Сухов Евгений Евгеньевич

Замануха для фраера

ГЛАВА 1

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

– Слушай, какой ты все-таки молодец, э? Такой мяч им заколотил! Левой, с наката, это твоя игра, мамой клянусь! – шевеля в подтверждение то бровями, то усами, захлебывался от восторга мужчина кавказского вида. Он был определенно навеселе, и его черные глаза блестели, как натертый фланелью бок трофейного «Опеля».

– Ми все гордимся тобой, – вторил ему мужчина постарше, чей нос нависал над губой, как скала над обрывом. – Гиви прав: это ты сделал игру, дарагой! Без тебя нашему «Динамо» не видать выхода в полуфинал, как… – он сморщил лоб, ища подходящее сравнение, но, так и не найдя, воскликнул: – Так выпьем же за тебя!

В высоких бокалах из тонкого стекла искрилось золотистое шампанское, и пузырьки на его поверхности лопались, разбрасывая вокруг себя крохотные фейерверки. Мужчины чокнулись.

Разговор происходил за столиком летнего ресторана «Фиалка», сохранившегося с тех незапамятных пор, когда на месте стадиона «Динамо» располагался публичный городской сад домовладельца Панаева. Молодого худощавого человека, которого расхваливали Гиви и его носатый товарищ, звали Вахой, а если быть точнее, Вахтангом Георгиевичем Геворгадзе, и был он центральным нападающим тбилисской команды «Динамо», приехавшей в Казань на всесоюзные соревнования по футболу на кубок Центрального Совета спортобщества «Динамо». Это он забил сегодня решающий гол в матче с командой Еревана, был героем дня и вообще любимцем местного грузинского землячества.

– Спасибо, спасибо, – сдержанно отвечал на похвалы Ваха и косился на столик у окна. То есть, разумеется, не на сам столик, а на двух девиц в легких платьицах с накрахмаленными воротничками и в белых носочках, которые пили боржоми и тоже изредка поглядывали на него, весело перешептываясь. Особенно хороша была та, у которой на пухленьких щечках около носа были рассыпаны веснушки. Но веснушки веснушками, а главное – впечатляющая грудь, которая так и просилась под мужскую ладонь. Впрочем, вторая тоже была ничего – прекрасное сложение, загорелые ноги немного расставлены, из чего опытный мужской взгляд мог сделать однозначный вывод, что перед ним не робкая девушка, а женщина с опытом.

Ваха глотал слюнки. Куда лучше бы ему сидеть сейчас за тем столом, у окна, в обществе прелестных и доступных девиц, чем выслушивать от земляков их занудные дифирамбы.

– Нет, это тебе спасибо, дарагой, за твою игру, – не унимался носатый. – Сделал этих армяшек, как малых детей, а!..

Вахтанг в очередной раз рассеянно кивнул.

– Пачему ты меня не слюшаешь, э? – спросил вдруг носатый, заметив, что Ваха смотрит в другую сторону.

– Да слушаю, слушаю, – отмахнулся Ваха. Грудь и веснушки – это, конечно, хорошо, но, с другой стороны, ноги…

– Нет, не слюшаешь, – нахмурил брови носатый. – С тобой, дарагой, земляки каварят, они ждали тэбя, как радного, а ты не слюшаешь. Пачему?

– Ну, теперь я слушаю, – повернулся к нему Ваха и посмотрел в упор. – Говори, дорогой.

Носатый слегка насупился:

– Ты что, злишься? Пачему злишься? Он ведь злится, Гиви, слушай, э?

Тот неопределенно мотнул головой.

– Панимаю, мы тэбе надоели, э? Ты нас не уважаешь? – продолжал обижаться носатый. – Ты думаешь, если у тэбя папа секретарь республиканского комитета, то ты можешь сэбя так с нами вести, э? Нехарашо, – закачал он головой.

– Как вести? – устало спросил Ваха.

– Иг-но-ри-ровать, – по слогам произнес носатый не частое в его обиходе словечко и вонзил свой взгляд прямо в зрачки Вахе.

– Не надо ругаться, – примирительно произнес Гиви. – Давайте лучше випьем.

– Я больше не хочу, – ответил Ваха, отодвинув от себя бокал, и снова бросил откровенный взгляд на девушек у окна.

– Ты слишал? – подскочил на своем стуле носатый. – Он не хочет с нами пить!

– Мне нельзя, у меня режим, – стараясь вздохнуть посокрушенней, сказал Ваха.

– Ты слишал, у него рэжим! – уже вовсю кипел носатый. – Он нас нэ уважает! Пошли отсюда, Гиви!

Носатый поднялся и, небрежно бросив две крупных купюры на стол (хотя, чтобы рассчитаться, вполне хватило бы и одной), стремительно пошел к выходу. За ним, пожав плечами и виновато оглядываясь, засеменил Гиви. Центрфорвард не стал их удерживать. Когда они вышли из ресторана, поднялся и вразвалочку подошел к столику у окна:

– Вы позволите?

Веснушчатая хихикнула. Ее подруга посмотрела на Ваху карими, с поволокой, глазами и произнесла томным грудным голосом, как у одной из киноактрис, фамилию которой Ваха не помнил:

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Оказавшись между двумя девушками, Ваха почувствовал себя словно могучий дуб меж двух березок. Инициативу, ясно, надлежало брать в свои руки, но прежде следовало впечатлить интеллектом.

– А вы, кстати, знаете, что это за ресторан?

Женщина с бархатным голосом произнесла:

– Разумеется. Это ресторан «Фиалка».

Ваха улыбнулся:

– Верно. Он тут с тех самых пор, когда на месте стадиона «Динамо» был публичный городской сад домовладельца Панаева, – вспомнил он слова экскурсовода, который после первой игры показывал им достопримечательности Казани. Ваха вдруг поймал себя на том, что стал даже говорить с его интонациями. – Тогда ресторан именовался ресторацией, и дамы после театрального представления могли откушать здесь горячего шоколада с пирожными и бланманже в хрустальных розетках, исполненных в виде уточек и зайцев, усыпанных медовыми орешками, и запить их Шато-ла Шапелем урожая 1867 года. Мужчины же не упускали случая хлопнуть рюмку-другую очищенной и заесть ее осетриной с хренком или паштетом из гусиной, а лучше заячьей печенки.

Веснушчатая лишь потупила глаза, а ее подруга, не скрывая восторга, воскликнула:

– Как интересно! Откуда вы все это знаете?

– Читаю много, – серьезно заявил Ваха, хотя последнюю книгу он брал в руки месяца три назад. Текста в ней было с гулькин нос, зато очень много фривольных картинок. – Давайте и мы с вами выпьем за знакомство, а?

– Ну-у, – неопределенно протянула веснушчатая.

– Что будем пить? – продолжал атаковать центрфорвард.

Выдающаяся грудь приподнялась, на какое-то время застыла, давая рассмотреть себя во всей полноте, а потом завораживающе опустилась.

– Мы хочем фруктов. – Веснушчатая медленно подняла карие глаза.

– Хотим, – строго поправила ее подруга.

– Понял, – одобрительно сказал Ваха.

– И шоколад, – добавила веснушчатая.

– Будет и шоколад. А что будем пить? Шампанское? – держал темп центральный нападающий.

– Это на ваше усмотрение, – чуть помедлив, произнесла загорелая.

Похоже, защита едва шевелилась. Дальнейшее было делом техники, а техника его редко когда подводила.

– Официант! – крикнул он. Тут же возникла девушка с белоснежной наколкой в каштановых волосах. Тоже ничего, во всяком случае грудь в глубоком вырезе форменного платья, но не следовало отвлекаться.

– Для начала бутылочку коньяку, того что получше, затем фруктов и шоколаду, – небрежно бросил он. – Между прочим, меня зовут Вахтанг, – сообщил он, когда официантка исчезла.

– Мы знаем, – откликнулась веснушчатая.

– Вот как? – то ли всерьез, то ли наигранно удивился футболист. Что-то знакомое вдруг померещилось ему в лицах девушек. Не с ними ли он провел ночь в свой прошлый приезд в Казань? – Откуда у вас эта информация?

– Мы были на футбольном матче, – сказала загорелая.

– И мы видели, как вы забили тот гол, – горячо поддержала веснушчатая. – Это было очень красиво, правда, Даш?

– Правда, – чуть потупилась загорелая.

– Ну вот, – улыбнулся Вахтанг. – Вы про меня все знаете, а я про вас – ничего. Так как вас все-таки зовут, красавицы?

– Меня, как вы уже поняли из слов моей не очень сдержанной подруги, зовут Даша. – церемонно растягивая слова, проговорила загорелая. – А ее – Маша. Мы учимся в техникуме легкой промышленности, и у нас сейчас каникулы.

– Очень приятно, – произнес Ваха.

– И нам, – заулыбалась веснушчатая.

«Маша и Даша, – подумал Ваха, – Даша и Маша…»

Он попытался вспомнить, как звали тех, прошлых. Но вместо имен вспоминались то люстра в номере, где не хватало одной лампочки, то кровать, безумно скрипевшая под тяжестью двух тел, а уж когда на ней оказалось третье, то и вовсе начавшая издавать запредельные стоны. Хотя, может быть, стонала и не кровать, а они, все трое, слившиеся друг с другом. Ах, как было сладко!..

Подошла официантка с подносом, на котором картинно были разложены фрукты в вазе, плитки шоколада на блюдце, в фарфоровой розетке лимон, нарезанный на дольки, и распечатанная бутылка коньяка. Вырез на платье, казалось, сделался еще шире. Похоже, она задалась целью поломать Вахе его игру. Нет уж! Две девушки лучше, чем одна официантка, тем более, ограниченная рабочим днем.

– Прошу вас.

– Благодарю, – галантно произнес Ваха, не преминув все-таки заглянуть в гостеприимный вырез. Там, действительно, было на что посмотреть. Да и подержать было что. Ну да ладно… – Что, за знакомство? – предложил форвард и разлил коньяк по небольшим пузатеньким рюмкам.

Жизнь представлялась прекрасной и обещала море радости и океан наслаждений.

С легким звоном сомкнулись рюмки. В животе у Вахи полыхнул огонь, он потянулся за лимоном. Жизнь и правда была восхитительна.

Маша выпила рюмку мелкими глоточками и, забавно сморщившись, сунула в рот виноградинку.

Даша выпила лишь половину рюмки.

– Что же вы не пьете? – спросил Ваха и сделал обиженные глаза. – Коньяк не нравится? Так я сейчас велю принести другой.

– Не надо, Вахтанг, коньяк очень хороший, – Даша положила ладонь на его руку. Длинные, тонкие пальчики оказались прохладными и очень нежными.

– Тогда в чем же дело? – От прикосновения девушки у центрфорварда защекотало где-то под самым пупком.

– Просто я не пью.

Маша негромко и насмешливо фыркнула, что могло означать «не верьте ей, она вас обманывает», «хватит тебе ломаться» или «дура, когда тебя еще угостят коньяком». Но Ваха ничего такого не заметил. Все его помыслы сосредоточились на Даше, известно же: южного мужчину завести ничего не стоит.

– За знакомство надо пить до дна, – веско и настойчиво произнес Вахтанг, пододвигая Даше недопитую рюмку. – А то никакой дружбы не получится.

Даша притворно вздохнула и допила рюмку. В отличие от Маши, она не сморщилась и тоже закусила лимонной долькой.

– Что за дэ-эвушка! – восторженно протянул Ваха. – Ма-ла-дец!

– А вы хотите, чтоб мы с вами были друзьями? – вдруг спросила веснушчатая.

– Хочу, – серьезно ответил Ваха и посмотрел ей в глаза, которые тут же заволокло туманом и затаенным обещанием, и Ваха снова захотел ее больше, чем Дашу. Черт подери! Это обещание, плюс замечательная грудь… Кого же он больше хочет? Хоть разорвись между двумя!

– А я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной, – заявила Даша, оторвав еще одну виноградину и послав ее в рот. – Ну, в смысле, только в дружбу. Так… Так не бывает.

– А я верю! – с вызовом произнесла ее подруга. – Так очень часто бывает. Вот Тема, он мой хороший друг… И все!

– И все? – недоверчиво прищурилась Даша.

– И все, – подтвердила Маша. – По крайней мере, он никогда не пытался меня… – Она замолчала и бросила быстрый взгляд на Вахтанга.

– Что не пытался? – улыбнувшись, спросила Даша. – Затащить тебя в постель, так что ли?

При этих словах все в Вахтанге снова перевернулось. Теперь форвард глаз не сводил с Даши и снова хотел только ее.

– Ну, что ты такое говоришь, Даш, – укоризненно посмотрела на подругу Маша. – Конечно, не пытался.

– И даже не думал об этом?

– Конечно!

– Ну тогда… Тогда он просто дурак!

– Точно! – радостно поддержал Дашу Вахтанг. – Если мужчина видит в женщине только друга и не видит женщину, он не настоящий мужчина. Или больной мужчина.

– Или извращенец какой, – развила его мысль Даша и неожиданно смутилась. Очевидно, у нее в этом деле имелся некоторый опыт. И Ваха захотел ее еще сильнее.

– Тема не извращенец, – произнесла Маша и слегка покраснела, отчего веснушки на щечках проступили еще яснее.

Разговор уходил в сторону – следовало брать его в свои руки.

– Еще по одной? – предложил нападающий.

– А, давайте! – вдруг тряхнула головой Даша. – Пить, так пить!

– Правильно! – воскликнул Ваха и уверенно разлил коньяк по рюмкам. – Пить, так пить, любить, так королеву!

Эту поговорку он слышал в столице, когда они приезжали на товарищеский матч с «Торпедо». И она ему пришлась по душе. Правда, вместо «любить» звучало более крепкое слово.

Они выпили и принялись за фрукты. Маша начала рассказывать, как им учится в техникуме, и что по его окончании они уедут по распределению в город Иванов, где сейчас строится новый бумагопрядильный комбинат.

– Годика два поработаем, потом станем мастерами или даже начальницами цехов, – тараторила она. – А потом…

– А потом мы станем никому не нужными старыми девами, – невесело перебила подругу Даша.

Ваха хотел было сказать, что кому-кому, а ей пребывание в этом качестве не грозит, но тактично промолчал.

– Почему это? – надула губки Маша.

– Потому что в Иванове нет мужчин, – отрезала Даша и метнула быстрый взгляд в сторону красавца-форварда. – Вернее, есть, но их очень мало. На всех девушек не хватит.

– Не беспокойтесь, на таких красавиц, как вы, мужчины всегда есть! – торжественно, как если бы давал клятву, произнес Ваха.

– Это вы серьезно? – глянула на него Даша.

– Абсолютно серьезно, – ответил центрфорвард, жалея, что не может доказать это прямо сию секунду.

Выпили по третьей. Стало совсем легко.

– А что мы все это на «вы» да на «вы»? – сказала Маша, дожевывая персик. – Давайте на «ты»!

– Я согласен, – быстро ответил Ваха.

– Я тоже, – кивнула Даша.

Вахтанг снова уверенно держал мяч.

– Тогда надо выпить на брудершафт, – немедленно выпалил он.

– Как это? – с недоумением спросила Маша.

– А так… Выпить и поцеловаться, – ответила ей Даша.

– Не-е, целоваться я не буду, – твердо сказала Маша и посмотрела на Ваху глазами, в которых читалось нечто совсем противоположное. По ее глазам читалось обратное.

– Традиция, – отрезал форвард. – Так полагается.

Маша подумала и кивнула головой:

– Ну если полагается…

Коньяк, что ни говори, делал свое дело. Глаза девушки блестели, а язык чуть-чуть заплетался.

Однако воплощать традицию Вахтанг начал не с нее, а с Даши. Поцелуй вышел долгий, страстный и профессиональный.

– Вот это да-а, – восхищенно протянула Маша, когда Ваха и Даша оторвались друг от друга. – Я так не умею.

Даша хотела что-то ответить, но Вахтанг ее перебил:

– Это не страшно. Учиться никогда не поздно! – беспечно заявил он и снова поднял рюмку.

В отличие от подруги, целуясь, Маша не разомкнула губ, так что поцелуй окончился, собственно, так и не начавшись.

Но стоило ли унывать от такой ерунды?

– Ну вот, мы теперь настоящие друзья, – бодро произнес форвард. Он уже было настрополился произнести заранее приготовленную фразу: неплохо, дескать, продолжить знакомство в его номере, где припасено для такого случая шампанское и конфеты и где им никто не помешает, но тут Даша вдруг заявила:

– Хочу покататься на лодке!

Вот те раз! Кого другого подобные заявочки, может, и поставили бы в тупик, но только не Вахтанга. Уж он-то точно знал, что девушки теперь от него никуда не уйдут. Подумаешь, оттяжка на пару часов. А если вина с собой прихватить, так, может, все еще лучше сладится.

Вахтанг попросил вина, стаканы и шоколад, расплатился и, приняв из рук большегрудой официантки бумажный пакет, вышел с девушками из ресторана.

– Желание дамы – закон для настоящего мужчины, – гордо заявил он. – Где тут ближайшая лодочная станция?

– На озере Кабан, – ответила Маша. – Вообще-то далековато…

– Расстояние нэ помеха для истинного джигита, – с пафосом произнес Ваха и подошел к «Эмке», стоящей у самого входа на стадион. – До озера Кабан подбросите?

– До которого? – лениво спросил шофер.

– До которого? – переадресовал Ваха вопрос дамам.

– До Дальнего, – ответила Даша.

– Это будет стоить дороже, – немного подумав, сказал шофер.

– Э, дарагой, сколко скажешь, столко и будэт. – После коньяка акцент у Вахтанга стал особенно заметен, но это его совсем не беспокоило. Вахе было известно, грузином в Казани быть почетно, грузины – люди состоятельные. – Нэ обижу.

– Садитесь, – бодро отозвался водитель.

Галантно открыв дверь, Ваха пропустил девушек на заднее сиденье, а сам сел рядом с шофером.

– Через Суконку поедем, – объявил водитель.

Господи, какое ему дело до всего этого! Поэтому Вахтанг без интереса выслушал рассказ шофера про уконную cлободу, названную по имени суконной фабрики, построенной по указу Петра Великого, про одинаковые розовые дома, построенные пленными немцами.

Автомобиль проехал заросший кленом зоопарк и Архангельское кладбище, у входа в которое кучковались старухи с венками и букетами уже пожухлых цветов, после чего выехали на Оренбургский тракт. Наконец сбоку блеснула водная гладь.

– Большое у вас озеро, – констатировал Ваха, время от времени взглядывавшийся в раскрытое окошко.

– Большое, – подтвердила словоохотливая Маша. – По сути, их три: Ближний, Средний и Дальний Кабаны. Средний Кабан будет поменьше, а Ближний и Дальний – просто огромные.

– А почему такое название у этих озер – Кабан? – спросил Ваха. Не то чтобы это его действительно интересовало, но вдруг некоторые познания пригодятся, когда придется в следующий раз играть в Казани. Уж больно хороши здесь девки! – Что, раньше здесь кабаны водились?

– Один точно водился, – отозвалась Маша. – Бек Кабан его звали. По татарской легенде, много веков назад, когда никаких татар еще не было и в помине, а были одни булгары, что наполовину славяне, наполовину тюрки, пришел с войском к столице Булгарского царства жестокий и кровожадный завоеватель Аксак Тимур, имя которого переводится, как Железный Хромец.

Ваха понимающе качнул головой:

– Я о нем слышал.

– Город Булгар он захватил, жителей всех, включая женщин и детей, перебил, так что уйти удалось немногим. В их числе был и сын последнего булгарского царя бек Кабан. Бек – значит князь, – пояснила она. – Бек Кабан переправился через Каму – не помню, как она раньше называлась, – прошел непроходимыми лесами и болотами и вышел на берег прекрасного озера, по берегам которого росли вековые дубы и вязы. Тогда бек омыл свои раны чистой озерной водой, и раны зажили мгновенно. Вода в озере оказалась целебной.

– Вот оно как, – восхищенно протянул Ваха, вспомнив о правом колене, которое не совсем зажило с прошлой игры. Вот бы его окунуть в эту воду!

– Потом он напился этой воды и почувствовал в себе необыкновенную силу. И решил бек Кабан поселиться здесь, основать свое собственное княжество. Люди, пришедшие с ним, стали строить дома, разводить сады, сеять хлеб, ловить рыбу и собирать мед диких пчел. Скоро на берегах озера выросло небольшое княжество, которое стало называться Кабанское, где любили отдыхать от своих государственных дел казанские ханы. Озеро тоже стало называться именем бека – Кабан, – закончила свой рассказ Маша.

– Красивая сказочка, – отозвалась со своего места Даша.

– Это совсем не сказочка, – обиженным тоном произнесла Маша и надула губки.

– А что, быль? – скептически спросила Даша.

– В каждой старинной легенде есть… это… рациональное зерно, – парировала Маша.

Когда автомобиль подкатил к озеру, солнце уже наполовину опустилось за горизонт. Но лодочные станции еще работали. Их на озере было две: «Спартака» и от «Динамо». Ваха, как истинный патриот своего клуба, естественно, выбрал «Динамо».

Лодочка им досталась старенькая, но по виду крепкая. Впрочем, других не было. Ваха усадил девиц на корму, а сам взялся на весла. Парень он был, понятно, не хилый, и через несколько минут они были уже на середине озера, недалеко от Горбатого моста.

– Ну, как, – спросил он. – Нравится вам наша прогулка?

– Ага, – ответила Маша.

А Даша молчала, опустив ладонь в воду.

– Даша, вы что молчите? – спросил Ваха.

– Ты, – поправила Даша.

– Что «ты»? – спросил Ваха.

– Мы же перешли на «ты», забыл?

– А-а, да, нет, не забыл, – улыбнулся Ваха. – Тебе нравится кататься?

– Очень нравится, – ответила Даша.

– Выпьем?

– А как же! – усмехнулась Даша. – Наливай, Ваха, один раз живем!

А Маша только мелко хихикнула, потому что еще никогда не видала свою подругу такой веселой и сговорчивой.

Вахтанг достал из кармана перочинный нож, вытянул из его бока штопор и принялся открывать бутылку. Пробка поддавалась плохо. Вернее, совсем не поддавалась. Тогда он поставил бутылку на дно лодки и, прижав ее ногами, принялся тянуть пробку на себя. Но та сидела в горлышке, будто приклеенная.

– Помочь? – спросила Маша.

– Джигитам помощь не нужна! – гордо заявил Ваха, однако пробка и тут не пожелала вылезти.

Вахтанг зажимал бутылку между коленями, пытался вдавить пробку в бутылку – бесполезно. Наконец, он сдался.

– Ладно, помогите, – сказал он. – Не хочет вылезать, зараза. Что ты будешь с ней делать!

Он передал бутылку Маше.

– Держи крепко, – приказал он. – А я буду тянуть.

Маша кивнула и схватилась за бутылку обеими руками. Ваха потянул штопор и едва не стащил Машу с лавки.

– Ну, помоги, что смотришь, – буркнула Маша подруге.

Даша кивнула и тоже схватилась обеими руками за бутылку. Ваха потянул. Пробка не поддавалась.

Черт! Это надо же, грузин не может открыть паршивую бутылку вина! Так опростоволоситься перед этими девицами!

Вахтанг сверкнул глазами:

– Сейчас я сильно дерну. На счет раз-два-три. Держите крепко!

Ваха стиснул зубы, напряг ноги и стал считать:

– Ра-аз…

Даша сделала серьезное лицо.

– Два-а…

Маша хихикнула, а Даша нахмурила брови.

– Три!

Ваха что есть силы дернул зажатый в кулаке нож. Пробка неожиданно легко подалась, и он, теряя равновесие, стал перебирать ногами. Лодка накренилась, и центральный нападающий тбилисской команды «Динамо», чемпион и покоритель женских сердец, споткнувшись о лавку посередине лодки, выпал за борт. Лодка выпрямилась и стала мелко покачиваться на волне, которую произвел, бултыхнувшись в воду, Ваха.

Девушки в ожидании смотрели на расходящиеся круги.

Прошло около минуты. Центрфорвард не выныривал. Он топором пошел ко дну, потому что не умел плавать. Но Маша и Даша об этом не знали. Все произошло так быстро, что девушки даже не успели понять, что случилось. Маша перестала хихикать, на лице Даши обозначился ужас, и обе они перегнулись за борт, в надежде, что на поверхности вот-вот появится голова Вахи.

А потом закричали…

ГЛАВА 2

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

– Класс! – Воскликнул Игорь, как только разрезал скотч, скрепляющий две половинки картонной крышки с надписью Excalibur, и вытащил из продолговатой коробки волшебный прибор. Еще бы не волшебный, если он способен видеть серебряный российский гривенник, лежащий на глубине в двести футов. А уж вещь покрупнее – тем более разглядит. И не забудет сообщить об этом. А если учитывать, что на каждый квадратный метр поверхности земли приходится по одной монетке, то через пару лет поисков можно записываться в клуб миллионеров.

У Игоря был когда-то старенький металлоискатель Spectrum. Хорошая была машинка для своего времени… Но этот Excalibur… Не детектор – мечта! Верх совершенства! Самый лучший искатель драгоценных металлов под водой в мире! Правда, и цена была, наверное, самой-самой в мире – полторы тысячи гринов. Однако машинка того стоила. Во-первых, семнадцатичастотная компьютеризированная технология BBS, что позволяет низким частотам обнаруживать на дне крупные цели, а высоким – мелкие, чего нет на других детекторах и в помине; во-вторых, на пути «черного» металла и прочего мусора стоят мощные фильтры; в-третьих, целых пять программ поиска – «монеты», «украшения», «реликвии», «серебро», «золото»; в-четвертых, имеется даже дисплей с подсветкой, на который выводится сам найденный объект, его характер и глубина залегания. Плюс еще много чего интересного, с чем следует разобраться и научиться применять. Да и весит всего-то чуть больше полутора килограмм!

Ему захотелось позвонить Ленке и похвастать: вот, мол, какая штуковина у нас теперь имеется, для осуществления нашей мечты! Но еще больше хотелось попробовать прибор в действии сейчас же, немедленно.

Игорь набрал в ванну воды и бросил туда свое обручальное колечко.

Вернее, сначала он переворошил едва ли не всю квартиру, разыскивая это кольцо, и отыскал его в пакете со всякими не очень нужными документами. Там же лежало свидетельство о расторжении брака с бывшей супругой Ларисой. Два с половиной года назад он снял с пальца кольцо и сунул в этот пакет за ненадобностью, крепко позабыв о нем. Ведь закончившиеся неприятности надо сразу же вычеркивать из памяти, не правда ли?

Итак, набрав в ванну воды и бросив в нее золотое кольцо, Игорь поставил триггер в центральную позицию, нажал на красную кнопку с буквами ON/OFF и с волнением стал ждать. Дисплей металлоискателя засветился желтым. Затем на нем выскочило сообщение о том, что аккумуляторная батарея заряжена и появилось MAIN MENU – главное меню. Не раздумывая, Игорь нажал на кнопку ENTER, и на экране дисплея появился перечень пяти встроенных программ. Игорь выбрал программу «золото» и снова нажал на ENTER. Затем, произведя балансировку прибора, что почти ничем не отличалось от балансировки на «Спектруме», Игорь прошел в ванную и надел наушники.

Прибор почти проигнорировал металл ванны. Ну, может, в наушниках слегка усилилось шипение, и Игорь немного увеличил дискриминацию, чтобы металлоискатель вообще перестал откликаться на иные типы металлов, кроме золота. После этого детектор должен совершенно игнорировать чугун, стальные гвозди, фольгу, пивные банки и прочий металлический мусор, что, собственно, от него и требуется.

Игорь завел рамку над ванной, и тотчас в наушниках раздался четкий и ясный звук.

Он приблизил рамку-катушку к кольцу. Звук в наушниках стал громче, а на дисплее отразилась форма обнаруженного прибором предмета и цифры, обозначающие золото.

Игорь отвел от кольца рамку, и звук «бип-бип-бип» стал пищать в наушниках. На металлическую пятирублевку, брошенную в ванну взамен кольца, прибор никак не отреагировал – в наушниках стоял тихий шорох, указывающий только на то, что они включены. Великолепно! Вот теперь можно было звонить Ленке.

* * *

Елена Дмитриевна Будова уже стала понемногу привыкать к тому, что ее называют по имени-отчеству. А поначалу было неловко. Студенты-то ладно, им как бы положено. Но вот все остальные, в том числе преподаватели, для которых она еще вчера была студенткой…

Это немного непривычно даже теперь, когда она уже полгода как замдекана геологического факультета.

И это в двадцать шесть лет!

– Двадцать лет назад это был бы редчайший случай в вузовской практике, – сказала мама. – А тридцать лет назад это было бы абсолютно невозможно!

– Времена меняются, – сдержанно ответила ей Лена. Как-никак, она уже год, как кандидат геологических наук, у нее есть монография, посвященная очень важным структурно-тектоническим процессам, и одиннадцать полновесных научных публикаций, в том числе в журналах «Известия Науки», «Геология и Геофизика» и таких престижных зарубежных изданиях, как «LOG ANALYST» и «Сhemical Geology». Так что, действительно, ничего удивительного…

Мама, Алевтина Адольфовна, в конце концов, прослезилась и сказала свою обычную фразу про Лениного отца, который, если бы был жив, то непременно порадовался бы успехам дочери. Елена Дмитриевна, как и полагалось по ситуации, сделала печальные глаза и несколько раз вздохнула.

Отец Лены, Дмитрий Олегович Будов, пал жертвой перестройки в девяностом году, получив, как гласило следствие, «случайное ранение, приведшее к смерти». Это было не совсем так, но именно перестройка привела к тому, что молодой экономист Дмитрий Будов решил стать бизнесменом и завел собственное дело. Он организовал строительный кооператив, бравший подряды на ремонт и реконструкцию офисов, что тогда было всеместным поветрием. Любой мало-мальски уважающий себя руководитель считал непременным долгом отремонтировать и подвергнуть внутренней отделке свою контору, а собственный кабинет убрать в европейском стиле и как можно дороже. Ну, и качнуть в кооперативный карман побольше государственных средств на этот самый ремонт и реконструкцию, чтобы потом часть этих средств стала средствами личными. Совместить, так сказать, приятное с полезным. Называлось это простым и емким словом: откат.

Пару лет все шло вроде бы складно: папа Лены брал один за одним выгодные заказы, заключал подрядные договора со сметами на работы в полтора, а то и в два раза превосходящие их реальную стоимость, отстегивал необременительный процент «крыше» и откат руководителям предприятий и организаций, подпись которых стояла под договорами. Еще он кормил разных налоговиков – и все были довольны.

В августе девяностого года директор одной конторы, в районе Никитских ворот, потребовал откат в тридцать процентов. Будов согласился – сумма договора была столь значительной и завышенной (как минимум в полтора раза), что потянуть такой откат не составляло труда. Но тут «крыша» потребовала отстегнуть ей вместо обычных пятнадцати процентов от прибыли – все пятьдесят! Свои требования «крыша» мотивировала тем, что их бригадира взяли на разбое, и братаны теперь просто обязаны пополнить «общак».

Чтобы судья дал бригадиру условный срок, требовалась очень внушительная сумма, но «крыша» не накатывала и вела «базар» по-человечески, так что Дмитрий Олегович после очередного толковища согласился. Но когда он отстегнул требуемый процент «крыше», Будову стало нечем «откатить» заказчику. Договориться с ним полюбовно не удалось. Несколько раз Дмитрий предлагал директору часть суммы с тем, чтобы другую часть отдать позже. Аванс директор все-таки взял, но остальную часть требовал вернуть в совершенно нереальные сроки. Дмитрий в срок не уложился, и включился пресловутый счетчик. Ситуацию усугубило еще и то обстоятельство, что в дело между Будовым и директором конторы включился смотрящий по району. И когда прошли все сроки, а процент по задолженности Дмитрия Будова директору конторы у Никитских ворот превысил самою сумму долга, в офис кооператива заявилось трое крепких ребят в кожаных куртках и с короткими стрижками и, достав из-под курток десантные «акаэмы», короткими очередями положили всех, кто там был.

Так погиб отец Лены.

Мама Елены Дмитриевны с тех пор никаких близких отношений с мужчинами не имела, свято чтила память о муже и всецело посвятила свою жизнь дочери. Оставшиеся в доме после смерти Дмитрия Олеговича кое-какие деньги она пустила на образование дочери, а когда они закончились, устроилась на вторую работу в одно из небольших книжных издательств переводчицей.

Когда на последнем курсе Лена вдруг затеяла со своей подругой Асей Кологривцевой собственный бизнес, Алевтина Адольфовна сделала все, чтобы пресечь ее начинания. Спокойно и аргументированно, как это было ей свойственно, она сумела убедить дочь в том, что главное для нее учеба, и была очень рада, когда получила обещание закончить вуз достойно. Действительность превзошла ее самые радужные ожидания. Замдекана, шутка ли!

Вздохнув и отдав дань памяти отца, которого она практически не помнила, Лена с Алевтиной Адольфовной попили чаю с тортом и даже пропустили по две рюмочки «Кагора». У Алевтины Адольфовны после этого предательски повлажнели глаза, и она опять произнесла сакраментальную фразу, умильно глядя на любимую и единственную дочь:

– Как бы сегодня порадовался твой отец, глядя на тебя…

Это было в январе, а теперь стоял июль, отпуск только что начался, и Елена Дмитриевна ждала звонка от Игоря. Но мама, как всегда, успела к телефону раньше ее.

– Я должна быть в курсе всех твоих дел, – сказала как-то Алевтина Адольфовна дочери, твердо глядя ей в глаза. – Хочешь ты этого или не хочешь. Потому что ты – все, что у меня есть.

С тех пор мать знала о своей дочери все, о чем та даже не подозревала. Разговорами, заводимыми время от времени, она выуживала многое из того, что Елена сама никогда бы не рассказала, в том числе и про дела сердечные, если таковые имели место. И, конечно, она успевала к звонящему телефону первой (потому как девять из десяти звонков адресовались, естественно, ее дочери).

Так вот, подойдя к телефону раньше Лены, Алевтина Адольфовна подняла трубку и проникновенно произнесла:

– Да? Квартира Будовых вас слушает.

* * *

– Здравствуйте, это Игорь.

– Здравствуйте, Игорь, – Алевтина Адольфовна выразительно посмотрела на дочь, приглашая взглядом подойти к телефону и одновременно прося пока не торопить ее, ведь она тоже хочет поговорить с Игорем. – Вам, надо полагать, Елену?

– Да, Алевтина Адольфовна, – ответил Игорь, давно привыкший, что трубку в доме Лены первой берет ее мать.

– Вы что, все-таки собираетесь поехать на это озеро? – осторожно спросила мать Лены.

– Да, – ответил Игорь. – Я как раз хотел поговорить по этому поводу с Леной.

– Но Казань… Это же самый настоящий бандитский город, Игорь, – в голосе на том конце провода прозвучал неподдельный испуг. – Вы, конечно же, читали о «Казанском феномене»? Так вот, как писала недавно «Комсомолка», этот феномен до сих пор существует!

– Читал, читал, – ответил Игорь. – «Комсомолка» еще не то напишет… Кстати, преступные сообщества такого рода существуют и в Москве. Как и в любом другом городе.

– Но это же ужас, – констатировала Алевтина Адольфовна.

– Да, это не очень хорошо, – согласился Игорь. – Вернее, очень даже плохо. Но, уверяю вас, мы будем предельно осторожны.

– Смею на это надеяться, – сказала Алевтина Адольфовна и показала глазами Лене, что сейчас отдаст ей трубку. – А нельзя вам поехать… на какое-нибудь другое озеро? – нерешительно произнесла она.

– На других озерах нет кладов с золотом, – усмехнулся Игорь. – А потом, это наша общая с Леной мечта.

– Мечта-а, – протянула Алевтина Адольфовна. – Вы что, верите в это свое семейное предание? Ведь это же просто красивая легенда, миф, сказка и не более того.

– Возможно, – ответил Игорь, хоть и привыкший, что разговор с Леной обязательно предваряется общением с ее мамой, но все же начинающий потихоньку терять терпение. – Вот мы и проверим, простая ли это легенда или все же не простая. А потом, мой дед, насколько мне известно, не был ни лжецом, ни выдумщиком, и о кладе на дне озера узнал от своей бабки, которая вообще, как говорят в моей семье, не умела шутить, – немного раздраженно закончил он.

– Простите, Игорь, я вовсе не хотела оскорбить ваших родственников и, конечно же, обидеть вас, поверьте, – виновато произнесла в трубку Алевтина Адольфовна. – Вы знаете, как хорошо я к вам отношусь, так что… передаю трубку Елене.

– Привет, – услышал Игорь через мгновение.

– Привет, – ответил он. – Слушай, а почему бы нам не пообщаться по сотовому?

– Мама не любит, когда я дома разговариваю по сотовому, – сказала Лена. – Кстати, я тоже.

– А чего еще «не любит» твоя мама? – не удержался Игорь и тотчас пожалел об этом.

– Я хочу, чтобы ты сменил тон, – слегка повысила голос Лена. – Иначе у нас не получится никакого разговора.

– Хорошо, прости.

– Ладно, проехали. Так что там у вас, господин Савелов?

– Мне прислали прибор, – сказал он, чувствуя, что не в силах скрыть восторг даже по телефону.

«Какой он еще мальчишка», – подумала Лена и улыбнулась. Пожалуй, это ей в нем даже нравилось – это мальчишество.

– Неужели? И как техника?

– Просто чудо! – выпалил в трубку Игорь. – Я ее уже настроил и опробовал. Работает, как часы. Мы можем ехать.

– Когда?

– Да хоть завтра. Билеты я беру на себя.

– Разумеется.

Лена засмеялась, и Игорь понял: порядок.

– Я рад, что у тебя хорошее настроение, – сказал он.

– Ну, а с чего ему быть плохим, правда?

– Правда, – ответил Игорь. – Лен?

– Что?

– Я хочу, чтобы мы с тобой были вместе.

В трубке повисла тишина.

– Я это очень сильно хочу.

– Насколько сильно?

– Настолько, что… ух! Прямо даже не знаю, что делать!

– Да?

– Да.

Он крепче прижал трубку к уху. Подождал. А потом широко улыбнулся, потому что в трубке раздалось тихое:

– Я тоже… ух… Но попытаюсь справиться.

ГЛАВА 3

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

– Помогите! Человек утонул, помоги-ите-е…

Из станционной будки, ковыляя, выскочил хромой старик в длинной рубашке и шароварах и, сложив руки рупором, закричал:

– Щиво там у васы?

– Быстрее, быстрее! – закричали ему девушки. – Здесь человек утонул!

– Билят, – с сильным акцентом выругался старик, и что есть силы дернул язык колокольца, подвешенного у дверей будки.

Через несколько мгновений на берег выбежал белобрысый парень в завернутых до колен штанах и в майке.

– Чо случилось, бабай? – выпалил он.

– Там щилавик утанул, – сказал хромой и показал рукой на лодку с Дашей и Машей. – Сыпасать надэ.

Парень бросился к лодке с надписью «Спасательная» на боку и во мгновение ока оказался на середине озера.

– Что? – спросил он, подгребя к лодке с девушками.

– Ваха, – сказала Маша, показывая рукой в воду.

– Что Ваха? Говори внятно.

– Вахтанг! Он… утонул.

– Где?

– Вон там, – хором сказали девушки, показывая на место, куда свалился Ваха.

Белобрысый быстро скинул одежду и, оставшись в черных сатиновых трусах почти до колен, встал на корму лодки и нырнул.

Не было его долго.

Наконец, над поверхностью воды показалась его голова.

– Он точно здесь утоп? – спросил он, тяжело дыша.

– Точно, точно, – ответила Даша.

Парень набрал в легкие воздуха и снова нырнул.

Потом еще и еще.

– Ил там один, не видно ни черта, – вынырнув в очередной раз, сообщил он девушкам. – Надо бы сетями.

Маша заплакала.

– Не реви, – одернула ее Даша. – Поздно теперь реветь.

– Как же так? – сквозь рыдания, спросила Маша. – Только что был живой, а теперь раз, и…

Она зашлась плачем.

– А нам что делать? – спросила белобрысого Даша.

– Что, что… Гребите к берегу, – последовал раздраженный ответ. – Какой от вас здесь толк?

Даша села к веслам и довольно ловко стала грести, сердито посматривая на рыдающую Машу.

На берегу их уже поджидали белобрысый со стариком.

– Как же итэ, а? – спросил старик.

Девушки молчали.

– Ты в милицию позвонил? – спросил старика белобрысый.

– Позывонил.

– Надо сетями по дну пройтись. Или «кошками». Сходи к Степану, а?

– Латны, – кивнул старик и заковылял по тропе.

Девушки сели на перевернутую вверх дном лодку. От солнца оставался лишь небольшой красноватый огрызок.

Милиционеры приехали на новенькой «Победе». С берега к девушкам и стоящему рядом с ними спасателю спустились двое: пожилой милиционер в темно-синих галифе и таком же кителе, и средних лет человек с пронзительным взглядом, в сером костюме и белой рубашке без галстука.

– Здравствуйте, – сдержанно поздоровался милиционер.

Человек в сером костюме лишь коротко кивнул.

– Участковый уполномоченный младший лейтенант милиции Коноваленко, – представился пожилой.

Человек в сером костюме молча оглядывал Машу и Дашу.

– Что у вас тут произошло? – спросил участковый.

– Утопленник, – ответил парень.

– Как это случилось? – спросил человек в сером костюме.

– Я не знаю, – ответил парень. – Меня позвали, я стал нырять…

– А кто знает? – прищурился на него серокостюмный.

– Вот, они, – кивнул в сторону девушек белобрысый.

– Так, так, – человек в костюме подошел к девушкам, и те поднялись с лодки. – Вы, стало быть, свидетели происшествия?

– Ага, – быстро кивнула Маша. – Мы все видели, как он, как Ваха… ну, в общем, утонул.

– Утопленника звали Ваха? – впился в Машу глазами серокостюмный. – То есть, Вахтанг?

– Ага.

– Значит, вы с ним были знакомы?

– Простите, а вы кто? – с вызовом спросила Даша.

– Я оперуполномоченный уголовного розыска Минибабаев, – ответил человек в сером костюме и пристально посмотрел на Дашу. – А вы?

– Студентка техникума легкой промышленности Дарья Венедиктовна Лукницкая.

– Хо-ро-шо, – черкнул что-то в блокноте с лирой на обложке оперуполномоченный. – С вас, стало быть, и начнем. – Ваше имя?

– Я уже вам его сказала, – ответила Даша.

– Ничего, скажите еще раз, – невозмутимо произнес Минибабаев. – А вы, – он посмотрел на Машу, погуляйте пока, но далеко не уходите. Вы мне тоже скоро понадобитесь.

Маша поднялась с лодки и отошла в сторону.

– Итак, ваше имя? – обратился он к Даше, удостоверившись, что ее подруга отошла на достаточное расстояние, чтобы не слышать их разговора.

– Дарья Венедиктовна Лукницкая, – некоторым вызовом ответила Даша.

– Документики какие-нибудь при себе имеются? – как бы мимоходом поинтересовался Минибабаев.

– Студенческий билет.

– Будьте добры, – протянул он желтоватую ладонь.

Даша нервно отщелкнула замочек маленькой сумочки.

– Вот.

– Угу.

Минибабаев раскрыл студенческий билет и посмотрел на фотографию:

– Да, это вы.

– Ну, а кто же еще…

– Всякое бывает.

С этими словами он сложил студенческий билет и спрятал его в нагрудный карман пиджака.

– Итак, – произнес он, – рассказывайте все с самого начала.

– Ну, мы решили покататься на лодке… – сказала Даша, но оперуполномоченный перебил ее:

– Я же сказал: с самого начала. А именно, как вы познакомились с утонувшим, при каких обстоятельствах…

– Хорошо, – Даша вздохнула. – Мы с Машей были на футбольном матче, смотрели футбол. Потом решили зайти в летний ресторан выпить минеральной воды, потому что было жарко…

– Почему вы решили зайти именно в ресторан? Разве нельзя было купить воды в палатке? – перебил ее Минибабаев.

– В палатке теплая, а нам хотелось холодной.

– Хорошо, продолжайте.

– Мы взяли боржом и сели за столик у окна. Разговорились.

– В ресторане было много народу?

– Нет. Было занято, кажется, всего три столика: мужчина с женщиной, потом три грузина и мы.

– Что за грузины?

– Обычные грузины, с усами и носами. Вместе с ними сидел Вахтанг Геворгадзе, центральный форвард тбилисской команды «Динамо». Он сегодня забил гол и вывел свою команду в полуфинал. Герой дня.

– Вы знали его?

– Знала по матчам. Его знают все болельщики, он хороший футболист… Был, – добавила она.

– Дальше, – записав что-то в блокноте, приказал оперуполномоченный.

– Потом они разругались, и…

– Погодите, кто с кем разругался? – не дал ей договорить Минибабаев.

– Те двое грузин с Геворгадзе.

– Из-за чего?

– Я не знаю. Просто, один, который был старше, встал из-за стола и сказал своему приятелю что-то вроде «он нас не уважает, пошли отсюда».

– И они ушли? – спросил оперуполномоченный.

– Да.

– Дальше.

– А дальше, Ваха… то есть, Вахтанг подсел за наш столик, и мы познакомились.

– Значит, когда двое грузин, что сидели за одним столиком с Геворгадзе, ушли, он подсел к вам?

– Да. Он и раньше посматривал в нашу сторону, – сказала Даша.

– Хм. Он с этими двумя грузинами выпивал?

– Кажется, да.

– Что?

– Они пили шампанское.

– Хорошо. Продолжайте с того момента, как он подсел к вам, – сделав новые пометки в блокноте, сказал Минибабаев.

– Он заказал фрукты и коньяк, а потом мы разговорились, и он предложил выпить на брудершафт.

Оперуполномоченный поднял брови и внимательно посмотрел на Дашу.

– Он хотел с нами подружиться, – пояснила Даша.

– Дальше.

– Мы выпили на брудершафт, а потом решили покататься на лодке и поехали на озеро. Вахтанг поймал машину, и…

– Погодите, погодите, – остановил Дашу оперуполномоченный. – Вот вы сказали, что решили покататься на лодке. А кто первый это предложил?

Минибабаев застыл с карандашом в руке, ожидая ответа.

Даша молчала.

