губам короткий свисток, висевший у него на темном длинном шнурке поверх форменного летнего кителя, засвистел длинной переливающейся трелью, и паровоз, брякнув железом, медленно тронулся в путь.

Content

Евгений Сухов
Аристократ обмана

Часть I Великокняжеский вор

Глава 1 Занятная личность

Глава 2 Розыгрыш

Глава 3 Погоняй, голубчик!

Глава 4 Карты вскрыты, господа

Глава 5 Богиня балета

Глава 6 Маленькие шалости

Глава 7 Тайный агент «Гусар»

Глава 8 Ростовщик

Глава 9 Дворцовая кража

Глава 10 Стало быть, коммерция?

Глава 11 Обыск

Глава 12 Под арест господина поручика!

Глава 13 Дурная шутка

Глава 14 Семейный совет

Глава 15 Царское предупреждение

Глава 16 Американский покупатель

Глава 17 Гони его в шею!

Часть II Казино

Глава 18 Чемодан денег

Глава 19 Герой дня

Глава 20 Дуэль

Глава 21 Он здесь хорош

Глава 22 История с мордобоем

Глава 23 Еще не наигрался?

Глава 24 Вас дожидается правосудие

Глава 25 Этапом в Россию, или Жасминовый чай