– Вы слышали, что я спросил? – оперуполномоченный сверлил девушку взглядом.

Даша молчала.

– Так кто? – строго спросил он.

– Я, – тихо ответила Даша.

– Вы, – удовлетворенно произнес Минибабаев.

– Да, я. Это я предложила покататься на лодке, – резко вскинула голову Даша. – И что тут такого?

– Ничего, – непринужденно ответил оперуполномоченный и даже слегка пожал плечами. – Просто после вашего предложения погиб человек. Здоровый, молодой человек, спортсмен, кстати говоря. И это выглядит, на мой взгляд, очень даже странно.

– Вы считаете меня виноватой в этом? – задохнулась от возмущения Даша.

– А вы? – вопросом на вопрос ответил Минибабаев. – Кого вы считаете виноватым?

Повисло гнетущее молчание.

– Хорошо, продолжайте, – снова сделав запись в блокноте, произнес оперуполномоченный. – Значит, вы предложили покататься на лодке, ваша подруга вас поддержала, и Вахтанг согласился.

– Да, – ответила Даша.

– Вы брали с собой спиртное?

– Да. Вахтанг купил в ресторане бутылку вина. Но мы не пи…

– И вы поехали на озеро.

– Да. Но мы не…

– Там вы взяли лодку и стали кататься.

– Да. Но мы…

– Кто сидел на веслах?

– Вахтанг.

– Как случилось, что он упал в воду?

– Он стал открывать бутылку. У него не получалось. Мы предложили ему помочь, но он сначала отказался.

– А потом согласился?

– Да.

– Дальше.

– Мы стали держать бутылку, а он открывать. У него был такой нож, со штопором, – Даша заметно волновалась, что, конечно, не ускользнуло от проницательного взора оперуполномоченного. – Мы договорились, что на счет раз-два-три он дернет пробку.

– Угу.

– Он дернул… – девушка провела ладонью по лбу, – пробка неожиданно легко вышла, и он перевернулся за борт лодки. И исчез под водой. Это было так неожиданно, что мы не успели ничего сообразить. А потом, – она какое-то время помолчала, собираясь с силами, и даже пресекла желание поплакать, – мы стали звать на помощь. Наверное, он не умел плавать, – закончила она и все же заплакала.

– Может быть, может быть, – пробормотал Минибабаев, записывая показания Даши в блокнот. – Это мы, конечно, проверим.

Он поднял на Дашу глаза:

– А вы знали, что он не умеет плавать?

– Нет, – она покачала головой и закрыла лицо ладонями. – Откуда? Мы с ним были знакомы только часа два.

Минибабаев оставил ее и подошел к белобрысому спасателю.

– Вы спасатель?

– Да, спасатель.

– Ваше имя, отчество, фамилия?

Белобрысый ответил. Оперуполномоченный записал его данные в блокнот и спросил:

– Ну, а что вы можете сказать по поводу случившегося?

– Как только последовали крики о помощи, я немедленно приплыл к их лодке и стал нырять за этим парнем. Но обнаружить не смог. Там, около моста, слишком глубоко. И ил там толщиной несколько метров.

– А вы не должны курсировать на лодке возле отдыхающих? – спросил Минибабаев.

– Если есть купающиеся или много катающихся на лодках и яликах, – пояснил белобрысый, глядя мимо оперуполномоченного. – А так лодка была одна, и достаточно было наблюдения с берега. Погода сегодня спокойная, и случиться ничего не должно было.

– Но – случилось, – заметил оперуполномоченный.

– Да, – кивнул белобрысой головой спасатель. – Парень взял, да ни с того, ни с сего кувырнулся за борт. И сразу топориком на дно. А там, около моста, глубоко, метров двенадцать и…

– Ил толщиной несколько метров, – иронически закончил за белобрысого оперуполномоченный.

– Именно, – немного обиженно сказал парень и добавил: – И не видно ни черта.

– Ладно, с вами мы подробнее побеседуем позже, – многозначительно и с некоторой зловещинкой в голосе произнес Минибабаев. – А теперь… Можно вас? – обратился он к Маше.

Маша кивнула и, опустив голову, подошла.

– Вас зовут…

– Мария Филипповна Кущина, – сказала Маша.

– Скажите, гражданка Кущина, вы видели, как Вахтанг Геворгадзе упал в воду? – спросил Минибабаев.

– Да.

– Как это случилось?

– Он никак не мог откупорить бутылку с вином, долго с ней возился. Пробка оказалась очень тугая. Попросил нас помочь. Мы стали держать бутылку, а он вынимать пробку. А когда пробка вынулась, он не удержался на ногах и упал в воду…

– И утонул.

– Да.

– И вы не пытались его спасти? – быстро спросил оперуполномоченный.

– Все произошло так быстро. Мы просто ничего не поняли, – всхлипнула Маша.

– А потом? Что было потом?

– Потом мы стали звать на помощь.

– Дальше.

– Дальше приплыл на лодке вон тот парень, – Маша кивнула в сторону белобрысого, – и стал нырять.

– Как долго вы звали на помощь?

– Недолго.

– К тому времени, как появился спасатель, сколько времени прошло? – Минибабаев застыл с карандашом в руке.

– Не знаю, – ответила Маша.

– Ну, пять, десять минут? Может, полчаса?

– Минут пять, – ответила Маша, подумав.

– Пять минут? Вы не ошибаетесь? – посмотрел на девушку Минибабаев. – Может, семь минут, восемь?

– Я не знаю, у меня нет часов, – растерянно произнесла Маша, моргая короткими ресницами. – Да, наверное, минут семь-восемь.

– Минут семь-восемь, – повторил Минибабаев и сделал запись в блокноте. – Хорошо. Пока вы свободны.

Минибабаев записал адреса девушек и спасателя, опросил старика и через несколько минут уехал, наказав участковому немедленно позвонить ему, как только будет найдено тело футболиста.

Степан с белобрысым спасателем закинули сеть на месте, где, по их мнению, мог находиться труп, но вытащили лишь несколько мелких серебристых карасиков да с пяток огольцов.

Закинули еще.

Пусто.

На третий раз, как обычно и бывает в сказках, невод за что-то зацепился.

– Есть! – прошептал Степан и посмотрел на белобрысого.

– Есть! – крикнул белобрысый участковому.

– Давай, тяни. Да не торопись, не так шибко. По малу давай, – загорелся азартом Степан.

Вдвоем, медленно, они стали выбирать сеть.

– Что-то он больно тяжелый, – усомнился спасатель.

– Покойники всегда тяжелые, – веско заметил Степан. – Да еще когда в воде, липнет всякое разное…

Тянули они долго. Центрфорвард прямо-таки напрочь отказывался появляться на поверхности. Наконец, в мутной воде озера показался какой-то темный силуэт.

– Давай, еще немного, и держи крепче, – сказал белобрысому спасателю Степан и наклонился, чтобы посмотреть в воду.

– Что за черт? – в крайнем удивлении говорил он. То, что он углядел в сетях, было похоже на ящик, но уж никак не на человеческий труп.

– Что? – спросил Степана белобрысый. – Может, веревки под него подвести? Все легче будет. И вернее.

Степан разогнулся, буравя взглядом воду:

– Выходит, правду про это озеро говорят. Что есть в нем…

Он замолчал, задумавшись.

– Что ты сказал? – спросил спасатель.

– Так, ничего, – ответил Степан, – лезет в голову всякая чушь.

В это время сеть неожиданно ослабла, и тянущие едва не опрокинулись за борт, как незадолго до этого вошел в соприкосновение с озером и пропал в его мутных водах ведущий футболист клубной команды «Динамо» Вахтанг Георгиевич Геворгадзе.

Теперь выбрать всю сеть в лодку было проще простого. В самом ее конце зияла дыра, будто неведомое озерное чудище выгрызло себе свободу острыми клыками.

– Вот те раз! – воскликнул белобрысый. – Порвалась. Что за досада такая! Гнилая была, что ли?

– Ста-арая, – неопределенно протянул Степан. Говорить спасателю или кому бы то ни было о том, что он видел под слоем воды, старый рыбак не собирался.

– А что взял такую? – спросил белобрысый.

– У меня что их, десяток, что ли? – по-стариковски проворчал Степан и добавил: – Где я тебе новую-то возьму? И эту вот порвали.

Изо всех сил изображая досаду, он бросил сеть на дно лодки.

Если бы вместо белобрысого спасателя рядом с ним находился маэстро Станиславский, то знаменитый режиссер тотчас бы заметил в словах рыбака фальшь и изрек бы свое хрестоматийное: «Не верю». Но рядом со Степаном стоял и глазел на дыру в сети простоватый парень по имени Володька, который летом работал на лодочной станции спасателем, а по зимам обслуживал каток на Ближнем Кабане, правя лезвия коньков точильным камнем и очищая от снега лед. И который будет «Володькой» и в тридцать, и в сорок и, скорее всего, в пятьдесят лет.

Поэтому он не заметил наигранности в словах рыбака и посочувствовал ему из-за порванной сети. На обратном пути к берегу он даже предложил Степану помочь в починке снасти.

– А-а, ладно, сам как-нибудь разберусь, – отмахнулся Степан, раздумывая, как бы ему, не привлекая внимания, еще раз пошарить по дну озера около моста.

Слышал, и не единожды слышал он про золото на дне озера. Будто бы перед самым приходом чехословаков и «учредиловцев» в город в восемнадцатом году, власти, спасая часть золотого запаса России, повезли по Оренбургскому тракту целый вагон золота на подводах, но было уже поздно, и чтобы оно не досталось врагу, золото было сброшено в озеро. Поговаривали еще, будто это не власти вовсе, а громилы-налетчики, ограбившие Государственный банк перед самым захватом города чехословаками и Каппелем, везли золото по Оренбургскому тракту на подводах, и это они сбросили золото в озеро, не имея возможности прорваться через заставы и разъезды белых.

Много чего говорили и судачили про всякие сокровища, спрятанные в озере. Была еще легенда о том, будто на дне озера находятся несметные богатства ханской казны, сокрытые от глаз людских толщей воды и донного ила. Будто бы незадолго до взятия Казани полками Ивана Грозного, когда город был уже осажден, в одну из ночей все же удалось вывезти ханскую казну за город и затопить ее на озере Кабан в потаенном месте. И были в той казне золотые и серебряные слитки, платиновые бруски, золотые и серебряные монеты, изумруды величиной с грецкий орех, редчайшие бриллианты с Востока, красные, как густое церковное вино рубины, диадемы, блюда, кувшины, кальяны из чистого золота, ожерелья, перстни и много еще чего. Эту легенду Степан слышал еще в детстве и не один раз представлял себе в мечтах, как он находит это золото, изумруды и алмазы и что он потом делает с ними.

О, уж он-то прекрасно знал, что будет делать с найденными сокровищами!

Он не станет пировать, покупать себе «Победу» и ходить в роскошных шелковых халатах, отороченных золотом, по дому. Не будет он и бросаться деньгами в ресторанах. Нет, черта с два! Он не будет таким дураком, чтобы через месяц к нему заявились следаки-мусора с вопросом: «Откуда дровишки, приятель»?

Степан будет жить до поры скромно, довольствуясь лишь тайным сознанием, что он самый что ни на есть богатый человек в городе, а может, и во всей республике. А дальше видно будет… Ну не вечно же будет жить Усатый Хозяин?

Легенда подкреплялась еще тем, что время от времени люди находили в озере старинные ножи с серебряными рукоятями, золотые и серебряные перстни, браслеты и монеты с арабскими буквами, похожие на рыбьи чешуйки. Но все эти находки случались возле обувной фабрики «Спартак», из который вытекал в Кабан зловонный ручей.

На Среднем Кабане, кроме оружия времен Гражданской войны, ничего не находили, а вот на Дальнем, был случай. Году эдак в двадцать восьмом, когда Степану едва перевалило за тридцатник, зацепился якорем за что-то буй. Вытянуть якорь бакенщику не удалось. Не удалось этого и бакенщику с помощником. Тогда позвали Степана и еще одного рыбака, оказавшегося поблизости. Когда якорь стали вытягивать, тяжесть была неимоверная. Потом, метра за полтора до поверхности воды, то, за что зацепился якорь, сорвалось. А когда якорь вытащили, оказалось, что одна его лапа разогнулась. Ящик, набитый золотом? Или что-то другое?

Погруженный в свои мысли, Степан не шибко глядел по сторонам. Потому и не заметил на мосту близ места, где они бросали сеть, немолодого уже человека, который внимательно наблюдал за происходящим. А с той поры, как Степан с Володькой вытянули рваную сеть, и вовсе не отводил от них глаз…

ГЛАВА 4

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

Игорь невольно хмыкнул.

«Красивая легенда», – так выразилась об их семейном предании мать Лены.

«Так, да не так», – выговорил бы дед Игоря, Сергей Геннадьевич Кочетков, мудреную фразу, совершенно не переводимую на иностранный язык.

Конечно, семейное предание – оно и есть предание, хотя, с другой стороны, всякая легенда покоится на фундаменте реального факта. А Сергей Геннадьевич факт существования клада с золотом признавал. Иначе не рассказал бы о нем любимому внуку.

Сама легенда о золоте в казанском озере впервые была услышана от Ленчика, то бишь Леонида Петровича Красавина. Жил он после Гражданской войны со своей сестрой Глафирой Петровной, по мужу Кочетковой, хоть и в разных квартирах, да в одном доме на Большой Дмитровке, служил в небольших чинах в санэпидемнадзоре при одном из управлений Моссовета и, несмотря на шебутной характер, болтливым не был. Обстоятельство, кстати, немаловажное.

В двадцать шестом году Леонид Петрович женился, и у него родился сын Валерий. Собрав всю родню и выпив, как подобает, по сему случаю, он и рассказал о золоте, сброшенном в озеро Дальний Кабан в городе Казани в восемнадцатом году. Правда, он умолчал о том, откуда взялось то золото, и представил события так, будто он был не более чем рядовым участником произошедшего. Мол, вместе с возчиками своими руками сбрасывал содержимое восьми подвод – а загружены они были под самую завязку ящиками с золотом, мешками с золотыми монетами и так далее – с моста в озеро.

– А зачем вы сбросили в озеро золото? – спросила одна из дочек Глафиры Петровны, будущая прабабка Игоря.

– Чтобы не досталось белочехам и каппелевцам, – отвечал, не моргнув, Ленчик, и все прониклись гордостью за него, такого принципиального и героического.

В сорок первом Ленчик погиб. Вполне героически. Добровольно пошел в ополчение защищать Москву, и в первом же бою был убит. Впрочем, как и многие его однополчане.

В сорок третьем из эвакуации вернулась Глафира Петровна с дочерьми и маленьким Сережей, будущим дедом Игоря. О золоте в семье больше не заговаривали, пока Сергея Геннадьевича Кочеткова не хватил удар. Случилось это в две тысячи пятом году, когда Игорь только-только развелся. Вообще, женился он рано, в двадцать лет, на своей однокурснице, но, как говорится, не сложилось. Однокурсница оказалась красивой дурой, и не более. Трахаться она умела и любила, но вот говорить с ней было совершенно не о чем. А, как оказалось, это тоже немаловажная вещь в доме. Поэтому в самом конце декабря две тысячи пятого года супруги развелись. Без всякого скандала и дележа имущества: бывшая жена Игоря просто вернулась к маме. А под Рождество Христово деда разбил инсульт. И одиннадцатого января две тысячи шестого года Сергей Геннадьевич и рассказал Игорю о золоте плохо слушающимся языком. А через два дня умер. С чего бы человеку пришло в голову травить пустые байки за два дня до смерти? Да еще в таком состоянии?

Разумеется, Игорь загорелся идеей найти затопленное. Познакомился кое с кем из «черных археологов» и целый сезон ходил с металлоискателем по окрестностям Волоколамска, набирался опыта.

Он стал заниматься подводным спортом и даже ездил с группой аквалангистов на Черное море, где и познакомился с Леной. Она была москвичкой и тоже ныряла с аквалангом, но, в отличие от него, уже пятый год. А когда ниточка, завязавшаяся между ними, превратилась в то, чему пока ни она, ни он не находили точного определения, Игорь рассказал о своей мечте найти клад в казанском озере и увлек Елену своей идеей.

Они стали готовиться. Почти два года строили планы, как поедут на это озеро. И если у Лены все же время от времени возникали какие-то сомнения относительно клада, то Игорь нисколько не сомневался: он твердо верил, что этот клад существует. Помимо дедовых слов, были и иные, пусть и косвенные, но доказательства существования золота на дне озера в Казани. Их Игорь раскопал в основном в Интернете. И сделав первые распечатки, он сложил их в папку, которая постепенно наполнялась новыми материалами.

Бумаги хранились в двух прозрачных файлах.

В первом – сведения, посвященные ханской казне, которая якобы была спрятана в озере, когда войска Ивана Четвертого осадили летом 1552 года Казань. Открывалась она страничкой, которую Игорь назвал:

Легенды озера Кабан

Самой старинной легендой, где упоминается озеро Кабан, является легенда № 1 – о происхождении названия озера. Большинство казанских ученых отвергает первоначальную версию происхождения названия озера от свирепого и клыкастого животного, хотя, по свидетельству старожилов, до начала 30-х годов прошлого века в окрестностях озера кабаны действительно водились. Гораздо больший вес имеет версия, согласно которой на берегах озера некогда существовало небольшое княжество, податное Казанскому ханству и носящее название Кабанского, то есть «Княжество Кабан бека». Подтверждением служит легенда о том, что начало здешнему поселению положил бек Кабан, спасшийся от грозного и свирепого завоевателя Аксак-Тимура, разрушившего столицу Булгарского государства город Булгар и ранившего самого бека. Выйдя на берег прекрасного озера, бек Кабан вымыл свои раны озерной водой, и они мгновенно зажили. И бек со своей дружиной порешили остаться здесь жить…

Согласно легенде № 2, в этом озере, находятся несметные сокровища ханской казны. Как гласит эта легенда, когда полки Ивана Васильевича подошли к Казани, ханские сокровища под покровом ночи были вывезены из города и затоплены в потаенном месте. Чтобы найти его, надо было встать у ручья, впадавшего в озеро Кабан с южной стороны, потом пройти берегом расстояние, равное полету стрелы, найти на берегу приметное место, от которого следовало отмерить по воде расстояние в десять локтей. Там, в самом глубоком месте озера, и покоилась ханская казна из золотых и серебряных кубков и слитков, платиновых брусков, монет, дорогих ювелирных изделий и драгоценных каменьев. Но надо было знать еще один секрет, чтобы поднять ее на поверхность…

Далее рукой Игоря было написано:

Несмотря на находки монет, ожерелий и прочих старинных раритетов, легенда № 2 имеет несколько издержек:

1. Согласно русским летописям, войска Ивана Четвертого обложили город так, что мышь не проскочит. Каким образом через русские заставы прорвался целый караван с сундуками и бочками к загородному в те времена озеру?

2. Клад – это кратковременный схрон. Люди надеятся вернуться в скором времени и воспользоваться им. Следовательно, лучше было бы спрятать казну в месте сухом и легче доступном. Мало ли было подземных ходов? Спрятать сокровища в один из ходов и завалить его к чертовой матери.

3. Скорее всего, раз уж родилась такая легенда, в озеро, возможно, и побросали что-нибудь в бочках и сундуках. К примеру, камни. Для отвода глаз. Дескать: «что делаете»?» «Да так, сокровища всякие прячем». А казну все же схоронили в сухом и недоступном для общего обозрения месте.

В памяти казанцев сохранилась и легенда № 3, поэтическая, согласно которой сестра хана Мухаммеда, предсказав падение Казани, а с ней и всего ханства, впала в меланхолию и перманентный стресс, в результате чего бросилась в озеро Кабан и превратилась в водяную, по-татарски – су анасы. Когда в озеро покидали ханские сокровища, она добровольно взяла на себя роль их стража, и всех, кто потом пытался посягнуть на сокровища, утаскивала на дно озера, ругаясь нехорошими словами и дико хохоча.

И, взяв с собою алчущих мерзавцев,

на дно тащила их, ругаясь и смеясь,

и смех ее морозом бил по коже

и члены все невольно холодил…

Приписка рукою Игоря:

Без комментариев (особенно про члены).

Второй файл открывался выпиской об озере и распечаткой из Интернета заметки об экологическом его состоянии…

Об озере

Кабан представляет собой систему из трех озер, связанных друг с другом рукавами-протоками. Ближайшее к городу озеро так и зовется: Ближний Кабан. Затем идет Средний и Дальний Кабан.

Есть версия, что эти озера не что иное, как остаток древнего русла Волги, которая за тысячелетия отошла от будущего города Казани на несколько километров.

Протяженность всех трех озер около 8 км, средняя ширина до 400 м, глубина 8– 12 м.

Самая глубокая точка – 22 м – находится в заливе «Чертов угол» Среднего Кабана, где до пятидесятых годов была пристань и находился парк отдыха с лодочной станцией, летним театром и рестораном.

Интернетовская распечатка называлась:

Экологическое состояние озер под общим названием Кабан

Вода в озерах практически «мертвая». То есть потерявшая способность к самоочищению. Планктон почти везде отсутствует, кроме Дальнего Кабана, как наиболее удаленного от обувного объединения «Спартак».

Вода мутная, в озере Ближний Кабан покрыта рыжей пеной и радужными разводами с островками спекшихся комочков мазута, что явилось следствием того, что до недавнего времени обувной комбинат «Спартак» потреблял больше половины озерной воды и ежесуточно сливал в озеро 400 кубических метров сточных вод, содержащих дубильные вещества, серные кислоты и прочие вредные отходы.

Помимо технического загрязнения, озера под общим названием Кабан подвержены тепловому загрязнению. Это значит, что вода лишается растворенного в ней кислорода, что провоцирует развитие сорняковых водорослей, которые, размножаясь, отбирают у воды оставшийся кислород и приводят к гибели рыб и прочих обитателей озера. Отмирая, водоросли опускаются на дно и гниют, выделяя сероводород и образуя все увеличивающуюся массу ила.

Из всего вышеизложенного следует сделать единственный вывод: систему трех озер надлежит немедленно спасать, иначе процесс их уничтожения примет необратимый характер, а их утрата нанесет непоправимый ущерб экологическому балансу города и его ближайших окрестностей.

В отдельном файле лежало несколько страниц, где было самое интересное, подтверждавшее, пусть и косвенно, семейное предание.

1925 год

Наркомату Татарской Автономной Республики поступило предложение от «Ribber Mayer corporation», фирмы США, провести изыскательские работы на озере Дальний Кабан с его последующим очищением при одном условии: все находки должны перейти в собственность фирмы «Ribber Mayer corporation». Такие условия руководство республики не приняло.

Здесь Игорь сделал приписку, поставив в скобках восклицательный знак.

Почему американская компания предложила провести изыскательские работы и очистку Дальнего Кабана, а не Ближнего, где, по легенде, были спрятаны сокровища ханской казны?

Потому что их интересовала не мифическая ханская казна, а реальное золото, сброшенное в Дальний Кабан в 1918 году (!).

1928 год

Буй на Дальнем Кабане зацепило якорем. Вытянуть якорь бакенщику не удалось. Тогда он позвал помощника, но и вдвоем они не смогли вытянуть якорь, потому что «тяжесть была неимоверная». Потом якорь вдруг пошел легко, а когда его вытащили, оказалось, что одна его лапа разогнулась.

Аккуратным почерком Игорь вывел надпись, подчеркнув последнее слово.

Уж не мешок ли с золотыми монетами зацепила лапа якоря буя? Или еще что покруче?

1946 год

Курсанты Речного техникума во время учебных занятий на шлюпках на озере Дальний Кабан бросали якорь-кошку и зацепили ящик, очень тяжелый и явно наполненный каким-то металлом. При подъеме ящик на полутораметровой глубине сорвался.

Вновь Игорь не остался равнодушным, написав на полях печатными буквами:

Ящик, скорее всего, был с золотыми брусками.

1949 год

В озере Дальний Кабан в районе Горбатого моста утонул в июле месяце футболист тбилисского «Динамо». Найден он был только на третьи сутки, причем солдаты, вызванные на поиски трупа, не раз натыкались своими шестами на что-то твердое.

Приписка рукой Игоря:

На что?

1950 год

Газета «Советская Татария» (сокр.)

«Некоторые жители Казани стали свидетелями события, заставившего вспомнить о древней легенде, гласящей о спрятанных в озере Кабан сокровищах казны казанского хана Едигера.

Произошло же следующее.

В озере Дальний Кабан утонул подвыпивший мужчина, и несколько лодок стали искать труп утопленника, кружа в предполагаемом месте и прочесывая дно железными «кошками».

Внезапно одна из лодок как будто стала на якорь: ее «кошка» зацепилась на дне за что-то очень тяжелое. К ней подошли остальные лодки, и сидевшие в них люди попытались общими усилиями вытащить добычу со дна озера. Однако задача оказалась не из легких: туго натянутая веревка почти звенела струной, но груз на дне озере и не собирался поддаваться. Постепенно все же удалось приподнять, раскачать его и, перехватывая веревку руками, подтянуть это нечто тяжелое к поверхности воды. Спасатели увидели небольшой сундук, весь в иле. Оставалось поднять находку на борт лодки, но… покрытый большим слоем ила сундук выскользнул из рук и мгновенно исчез под водой. Последующие поиски ни к чему не привели… Вызванные на место происшествия водолазы из-за многометрового слоя ила на дне озера также были вынуждены отказаться от дальнейших поисков».

Вновь Игорь не остался безучастным, сделав приписку:

Может, это был не сундук, а ящик?

1958 год

Снова буй на Дальнем Кабане зацепило якорем. Когда стали тянуть якорь, веревка просто оборвалась.

Приписка рукой Игоря:

Опять ящик? А может, что поболее?

1959, 1964, 1967, 1988 годы

Разные японские фирмы в указанные года предлагали очистить озеро от ила с условием, что все найденное на его дне перейдет в их собственность. Всякий раз они получали отказ.

Почему? – вывел Игорь крупными буквами.

Здесь же хранились три публикации – отчеты экспедиции на озеро Дальний Кабан, организованной газетой «Молодежная правда» в 1988 году.

Отчет первый

04. 06. 1988

ТАЙНА ОЗЕРА КАБАН

Озеро Кабан находится в черте города Казани. Оно представляет собой систему из трех озер, связанных между собой протоками. Согласно древней татарской легенде, в озере Ближний Кабан спрятаны сокровища казанских ханов, но документальных свидетельств, подтверждающих эту легенду, не имеется.

Самое глубокое озеро – Средний Кабан, но оно для нас не представляло интереса. Наша экспедиция направлена на розыски части золотого запаса царской России, которая была вывезена в Казань после революции и сброшена при отступлении Красной армии в 1918 году в озеро Дальний Кабан возле села Бутырки, входящего ныне в черту города. Это уже не легенда и не миф, а настоящий исторический факт, подкрепленный пусть косвенными, но все же историческими, и причем многочисленными свидетельствами. Кроме того, в озере Дальний Кабан не раз и не два обнаруживались весьма тяжелые металлические предметы, которые не удавалось поднять рыбакам и спасателям. А, как известно, золото один из самых тяжелых металлов…

Третьего июня наш корреспондент встретился с Владимиром Сергеевичем Коноплевым, бывшим спасателем лодочной станции от спортобщества «Динамо». Этой станции на Дальнем Кабане лет пятнадцать как нет, Владимир Сергеевич уже два года, как вышел на пенсию, но события почти сорокалетней давности помнит так, как будто они произошли совсем недавно.

– Сразу бы хотелось уточнить, – сказал нам бывший спасатель, – что газета «Советская Татария», описавшая этот случай в пятидесятом году, немного ошиблась. Мы тогда вытащили не сундук, а ящик, очень тяжелый и весь грязный от большого количества ила на нем. Все остальное – так, как и было написано. Мы искали тело утопленника железными «кошками», и вдруг моя лодка резко остановилась. Стало ясно, что «кошка» зацепилась за что-то тяжелое. Я попробовал вытащить ее, но у меня ничего не получилось. Тогда я закричал, и мне на помощь подошло еще несколько лодок. Мы стали тянуть веревку втроем, потом нам удалось раскачать «кошку» с грузом, за который она зацепилась, и потихоньку вытягивать веревку. Скоро, – продолжал свой рассказ Владимир Сергеевич, – я увидел не такой уж и большой ящик, набитый чем-то очень тяжелым. Я и еще один из спасателей, Игнат Феклин, подвели под ящик веревки, вытянули его на поверхность и схватились за него руками. Он был очень тяжелый, да еще толстый слой ила… В общем, – печально посмотрел на нас Коноплев, – ящик выскользнул из наших рук и сразу исчез под водой. Мы еще часа три потом искали его. Но безуспешно. Наверное, он очень глубоко зарылся в ил. Были вызваны водолазы, но они искали недолго: во-первых, ничего не видно, а во-вторых, в озере слой ила в несколько метров. Поди, отыщи тут небольшой ящик…

Бывший спасатель несуществующей ныне лодочной станции пенсионер Коноплев – когда мы попросили его об этом – охотно согласился показать нам место, где был выловлен, а затем ушел обратно на дно ящик с загадочным содержимым.

– То, что это было именно в этом месте, может подтвердить и Игнат Феклин, – заявил нам Владимир Сергеевич.

– Он жив? – спросили мы.

– А что ему сделается, – усмехнулся наш проводник. – Он сейчас проживает на улице Гагарина.

Так мы нашли Игната Феклина, еще одного свидетеля существования таинственного ящика.

– Верно, – ответил он нам, когда мы рассказали ему то, что рассказал нам Владимир Коноплев. – Там мы и зацепили этот ящик.

Интересно, совпадет ли оно с тем местом, которое указано на нашей редакционной карте?

А. Бодианский (наш спец. корр.)

Отчет второй

05. 06. 1988

ЗА ЧТО ЗАЦЕПИЛАСЬ «КОШКА»?

Итак, уважаемый читатель, экспедиция на озеро Дальний Кабан в Казани продолжает свою работу. Что же касается места на озере, показанном бывшим спасателем лодочной станции Владимиром Сергеевичем Коноплевым, где они с его товарищем Игнатом Феклиным едва не подняли со дна таинственный ящик (с золотом?), то оно в точности совпало с местом, указанным на нашей редакционной карте.

Дело в том, что еще зимой к нам в редакцию пришел пожилой сантехник одного из московских ЖЭУ Шаукат Минтимеров, уроженец города Казани. Он поведал нам, что увлекается кладоискательством вот уже лет тридцать и имеет способность отыскивать металл при помощи биолокационной рамки. В шестьдесят шестом году, еще проживая в Казани, он ходил со своей волшебной рамкой по льду озера и нашел место, где его рамка, по его словам, «очень сильно волновалась».

– То есть? – спросили мы.

– Она буквально вырывалась у меня из рук, – сказал нам Шаукат Рифкатович. – Вертелась, как бешеная.

В это время мы вели приготовления к экспедиции и заинтересовались заявлением немолодого сантехника-энтузиаста. По нашей просьбе он, полагаясь только на собственную память, которая, к слову сказать, оказалась отменной, начертил карту озера и пометил крестиком место, на которое среагировала его биолокационная рамка.

– Это недалеко от бывшего Горбатого моста, – пояснил он нам.

И вот мы на дюралевом «Прогрессе» вышли на озеро. Остановились там, где проходил над Дальним Кабаном Горбатый мост, – это место прекрасно помнил Владимир Сергеевич Коноплев, ставший полноправным членом экспедиции.

Несколько раз крючья нашей «кошки» цеплялись за что-то в глубине озера, но всякий раз срывались. Наконец, «кошка» вцепилась во что-то мертвой хваткой. Мы налегли на весла, и трос «кошки» буквально натянулся струной. Два аквалангиста экспедиции Геннадий Маслов и Руслан Киреевский с подводными фонарями и металлическими пиками-щупами опустились на дно озера, чтобы нащупать тот предмет, за который зацепился крюк «кошки».

Не было их с четверть часа. Потом пошли пузыри, и одна из веревок, к которым были привязаны пики, задергалась. Это значило, что кто-то из аквалангистов дошел до ила и начал работу. Потом задергалась и вторая веревка. А затем вынырнул Руслан Киреевский, красный, как рак.

– Ну что? – спросили мы его.

– Ил, – коротко ответил он. – Глубина небольшая, но слишком высокая и густая перина ила. К тому же донные родники…

– А что родники? – спросили мы.

– Уж больно холодные, – ответил нам Руслан и снова погрузился в озеро.

Потом вынырнул Маслов.

– Ни черта не видно, – сказал он, отдуваясь и снимая маску. – Ил очень высок. Щупом не достать. И еще эти подводные фонари, – он в сердцах бросил свой фонарь в лодку.

– А что фонари? – спросили мы.

– Да полное г…, – не сразу ответил нам Геннадий. – Ладно, попробую еще разок.

Он надел маску и снова плюхнулся в озеро. Они с Русланом снова стали зондировать ил пиками.

Безрезультатно.

Но мы, признаться, были готовы и к такому результату.

Когда Киреевский и Маслов, расстроенные, выбрались из озера, мы попытались вытянуть за трос «кошку». Гребли изо всех сил, тянули трос руками, но груз на дне не сдвинулся с места. Наши усилия завершились тем, что мы оборвали трос, и наша «кошка» осталась на дне, вонзив свои зубья в предмет, который мы так жаждали увидеть.

Ничего, завтра мы продолжим поиски.

А. Бодианский (наш спец. корр.)

Отчет третий

07. 06. 1988

ВМЕСТО КЛАДА – ПРОБЛЕМЫ

Вчера мы поняли, что наша экспедиция была лишь пробным шаром в поисках части золотого запаса царской России, покоящейся на дне озера Дальний Кабан в Казани. И что в подобных работах, затеянных нами, должны участвовать профессионалы.

Конечно, Руслан Киреевский и Геннадий Маслов сделали все, что могли. Они не боялись становиться на ил и лазали по нему со щупами в условиях минимальной видимости.

– Руку свою и то не видно, – пожаловался нам Маслов. – А слой ила метра три, если не больше. Под ним глина очень вязкая, того и гляди засосет.

Помимо черной мглы, в которой работали аквалангисты, со дна озера еще били холодные ключи, и тогда у Маслова и Киреевского, как говорится, зуб на зуб не попадал.

Интересную подробность сообщил нам Руслан Киреевский. Вынырнув в очередной раз, он, к нашему общему удивлению, бросил в лодку саперную лопатку.

– До нас уже кто-то искал клад, – сказал он нам убежденно. – На дне я видел ямы явно искусственного происхождения. Копал кто-то.

– Может, это ямы от земснаряда? – спросил кто-то из нас.

– Нет. Ямы от земснаряда имеют диаметр больше, – ответил Руслан. – Да и саперная лопатка вот… Трудно предположить, что она в озеро случайно попала.

Это еще раз подтвердило, что мы на правильном пути.

Однако больше наши водолазы ничего не нашли. Разве оторванный от буя якорь. А еще мы видели множество полумертвых рыбин и мазутные пятна, плавающие по озеру. Мазутом пропах ил и наши руки. И мы поняли, до какой степени запущено в экологическом отношении это озеро.

О своих наблюдениях мы доложили завкафедрой охраны природы Казанского университета профессору Лошкареву.

– Да, вы правы, – ответил нам профессор. – Озеро, действительно, запущено в экологическом отношении. Оно цветет и пахнет. К сожалению, сероводородом. Но мы не дремлем. В 1981 году мы создали комиссию, которая занялась подготовкой программы, направленной на оздоровление системы озер Кабан. Нас поддержал Совет Министров Татарской АССР, и мы даже создали математическую модель и отработали АСУ по качеству воды в озере Кабан. Изготовили уникальный земснаряд и систему перекачки донных отложений. Но, – здесь профессор нахмурил брови, – весь подготовленный нами проект стоит около семидесяти миллионов рублей. Эта сумма для города, да и для республики, пока неподъемная.

Начальник управления инженерной защиты города Илья Гумарович Ваксенов в разговоре с нами сказал:

– Несколько лет назад нашим Совмином было принято постановление по оздоровлению озерной системы Кабан. Порою действовать приходилось довольно строго. Я бы даже сказал, жестко. С руководителей предприятий, привыкших безнаказанно сбрасывать свои отходы в озеро Кабан, спрашивали по самому большому счету. И нам, надо сказать, удалось значительно оздоровить экологическую ситуацию, сложившуюся на нашем озере. Мы постоянно перекачиваем в озера Нижний, Средний и Дальний Кабан тысячи и тысячи кубометров воды. Десятки тысяч, я бы сказал. Год назад мы выпустили в эти озера триста тысяч мальков карпа. В этом году мы выпустили пятьсот. Одним словом, мы довольно круто взялись за нашу родную экологию. Я бы сказал, основательно. И на сегодняшний день имеются уже первые хорошие результаты: вода стала чище, и на озере опять можно увидеть рыбаков. Самое тяжелое уже позади. Но хочу вас заверить, – сделался очень серьезным Илья Гумарович, – мы не собираемся останавливаться на достигнутом. Забота о здоровой экологической обстановке должна и будет у нас неизменной и постоянной!

Однако вернемся к экспедиции. Сегодня она закончилась, и мы уезжаем домой. С тем, чтобы вернуться. Вернуться с профессиональными водолазами, компрессорами, помпами, бурами, лебедками с крепкими тросами и фонарями, которые все же будут светить под водой. Будем искать это золото. И не сомневайтесь – найдем.

А. Бодианский

(наш спец. корр.)

Далее красным карандашом была сделана приписка рукой Игоря.

Вскоре произошел развал Советского Союза и стало не до озера Дальний Кабан в далекой провинциальной Казани.

И слава богу…

ГЛАВА 5

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Когда лодка с рыбаком и белобрысым спасателем причалила к берегу, немолодой человек в шляпе и коричневых полуботинках с дырочками, что сверлил до того взглядом спину Степана, спустился с моста и пошел в сторону сельца Бутырки, уже довольно давно входившего в городскую черту.

От прежних времен здесь осталось здание церквушки, из которого районное начальство сотворило бакалейный магазин, заведующим которым и был человек в шляпе и светло-серых штиблетах с дырочками.

Вечер уже полностью вступил в свои права: солнце закатилось за лесопосадки, закат отгорел последними красными всполохами, и зачвыркали в своих потаенных местах местные назойливые сверчки.

Человек, который по документам значился, как Филипчук Василий Степанович, пятидесяти четырех лет от роду, украинец, прошел Бутырской улицей в самый ее конец, откинул с тыльной стороны калиточки крашенного в зеленый цвет палисадника железный крючочек и вошел во двор небольшого одноэтажного домика с цветастыми занавесками на окнах. Пройдя по-хозяйски часть двора перед домом, Василий Степанович открыл ключом входную дверь и вошел в сени. Неторопливо разувшись, сунул ноги в мягкие тапки без задника и прошел в комнату, пол которой был устлан ковровой дорожкой; после чего снял шляпу, аккуратно повесил пиджак на вешалку и в глубокой задумчивости плюхнулся на диван.

По всему было видно, что он пришел к себе домой. И действительно: с тех пор, как Нюта умерла от «испанки», которую она подхватила во время страшной голодухи двадцать первого года, эта усадебка с домом и яблоневым садом принадлежала ему. Да он и сам едва не окочурился во время того ужасного голода, который выкосил треть населения Казани и едва ли не половину всей бывшей губернии. К тому времени он уже был Василием Степановичем Филипчуком, законным мужем Анны Анастасьевны Филипчук, принявшим, когда они расписывались, фамилию жены.

За три года до этого, в восемнадцатом, когда Нюта притащила его, истекающего кровью, к себе в дом, его звали иначе. В воровском мире двадцатитрехлетний немногословный парень, с которым ссориться даже по мелочам было себе дороже, носил уважительное погоняло – Яким, которое, впрочем, было и настоящим его именем. Больше о нем никто ничего не знал. Кроме Мамая, разумеется. Но этот крупнейший воровской авторитет, помогальник самого медвежатника всея Руси Савелия Родионова, был давно мертв; архивы московской уголовки сгорели еще в феврале семнадцатого, так что на всем белом свете не кто не мог знать, что Василий Филипчук, заведующий бакалейным магазином вот уже двенадцать лет, есть никто иной, как бывший боевик Мамая Яким.

Лучший его боевик…

* * *

Яким был из безродных, обыкновенный подкидыш.

Точнее, мать у него была проститутка с Хитровки, а вот отцом мог быть кто угодно, начиная хоть с тринадцатилетнего карманника Севки (приступившего блудить по мамзелькам с двенадцати лет) и заканчивая старым облезлым князем Волок-Бобруйским, любившим таскаться по всякого рода притонам и отдававшим предпочтение именно грязным шлюхам, с которыми он, садист и извращенец (в полном смысле этого слова), мог вытворять все, что ему заблагорассудится.

Родив мальчика, мать завернула его в тряпье и, положив на дно корзинки, устланной гниющей соломой, снесла в одну из сентябрьских ночей орущую ношу под дверь безымянного детского приюта близ Хитрова рынка, да и оставила на ступенях крыльца, стукнув на прощание чугунной скобой в дверь. Ретировавшись, она сожалела лишь об одном: что не успела опохмелиться. Однако кара господня не замедлила наступить. Не далее, как через неделю, проститутку зарезал по пьянке один залетный в хитровские трущобы жиган, не поделивший с ней поллитровку водки.

На судебном следствии в Окружном суде города Москвы он оправдывался тем, что зарезанная им проститутка мало того, что спросила за удовольствие на семь копеек больше сверх обычных трех гривен, так еще и выпила на целых два стопаря померанцевой больше, чем он.

После на теле проститутки судебные медики насчитали двадцать шесть колото-резаных ранений, три из которых были смертельными. Ухарь-жиган отправился на бессрочную каторгу, а проститутку схоронили за счет средств городской Думы, поставив на ее могиле наспех сколоченный березовый крест, который она не заслуживала даже после такой ужасной кончины.

Что касается подброшенного ею мальчишки, то он провалялся в корзине до утра, так как ночного стука скобы никто не расслышал. А утром подошедший молочник заметил посиневшего от холода подкидыша.

Мальчику тотчас определили мамку-няньку и, накормив, нарекли в честь святого Иоакима богоотца – Якимом, чей день в месяцеслове приходился как раз на 9 сентября, записав оное событие в метрическую книгу.

А далее все шло по установленному жизнью и стезей порядку: детство, отрочество, юность.

Жизнь в приюте была сходна с казарменной: в одно время для всех подъем, потом приведение себя в порядок, завтрак, классы, молитва, обед, снова занятия, прогулка в приютском саду, ужин, немного личного времени, а там и отбой. Распорядок, дисциплина и одинаковое для всех серенькое платье накладывали отпечаток на характеры воспитанников приюта: большинство из них делалось на всю жизнь послушными и больше всего желающими, чтобы сегодняшний день был похож на вчерашний, а завтрашний на сегодняшний, и только единицы жаждали поскорее вырваться из этого серого мира и считали дни, когда это случится.

Яким был из этих немногих.

По выпуску из приюта выбор был не широк: либо идти в фабричные и далее всю жизнь проживать в рабочих казармах, проводя воскресные и праздничные дни в кабаках и «веселых домах», либо, отказывая во всем себе, копить на собственный домик и, купив его на закате жизни, загнуться в скором времени на лавочке в собственном яблоневом садике, так и не сумев ответить на вопрос «зачем я жил». Яким поначалу выбрал путь первый: поступил на мыловаренную фабрику в Покровской части недалеко от Екатерининской богадельни, по выходным пил с такими же, как он, фабричными парнями водку, после чего отправлялся к девкам в один развеселый дом в трех кварталах от фабрики.

Из-за собственной беспечности дважды переболел триппером, несколько раз участвовал в драках за девок, к которым в воскресные дни выстраивалась очередь, весьма похожая на очередь в кассу за получением жалованья, а однажды ему даже проломили в крепкой потасовке башку, и он был вынужден проваляться четыре дня в Екатерининской больнице, покуда ему залечивали раны и зашивали кожу.

Однажды он сильно повздорил с мастером, неправильно, на его взгляд, закрывшим ему рабочий наряд. Мастер, недолго думая, послал Якима по матушке, после чего тот вмазал ему так, что мастер отлетел в угол и затих, закатив глаза. Рука у Якима была тяжелая, как потом оказалось, он что-то ему повредил, и мастер напрочь оглох. Дело грозило кончиться острогом, и Яким, не желая испытывать судьбу, больше на фабрике не появился. А куда податься бывшему фабричному без копья в кармане? Разумеется, что на Сухаревку или Хитровку! Там таких, как он, в ночлежных домах – пруд пруди.

Парень Яким был здоровый, к водке охоч не шибко и скоро в нумер, где он проживал с такими же, как он, мужиками, пробавляющимися случайными заработками, заявился в один из тоскливых вечеров одна тысяча девятьсот четырнадцатого года парень, которого звали Серый. Был он всего-то на года два постарше Якима, но уже имел немалый вес в воровском мире и работал с самим Мамаем, которого на Хитровке и Сухаревке знали все – от держателей ночлежек и заканчивая самым последним шелудивым псом. Серый, коротко зыркнув на притихших мужиков, приказал им свалить на время из нумера, дабы не мешали приватному разговору с Якимом.

– Ну, чо? – начал беседу Серый, глядя в упор на Якима. – Как проистекает жисть?

– Хреново проистекает, – ответил Яким, насторожившись.

– А чо дальше кумекаешь делать? – поинтересовался Серый. – Мысли какие-нибудь есть?

– Нет покудова, – просто сказал Яким.

– Зато у меня имеются, – буркнул Серый и, понизив голос, произнес: – Слушай сюда…

Толковали они недолго, с четверть часа. О чем, никто, кроме них двоих, не знал. Когда разговор закончился, Яким ушел из ночлежки вместе с Серым…

Яким, то бишь Василий Степанович Филипчук, встал с дивана, прошел на кухню, отодвинул ногой коврик и, наклонившись, потянул за медное колечко, лежащее в углублении пола. Скрипнув петлями, дверца погреба открылась, пахнув сырой прохладой, и показалась деревянная лестница, ведущая в темноту. Филипчук начал спускаться вниз, затем, коснувшись ногой пола, нащупал где-то сбоку выключатель. Под потолком загорелась лампочка, осветив небольшую камору с деревянным коробом, наполненным картошкой. По стенам стояли на полках в несколько рядов банки с маринованными огурцами и помидорами, в углу – небольшой бочонок с квашеной капустой и рядом – коробки с видневшимися из них горлышками бутылок. Меж коробками стояло несколько бутылок «Московской» с запечатанными сургучом пробками.

Филипчук, то бишь Яким, сунул одну бутылку в карман, зачерпнул из бочки ковш квашеной капусты и, схватив первую попавшуюся банку с огурцами, поднялся на две ступеньки и выставил все это на пол кухни. Потом, опустившись снова, прошел в дальний угол каморы и, привстав на корточки, выдвинул из цельной, на первый взгляд, стены потаенный ящичек. Достав из него что-то, завернутое в тряпицу, выпрямился, погасил в погребе свет и выбрался наружу. Закрыл дверцу, утопил медное кольцо в нишу пола и определил коврик на прежнее место. Затем, поставив ковш с капустой на стол, он достал из посудного шкафчика чайный стакан, нарезал хлеб, открыл банку с огурцами, вывалил их в миску и сорвал с водки пробку. Сверток он положил на стол сбоку от себя и время от времени поглядывал на него, словно решая, как с ним быть. Сел, налил в стакан водки на две трети, перекрестился и выпил его до дна. Крякнув, захватил пальцами шматок квашеной капусты и отправил в рот. Потом откусил хлеб, взял из миски огурец и принялся жевать, не сводя взгляда со свертка…

Серый привел его к Мамаю сразу, как только они покинули ночлежку. Яким кое-что слышал об этом человеке. По Хитровке о Мамае ходили настоящие легенды, и сказывали, что был он правой рукой самого Севы Родионова, неуловимого и везучего медвежатника и приемного сынка самого первейшего хитровского туза Парамона Мироновича. Все, что он слышал о Мамае, начиналось словами:

«Мамай был таким же сиротой, как и мы с тобой…»

Настоящего имени его никто не знал. Это уж позже, когда Мамай возьмет его в свою команду, Яким узнает его имя: Бадретдин Шакиров. Он был и правда сирота, и воспитывался в приюте для бездомных инородцев. Потом, когда ему исполнилось четырнадцать лет, его оставили при приюте помощником повара: носил для кухни воду, выносил объедки и мусор и получал за это от повара тарелку лапши и горсть оплеух и подзатыльников. У повара состоял в приятелях замоскворецкий имам Зинатулла, который нуждался в прислужниках-соплеменниках. Он выпросил Бадретдина из приюта, и тот какое-то время жил у имама, как у Аллаха за пазухой, кушал вместе с имамом сладкий щербет и пил медовый айран, раздевая имама и щекоча ему пятки на ночь гусиным перышком.

Однако оказалось, что имаму молодой татарчонок был нужен не только в качестве лакея-прислужника. Однажды имам приказал Бадретдину сделать ему на ночь нечто более приятное, чем щекотание пяток, и бессловесный до того прислужник послал имама по-русски столь далеко, что тотчас сам пробкой вылетел из ковровых покоев служителя Всевышнего на улицу.

Улица, как известно, суровая школа жизни, и однажды его со сведенным от голода животом приветили фартовые, промышляющие гоп-стопом и квартирными кражами. Карьеру он начинал с того, что стоял на шухере, и не раз его гортанный «Атас!» выручал фартовых от ареста, а то и от полицейской пули. После удачного дела его грузили ворованным барахлом и отправляли к барыге на Хитров рынок. Самим фартовым ходить к барыге и торговаться из-за цены было западло.

Они научили его стоять за себя, примечать слежку и уходить от нее, правильно балакать с лягавыми, ничего не бояться и владеть финским ножом, с коих пор это оружие он всегда носил при себе и предпочитал любому другому.

В шестнадцать лет ему поручили первое самостоятельное дело: подломить галантерейную лавку на Солянке, – парню пора было вырастать из коротких штанишек стремного, а, кроме того, надлежало проверить его на настоящем деле. Не запалится ли? Солянка являлась купеческой улицей с почти сплошь двухэтажными домами, первые этажи которых были заняты под лаки и магазины, а на вторых проживали хозяева со своими семьями. Словом, дело было опасным, но фартовые решили просто, как собачники, которые учат щенят плавать: выплывет – ну, и слава богу, а коль не выплывет, стало быть, такова судьба. Лавку с галантереей фартовые пасли уже давно и знали, где у купца-хозяина схрон с кассой.

Бадретдин кассу взял.

Однако разбудил хозяина лавки и в завязавшейся драке случайно его убил. Когда фартовые вошли в лавку, там был такой разгром, словно «Мамай прошел». С тех пор и прилепилось к Бадретдину погоняло Мамай, заставившее и его самого забыть настоящее имя.

О том, что татарчонок сумел завалить здоровенного купчину и прийти с товаром, прознал через своих «валетов» хитровский «туз» Парамон Миронович. И пожелал самолично глянуть на вновь испеченного фартового.

Глянул. Оценил. И принял в личное услужение.

Это была несказанная милость. Минуя всяческие промежуточные чины воровской иерархии, стать адъютантом и особым порученцем самого короля Хитровки дорогого стоило.

Что это были за поручения, знали немногие, и те предпочитали помалкивать. Потому как особые поручения Парамона Мироновича, любой степени сложности и опасности, которые с точностью швейцарского хронометра исполнял Мамай, были не чем иным, как физическим устранением неугодных хитровскому властителю людей.

Мамай мог недрогнувшей рукой всадить свой неизменный финский нож точно в сердце указанному Парамоном Мироновичем фигуранту. Без всяческого сомнения и душевных терзаний мог приложить обухом топора по темечку того, на кого показал указующий перст воровского туза, или вырвать кадык зубами у не угодного Парамону человека, что однажды и случилось, когда один из претендентов в хитровские тузы оказал Мамаю отчаянное сопротивление.

По иному, Мамай был цепной пес, преданный своему хозяину не меньше, чем Малюта Скуратов самодержцу Ивану Грозному.

До последнего вздоха. До последней секунды.

Когда в доме Парамона появился Савушка Родионов, Мамай стал мальчику наставником и дядькой. Таков был приказ хозяина. Позже, по мере подрастания Савелия, Мамай все чаще стал оказываться у него в услужении, исполняя роль телохранителя и правой руки, на которого можно было бы без сомнения положиться. А после гибели хитровского туза, пришитого заезжими елдашами, Мамай полностью перешел в распоряжение Родионова. Не единожды вместе с ним Родионов подламывал торговые биржи, вскрывал сейфы кажущихся неприступными на первый взгляд банков, а в девятьсот девятом они взяли из хранилища отделения Государственного банка в Казани алмазную корону императрицы Великой, что было самым громким делом того года во всей Российской империи.

Вот к какому человеку привел Якима Серый. И вот какого авторитета воочию увидел Яким.

Собственно, в облике Мамая не было ничего ужасающего. Голый череп с тюбетейкой на темени, плоское татарское лицо в оспинах и сеткой морщин возле глаз, мясистый нос и тонкие бесцветные губы. Многие дворники-татары, коих на Москве обреталось весьма значительное количество, были намного страшнее. Особенно дворник их приюта Мухамметдин, которого лишь стоило назвать Мухой, как он мгновенно выходил из себя и начинал гоняться за ребятней, дико вращая глазами и ругаясь на чем свет стоит.

Мамай, когда Серый представил ему Якима, коротко и остро глянул на него и бросил:

– Обущить. Научить дыраца и сытырелять. Пыраверить вы деле…

Обучать драться Якима не было необходимости. Приют обучил его этому с пеленок.

Обучать стрелять тоже долго не пришлось. Глаз у Якима был зоркий, парень он был смекалистый, и в скором времени он владел подаренным Сергеем «наганом» как заправский стрелок.

Ну а проверить в деле… Скоро представилась и такая возможность.

Потом было еще дело. И еще…

А вскоре они с Серым попали в засаду. Брали на гоп-стоп одного заезжего «купца», про которого фраера им накололи, что тот поедет обратно к себе в Питер с большой мошной. Оказалось – полицейская подстава. Его с Серым повязали на деле с поличным.

Центральная московская тюрьма приняла непутевых сыновей равнодушно, на своем долгом веку она повидало и не такое.

Централка – и ночи, полныя огня,

централка – зачем сгубила ты меня?

Следствие по их делу заканчивалось, ведь у следаков с доказательствами был полный ажур. Прокурорские потирали руки – взять двух весовых фартовых на гоп-стопе и пришить обоим разбой было делом не частым. На горизонте уже маячила сессия Окружного суда и хороший срок лет в восемь-десять лет каторжных работ.

Централка – я твой бессменный арестант,

погибли юность и талант…

А потом грянула февральская революция. Пришла свобода, ввергнувшая страну в хаос, и как следствие того, была объявлена амнистия. Поначалу власти выпускали заключенных осторожно, лишь мошенников с карманниками, а потом из острога стала выплывать рыба и покрупнее – жиганы с уркаганами. Своего часа терпеливо дожидались Серый с Якимом, зная, что за той стороной забора Мамай не бездействует.

В начале марта выпустили политических.

А потом в Московской уголовке случился пожар. Сгорели дела многих московских уркачей, в том числе и Якима с Серым. Мамай, воспользовавшись случаем, нанял ушлых присяжных поверенных и добился пересмотра дела Серого и Якима. И в августе семнадцатого друзья сделали Московскому централу ручкой.

Мамай приказал покуда затихариться. А то, что сказал Мамай – закон!

Промышляли по малому, баловство одно: чистили квартиры съехавших за границу буржуев, ходили с Мамаем на толковища, выполняли разные его поручения, трясли должников…

А потом Мамай получил маляву из Казани. То бишь, телеграмму. В ней было написано:

Мама доехал благополучно обстоятельства вынуждают пробыть здесь еще три-четыре дня Александр.

Телеграмма была от самого Савелия Родионова, а это означило, что их ожидало новое дело.

Яким еще налил полстакана водки, выпил с аппетитом и захрустел огурцом, продолжая поглядывать на сверток.

Да, участие в деле, которое им с Серым предложил Мамай, могло принести в случае фарта славу и несомненный авторитет в воровском мире. Шутка ли: вскрыть Государственный банк, в котором скопилось золото бывшей империи. Им с Серым отводилась роль боевиков, а Мамай занялся привлечением специалистов. И он нашел их, лучших, с которыми, по его словам, можно было провернуть «итэ ниболшое дилцэ».

Первым был прибившийся к фартовым года два назад бывший адъюнкт-профессор химического факультета Московского университета Ленчик, разбитной веселый парень, которому отводилась, судя по всему, какая-то очень важная роль.

Вторым был специалист по электричеству и оператор плавильного аппарата Гриша, худющий мужик лет сорока с козлиной татарской бородой и в старорежимном пенсне. Помнится, он тогда смолил дешевые папиросы «Друг», буквально одну за другой. Ему тоже, наряду с Ленчиком и самим Савелием Николаевичем Родионовым, отводилась важная роль в задуманном деле. А они с Серым должны были, при надобности, прикрывать обоих спецов, Мамая и патрона, дать им возможность спокойно выполнить «работу».

Ехали они в Казань по железке. Мамай был всю дорогу мрачен, говорил мало и без конца пялился в окно. Где было тогда понять Якиму, что глодали воровского авторитета предчувствия, и как позже оказалось, совсем не случайно…

Яким еще плеснул горькой в стакан, выпил одним глотком, зацепил пятерней капустки.

Нет на этой земле могилы Мамая. Разметало его тело ошметками после взрыва поезда так, что даже если кто-нибудь и задался бы целью собрать Мамая воедино, то не досчитался бы многих его частей. А тогда, летом восемнадцатого, они ехали в поезде и тоже почти безотрывно смотрели в окно. Дело, которое им предстояло «сработать», было из ряда вон, как определил его неунывающий Ленчик.

– Если все получится, мы войдем в историю, – втолковывал он электрических и плавильных дел мастеру и энергично хлопал его по костлявому плечу. – Нам будет посвящена целая глава в учебниках по криминалистике. Выпотрошить Государственный банк России с золотым запасом всей страны – это вам не комар чихнул.

– Помолчи, помело, – беззлобно увещевал его плавильный и электрический мастер Гриша, однако в душе тоже гордился, что на такое дело Мамай позвал именно его. В специально сколоченном фанерном сундуке он вез плавильный агрегат, который мог посредством специального газа расплавить любую металлическую дверь и замок несгораемого шкафа или бронированного сейфа. В специальном отделе сундука лежали газовые баллоны к агрегату, который без них был бы совершенно бесполезен.

Ленчик имел небольшой фибровый чемодан, где в специальных мешочках находились ядовитые порошки, которые при сжигании выделяли усыпляющий, парализующий или вовсе смертельный для человека газ, а баночка из-под монпансье содержала в себе смертельный яд. Таким ядом Мамай однажды прикончил одного дерзкого авторитета, копающего под Парамона Мироновича, и уж слишком ретиво претендовавшего в тузы Хитровки.

Мамай проделал это очень просто и быстро: намазал ядом одну сторону ножа, потом разрезал пополам яблоко и угостил уркача той половиной, на которую попал от ножа яд. Вторую половину яблока Мамай взял себе и первый откусил от нее, как бы убеждая авторитета, что опасаться нечего. Вслед за Мамаем откусил от яблока и дерзкий претендент, после чего закатил глаза, пустил пену изо рта и дал дуба после недолгих конвульсий.

Помимо Гришиного сундука и фибрового чемодана Ленчика, пятеро мужчин везли с собой еще два чемодана с разными воровскими инструментами и флаконами сильно действующих кислот, прожигающих менее чем за час любое твердое тело. Кроме того, в специальных отделениях чемоданов находились три карманных фонарика, шесть противогазовых масок, театральный грим, фальшивые усы и две фальшивые бороды, серая и черная. Сам Мамай вез пузатый саквояж Савелия Николаевича, в котором находился полный и новейший инструментарий для вскрытия несгораемых шкафов и сейфов.

Казань показалась Якиму уменьшенным слепком с Москвы. Те же монастыри и церкви, только пониже колокольнями и потоньше стенами, те же пыльные мощеные улицы, правда, короче и у+же, те же купеческие особняки с магазинами-лавками на первых этажах, только выбор товаров хлипче и приказчики менее наглы. Да и голосами будут пожиже.

Остановились они в нумерах «Франция» на Воскресенской улице, кажется, самой главной в городе. Там же, только в нумере люкс, то бишь, с ванной и телефоном, жил Савелий Николаевич с супругой, замечательно красивой и вообще необыкновенной женщиной.

Он увидел знаменитого медвежатника близко на следующий день, когда Родионов пришел в их нумер. Это был человек чуть выше среднего роста и чуть старше средних лет, с серебряным налетом седины на висках и с глазами цвета стали. От него веяло силой и неукротимой волей, а цепкий взгляд, попеременно останавливающийся на членах команды Мамая, казалось, залезал каждому внутрь и рассматривал там то, что они сами никогда бы не показали постороннему человеку. Словом, если бы такой человек шел вам навстречу по узкой тропинке, вы, не задумываясь, первым уступили бы ему дорогу.

Разговор пошел о деле. Оказалось, Савелий Николаевич играл роль старшего фининспектора Наркомата финансов из Москвы, уже побывал в банке и осмотрел хранилище золота.

– Этих ящиков там сотни, – объявил он. – А еще мешки с золотыми монетами, которые мы можем вынести все до единого, золотые полосы и бруски, сложенные просто штабелем, как дрова. Зрелище, скажу я вам, весьма и весьма впечатляющее. Признаюсь, видеть подобного мне не приходилось. А за время своей… деятельности разного добра я повидал немало.

– Да-а, – протянул Ленчик. – Прямо Клондайк какой-то!

– И сколько того золота будет на деньги? – спросил Гриша, по своему обыкновению курящий одну папиросу за другой.

Яким помнил все до мелочей. Родионов обернулся к плавильному мастеру и, выдержав небольшую паузу, верно, для придания большего эффекта следующим словам, тихо произнес:

– Шесть с половиной миллиардов рублей, – он выдержал новую паузу и добавил: – И еще сто одиннадцать миллионов рублей ценными бумагами и векселями.

Мамай, выпучив глаза, закашлялся.

У Гриши свалилось с носа пенсне, и он прикурил новую папиросу от еще не потухшей старой.

А у Ленчика, верно, неожиданно ослабли ноги в коленках, и он плюхнулся задницей прямо на пол.

Все долго приходили в себя. Молчание продолжалось бы, наверное, еще, но его нарушила Елизавета Петровна, супруга Родионова.

– Может, вы не все золото будете… изымать и все-таки оставите им немного? – спросила она.

– Конечно, оставим, – ответил за всех Родионов. – Хотя бы даже потому, что вынести оттуда все золото у нас просто не хватит сил. Да и во времени мы ограничены.

Потом они обсуждали детали «операции» (именно такое слово подобрал Родионов для предстоящего дела), и Серый спросил об охране банка.

– Хороший вопрос, – повернулся к нему медвежатник. – Банк охраняют лучшие стрелки из латышского батальона. Но это не должно вас беспокоить, – добавил он.

– Почему? – спросил Серый.

В ответ Родионов указал на респираторные маски, горкой лежащие на диване:

– У нас есть вот это, – пояснил он. – А у латышей таких масок не будет. Мы зажжем волшебный порошок Ленчика, вот он, – с этими словами он достал из чемодана небольшой холщовый мешочек, – и порошок выделит усыпляющий газ. Охрана уснет и станет смотреть сладкие сны, а мы в то время проникнем в хранилище, возьмем золото, погрузим его в вагон и отбудем в направлении, одним нам известном. Транспорт на тебе…

Яким помнил, как посмотрел на него шеф после этих слов. Взгляд означал: расшибись, но сделай.

– Хорошо.

– Десять подвод, – уточнил Родионов. – Они должны ждать нас у конца узкоколейки, что идет от банка к Булаку.

Яким в то время еще не знал, что такое «Булак» и где кончается узкоколейка, но коротко ответил:

– Понял.

– Когда вы идете? – спросила супружница мужа.

– Сегодня ночью, – ответил Родионов и оглядел всех присутствующих. – Сбор вечером в десять.

Где-то далеко за Волгой раскатисто громыхнуло. Все повернулись к окну, но за ним вовсю светило солнце, а на небе не было ни облачка. Новым громовым раскатам никто не придал значения.

А зря.

* * *

Яким вылил остатки водки в стакан, принял с громким кряканьем, закусил и снова посмотрел на сверток возле локтя. Луна сегодня светила так ярко, что если бы Яким был любителем чтения, то вполне можно было читать книжку, сидя возле окна. Ночь была тихой, и время от времени до его слуха долетал перестук вагонных колес, хотя железная дорога была от Бутырок далеко, и днем, имея даже самый тонкий слух, услышать звук поезда было просто невозможно. Днем вообще многое было невозможно. К примеру, вот так сидеть за столом наедине с самим собой и вспоминать, вспоминать, вспоминать…

ГЛАВА 6

Июль 2008 года

Город встретил их изнурительной жарой и хмурыми лицами редких прохожих. Несмотря на утро, было уже около тридцати градусов жары, асфальт плавился и вонял своими химическими составляющими. Лене в ее босоножках на шпильках нужно было все время смотреть себе под ноги, чтобы обходить мягкие места в асфальте, иначе очень даже просто можно было увязнуть в битуме, как застрял Шурик в цементной луже из кинофильма «Операция „Ы“.

Игорь поправил на спине огромный рюкзак с гидрокостюмами и прочими прибамбасами, необходимыми в чужом городе. У Лены багаж составляла перекинутая через плечо большая сумка с личными вещами, в которой заодно лежал «Excalibur».

– Куда мы идем? – после некоторого молчания спросила Лена.

– Мы идем в какую-нибудь гостиницу, – отозвался Игорь, в руке которого была только что купленная на вокзале красочная буклет-карта города с ресторанами, маркетами, центрами отдыха, а главное – с отелями и гостиницами, помеченными на ней красными кружочками.

– Только давай обойдемся без всяких вип-номеров и прочих шикарных апартаментов с саунами и джакузи, – предупредила Лена. – Бессмысленные траты денег нам не нужны.

– А может, я хочу на тебя потратиться? – возразил ей Игорь. – Такое вот у меня желание.

– Зато я этого не хочу, – парировала Лена. – Нам просто нужно место, чтобы перекантоваться несколько ночей.

– Ну, если ты такая привиреда… – с притворным вздохом ответил Игорь и стал рассматривать карту города. – Смотри, вот гостиница «Биляр». Идти нам до нее, судя по карте, – он взглянул на номера домов, – всего ничего. Три звездочки. Номера со всеми удобствами, номера бизнес-класса и номера люкс. Пойдет?

– Ага, – ответила Ленка. – Исключая люксы и бизнес-класса. Веди, Сусанин!

* * *

Несмотря на разницу в возрасте, – а когда женщина старше мужчины на два года – это разница, – инициатором всего, что происходило в жизни обоих, был Игорь. Инициатором их знакомства явился тоже он.

Дело было в Сочи, куда Игорь приехал с группой аквалангистов.

Неделей раньше на той же турбазе обосновалась еще одна такая же группа из Москвы. И если у Игоря «практика» по подводному нырянию только начиналась, то у Лены она уже заканчивалась. Знакомство произошло случайно: проходя как-то мимо симпатичного бунгало (симпатичного тем, что возле входа в него висел ансамбль из бюстгальтера и крохотных трусиков черного цвета), он едва не столкнулся с выпорхнувшей из него девушкой, которая явно куда-то торопилась. Улыбнувшись друг другу, они разошлись в разные стороны, но у Игоря внутри что-то екнуло, и он оглянулся, встретившись при этом с лукавым взглядом девушки.

С этих глаз все и началось. Господь или Провидение свою миссию выполнили: свели Игоря и Лену в одном месте и в одно время. Далее все зависело от них самих, так как постоянно заниматься только этой парой у Бога, конечно, не имелось времени. Он же не сваха, в конце концов. К тому же Бог только указывает пути и не собирается еще и подталкивать кого-то в спину, приговаривая:

– Вот, дорогой, твой путь. Ступай по нему – не пожалеешь.

Такое не в его правилах.

Но Игоря и не надо было подталкивать. На Бога он где-то в глубине души, пожалуй, надеялся, но и сам старался не плошать. Он стал искать встречи с девушкой, и вскоре она состоялась, причем совершенно независимо от его поисков. «На солнечном пляже, в июле», как пел некогда очень известный шансонье. Правда, это был не пляж, а лодочная станция, откуда отплывали и куда возвращались аквалангисты. Игорь как раз отплывал, а Лена (тогда он даже не знал, что ее зовут Лена) как раз возвращалась. Оба были в гидрокостюмах, тонкие, стройные – идеальная пара!

Если бы он тогда на мгновенье замешкался, засмущался, не нашел нужных слов – не видать бы ему Лены как своих ушей. Проскочил бы он мимо своей судьбы! Потому как это была их последняя встреча в Сочи – Лена, как выяснилось минуту спустя, этим же вечером улетала обратно в Москву.

Что именно он тогда сказал, ни он сам, ни Лена не помнили. Игорю махали с катера: скорей, скорей! Как бы то ни было, она дала незнакомому мужчине свой телефон – никогда прежде она такого не делала. Значит, и она услышала поступь судьбы…

А Игорь с лету его запомнил.

В следующий раз они встретились уже в Москве, у памятника Пушкину. В черном, обтягивающем гидрокостюме она выглядела, конечно, стройной и привлекательной, но в коротенькой юбочке и туфлях на каблуках!.. Игорь просто поплыл.

Когда они шла по Тверской в сторону ресторанчика «Вернисаж», где он предварительно заказал столик, он то и дело замечал, что на его спутницу мужики просто пялятся. И это в самом центре Москвы, где, прямо скажем, есть на ком остановить взгляд!

Да, это определенно была Его Женщина.

И именно поэтому Игорь не торопился, хотя обычно с девушками, которые встречались на его тернистом холостяцком, после развода, пути он обычно не слишком церемонился – благо, условия позволяли. Приводил их в свою «берлогу» – и все. Как правило, «берлога» на Большой Дмитровке, которую старожилы называли особняком Родионова, производила впечатление.

Устроила ему эту «берлогу» Мария Сергеевна, его «маман». Разведясь в 2003 м году со своим мужем, Савеловым Вячеславом Ивановичем и получив долю в его бизнесе, она спустя три года вторично вышла замуж. Игорь, будучи студентом последнего курса МГУ, не пожелал проживать вместе с новым папочкой, который ему решительно не нравился, и в конце концов мать уступила ему квартиру. Сама она с новым мужем купила шикарные апартаменты в триста с лишним квадратов в доме, где проживали три эстрадные звезды, два известных кинорежиссера и один замминистра – в средствах супруги стеснеы не были: он промышлял по линии «Газпрома», а она владела в Москве сетью парикмахерских и салонов красоты. А когда Игорь закончил университет, мать преподнесла ему в качестве подарка еще и студию загара «Мария» недалеко от метро «Кузьминки». Там Игорь кое-что поменял в духе времени и вскоре стал вполне успешным хозяином неплохого бизнеса, имеющим полное право отдохнуть с какой-нибудь приглянувшейся ему девушкой в родной «берлоге».

Однако Лена – и он это сразу понял – совсем другой случай, и с нею все должно идти отнюдь не по наезженному пути. Поэтому ухаживание (таким старинным словом Игорь определил то, чем он занимался) шло по полной программе. Прогулки по Москве, кафе, рестораны, концерты… И цветы, цветы – казалось, Игорь просто собрался утопить в них Лену.

Лишь спустя два месяца после их знакомства (невиданный рекорд!) он пригласил ее на Большую Дмитровку.

Но и здесь он проявил выдержку и терпение. Сначала они пили легкое вино под тихую музыку. Потом целовались. Даже расстегивая на ней блузку, он не торопился, хотя держал себя из последних сил. Долго и нежно целовал ее в шею, одновременно лаская грудь, твердевшую под его руками. Потом поднял на руки и, не отрывая от нее губ, понес на кровать. Но и здесь, слыша ее стоны и ощущая, как женские ногти буквально впиваются ему то в спину, то в плечи, он не давал себе войти, все целовал и ласкал ее, обнаженную – везде, всюду. И лишь когда уши совсем перестали что-либо слышать, даже ее крики, а тело просто перестало быть – тут он вошел в нее.

И это было такой дайвинг, такое погружение и такой клад их ожидал обоих на самой-самой глубине, что никакое золото в мире не смогло бы с ним потягаться.

Но про клад в Дальнем Кабане Игорь тем не менее не забыл. И в один из вечеров в той же самой «берлоге», когда они отдыхали после очередного бурного соития, он Лене про него рассказал.

Сначала она рассмеялась: дескать, что за бредни! Но когда возлюбленный показал ей заветную папку, сильно заколебалась, а потом и вовсе сделалась энтузиасткой поиска клада.

Одноместный номер гостиницы «Биляр», который они сняли не без труда («Мест нет, молодые люди, остались одни номера „бизнес-класса“), встретил их сумраком из-за зашторенных окон, спертым воздухом, двуспальной кроватью, выключенным холодильником, кабельным TV, душевой кабиной – номер как номер. Игорь сбросил с плеч тяжелый рюкзак и сразу включил кондиционер, от чего через несколько минут в номере стало если не свежо, то уж точно не жарко.

Самая та атмосфера, чтобы заняться любовью. Они бросились друг к другу, будто не делали этого тысячу лет.

Игорь тоже разделся, оставшись в одних плавках и ожидая, когда выйдет Ленка.

Когда дверца душа отъехала в сторону, из кабинки вначале вырвалось облако пара, а затем появилась… она. Богиня, с чалмой на голове из полотенца и набедренной повязкой, которую захотелось тут же сдернуть. Призывно покачивая бедрами, она прошла мимо Игоря, не замечая его, словно была одна в комнате. Игорь с недоумением следил за ней, чувствуя себя человеком-невидимкой, прокравшимся в жилище хорошенькой женщины с не совсем чистыми намерениями. Тем временем, Лена принялась вытирать голову, повернувшись к большому зеркалу, и Игорю было видно, как раскачивались в такт ее движениям великолепные груди с вишенками сосков, которые хотелось тут же взять в рот и, прижав между небом и языком, ощутить их вязкую сласть. Он поднялся с дивана и тут же сел, потому что его проснувшаяся плоть приобрела максимальную твердость и оттягивала плавки так, что между резинкой и животом образовалось пространство. Молча он подошел к ней сзади и, тоже глядя в зеркало, обнял, прижавшись плавками к ее телу и обхватив ладонями яблоки грудей.

Их взгляды встретились. Игорь, поглаживая ладонями грудь, стал целовать ее шейку с пушком в ложбинке, все плотнее прижимаясь восставшим естеством. Дыхание сбилось. Он что-то хотел сказать, но изо рта вырвалось лишь шипение и хрип.

– Что ты сказал? – насмешливо спросила она.

– Я сказал, что ты чудо, – откашлявшись, произнес Игорь.

– Ну, положим, это я сама знаю, – ответила ему Елена.

– Зато теперь это знаю и я.

– Поздравляю.

– Елена прекрасная, – прошептал он.

– Слышали уже.

– Я так тебя хочу, – еле слышно вымолвил Игорь.

– Вот как? – она обернулась к нему, слегка отстраняясь.

– Да, так.

– Ничего у вас не выйдет.

– Почему?

– Потому что… – она рассмеялась, и на ее щечках образовались две ямочки, которые просто свели его с ума. – Потому что тебе надо принять душ.

– Что? – не сразу врубился Игорь.

– То! – щелкнула она его по носу и скомандовала: – В душ, молодой человек, в душ…

Когда мало-помалу пришли в сознание, Лена, запрокинув голову к потолку, спросила:

– Ну и что ты будешь делать с этим золотом, когда найдешь?

– Мы будем делать, и мы найдем, – поправил ее Игорь, нажимая на местоимение.

– Я не возражаю.

Некоторое время он молчал, затем повернул к девушке лицо:

– Не знаю.

– А почему городские власти сами не хотят поднять золото со дна озера? Они-то ведь наверняка знают, что оно там есть. – Лена тоже повернулась к нему лицом.

– Я сам не раз задавал себе этот вопрос.

– Ну, и как ты на него ответил?

– Мне кажется, здесь все очень просто, – ответил Игорь. – От этого золота господам из мэрии нет никакого коммерческого навара. Ведь при подъеме будет присутствовать пресса, много людей, и ухватить кусочек от этого пирога вряд ли кому из них удастся. Это тебе не финансы контролировать себе в карман!

– Какой ты… Прям, как моя мама рассуждаешь.

– Значит, твоя мама очень мудрая.

Они пообедали в гостиничном ресторанчике – в Москве они выложили бы за обед раза в три больше – и отправились на озеро. «Надо провести рекогносцировку», – так выразился Игорь.

Озеро Дальний Кабан встретило их развалинами двух лодочных станций, превращенных в общественные туалеты и места свиданий страждущих немедленного секса подростков. Берега озера, в подпалинах костров, были сплошь завалены пластиковыми пивными бутылками, окурками и смятыми сигаретными пачками. Правда, берег недалеко, настроение от этой прогулки у Игоря и Лены осталось гнетущее. Вернувшись в номер, они какое-то время молчали, потом без всякого интереса посмотрели телевизор, сходили поужинать в ресторан. Потом снова вернулись в номер.

– Нам надо купить лодку, – сказал вдруг Игорь.

– Может, лучше взять напрокат? – спросила Лена.

– Хорошо, если в этом городе он есть. А еще, – он посмотрел на Лену, – я думаю, нам надо сообразить какую-нибудь культурную программу на сегодняшний вечер.

– Интересное предложение! Что ты имеешь в виду? – спросила Лена.

– А пошли в кино!

– Пошли, – согласилась она. – А то мы как-то закисли, правда?

– Точно, – кивнул головой Игорь. – Именно, закисли. И забыли, зачем мы здесь.

– А мы зачем здесь? – спросила она и поймала его взгляд.

– Мы здесь по делу, – ответил он. – А еще…

– Что еще? – удержала она его взгляд.

– А еще, чтобы быть вместе, – ответил Игорь, целуя ее в затылок и расстегивая пуговичку сзади.

ГЛАВА 7

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Полночи Степан ворочался. А сон, зараза, не шел.

– Вот ведь, светит, как оглашенная, – прошептал сам себе Степан и осторожно, чтобы не разбудить Клаву, поднялся с кровати.

Вышел в сени, нащупал коробок и чиркнул спичкой, прикуривая коротенькую папиросу «Север». Ладно, хоть не «Прибой». Тот еще табачок… Он с удовольствием курил бы «Беломор», но Клава с завидным постоянством покупала ему этот паршивый «Север», который был дешевле «Беломора». И – делать нечего – приходилось курить эти «гвоздики», отдающие пылью и кислятиной.

Степан вышел на крыльцо и затянулся. Луна действительно светила так, словно хотела превратить ночь в день. Каждое яблочко видно, каждую вишенку! Урожай нынче богатый. Клавдия даже замутила два ведра настойки, что в иные времена, как выразился бы его сынок Леша, ныне постигавший науки в Москве, было бы нонсенсом. А нынче вот, не нонсенс…

Рыбак сделал еще две затяжки, и папироса кончилась. Он выплюнул окурок в кусты.

«Кошки»… Надо добыть завтра где-то «кошек», хотя бы парочку. Они-то достанут до самого дна, не то, что сети. По крайней мере, известно, где искать – возле Горбатого моста. Даже если кто и увидит – не беда. Всегда можно отговориться:

«Труп утопленника нашли?»

«Нет».

То-то. Стало быть, надо искать. Вот он и ищет…

Да, точно. Надо достать хотя бы две «кошки». Желательно чугунные, чтоб через всю толщу ила проскребли до дна. И чтобы крюками заточенными в этот ящик вцепились намертво!

Черт, а вдруг удастся зацепить несколько ящиков?

А если кто увидит?

Нет, лучше завтра пусть ночь будет как ночь, без луны. Тогда никто ничего и не увидит. А ежели увидит, так не разберет, что это он там на озере делает. Может, труп утопленника ищет. Разве не ясно? Отличиться хочет. Вот, дескать, все искали, да не нашли, а он, Степан Яковлевич Востриков, не отступился, проявил настойчивость, подобающую волю и продолжил поиски самостоятельно. Такой он вот обязательный и настырный человек.

А что, может, он и найдет утопленника. Но все же лучше ящик с золотишком. Нет, два бы зацепить! А потом можно и этого грузинского футболиста отыскать. Вот, дескать, искал Востриков парня – и вот он!

– И флаг мне в руки! – произнес Степан вслух и огляделся.

Все спят. Только в одном из окон у Василия Степановича, похоже, на кухне, горел свет.

«Забыл выключить? – лениво подумал Степан. Сколько лет они живут через улицу, а и не выпили вместе ни разу. Ну, как же, он ведь начальство. Завмаг, это вам не хухры-мухры. „Хотя, видывали мы начальство и похлеще, – произнес про себя Степан. – И ничего, за ручку с ним здоровкались. Он вообще какой-то… нелюдимый, этот Филипчук. А, хрен с ним“.

Степан постоял еще немного, глядя на одинокий огонек в доме Филипчука, а потом отправился спать. Завтра у него забот будет много. Опять же, «кошек» надо где-нибудь раздобыть. Может, на завод сходить, выставить поллитру, вот и выкуют?

«Точно», – решил Степан и вошел в сени. Там он положил коробок на место и ступил в комнату.

Клава спала, приоткрыв рот. Степан забрался на кровать, набросил на себя одеяло и повернулся на бок. Спиной к Клаве.

А завмаг Филипчук… Он не забыл выключить на кухне свет. Он сидел, упершись невидящим взором в оконное стекло, и вспоминал, вспоминал, вспоминал…

* * *

Два электрических фонаря над высоченной входной дверью, ведущей внутрь внушительного здания Казанского отделения Госбанка, едва освещали огромное крыльцо с толстыми колоннами. Однако в неясном их свете все же можно было разглядеть, что вместо одного часового вход в банк охраняют двое.

– Это еще что за новость? – удивился Родионов.

– Нищива, хузяин, сыпыравимыся, – заверил его Мамай, а Ленчик насмешливо прошептал:

– Какая нам разница, Савелий Николаевич. Газу все равно, сколь человек ему усыплять, одного или десяток.

– Оно, может, и так, но с какой стати усилена охрана? – тихо сказал медвежатник.

– А что, внутри здания охрана тоже усилена? – уже с тревогой спросил Ленчик.

– Не знаю, – ответил Савелий Николаевич. – Вполне вероятно. Поэтому, надо быть готовыми и к такому повороту.

Они стояли за пристройкой соседствующего с банком доходного дома, почти вплотную – через узкую тропочку – примыкавшей к забору, окружавшему банк.

Им пока везло.

Кажется, поднялся ветер. Точно, подул прохладный ветер с Волги и освежил пылающий лоб Якима, только-только осознавшего, какое неподъемное дело они затеяли.

Он посмотрел на Родионова, но тот не показывал никакого волнения. И через несколько мгновений спокойно произнес:

– Давай, Ленчик.

Адъюнкт-профессор и по совместительству вор кивнул и достал из сумки, висящей через плечо, небольшой брусочек с торчащими из него несколькими головками спичек – самодельную шашку. Чиркнув ими о коробок, Ленчик весело посмотрел на подельников и перебросил шашку через прутья забора на территорию банка.

Скоро шашка задымилась и принялась с легким шипением испускать белесый газ, медленно поплывший в сторону часовых. А еще через четверть минуты латышские стрелки уже лежали в разных позах с гарантией, что в течение нескольких часов их не сможет разбудить даже пальба из пушек над их головами. Яким и Серый, как было расписано им на вечернем совещании у Мамая, со всех ног бросились к входу в банк и оттащили мертвецки спящих красноармейцев в ближайшие заросли кустарника. К этому времени у банка уже стоял Ленчик и доставал из своей сумки еще три шашки. Он враз зажег их и кивнул Якиму. Тот, словно пропуская вперед даму, галантно раскрыл двери, но в банк ступила не женская ножка в летнем ботике, а влетели три вонючие шашки. Яким тотчас закрыл дверь, а Ленчик стал смотреть на часы. Целую минуту он стоял неподвижно, наблюдая за секундной стрелкой. А когда минута закончилась, он кивнул в сторону Родионова и Мамая и надел маску. То же проделали Яким с Серым, после чего, прикрывая друг друга, вбежали в здание банка.

Каким молодчиной все же был Ленчик!

Прихожая банка, или как называл ее Ленчик, холл, словно поле сражения был усеян телами людей. Яким и сейчас мог запросто вспомнить ту картину, что предстала перед его взором, когда он ворвался в банк.

Прямо возле входной двери стоял стол, и пожилой красноармеец спал, лежа на нем половиной корпуса.

Недалеко от него, раскинув в стороны руки, лежал на полу стрелок с нашивками младшего командира. Еще двое солдат дрыхли возле колонн. Рядом с ними валялись винтовки с примкнутыми штыками, которые Яким на всякий случай прибрал в сторону.

На ступенях, ведущих на второй этаж, ничком возлежал человек в штатском, зажав в руке револьвер со взведенным курком, – все, что он успел сделать до того, как наглотался усыпляющего газа. А у входа в цокольный этаж сидел, опершись спиной о стену, еще один красноармеец с открытым ртом. Он храпел так громко, что рулады были слышны даже на другом конце холла. Мамай, хмурый и раздраженный чем-то с самого поезда, толкнул его носком сапога, и тот повалился на бок, перестав, наконец, храпеть.

Кто-то закрыл дверь банка на запор, после чего они разделились. Гриша как электрических дел мастер, отдав Мамаю сундук с плавильным аппаратом и баллонами, отправился искать центральный узел сигнализации, захватив с собой отвертки, кусачки и моток изоляционной ленты.

Ленчик с Серым пошли на второй этаж проверить, не остался ли там кто из охраны банка, и для верности бросить туда еще шашечку-другую. Яким же с Мамаем и шефом спустились в цокольный этаж. Переступив через двух, скрюченных в неестественных позах красноармейцев, они пошли по коридору, свернули налево и уперлись в большую железную дверь.

– Вот оно, хранилище, – глухо сказал Савелий Николаевич через маску, кивнув на дверь.

Открыть кодовый замок нечего было и думать. Можно было колдовать над ним до утра, перебирая сотни и тысячи комбинаций, и уйти ни с чем. Поэтому Родионов, сняв маску (было уже можно), уселся прямо на пол и принялся ждать возвращения Гриши. То же сделали и Мамай с Якимом.

– Что с подводами, Яким? – спросил Родионов, вытянув ноги.

С подводами был почти порядок. Почему почти? Дело в том, что Якиму удалось нанять все десять подвод, однако еще днем двое мужиков, верно, опасаясь того, что Яким им чего-то недоговаривал, отказались, несмотря даже на очень хорошие деньги. Остальные получили задаток и обещали быть непременно.

– Будут ждать нас, – он посмотрел на наручные часы, – через два часа у железнодорожного тупика… Восемь подвод.

– Восемь? – переспросил Родионов.

– Да, восемь, – подтвердил Яким. – Двое в последний момент отказались. А искать новых не было уже времени.

– Хорошо. Оставшиеся мужики не подведут?

– Не должны, – ответил Яким. – Я дал им задаток и обещал еще вдвое, когда все кончится.

– Правильно, – кивнул Родионов и тоже посмотрел на часы. Стрелки показывали без четверти час пополуночи.

Вернулись Ленчик и Серый.

– Все чисто, – сообщил Савелию Николаевичу Серый, уважительно посмотрев на Ленчика. – Двое солдат на втором этаже тоже прилегли отдохнуть.

– Сколько действует усыпляющий газ? – спросил Родионов у Ленчика.

– Четыре-пять часов я вам гарантирую, – ответил тот и усмехнулся. – Управимся?

– Надеюсь, – не спеша ответил Родионов.

Минут через двадцать вернулся Гриша.

– Все, – выдохнул он, закуривая папиросу. – Сигнализация полностью отключена. Пришлось повозиться, однако. Хитро придумано, ничего не скажешь…

– Ну что, начинайте, маэстро, – кивнул ему Савелий Родионов и поднялся с пола. – Бог в помощь, господа налетчики. – Он попеременно посмотрел на всех и кивнул: – Теперь все зависит от вас.

Гриша бросил папиросу, затоптал ее носком кожаных чоботов, щелкнул замком сундука и достал из него два баллона с резиновыми шлангами, идущими к медной штанге-держателю с широким соплом. Сопло имело несколько десятков мелких отверстий, а сама штанга – вентиль с двумя манометрами, измеряющими подаваемое давление. На аппарате стояло немецкое клеймо.

Сначала он отвернул вентили на баллонах. Потом, отведя держатель в сторону, зажег спичку, повернул вентиль на штанге и поднес спичку к соплу, поглядывая на манометры. Через мгновение сопло пыхнуло голубоватым огнем, с силой и змеиным шипением вырывающимся из него. Покрутив еще вентили, Гриша удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на Савелия Николаевича.

– Давай, – коротко приказал Родионов.

Гриша снял пенсне, надел очки, похожие на солнцезащитные, и поднес сопло горелки к щели между железной дверью хранилища и железным косяком, где виднелись языки замка.

– Не смотрите на огонь, – предупредил он, и Яким послушно отвернулся.

– А сколько времени твой аппарат будет плавить эти замки? – громко спросил Гришу Ленчик.

– Все зависит от металла, – не оборачиваясь к нему, так же громко ответил плавильных и электрических дел мастер.

– И все же? – не унимался Ленчик.

– От получаса до полутора часов, – ответил Гриша.

– Ну что ж, – невозмутимо ответил бывший адъюнкт, коему уже не было суждено стать не только ординарным, но и экстраординарным профессором, – тогда я, пожалуй, вздремну.

Мамай с Савелием переглянулись, а Серый пожал плечами: такое спокойствие Ленчика никак не вязалось с важностью текущего момента.

– И ты сыможеш засынут? – удивленно спросил Мамай.

– Сымагу, – шутливо ответил ему адъюнкт-налетчик и улегся на пол, подложив под голову свою сумку.

Время шло. Дверь и косяк, в том месте, куда была направлена горелка, оплавились, обнажив четыре толстенных круглых языка.

– Есть один, – безмятежно сообщил через двадцать минут Григорий.

Савелий Николаевич посмотрел на часы и нахмурился.

Яким тоже посмотрел на часы: час тридцать две минуты.

– Есть второй, – произнес через четверть часа плавильный мастер, все так же не оборачиваясь.

Все молчали.

Два последующих языка были расплавлены еще через двадцать пять минут. Когда Родионов, вскочив, раскрыл железную дверь, часы Якима показывали двенадцать минут третьего.

– Теперь ваша очередь, Савелий Николаевич, – произнес Гриша, завертывая вентили на плавильном аппарате и снимая защитные очки.

Мамай разбудил Ленчика, и они все вошли в бетонную комнату-бункер, служившую «предбанником» для хранилища. Здесь Яким впервые увидел знаменитого медвежатника за работой. Савелий Николаевич подошел к стене с металлической дверцей и, поколдовав отмычкой несколько секунд, распахнул ее. За дверцей в два ряда были расположены металлические квадратные кнопки с нарисованными на них белой эмалью цифрами от нуля до девяти.

Все наблюдали за ним с напряженным вниманием.

– Не беспокойтесь, господа налетчики, сейчас вот эта бетонная стена, – указал Савелий на противоположную от входа стену, – бесшумно и плавно отъедет в сторону, и вы увидите… Впрочем, смотрите сами.

Точными и выверенными движениями он стал нажимать цифры в определенном порядке. Сделав это, он отступил на шаг и оглянулся, следя за выражением глаз подельников. Однако он увидел в них удивление и разочарование.

Родионов обернулся. Бетонная стена стояла недвижимо и не думала никуда отъезжать. Ни плавно и бесшумно, ни быстро и со скрежетом.

Шеф снова, уже медленно и нажимая на кнопки сильнее, набрал известный ему цифровой код.

Ничего не произошло.

Яким с Серым переглянулись, а потом напоролись на острый взгляд Мамая. Все молчали, но если бы кто-нибудь позволил себе сказать что-то оскорбительное в отношении Савелия Николаевича, Мамай тут же отвернул бы наглецу голову. Его взгляд обещал именно это.

Замешательство Родионова было недолгим. Затем он спросил саквояж, и Мамай подал его.

Шеф поставил саквояж на пол, присел на корточки и щелкнул замочком. Затем достал небольшую отвертку, выпрямился и стал выкручивать винты замочного щитка. Потом долго колдовал над ним, попеременно нажимая кнопки с цифрами и слушая едва различимые щелчки. А чуть позже удовлетворенно хмыкнул и нацарапал на стене цифру 7. Похоже, одна цифра кода была найдена. Затем он о чем-то негромко поговорил с Гришей, и Яким расслышал лишь обрывки фраз:

– … что скажешь?

– …электрический замок… при нажатии… замыкается… включается… ский двигатель.

– … сможем включить?

– Почему не сможем, смо… Но это… пока замок не будет открыт.

После этих слов Гриша закурил папиросу.

– Выходит, замок надобно открыть в любом случае, – уже громче произнес Савелий Николаевич.

– Выходит, – согласился Гриша и произнес слово, которое Яким слышал впервые: – Тестер.

Затем Гриша достал из кармана своего кургузого пиджака этот самый тестер, похожий на большие наручные часы, и они уже вместе с Родионовым стали колдовать над шифром замка. Скоро рядом с семеркой Савелий Николаевич нацарапал единицу.

– Давай, будем проверять цифры по порядку: два, три, четыре… – предложил Родионов.

При нажатии на кнопку с цифрой 2 стрелка прибора, зовущегося тестером, осталась на месте.

– Нет, – буркнул Родионов.

На нажатие кнопки с цифрой три прибор не отреагировал тоже.

Яким с Серым почти не дышали. Мамай же, напротив, сопел и вытирал со лба крупные капли пота.

– Давай четверку, – нетерпеливо произнес Савелий Николаевич.

Гриша повозился с проводками.

– Жмите.

Медвежатник нажал на кнопку с цифрой 4.

Стрелка прибора скакнула вправо, и Родионов рядом с цифрой 1 нацарапал цифру 4.

Таким же образом были найдены нужные цифры кода 6, 9 и 0.

– Все, – выдохнул Савелий Николаевич, глядя на стенку, где было нацарапано 714690. – Молодец, Григорий.

Электрических и плавильных дел мастер лишь хмыкнул и закурил новую папиросу.

Савелий Николаевич Родионов, вор-медвежатник всея Руси, а ныне Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, непревзойденный мастер по вскрытиям сейфов и несгораемых касс, поиграл пальцами, зажимая их в кулаки, после чего принялся аккуратно нажимать на кнопки электрического замка: 7, 1, 4, 6, 9, 0.

Затем решительно отступил на шаг в сторону.

Стена не сдвинулась даже на дюйм.

Родионов посмотрел на наручные часы. Яким непроизвольно сделал тоже самое. Стрелки показывали без десяти три.

Савелий Николаевич посмотрел на остальных. Все в ожидании глядели на Родионова. Тот, казалось, не проявлял никакой озабоченности.

Отослав Ленчика с Якимом и Серым глянуть, как чувствует себя охрана и не собирается ли кто из них просыпаться, медвежатник снова принялся за цифры. По его стиснутым зубам было ясно, что он не отступится.

В банке все было по-прежнему: солдаты находились в отключке – газовые шашки Ленчика подействовали безотказно и надолго.

Вернувшись, они сели у стены и стали наблюдать за действиями Родионова, седые виски которого поблескивали от обильно выступившего пота. А он продолжал и продолжал набирать разные варианты цифр: 107469, 471690, 417690, 461790…

Стена не двигалась.

Потом шеф задумался. Стрелки часов уже крепко перевалили за три часа. А Родионов стоял, не предпринимая никаких действий.

Наконец, будто спохватившись, он набрал один набор цифр…

Стена стояла мертво.

Другой…

Где-то в подвале загудело так, будто завелась мощная машина. Яким с Серым переглянулись.

Шеф набрал новый код и… бетонная стена, дрогнув, поползла вбок, словно складывающаяся ширма в дамском будуаре.

– Ура! – не удержавшись, воскликнул Ленчик.

Все столпились возле отъезжающей стены. А потом их взорам предстало то, что вполне могло свести с ума.

– Мама родная, – тихо произнес бывший адъюнкт-химик и с улыбкой до ушей первым шагнул в блиндированное хранилище. – Пресвятая Дева Мария Богородица, спаси мя и сохрани…

– Да-а, – восторженно протянул Гриша, и у него изо рта выпала на пол горящая папироса.

Мамай часто-часто смаргивал, Яким беспрестанно глотал слюну, а Серый, как о том он после сказал Якиму, не мог унять дрожь в коленках, – это Серый-то, потомственный уркаган, который не единожды попадал в такие передряги, из которых мало кто смог бы выйти не то что живым, невредимым!

– Поглядели? – нетерпеливо спросил Савелий Николаевич, в очередной раз глянув на часы. – Теперь за работу.

– Что берем в первую очередь, Савелий Николаевич? – весело спросил Ленчик.

– Сначала мешки с монетами, – приказал Родионов. – Потом полосы и ящики с брусками.

Он обернулся к Якиму.

– Во дворе банка стоит локомотив с вагонами. Сходи, проверь, все ли там ладно.

Яким кивнул и двинул в сторожку на заднем дворе банка. Дверь ее была лишь прикрыта, и он осторожно открыл ее и вошел. Сторож спал на кушетке, открыв беззубый рот.

Яким наклонился над ним и потормошил за плечо.

– А? – спросил сторож спросонья.

– Не дергайся, папаша, ежели на перо не хочешь напороться, – предупредил его Яким.

Старик быстренько все понял и кивнул головой.

– Ну, вот и ладно, – сказал Яким. – Коли послушным будешь, ничего с тобою, может быть, и не случится. Будешь послушным-то?

Сторож снова кивнул головой.

Яким связал его приготовленной заранее веревкой. Сторож не сопротивлялся.

– Молодец, – похвалил его Яким. – А теперь открой рот.

Сторож послушно разинул рот, и Яким с силой запихал в него кусок скомканной байковой тряпицы.

– Носом дыши, – посоветовал напоследок сторожу Яким, – а то сдохнешь, – и пошел к локомотиву…

Завмаг Филипчук, он же бывший налетчик Яким, оторвал взгляд от окна. Ночи в июле короткие, глазом моргнуть не успеешь, как небо из черного становится серым, а потом начинает голубеть. Несмотря на опорожненную бутылку, в голове было ясно, а может, это начинающийся день не давал ему захмелеть из-за свежести раннего утра.

Яким подтянул к себе сверток и откинул угол материи. Потом еще один и еще. В неясном свете, падающем из окна, тускло сверкнули масляной сталью бок старенького «нагана» и лезвие финского ножа…

Золотой запас России они сносили в вагон молча, только сопели да обливались потом. Мешки с монетами «реквизировали» все до единого, затем погрузили в вагон золотые полосы и принялись за ящики. На каждом из них имелось четкое клеймо государственного казначейства Российской империи. Ящики были одинаковыми и тяжелыми, весом пуда по четыре с лишком. Но, как говорится, своя ноша – не тянет. Особенно золотая. Поэтому «экспроприация», как называл Ленчик то, что они делали, шла споро, и даже худой и похожий на высохшую жердь Гриша, отдуваясь, таскал ящики один за другим без передыху. Впрочем, мужик он был жилистый, и иметь дело с тяжестями ему, очевидно, приходилось не однажды.

– Давай, ребятки, давай, – подбадривал остальных Савелий Николаевич, принимая от Мамая очередной ящик и взваливая его на плечо. – Еще немного, и хорош!

Когда стрелки часов показали половину шестого, случилось то, чего не ожидал никто. Стена вдруг с грохотом и очень быстро поехала обратно, словно оборвались тяжелые пружины, державшие ее. Мамай, подававший ящики, бросился было к стремительно уменьшавшемуся проему, но стена сомкнулась быстрее, чем он подскочил, и Мамай остался внутри хранилища.

– Мамай! – крикнул Родионов уже в бетонную стену, но ответа, конечно, не услышал. Лишь через мгновение изнутри раздался глухой звук.

Родионов лихорадочно бросился к цифровому замку и набрал уже известный код.

Стена не двинулась с места.

Он выдохнул и медленно, в полной тишине, стал снова нажимать кнопки с цифрами.

Стена не двигалась…

Мамая все же удалось вызволить. Родионов, когда ему как фининспектору Наркомата, показывали хранилище, обратил внимание на старика, сопровождавшего его, и комиссара банка Бочкова. Именно этот старик, хранитель, распоряжался ключами от хитрых замков и нажимал кнопки с цифрами.

И они, Родионов и Яким, отправились к старику, адрес которого быстро нашелся в кабинете главбуха.

Сначала им не хотели открывать. Экономка этого Краузе, старая карга, долго спрашивала из-за двери, кто они такие, да зачем стучатся в такую рань. Яким хотел уже снести двери к чертовой матери, когда на требование Родионова, назвавшего себя фининспектором Крутовым, им, наконец, открыли.

– Что вам надобно в такую-то рань? – спросила старушенция, загораживая им дорогу.

Савелий Николаевич официальным тоном ответил, что он послан комиссаром банка товарищем Бочковым за Густавом Густавовичем, коему немедленно следует явиться в банк.

– Ась? – спросила старуха.

Время поджимало, и вместо объяснения старой и глухой карге, зачем они здесь, Родионов с Якимом просто оттолкнули старушенцию и направились в спальню.

Краузе уже проснулся и встретил их сидящим на кровати в ночной рубашке и старорежимном колпаке.

– В чем дело? – спросил он, с тревогой поглядывая то на Родионова, то на Якима.

– Собирайтесь, Густав Густавович, – строго приказал Савелий Николаевич, нахмурившись. – Чрезвычайные обстоятельства и лично комиссар товарищ Бочков требуют вашего немедленного прибытия в банк.

– Я никуда не пойду, – пискнул старикан, опасливо отодвигаясь от Родионова.

– Это почему же, товарищ? – спросил его тот, наступая.

– Потому! – взвизгнул хранитель и предпринял попытку ретироваться из спальни, но Яким быстро перехватил его.

– Ты куда, папаша? – угрожающе прошипел он. – Сказано тебе: идти, значит надо идти.

– Вы что, не узнали меня, Густав Густавович? – вымучил из себя улыбку Родионов. – Это же я, фининспектор Крутов.

– Знаю я, какой вы фининспектор, – надевая на себя брюки и сорочку, произнес старик. – Никакой вы не фининспектор Крутов, а вор, налетчик и рецидивист. Я об этом еще тогда, в хранилище догадался, когда вы пытались высмотреть цифровой код электрического замка. Ишь, чего удумали, банк ограбить.

– Значит, поэтому вы у кодового замка шифры сменили? – раздраженно спросил медвежатник.

Старик молча пожевал губами.

– Ну, все, идем, – заторопился Родионов и, взяв Краузе под локоток, потащил его к дверям.

– Вы куда? – спросила экономка, когда вся троица вышла из хозяйской спальни.

Яким предусмотрительно ткнул старика кулаком под ребра.

– В банк, куда же еще, – ответил ворчливо старик, сморщившись от боли и с опаской поглядывая на Якима.

Они прошли по коридору, как добрые старые друзья. Густав Густавович шел посередине, и его уважительно, как это могло показаться со стороны, поддерживали под руки Савелий Николаевич и Яким.

Экономка, семеня перед ними, распахнула входные двери, и трое мужчин вышли на занимающуюся рассветом пустынную улицу.

– А вы вернетесь, Густав Густавович? – вдруг спросила старушка.

– Вернется, – ответил за хранителя Родионов.

Оказалось, что хранилище самостоятельно закрывается через полтора часа, после того как его открыли. Потому что срабатывает специальный часовой потаенный механизм, о котором знали только комиссар банка и главный бухгалтер.

Нет, не хотел бы тогда оказаться на месте Мамая Яким.

В общем, Мамай был вызволен. Но было потеряно драгоценное время. Эх, если бы у них в запасе был бы еще часок!..

– Все, к поезду! – скомандовал Родионов и принял у Ленчика ящик. – Яким, ставь локомотив под пары.

Яким побежал к поезду. Когда в вагон погрузили последний ящик, поезд уже стоял на парах.

– Ну что, ребятушки, поздравляю вас с успехом! – крикнул подельникам Савелий. – Встретимся в Москве! За старшего остается Мамай.

Родионов пожал каждому руку и ушел. Больше Яким его никогда не видел. А потом…

Потом началось самое занимательное.

По одноколейке они доехали до протоки Булак. Здесь рельсы кончались. И здесь их терпеливо поджидали мужики-возчики. Золото стали перегружать на подводы. Когда из вагона выносили последние ящики, со стороны вокзала послышались ружейные выстрелы. Мамай с Ленчиком переглянулись.

– Да не пужайтесь вы, – сказал один из возчиков. – То учения идут.

– Учения? – переспросил Ленчик и снова переглянулся с Мамаем.

– Точно, не сумлевайтесь. Мне это сам военком Межлаук сказывал, – ответил мужик.

Золото закидали пустыми мешками, дерюгой, забросали сеном и тронулись по тракту. Проехали дамбу, мост через Казанку, но при въезде в пригородную слободу уперлись в перекрытую рогатками улицу. За рогатками фабричные под присмотром плюгавого человека с козлиной бородкой, в кожаных галифе и френче строили баррикаду из ящиков и бревен.

– Куда прешь! – гаркнул один из фабричных. – Давай, поворачивай оглобли!

– Куды ж поворачивать? – прокричал в ответ возчик первой подводы.

– Назад поворачивай, дубина!

– А пошто назад-то? Нам вперед надоть.

– Ты что, русского языка не понимаешь?! – заорал что есть мочи фабричный, снимая с плеча винтовку. – Так я тебе щас вмиг объясню, что надоть, а что не надоть.

– Сыворащиваем опратны, – произнес громко Мамай, сидевший на второй подводе.

Ленчик, повернувшись к вознице, который говорил об учениях, зло посмотрел на него и смачно сплюнул.

Повернули назад. Проехали мост через Казанку, дамбу и вновь оказались у начала тракта.

– Ну, и куда теперь? – спросил Ленчик.

– Паехали на Кизищескую дампу, – после почти минутного раздумья произнес Мамай. – Пыраетем Козьей слапатой, Кизищеской слапатой и сывернем патом наливэ. Щерез верысту выйтем на Нижекаротскую даругэ.

Поезд из восьми подвод двинулся нижней дорогой к крепости, от которой начиналась Кизическая дамба. Когда крепостные стены остались уже по правую руку, навстречу попались идущие вразброд солдаты.

– Поворачивайте назад, мужики, – хмуро сказал им бородатый красноармеец с перебинтованной выше локтя рукой. – Каппелевцы уже в Козьей слободе, а чехи взяли Суконку и прут на вокзал. – Их патрули через полчаса будут возле крепости.

Все! На Нижегородский тракт, который бы вывел их так или иначе на Московскую дорогу, путь был отрезан.

– Куды ж теперя податься-то? – спросил передний возница.

– Сказывают, Оренбургский тракт покуда чист, туда и ехайте, – ответил бородатый и, буркнув еще что-то, чего Яким не разобрал, понуро побрел дальше вместе с остальными красноармейцами.

– Что будем делать? – спросил Мамая Ленчик.

– Паетем на Ореныпуркский тыракыт, – жестко отрезал Мамай.

Повернули в сторону Оренбургского тракта. Покуда ехали, их то и дело обгоняли беженцы с котомками, покидающие город. Лица их были хмурые и запыленные.

Проехали обширное кладбище за покосившейся оградой. За ним дорога пошла вдоль берега большого озера. Близ поворота на сельцо Борисково попался им конный красноармейский разъезд. Яким с Серегой напряглись было, да и Мамай сунул руку в карман полосатого деревенского пиджака, где лежал пристрелянный «наган», однако красноармейцы лишь покосились в сторону подвод – им было не до беженцев.

Дорога опять пошла берегом. Ехали молча, глядя на воду, подернутую легкой рябью. Теперь тракт впереди и позади их обоза в восемь подвод был пустынным, словно стоял не самый разгар дня, а поздний вечер или раннее утро. Мамай хмурился, привставал на подводе и смотрел вперед на дорогу, прикладывая ладонь козырьком к глазам и все больше смурнея. Тишина и безлюдье его явно тревожили.

Так ехали еще с полчаса. Мамай явно нервничал и велел Якиму с Серым двигать вперед. Они сели на первую подводу и приказали возчику ехать быстрее. Скоро они оторвались от остальных и через несколько минут скрылись за поворотом.

Их остановили четверо, вышедшие из придорожного перелеска. Разведка белых. Стали расспрашивать, кто такие, откуда.

– Из городу, – ответил им возчик. – От голоду бежим.

– А что везете? – спросил один из четверки, очевидно, старшой.

Возница промолчал. За него ответил Яким:

– Так, барахло всякое.

– Кажи, что за барахло, – потребовал старшой.

– Смотри, – спокойно сказал Яким, однако приготовился к самому худшему развитию событий.

Те раскидали сено, тряпье и увидели ящики.

– Что это?

– Посуда, – ответил Яким и быстро глянул на Серого.

– Открывай, – приказал старшой.

– Зачем? – спросил Яким.

Вместо ответа старшой вынул револьвер, а остальные трое передернули затворы винтовок.

– Открывай, красножопый, ящики, не то щас стрельнем тебя, – сквозь зубы произнес старшой.

Яким бросил быстрый взгляд на Серого, и тот, молниеносно выхватив «наган», выстрелил в старшого и еще одного солдата. Яким положил третьего, а четвертый стремглав бросился в перелесок и скрылся за деревьями. Не прошло и минуты, как из перелеска стали выбегать люди с оружием и стрелять по подводе. Одна из пуль пролетела так близко от лица Якима, что едва не ожгла щеку, а другая впилась в оглоблю телеги.

– Гони назад, предупреди наших, – сказал возчику Яким. – Скажи, с грузом им здесь не пройти. А мы покуда солдатиков задержим.

Возчик развернул подводу и, неистово стегая коня, покатил назад, а они с Серым перебежали через дорогу и залегли в кустах, отстреливаясь.

На них наседали крепко. И вовсе не солдаты, хотя и были в форме. Ну, откуда Якиму было знать, что они с Серым напоролись на авангардный отряд, состоящий из ижорских рабочих Народной армии полковника Каппеля. А ижорцы, – эти, ох как были злющи на Советскую власть…

Винтовочные выстрелы каппелевцев становились все плотнее.

– Может, сказать им, что мы не красные? – пошутил Серый, приподнявшись на локте и вглядываясь в наступавшую на них цепь людей с винтовками. – А то у меня три патрона только осталось.

– У меня, – Яким покрутил барабан револьвера, – два. Что делать будем?

– Как думаешь, Мамай с остальными далеко ушли? – спросил Серый, выстрелив. – Ага, есть еще один…

– А черт его знает, – сказал Яким. – Так что делать-то будем?

Пуля, чвыркнув, вонзилась в ствол березы, за которым он прятался.

– Давай еще малость их подержим, а потом деру, – предложил Серый. – Может, догоним Мамая с ребятами.

– Эй, красноперые, сдавайтесь, – крикнули им откуда-то из придорожных кустов.

– Ты смотри, красноперыми нас величают, паскуды, – зло произнес Серый и, привстав, выстрелил в кусты. В ответ прозвучал залп не менее чем из десяти винтовок. Сергей охнул и повалился прямо на Якима.

– Серый, Серый, куда тебя? – повернул друга на спину Яким и встретился с его затуманенным взором.

Серый попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта выплеснулся ручеек крови. Тело его выгнулось, затем обмякло, и в зрачках застыло небо и кроны берез…

– Суки, – выругался Яким, принимая из холодеющей ладони Сергея револьвер. – Ну, с-суки…

Он отполз от березы и устроился за небольшим можжевеловым кустом. По тому месту, где остался лежать Серега, стреляли уже более чем из дюжины винтовок, а затем показалась цепь солдат. Яким прицелился в переднего и нажал на спусковой крючок. «Наган» плюнул огнем и дымом, и солдат упал. Яким выстрелил еще раз и бросил второй револьвер в кусты.

– Ладно, суки, – прошептал он и отполз от куста. Почти тотчас в место, где лежал Яким, вонзилось несколько пуль.

Сзади хрустнула сухая ветка. Яким быстро обернулся и увидел черный зрачок винтовочного ствола, направленный точнехонько в грудь. Через мгновение в груди хрустнуло, и на него обрушился мрак…

Яким очнулся через четверть часа. В перелеске никого не было. Выстрелов не было слышно тоже.

«Может, Мамай с ребятами ушли?» – подумал он.

Потом он попробовал приподняться, но ничего не вышло. Тогда Яким повернулся на бок и пополз, хватаясь за кусты, ветки и корни деревьев. За ним оставался кровавый след. Извилистый и страшный, как след змеи.

Перелесок кончился, показалось озеро. Мост был метрах в двухстах. Он поднялся на колени и, зажимая рукой рану, поднялся. Сделал шаг, другой, увидел, как на мост въехало восемь подвод. В возницах он узнал нанятых мужиков. Подводы остановились. Яким замахал свободной рукой, надеясь, что его заметят. Но люди стояли к нему спиной и по-деловому сбрасывали с подвод тяжелый груз в озеро.

Яким заорал что есть мочи, но изо рта вырвался лишь один хрип. А потом рот наполнился кровью, и он, сделав еще шаг, рухнул в прибрежные кусты…

* * *

Яким, то бишь заведующий бутырским бакалейным магазином Василий Степанович Филипчук, вдовец, участник гражданской войны, как значилось по документам, лежащим в городском военном комиссариате, и раненый белочехами во время взятия Казани в восемнадцатом году, когда он героически отстаивал город от гидры контрреволюции, крутанул барабан «нагана». Там лежал лишь один патрон. Его он чуть не потратил на женщину тридцать с лишком лет назад, когда очнулся от боли и когда Горбатый мост был уже пуст. Оказалось, его кто-то тащит волоком по берегу озера. Он уже поднял руку, чтобы выстрелить в согнутую спину, но снова потерял сознание.

В следующий раз он очнулся в постели. Он открыл глаза и увидел женщину. Это и была Нюта…

Она выходила его. И он остался у нее жить. Сначала на правах дальнего родственника, за которого она выдавала его соседям, а потом и законного мужа.

При ее помощи он справил себе документы, якобы утерянные во время ранения, которое он получил, героически защищая город от белочехов и каппелевцев. И стал Филипчуком. Два года почти они прожили вместе, покуда не сразила ее страшная болезнь испанка, косившая народ направо и налево. В Бутырках она унесла половину населения, да и сам он едва выжил, заразившись от Нюты.

Похоронил он ее на Архангельском кладбище, которое они проезжали на подводах с Мамаем, Серым, Ленчиком и Гришей три года назад и названия которого он тогда не знал. Потом, вот, довелось.

Два раза в год, на родительскую и Троицу, он ходил на кладбище навестить Анюту. Ведь если бы не она, то лежать бы ему на бережку этого проклятого озера, уставившись невидящим взглядом в повидавшее всякое и оттого безучастное ко всему небо. А через время его обглоданные собаками кости валялись бы невесть где, и не было бы у него настоящего последнего пристанища.

А озеро это… Оно привязало его к себе на всю жизнь…

Яким вытер с «нагана» тряпицей масло и пожил его в ящик стола. То же он проделал с финкой, предварительно попробовав большим пальцем остроту лезвия и едва не порезавшись.

Отныне следовало держать оружие под рукой.

ГЛАВА 8

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

Они проспали до десяти часов.

– Если мы так будем спать каждый день, когда же мы будем искать золото? – спросила Лена.

– Сегодня и начнем, – ответил Игорь. – Вечерком.

Телефон в номере помог им выяснить, что в городе всего одна контора, которая занимается прокатом надувных лодок. Она же занималась и прокатом катеров и автомобилей. Дабы не мотаться по незнакомому городу, да еще по несносной жаре, Игорь вызвал на двенадцать такси.

Дорогой Игорь смотрел в окно. Некоторые кварталы города напоминали ему микрорайоны Москвы, правда, малость запущенные и грязноватые. А так – вполне европейский город…

Салон проката оказался двухэтажным квадратным зданием из стекла и бетона со стоянкой для автомобилей возле входа и самооткрывающимися дверьми на фотоэлементах, как только вы к ним приближались.

Игорь и Лена вошли в здание и очутились, длинном коридоре, по правую и левую стороны которого стояли автомобили разных марок. Через пару мгновений к ним подошел торговый менеджер и навязчиво стал расхваливать марки автомобилей, одну за другой. Игорь, слушая, кивал, поглядывая по сторонам и пытаясь увидеть отдел проката лодок.

– Как видите, у нас огромный выбор автомобилей, – расхваливал свой салон менеджер, сияя, как полуденное солнце. – На любой вкус и, как говорится, на любой кошелек.

– О, да-а, – соглашался с ним Игорь, высматривая, где могут быть выставлены лодки.

– А вам для каких целей нужен автомобиль? – продолжал забрасывать сети приказчик. – Если для какого-нибудь торжества, то я бы посоветовал вам арендовать «Мерседес». «Шестисотый». Так же он сгодится и для представительских целей. Кроме того, я могу вам предложить «Лексус» – очень популярная сегодня марка, и «Бентли». Замечательные по своим техническим характеристикам автомобили. А салон? Сядешь – и не захочется выходить, по себе знаю. Оба автомобиля в превосходном состоянии и оборудованы новейшими аудиосистемами! Аренда почасовая. Если берете автомобиль больше, чем на сутки, начинает действовать прогрессивная система скидок, которая позволит сэкономить вам очень значительные средства…

Приказчик, кажется, сам был в восторге от своих предложений, и, казалось, будь у него деньги и время, он сам бы только и делал, что брал напрокат предлагаемые его салоном автомобили.

– У нас очень эффективная система скидок, скажу я вам, – продолжал он почти взахлеб. – И еще, – менеджер сделался торжественно серьезным и заговорщицки понизил голос почти до шепота, – специально и только для такой пары, как вы: у нас имеется шикарнейший «Ролс-Ройс» с откидным верхом. Фантастика! Кожаные сидения, разгон до ста километров всего за семь секунд! Все просто попадают от зависти, уверяю вас!

– Но нам… – начал было Игорь, но тут же был остановлен бойким приказчиком.

– Понял, – почти вскричал он. – Все понял! Вам ведь нужен… – тут он сам перебил себя, став извиняться: – простите, что не дошло до меня сразу. Вот ведь, какой я неловкий. Ну, конечно же! Вам нужен… Ах, я, тупая башка! И как это я сразу-то не сообразил. А ведь можно, – он покачал головой, – можно было понять по вашему виду, что вы пришли сюда вовсе не за автомобилем для торжества или представительства. Ведь так? Ведь, правда?

Он с надеждой посмотрел на Игоря и перевел взгляд на Лену.

– Да, правда, – ответила она.

– Вот! – Обрадовался он. – Конечно же! Вам вовсе не нужен представительский автомобиль. И не нужен автомобиль для торжественного случая. Вам нужен… – он понимающе посмотрел на Игоря и Елену и выдержал театральную паузу: – прогулочный автомобиль! Как же это я сразу-то не догадался?

Менеджер сокрушенно покачал головой и легонько стукнул себя по лбу.

– А? – он хитро улыбнулся. – Я прав?

– Нет, – ответил Игорь. – Нам нужна просто лодка.

– Что? Как вы сказали? Просто… лодка? – разочарованно протянул менеджер.

– Просто лодка, – повторил Игорь. – Резиновая.

– Резиновая? – переспросил приказчик, и огонек в его глазах померк.

– Ага, – согласно произнес Игорь. – И не просто резиновая – надувная.

– Прокат лодок вон там, – убито произнес менеджер и показал рукой туда, где оканчивался коридор.

Лодок было только три модели, но все были широкие и слишком длинные. К тому же к ним прилагался мотор.

– А поменьше у вас нет? – пытал Игорь уже другого менеджера. – И без мотора.

– Ну… – неопределенно отвечал менеджер и снова предлагал не лодку, а скорее, катер с двадцатисильным мотором.

– Да нам не нужен мотор, как вы не понимаете? – решила вмешаться Лена. – Мы просто хотим покататься на одном из ваших озер.

– На каком, если не секрет? – спросил менеджер.

– На Кабане, – ответила Лена и, поймав недовольный взгляд Игоря, добавила: – На Ближнем Кабане.

– Не советую, – сказал в ответ на это менеджер.

– Почему? – спросила Лена.

– Грязное, – коротко ответил тот.

– Что, до того грязное, что покататься нельзя? – снова кинула на Игоря взгляд Лена.

– Ну, покататься, наверное, можно. Но, – менеджер пожал плечами, – рыбы нет, вода мутная и, извините, воняет.

– М-да-а, – протянула Лена. – Может, отложим нашу прогулку? На какое-то время?

Последний вопрос предназначался, конечно, Игорю. Он нахмурил брови и отрицательно покачал головой.

– Нет. Пожалуй, мы не будем менять свои планы. Итак, – он с надеждой посмотрел на менеджера. – Что вы нам можете предложить… попроще?

– Попроще? – задумчиво переспросил менеджер. – Ну вот, – он провел Игоря и Елену в конец отдела, где возле кучки спущенных резиновых лодок стоял небольшой стенд с фотографиями двух надувных лодок в собранном виде. – Ямаран бэ триста.

Он указал на цветное фото лодки, наверху которого стояло наименование лодки: Yamaran B300.

– Длина три метра, ширина метр сорок пять. Грузоподъемность четыреста килограммов. Рассчитана на двух или четырех человек и довольно объемный груз. Днище жесткое, имеется надувной кильсон. Мощность мотора десять лошадей. Полная масса лодки – сорок пять килограммов. Что еще? – он немного подумал. – Ах, да. Прокат такой лодки стоит пятьсот рублей в сутки. После трех суток проката начинает работать прогрессивная система скидок: пятнадцать процентов, если берете лодку более чем на трое суток, двадцать пять процентов, если берете лодку более чем на семь суток, и тридцать процентов, если берете лодку более, чем на двенадцать суток…

– Так надолго нам не надо, – сказала Лена.

– А на сколько вы хотите? – заинтересованно спросил менеджер.

– Ну-у, дня на три-четыре, – ответил Игорь.

– Хорошо, на четыре дня.

Менеджер взял калькулятор и после манипуляций с ним произнес:

– С вас тридцать три тысячи семьсот рублей.

– Сколько? – едва не задохнулась Елена.

– Тридцать три тысячи семьсот рублей, – повторил менеджер и пояснил: – Тысяча семьсот – это стоимость аренды с пятнадцатипроцентной скидкой, а тридцать две тысячи – это залоговая стоимость лодки.

– С мотором? – спросил Игорь.

– Да. Стоимость мотора входит в залоговую стоимость лодки.

– Нам не нужен мотор, – сказал Игорь. – Нам достаточно двух весел.

– Но такова комплектация этой лодки, – развел руками менеджер.

– А… – начала было Елена, но ее перебил Игорь:

– А вот эта лодка нас бы устроила.

Он обернулся к менеджеру и постучал ногтем указательного пальца по фотографии, на которой была запечатлена небольшая зеленая лодка с черным дном, двумя сиденьями, двумя веслами по бортам и с приподнятым носом.

– Это лодка моделей «Иволга». Но она без мотора, – пояснил менеджер.

– Нам и нужно без мотора, – сказал Игорь, несколько странно посмотрев на менеджера. Вот ведь, столько раз повторял, что им нужна резиновая надувная лодка без мотора, а тот только сейчас это понял. Не врубался или просто валял дурака?

– Хорошо, – промямлил менеджер. – Одобряю ваш выбор. Для прогулки – идеальный вариант.

– Именно для прогулки, – подтвердил Игорь.

– Понял. Значит: лодка «Иволга». Модель – один эн ноль два. Это значит двухместная. Длина ровно два метра… Нет, – он посмотрел на мелкие строчки под фотографией: – длина два метра двадцать сантиметров. Ширина один метр пять сантиметров. Три герметических отсека…

– Что это значит? – перебила его Елена.

– Это значит, что если в лодке случится вдруг прокол или дырка, то поврежденным окажется только один отсек, и мы не потонем, – ответил Игорь вместо менеджера. – Так?

– Так, – подтвердил тот. – Если будет поврежден один отсек или даже два, вы все равно сможете благополучно добраться до берега. Что еще… Два сиденья: одно деревянное, одно надувное. Дно обычное, плоское, не надувное. Грузоподъемность лодки сто восемьдесят килограммов. Вес шестнадцать килограммов. Прокат стоит триста рублей в сутки с известной уже вам системой скидок. Комплектация к лодке: сидения, два алюминиевых разборных весла, леер, ножной насос.

– А залоговая стоимость лодки? – напомнил менеджеру Игорь.

– Четыре тысячи восемьсот ру… Нет, пять тысяч двести рублей, – объявил тот, глядя немного в сторону.

– Что ж, сравнительно недорого, – констатировал Игорь.

– Будете брать или вам с доставкой? – спросил менеджер.

– Будем брать, – ответил Игорь. – Без доставки. Нас там машина ждет.

– Хорошо, – сказал менеджер и принялся выписывать бумаги.

– А якорь? – спросил Игорь.

– Что, якорь?

– Нам еще нужен якорь.

– Зачем вам якорь? – удивился менеджер.

– На-адо, – ответил Игорь, явно не собираясь давать больше никаких пояснений.

– Якорь не входит в обязательную комплектацию к лодке.

– А нам надо, – продолжал упорствовать Игорь.

– Якоря нет.

– А напрокат?

– Напрокат есть.

– Тоже на четыре дня, – сказал Игорь. – Выпишите, пожалуйста.

– Якорь типа «кошка» вас устроит?

– Устроит.

– Сорок рублей в сутки. Плюс полторы тысячи залог.

– Хорошо, давайте, – согласился Игорь.

* * *

Без четверти шесть Игорь и Лена были полностью собраны, в шесть вечера за ними пришла вызванная машина и привезла их на озеро. Выбрав самое глухое место, где берег сплошь порос зарослями кустов и камыша, они накачали лодку, надели гидрокостюмы и поплыли. Маленькая легкая лодка была похожа на жука-плавуна, делающего резкие рывки, а потом плавно и долго скользящего по воде.

Игорь определился, где стоял Горбатый мост, и когда до места, над которым он был некогда перекинут, осталось совсем немного, достал из чехла свой Excalibur.

Соединив штанги прибора и сняв чехол с катушки, он настроил триггер и включил детектор. Экран дисплея загорелся желтоватым светом. Программа «золото» уже была выбрана, и Игорь нажал на ENTER.

На балансировку прибора он затратил не более двух минут. Затем надел наушники. Лена уже подгребала к выбранному ими месту, и Игорь, поднявшись, направил рамку детектора на воду. Тотчас в наушниках раздалось медленное и не громкое:

Бип… Бип… Бип…

Он отрегулировал звук так, что если прибор вдруг обнаружит золото, то сигнал в наушниках не разнесет ему барабанные перепонки вдребезги, но и не прозвучит мышиным писком. Потом направил прибор катушкой вниз и стал водить ею над водой, слева направо, как косарь на сенокосе, только медленней, по ходу дела регулируя дискриминацию и чувствительность. Теперь прибор не отзовется, даже если обнаружит на дне озера склад радиаторных батарей или даже танк. Зато мгновенно отреагирует на благородный металл под названием «золото». И, главное, только на него…

Когда он завел прибор влево, звук стал яснее: бип… бип…

При движении вправо звук становился глуше и звучал медленнее: бип… бип… бип…

– Забирай левее, – почти приказал он Елене, и та стала забирать влево, не очень умело работая веслами.

Звук в наушниках стал четче и громче: бип… бип… бип… бип…

Когда они оказались примерно на том месте, куда, по рассказам деда, они свалили ящики с золотом в воду, наушники выдали Игорю переливчатую, очень четкую и с все более нарастающим звуком и темпом трель: бип… бип… бип-бип-бип-бип…

– Стой, не греби, – возбужденно проговорил Игорь и посмотрел на дисплей. На его шкале, справа от нуля, что указывало на наличие «хорошего» или «положительного» объекта, появилось четко высвеченное кольцо. Это был знак золота.

ГЛАВА 9

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Проникнуть на завод через проходную нечего было и думать. Поэтому Степан, обойдя каменный забор по фасаду и свернув за угол, пошел – уже деревянным забором – в сторону, где находились мастерские. Он был в рабочей робе, два боковых кармана которой оттопыривались от двух поллитровок.

По верху забора, изгибаясь, бежала колючая проволока, по которой якобы был пущен ток. Но в действительности это был всего лишь понт для шибко доверчивых пацанов, чтобы не лазили на завод через забор. Проволока была ржавой, местами порванной, совсем неопасной и местным населением воспринималась как безобидная декорация. Да и не было особой нужды лазить через забор, потому что там, где он был деревянный, было множество лазеек и просто досок, держащихся на одном гвозде.

Отодвинув одну вот такую доску, Степан просунул в образовавшийся проем голову, затем, убедившись, что поблизости нет никого из охраны, протиснулся сам.

От забора в сторону мастерских, находящихся метрах в пятидесяти, вела узкая натоптанная тропинка, свидетельствовавшая о том, что дырка в заборе пользовалась популярностью: через нее то и дело сновали посыльные за вином и водкой, сваливали с рабочих мест сачки и лентяи, ходили обедать домой работяги, жившие поблизости.

Зайдя с тылу к зданию мастерских, где ковались и сваривались ограды для кладбищ, якоря, заборы, коленчатые валы, тяги и прочие габаритные изделия из стали и чугуна, Степан обошел его и походкою рабочего, только что оправившегося от нужды, вошел в раскрытую настежь калитку. Окунувшись в обычный шум, которого работающие здесь, похоже, не замечали, но который сильно давил на его барабанные перепонки, Степан пошел к закуту, в котором стоял пневматический молот, а в углу в большой печи полыхал огонь.

Это была кузня Фомы Кускова, портрет которого уже не первый год висел на доске почета, что стояла на центральной заводской аллее недалеко от памятника погибшим в годы войны рабочим и служащим завода. Кусок, как его все звали в детстве, в брезентовом переднике на голом торсе, держал в больших клещах раскаленный прут и, поворачивая его то так, то этак, плющил конец прута ударами пневматического молота.

– Здорово, – крикнул ему Степан и выразительно похлопал себя по оттопыренным карманам. – Дело имеется!

Кусок кивнул, что одновременно значило и приветствие и просьбу подождать, покуда он закончит дело.

Степан присел на замасленное автомобильное сиденье, что стояло в закуте вместо стула, и стал наблюдать за работой Куска. Тот работал, как заведенный. Повернет прут одной стороной, нажмет на педаль машины – молот с шипением опускается и ударяет по пруту, еще повернее прут, снова нажмет на педаль – бах! – и от прута в разные стороны летят искры и окалина. Вскоре конец прута приобрел форму крюка, сплющенного на конце. Кусок одобрительно кивнул сам себе, бросил прут в бочку с водой и положил клещи на верстак. После чего подошел к Степану, снял очки, похожие на мотоциклетные, и с наслаждением закурил.

– Что у тебя?

Они знали друг друга много лет. Вместе росли, вместе учились в ремесленном училище, а потом работали на заводе, вместе уходили на фронт. Только Степан пришел домой в сорок втором после тяжелого ранения и получил инвалидность, а Кусок дотопал до самого Берлина без единой царапины и вернулся на завод.

– Вот, – сказал Степан и вытащил из карманов две поллитры.

Фома Кусков быстро спрятал бутылки в тумбочку под верстаком и выпустил изо рта дым:

– Чего надо-то?

– Слышал, что в Кабане футболист утонул? – спросил Степан.

Кусок утвердительно кивнул.

– Слышал. И что?

– Не нашли. Искать надо, – сказал Степан.

– Сам, небось, всплывет, – ответил Кусок.

– Так это когда еще будет. Искать велено.

Фома понимающе кивнул.

– Так что, стало быть, – Степан поднял на приятеля глаза, – пару «кошек» надо. А то сетями уже пробовали – никак. Илу слишком много.

– Хорошо, – сказал Кусок.

– К вечеру сделаешь?

– Да, – сказал Кусок.

– Только закали.

– Зачем?

– Чтобы крюки не разогнулись.

– Ладно.

– Так я зайду?

– Не надо, сам вынесу. Будешь? – Кивнул Кусок в сторону тумбочки, куда он только что спрятал бутылки.

– Нет, пойду, – ответил Степан. – Значит, договорились?

Выпить, конечно, хотелось, но сначала дело, а уж потом водка. Такое было у него правило.

* * *

Когда Степан вернулся, на озере было полно народу. На берегу стояло несколько «Побед» и «Эмок» и толклось, переговариваясь и попыхивая папиросами, большое начальство в галстуках и шляпах.

– Что это за столпотворение? – спросил Степан хромого сторожа.

– Итэ, он оказалсэ сыном какуго-то балшого щалавика. – ответил старик и покачал головой.

– Кто? – не понял сразу Степан.

– Та утопыленник, – сказал старик и покачал головой. – Теперь не будет ат них пакою, пока не найдуты.

Вскоре привезли из речпорта водолазное снаряжение и компрессор. Утопленник оказался сынком секретаря республиканского комитета коммунистической партии Грузии, тот позвонил первому секретарю Татарского обкома партии, вот и закрутилось.

Участковый Коноваленко гонял с берега народ, но его никто не слушал.

Тем временем на водолаза надели снаряжение и уже прикручивали болты на шлеме и манишке из органического стекла.

– Что тут за сыр-бор?

Степан вздрогнул и обернулся. Позади него стоял завмаг Филипчук и смотрел на водолаза.

– Так, утопленника ищут, – ответил Степан. – Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Они пожали друг другу руки.

– Разве его не нашли?

Вопрос прозвучал до того фальшиво, что Степан удивленно поднял брови.

– Нет. А вы разве не знали?

– Да откуда? Все работа, работа…

Заработал компрессор, и водолаз ступил в воду. Шел он довольно долго, пока его железная макушка не скрылась под водой.

– Найдет он его, как вы думаете? – спросил Филипчук с какой-то непонятной тревогой.

– Думаю, нет, – ответил Степан. – Он уже поднял столько мути. Что он в ней разглядит?

– А как надо искать, чтобы найти? – спросил Филипчук.

– Поставить несколько лодок в ряд, и «кошками». По самому дну, – ответил Степан.

Водолаза не было видно минут сорок. Потом показался шлем, манжета, часть скафандра, залепленная темнозеленой слизью. Когда он вышел на берег и с него сняли шлем, он только отрицательно мотнул головой.

– Не нашел, – произнес за спиной Степана Филипчук и как-то облегченно вздохнул.

Степан снова удивленно вскинул брови и оглянулся. Но увидел только удаляющуюся спину.

* * *

Кусок заявился в шестом часу.

– Вот, забирай, – сказал он и протянул Степану мешок с «кошками». – Мешок только верни.

Степан опрокинул мешок. Две «кошки» с петлями на концах вывалились на пол. Степан присел и потрогал у одной жало. Острое!

– Ну как, принимаешь работу?

– Принимаю, – поднялся с корточек Степан, возвращая мешок Куску. – Зайдешь? Может, по чуть-чуть?

– Нет, домой пойду, – отказался Фома. – Устал сегодня что-то.

– Ладно. Спасибо тебе.

– Не за что.

Кусок ушел, а Степан принялся ладить к «кошкам» веревки. Самые прочные, что у него были.

Ночь опять выдалась светлой. Клава пошипела немного: мол, тебе что, дня мало или больше всех надо? Потом угомонилась, легла спать и засопела. А Степан пошел на озеро, тихонько, чтобы не потревожить сон хромого старика-сторожа, спустил на воду лодку и поплыл к мосту. Чуть поодаль от того места, где он увидел ящик, выбросил обе «кошки», дождался, покуда они опустятся на дно через толщу ила, и медленно погреб к берегу. «Кошки» волоклись по дну, время от времени цепляясь за что-то, но когда Степан начинал подтягивать их, срывались. Так продолжалось часа полтора, пока одна из «кошек» не зацепилась за что-то действительно тяжелое. Степан с большим усилием подтащил «кошку» к лодке, но вот поднять ее на поверхность не смог. Тогда он решил волочить «кошку» и то, за что она зацепилась, к берегу по дну. Он отплывал метра на два-три, потом подтягивал к лодке «кошку», снова отплывал… Когда днище лодки коснулось озерного дна, он вышел из нее и стал вытягивать кошку на берег. Было тяжело, но веревки в руках скапливалось все больше и больше. Наконец, из воды показался ком слизи и… угол деревянного ящика.

Есть!

У Степана будто прибавилось сил, и он быстро потащил ящик из воды. Вытащив, попробовал было поднять, да не тут-то было. Ящик весил пуда четыре, не меньше. Тогда он волоком вытащил ящик на берег и присел на траву, отдуваясь.

– Бог в помощь, – услышал он вдруг знакомый голос за спиной и вздрогнул от неожиданности. Потом обернулся. На него глядели холодные глаза завмага Филипчука. – Помочь?

– Да нет, – не нашелся более ничего ответить Степан. – Спасибо.

– Ну, как знаете, – сказал Филипчук и, неожиданно прижав голову Степана к себе, резко и глубоко полоснул по его шее финским ножом. Степан, захрипев, вырвался и, разбрызгивая кровь, сделал несколько шагов по берегу. Затем, зажав горло рукой, повалился в прибрежную траву, выпучив глаза и суча ногами. Через несколько минут он затих. Филипчук, оглядевшись, оттолкнул от берега лодку, потом схватил тело Степана за ноги и оттащил к воде. Затем, столкнув ногами в озеро то, что еще четверть часа было Степаном, Филипчук не без труда поднял ящик и взвалил его на спину. Была глубокая ночь, и его никто не видел.

Кряхтя под тяжестью ноши, он обошел заросли репейника на задах, куда он и соседи сливали помои. Толкнул калитку и вошел в свой двор. Глаз на затылке у него не было, а вот если бы были, то он увидел бы, что из репейника его провожает мутноватый взгляд Жорки Охлябина, самого завалящего человека во всех Бутырках. Как и когда занесло его в репейник, Жорка не помнил. Он вообще мало чего помнил. Последнее, что сохранилось в его памяти – бутыль самогона, что выставила ему баба Настя после того, как он окучил ее картошку.

Охлябин только что проснулся, волосы были в репьях, но в глазах не двоилось, и видели они довольно ясно: самогон у бабы Насти был наичистейший, как слеза, и похмелья с него было меньше, чем от казенной водки.

Когда завмаг скрылся из виду, Жорка почесал у себя в затылке, выбрался из репейника и нетвердой походкой потопал в направлении, известном только ему одному. То есть туда, где, несмотря на столь поздний час, можно было опохмелиться.

ГЛАВА 10

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

– Есть! – прошептал Игорь, не сводя глаз с дисплея, на котором ясно и четко светилось кольцо – знак того, что под толщей ила и воды, на которую указывала рамка-катушка, лежит не что иное, как золото.

Ленка во все глаза смотрела на него: такой, захваченный и возбужденный делом, он ей нравился больше всего.

– Что «есть»? – спросила она тихо.

– Золото, – коротко ответил Игорь, не отводя глаз от дисплея.

– Значит, нашли? – сказала она, и в ее голосе послышались – вот уж чего совершенно нельзя было ожидать – нотки разочарования. – Так быстро?

– Да, – снова коротко ответил Игорь. – Лен, пару взмахов весел сделай, пожалуйста, – сказал он, следя за дисплеем. Кольцо на нем немного размылось. – Теперь чуть назад, – попросил он. – А теперь левее. Еще левее… Стоп!

Такой четкой картинки еще не было. И звук в наушниках не звучал еще так ровно и мощно.

– Бросай якорь.

– Как? – спросила Елена.

– Да никак. Просто бросай.

Лена сбросила прикрепленный тросом к лееру якорь-кошку и стала смотреть на Игоря, дожидаясь новых указаний.

Поступили они не сразу.

Сначала Игорь проделал несколько манипуляций с прибором, на первый взгляд малопонятных. Но Лена немного представляла, что он делает. Это называлось сканированием. То есть, когда под водой или под землей обнаруживается что-нибудь, представляющее интерес для розыскников, то это интересное надо как-то определить и привязать к системе координат, чтобы потом найти быстро и без проблем. Excalibur Игоря позволял запомнить место с кладом и потом без труда его отыскать.

А Игорь, тем временем, наведя рамку детектора на какую-то одну ему видимую точку в воде, отжал триггер и, удерживая его, нарисовал ею на воде воображаемый крест, тем самым заключая данные об этом месте в компьютерную память прибора. Затем он начал медленно водить рамкой над местом, под которым лежало золото. Оно, как оказалось, имело обширную площадь.

– Ни фига себе, сколько! – прошептал себе под нос Игорь.

– Что ты сказал? – спросила Лена, но он ничего не ответил. Поглощенный поиском, просто не слышал ее вопроса.

После новых манипуляций с рамкой, он начертил ею еще один воображаемый крест.

– А сейчас что ты сделал? – спросила Лена.

– Нашел предполагаемый центр объекта, – ответил Игорь. – Сейчас я определю глубину залегания клада.

– Кла-ад, – протянула Лена задумчиво. – Здорово звучит! Как-то веско, основательно, серьезно…

Игорь отпустил триггер и вернул его в среднее положение. На дисплее включился дальномер, и появились расположенные друг над другом две светящиеся полоски. Верхняя указывала на текущее расстояние до объекта, а нижняя обозначала минимальную до него глубину.

– Сколько до него? – нетерпеливо спросила Лена.

– Тридцать четыре фута и семь дюймов, – отрапортовал Игорь, оторвавшись, наконец, от дисплея и взглянув на Елену.

– Та-ак, – протянула она. – Фут это у нас тридцать сантиметров. А дюйм равен двум целым и пятидесяти четырем сотым сантиметра. Это значит, нырять нам придется на глубину… – она задумалась, – девять… нет, десять метров и… тридцать… Нет, на девять метров и…

– На десять с половиной метров – подсказал ей Игорь, считающий в уме быстрее нее.

– Ерунда, – констатировала Елена. – Это не глубина, а так… детские шалости.

– Не думаю, – задумчиво произнес Игорь. – Там, внизу, – он посмотрел на воду и нахмурил брови, – подушка из ила метра в четыре и еще бьют ледяные родники.

– Плавали, знаем, – отозвалась на это Елена. – Так нам значит что: надо только добраться до золота и поднять его?

– Да, – сказал Игорь.

– Так просто? – снова с нотками разочарования спросила Лена.

– Да, так просто, – ответил Игорь. – Скоро мы с тобой станем сказочно богаты.

– И сможем купить все, что захотим?

– Точно!

– А давай, построим дом!

– Давай.

– Большой. Нет, просто, огромный.

– Зачем огромный? – спросил Игорь.

– Чтобы всем хватило места, – ответила Елена.

– Кому это – всем?

– Тебе, мне и нашим детям, – тихо сказала Лена.

– Детям?

– Ага. Их у нас будет семеро. Не возражаешь?

Она пытливо посмотрела ему в глаза. Он не отвел взгляда и улыбнулся. Семеро детей – это не так уж плохо. Скорее, хорошо. Даже очень.

– Не возражаю, – ответил он и перевел взор на светящиеся полоски дисплея. По длине они абсолютно совпадали, а это значило, что их лодка находится прямо над сердцем клада. Оставалось только добраться до него и поднять в лодку.

* * *

Когда он вынырнул в первый раз и снял маску, его глаза слезились.

– Дай, пожалуйста, фонарь, не видно ни черта, – сказал он, уцепившись за леер и шумно дыша.

Лена подала ему подводный фонарь. Кивнув, он надел маску, сделал глубокий вдох и скрылся под водой. На этот раз его не было около получаса. Лена сидела, задумавшись и следя за пузырьками, которые время от времени появлялись на поверхности воды. Однако если бы нашелся кто-то и спросил, о чем она думает, она бы ответила не вдруг, если бы вообще ответила.

Конечно, она думала об их «экспедиции», как она для себя называла то, ради чего они приехали в этот город и чем они сейчас занимались.

Возможно, она думала об Игоре, все больше склоняясь к мнению, что это именно тот человек, с которым она согласилась бы вместе пройти назначенный ей жизненный путь.

Наверное, она пыталась представить, что он видит там, внизу, на глубине десяти с половиной метров.

Мысли эти путались, скатывались в клубок, цеплялись друг за друга, поэтому она и не ответила бы сразу, о чем она конкретно думает. Впрочем, никто ее об этом и не спрашивал.

Когда Игорь вынырнул в очередной раз и снял маску, ее поразили его глаза. В них смешались испуг, радость, удивление, тревога, смятение.

– Ну, что там?

Игорь как-то странно посмотрел на нее, забрался в лодку и стал снимать гидрокостюм. В некоторых местах, к примеру, на коленях, он был покрыт слизью, похожей на нефтяные пятна. Когда он разоблачился, Лена спросила его:

– Ты что, ползал там по дну на коленях?

– Ползал, – просто ответил Игорь.

– Ну, и что ты видел? Не молчи, пожалуйста.

– Золото там несомненно есть, – твердо ответил он. – Иначе они бы не копали.

– Что? – спросила она. – Кто это – они?

Игорь ответил не сразу:

– Ты не поверишь, но там везде ямы. Они – это те, кто копает и ищет наше золото. Если уже не нашли. Вот, держи…

Он вложил в ее ладонь какой-то круглый и довольно тяжелый предмет.

– Что это? – спросила она, пристально глядя на него.

– А ты посмотри сама…

Лена перевела взгляд на круглый предмет. На его лицевой части был изображен в профиль симпатичный мужчина в усах, бороде и с аккуратным пробором на прилизанных волосах. Поверх его головы была выгравирована неразборчивая надпись, из которой на одной стороне кружочка Лена смогла прочитать только ее часть: …ЕРАТОРЪ.

На другой стороне ей удалось прочитать почти всю надпись: И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОС…

На тыльной стороне был изображен двуглавый хвостатый орел с царскими коронами на головах, держащий в лапах-пальцах скипетр и державу. Под ним вполне четко было выгравировано полукругом: 15 РУБЛЕЙ 1897 Г.

– Знаешь, что это? – спросил Игорь.

– Царская монета, – не очень твердо ответила Лена. – Достоинством в пятнадцать рублей.

– Это не просто монета, – взял у нее денежку Игорь. – Это николаевский империал. Российская золотая монета высочайшей пробы.

Он подбросил монету в руке:

– Почти тринадцать грамм чистого золота. Нашел в отвале у одной из ям.

– Это… очень ценная вещь? – несмело спросила Елена.

– С какой стороны взглянуть, – ответил Игорь. – Это раритет, таких монет не так уж и много в мире.

– И сколько она может стоить?

– Штуку евро уж точно стоит, – ответил Игорь.

– Значит, за один… нет, два нырка мы заработали тысячу евро? – восхищенно спросила Лена.

– Получается, что так.

– Так давай нырять еще. Я сейчас оденусь и тоже…

– Там больше ничего нет, – спокойно сказал Игорь.

– Как это – нет? – удивилась Лена. – А остальное золото?

– Я имел в виду: на поверхности ничего нет. Надо копать…

– Ил?

– Ил раскопали без нас, – ответил Игорь. – Глину. Золото тяжелое, лежит давно, так что… Нам нужна лопата.

– Так, купим!

– Конечно, купим. Плюс небольшой ломик типа «фомка». И завтра начнем копать.

– А все же, кто это копал до нас? – наклонила голову Лена.

– Не знаю. Но отвал возле ям совсем свежий.

– Может, они уже забрали все золото? – с испугом спросила Лена.

– Нет, – ответил Игорь. – Иначе металлоискатель бы молчал. Не-ет, – задумчиво протянул он. – Золото еще лежит там и дожидается своего часа.

– Нас дожидается? – спросила Елена.

– Может нас, а может – не нас, – опять задумчиво произнес Игорь и налег на весла.

ГЛАВА 11

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Человек в шелковом халате с кистями, преклонных лет, но на вид еще вполне крепкий, читал свежую газету. Пытливые глаза прятались под роговыми тяжелыми очками, аккуратно постриженная бородка и ровные усики придавали его облику академический вид. Его можно было принять за профессора или даже члена-корреспондента Академии наук. На журнальном столике возле дивана, на каковом он удобно расположился, стояла розетка с печеньем и чашечка дымящегося кофе. Но не того кофе, который продавался в московских гастрономах в картонных банках и пах чем угодно, в том числе и вяленой рыбой, а настоящего, в обжаренных зернах, который был только что смолот и сварен в турке на медленном огне. Где добывала этот кофе супруга пожилого человека в шелковом халате, оставалось только гадать. Впрочем, Москва не Воронеж и не Тверь, и здесь за деньги и при наличии нужных знакомств можно было раздобыть многое. Деньги у пожилого человека с утренней газетой в руках, похоже, водились, а нужными связями ведала его супруга, женщина тоже в возрасте, но красоты совсем не увядшей. Впрочем, слово «женщина» ей подходило мало. Определенно, ей более подошло бы выражение «дама», к сожалению, вышедшее ныне из обихода и крепко подзабытое. Словом, пожилая пара была весьма красива, и в каждом из супругов чувствовалась порода, что говорило о непролетарском их происхождении. Поэтому не было ничего удивительного в том, что в этой квартире на Большой Дмитровке кофе источал необыкновенный по текущим временам запах.

Человек с профессорской бородкой откусил печенье и сделал крохотный глоточек кофе. Затем перевернул страницу и в спортивной колонке увидел заметку, обведенную траурной рамочкой. Он уже собирался отложить газету, потому как информация о покойниках, равно как и передовицы, посвященные отцу народов и успехам социализма, мало его интересовала, но глаза выхватили из рамочки одно-единственное слово – Казань. Пришлось прочитать всю заметку, после чего человек в шелковом халате выпил кофе залпом, даже не почувствовав, что он был очень горячим. Какое-то время он сидел, раздумывая о чем-то, потом поднялся и с газетой в руке прошел в спальню.

– Проснулась? – спросил он, встретившись с изумрудными глазами супруги. Когда-то, в прошлой жизни, эти глаза так поразили его, что он поклялся себе в том, что они станут принадлежать ему. Вместе с их обладательницей. Клятву он сдержал и ни разу не пожалел о том, что связал свою жизнь с дамой, обладающей такими глазами, телом и душой.

– Да, – ответила она. И мечтательно добавила: – Так замечательно пахнет кофе.

Она потянулась и с хитринкой посмотрела на него:

– Знаешь, я слышала, что встречается на свете порода мужей, которые подают своим женам, любимым, конечно, кофе в постель. Ты, случаем, не из этой породы? А, Савелий Николаевич?

– Из этой, – усмехнулся одними глазами Родионов. – Сейчас принесу. А ты пока вот прочитай.

Он отчеркнул ногтем статью в рамке и, передав ей газету, ушел на кухню.

Елизавета Петровна взяла газету и, приблизив ее к глазам, прочла:

Трагически погиб в прошлую среду в г. Казани центральный форвард тбилисской команды «Динамо» Вахтанг Георгиевич Геворгадзе. По сообщению нашего корреспондента, после матча с армянской командой, где решающий мяч, выведший «Динамо» Тбилиси в полуфинал, был забит Геворгадзе. Вахтанг Георгиевич, или, как его любовно звали члены команды и болельщики, Ваха, отправился на ближайшее к городу озеро отдохнуть от напряженной игры. Взяв лодку, он решил покататься на ней по озеру, зовущемуся Дальним Кабаном. Вечер был очень жарким, и футболист решил искупаться. Он прыгнул в воду, и больше его уже никто не видел. Очевидно, холодные ключи, которыми изобилует озеро, вызвали у знаменитого футболиста паралич мышц, и он не смог вынырнуть. Несмотря на активные поисковые работы тело Вахтанга Геворгадзе пока не найдено. Поиск продолжается. Редакция газеты присоединяется к родственникам и близким покойного и вместе с ними скорбит о неожиданной и невосполнимой утрате талантливого футболиста. Память о Вахтанге Геворгадзе, замечательном спортсмене и человеке, навечно останется в наших сердцах.

Когда он принес кофе, Елизавета Петровна уже прочла заметку и пытливо посмотрела на него:

– Ну, и что из этого следует?

– Футболист утонул на Дальнем Кабане.

Елизавета Петровна промолчала.

– И тела не нашли, – произнес Савелий Николаевич.

– Ну и что? – спросила Елизавета, хотя уже понимала, куда клонит муж.

– Значит, будут продолжать искать, – ответил он. – И могут найти…

– Не только тело утопленника, так?

Она присела на постели и некоторое время молчала.

– Тридцать лет прошло, – наконец, сказала она. – Тебе что, не дает покоя этот клад?

– Мне просто интересно, – улыбнулся Савелий Николаевич и сделался похожим на доброго дедушку. – А вдруг они все же найдут наше золото?

– Ну и что? – спросила Елизавета Петровна. – Ты заявишь во всеуслышание, что это золото, похищенное тобою из банка в восемнадцатом году, принадлежит именно тебе?

– Нет, – ответил Родионов.

– Ты попытаешься отобрать его у них?

– Нет.

– Тогда что?!

– Просто любопытно посмотреть.

– Это глупо! – резко сказала она.

– Может быть, – ответил он, нисколько не испугавшись взгляда супруги. Напротив, его улыбка стала шире.

– Чтобы ты сейчас ни сказал, я – против, – произнесла она, поджав губы.

– Ты меня отпустишь? – услышала она то, что боялась услышать. И промолчала.

– Так отпустишь? – Родионов подошел и присел на краешек постели. – Я только взгляну одним глазком, и назад.

– Ты слышал, что я сказала, – безапелляционно ответила Елизавета Петровна. – К тому же, тебя могут там узнать.

– Кто? – усмехнулся Родионов.

– Кто-нибудь…

– А почему ты не пьешь кофе?

Елизавета фыркнула. Сейчас она была похожа на капризную гимназистку, ищущую предлог, чтобы расплакаться или рассмеяться. И что это будет, зависело от собеседника, который был рядом.

– Ну, если не хочешь, давай выпью я.

Савелий Николаевич потянулся за чашкой, стоящей на небольшом овальном подносе у нее на коленях, но она перехватила его руку:

– Не трогай! – заявила она, и в глазах ее запрыгали смешинки. – Это мой кофе! И вообще… мы поедем вместе.

– Нет, – твердо произнес Родионов.

– Да, – прищурила глаза Елизавета.

– Нет, – отрезал Савелий Николаевич.

– Да, – продолжала упорствовать она.

– Сдаюсь… да! – воскликнул он и смачно чмокнул супругу в щеку, мгновенно превратившись из члена-корреспондента Академии наук на отдыхе в молодого нахального юношу, который, едва познакомившись, предложил юной институтке, жующей – нимало не стесняясь многочисленных прохожих – французскую булку возле Старого Гостиного двора, пройтись с ним в ресторацию. И – неслыханное дело! – она согласилась…

Боже, как давно это было! Будто бы и не с ними.

Рейс Москва – Горький – Казань был в два часа дня. Можно было не торопиться, так как в рабочие дни никакой напряженки с авиабилетами не было. Это в выходные все куда-то ехали, плыли, летели, а в будние дни люди обыкновенно работали. Такое стояло время…

Билеты на самолет они купили прямо в аэропорту, и в Горьком Савелий Николаевич с супругой были уже в половине четвертого. Сорока минут стоянки в городе вполне хватило, чтобы перекусить бутербродами с заплаканным сыром и выпить слегка подслащенного чая с лимоном.

И вот уже Казань.

Гостиницы «Волга» на прежнем месте уже не было. Как не было отеля «Франция» и вообще каких бы то ни было отелей. Была гостиница «Казань» на улице большевика Николая Баумана, поволжского немца, родившегося и учившегося в Казани и убитого ударом обрезка трубы по темечку на Немецкой улице в Москве. И были еще так называемые «Дома»: Колхозника, Учителя, Культпросветработника, то есть нумера без удобств, зато с клопами и тараканами.

Поскольку Дома медвежатников или Бывших российских дворян в Казани не имелось, Родионовы предпочли гостиницу «Казань». Они выбрали двухкомнатный номер с туалетом и ванной, считавшийся люксом, оставили вещи и отправились в город…

* * *

В этом городе с тюркским названием Казань, правда, смягченным в написании и произношении еще русскими летописями мягким знаком на конце, Савелию Родионову с супругой приходилось бывать не единожды.

В первый раз он приехал в сей губернский город в декабре девятьсот шестого года в облике мещанина Костромской губернии Леонтия Николаева, потому как под собственным именем пребывать как в больших городах, так и в малых было небезопасно и значило с ходу повесить за собой хвост. Ибо знали Савелия Николаевича Родионова везде и повсюду как уважаемого уркача, маза и выдающегося медвежатника Российской империи, то бишь наиопытнейшего и наиудачливейшего вскрывателя несгораемых шкафов, бронированных касс и хитроумных сейфов. Топтун следовал бы за ним по пятам, куда бы ни направлялся Савелий Николаевич, даже если бы он шел посетить по известным нуждам общественный сортир. Поэтому и приехал Родионов в славный град Казань, столицу некогда отколовшегося от Золотой Орды ханства-государства, с пашпортом безобидного мещанина-костромичанина, выправленным не кем иным, как благоверной супругой Елизаветой Петровной.

Через несколько дней приехала в Казань и сама Лизавета, и они даже справили в этом городе Рождество, по-семейному, с елкой, подарками и пожеланиями успехов и здоровья.

Приезд в Казань Родионова был мерой вынужденной, потому как нужно было переждать неблагоприятные времена, наступившие в обеих столицах России. Эсеровский террор относительно значимых лиц империи заставил полицию активизироваться, и она хватала и сажала в кутузки всех неблагонадежных лиц. Вместе с политическими частенько хватали и уголовных, невзирая на то, что те имели совсем иную специализацию и сторонились политических дел, как черт ладана. Выслушивая ропот уркачей, сатрапы лишь пожимали плечами: потом, дескать, разберемся. Это «потом» могло растянуться на недели и даже месяцы, а коротать время на нарах было не в привычках Савелия Николаевича. Тем более, поваляться на них ему все-таки пришлось, когда его, под сурдинку, замели в Московскую центральную тюрьму после неудавшегося покушения на московского градоначальника генерала Рейнбота первого ноября девятьсот шестого. Три недели Родионов провел в Московском централе, покуда не был выпущен под залог, устроенный ему Лизаветой. Затем он сделался костромским мещанином Николаевым и приехал в Казань. А потом, когда в Первопрестольной прекратились облавы и город зажил по-старинке, они с Лизаветой вернулись в Москву, и Савелий Николаевич принялся за свое любимое занятие – потрошить содержимое несгораемых шкафов, бронированных касс и сейфов…

Второй его приезд в город был много интересней.

Летом девятьсот девятого на квартиру Савелия заявился авторитетный вор Митрофан. При Парамоне Мироновиче он был валетом, а теперь ходил в хитровских королях. Особой дружбы Родионов с Митрофаном не водил, да и какая может быть дружба между медвежатником и апологетом гоп-стопа. Однако принял достойно, как и полагается известному и уважаемому ивану встречать другого козырного уркача.

Митрофан меньжеваться не стал и с ходу объявил, что у него к Родионову дело.

– Слушаю тебя, – сказал тогда Савелий Николаевич, хотя уже приготовился заранее отказать громиле.

Но дело, о котором рассказал Митрофан, оказалось невероятно интересным: Митрофан, ни много, ни мало, предложил Савелию Родионову выкрасть из специального сейфа Государственного банка… корону императрицы Екатерины Великой.

– Я тут с человечком одним знакомство свел. Тот еще «карась». Ксива у него целиковая на иноземного гражданина Северо-Американских Штатов, – захлебываясь от распиравшего возбуждения, говорил Митрофан. – Однако по-русски балякает, как мы с тобой. В «Эрмитаже» познакомились, случайно как бы, но, думается мне, встреча была им нарочно подстроена, чтобы на тебя выйти.

– Чего ему надо? – коротко спросил Савелий.

– Он хочет корону императрицы Екатерины Великой, – после некоторого молчания ответил Митрофан. – Он и приехал специально за ней.

– Что? – вскинул брови Савелий.

– Ты не ослышался, все так, корону императрицы Екатерины Второй, – ухмыляясь, повторил бывший громила.

– Замечательное желание, – констатировал Савелий, – уважаю. Но я-то тут причем?

– А притом, что корона эта вот уже пять лет, как лежит-полеживает в одном из личных сейфов управляющего Государственным банком в Казани, – выпалил Митрофан.

– В Казани? – переспросил Савелий, задумавшись.

Оказалось, корона императрицы была вделана в ризу старинной явленной чудотворной иконы Божией Матери, которая была похищена пять лет назад из одного казанского монастыря и сожжена вором-святотатцем в кухонной печи. В свое время это было громкое дело, о котором говорила вся Россия, а сожжение чудотворной иконы, к тому же явленной, трактовалось, как предвестие бед и напастей, которым в скором времени подвергнется Россия.

Что касается короны, так ее в скором времени нашли, правда, без алмазного креста, и разделенную на части. Отреставрировав, корону до поры упрятали в банковский сейф, чтобы потом, когда найдется алмазный крест, явить миру во всей первозданной красе. Вот эту-то корону и предлагал умыкнуть Митрофан, а вернее, тот самый американский «карась».

Родионов встретился с ним в беседке на Тверском бульваре, что стояла прямо против дома знаменитой актрисы Ермоловой. Человек, интересующийся короной, представился Савелию Николаевичу как Берк Аронович Гендлер, коммерсант из Северо-Американских Штатов. На самом деле это был бывший минский мещанин, барыга, скупщик краденых ювелирных изделий, дважды находившийся под следствием и дважды уходивший от суда, в последний раз – аж в Штаты, где занимался прежним ремеслом, преуспел в этом деле, получил американское гражданство и купил виллу на побережье Тихого океана в местечке Лос-Анджелес. Став респектабельным господином, Гендлер вскоре занялся исключительно драгоценными каменьями и антиквариатом. Он принимал заказы на какую-либо ценную вещь, разыскивал ее и выкупал ее у прежних хозяев для новых. Разумеется, за приличные комиссионные.

Весной девятьсот девятого он получил заказ разыскать и привезти в Штаты так называемую повседневную корону бывшей российской императрицы Екатерины Великой, которая якобы хранилась в одном из губернских отделений Государственного банка империи. Сумма гонорара за нее была умопомрачительной. И Берк Аронович решил приехать в Россию.

Савелий Родионов, божьей милостью медвежатник всея Руси, конечно, не знал всей подноготной Гендлера, но заказ найти и выкрасть корону принял. Шутка ли, получить за дело в качестве гонорара полмиллиона рублей! Такого куша у него еще не бывало, к тому же само дело было уж больно заманчивым. Выкрасть корону российской императрицы, да еще из Государственного банка, где новейшая сигнализация, не бессонные сторожа, целый штат караульных и сейфы с секретными замками – это не просто новое дело, это мечта! И возможность подтвердить всему миру, а главное, самому себе, что нет ему равных.

Всю дорогу – а они с Лизаветой («Я поеду с тобой, и не спорь»!) решили не ехать в Казань, но плыть – он думал об этом деле. Нет, конечно, не все время. Ведь путешествие на «Ниагаре» было еще и их свадебным путешествием. Хотя обвенчались они полгода назад. Шесть дней, пять ночей – чем не медовый месяц? То бишь, медовая неделя. Молодожены отдыхали, заводили новые знакомства и любили, любили друг друга. И еще он думал, как ему взять этот сейф с короной. И надумал…

Они поселились в нумерах «Франция», который теперь назывался отелем. Находился он на главной городской улице Воскресенской, зовущейся так потому, что на ней стоял величественный Воскресенский собор, весьма похожий на Успенский собор в Москве. Но не это было главным.

Главным было то, что отделение Государственного банка было совсем недалеко, в нескольких кварталах от отеля. И еще весьма немаловажным явилось обстоятельство, что за ними постоянно следили. Хвост из филеров, сменяющих друг друга, чтобы не примелькаться, повис за Родионовым сразу по их приезде в Казань. Похоже, о его визите телеграфировали казанским полициантам из Москвы. Ничего, риск и опасность никогда еще не являлись неодолимыми препятствиями для осуществления его планов. Напротив, без этого ему было скучно и как-то постно, все равно, что есть мясо без горчицы или хрена, или рыбу без соли.

И спланированное дельце выгорело. Весьма эффектно, черт побери. И задумка: навести сыскарей на один банк, а взять другой – сработала. Заметив за собой хвост, он шел то к Купеческому банку, то к Волжско-Камскому акционерному на Петропавловке, возле которых крутился и якобы что-то высматривал. А как собьет со следа филеров, спешил на Черноозерскую улицу, где находилось здание Казанского отделения Императорского Государственного банка. Там, где-то внутри, стоял сейф, в котором лежала золотая, сплошь усыпанная драгоценными каменьями, корона великой российской императрицы Екатерины Второй.

Всю следующую неделю Родионов беспечно слонялся по улицам города, обедал в лучших ресторанах, совершал покупки, а по вечерам выводил супругу в свет. Они ужинали либо в «Славянском базаре» на Большой Проломной, либо в «Ресторации Черницкого», что находилась в публичном парке-саду «Русская Швейцария». После чего шли в Панаевский летний театр, где наслаждались игрой великолепного оркестра под управлением капельмейстера Рокко Джиордано и пением русско-французских шансонетных певичек Женни Мальтэн и Эллины Марго и трансформационных дуэтисток Мери Рэй и Полли-Ролли.

Словом, криминальная пара, казалось, только и делала, что отдыхала, сорила деньгами и наслаждалась жизнью. Примерно в таком духе и докладывали начальнику Казанского сыскного отделения титулярному советнику господину Савинскому филеры и топтуны. А титулярный советник вместе с полицмейстером Васильевым вытирали после их докладов платочками каждый свою лысину и терялись в догадках, не ведая, что их фигурант, как проходил по отчетам сыскарей Савелий Николаевич Родионов, потирает мелкой шкуркой подушечки пальцев, дабы истончить кожу и сделать ее предельно чувствительной к любому прикосновению, что столь необходимо в работе потрошителя сейфов и несгораемых шкафов.

Потом, что тоже было неизвестно казанским полициантам, Родионов раздобыл план здания банка и схему его сигнализации. И в одну из ночей, когда все приготовления были завершены, Савелий Николаевич, чмокнул супругу в щечку (а, возможно, в губы) и отбыл на дело, прикрываемый незаменимым и вечным, как тогда казалось, подельником с уважительной кликухой Мамай. В руках у знаменитого взломщика бронированных касс, несгораемых шкафов и сейфов с хитрыми секретными замками был саквояж, похожий на лекарский, и со стороны могло показаться, что это практикующий врач возвращается в сумерки от больного, которому он оказал своевременную помощь. Однако вместо микстур от запоров, ослабляющих и способствующих выпоражниванию тинктур, жаропонижающих порошков и клистирных трубок, в саквояже лежали совершенно иные инструменты. Правда, стетоскоп все же был, но не для того, чтобы прослушивать хрипы в легких и чистоту биения сердца, а сугубо для различения щелчков, поскрипываний и шуршаний вскрываемых кодовых замков. Помимо стетоскопа, в саквояже имелись разной толщины и загнутости хромированные металлические крючочки, смахивающие на вязальные спицы; стамески и стамесочки; сверла особого сплава, могущие дырявить всякой толщины и всякой стали железные дверцы; отвертки, молоток и масленки; небольшой электрический динамо-фонарь; дрель, пристегнутая к стенке саквояжа кожаным ремнем и так же пристегнутая к другой стенке саквояжа фомка. В жилетном кармане сюртука на шелковом подкладе покоился небольшой хромированный пистолетик с коротким дулом, который легко мог уместиться в ладони, – но это так, на всякий случай. Ибо известно: береженого бог бережет.

Правда, в самый последний момент полицианты все же догадались, какой банк берет залетная знаменитость, и захотели было взять его с поличным, да промахнулись. Кишка тонка оказалась у местных лягавых. Как, впрочем, и у московских. Савелий Николаевич взял эту корону, хранящуюся за семью замками, и ушел. Как раз план здания банка и помог удачливому медвежатнику выбраться из подвалов банковского здания, которые, как оказалось, являлись подземными хранилищами другого, более старого дома и соединялись с древними подземными ходами, которыми был испещрен весь Воскресенский холм. А корона… В общем, этому американскому подданному Берку Гендлеру с бердичевским выговором она не досталась. Да и для самого Берка Ароновича затеянное им предприятие закончилось довольно печально. В смысле, совсем худо. И совсем не так, как он рассчитывал, сидя у себя на вилле в живописном тихом местечке под названием Лос-Анджелес.

В девятьсот тринадцатом Савелия Николаевича занесло в Казань в третий раз. Тогда ему довелось прожить в городе, уже известном ему, ежели не как свои пять пальцев, так знакомом вдоль и поперек, аж целых три месяца. И этот приезд тоже, как и первый, был мерой вынужденной. Потому как товарищ министра внутренних дел его превосходительство Владимир Федорович Джунковский, у которого, как известно, имелось в одном месте шило, затеял в Первопрестольной очередную кампанию по очистке ее от уголовных и безпашпортных элементов, длившуюся на сей раз весьма долго, но, как и всегда, не принесшую ожидаемых результатов. Фартовые и беглые просто легли на дно или покинули на время старую столицу, как Родионов, чтобы потом, когда все уляжется, вернуться на свои насиженные места.

И все пошло по старому.

А вот четвертый приезд четы Родионовых в Казань в августе восемнадцатого года запомнился им на всю жизнь и во всех подробностях. И оба об этом своем вояже вспоминать вслух не любили. И практически никогда не говорили об этом между собой. Ведь в тот раз все могло закончиться гораздо хуже, чем кончилось, и Лиза едва не погибла, чего Савелий Николаевич не простил бы себе никогда.

Это дело не давало ему покоя с пятнадцатого года, когда золотой запас России стал свозиться в Казань и Нижний Новгород, но преимущественно в Казань. Ну, попала шлея под хвост и зудила, зудила…

К весне восемнадцатого в Казанском отделении Государственного банка России, теперь социалистической республики, скопилось почти все золото бывшей империи. А что, если от золотого запаса отломить кусочек для себя? Это было бы замечательным завершением его карьеры, своеобразный «посошок», после которого с чистой душой и сознанием выполненного долга, то есть, морально и материально удовлетворенным, можно было спокойно отправиться на покой.

На пенсию, как с недавнего времени стали говорить фартовые, собирающиеся уйти в завязку. Он даже пообещал это Елизавете. Ее уговоры на него не подействовали, и она, по своему обыкновению, поехала в Казань с ним.

Все шло ладно, покуда он не стал набирать код центрального замка хранилища. Нехорошее предчувствие уже тогда кольнуло его. Но совсем худо сделалось тогда, когда он понял, что кто-то сменил код сейфа.

А как же тогда Лиза? Она ведь осталась одна в гостинице! – вот о чем он тогда подумал.

Немного успокоился, лишь когда замок был открыт, и стали грузить золото в вагон.

Ну вот, думал, сейчас они погрузятся, он отправит помощников и бегом к ней. Дело выполнено – можно возвращаться в Москву!

История с Мамаем, попавшим в ловушку, хоть и закончилась благополучным вызволением, однако подтвердила самые худшие опасения Савелия – его расшифровали. Отправив ребят с золотом и дав подробнейший инструктаж Мамаю, Родионов бросился в гостиницу. Когда он вошел в нумер, Лизаветы в нем не было. Зато были двое, один из которых сунул Савелию Николаевичу под ребра револьверный ствол и довольно произнес:

– Ну что, гражданин Родионов, попались?

– О чем таком вы говорите? – не поворачивая головы, произнес Савелий, думая больше о том, где сейчас Лиза, чем о себе. – Это какая-то ошибка. Меня зовут Александр Аркадьевич Крутов. Я старший инспектор наркомата финансов. Прибыл в Казань с ревизией…

Тогда ему удалось уйти. Скользнув в открытый соседний нумер, он захлопнул его, а когда лягавые выломали дверь, Родионова в нумере уже не было.

Потом он долго искал Лизу и, наконец, нашел.

Итак, он был жив. И она была жива.

Но, собственно, чего он добился?

Ну, подломил Государственный банк. Хороший заключительный аккорд в его карьере.

Ну, вывез из банка вагон золота.

Так ведь не довез.

Погиб Мамай. Погибли Серый и Яким. Едва не погибла Лиза.

Стоило оно того?

Нет.

После чего твердо решил: больше – никогда.

* * *

Они медленно пошли улицей Баумана, которую Родионов знавал некогда как Большую Проломную. Вот бывший дом Блохиной, где была квартира старика-хранителя Краузе, которую они посетили вместе с Якимом ранним утром шестого августа одна тысяча девятьсот восемнадцатого года; вот пристройка дома купца Оконишникова, а через чугунную ограду – тот самый злополучный банк, прощальный аккорд в воровской карьере короля медвежатников всея Руси Савелия Николаевича Родионова.

Ничего не изменилось: здание с колоннами и по нынешнюю пору оставалось банком, по-прежнему висели над входом два электрических фонаря, разве что не стояли теперь у входа латышские стрелки с примкнутыми к винтовкам штыками, да не было рядом неизменного Мамая, пребывавшего при Савелии с самого малолетства, бывшего адъюнкт-профессора Ленчика и плавильных и электрических дел мастера Гриши.

Ленчик, то бишь Леонид Петрович Красавин, вернувшись в Москву и поселившись вместе с сестрой и ее детьми в бывшем особняке Родионова на Большой Дмитровке (в чем ему подсобил сам Савелий Николаевич, сделавшись домоуправом своего собственного дома), по примеру своего старшего товарища с преступным промыслом завязал. А поскольку имел высшее химическое образование, сделался сначала заместителем, а потом и начальником подотдела по уничтожению крыс, мышей и вредоносных насекомых отдела санитарно-эпидемиологического надзора при одном из управлений Моссовета.

В двадцать шестом году он женился, и у него родился сын Валерий.

В сорок первом, когда немцы подошли вплотную к Москве, он отправил семью с сестрой, ее мужем и детьми в эвакуацию в город Пермь, а сам вступил в ополчение. Или нет, вступив в ополчение, он отправил свою семью и семью сестры в эвакуацию. В первом же бою он был убит, как и все ополченцы его взвода. Что сталось с его женой и сыном, Савелий Николаевич не знал. Сестра Ленчика, Глафира Петровна Кочеткова с мужем и двумя детьми, тоже была в эвакуации, и вернулась в сорок третьем уже без мужа. Квартира ее в особняке на Большой Дмитровке за ними сохранилась, и она продолжала занимать ее вместе с дочерьми и внуком Сереженькой, в коем не чаяла души.

Оператор плавильных аппаратов и горелок и электрический специалист Григорий Иванович Метельников по возвращении в Москву в восемнадцатом также жил в одном доме со своим бывшим шефом.

До двадцать второго года он кое-как пробивался случайными заработками, категорически отказывался от помощи, предлагаемой Савелием Николаевичем, и, в конце концов, подхватил чахотку, что в те голодные года было проще простого. Затем он поступил на службу во Второе трамвайное депо, дослужился до инженера третьей категории и тихо помер в противотуберкулезном диспансере в двадцать шестом году. Он так и не женился, детей у него не было, так что в его комнату Мосгорисполком заселил своего сотрудника, который был холост, втихую пил и особых хлопот не доставлял.

Что же касается четы Родионовых, то Савелий Николаевич, завязав, как и обещал своей супруге, сделался примерным семьянином и весьма деятельным домуправом, то есть председателем домового комитета жителей особняка по улице Большая Дмитровка. Особняк этот, конечно, уже не принадлежал Савелию Николаевичу, однако «уплотнение» прошло тихо и по плану, намеченному самим Родионовым. И при советской власти денежки, которые у него водились, могли кое-что. Был бы жив Мамай, и он бы проживал в особняке на Большой Дмитровке…

В двадцать втором году у Родионовых родилась дочь, которую они назвали Катей. У красивой, в родителей, девочки рано открылись большие способности к музыке, и Родионовы отдали ее в музыкальную школу по классу рояля. Теперь ей было уже двадцать семь лет, год назад она вышла замуж и уехала в Ленинград, где преподавала в консерватории и время от времени концертировала.

Когда они проходили мимо здания банка, Елизавета Петровна тревожно глянула на мужа:

– Похоже, начался вечер воспоминаний?

– Что? – спросил Савелий Николаевич, еще не совсем отвлекшийся от своих мыслей.

– Ты что, совсем старый стал? – взяла его под руку Елизавета Петровна. – Или глухой?

– Я тебя превосходно слышу, – буркнул Родионов.

– Ну, и что я у тебя спросила?

– Ты спросила… куда мы идем, – неуверенно ответил Савелий Николаевич.

– Да? – заглянула ему в глаза супруга. – Ну, и куда же?

– На озеро, – ответил Родионов. – Давай прибавим шагу.

ГЛАВА 12

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

Он сидел на берегу и всматривался в темную гладь озера.

Ночи были светлыми, но он мало опасался, что их кто-нибудь заметит: в этой части озера берег зарос густыми кустами ивы и высоким камышом до такой степени, что трудно было рассмотреть даже дорогу, по которой никто не ездил уже несколько десятилетий. А пройти к озеру можно было разве что с мачете, прорубая себе дорогу. Едва приметная колея была заперта его джипом, уткнувшимся носом в самый берег озера. Из-под капота машины уходил в воду провисший тонкий трос.

Смотрел он на озеро не зря. Через какое-то время на середине озера показался вылетевший из его глубин красноватый светящийся шарик и, покачавшись на поднятой им легкой волне, застыл, будто бы уставившись в небо. Человек, пристально смотревший до этого на воду, поднялся, прошел к машине и, открыв дверцу, протянул в салон руку. Тотчас в носу джипа что-то заурчало, трос натянулся и стал медленно наматываться на катушку лебедки, установленной под капотом.

Еще через пять минут в нескольких метрах от берега показалась человеческая голова, обтянутая резиновой шапочкой и в заляпанной илом маске. Потом выросли плечи, грудь и плоский живот хорошо сложенного человека. Он был явно моложе того, который теперь смотрел на него, время от времени переводя взгляд на натянутый струной трос. За плечами у молодого, как рюкзак на школьнице, висели два небольших баллона, от которых к его рту шла гофрированная резиновая трубка. Выбравшись из воды, человек снял маску и, отплевываясь, стал освобождаться от груза за спиной.

– Сколько? – спросил его пожилой.

– Четыре, – ответил аквалангист.

– А ты зря раздеваешься, – заметил пожилой. – Тебе придется сделать еще заход.

– Ты что, издеваешься? – вскинул голову молодой. – Я устал.

– А меня это не колышет, – спокойно парировал пожилой и бросил на молодого холодный тусклый взгляд. – Я сказал: полезешь еще раз.

– Да ты чо, Пермяк, в своем уме? У меня в баллонах и воздух уже на красном.

– Я-то в своем уме, – жестко сказал пожилой. – А вот тебе, Ихтиандр, еще пахать и пахать на меня. Забыл про должок?

– Так щас у тебя еще четыре ящика будет. А там золота на…

– Это мое золото, не твое, – холодно заметил ему Пермяк. – А ты даже не в доле. Чего считать чужие бабки. Так что, молчи в тряпочку и сопи в две дырки.

– Но у меня и правда баллоны пустые, – взмолился молодой. – Завтра, ну? Ведь подохну же здесь!

– Лады, – немного подумав, согласился пожилой. – Только завтра, – он недобро посмотрел прямо в зрачки молодого, – заправь свои баллоны по полной. Иначе будешь нырять без них. Ты меня понял?

– Понял, Пермяк, понял.

Молодой щелкнул зажигалкой, закурил и тоже уставился на трос.

Когда он сделал последнюю затяжку и бросил сигарету в мокрую траву, из воды показался ком грязи. Он выполз на берег и пополз к носу джипа, оставляя на траве слизистые ошметки и грязные следы. Следом за ним на берег выползли еще три таких кома.

Пожилой залез в кабину и выключил лебедку. Потом прошел к багажнику, и через мгновение к ногам молодого упал небольшой ломик.

– Вскрывай ящики и грузи бруски в багажник, – приказал он. – Я там рогожку постелил. Да не запачкай илом машину, а то языком вылизывать заставлю.

Молодой наклонился, поднял ломик, покосившись на пожилого, и принялся вскрывать ящики. В них аккуратными рядами лежали продолговатые золотые бруски со снятыми лицевыми фасками, тускло отсвечивающие желтым. На каждом из них стояло казначейское клеймо и был выдавлен двуглавый орел с коронами на головах и третьим венцом, как бы нависшим над ним. В лапах двуглавый птах сжимал скипетр и державу и всем своим видом показывал, что не намерен никому их отдавать.

* * *

Пермяк не всегда звался Пермяком. Когда-то его звали Ленька Красавин, и получил он свое имя в память деда, героически погибшего под Москвой в начале войны.

В войну его отец со своей матерью, Лленькиной бабкой, жили в эвакуации в Перми. Отец работал сначала учеником токаря, а потом токарем на оборонном заводе. Вместе с ними в Перми поначалу жили и их родственники, Кочетковы – Глафира Кочеткова приходилась сестрой Ленькиному деду, но в сорок третьем они вернулись в Москву.

Кочетковы вернулись, а вот Красавины так и остались в Перми – в Москве их никто особенно не ждал, да и Валерий, будущий отец Леньки, успел жениться на местной и поступить на вечернее отделение химико-технологического техникума.

В пятьдесят пятом Ленькина бабка умерла, а отец стал начальником цеха, Валерием Леонидовичем Красавиным, и получил от завода отдельную жилплощадь.

Ленька народился в пятьдесят шестом. Ребенком он был поздним, оттого, наверное, много болел и заставлял относиться к себе с повышенным вниманием. А это всегда чревато, поскольку часто вызревает в ребячий протест, и еще неизвестно, в какой форме он выразится.

У Леньки он вызрел в нежелание проводить время дома и шатания по улице, приведшие, в свою очередь, к нежелательным знакомствам с уличной шпаной, которой в Перми было предостаточно.

В тринадцать лет он уже стоял на учете в детской комнате милиции.

В пятнадцать едва не угодил в тюрьму по статье «хулиганство».

В двадцать четыре он отмотал свой первый пятерик за ограбление ларька и сопротивление органам милиции при задержании.

В восемьдесят первом он снова сел за разбой, а когда откинулся, то страна уже была другая. Как грибы выросли повсюду кооперативы, которые доили братки, не нюхавшие тюремных камер.

Леньку, имевшего немалый лагерный стаж, тотчас пригрели, и он легко вписался в криминальное движение, а затем у него появилась и собственная «тема». Он стал «крышевать» рынки Перми, имея огромный процент с директоров, которые вскоре стали его приятелями. А те двое, которые не пожелали ими стать, просто исчезли, и их розыск не принес никаких результатов.

Как говорили в ментовке: «нет тела, нет и дела».

Скоро погоняло «Пермяк», которое ему дали на зоне, стало весьма известным не только в Перми, но и далеко за ее пределами. Несколько уральских бригад, поклонившись Пермяку солидной пачкой зеленых, заполучили право ссылаться на него и действовать от его имени. Авторитет Красавина достиг небывалых высот к концу тысячелетия. На очередном воровском сходняке его решили короновать. Уже были разосланы по зонам и тюрьмам малявы, предлагавшие блатным, знавшим его близко, поведать о кандидате в законники всю правду. Дело серьезное, избираемому человеку полагалось быть чистым не только перед братвой, но и перед богом.

Ничего подозрительного не выявилось: в досрочное освобождение не рвался, тянул срок, как и полагалось вору, карточный долг не зажимал, задушевных разговоров с операми не заводил. По правде жил! Ходить бы ему с наколотыми звездами под ключицами, да крестом на пальцах с весомой карточной мастью посередине, однако что-то не срослось…. Был он выбран положенцем, а дальше дело не двинулось.

В девяносто девятом Пермяка посадили за рекет, дав полную десятку. Деньги из «общака», дабы отмазать его от большого срока, судья не принял. Хотя точно было известно, что он берет. Несомненно, кто-то из авторитетных очень не хотел, чтобы Пермяк разгуливал на свободе. И у него это получилось.

Пермяк отсидел восемь. Все же припасенным на черный день деньгам удалось скостить ему пару лет. Но в родной город он больше не вернулся. Отец уже давно лежал на Северном кладбище, рядом с матерью, квартиру прихватизировали ушлые люди, так что делать там ему было нечего.

И тут он вспомнил о семейном предании.

Чем черт не шутит?

Тем более, о Родионове, знаменитом воре-медвежатнике, ему рассказывали старые зеки на пересылках.

Казань… Там же живет его кореш, Алмаз, с которым он вместе чалился аж на двух зонах. Да и среди должников кое-кто имеется. Долги же ведь на то и долги, чтобы когда-нибудь потребовать их возврата.

А что, стоит попробовать…

* * *

Джип, груженный золотыми брусками, лихо мчался по ночным улицам города, и работающий кондиционер, нагнавший в салон прохлады, не мог остудить пылающее лицо Пермяка.

Как же правильно он сделал, что приехал сюда! Ай да дедушка Ленчик! Вот уж удружил внучку, так удружил. Теперь с таким богатством ему на хрен никто не нужен. Ни законники с их понятиями, ни блатные и фраера, смотрящие ему в рот, ни продажные менты и покупные судьи, ни фирмы и фирмочки с их малыми и большими генеральными директорами, все как один имеющие комплекс наполеона.

Теперь у него и без них будет все. Что пожелает!

Еще пару раз наведаться на озеро с этим сопляком-аквалангистом, и можно будет считать себя Рокфеллером.

За парнем дамокловым мечом висел долг: в одном из лагерей Мордовии, где Пермяк был смотрящим, того хотели опустить за неуважением к авторитетам, и только его личное поручительство спасло спортсмена от бесчестия. И вот теперь парень отрабатывал свой должок.

ГЛАВА 13

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Труп Степана обнаружили мальчишки. Этот народец просыпался рано, несмотря на каникулы.

Гешка и Костик еще вчера в обед договорились, что с утра пойдут рыбалить на озеро. Утренний клев – самый верный. Червей они накопали еще с вечера – а как известно, самые лучшие черви живут в навозной куче у палисадника тети Груши, – потому раненько поутру, взяв удочки с пробковыми поплавками и запасясь каждый по краюхе хлеба с солью, бегом направились на озеро.

Гешка уже закинул удочку, когда Костик, выбирая себе местечко получше, обошел камыши и увидел лежащего в воде мужика. Сначала ему показалось, что это лежит куча мокрого тряпья, но затем он увидел кисть руки и затылок со слипшимися волосами.

«Пьяный», – подумал вначале Гешка. Мужик лежал лицом в воде и, похоже, не дышал. Через какое-то время до Гешки дошло, что мужик мертвый. А он боялся мертвецов. Бабаня говорила, что они, то есть мертвецы, ежели их вовремя не положить в гроб и не закопать на кладбище, ночами оживают и бродят по улицам, вытянув вперед руки и вылавливая прохожих, чтобы впиться в их шеи своими пожелтелыми гнилыми зубами и испить свежей кровушки. Они, мол, очень любят свежую кровь.

Слава богу – так тоже говорила бабаня – теперь была не ночь, а утро. Но все равно Гешка изрядно струхнул и позвал Костика. Тот, недовольный – у него уже раз-другой клюнуло, – отозвался не сразу:

– Ну, чего тебе?

– Тут мужик в воде лежит. Кажись, мертвый.

– Не заливай, – недовольно ответил Костик.

– Я не заливаю. Не веришь, так сам посмотри, – обиделся Гешка.

Костик подошел и увидел в воде мужика.

– Он что, правда, мертвый? – округлил он глаза.

– Точняк, – заверил его Гешка.

– И чо теперь делать?

– Сказать надо, – резонно ответил Гешка.

– Кому?

– Хромому татарину. Или Володьке белобрысому.

– Ладно, айда, скажем.

Они поднялись к домику сторожа и постучали. Послышался скрип постельной металлической сетки, потом кашель. Затем сторож смачно харкнул, и заскрипели половицы. А потом открылась дверь.

– Щива надэ?

– Там, – Гешка указал рукой в сторону озера, – мужик мертвый лежит.

– Высыплыл?

– Не-е, – протянул Гешка. – Это не тот, который позавчера утоп. Новый.

Старик в упор посмотрел на Гешку, отодвинул его рукой и пошел к озеру, как был, босой, в длинной рубахе и подштанниках.

Мужик лежал в камышах в прежней позе, уткнувшись лицом в воду, и уходить никуда не собирался.

– Билят, – выругался сторож и, зайдя по щиколотку в воду, перевернул труп.

На старика, а вернее, в небо поверх его головы уставились невидящие глаза Степана. Рот его был приоткрыт, а на шее зияла длинная глубокая рана.

– Ох, Алла-ах, – протянул старик и, развернувшись, засеменил к дому. Там, набрав трясущимися руками короткий номер, старик почти заорал в трубку: – Милисыю, дайте мине милисыю!

Следственная бригада уголовки приехала на милицейской «Победе» минут через сорок. К этому времени берег озера был полон пацанвы и старух, которые, верно, тоже пытались урвать от сна часы, дарующие пусть не удовольствие, но жизнь.

– Отойдите, граждане, – отгонял от трупа мальчишек и старух участковый уполномоченный Коноваленко. – Ну что вам здесь, медом намазано?

Минибабаев был в своем неизменном сером костюме. Костюм был хороший, московского пошива, с твердыми плечами, узкой талией и брюками со стрелками. Очевидно, этот костюм у Минибабаева был просто один-единственный, ибо откуда у оперативника по уголовным делам на его кутарки может быть два хороших костюма?

Он сел на корточки и долго разглядывал труп, записывая что-то карандашом в свой небольшой блокнот. Затем фотограф сделал несколько снимков трупа на свой «ФЭД», и Степана вытащили из воды. Врач из бригады, поколдовав над телом с четверть часа, потерял к нему всякий интерес и отошел в сторонку со скучающим видом. Он явно не выспался сегодня.

– Что скажете, доктор? – обратился к нему Минибабаев.

– Человеку перерезали горло, – просто ответил тот. – Как барану. Были задеты жизненно важные центры, кровеносная артерия, и вместе с кровью ушла жизнь. Обычно это происходит очень быстро и длится от трех до семи-восьми минут.

– Когда это случилось?

– Этой ночью, часа три-четыре назад. Трупное окоченение началось совсем недавно.

– Еще что-нибудь можете мне сказать? – поднялся с корточек Минибабаев, продолжая писать в блокноте.

– Ну что еще… Рана предположительно нанесена хорошо заточенным ножом с большим лезвием, – ответил доктор. – Сама рана прямая и глубокая, с ровными краями…

– И что это значит?

– Это значит, что удар был нанесен твердой рукой, один раз, и, я бы сказал, весьма хладнокровно, – ответил врач.

– То есть, убийство было спланировано заранее? – поднял взгляд на врача Минибабаев.

– Возможно. – Врач немного помолчал и добавил: – Или убийце уже приходилось делать подобное.

– То есть? – насторожился оперуполномоченный.

– То есть, это сделал профессионал, – ответил доктор.

Карандаш Минибабаева запнулся.

Профессионал? Человек, которому приходилось убивать? Тогда какую опасность для него мог представлять пожилой безобидный рыбак, да еще инвалид войны? Он видел что-то, что ему видеть не полагалось, и поэтому был убит?

Что он мог такого видеть? И где?

Он узнал нечто-то такое, что испугало убийцу, и тот решил разделаться с рыбаком? Вот только, что же такого мог знать обыкновенный рыбак?

Минибабаев перевернул блокнотную страницу и быстро записал на чистом листке:

1. Выяснить максимум возможного про убитого рыбака.

2. Прояснить по минутам, чем занимался убитый в последние дни.

Закончил писать, поднял голову и посмотрел на сторожа:

– Вы первый обнаружили труп?

– Неты, – ответил старик. – Воты, они.

Из-за его спины появились Гешка с Костиком.

– Значит, это вы первые обнаружили труп? – спросил Минибабаев чуть мягче.

– Ага, – ответил Костик.

– Оба?

– Нет, – Костик чуть отступил в сторону и кивнул на Гешку. – Первым был он.

– Та-ак, – протянул оперуполномоченный и посмотрел на мальчишку. – Как тебя зовут?

– Гешка.

– А фамилия?

– Бойко, – ответил Гешка.

– В котором часу ты увидел труп?

– Около шести.

– Ты уверен?

– Да, – ответил Гешка. – Мы с Коськой собрались рыбачить, поэтому я встал сегодня рано.

– Как ты обнаружил труп?

– Искал место получше, вот и нашел, – сказал Гешка.

– А что, ты в первый раз отправился на рыбалку? Не знаешь разве, где лучше на озере клюет? – спросил Минибабаев.

– Самое хорошее место занял Коська, – ответил Гешка и оглянулся на приятеля.

– Хорошо, продолжай.

– Ну, я пошел за камыши. Гляжу, куча какая-то лежит. Сначала подумал, мусор какой, а потом гляжу – дядька. И не дышит…

– Как он лежал?

Гешка непонимающе посмотрел на оперативника.

– Ну, на спине, животе?

– На животе, – сказал Гешка. – Лицом в воду.

– Это ты его перевернул?

– Не-е, – испуганно ответил Гешка.

– А кто?

Гешка пожал плечами.

– Итэ я, – встрял в разговор хромой старик-сторож. – Чтобэ погылядеть, кыто итэ.

– Ну, поглядели? – недовольно спросил Минибабаев.

– Погылядел, – кивнул головой старик. – Сытепан итэ был. Рыбакы. И я пабежалы зывонить в милисыю.

– А следы? – обернулся к Гешке оперуполномоченный. – Не заметил ты каких-нибудь следов?

– Не, – ответил Гешка.

– А ты? – повернулся Минибабаев к Костику.

– Не, не заметил, – ответил тот.

– И вы не заметили? – спросил сторожа оперуполномоченный.

Старик виновато покачал головой. Минибабаев закрыл блокнот и спрятал его в карман. Черт! Второе гиблое дело за три неполных дня. И все на этом проклятом озере!

* * *

Георгий Иосифович Геворгадзе, второй секретарь республиканского комитета компартии Грузии, прилетел в Казань около часу дня. Огромные мешки под глазами говорили о том, что после известия о гибели сына Георгий Иосифович не спал ни часа.

Его встретила на аэродроме машина первого секретаря обкома. Местные партийные шишки хмурили брови и разговаривали вполголоса, как подобает, когда случается большое горе.

– Вы надолго к нам? – поинтересовался старший из местных партийных товарищей.

– Пока не будет найдено… тело сына, – последовал ответ. – Я хочу увезти его с собой.

Партийная шишка понимающе замолчала.

В четырнадцать часов в обкоме партии состоялось внеочередное совещание. На нем присутствовал и Георгий Иосифович. Первый, высказав в его адрес слова соболезнования, объявил, что поиск тела Вахтанга Геворгадзе, единственного сына их дорогого друга и товарища по партии, он берет под личный контроль и призвал всех посодействовать дорогому товарищу из Тбилиси в его тяжком горе. Тотчас был сделан звонок в Министерство внутренних дел республики, после чего гостя заверили, что поиски его сына будут вестись беспрестанно, денно и нощно. После чего секретаря компартии южной республики устроили в обкомовской гостинице в одном из самых лучших номеров, обычно предназначающихся для высоких гостей из Москвы. Горе сделало его на время выше рангом.

К четырем часам пополудни озеро кишело солдатами и людьми в штатском. Труп Степана к тому времени уже давно увезли, любопытных старух разогнали по домам, а вездесущую пацанву оттеснили подальше от берега, чтобы не путались под ногами – на озеро приехали влиятельные люди.

Сам Георгий Иосифович сидел на заднем сиденье обкомовской «Победы» с раскрытой дверцей и курил папиросу за папиросой, с ненавистью посматривая на озеро, отобравшее у него единственного сына.

На озере же вовсю шла поисковая работа. Солдаты на яликах и лодках дырявили озерную воду огромными шестами, и всякий раз Георгий Иосифович вздрагивал, когда представлял, как тяжелый шест втыкается заостренным концом в распухшее тело сына.

Возле самого моста белобрысый парень забрасывал в воду сеть. Всякий раз, когда он вытаскивал ее, у Георгия Иосифовича сжималось сердце, и он привставал с сиденья в надежде разглядеть, что попало в сеть. Но кроме всякого мусора и затопленных коряг, в сетях ничего не оказывалось.

– Кушками надэ, – услышал он недалеко от себя старческий голос.

Геворгадзе поднялся и посмотрел в сторону, откуда раздался голос. Старик-татарин стоял вместе с младшим лейтенантом милиции и, как все, смотрел на озеро.

– Вы что-то сказали? – посмотрел на старика Георгий Иосифович.

– Аа, – ответил старик. – Кушками надэ.

– Что значит, кушками? – спросил Геворгадзе.

– Он говорит, лучше искать кошками, товарищ секретарь, – ответил за старика младший лейтенант. – Они тяжелее, да и жала у них, это, острые и железные. Ежели на дне, ну, что большое лежит – обязательно зацепят.

– А почему же не ищут этими кошками? – просил Георгий Иосифович, поморщившись. Он представил, как железный крюк, волочась по дну, цепляет тело его сына, и ему стало больно и горячо в левой стороне груди. Как будто железное жало вонзилось в его тело…

– Так заказывать надо.

– Вот что, лейтенант, – Геворгадзе полез во внутренний карман и достал пухлый бумажник. – Любые деньги…

Он расстегнул бумажник и протянул его Коноваленко.

– Товарищ секретарь…

– Закажите, чтоб сделали эти кошки. Побольше. Любые деньги, – повторил он. – Любые…

* * *

Завмаг бакалеи Василий Степанович Филипчук вылез из погреба, весьма довольный собой. Вот это хабар! Четыре пуда золота! Шестьдесят четыре килограмма. В брусках. И на каждом брусочке стоит казначейское клеймо и выдавлен двуглавый орел. Так что никакого обману – настоящее царское золото, то самое, за которое он едва не отдал богу душу.

А вот теперь он отдал душу дьяволу, убив Степана?

Нет! Он по праву взял свое. Это Степан хотел присвоить чужое. Вот и поплатился. А он… Он просто восстановил справедливость, которую ждал больше тридцати лет!

И дождался. Эх, не дожила до этого дня Нюта. Вот бы порадовалась…

«Она бы тебе этого не простила», – закралась в его голову мысль, которую он смог отогнать.

Он дождался! Он богат!

Яким закрыл погреб, вымыл под рукомойником руки, вытер их и сел на табурет.

Здорово он запрятал золото. Схрон, что надо, никто не найдет. А что он будет делать с золотом?

Нет, об этом потом. Надо покуда затихариться. Степана, вероятно, уже нашли, и мусора уже копают, кто его… кончил.

Ну, и путь себе копают. Его никто не видел. И на него никто не подумает, он весь на виду: герой Гражданской войны, совслужащий, партиец. Так что хрен вам с маслом, а не Яким…

Он показал в окно кукиш и криво ухмыльнулся.

Сегодня он сказался больным. И не пошел на работу. Дескать, что-то сердце пошаливает. Оно, и правда, билось так, словно хотело выскочить из грудной клетки. Но от радости, а не от какой-то там болезни.

Этот день с самого утра был какой-то суетливый. Ну, убийство Степана на озере – это еще понятно. Мусора, следаки, дознание… Но было еще что-то, чем почти буквально был пропитан сам воздух Бутырок. Мимо дома то и дело сновали старухи, о чем-то перешептываясь; пробегали стайки взбудораженных мальчишек. К вечеру, когда спала жара, Яким решил выйти, прогуляться до озера. А если кто попадется из знающих, что он сегодня приболел, он скажет, что, слава богу, сердце отпустило, и он просто вышел подышать свежим воздухом, благо спала, наконец, несносная жара.

Само озеро и его окрестности кишели людьми.

За мостом солдаты в лодках ощупывали озерное дно длинными шестами. По другую сторону моста, навстречу ему, гребли на восьми яликах, выстроенных в ряд, шестнадцать дюжих молодцов. За яликами тянулись натянутые, как струны, веревки, к концам которых были привязаны волочащиеся по дну и цепляющиеся за что ни попади свежеизготовленные на заводе «кошки». Еще с десяток добровольцев из местных рыбаков забрасывали в озеро сети.

«Эдак они и остальные ящики найдут», – невесело подумал Яким и сел на травку, продолжая наблюдать за озером. Но ни утопленник, ни ящики покуда не находились.

За ним, буквально в двух шагах, остановилась пожилая пара. Мужчина, которому уже перевалило за семьдесят, был с виду еще крепок и пребывал либо профессором, либо заслуженным творческим работником, вышедшим на пенсию. Его супруга – а в том, что это была именно супруга человека профессорского вида, можно было не сомневаться – еще не утеряла былой красоты, и возрастом была младше лет на десять. Ее изумрудные глаза смотрели на мир немного холодно и близоруко, но когда она обращала взгляд на своего спутника, он теплел и начинал лучиться. Они ворковали друг с другом, как юные любовники. А в том, что эти супруги сохранили любовь и взаимопонимание, можно было не сомневаться. И по-доброму позавидовать им. Но завмаг Филипчук сидел к ним спиной и, конечно же, не мог их видеть. Хотя бы потому, что у него на затылке, как известно, не было глаз. И еще потому, что происходящее на озере занимало все его внимание.

* * *

– Ты волнуешься?

– С чего это?

– Ну, вон сколько лодок.

– Ну и что?

– Они могут найти ваше золото.

– Да черт с ним.

– Так уж и черт? А не жалко?

– Ничуть.

– Важен не результат, а процесс. Так?

Она хитро улыбнулась и заглянула в его глаза.

– Так, – согласился он. – Для меня важнее было взять этот банк, чем стать богаче, пусть и намного.

– Я знаю, – тихо сказала она.

Они пошли прогулочным шагом вдоль берега, мало обращая внимания на то, что происходило на озере. Правда, Савелий Николаевич несколько раз оглянулся на немолодого уже человека в шляпе, сидящего прямо на траве и не спускающего глаз с озера. И что с того? Мало ли что может привлечь внимание пожилого человека, тридцать с лишним лет не бывавшего в этом городе?

ГЛАВА 14

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

Как и вчера, видимость была прескверной – стоило большого труда разглядеть собственную ладонь, поднесенную прямо к носу. Правда, мощный фонарь все же высвечивал небольшие пятачки озерного дна и ямы с отвалами ила и глины возле них, но уже через полчаса работы он терял мощность и светил хуже и хуже. Поэтому следовало торопиться, чтобы не остаться в кромешной тьме и не переносить работу на завтра.

Игорь медленно двигался по дну, стараясь поменьше поднимать ила, и вдруг обнаружил, что со вчерашнего дня что-то изменилось.

Он узнал это место: две широкие ямы несомненно искусственного происхождения с отвалами глины по правую и левую стороны, которые он видел вчера и которые поразили его одним своим наличием на дне озера. Именно на эти ямы указывал крест на дисплее металлоискателя. Но именно с этими ямами и было что-то не так. Здесь, в темноте, на десятиметровой глубине озера, дно которого было покрыто толстым слоем ила, трудно было с ходу сообразить, что же такого произошло. И не сразу, но Игорь понял: изменился ландшафт дна. Отвал по левую руку от ямы стал много больше, чем был вчера, а это значило, что после него здесь, на дне озера, побывал кто-то еще. Кроме того, по дну озера была вычерчена неширокая дорожка, идущая в сторону берега. Занесенная илом, она все же казалась глубокой, будто по ней волоком тащили что-то тяжелое.

Игорь приблизился к выросшему отвалу и посветил на него фонарем.

Точно! На отвале лежало несколько глинистых глыб, которых вчера не было.

Игорь тронул одну глыбу. Попытался поднять. Не тут-то было.

И тут от глыбы сам собой отвалился кусок глины, обнажив угол деревянного ящика…

Эх, если бы кто стоял рядом! Несмотря на темень, стелющуюся по дну, он бы, несомненно, заметил, как увеличились и загорелись глаза Игоря.

Он потрогал обнажившийся угол ящика. Ну да, дерево. Деревянный ящик, в котором…

Ломик бы. Теперь ему нужен ломик.

Он выплыл на поверхность и ухватился за приподнятый нос лодки.

– Ломик, – сорвавшимся голосом произнес он. – Дай, пожалуйста, ломик.

Лена наклонилась и подала ему купленную вчера небольшую фомку с гвоздодером на другом конце.

– А лопата нужна? – спросила девушка.

– Нет. Пока, – ответил Игорь и скрылся под водой.

Его не было минут десять. Все это время Лена следила за пузырьками, то и дело всплывающими на поверхность, что указывало на активность аквалангиста у самого дна.

«Что он нашел? – задавалась она вопросом и нервно ежилась. – Неужели все-таки…»

Игорь вынырнул неожиданно. Схватился одной рукой за леер и какое-то время оставался так, беспрестанно работая ногами. Потом поднял скрытую под водой руку и перекинул через борт лодки похожий по форме на кирпич темно-желтый брус. Отдышался. И вновь ушел под воду.

Лена наклонилась и взяла брус в руку. Он был довольно тяжелый, с усеченными гранями по верху. На нем, так же, как и на найденном вчера империале, четко виднелся двуглавый орел с коронами на головах. В лапах он крепко сжимал скипетр и державу и всем своим видом показывал, что отдавать их он не намерен никому…

– Все, один ящик пустой, – сказал Игорь, неизвестно в который раз вынырнув с очередным золотым бруском. – Ленка, представляешь, там еще пять таких ящиков! А может, больше. А сколько еще не откопано! Надо передохнуть, зарядить фонарь – и назад.

– А может, давай, я поныряю, – предложила Лена. – А то я еще ни разу туда не спустилась.

– А толку! – ответил Игорь. – Фонарь все равно сдох. Надо теперь часа три заряжать аккумулятор. Так что пока – все. Отдых.

В номере гостиницы, до которого они едва дотащили свой груз, они упали на кровать и какое-то время молча лежали, уставившись в потолок. Первым прервал молчание Игорь.

– Ну что, сбылась мечта идиота, как говорил Остап Бендер?

– Да, – только всего и ответила Лена.

– Теперь мы сказочно богаты, знаешь?

– Да, – ответила она.

– Ты что, не рада?

– Ну почему же, рада, – подняла она голову и подперла ее ладонью. – Послушай, а откуда там взялись эти ящики? Ведь еще вчера их не было?

– Не знаю, – как можно беспечнее, ответил Игорь.

– Значит, кто-то был вчера там после нас…

– Может быть.

– И приготовил эти ящики, чтобы потом поднять.

– Они не поднимают, – сказал Игорь и тоже облокотился о кровать, подперев рукой голову. – Они тащат эти ящики к берегу волоком по дну, очевидно, с помощью какой-нибудь лебедки с тросом.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел там след.

– И ничего не сказал мне?

– Ну… А надо было?

– Тогда, – Лена немного помолчала, – мы взяли не наше золото.

– Нет, наше, – не согласился с ней Игорь. – Все золото, что там, на дне, – наше.

– Ты уверен? – посмотрела она ему в глаза.

– Уверен, – твердо ответил Игорь. – Оно как бы перешло к нам по наследству, понимаешь?

– Не очень.

– Это золото принадлежало брату моей прапрабабки и его друзьям. Друзья его умерли, погибли, не знаю. И прапрабабка стала наследницей клада. После ее смерти наследниками клада стали ее дети, потом мой дед, потом я. Все, как бы, законно.

– Вот именно, как бы…

– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурился Игорь.

– Как-то это все… не так.

– Это тебе только кажется, – убежденно сказал Игорь, но в его душе все же поселились сомнения. Впрочем, душа для того и дается человеку, чтобы он сомневался…

– Кажется, – эхом отозвалась Лена.

Игорь обхватил ладонями ее лицо и поцеловал прямо в глаза. Девушка не ответила. Тогда он рывком подтянул свое тело к ней, обнял за плечи и впился в ее губы.

Они целовались долго, словно после долгой разлуки никак не могли насытиться друг другом.

Их руки были жадными, столь же ненасытными были их глаза.

А потом…

Кажется, такого у них еще никогда не было. А, впрочем, во время любовных игр у них всякий раз было так, как будто они занимаются этим друг с другом впервые. Потом, поставив аккумулятор подводного фонаря на зарядку, они сходили пообедать в ресторан, а когда вернулись в номер, Лена задала вопрос, который беспокоил ее еще в лодке, на озере.

– А как мы все это повезем?

– Что? – не сразу понял вопрос Игорь.

– Я говорю: как мы повезем это золото? – повторила она. – Тем более, если найдем еще.

– Пока не знаю, – задумчиво ответил Игорь. – Потом будем над этим думать.

– Потом – это когда? – спросила Лена.

– Ну, позже…. Когда поднимем все ящики.

Он замолчал, всем своим видом показывая, что занят совершенно другими мыслями. Она не обиделась – знала уже, что лучше его в такие минуты вопросами не доставать. Все равно ничего путного от него не добьешься.

– Как скажешь, – невесело согласилась она. К тому же, если золотых брусков не прибавится – мало ли, а вдруг остальных ящиков на дне озера уже нет? – они, в конце концов, с трудом, но справятся с тем, что у них уже имеется. Ведь довезли же они его от озера до гостиницы. И донесли. Довезут, надо полагать, и до Москвы.

Игорь нырял ровно столько раз, сколько было в ящике золотых брусков с выдавленными на них двуглавыми орлами и царским казначейским клеймом. Теперь у них с Леной таких брусков стало в два раза больше, а весили они вместе килограммов сто двадцать, не меньше. Если принять во внимание, что стоимость золотого лома хорошей пробы на это лето – Игорь узнавал в ювелирной скупке в Москве – триста рублей за грамм, то они на данный момент являлись обладателями как минимум ста двадцати тысяч граммов золота на сумму тридцать шесть миллионов рубликов. Или где-то на миллион евро. Они миллионеры!

– Еще два ящика завтра поднимем, и у нас будет второй миллион. По миллиону евро на каждого. Да этого на всю жизнь хватит! – горячился Игорь, когда они, уже ближе к вечеру, вернулись в гостиницу. – И еще останется.

«По миллиону на каждого, – повторила про себя Елена, и настроение ее несколько упало. – Говорит так, словно мы отдельно и вместе нам не бывать. Это так и есть, или мне кажется?»

«И еще останется»…

Кому останется?

Сказал бы, «нашим детям». Или просто – детям. А так – как-то даже обидно.

Но что такое обида на человека, сказавшего, скорее всего, не подумавши и не имея в своих словах никакого скрытого подтекста, который очень нравится и которому очень нравишься ты? Тем более, когда полмиллиона у тебя в кармане и скоро туда добавится еще полмиллиона?

Мелочь.

Пшик.

Мимолетное дуновение.

И вообще, ерунда.

ГЛАВА 15

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Вскрытие трупа жителя Бутырок Степана Яковлевича Вострикова ничего сверх того, что еще утром сообщил врач, не дало. Еще до официального заключения патологоанатом сказал Минибабаеву по телефону, что покойник сделался таковым примерно за четыре часа до его обнаружения и что он был трезв, как стеклышко, если, конечно, стеклышки бывают трезвыми или пьяными. Опрос супруги убитого, Клавдии Филипповны Востриковой, в девичестве Машковой, тоже ничего не дал. Та всю дорогу выла и смогла сказать только то, что покойный очень уж хотел отличиться и найти утопленника, для чего и заказал на заводе своему дружку Фоме Кускову две «кошки».

– А почему он пошел на поиски утопленника ночью? – дважды задал этот вопрос Клавдии Филипповне Минибабаев. В первый раз она лишь молча пожала плечами, а во второй, всхлипывая и размазывая по щекам слезы, ответила:

– Не зна-аю.

Фома Кусков был в своем закуте и встретил оперативника хмуро.

– Вы делали для Вострикова металлические «кошки»? – после коротких формальностей спросил Минибабаев.

– Ну, делал, – ответил Кусок, косясь на блокнот, в котором оперуполномоченный что-то быстро записывал химическим карандашом.

– Этот заказ был частного порядка? – посмотрел на него Минибабаев.

– Допустим.

– То есть, Востриков вас попросил сделать, и вы сделали?

– Ну.

– А чей был материал?

– Чо?

– Материал, из которого вы изготовили для Степана Вострикова «кошки», был чей? – повторил свой вопрос оперуполномоченный.

– Ну, мой.

– А у вас что здесь, частная лавочка? – как бы мимоходом поинтересовался Минибабаев, но вопрос прозвучал довольно зловеще.

– Почему это частная лавочка? – переспросил Кусок с показной обидой, соображая, как ответить на вопрос оперуполномоченного так, чтобы он стал задавать другие вопросы.

– Да потому, что к вам приходит человек и просит сделать две «кошки», вещи, нужные ему лично. И вы, в рабочее время и из материалов, вам не принадлежащих, исполняете его заказ и даже приносите его ему на дом, – жестко произнес Минибабаев и перестал писать. – Прямо, сервис на грани фантастики! – добавил он, сверля Фому взглядом.

Это была одна из форм допроса, чему их учили на курсах для оперативных работников и следователей уголовного розыска. Была даже такая книжечка «Тактика и стратегия допроса». Секретная, которую выдавали под расписку. Именно из нее курсанты узнавали, что для успешного ведения допроса первым делом надлежит накалить обстановку выверенными и бьющими пока мимо цели вопросами, создать у допрашиваемого чувство вины, даже если он ни в чем не виновен, дезорганизовать его и вывести из равновесия – ведь он тоже готовился к допросу и проигрывал в уме вопросы-ответы – а потом, уже направленными прямо в цель ясными и четкими вопросами выведать у него все, что интересует следствие. Называлось все это «тактикой ведения допроса» и было очень похоже на то, что в уголовной среде называлось «брать на понт». То есть, нагнать ужаса на терпилу, а потом вить из него веревки. Но с Куском этот номер не сработал.

– Не знаю, про какой сервиз вы говорите, начальник, – сказал он, – но Степан был мне другом, а «кошки» я ему изготовил из отходов, которые все равно выкидывать. И приди он ко мне снова, – Фома осекся и на мгновение замолчал, – я бы ему снова не отказал…

И на подобный случай были рекомендации в той замечательной секретной книжице. Надлежало сделаться мягче, проникнуться, так сказать, понять или сделать вид, что понимаешь допрашиваемого, и поменять направление вопросов. Что Минибабаев и сделал.

– Хорошо, – произнес он, глядя мимо Фомы. – Востриков был вашим другом, и… я вам сочувствую. Но коли так, помогите нам найти его убийцу!

– Как? – развел руками Фома.

– Говорите все, ничего не утаивая, – твердо произнес Минибабаев и поднял на кузнеца глаза. Теперь они у него были всепонимающими, а взор проникновенным. – Нам важно знать все, вплоть до мелочей, которые могут показаться вам незначительными.

– Так я и так ничего не ута…

– Для чего ему нужны были «кошки»? – не дал договорить кузнецу Минибабаев.

– Чтобы искать утопленника.

– Еще что-нибудь он вам говорил?

– Нет.

– Подумайте хорошенько.

– Ну, он сказал, что они нужны ему к вечеру.

– Почему именно к вечеру?

– Чтобы искать утопленника, – неуверенно ответил Кусок.

– Ночью? – быстро спросил Минибабаев.

– Выходит, ночью, – ответил кузнец.

– Почему именно ночью? – снова быстро спросил оперуполномоченный. – А не утром или днем?

– Не знаю. Наверное, чтобы никто не мешал…

– Или не видел? – метнул в него скорый взгляд Минибабаев.

– Или не видел, – согласился Фома.

– Хорошо, – сменил темп допроса на более медленный оперуполномоченный. – Вот вы хорошо знали Вострикова. Припомните, пожалуйста, когда он пришел к вам, он был в своем обычном состоянии? Он не был взволнован, суетлив? Или все было, как всегда?

– Верно.

– Что верно? – схватился за карандаш и блокнот Рахметкул Абдулкаримович.

– Обычно Степан неторопливый такой, медленный, все делает как-то… степенно, что ли. А вчера, да, суетился.

– В чем это выражалось?

– Он предложил сам зайти за «кошками» на завод.

– И что?

– Ну, понимаете, снова идти на завод, лезть… через забор, скрываться от заводского начальства…

– То есть, вы хотите сказать, что при иных обстоятельствах он предпочел бы дожидаться дома, когда вы принесете ему его заказ? – спросил Минибабаев.

– Ну. Он такой. Любит, чтобы ему прямо на дом, на блюдечке. – Фома замолчал и поправился: – В смысле, любил…

– Да…. А то, что он предложил сам зайти за кошками, выходит, есть признак его суетливости?

– Точно.

– А еще в его поведении вы не заметили чего-нибудь необычного? Или не свойственного ему?

– Нет.

Минибабаев помолчал, записал что-то в блокнот. Потом снова поднял глаза на Кускова. На сей раз взгляд у него был обычным и даже немного усталым.

– Хорошо. Вы ведь никуда не собираетесь уезжать? – спросил он.

– Нет, – ответил Фома. – А к чему это вы спросили?

– Возможно, вы нам можете еще понадобиться, – неопределенно ответил Минибабаев и, сказав до свидания, вышел.

* * *

Если вы простой горожанин или, как говорили при старом режиме, обыватель, то вам, возможно, никогда не узнать, сколько придурков, психов и попросту сумасшедших проживает и бродит по улицам больших и малых городов, занятых своими мыслями, которые никогда не придут в голову нормальному человеку. Единственно, кто об этом может знать, так это врачи и нянечки психоневрологических клиник, психиатрических диспансеров и домов для душевнобольных. И еще милиционеры. Им тоже приходится сталкиваться с подобного рода публикой, от которой одна морока и головная боль. Потому как безрассудными они себя вовсе не считают, мыслят, по их пониманию, вполне здраво и даже «получше других» и требуют к себе такого же внимания, как к остальным, «нормальным», гражданам.

Среди таковых психически ненормальных граждан великой страны есть категория наполовину сумасбродных, которые не представляют опасности ни для себя, ни для окружающих и половину года являются вполне приличными людьми. Но вот другие шесть месяцев…

Особенно бывает заметна их неадекватность, как не столь давно стали выражаться молодые врачи-психиатры, весной, в период так называемого весеннего обострения. Чуть слабее бывает осеннее обострение и обострение в периоды самых долгих дней и самых коротких ночей в году. То есть, в июне. Тогда на них что-то находит, и они становятся невероятно активны и зачастую весьма непредсказуемы.

Некоторая часть сумасбродных выходит в часы «пик» на оживленные перекрестки и начинает регулировать автомобильное движение; кто-то изобретает вечный двигатель, другие отыскивают решение теоремы Ферма, осаждая своими проектами редакции журналов и приемные научно-исследовательских институтов, а некоторые из полусумасшедших идут в райотделы милиции и сообщают о преступлениях, которые якобы сотворили их соседи и знакомые. А то и они сами….

Немалая часть из них считают своим долгом помочь в розыске преступников, которых они, конечно же, видели на улице, в магазине, трамвае. Эта категория подпавших под очередное обострение неадекватно мыслящих людей была настоящим бичом для милицейских и прокурорских, вынужденных выслушивать ахинею и всяческий бред таких вот добровольных помощников правоохранительных органов. Не первый уже год приходили в отделения милиции граждане с блуждающими взглядами и затрудненной дикцией, заверявшие оперуполномоченных, что только что на Суконке (в Ягодной слободе, на Жуковке, на Булаке) видели самого Кормакова, банда которого пятый год наводила ужас на законопослушных жителей Казани и ее окрестностей. Среди них выделялся некий гражданин Терехин, требующий как минимум аудиенции у начальника отделения и начинающий свой разговор с того, что он как бывший уездный военком и командир отряда рабочего ополчения с бывшего завода братьев Крестовниковых «не может остаться в стороне, когда в городе такой разгул преступности».

– Какой еще такой разгул? – хмурились на жесткое словечко начальники отделов и их заместители и старались побыстрее отделаться от бывшего военного комиссара мирными способами, потому как просто выгнать его было чревато неприятными последствиями, в частности, жалобами от Терехина на имя начальника отдела республиканского уголовного розыска товарища А. М. Валюженича. Мол, ваши подчиненные игнорируют помощь населения, в то время как должны рука об руку идти к светлому будущему и искоренять элементы, затрудняющие этот путь. Жалобы писались Терехиным в двух экземплярах, при подаче первого он требовал, как и положено, зарегистрировать его жалобу в журнале и проставить регистрационный номер на втором экземпляре, после чего его бумага становилась документом, на который следовало обязательно отреагировать.

И Валюженич реагировал!

Он вызывал начальников отделений к себе, пропесочивал для вида и просил быть аккуратнее с гражданами, предлагающими свою помощь милиции, в частности, с гражданином Терехиным, у которого в прошлом имеются большие заслуги перед советской властью.

– Так ведь он псих, – пытались возразить ему начальники отделений и их заместители, на что Аркадий Матвеевич ответствовал, что издержки есть во всякой работе, и работа милиции не исключение, но, все равно-де психи тоже есть граждане большой страны и тоже-де люди, и с ними, как и с остальным «контингентом населения нашего города следует быть внимательными и предупредительными и продолжать высоко нести честь нашего-де синего милицейского мундира».

Словом, бывший военком был настоящим пугалом всех городских ментов, включая патрульных и участковых уполномоченных.

Но до чего тесен мир! Ведь это был тот самый юноша студенческого вида с «маузером» на боку, который остановил Мамая с Ленчиком и Гришей, когда они, нагрузившись под завязку золотыми монетами, сбросили остальное золото в озеро Дальний Кабан и направлялись к вокзалу, чтобы любым способом прорываться в Москву.

Дело в том, что военком Терехин был всегда начеку. Именно он заметил группу Мамая на околице деревни Крутовка, когда до полустанка было подать рукой. Терехину бы стоило подумать о собственной жизни и жизнях еще четырех человек из его отряда, оставшихся в живых после боя с каппелевцами. Так нет, революционное сознание взывало к бдительности, вот он и прицепился к трем подозрительным мужчинам, возглавляемым коренастым плосколицым татарином с лысой, как коленка, головой.

– Кто такие? – спросил он, выйдя из лесочка и расстегивая кобуру «маузера». Его ребята взяли винтовки наперевес.

– А вы кто такие есть? – спросил развязного вида парень, нагло уставившись прямо в глаза Терехину.

Терехин представился и попросил предъявить документы. Его ребята подошли ближе и недобро уставились на подозрительную троицу.

– Беженцы мы, – ответил за всех лысый татарин с сильным акцентом. – От белых бежим.

Ой ли? Уж не лазутчики ли это белогвардейского выродка Каппеля?

– Документы, – твердо произнес военком и сдвинул брови к переносице, давая понять, что он, уездный военком, не намерен шутить.

– С документами, товарищ военный комиссар, все в порядке, – миролюбиво произнес развязный парень, явно из приблатненных, хотя с правильной речью. Он достал из внутреннего кармана пиджака бумаги и улыбнулся: – Так что, не извольте беспокоиться.

– А вот я беспокоюсь, – стараясь быть предельно серьезным, ответил военком, принимая из рук Ленчика документы. – Очень даже беспокоюсь… А ваши документы? – глянул он в сторону лысого татарина и худого человека в пенсне и с папиросой. Последний был явно из старорежимных…

Те полезли в карманы. По всей вероятности, документы у них имелись, и военком Терехин хотел было отпустить их. Но одно обстоятельство привлекло взор военкома, когда он разглядывал бумаги приблатненного парня с хорошим выговором. Дело в том, что документы у них были московскими.

– Беженцы, говорите? – спросил Терехин лишь для того, чтобы оттянуть время и сообразить, что делать дальше.

– Ага, – сказал татарин. – Беженцы. – Акцент его был до того ужасен и смешон, что слово «беженцы» он произнес, как «пешенсы».

– Издалека же вы бежите, – с большой язвой в голосе произнес Терехин, доставая из кобуры «маузер» и тем самым призывая своих ребят быть наготове. – Аж, из самой Москвы.

– Голодно там, – ответил татарин и сделал печальные глаза, отчего они у него приотворились и стали видны зрачки. Они были темные и холодные, как у рыбы. – Хлеба нет, муки нет, крупы никакой тоже нет… – Слово «тоже» он произнес особенно смешно: «тужэ».

– А у нас, значит, не голодно? – едва не задохнулся от такого наглого вранья Терехин. – У нас, выходит, рай? А ну, покажи, что в сумке! – вдруг вскричал он и отступил на шаг, наведя «маузер» на приблатненного.

Тот не двигался.

– Покажи, я сказал! – уже заорал на него Терехин.

– А что в сумке? Да ничего в сумке, – заметно растерялся приблатненный, крепко схватившись за лямку на плече. – Так, личные вещи, хлеб там, колбаса…

– Григорий, Панкрат, – обернулся Терехин.

Двое рабочих вразвалку подошли вплотную к парню, и один из них взялся за сумку:

– Покажь!

Ленчик еще крепче ухватился за лямку.

– Покажь, кому говорю!

Рабочий дернул сумку на себя, и из нее на землю просыпалось несколько монет.

– Золото! – вскричал второй рабочий и передернул затвор винтовки.

Затем почти одновременно прозвучали два выстрела. Рабочий, что клацнул винтовочным затвором, удивленно посмотрел на дымящуюся дырку в кармане лысого татарина и рухнул в порыжелую траву. Терехин, согнувшись, выронил «маузер» и тоненько застонал, прижимая ладонь к животу.

Не вынимая руки из кармана, Мамай выстрелил в направлении трех рабочих, застывших с разинутыми ртами от неожиданности. Одного он ранил, один побежал к лесочку, бросив винтовку, а тот, что собирался обыскивать Ленчика, застыл каменным истуканом.

– А я? – спросил он еле слышно побелелыми губами.

– А ты молись, – усмехнулся Ленчик.

Пролетарий что-то проблеял и опустился на колени – ноги его уже не держали.

Когда он поднял глаза, троица уже исчезла из виду. По траве катался, зажимая живот и суча ногами, военком Терехин. Подвывая и скалясь от жуткой боли, он больше всего хотел сейчас оказаться дома, возле мамы и обеих тетушек, и чтобы не было ни каппелевцев, ни белочехов, ни лысых татар и даже революции с Лениным и Троцким. А вот он, Терехин, – чтобы был…

– Помоги, – прохрипел он, увидев подошедшего к нему рабочего. – Христом богом молю…

Рабочий с мыловаренного завода братьев Крестовниковых не удивился таким словам комиссара. Красный ты или белый, а когда в животе засела пуля, не о Марксе станешь вспоминать, а о Боге.

Кто из них двоих спас военкома Терехина, бог или рабочий с мыловаренного завода, Терехину было наплевать. Ему, собственно, на все было наплевать, так как после ранения он помутился рассудком и остальные двадцать пять лет жизни провел в домах для душевнобольных и психлечебницах.

В сорок четвертом году его, кое-как подлечив, выписали, так как буйным он никогда не был, ну, разве что доставал всех своими разговорами. Его признали недееспособным, положили по инвалидности небольшую пенсию и выдали справку, в которой значилось, что опасности для общества гражданин Терехин никакой не представляет.

В больницах ему выхолостили тягу к женскому полу.

Лоботомия лишила его эмоций и разного рода желаний, свойственных всякому здоровому человеку.

Скверное питание сделало его дохляком, у которого не хватило бы сил справиться с ребенком.

Но вот бдительности вытравить не удалось: он по-прежнему был начеку, замечал разного рода недостатки и всякий раз сообщал о них, куда следует.

Вот какой человек был этот неугомонный Терехин, бывший военком, имеющий заслуги перед советской властью…

Когда он пришел в отделение милиции, в ведении которого находились Суконка, Борисково и Бутырки, начальник отделения быстренько сказался отсутствующим, его заместитель был на выезде, и дежурный сдал его Минибабаеву, который ходил в оперативных работниках уголовного розыска меньше года и еще не имел удовольствия быть знакомым с подвижником законности и правопорядка Терехиным, но, конечно же, слышал о нем от старших сослуживцев.

Минибабаев предложил подвижнику стул, достал свой блокнот, карандаш и сделал вид, что он весь внимание.

– Я бывший уездный военный комиссар Терехин, – начал посетитель свою обычную песню, после которой у тех, кто о нем слышал, лица приобретали кислое выражение, а веки начинали нервически подрагивать.

С Минибабаевым этого не случилось. Он сидел с непроницаемым выражением лица и был готов спокойно нести свой крест добросовестного опера, сколько бы времени это ни заняло. К тому же ему, как молодому работнику, неприятности были ни к чему. Ведь он хотел сделать себе быструю и блестящую карьеру, к чему, как и многих выходцев из глухих аулов, его неодолимо влекло. Стать хакимом – большим начальником – сельскому парню очень хотелось. Это была его мечта. А сил к ее осуществлению, надо сказать, было предостаточно.

– Как человек неравнодушный, – продолжил Терехин, – я не могу пройти мимо такого вопиющего факта, как две загадочные смерти, случившиеся недавно на озере Дальний Кабан.

– Почему вы считаете их загадочными? – спросил Минибабаев.

– А вы, стало быть, так не считаете? – вопросом на вопрос ответил бывший военком.

– Нет, не считаю, – ответил оперуполномоченный. – В первом случае мы имеем банального утопленника, а во втором вполне определенную смерть от ножевого ранения, оказавшегося смертельным. И в обоих случаях ничего загадочного, как вы говорите, не наблюдается. Да и связи между этими смертями не наблюдается.

– Ой, ли? – глаза Терехина сузились. Обычно так щурится один из собеседников, давая понять своему оппоненту, что сомневается в сказанном или что ему известно нечто особенное. – В озере утонул молодой парень, футболист, спортсмен – и вы не видите в этом ничего загадочного? – Бывший военком ухмыльнулся: – Да вы просто не хотите мне об этом говорить… А придется! – Он нахмурился и строго посмотрел на оперативника: – Этого требует общественность!

– То есть, вы? – имел неосторожность спросить Минибабаев.

– А я что, по-вашему, не общественность? – приблизил свое острое желтое лицо к лицу оперуполномоченного Терехин. – В моем лице к вам обращается целая группа ветеранов Гражданской войны и защитников города от полчищ белочехов и учредиловцев. Да нет, – поправил себя Терехин, – не группа, а армия. Сонм. Сонмище! И вы не можете игнорировать наши требования и стремления участвовать в жизни города и приносить ему посильную помощь. Мы еще – ого-го! – вскрикнул Терехин и забил ногой об пол, как молодая нетерпеливая лошадь, готовая к скачкам. А потом запел:

Каховка, Каховка, родная винтовка,

мы жертвою пали в боях!

Каховка, Каховка, родная винтовка,

и мы, траля-ля, трах-бабах!

В уголках его губ появилась едва заметная пленка. Минибабаев на всякий случай незаметно отодвинулся от собеседника, сверкающего глазами и размахивающего правой рукой, словно в ней была зажата шашка. Спев куплет, натопавшись и намахавшись, бывший военком вполне членораздельно продолжил:

– Возьмем второй случай. Старый рыбак, которому перерезали горло.

– Откуда вы…

– Ну, во-первых, не такой уж он и старый, – не дал договорить оперуполномоченному представитель героической общественности города. – Немного меня старше. А потом, зачем и кому надобно лишать жизни безобидного рыбака? Да еще так специфически – финкой по горлу, а? Вы, товарищ оперуполномоченный, задавались таким вопросом?

Он немигающим взглядом уставился на Минибабаева. Глаза его, как-то матово блестящие, были, кажется, разного цвета.

– Это вас не касается, – жестко ответил Минибабаев.

– Э-э, не-ет, – протянул Терехин и как-то зловеще улыбнулся, – нас, партийную общественность, касается все, что происходит в нашей стране. Товарищ Сталин в одной из своих работ писал, что, – бывший военком по-гимназически закатил под лоб глаза, – именно партийная общественность в смычке с правоохранительными органами должна и сможет установить в стране порядок и социалистическую справедливость. И мы, следуя этим мыслям гения мировой революции, обязаны всеми силами устанавливать эту справедливость и порядок. Вы согласны?

Крыть было нечем, и Минибабаев уже устало кивнул головой. Этот Терехин, как какой-нибудь средневековый вампир, просто высасывал из него жизненные силы, лишая воли и терпения.

– Так вы задавались вопросом, зачем и, главное, кому понадобилось убивать старика-инвалида? Ведь у него ничего нет! А не кажется ли вам, что все-таки что-то такое у него все же было?

– Да, – коротко ответил Минибабаев. – Кажется.

У него была одна версия, шаткая, правда: рыбака порешил подельник Кормакова и его ближайший сподвижник по вооруженным разбоям Леха Бабаев по кличке Шустрый. С Кормаковым этот жестокий и расчетливый малый сошелся в сорок пятом, когда ему не было и шестнадцати лет. Он вместе с рецидивистом Петром Петелиным, соседом Кормакова по нарам, и составил ядро кормаковской банды. Отсюда, верно, и было у него такое погоняло: Шустрый. То бишь, мал, да не по возрасту шустер. И в привычках этого звереныша Шустрого было резать своих жертв финским ножом.

Но если это сделал Шустрый, то зачем? Ведь у рыбака брать было совершенно нечего, кроме драных сетей и пары только что изготовленных «кошек»!

Попытки ограбления его дома не было, стало быть, убийцу интересовал только Востриков. Вернее сказать, его смерть.

Но почему?

Правда, такой волчонок, как Леха Бабаев, мог убить человека и запросто так. За косой взгляд или грубое слово в его адрес. Да мало ли еще за что может убить изверг и нелюдь не понравившегося ему человека? Вот только это все было как-то шатко.

Зачем Шустрый оказался именно этой ночью на озере?

Что произошло между убитым и его убийцей?

Да и Шустрый ли это был?

А подвижник законности и правопорядка продолжал вещать, и пленка в уголках его губ увеличивалась и почему-то не рвалась:

– Вот и выходит, что в случае с рыбаком, как и в случае с футболистом, смерть последовала при неизвестных и весьма загадочных обстоятельствах, – заключил Терехин.

– Пожалуй, – устало согласился Минибабаев.

Собственно, сейчас он был согласен на многое, если не на все, лишь бы этот представитель героической партийной общественности оставил служебный кабинет.

– Но, – Терехин снисходительно улыбнулся, сощурился и посмотрел на оперативника сверху вниз, – вам повезло. После того, что я вам скажу, вы легко распутаете оба этих дела.

– То есть? – поднял брови Минибабаев.

– Все очень просто, – бывший военком хлопнул себя по коленке и мелко, по-идиотски рассмеялся. Впрочем, если идиоты и смеются, то никак не иначе, нежели по-идиотски. – Мне известны эти загадочные обстоятельства.

– Да вы что? – спросил Минибабаев ехидно.

– Да-с, именно так-с, – заговорил отчего-то по старорежимному бывший уездный военком, нимало не заметив сарказма оперативника.

– А не доложите ли вы мне, что это за обстоятельства? – вкрадчиво спросил Минибабаев.

– Отчего же не доложить, доложу-с, – продолжал старорежимное словоречение Терехин.

– Ну-с, и где кроется разгадка? – спросил, подыгрывая ему, Минибабаев.

– В золоте, – тихо произнес бывший военком, чуток подавшись вперед, и оглянулся по сторонам, после чего оперуполномоченный проделал то же самое.

– В золоте, значит? – так же тихо спросил оперуполномоченный.

– В золоте, – еще тише подтвердил Терехин.

– В каком золоте? – почти прошептал Минибабаев.

– В том, что на дне озера, – не почти, а уже натурально шепотом сказал добровольный блюститель законности и правопорядка.

«Вы это про сокровища ханской казны»? – хотел было ядовито спросить у душевнобольного Минибабаев, да осекся. Ведь он не сказал «сокровища». Он сказал «золото». Он что, имел в виду то золото – как говорят, целый вагон, – что сбросили в озеро перед занятием города белочехами и каппелевцами летом восемнадцатого года? Его ведь как раз сбросили в Дальний Кабан…

Стоп. Это же просто городская легенда. Такая же, как про сокровища ханской казны, которую якобы закатали в бочки и вывезли на озеро перед самым взятием Казани Иваном Грозным.

А может, это не просто легенда? Ведь находили же рыбаки арабские монеты и всякие старинные украшения?

А что, они, эти находки, доказывают, что в озере есть клад?

Пошла, к примеру, какая-нибудь гражданка пятьсот лет назад по воду на озеро. Зачерпнула воды, а, скажем, браслетик с ее руки – бац! – и в воду. Так же и колечко могло с руки сползти или там перстенек.

Нет. Про ханский клад это не факт.

Но с другой стороны, в каждой легенде есть рациональное зерно, какой-то исторический факт, обросший всякими домыслами и преувеличениями. По крайней мере, дыма без огня не бывает. А про золото российской казны, вагон которого хотели вывезти то ли красные, то ли бандиты, похитившие его из банка, люди должны помнить. Если такой факт, конечно, имел место. Ведь всего-то тридцать лет прошло. Может – чем черт не шутит, – о нем что-то знает этот бывший уездный военком?

– Простите, а какого уезда вы были военкомом? – поднял глаза на Терехина оперуполномоченный. И впервые за время разговора принялся записывать за ним в свой блокнот.

– Я был военным комиссаром Казанского уезда, – гордо вскинул голову Терехин.

– Вы сказали про золото на дне озера. Поясните, пожалуйста.

– Пожалуйста, – охотно согласился Терехин. – В восемнадцатом году в озеро Дальний Кабан было сброшено примерно один вагон золота в слитках, монетах. Это сделали бандиты, ограбившие Государственный банк, в котором хранился золотой царский запас, в самый день взятия города чехами, шестого августа одна тысяча девятьсот восемнадцатого года.

– Откуда вы это знаете? – не отрываясь от блокнота, спросил Минибабаев.

– От одного человека. Он служил в банке хранителем и видел главаря бандитов. Фамилия этого главаря Родионов…

– Кого, простите? – быстро спросил Минибабаев, потому что фамилия Родионов была ему знакома по учебнику криминалистики. Это был тот самый медвежатник, который увел из считавшегося неприступным сейфа усыпанную бриллиантами, алмазами, изумрудами и иными драгоценными камнями золотую корону императрицы Екатерины Второй. Корону до сих пор не смогли обнаружить. Скорее всего, она была продана за границу, где осела в коллекции раритетов какого-нибудь Ротшильда или Фуршмахера. Кроме того, за ним числится немало подвигов по вскрытию московских банков. А однажды на Московской торговой ярмарке, всего лишь за несколько минут и шутки ради, он вскрыл выставочный образец несгораемого шкафа, представленный организаторами как непреступный. Перед началом выставки глава германской фирмы обещал дать крупные призовые тому, кто сумеет его открыть, тогда Родионов заработал на этом целое состояние. Весьма любопытная личность! Интересно было бы с ним пообщаться.

– Бандита. Фамилия главаря банды, похитившей из банка золото, была Родионов. Это знал тот человек, старик-хранитель. Ему сообщил об этом комиссар банка. А фамилия хранителя была Краузе. Густав Густавович. Он был уже старик, к тому же его разбил инсульт, и он едва мог говорить. Мы с ним лежали в одном госпитале. Там он и умер.

– А кто сказал вам, что бандиты сбросили золото в озеро?

– Никто. Сам знаю.

– Вы что, видели это собственными глазами?

– Нет, не видел, – ответил Терехин. – Зато я видел их самих.

– Кого? – не понял оперуполномоченный.

– Бандитов. У одного из них мной были обнаружены золотые монеты.

Глаза бывшего уездного военкома снова сделались разного цвета, синего и зеленого.

– А дальше? – осторожно спросил Минибабаев.

– А дальше меня ранили, прямо в грудь, – сказал Терехин и, затопав ногой и взмахивая рукой, в которой он держал воображаемую шашку, громко запел:

Каховка, Каховка, родная винтовка,

мы жертвою пали в боях!

Каховка, Каховка, родная винтовка,

и мы, траля-ля, трах-бабах!

ГЛАВА 16

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

Аквалангист выскочил из воды, как ошпаренный. Снял маску и бухнулся на траву рядом с Пермяком.

– Там, – он махнул, тяжело дыша, в сторону озера и с трудом перевел дух, – кто-то был.

Пермяк вскинул голову и недобро посмотрел на молодого:

– Чего ты мелешь! Где это – там?

– На дне!

– Тьфу ты, идиот, – прошипел вор, цыкнув длинной струей слюны в траву. – Это ты сейчас будешь у меня на дне.

– Точно тебе говорю, Пермяк. – Парень выкатил глаза до такой степени, что впору было подставлять ладони, чтобы поймать их, не дав им шлепнуться в мокрую траву. – Двух ящиков как не бывало. Сперли, гады!

– Кто спер? – теперь Пермяк вылупился на парня, хотя, чтобы удивить его чем-то, надо было очень и очень постараться. – У тебя что, глюки начались? Марафету нанюхался?

– А я почем знаю, кто? – нахмурился парень.

– Ну, тогда и не базарь…

– Да я… – парень вскинулся и почти закричал: – Пермяк, отвечаю тебе: кто-то до нас побывал там, на дне, и взял два ящика с золотом.

– Не ори! – вор пристально посмотрел на парня и уже не так уверенно произнес: – Гонишь тут мне, – он недобро ухмыльнулся. – Устроил там себе где-нибудь схрон, да и перетащил туда два ящика. Чтобы потом их взять. Себе…

– Пермяк, не гоню я, бля буду. Век воли не видать.

Парень, кажется, даже обиделся. Похоже, не врет.

Тогда кто взял у них золото? Кто протянул лапу на его, Пермяка, добычу? А главное, кто про нее может знать?

Выследили?

Нет, он бы усек за собой любой хвост.

Тогда получается, кто-то еще знает про клад.

Но кто?

– Ладно, – Пермяк уже иначе посмотрел на парня. – Я сам разберусь, кто нас грабанул… Сколь их там осталось?

– Три, – ответил парень.

– Давай вытащим. А там видно будет…

Вытащили все три ящика без особых проблем. Содержимое свезли в надежное место, туда, где лежали золотые бруски из предыдущих четырех ящиков. Скоро за ними приедет человек и заберет. А взамен даст целую кучу денег. Меньше, конечно, чем стоит это золото, намного меньше, но – барыга есть барыга, чего бы он там не скупал: шмотки, камешки или рыжье. Порода у них такая, барыжная. Испокон веку. Народец, конечно, гнилой, но вору без них – тоже никак нельзя…

* * *

Если бы он был в Москве, то знал бы, в какую контору обратиться. А если бы сомневался, то спросил бы у знающих людей: какая берет золотой лом без вопросов, а где необходимо показать паспорт и прописку. Рыжье, так, кажется, у них называется золото.

А здесь? Сунешься с бруском в ювелирку или какой-нибудь ломбард, а там: будьте добры, предъявите паспорт с прописочкой, после чего возьмут, да и стуканут в органы. А загнать золото просто необходимо, хотя бы часть, ведь то, что они подняли со дна поистине золотого озера, им до Москвы не довезти. Силенок не хватит. Да и стремно как-то… А багажом послать – будешь потом писать заявления: «Пропал багаж с золотыми дореволюционными казначейскими брусками весом столько-то килограммов». Ха-ха!

Но вопрос решился на удивление просто. У первого же ювелирного магазина к нему подошел невзрачного вида мужичонка и тихо спросил:

– Золото не сдаете?

– Сдаю, – не сразу ответил Игорь.

– Тогда не советую обращаться в ювелирный. Там больше двухсот пятидесяти рублей вам не дадут. А я возьму за триста…

Цена была как раз той, на которую рассчитывал Игорь. Он посмотрел на мужичонку и кивнул.

– Давайте, отойдем, – сказал скупщик, и они зашли за угол дома. – Сколько у вас?

– А сколько вы можете взять?

– Да сколько угодно, хоть килограмм, – усмехнулся мужичонка.

– А больше? – осторожно спросил Игорь.

– А у вас больше? – поднял мужичонка редкие брови.

– Возможно.

– Так больше или возможно?

– Больше.

– Сколько?

– Я думаю, больше пяти килограммов. Может, шесть.

Скупщик отступил от Игоря на шаг и окинул его взглядом. Очевидно, фигура Игоря и весь его облик внушали доверие, и скупщик быстро произнес:

– Это у вас с собой?

– С собой, – ответил Игорь и для убедительности похлопал ладонью по кожаной барсетке. Мужичонка опустил на нее глаза, убедился, что она тяжелая, и так же быстро сказал:

– Подождите меня здесь. Пожалуйста. Никуда не уходите. Я буквально на пять минут.

Игорь молча кивнул, и мужичонка исчез. Вернулся он и правда через пять минут. Не один. С ним была женщина неопределенного возраста, которую можно было бы назвать красивой, если бы не жесткие складочки возле рта. Впрочем, еще сильнее портила впечатление синяя наколка на тыльной стороне ладони возле большого пальца. На ее плече висела внушительных размеров сумочка, а в руках был целлофановый пакет с каким-то плоским предметом.

– Давайте пройдем вон в тот детский садик, – произнес мужичонка как-то суетливо, и они пошли в сторону забора. – Он на ремонте, и там никого нет, – так же суетливо добавил он.

Через дыру в заборе они попали на территорию детского сада. Там и правда, никого не было. Дабы не светиться, как выразилась женщина с наколкой, они втиснулись в детский домик с ромашками на стенах и уселись на низкие скамейки возле крохотного столика.

– Давайте, что у вас, – низким грудным голосом произнесла женщина, и Игорь понял, что в паре мужичонка-женщина она главная.

Он расстегнул барсетку и выложил на столик золотой брус.

– О! – произнес восхищенно мужичонка и потрогал пальцем выдавленного двуглавого орла.

Женщина молча взяла брус в руки, повертела его перед глазами и аккуратно положила на столик.

– Откуда это у вас?

– Наследство. От дедушки, – почти не соврал Игорь. – Я тут крепко задолжал… Нечем платить кредит банку. Вот и решил продать…

Он встретился с испытующим взглядом женщины и выдержал его.

– Это золото, – произнесла женщина.

– Конечно, золото, – подтвердил Игорь.

– Сколько вы за него хотите?

Игорь удивленно посмотрел на нее, затем перевел взгляд на мужичонку:

– По триста рублей за грамм, как мне и предложил… вот… ваш товарищ. Сам предложил…

Женщина кивнула, полезла в пакет и достала прибор, смахивающий на электрическую плитку.

– Знаете, что это такое? – спросила она Игоря.

Тот кивнул:

– Электронные весы.

– Правильно. Сейчас мы взвесим ваш брус…

Она нажала кнопочку на боку корпуса электронных весов, положила брус на блестящий хромом круг, и на дисплее загорелась красным цифра двести.

– Двести, – констатировала она. – Ровно двести.

– Что двести? – спросил Игорь.

– Двести унций, – сказал мужичонка и добавил: – Ваше золото весит ровно двести унций.

– Хорошо, – сказал Игорь.

– Знаете сколько это – золотая унция?

– Да, – ответил Игорь. – Тройская золотая унция это тридцать один и одна десятая грамма. Если немного округлить.

Женщина вскинула на него взгляд:

– А давайте мы еще немного округлим? Пусть в нашем случае унция весит ровно тридцать граммов. Согласны?

Она снова посмотрела на него и добавила, уже мягче:

– К тому же так легче считать: тридцать граммов помножаем на двести, получается ровно шесть тысяч граммов. Шесть тысяч граммов помножаем на триста рублей и получаем ровно триста тысяч за килограмм или один миллион восемьсот тысяч рублей за шесть килограммов. Так?

– Так, – ответил Игорь.

– Значит, согласны?

– Согласен.

Мужичонка заерзал на лавочке, когда женщина достала из сумочки аккуратные пачки пятитысячных купюр.

– Одна, две…

Игорю просто не верилось: так просто? Ведь он сейчас получит в обмен на брусок почти два миллиона. И где? В неработающем детском садике, в домике со стенами в желтых ромашках.

Невероятно.

– …три…

Она складывала пачки в стопку. Когда в одной стопке стало две пачки, то есть миллион рублей, она начала вторую стопку.

– …четыре, – из последней пачки она отсчитала двести тысяч и положила их обратно в свою сумочку. – Все, получите. Пересчитывать будете?

Игорь взял неполную пачку, пересчитал: триста тысяч. Потом наугад взял одну из целых пачек, сорвал обертку и неторопливо посчитал. Все оказалось верно: пятьсот тысяч.

– Все правильно, – поднял он на женщину взгляд.

– Вот и хорошо, – сказала она, взяв со столика брус и кладя его в сумочку. – Если вдруг у вас снова появятся долги, и вы захотите продать еще что-либо из наследства вашего дедушки – обращайтесь.

– Да, обращайтесь, – поддакнул мужичонка, неловко выбираясь из домика. – Я у ювелирки каждый день с девяти до шести. Обед с часу до двух, как в магазине. Меня Юрием зовут.

Он протянул руку, и Игорь пожал ее. Потом сложил деньги в барсетку и тоже выбрался из домика.

Этих двоих уже не было видно.

Быстро ж они покинули место сделки.

Игорь постоял немного возле домика, а потом пошел, но совсем не в ту сторону, откуда они пришли в детский сад. Деньги у него в барсетке были большие, и даже очень большие, так что, мало ли что? А проявить осторожность с такими деньгами в кармане никогда не лишне.

К тому же бог бережет кого?

Правильно: береженого.

* * *

– Представляешь, в каком-то неработающем детском саду, скрючившись на низеньких детских скамеечках в фанерном домике для малышей, я отдаю брусок, а мне за него вручают миллион восемьсот тысяч рублей. И мы расходимся, весьма довольные друг другом. Ты представляешь? Простенько и со вкусом… Я оглянуться не успел, а их уже и след простыл.

– А деньги не фальшивые? – спросила Лена, беря в руку одну купюру из неполной пачки и разглядывая ее на свет.

– Нет. На что, как ты думаешь, я купил тебе эти цветы? – спросил Игорь, кивнув на огромный сборный букет, обошедшийся ему в полторы тысячи. – На эти самые их деньги за брус. А потом, этот Юрий вполне определенно дал мне понять, что если у меня еще случится необходимость в деньгах, то я могу снова обратиться к нему, и он обязательно поможет. Он каждый день пасется у той ювелирки, его найти – раз плюнуть. Многие его знают, да и такой, наверняка очень прибыльный бизнес, он вряд ли захочет потерять. На мне он знаешь, сколько наварил?

– Нет, – ответила Лена.

– Вот и я не знаю. Но штук шестьдесят, это вне всяческого сомнения. Плюс комиссионные. Нет, овчинка выделки не стоит. Он не будет расплачиваться со своими клиентами фальшивыми деньгами, – уверенно закончил Игорь. – Просто нет резона.

– И что дальше? – спросила Елена, уже догадываясь, что ей на это ответит Игорь.

– Сегодня вечером мы поднимем еще два ящика. Завтра – все остальное. А в перерывах я буду толкать этому Юрию наши брусочки. И в Москву мы вернемся с мешком денег, а не с золотыми брусками.

Он весело посмотрел на Лену и добавил:

– Нет, с двумя мешками денег…

* * *

Пермяк заметил лодку, когда часы показывали половину девятого. Было еще светло, но Казань начинала понемногу успокаиваться: стало меньше машин и явно снизил громкость городской шум, который неясно доносился и сюда, в самый конец озера, нехоженый и заросший кустами и высоким густым камышом.

Красавин сидел здесь с самого утра, уставившись из своего укрытия на воду, и будто смотрел длинное тягучее кино, в котором мало чего происходит: ну, разве что покатались на длинных байдарках туда-сюда спортсмены в зеленых футболках да какой-то собачник, забрасывая время от времени в озеро палку, за которой бросалась его собака, купал таким образом своего клыкастого шерстяного питомца.

Спортсмены поплавали где-то с одиннадцати до половины первого, а собачник купал своего пса в пять часов. Больше ничего не случилось (Пермяку до чертиков обрыдло пялиться на это озеро) до того самого времени, как на середину Дальнего Кабана, точно в место под бывшим Горбатым мостом, о котором некогда рассказывал Ленчик, выплыла из кустов неподалеку небольшая резиновая лодка на двоих. Там и сидело двое, парень и девка. Бросив якорь, они посовещались малость, после чего девка стала надевать резиновый костюм, ласты, потом закинула за плечи баллон, сунула в рот трубку и, надев маску, спиной бултыхнулась в воду.

– Ну вот, голубчики, вы и попались, – ядовитым голосом дядюшки Скруджа произнес Пермяк и достал бинокль. Наведя его на лодку, он устроился поудобнее и принялся наблюдать за происходящим. Вот теперь это «кино» на озере стало приобретать сюжет и сделалось интереснее. Много интересней.

ГЛАВА 17

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

– Есть! Зацепи-или-и-и!

Это закричал один из молодцев на ялике, за которым тащилась веревка с прикрепленной на конце «кошкой».

Савелий Николаевич вздрогнул и посмотрел в сторону сидящего на траве мужчины в шляпе. Но тот уже вскочил и, вытянувшись, всматривался в сторону закричавшего парня. Так всматриваются только очень заинтересованные в чем-то люди.

Вот он повернулся боком, и Родионов, еще прежде почувствовавший, что человек в шляпе ему, кажется, знаком, признал его. Яким! Один из боевиков Мамая, погибший, как все считали, вместе с Серым, когда они прикрывали отход Мамая с подводами.

Что он здесь делает?

Тем временем вокруг ялика, зацепившего что-то, сгрудилось еще несколько яликов и лодок. Пацаны стайками высыпали на берег к самой воде, за ними потянулись любопытные старухи, не обращая внимания на мечущегося по берегу участкового уполномоченного Коноваленко, сорвавшего голос в бесполезных требованиях не мешать и отойти в сторону.

А на озере шла работа. Несколько парней осторожно вытягивали что-то из воды. Скоро им стали помогать баграми мужики из других лодок.

Яким вместе со всеми сошел с берега к воде и не отводил взгляда от ялика, «кошка» которого зацепила что-то тяжелое.

«Только бы не золото, только не золото, только не золото», – стучала в мозгу единственная мысль.

Вот мужики наклонились и баграми втащили в ялик продолговатый толстый предмет. Этот предмет оказался опухшим до неузнаваемости Вахой Геворгадзе, центрфорвардом тбилисской команды «Динамо», мастерски забившим столь необходимый гол в ворота соперника и выведшим свою команду в полуфинал розыгрыша кубка.

Замахал на берегу руками представительный грузин, закурлыкал что-то на своем языке, в котором чувствовались боль и отчаяние.

Яким вытирал со лба обильный пот. Под мышками и в трусах было жарко, как в доменной печи, но лицо его было довольным: золота не нашли! Нашли труп, и это значит, что прочесывание озера «кошками» и сетями прекращается. Золото остается на дне озера.

Все. Конец фильма.

Он шумно выдохнул и, не оборачиваясь, пошел прочь. Дальнейшие события его не интересовали.

Родионов, проводив взглядом Якима, наоборот, вздохнул. Ведь чем живет состарившийся человек, хочешь не хочешь, а отстающий от течения времени и не успевающий подстраиваться под новое, что это время привносит? Конечно, прошлым. Воспоминаниями, которые ему дороги. Яркими событиями. И теплом садящегося за горизонт солнца. Потому что все главное, что должно было случиться в этой жизни, уже свершилось. И скоро солнце скроется за горизонтом, чтобы не взойти никогда.

– Ты где? – тронула его за локоть Елизавета Петровна.

– Что? – вернулся из прошлого Родионов.

– Ты где опять витаешь? – спросила она и строго посмотрела на мужа. – Отвечай немедля!

– Знаешь, кого я здесь увидел? – спросил вдруг Савелий Николаевич и как-то странно посмотрел на супругу.

– Кого? – спросила Елизавета Петровна, и в глазах ее промелькнули искорки тревоги.

– Якима.

– Разве он не погиб? – удивилась она.

– Получается, что нет, – задумчиво протянул Родионов.

– А ты не ошибся? Может, это был вовсе не он.

– Он, – твердо сказал Савелий Николаевич.

– И что он здесь делает?

– Наверное, сторожит золото…

Они замолчали. Происходящее перестало их интересовать. Золота не нашли. Теперь поиски прекратятся, и оно будет продолжать лежать на дне озера, покрываясь все большей и большей толщей ила.

Что ж, пусть так и будет…

* * *

Известие о том, что нашелся труп футболиста, заняло мысли оперуполномоченного по уголовным делам Минибабаева Рахметкула Абдулкаримовича лишь очень короткое время. Его мозг был занят совершенно другим. Ведь теперь в деле убитого Степана Вострикова все концы сходились!

Сейчас у Минибабаева появилась настоящая версия. Четкая и предельно ясная. Конечно же, это было не случайное убийство. И не за косой взгляд или грубое слово. А за золото, которое Востриков, ища труп утонувшего футболиста, скорее всего, обнаружил и поднял со дна озера. Возможно, он даже знал, где искать, для чего и заказал своему приятелю эти «кошки».

А потом кто-то узнал, что рыбак нашел в озере золото. Возможно, даже видел это. И убил. Может, это был Шустрый. А может, кто другой. Убийца забрал найденное Востриковым золото и был таков.

Теперь версию надлежало разрабатывать по двум направлениям:

1. Убийца Леха Бабаев, по кличке Шустрый.

2. Убийца некто неизвестный, из местных, видевший, что Востриков нашел золото, и убивший его за это.

Шустрого угро искал добросовестно, и его арест был только делом времени. Банду Кормакова уже не единожды обкладывали, но им всякий раз удавалось уходить, оставляя за собой гору трупов. Придет время, и их обложат так, что уйти не удастся. А вот если Степана Вострикова замочил кто-то из местных, то искать его или их только ему, Минибабаеву. И делать это надо незамедлительно, то есть прямо сейчас.

* * *

– Ну, и куда мы едем? Время девятый час.

Они только что приехали на автобусе в центр города, на Кольцо, и теперь ехали по улице Пушкина на раздолбанном дребезжащем трамвае с раскрытыми настежь окнами, поднимаясь на Воскресенский холм, зовущийся ныне Кремлевским. Не было теперь и улицы Воскресенской. Она именовалась ныне улицей Чернышевского, а на месте Воскресенского собора возводилось какое-то не менее монументальное, чем собор, здание.

Они вышли на площади Свободы, бывшей Театральной. Тридцать с лишним лет назад, когда она собиралась взять здесь извозчика, какой-то разбитной мальчишка-беспризорник, заливисто свистнув, пропел ей вслед:

Эй, дамочка, куда торопишься?

В Губчека попадешь – не воротишься…

Накаркал, стервец! В Губчека она попала. Но воротилась. Ее спасла женщина, которую звали, как и ее, – Лизавета…

Лизу взяли прямо в их с Савелием нумере, когда она, проводив его на дело, вернулась в гостиницу. Легавые устроили в нумере засаду, а брал ее сам начальник судебно-уголовной милиции Савинский, бывший главный сыскарь города, переметнувшийся к красным.

Его интересовал Савелий. Где он сейчас, чем занят.

Разве она могла сказать, что сейчас, именно в сей момент, он потрошит хранилище Государственного банка на предмет безвозмездного заимствования части золотого запаса России?

Она и не сказала.

Ах, вас интересует, зачем она приехала в Казань?

Ну, это как раз очень просто: осмотреть достопримечательности славного города, известного своей архитектурой. В частности, прекрасный Петропавловский собор, который, как она считает, является лучшим образчиком архитектурного стиля, именуемого московским барокко.

Ее привезли в Главное милицейское управление, где сам Савинский продолжил допрос.

Она ничего не сказала.

А потом ее забрали в чрезвычайку…

– Так куда мы направляемся? – повторил свой вопрос Савелий Николаевич, когда они под ручку – он ведомый, она ведущая – стали спускаться с Воскресенского, то есть Кремлевского холма к реке Казанке.

– На улицу Подлужную, – ответила Елизавета Петровна.

Родионов понял. Она хочет повидаться со своей спасительницей, не будь которой, он бы не шел сейчас руку об руку с Лизой. Потому что ее давно не было бы в живых…

* * *

По приказанию Лациса, председателя Казанской губчека, ее без всякого допроса отправили в арестантскую, находившуюся в подвале дома, где помещалась чрезвычайная комиссия.

В подвале было яблоку негде упасть. И тут она услышала женский голос:

– Ну, садись, чего стоишь. Занимай вот место генерала.

Лизавета, осторожно обходя сидящих и лежащих, опустилась на небольшой пятачок пола около холодной каменной стены недалеко от говорившей женщины. Освободившийся пятачок был местом генерала Маркова, которого только что повели на расстрел.

Женщину, что предложила ей место, звали так же, как и ее – Лиза. Она была примерно ее возраста, может, чуть старше. А людей то выводили, то приводили новых, и со двора, где находились конюшни, то и дело раздавались ружейные и пистолетные выстрелы.

– Что, страшно? – спросила тезка.

Да, ей было страшно. Еще страшнее стало утром, когда ее вызвали на допрос…

– Ты думаешь, она жива? – спросил Родионов, прижимая руку Елизаветы к себе, когда спуск с горы был уж очень крут.

– Не знаю, – ответила Елизавета. – Но я твердо знаю одно: я осталась в живых только благодаря ей. А быть в Казани и не проведать ее, я считаю недопустимым.

– Как скажешь, – произнес Савелий Николаевич и снова прижал ее руку к себе, на сей раз еще покрепче, хотя они уже спустились к изножию холма, и придерживать Елизавету Петровну уже не было необходимости. – Как скажешь, – повторил он и добавил: – Дорогая…

Лизу привели в комнату, где был только стол и один стул, на котором сидел и курил папиросу желчный худой оперуполномоченный. Когда она вошла, оперуполномоченный выпустил колечко дыма и, пристально рассматривая ее, произнес:

– Я старший следователь Губернской Чрезвычайной Комиссии Херувимов. А вы, Елизавета Петровна Родионова, жена небезызвестного вора-медвежатника, примкнувшего к контрреволюционному заговору. К какой белогвардейской организации вы принадлежите?

– Ни к какой, – ответила Лизавета. – Вы что-то путаете, товарищ следователь.

Она с трудом узнала его. Херувимов… И этот перекрасился! Старший следователь Губчека… Вот, мерзавец!

Ну, конечно же, это он, бывший московский пристав, встречавший их на Казанском вокзале в девятьсот девятом после дела с короной императрицы Екатерины Великой.

Как он хотел ее найти!

Он перерыл тогда весь их багаж, и нужно было видеть его вытянувшееся лицо, когда он не отыскал короны. Но и тогда его лицо было все же лучше сегодняшней восковой пожелтелой и безжизненной маски. Живыми остались только глаза, и они горели пламенем мести…

– Я тебе не товарищ, – прошипел ей в лицо Херувимов. – Тебе генерал Попов товарищ, правда, он уже кормит могильных червей. Ты тоже этого хочешь?

– Нет, – честно ответила Лиза и снова поразилась столь разительным переменам, произошедшим с Херувимовым. Тогда, на Казанском вокзале, это был упитанный, довольный жизнью человек, а теперь…

– Я вижу, вы меня узнали, – уже спокойнее произнес бывший надворный советник и криво усмехнулся. – Я вас тоже сразу узнал. Мы ведь встречались с вами девять лет назад, не правда ли?

– Простите, това… гражданин следователь, что-то не припомню, – медленно, словно безуспешно копаясь в памяти, произнесла Лизавета.

– Не врать! – взорвался вдруг Херувимов, хлопнув по столу похожей на куриную лапку ладонью. – Не врать мне. Итак, повторяю: к какой белогвардейской организации вы принадлежите? Кто ее руководитель, какое положение занимает в ней ваш супруг и вы?

Он сухо кашлянул и потрогал горло.

– Советую не запираться и рассказать все, как есть. К тому же у вас был найден револьвер, – он выдержал значительную паузу, – а это преступление карается по законам военного времени смертной казнью. Казань теперь – прифронтовой город.

– Я ничего не знаю, – еле выдавила из себя Лизавета, упершись взглядом в пол.

– По нашим сведениям, вы готовили разбойное нападение на банк. Государственный банк! Посягали на золотой запас Советской рабоче-крестьянской республики. От кого вы получили такое задание? Что за человек у вас в банке? Отвечать!

Елизавета молчала. Херувимов встал из-за стола и подошел к ней, кипя совсем не революционной яростью:

– Будешь молчать, белогвардейская шлюха?!

Тогда он едва не ударил ее. Его удержал ее взгляд, в котором, очевидно, он прочел нечто такое, что остановило его. А она… Она готова была вцепиться в его лицо ногтями, выцарапать глаза и душить, душить…

Рука его, занесенная для удара, опустилась сама собой.

– Хорошо, – ядовито сказал он. – Пошли-ка за мной.

Они гуськом вышли из особняка: впереди охранник, потом Лизавета, потом второй охранник и Херувимов. Прошли в конец двора к кирпичной стене, отделяющей двор дома от большого публичного сада. У стены, бурой от кровяных пятен, толстым слоем лежала кирпичная крошка; сама стена была испещрена следами от пуль.

Ее поставили в шаге от стены. Херувимов что-то сказал охранникам и выхватил из кармана револьвер:

– Родионова Елизавета Петровна, русская, из дворянского сословия, признается виновной в контрреволюционной деятельности против Российской Федеративной Советской Социалистической Республики и приговаривается к высшей мере социальной защиты – расстрелу.

Клацнули винтовочные затворы.

Он насмешливо посмотрел на сжавшуюся в комочек женщину и коротко скомандовал:

– Пли.

Раздался нестройный залп. Затем еще один и еще. Пули, выбивая куски кирпича, впивались в стену сбоку и поверх головы Лизаветы, одна ударила рикошетом в плечо, сорвав материю вместе с куском кожи.

– Хватит, – скомандовал Херувимов, вытирая пенную пленку с уголков губ.

Охранники, глядя на мертвенно-бледную женщину, гоготали во все горло.

Шутка.

Это была всего лишь рядовая забава, нередко применяемая оперуполномоченными ЧК для того, чтобы сломать волю человека и выбить из него нужные показания. Часто это им удавалось…

– Ну, как вам? – подошел Херувимов к неподвижно стоящей Лизавете. – Не описались?

Лиза стояла неподвижно, будто бы окаменев. Он потрогал низ ее живота.

– Гляди-ка, сухо, – весело обернулся он к охранникам, как бы призывая их порадоваться этому факту вместе с ним. А потом, мгновенно стерев улыбку, сказал, сипло и глухо:

– Запомни, сука. Это был всего лишь пробный расстрел. А вот завтра, – он приблизил губы к ее уху и повторил: – завтра будет уже настоящий. Я тебе это обещаю…

Спустившись к берегу реки, они повернули направо и скоро подошли к домику Лизаветы-тезки. Постояв немного, Елизавета Петровна открыла незапертую, как обычно, калитку и вошла. Все было, как и тридцать лет назад: клумбы с цветами по обеим сторонам короткой тропинки к дому, кусты крыжовника и вишни и чуть поодаль – развесистые деревья яблонь с ветвями, клонящимися к земле под тяжестью огромных наливных яблок.

– Здравствуйте, – громко произнесла Лизавета…

После пробного расстрела она уже мало чего помнила. Ее бил озноб, и в голове бухало, словно дюжие молотобойцы забивали ей в мозг чугунные сваи. Изредка она чувствовала чью-то мягкую руку на лбу, и боль немного стихала. Потом вдруг стало теплее: это женщина-тезка накрыла ее добытым где-то одеялом…

Ее разбудила боль в боку.

– Вставай, – мерзко раздалось над самым ухом.

– Она больна, оставьте ее, – услышала затем Лиза голос женщины.

– А ты молчи, и до тебя очередь дойдет, – снова прозвучал над головой мерзкий голос, и острая боль опять пронзила тело Елизаветы.

– А ну, вставай.

Носком ботинка охранник-латыш нетерпеливо пинал ее под ребра. Лиза медленно стала приподниматься на локтях.

– Ну, ты, морда нерусская, – заслоняя собой Лизавету, почти по-змеиному прошипела женщина. – Тебе же говорят, она больна.

Голова закружилась, в глазах замельтешили радужные круги, и Лиза в беспамятстве рухнула на пол.

Она очнулась на большой широкой кровати через двое суток. Открыла глаза и вначале не поняла, где она: крашенный белилами потолок, русская печь, тюль на окнах… Нет, это решительно не был подвал чрезвычайки с кусками гнилого сена на полу.

Она попыталась сесть, долго возилась, проклиная свое бессилие, пока не уперлась спиной в железную спинку кровати. Потом она услышала шаги, и в комнату вошла ее тезка.

– Очухалась? – весело спросила женщина, доставая из авоськи бутылку молока, пачку чая и белую французскую булку. – Вот и молодец. Я уже думала, что ты вообще не проснешься никогда. Что ты, это… в литургический сон впала. Не вставай, – пресекла она жестом попытку Лизаветы подняться с кровати. – Сейчас я тебе горшок принесу.

Потом они пили чай с молоком и французской булкой, женщина рассказывала Лизавете городские новости, а она, хрустя румяной корочкой, чувствовала, что силы возвращаются к ней. Тезка, довольная, что дела больной пошли на поправку, все говорила и говорила, не умолкая:

– А в городе что творится, настоящий праздник! На улицах флаги, цветы. Народу на улицах – как на Троицу. Все нарядные, веселые. На Черном озере военный оркестр играет, в Панаевском саду и Русской Швейцарии прямо гуляния народные, тоже с музыкой. У дворца командующего округом, ну, там, где при большевиках военный комиссариат был, – очередь длиннющая в добровольцы в Народную армию подполковника Каппеля. Да, вчера вечером я и самого Каппеля видела. Шустрый такой, загорелый. Настоящий герой…

Лизавета сонно моргала и улыбалась неизвестно чему. Было так хорошо, что будь ее воля, она вот так сидела бы весь век и слушала эту прекрасную женщину; а потом они пили бы чай с вишневым вареньем и французскими булками, рассказывая друг другу всякую дамскую чушь. Да, и еще обязательно, чтобы рядом был Савелий. Без него она жить «не согласная», как говорила ее новая подруга-тезка.

А потом уснула. Мгновенно. Наверное, за одну секунду. Как топориком на дно.

На следующее утро Лиза засобиралась в город.

– Куда это ты намылилась? – спросила ее Лизавета-другая. На что Лизавета Родионова ответила: – Пойду, пройдусь. А то вовсе разучусь ходить.

Город и правда был праздничен, чист и свеж. Ибо пролетарии метлы и лопаты перестали заседать в домовых комитетах и пить горькую, а надели на грудь дореволюционные бляхи, похмелились кислым штями и принялись мести дворы и улицы и убирать с дорог и тротуаров конские яблоки. Вернее, это их заставили сделать, потому как революционные солдаты, матросы, рабочие и трудовое крестьянство до того засрали город, что некуда было и шагу шагнуть, чтобы не наступить на семечную шелуху, чинарик обмусоленной самокрутки или собачье говно.

Город, как и рассказывала тезка, был весь в цветах и флагах. Из окон домов неслись запахи настоящего довоенного кофе и китайского чая, магазины и лавки были открыты настежь, а женщины вспомнили, что они являются прекрасным полом и стали вновь кокетливы и жеманны.

Лизавета с удовольствием прошлась по праздничному городу, возродившемуся, как и она, к новой жизни. Вот еще бы найти Савелия. Впрочем, она знает, как надо поступить…

Она пешком дошла до гостиницы «Франция», на которой вновь висела вывеска с названием «HOTEL», решительно вошла в холл и подошла к служащему.

– Чем могу служить, сударыня?

– Меня, возможно, разыскивает один человек, – осторожно начала Лизавета.

– Слушаю вас, – учтиво склонил голову служащий отеля, ловя каждое слово прекрасной посетительницы.

– Его зовут Савелий Николаевич Родионов. Возможно, он будет представляться еще и господином Крутовым, – продолжила Лиза, – но пусть вас это не смущает. Просто у него двойная фамилия. И когда он появится у вас, передайте ему, пожалуйста, что его супруга ждет его в кондитерской Панаевского сада от полудня до часу дня.

– Когда, мадам? – вежливо поинтересовался служащий.

– Всегда, – ответила Лизавета.

– Простите?

– Ну что же здесь непонятного, – голосом, по меньшей мере, великой княгини, сказала Лизавета. – Передайте ему, что я буду его ждать от полудня до часу дня в кондитерской Панаевского сада. Всегда, то есть каждый день, начиная с завтрашнего дня. Вот и все. Вам понятно?

– О, да, сударыня, – уважительно наклонил прилизанную голову служащий отеля. – Я непременно все ему передам, как вы сказали. Не извольте беспокоиться…

– Здравствуйте, – повторила Елизавета Петровна громче. – Здесь есть кто-нибудь?

За домом послышались шаги, и навстречу Савелию и Лизавете вышел седой старик.

– Ищете кого? – спросил он, всматриваясь в лицо Елизаветы Петровны.

– Да, – ответила Елизавета Петровна.

– Кого?

– Здесь жила одна женщина, Елизаветой звали, – с надеждой посмотрела на него Лиза.

– А вы кто ей будете? – подошел к ним старик.

– Давняя подруга, – ответила Елизавета Петровна.

– Насколько давняя? – продолжал задавать вопросы старик.

– Простите, товарищ, вам обязательно знать, насколько давней подругой женщине, здесь проживающей, была моя супруга? – с заметным раздражением спросил Родионов.

– Савелий, – посмотрела на него с укоризной Елизавета Петровна и, обращаясь к старику, ответила: – Мы познакомились с Лизой в восемнадцатом году…

Она ходила в кондитерскую сада Панаева каждый день. Садилась за свободный столик на летней террасе, заказывала шоколад и ждала. День, другой, третий.

Внешне она казалась спокойной, со стаканом горячего шоколада в руке, но ее тревогу выдавал взгляд. Он был болен ожиданием. На него, как на лезвие ножа напарывались желающие знакомства с ней офицеры Народной армии, местные ловеласы и светские львы, наведшие лоск и повылезшие из своих укрытий. И, уязвленные, отходили от ее столика.

Она допивала свой шоколад, когда часы в саду показывали четверть второго, и уходила, чтобы назавтра вернуться сюда вновь. И потом уйти. Чтобы прийти опять. И ждать, ждать, ждать.

Каждый день.

День за днем.

И дождаться…

Он тронул ее за плечо возле самой калитки дома.

– Ты? – обернулась она.

– Я, – посмотрел он ей в глаза.

– Ну, вот ты и пришел…

– Теперь вы удовлетворены? – спросил Родионов.

– Вполне, – ответил старик, продолжая смотреть на Елизавету Петровну. – Вас зовут Лиза?

– Да.

– Она рассказывала мне о вас.

– Да? – улыбнулась Лизавета и посмотрела на Савелия. – А мы можем ее увидеть?

– Нет, – коротко ответил старик.

– Почему?

– Ее нет.

– А где она?

– Она умерла.

Елизавета Петровна как-то беспомощно посмотрела на Савелия и опустила голову.

– Простите, а когда она умерла? – спросил Родионов, искоса поглядывая на супругу. Ему очень не хотелось, чтобы она долго пребывала в тумане своих воспоминаний, где восемнадцатый год занимал особое и совсем не светлое место.

– Два года назад, – ответил старик, не удостоив Савелия Николаевича взглядом.

– А вы ей кто? – тихо спросила Елизавета, не поднимая головы.

– Муж, – просто ответил старик и подошел к крыльцу. – Она умерла от опухоли в мозге.

– А где она… Где ее похоронили?

– На Архангельском кладбище.

Старик пронзительно поглядел в глаза Лизавете.

– Знаете такое?

– Да, – ответила Елизавета Петровна и повернула обратно к калитке.

– Четвертая аллея, сороковая могила, – добавил уже ей в спину седой старик. – Если вдруг захотите ее навестить.

Было слышно, как он тяжело затопал по ступеням крыльца.

На Родионова он так ни разу и не взглянул…

ГЛАВА 18

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

– …зачем тогда я брала с собой гидрокостюм? Таскалась с ним, как последняя дура. Просто так, чтобы поносить его в рюкзаке?

– Да поныряешь еще, – пытался урезонить ее Игорь. – Попозже немного. Завтра… Не сейчас… Ведь эти бруски тяжелые, как ты будешь их поднимать?

– Ну, дай мне хоть раз глянуть, как там, – взмолилась Лена. – А потом ты хоть все золото со дна доставай…

В общем, уговорила.

Не было ее долго. Когда она вынырнула, Игорь хотел было уже разразиться гневной тирадой и напомнить про ограниченные запасы воздуха в баллонах и дохлый аккумулятор в фонаре, но осекся, посмотрев ей в глаза. В них было недоумение и страх.

– Что случилось? – спросил он вместо заготовленной тирады.

– Там… ничего нет.

– Что значит «ничего нет»? – недоверчиво произнес он.

– Ну, ящиков этих.

– Да ты просто их не заметила. Они в иле, глиной заляпаны… Ну, комья такие, и на ящики совсем не похожи.

– Нет там никаких комьев, – твердо произнесла Елена. – Наверное, те их вывезли.

– Те?

– Ну, те, которые и приготовили эти ящики.

– Лен, а ты не заметила там… такой дорожки, которая бывает, когда по земле что-нибудь волокут?

– Заметила. Вон туда ведет, – кивнула она в сторону заросшего кустами и камышом берега, недалеко от места, где они прятали лодку.

Игорь посмотрел туда, куда указала Лена. Ему показалось, что в глубине чащи сверкнуло на солнце стеклышко…

Он вытянул ее в лодку, помог раздеться. Потом они посидели, глядя на воду, а затем Лена сказала, что уже давно хотела сказать:

– Давай, поедем домой. Ведь получается, что кто-то эти ящики приготовил для себя, а мы просто их… украли.

– Взяли, – немного резко, чем следовало бы, ответил Игорь. – Мы взяли свое. А те, кто эти ящики откопал, откопали чужое. И это они украли у нас, а не мы у них. Запомни. Мы с тобой об этом уже говорили, и мне казалось, что этот вопрос закрыт.

– А вдруг это твои какие-нибудь родственники? – неожиданно спросила Лена. – Которые тоже знают это семейное предание. И тоже имеют права на это золото. Если то, о чем мы говорим, можно, конечно, назвать правами.

– Чушь, – отозвался Игорь. – У Ленчика, брата моей прабабки, была семья, но она сгинула во время войны. А у сестры ее не было детей. У моего деда не было ни братьев, ни сестер, так же, как и у моей матери. Нет, родственников у меня нет.

– И все равно, я хочу уехать. Мне неспокойно как-то. Они наверняка заметили пропажу и, возможно, наблюдают сейчас за нами.

Игорь непроизвольно повернулся в сторону берега, где в зарослях кустов и камышей сверкнуло на солнце недавно какое-то стеклышко. Но на сей раз ничего не увидел.

– Ерунда, – сказал он. – Они взяли золото и ушли. Теперь, наверное, пируют в каком-нибудь кабаке, отмечая это дело. Или, что, скорее всего, уже покинули этот город с массой тяжелых чемоданов. А мы…

– А у нас золота – на миллион евро, – перебила его Елена. – Ну, зачем нам больше, этого и так хватит на всю жизнь. И детям еще останется, – добавила она, пытаясь поймать его взгляд, что никак не удавалось. – И не пора ли нам тоже покинуть этот город от греха подальше?

– Может, ты и права, – задумчиво произнес Игорь. – И все же, давай, я сам все посмотрю, – стараясь не встретиться с ней взглядом, сказал он. – Так, для очистки совести.

– Ты что, не веришь мне? – спросил она, и обида плеснула ей в лицо горячей волной. Ей, наконец, удалось поймать его взгляд. Он был извиняющимся и упрямым одновременно.

– Ну что ты. Я тебе верю…

«Ну, что ж, пусть нырнет, – подумала она, глуша в себе недовольство Игорем. – Пусть сам убедится, что золота там больше нет. Да, пусть сам во всем убедится».

Игорь не стал надевать гидрокостюма. И вынырнул через три минуты.

– Ты была права, – сказал он, сняв маску. – Они вытащили оставшиеся ящики на берег волоком по дну, как в первый раз.

– Ну вот, – повеселела Елена. – Значит, уезжаем домой?

Игорь молчал.

– Ты что молчишь?

– Да так.

– Что, мы не едем домой?

– Едем, если…

– Что, если?

– Если там больше нет золота.

– Его нет! Ты же сам видел!

– Я видел только то, что там нет этих ящиков. Которые были выкопаны, и два из которых мы с тобой подняли.

– И что? – почти с нескрываемым раздражением спросила Елена.

– А то, что на дне, под слоем ила и глины, могут быть еще ящики с золотом, – ответил Игорь. – Десятки ящиков. Мы можем стать в пять, в десять раз богаче!

– Хорошо, тогда я уеду одна.

– Я не справлюсь тут в одиночку.

– С чем не справишься? – почти вскричала она. – С добыванием уворованного твоим предком золота со дна вонючего озера?! У тебя что, началась золотая лихорадка?

– Прекрати, – тихо сказал Игорь.

– Нет, это ты прекрати. Вместо того чтобы подобру-поздорову убраться из этого города с миллионом евро, ты хочешь подвергнуть риску нас обоих и в конечном счете потерять все! Поверь, так оно и будет.

Она замолчала и отвернулась. Внутри кипела буря, и она не хотела, чтобы Игорь понял это по ее глазам.

Он заговорил первый:

– Пойми, я не могу оставить все, как есть. Это будет не точка, а так, многоточие… Миллион евро в руках, конечно, лучше, чем журавль в небе. Но мне, – он пару секунд помолчал, – всегда больше нравился журавль в небе. Прости…

Она не повернулась к нему. Буркнула только: «делай, что хочешь», да так и просидела, уставившись невидящим взглядом в воду.

Игорь же тем временем собрал свой Excalibur, поставил триггер в центральную позицию и нажал на красную кнопку ON/OFF. Дисплей включился. Он посмотрел на него и убедился, что аккумуляторная батарея достаточно заряжена и аппарат настроен на «золото». Затем он нажал на ENTER и отбалансировал прибор на воду. Дискриминация на черные металлы и звук были в порядке. Он поднялся и завел рамку над водой. И даже Лена услышала, как громко запищало в его наушниках. Сначала медленно: бип… бип…

А потом быстро и еще громче: бип-бип-бип-бип…

– Есть золото! – воскликнул он в восхищении, что, похоже, совершенно не предназначалось для Елены. Он просто забылся, вернее, забыл, что она была рядом с ним, в одной лодке. И это было оскорбительно…

– Навалом! – снова вскричал он.

Лена обернулась и со злостью посмотрела на него.

– Вот видишь, ты прекрасно обходишься один, – выдавила она из себя. – И даже не замечаешь, что я еще здесь.

– Ленка, милая, ты не понимаешь! – Он буквально светился ребячьим восторгом. – Там, на дне, этого золота лежит немеряно!

– Я очень рада за тебя…

– За нас, черт побери, за нас!

– За тебя…

– Завтра мы начнем копать, – словно не слыша ее последней фразы, возбужденно проговорил Игорь, – а послезавтра… Ну, может, покопать придется несколько дней, – он обернулся к ней и стал тормошить ее за плечи. – Через несколько дней мы станем поднимать содержимое новых ящиков, одного за другим, пока не освободим от золота это озеро. И станем Рокфеллерами. Нет, Биллами Гейтсами!

Он просканировал дно и выключил металлоискатель.

– Сорок футов. Золото лежит на глубине в сорок футов. Это…Это значит, чуть глубже двенадцати метров. Ерунда, достанем! А, Ленка!? Завтра начнем копать, и, возможно…

– Завтра я уезжаю домой, – твердо произнесла Елена.

– Ну, перестань. Кончай кукситься!

– Завтра я уезжаю домой, – повторила она и посмотрела на Игоря так холодно, что по его коже побежали мурашки.

– Неделю. Я прошу у тебя всего неделю. Хорошо?

– Нет. Я уезжаю завтра.

Девушка была непреклонна.

Когда он греб к берегу, она молчала. И ни разу не взглянула на него. Вот ведь характер…

Игорь не хотел и думать, что это разрыв.

* * *

Когда они стали грести к берегу, Пермяк ломанулся прямо через кусты, благо место, откуда они отчалили, было совсем недалеко. Ветки хлестали его по лицу, паутина лезла прямо в рот, но он шел, отплевываясь и продираясь сквозь заросли, словно раненый медведь-шатун.

На месте он оказался раньше, чем они. Когда загнутый нос лодки коснулся берега, Пермяк уже сидел на корточках под раскидистым кустом и наблюдал, как парень молча вытащил лодку на берег, как девица отошла в кустики, и даже слышал ее струю, жестко бившую в опавшие листья.

Лица у обоих были мрачные.

«Поссорились», – решил для себя Пермяк, хотя и не понял, хорошо это для него или плохо. Так или иначе, их отношения не походили на чисто дружеские, что было весьма на руку.

Пока он решил понаблюдать.

Парень забросал лодку приготовленными ветками и стал укладывать рюкзак. Девица сидела, словно безучастная ко всему, и лишь изредка, когда этого не мог видеть парень, вскидывала на него глаза.

– Ну, кончай сердиться, Лен, – примирительным тоном произнес парень и положил ей руки на плечи. – Мир, а?

– А я с тобой и не ссорилась, – резко поднялась она, сбросив его ладони со своих плеч. – Ты сделал выбор, ты все решил, и ты сам во всем виноват.

– Во всем – это в чем? – спросил парень. Он был высок, плотен и на вид имел годов двадцать пять. Такой вполне мог оказать сопротивление, и Пермяк аккуратно и неслышно достал из внутреннего кармана клифта волыну, которую всегда носил с собой. Это был безотказный «тэтэшник», купленный им на одной малине в Краснодаре. Эх, славное было времечко, когда занесло его на эти юга!

– Ты все равно не поймешь!

Пермяк перевел взгляд на девицу. С характером, видать. С этой тоже не просто будет, наверное. Ничего, нагнать на них с самого начала жути – шелковые станут. Все исполнят, как по нотам. Да и куда парню деваться-то будет? Не в ментовку же бежать? Тогда про золотишко придется докладывать и все равно его отдавать. Но девчонку свою он уже не получит…

Пермяк усмехнулся, глядя на серьезное лицо парня. Тот был явно расстроен.

То ли еще будет, фраерок шалявый!

ГЛАВА 19

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Поздними вечерами на городских погостах благостно и спокойно. Посетителей крайне мало, а шум большого города здесь не слышен даже днем. Только высокие березы шепчутся в кронах о чем-то своем, чего большинству людей знать не положено и о чем они никогда не узнают. Они, но не он. Он знает, о чем шепчутся березы.

Деревья всегда секретничают о вечном.

Тишина благоговейная. Даже звук шагов глохнет в густом вязком воздухе, а шуршания шин по тропинке не слышно совсем.

Машина едет почти бесшумно. Педали не скрипят, цепь лоснится от масла, а на колесах самосмазывающиеся каретки и втулки. Вот уже тридцать два года ему служит этот велосипед (правда, с тридцать седьмого по сорок седьмой год «Apollo» простоял в коридоре у соседа, но все же), а он все, как новый. Это потому что у него такой хозяин. А еще потому, что сама машина английского производства, фирмы «Singer». Сделана на совесть. Как-никак, а это трехскоростной «Apollo-sport» выпуска одна тысяча девятьсот шестнадцатого года. Это вам не какой-нибудь там, «Паук» «Сафети» или даже «Дукс». До революции «Apollo» была лучшая машина, которую можно было купить в России. Теперь такую не достать даже за большие деньги.

До большевистского переворота в Казани было не более двух десятков настоящих циклистов. Велосипедистов, по-нынешнему. Остальные были так себе, любители. Воскресные ездоки.

Самыми фанатичными циклистами были, конечно, Кирюха Карпов и он, Петя Самохин. Правда, «Apollo-sport» у Карпова появился раньше, зато у Пети была более поздняя, трехскоростная модель, заменившая, наконец, поднадоевший «Дукс». Каждый день он и Кирюха, служившие в Сыскном у Савинского полицейскими надзирателями, приезжали на службу на своих велосипедах и на задания тоже ездили на машинах. Скажем, вести наружное наблюдение иногда на «циклах» было сподручнее, чем на своих двоих, и можно было больше успеть. В Сыскном поначалу над ними посмеивались, но прошло время, и насмешки кончились, сменившись пониманием и уважением. Фигуранты от такой слежки на колесах не могли оторваться даже на трамваях, да и проколов у Карпова и Самохина было меньше, чем у иных. Ведь на велосипедах гоняться за поднадзорными легче, чем на ногах…

А началось все с одного памятного воскресенья, когда они с Кирюхой попали на манеж Юнкерского училища. Вернее, привели их отцы, которые по воскресеньям катались там на циклах. В выходные манеж превращался в циклодром, где, заплатив за аренду «Сафети» или «Паука» двугривенный, можно было целый час гонять на них по манежу вдоль и поперек.

Поначалу они с Кирюхой сидели на скамеечке, наблюдая, как солидные дяди в костюмах со штанами чуть ниже колен крутили педали машин с огромным передним и маленьким задним колесами. Бывало, что циклисты сталкивались друг с другом, но вместо разбирательств они лишь извинительно приподнимали друг перед другом кепи и котелки и продолжали кататься.

Изредка, в сопровождении мужчин, на манеж приходили покататься и дамы, которые выбирали «Сафети» с одинаковыми колесами и низкой рамой. Они тоже с удовольствием крутили педали, делая круги по манежу, после чего мужчины, приведшие их, уводили разрумяненных дам пить кофий и ликер в кондитерскую при манеже.

Отец Кирюхи все время ездил рядом с одной молодой дамой, а отец Пети предпочитал ездить на скорость. «Сафети» для этого подходили больше, чем прогулочные «Пауки», и он всегда арендовал «Сафети».

Однажды, сидя на скамеечке в манеже, они с Кирюхой увидели девочку примерно их возраста. Она пришла вместе с родителями, и они, выбрав себе новенькие машины марки «Дукс», взяли велосипед и для нее. Он был трехколесный, с большим передним колесом с педалями, двумя маленькими колесами сзади и треугольным кожаным сиденьем. Целый час мальчики не сводили с нее глаз, лихо крутящей педали тонкими ножками и ловко управляющейся с машиной.

В этот день, возвращаясь с манежа домой, Петя заявил отцу, что тоже хочет стать циклистом и выудил у него обещанье взять в следующий раз велосипед и для него. Очевидно, то же самое отец Кирюхи обещал своему сыну, и в следующее воскресение, благо штанишки на обоих мальчиках были как раз до колен, им были предоставлены на целый час великолепные трехколесные машины, после чего целый день сильно болели ноги. С тех пор и Кирюха и Петя буквально заболели велосипедами и каждое воскресенье напрашивались с отцами на манеж. Позже, когда они немного подросли, они стали ходить в манеж Юнкерского училища самостоятельно, вскоре пересели на двухколесную «Россию», а потом отец купил Пете взрослую машину «Дукс». Кирюха, обучаясь уже в старших классах гимназии, подрабатывал репетиторством и сам купил себе свой первый «Apollo» английской фирмы «Singer». С ним вместе он поступил на службу в только что образованное Сыскное отделение при Городском полицейском управлении, куда чуть позже пришел служить и Самохин.

В девятьсот девятом Кирюхе поручили вести наблюдение за неким гастролером Родионовым, известным медвежатником и фигурой, как говорили в Сыскном, весьма значительной даже в масштабах империи. Сам Петр Иванович Самохин в это время «вел» одного громилу, который, по сведениям их шефа Савинского, был связан с фальшивомонетчиками. Пете необходимо было выследить, куда наведывается громила, дабы потом сыскари могли бы заявиться в эти адреса на предмет нахождения в них печатного станка для производства фальшивых денег. Он честно поводил громилу несколько дней, выявил его связи и доложил обо все Савинскому. Тот похвалил Петю и поручил ему Родионова.

– Он проживает с супругой в отеле «Франция». В двадцать шестом нумере. Кирилла я отпустил сегодня на похороны, так что Родионова пока попасешь ты.

Самохин занял место возле галантерейного магазина прямо напротив отеля. Окна нумера, который снял знаменитый медвежатник, были отсюда хорошо видны. Несколько раз в окно выглядывала женщина с очень красивым лицом. Наверное, жена Родионова. «И почему это у воров всегда такие красивые жены? Что такого находят они в мужчинах, сделавших противузаконные деяния своим жизненным ремеслом?» – удивлялся Самохин.

В этот день медвежатник никуда не выходил. Так и доложил Савинскому Петя, когда его сменили. Он увидел лицо Родионова всего раз, когда тот выглянул в раскрытое окно. Взгляды их на секунду встретились, и этого было достаточно, чтобы Самохин запомнил его лицо на всю жизнь. Ведь у него была феноменальная память. Именно из-за такой памяти его взяли в Сыскное надзирателем. А иначе не быть бы ему сыскарем и прозябать в управлении, перекладывая бумажки с места на место.

Правда, служба в Сыскном отделении ему аукнулась.

В марте после отречения государя ему дали отставку.

После того, как власть в стране взяли большевики и эсеры, его дважды арестовывала Губчека, и он вдоволь насиделся в ее подвалах, ожидая самого худшего.

Потом его отпустили и надолго забыли.

А в тридцать седьмом вспомнили.

Суд, да какой там суд – судилище, состоялось прямо в здании бывшей ЧК на Черном озере. Три человека за столом в четверть часа определили его вину – а Сыскное отделение, кроме уголовного, занималось еще и политическим сыском, хотя Самохин к нему не имел никакого отношения за весь период службы – и наказание: десять лет лагерей, и он был отправлен туда, куда Макар телят не гонял. В далекую Сибирь. Валил лес, голодал, умирал от цинги, но – выжил. Поздней осенью сорок седьмого вернулся. С застуженными почками и волчьим билетом, с которым не так-то просто было устроиться на работу.

Как он прожил зиму, ведает один только бог. И еще сосед по квартире, которому он отдал на сохранение свой «Apollo-sport» и который иногда подкармливал Петра Ивановича, хотя сам был беден, если не нищ. Когда Самохин вернулся и получил свою машину в целости и сохранности, это было единственное его имущество, кроме ватной телогрейки, зековских портов и сапог, драной рубахи и армейской шапки без звездочки.

Весной сорок восьмого года ему все же удалось устроиться на работу. Сторожем на дальнее от центра города Архангельское кладбище. Прежний сторож помер, вот и случилась вакансия. Вместе с работой появилось жилье – сторожка с нарами и печуркой – и новое имущество: демисезонное пальтишко и теплые ватные штаны с валенками. Теперь можно было жить. Хотя не очень-то и хотелось…

Шины велосипеда тихо шуршали по тропинке, некогда посыпанной гравием. Вот тоже: обход кладбища пешком занял бы часа два, не меньше, а так, на колесах, потребовалось всего-то минут тридцать-тридцать пять. Все-таки вещь этот «Apollo».

Уже подъезжая к сторожке, он заметил пожилую пару, шедшую по аллее к выходу. Мужчине было за семьдесят, и он даже со спины был, как это называлось раньше, импозантен. Женщина, что держала его под руку, выглядела не хуже, хотя ей тоже было за шестьдесят с хвостиком. Словом, пара, несомненно, из «бывших». Таких в Казани можно было сосчитать по пальцам. Но это были наверняка не местные. И одежда на них была справная – такую здесь не купишь просто за неимением. Оглянувшись, они посторонились, и он проехал мимо, лишь на мгновение встретившись взглядом с мужчиной в бородке и аккуратных усиках. Но этого мгновения Петру Ивановичу вполне хватило, чтобы узнать мужчину. В отличие от почек, которые он застудил на лесоповале в Сибири, и сердца, которое в последнее время стало что-то пошаливать, с памятью его ничего не сталось. Она была такая же, как и сорок лет назад, когда он увидел этого человека, выглядывающего в окно двадцать шестого нумера отеля «Франция».

Это был Савелий Николаевич Родионов.

Вне всякого сомнения. Знаменитый медвежатник, за которым в девятьсот девятом Савинский поручил ему, Самохину, последить всего один день. И который через несколько дней исхитрился похитить из секретного сейфа, хранящегося в Казанском отделении Государственного банка Российской империи, золотую корону императрицы Екатерины Великой, усыпанную бриллиантами, алмазами и другими драгоценными каменьями.

Женщина с ним, наверное, его супруга-красавица, кто же еще?

Но вот что они делают в Казани?

* * *

Оперуполномоченный работник по уголовным делам Рахметкул Абдулкаримович Минибабаев только что допросил соседей Востриковых. Никто ничего «не видел» и «не слышал». Теперь он шел к Владимиру Сергеевичу Коноплеву, которого все звали Володькой. Володька работал спасателем на лодочной станции и принимал участие в поисках трупа футболиста вместе с покойным Степаном Востриковым. Если он тоже ничего не знает, не видел и не слышал, то дело, похоже, дрянь. Остается только дожидаться, когда поймают этого Шустрого, чтобы напроситься к нему на допрос и выяснить, не он ли убил Вострикова. Если выяснится, что не он, то дело Вострикова – висяк. А подполковник Валюженич этого ох, как не любит…

Володька оказался разговорчивым парнем, хотевшим казаться более простым и открытым, нежели был на самом деле. Это сразу просек Минибабаев, а посему и вопросы свои стал строить иначе. Он принял игру белобрысого спасателя и тоже стал с ним простым, как домашний тапочек. Его задача была не переиграть и дать понять Володьке, что с ним беседует такой же простой, как он сам, парень, с которым держать ухо востро совершенно лишняя предусмотрительность. И, кажется, убедил парня. Володька позабыл про показушность и сделался самим собой, человеком, которому нечего было скрывать что-либо и от кого-либо чего-то утаивать.

– Так ты говоришь, у вас сеть порвалась? – переспросил Минибабаев Володьку после того, как он рассказал о совместных со Степаном поисках утопленника.

– А то! – ответил Володька. – Большая дырища была.

– А что такое попало в сеть, что она не выдержала и порвалась? – спросил Минибабаев, глядя мимо Володьки.

– А хрен его знает, – ответил тот. – Что-то тяжелое. Степан еще буркнул что-то, да я не очень расслышал.

– Не очень расслышал? – спросил оперуполномоченный.

– Ну да.

– Ну, не очень, значит, что кое-что ты все-таки расслышал?

– Да, он что-то такое пробурчал себе под нос.

– А что? – продолжал наседать Минибабаев.

– Да не помню я.

– А попытайся вспомнить. Ну, подумай.

Володька сморщил лоб и посмотрел на свои руки.

– Ну? – поторопил его Минибабаев.

– Не, не помню, – ответил Володька.

– Попытайся еще раз, – настаивал Минибабаев.

Володька сморщился и стал пристально рассматривать пол на кухне (они сидели у него дома). Продолжалось так с минуту, не меньше.

– А, – вскинулся он наконец. – Когда стали выбирать сеть, я сказал ему, что-то уж больно тяжел этот покойник. Я ведь думал, что мы утопленника в сетях тянем. Потом Степан велел мне держать крепче, а сам наклонился посмотреть, что же такое тяжелое попалось в сети. Затем чертыхнулся. Я предложил подвести под труп веревки, и вот тут он сказал, кажись, что, выходит, правду, дескать, про озеро говорят. А потом сеть и порвалась. Мы ее выбрали, и дыра в ней оказалась такая, словно кто-то сеть зубами острыми прогрыз. Я удивился и спросил Степана, не гнилая ли у него сеть. А он ответил, что не гнилая, а старая…

– Стоп, стоп, – остановил его Минибабаев. – Значит, Востриков велел тебе крепче держать сеть, а сам наклонился посмотреть, что такое вам попалось, правильно?

– Да, – ответил Володька.

– А потом он сказал: «выходит, правду, мол, про это озеро говорят», правильно? – снова спросил Минибабаев.

– Да, – снова ответил Володька.

– А потом сеть порвалась?

– Да, – подтвердил спасатель.

– А что Степан имел в виду, когда сказал «выходит, правду про это озеро говорят»?

– А хрен его знает.

– А ты подумай.

– Опять? – удивился Володька.

– А что, ты на дню только один раз думаешь? – не без сарказма спросил Минибабаев.

Володька снова сморщил лоб. На сей раз задача была невыполнима, и он сдался:

– Не, не знаю.

– Не знаешь, что говорят про озеро, на котором ты служишь спасателем? – удивился Минибабаев.

– А что говорят про озеро? – спросил его Володька.

– Это я спрашиваю тебя, что говорят про ваше озеро, а не ты меня, – начал терять терпение оперуполномоченный.

– Я не знаю. А что про него говорят?

– Про кого? – стараясь быть спокойным, спросил Минибабаев.

– Ну, про озеро, – пояснил Володька и посмотрел на оперуполномоченного работника ясными и чистыми глазами. Потому что мыслей в них и правда не было ни одной.

– Это я хотел от тебя узнать, Владимир Сергеевич, – официальным тоном произнес Минибабаев.

– Так я не знаю, – виновато ответил Володька.

– Не знаешь?

– Не.

– Тогда ладно, – выдохнул Минибабаев и, закончив записывать что-то в блокноте, поднялся со стула. – Мне пора.

Когда они вышли в сени и Володька открыл оперуполномоченному дверь, выпуская его на улицу, то спросил его уже в спину:

– А что все-таки говорят про озеро, товарищ оперуполномоченный?

На это Рахметкул Абдулкаримович Минибабаев ничего не ответил.

Когда он вернулся в отделение, был уже десятый час.

Идти домой? А что там делать? К тому же, надлежало привести в порядок блокнотные записи.

Все-таки, худо-бедно, а показания Володьки подтверждали версию о том, что Степан нашел на озере золото. Отсюда и его фраза: «Выходит, правду про это озеро говорят».

Что говорили про озеро?

Что в него в восемнадцатом году либо красные, либо бандиты сбросили примерно вагон золота, перегруженный на телеги.

Значит, Степан, когда наклонился, увидел в сетях нечто такое, что убедило его в правдивости этих слухов о золоте в озере. А потом сети порвались, не выдержав тяжести, и Степан решил пошарить по дну «кошками», которые и заказал на следующее утро своему приятелю Кускову. И ночью нашел, что искал. За это и поплатился жизнью. Что ж, все пока сходится…

Телефонный звонок отвлек его от мыслей.

– Это говорит дежурный старший лейтенант Краюхин.

– Слушаю вас, товарищ старший лейтенант.

– Вы еще не ушли?

– Ну, если бы я ушел, с кем бы вы сейчас разговаривали? Говорите, что у вас за дело?

– Тут один человек звонит. Просит кого-нибудь из начальства. А никого, кроме вас, нет.

– А вы думаете, что я – начальство?

– Ну, все-таки…

– Ладно, он представился, назвал свой адрес?

– Нет.

– Что, аноним?

– Так точно.

– С анонимными звонками я дела не имею. И вам, старший лейтенант, не советую, – сказал Минибабаев и собрался было положить трубку.

– Да я понимаю, – раздался в трубке немного виноватый голос дежурного. – Но вот информация у него уж очень занятная. Говорит, что несколько минут назад он видел известного в прошлом вора, медвежатника-рецидивиста Родионова…

– Что?!

– Да, он так сказал.

– Держите его на связи, я сейчас буду.

Рахметкул Абдулкаримович пробкой вылетел из кабинета, в мгновение ока пролетел коридор, сбежал, если не сказать, свергся со ступеней и через несколько мгновений был в дежурке.

– Дай! – вырвал он трубку из рук старшего лейтенанта. – Але? Оперуполномоченный по уголовным делам Минибабаев слушает.

– Вы знаете, кто такой Родионов? – спросили в трубке.

– Да, – ответил Рахметкул Абдулкаримович.

– Я его сегодня видел.

Голос был далеко не молодым и, как показалось оперативнику, довольно изможденным.

– Вы кто? – спросил Минибабаев.

– Это неважно.

– Хорошо. Откуда вы его знаете?

– Я его видел раньше.

– Когда раньше?

– В другой жизни.

– Что это значит – в другой жизни?

– Еще до революции.

– Вы его видели здесь, в Казани?

– Да.

– В каком году?

– Это неважно.

– Хорошо. Где вы видели его сегодня? – взволнованно спросил Рахметкул Абдулкаримович.

– Они выходили с кладбища.

– Они? – переспросил Минибабаев. – Кто это, они?

– Он и женщина, – ответили в трубке. – Возможно, это его жена. К сожалению, я ее не разглядел.

Правильно. В восемнадцатом году он приезжал в Казань тоже со своей супругой.

– А его вы разглядели? – спросил Минибабаев.

– Да, разглядел. И узнал сразу.

– Сколько ему лет, на ваш взгляд? – с некоторой осторожностью спросил Рахметкул Абдулкаримович.

– За семьдесят, – последовал ответ. – Крепко за семьдесят.

Может, звонящий аноним действительно видел этого Родионова? И по возрасту подходит. Выходит, жив еще дореволюционный криминальный монстр, о котором пишут в учебниках?

– И как же он выглядит?

– Выглядит хорошо для своих лет. Вполне здоровым. И глаза… молодые, – добавил голос в трубке.

– Откуда вы звоните?

– Это неважно.

– А с какого кладбища они выходили?

– Это тоже неважно. Знаете, гражданин оперуполномоченный, не пытайтесь меня поймать на слове. Я не дам вам никаких конкретных зацепок, чтобы вы могли выйти на меня.

«Гражданин оперуполномоченный, – отметил про себя Минибабаев. – Он либо сидел, либо…»

– Почему вы не хотите назваться?

– А зачем?

– Чтобы к вашей информации у меня было бы больше доверия, – ответил Минибабаев.

– Ну, если вы профессионал, то вы и так оцените значение моей информации, – усмехнулся человек на том конце провода.

«…либо он был из наших, – додумал свою мысль Рахметкул Абдулкаримович. – Возможно, служил в органах, а потом его посадили».

– Да, информация стоящая, – согласился Минибабаев. – Опишите, как он выглядит.

– Импозантный мужчина семидесяти с лишним лет, росту чуть выше среднего, носит короткую бородку и усы. Глаза серые, волосы с густой проседью. Вообще, эдакий профессор на отдыхе…

– Это все?

– Разве вам этого мало? Поднимите архивы полицейского управления, там будет его фото и более подробные приметы, правда, более чем сорокалетней давности.

«Ага, все-таки ты прокололся, упомянув про полицейское управление. Значит, из бывших полицейских»?

– Вы, верно, подумали, что я расшифровался, да? Упомянув про полицию? – продолжил собеседник. – Так вот, я в полиции не служил. Просто я ненавижу уголовных…

После этого в трубке затрещало, а потом раздались короткие гудки.

Минибабаев какое-то время подержал ее возле уха, а потом положил на рычажки громоздкого черного аппарата.

– Что, информация анонима все же стоит внимания? – поинтересовался дежурный старлей.

– Пожалуй, – задумчиво ответил Минибабаев и пошел к себе.

Если правда, что Родионов в Казани, то зачем он приехал? Не за золотом ли? Ведь по заверению бывшего военкома Терехина, именно бандиты, а не отступающие красноармейцы сбросили в Дальний Кабан подводы с золотом. А банк, где хранился золотой запас, вскрыл именно Родионов со своей шайкой, которую и видел бывший уездный военком.

Выходит, Терехин говорил правду?

А почему нет? Да уж не такой он и псих, кажется.

А вор, хоть и ушел на покой, состарившись, это вовсе не значит, что он перестал быть вором. Как алкоголик в завязке не перестает быть алкоголиком.

Случайно ли он приехал в Казань в то самое время, когда Степан Востриков стал искать в озере еще что-то, помимо утопленника? Конечно, нет… Родионов приехал именно из-за золота!

И Вострикова находят с перерезанным горлом.

Как это сказал аноним? «Выглядит вполне здоровым, и глаза молодые». Хм…Так, может быть, это Родионов и пришил рыбака? За золото, которое он нашел? Узнал, что в озере утонул известный футболист – кстати, об этом писали все центральные газеты, – испугался, что, отыскивая его труп, могут найти и золото, и скоренько примчался в Казань. И супругу с собой прихватил для конспирации, как это бывало и раньше. Следил за поисками утопленника, увидел, как Востриков нашел золото, и прикончил его втихую финкой.

Хотя имеется предположение, что он никогда не убивал. Так ведь человек с годами меняется. И не такие, как этот медвежатник, меняли масть, когда того требовали обстоятельства. Даже щипач или вокзальный вор, если прижать к стенке, способны пойти на убийство. Такие случаи в практике угро известны, и их не столь уж и мало.

Да, пожалуй, он мог убить. Больше вроде и некому.

Значит, его следовало найти.

* * *

Петр Иванович Самохин повесил трубку. Он звонил из телефона-автомата, совершив должностное преступление, потому что оставил на какое-то время территорию кладбища без присмотра. Но его никто не видел, за время его отсутствия на кладбище никто не вошел, ведь время было уже достаточно позднее. Так что, должностного преступления как бы и не было.

Он сказал оперативному работнику правду. Нет, не в том, что он не служил в полиции – тут он как раз соврал, – а что ненавидит уголовных.

Ох, как доставалось от них тем, кто сидел по политическим статьям.

«Врагов народа» гнобили в камерах и на зонах, в острогах и лагерях, потому как уголовники хоть и были преступниками, но преступниками «своими», а все «бывшие» были чужими. Это уголовные чувствовали и знали, а посему измывались над политическими почище вертухаев.

Графу Печенкину уголовники выкололи правый глаз и заставили благодарить их за то, что ему оставили второй.

Семену Павлищеву, бывшему кавалергарду, отбили почки, и он скончался в больничке, мучаясь от страшных болей.

Старому, едва передвигавшему ноги и уже доходившему полковнику Генштаба князю Иллариону Ираклиевичу Барятинскому раздавили яйца, а в задний проход забили черенок от лопаты и заставили петь «Боже, царя храни». А бывшего иеромонаха Оптинской пустыни Нектария изнасиловали и после насмерть закололи заточками, нанеся ему более сорока ранений. Нутром содрогаешься от таких воспоминаний…

У политических отбирали одежду, хлеб и курево. Их заставляли работать на самых тяжелых работах. Им отравляли и без того горькую жизнь.

И просто-напросто убивали.

А тут вдруг нате вам: является удачливый вор-рецидивист собственной персоной. Сытый, благополучный, с красавицей-женой. Дефилирует по кладбищенской аллее, посетив, верно, могилу своего старого товарища, такого же уголовного преступника, как и он сам.

Жечь их каленым железом. Сволочей!

Нет, за сигнал на Родионова в уголовный розыск Петру Ивановичу не было стыдно.

ГЛАВА 20

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

Пермяк вышел из кустов, когда парочка тронулась. Парень, пропустив вперед девушку, отставал шага на два. Нет, он не вышел – выскочил зверем и, захватив Лену за шею и прижав ее так, что она не смогла кричать, направил ствол «ТТ» прямо в лоб Игоря:

– Спокойно, парень, не рыпайся. Не то я сверну ей голову.

Игорь по инерции сделал шаг вперед.

– Стоять, где стоишь. Выстрелю, – предупредил бандит.

В том, что он выполнит свое обещание, можно было не сомневаться.

– Чего вам надо? – разлепил губы Игорь.

– Хороший вопрос, – не спуская с Игоря острого взгляда, ответил Пермяк. – Своевременный.

– Отпустите ее!

– И отпущу, – заверил его Пермяк. – Сразу, как только ты принесешь то, что взял у меня. Я ответил на твой вопрос?

– Я не понимаю вас, – глухо произнес Игорь.

– Понимаешь, – ухмыльнулся Пермяк.

– Но я у вас ничего не брал.

– Ой ли? – сказал Пермяк и сжал Елене горло так, что она захрипела. Игорь дернулся и напоролся на окрик: – Стоять!

– Что вам надо?! – вскричал Игорь, не отводя взгляда от Елены, безуспешно пытающейся оторвать руку бандита от своего горла.

– Золото, что ты украл у меня, – жестко ответил бандит.

«Ну, вот и развязка, – пронеслось в голове Елены. – Иной, наверное, быть и не могло».

– Хорошо, я отдам, – донесся до нее голос Игоря. Он был глухой и словно бы незнакомый. – Но я у вас ничего не крал.

– Ну, как же не крал? Два ящика с золотыми брусками. Ты мне их отдашь, а я отдам тебе твою бабу.

Лена снова предприняла попытку освободиться от мертвой хватки Пермяка, но тот лишь сильнее сжал ее. Как в тумане, она увидела, что Игорь рывком бросился вперед, к ней, и тут вдруг вечерняя тишина треснула сухим выстрелом и рассыпалась на острые мелкие осколки. Она закричала, и бандит ладонью зажал ей рот.

– Следующая пуля полетит тебе в лоб, – заверил Игоря Пермяк. – Где мое золото?

– В гостинице, – ответил Игорь, трогая лицо. Пуля пролетела так близко от его головы, что ожгла щеку.

– Идем.

Он отступил в сторону и, неотрывно следя за его корпусом, пропустил Игоря вперед.

Они свернули на проделанную Пермяком тропу в чаще кустов и через малое время вышли к джипу.

– Сейчас поедем к тебе в гостиницу, – объявил Пермяк. – План мой таков: я тебя отпущу, а ее оставлю. Ты вынесешь мне бруски, все до единого, и тогда я отпущу ее. Любая твоя попытка что-либо изменить в этом плане означает, что ты ее больше никогда не увидишь… живой. Ты понял меня?

Игорь молчал.

– Ты понял меня, я спрашиваю?

– Понял, – ответил Игорь.

– Садись за руль.

– Но…

– Что, не можешь водить машину?

– Могу, но я не знаю город, – ответил Игорь.

– А я подскажу, куда ехать…

Игорь сел за руль, а Пермяк с Еленой уселись на заднее сиденье. Бандит все так же держал пленницу железной хваткой.

– Трогай.

Игорь с ненавистью посмотрел в зеркало заднего вида, встретился взглядом с холодным взором Пермяка и включил передачу. Через минуту они выбрались из зарослей кустов, а еще через пять минут уже катили к центру города.

– Прямо. Теперь направо. Еще раз направо, – командовал Пермяк, изредка поглядывая на Елену.

А и хороша девица! Сладенькая. Вот бы закатиться с такой на юга. Да чтоб ходила перед ним в одном купальнике, а на выход надевала короткую юбочку или шортики. И чтоб кругом мужики все пялились на нее, облизывались и завидовали ему. А она чтобы ласкала его, как наложница персидского шаха, и чтобы все его желания и прихоти исполняла на раз!

Он слегка ослабил хватку:

– Щас не больно?

– Да пошел ты!

Вот, сучка! Ничего. С таким боблом, что скоро будут у него, он найдет десяток таких девок, как она. Нет, лучше! И все они будут лизать его пятки и еще кое-что с превеликим удовольствием…

– Здесь налево, – произнес Пермяк, и они свернули в переулок, по левую руку которого стояла гостиница «Биляр». – Теперь стой. Приехали.

Игорь остановился и заглушил мотор.

– Ну, чего сидишь, выходи.

Игорь вышел.

– А теперь иди и неси золото. И смотри: позвонишь ментам или еще что-нибудь несуразное выкинешь, я сделаю из нее дуршлаг. Понял, бычара?

* * *

В принципе, человек в нашей стране готов ко всему.

Готов, что зимой может пойти дождь, а в июле, наоборот, снег.

Что его могут обокрасть, облаять, укусить и избить в темном переулке и даже в светлом.

Готов к смачному плевку в ясные очи, к урезанию зарплаты при увеличении цен на продукты и услуги и всучению в гипермаркете просроченных аж на полгода килек в томате.

Готов к предательству друга с женой и жены с другом, оставлению пилки для ногтей в животе после проведения хирургической операции, выключению горячей воды на год и лифта на два.

К обвинению в несовершенном злодеянии и к отсидке срока в червонец за преступление, совершенное неизвестным гражданином с застарелым шрамом на щеке и в фальшивой бороде.

Наш человек всегда готов к истечению на его голову кислотных дождей.

Для него не будет особой неожиданностью наводнение или цунами, и он, в частности, готов к тому, что его в любое время может переехать трамвай, сошедший вчера с рельсов.

Человек у нас готов обезножеть, обезручеть и вообще обесчленеть; покрыться лишаями, гнойниками, незаживающими язвами и хронической экземой.

Не готов он только к крушению мечты.

Настоящей.

Выношенной.

И почти сбывшейся.

Игорь к вынужденному расставанию с золотом был не готов.

Когда он вошел в номер и нагрузил золотыми брусками две тяжеленные сумки, он ни о чем не думал. Просто, как сомнамбула или лунатик, не отдающий отчет своим действиям, он схватил обе сумки и потащил их к выходу. Каждая весила килограммов тридцать, если не больше, но он не ощущал их веса. Он чувствовал, что из его жизни вынули какой-то стержень, как из детской пирамидки, и все кругляшки, что были нанизаны на него, рассыпались и раскатились по полу. Так и его надежды, чаяния и планы рассыпались и раскатились, оставшись без стержня посередине. И он не знал, что теперь делать. Вернее, знал только одно: надо отдать золото этому бандюгану и освободить Елену.

Он вынес Пермяку пять сумок с золотом. У него хватило ума не рассказать ему, что он загнал один брус перекупщикам, иначе бы пришлось отдавать бандиту и все вырученные за золото деньги.

Когда Игорь вынес последнюю сумку и загрузил ее в багажник, Пермяк, закрыв Елену в машине, лениво осмотрел содержимое каждой сумки. Кажется, он остался доволен.

– Здесь все? – спросил он.

– Все, – ответил Игорь.

– Молодец, – бросил ему Пермяк и пошел к передней дверце. Открыв ее, он оглянулся и произнес: – Пока, родственничек.

Затем он захлопнул дверцу, и джип, взвизгнув резиной по асфальту, стремглав сорвался с места.

– Стой! – заорал вслед машине Игорь.

Потом он побежал:

– Сто-ой! Вы-ыпусти ее!

Бежал он долго. Но разве может человек догнать двести лошадей под капотом?

А потом он понял, что настоящий его стержень вылетел только теперь, когда увезли Елену. Его Елену. Остальное рассыпалось в куски, но ему было наплевать. Все остальное ничего не значило после того, как исчезла Лена.

В голове сделалось пусто и гулко, как в комнате, из которой вынесли мебель. Он вернулся в гостиницу, вошел в свой номер и заплакал.

Как ребенок. Как малое дитя.

А когда он протянул руку к телефону, чтобы позвонить в милицию и все им рассказать, дверь номера вдруг открылась…

ГЛАВА 21

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Стук в дверь не то чтобы разбудил Якима – все равно было уже пора вставать, – но лишил последних остатков сна.

«Кого еще несет черт в такую рань»? – подумал он, поднявшись с кровати и засовывая ноги в тапки.

Он вышел в сени и откинул крючок. Потом открыл дверь. За ней стоял и улыбался самый завалящий человек во всех Бутырках, придурок и пьяница Жорка Охлябин.

– Здрасти, – сказал Жорка и пыхнул на Якима таким амбре, что завмага едва не стошнило.

– Чего тебе? – недовольно спросил Яким.

– Мне бы, того, похмелиться, – просительно сказал Охлябин.

– Чего?! – недобро спросил Яким.

– П-похмелиться, – повторил Охлябин, но улыбка сползла с его лица.

– Пошел вон, – прошипел Яким и закрыл дверь.

Прошло не более минуты, как стук повторился.

– Ты?! – едва не задохнулся от ярости Яким, открыв дверь и снова увидев на крыльце Охлябина.

– Ага, – ответил Жорка и попытался улыбнуться. – Налейте стопарик, вчера уж больно шибко пировал, так что, сами понимаете…

Яким уже занес было руку для удара, и Жорка, чувствуя, что сейчас ему воздастся на орехи, быстро проговорил:

– А то я скажу следователю, что видел вас тогда ночью…

Рука Якима повисла в воздухе.

– Чего ты мелешь!

– Ничего я не мелю, – осмелел Жорка, видя, что его слова произвели на завмага должное впечатление. – Я видел вас той ночью. Вы еще ящик несли какой-то… Ну, налейте, а? Чо, жалко вам, что ли?

– Да нет, не жалко, – задумчиво произнес Яким и, поглядев по сторонам, добавил: – Ладно, заходи.

– Ну вот, это другой разговор, – повеселел Жорка. – А то «чо мелешь, чо мелешь»…

– Да я это, спросонок был, – примирительно произнес Яким. – Не проснулся еще, а тут ты стучишь…

– Да ла-адно, – прощающим тоном протянул Охлябин, что покоробило Якима, хотя он и не подал виду. – Чего уж там…

– И правда, чего уж, – согласился с ним Яким. – Проходи в комнату. Чего тебе, водочки?

– Лучше водочки, – сказал Жорка, усаживаясь за круглый стол под цветастым абажуром. – Я вино с утра как-то не очень.

– Щас, – заверил его Яким и прошел на кухню. Там он взял топор, тихонько вышел и, зайдя Жорке сзади, хрястнул его по темечку что есть силы. Жорка молча ткнулся мордой в клеенку. Яким прислушался и, убедившись в том, что Охлябин не дышит, схватил его под мышки и потащил во двор…

* * *

– А кто вам звонил, не удалось выяснить?

– Нет, товарищ подполковник. Ни на один из моих вопросов он не ответил, так что ни кто он, ни откуда звонил, определить не удалось. – Минибабаев сделал небольшую паузу и добавил: – Все же, судя по его разговору и косвенной информации, ему лет шестьдесят или около того, и он, предположительно, находился в местах лишения свободы.

– У какого кладбища его видел аноним?

– Он не сказал, товарищ подполковник, – ответил Минибабаев.

– Тогда, может, есть резон поспрашивать сторожей кладбищ и кладбищенских побирушек об этом Родионове? – подал голос Коля Авраменко, опер, занимающийся бандой Кормакова. – Если они видели этого гражданина, значит, информация анонима верная. И версия оперативника Минибабаева, что рыбака убил Родионов, имеет право на жизнь.

– У нас семь кладбищ, – задумчиво произнес подполковник Валюженич. – Аноним звонил из телефона-автомата и сказал, что видел Родионова, выходящего с кладбища, несколько минут назад. Возле загородных кладбищ телефонов нет. Значит, Родионов посещал одно из трех городских кладбищ, рядом с которыми имеются телефонные будки. Возле Арского кладбища телефон-автомат есть точно. С него, я полагаю, и следует начать. Кроме того, телефоны есть у кладбищенских сторожей…

– Я уже звонил на телефонную станцию, Аркадий Матвеевич, – сказал Минибабаев. – Звонков с кладбищ к нам в угро вчера не было.

– Значит, аноним точно звонил из телефона-автомата, – резюмировал начальник ОРУРа. – Это упрощает задачу. Кроме того, следует проверить приезжих по гостиницам. Насколько мне известно, этот Родионов сноб и вполне мог остановиться в лучшей городской гостинице под своей настоящей фамилией.

– Я сейчас же займусь этим, – сказал Минибабаев.

– Хорошо, – заключил подполковник Валюженич. – Вы свободны. Теперь, что касается вас, – обратился он к Авраменко и взглянул на настенные часы. Их стрелки показывали четверть девятого. – Кормаков планирует налет на одну богатую квартиру в Ягодной слободе. Что вами предпринимается к задержанию и обезвреживанию его банды?

* * *

Они проснулись поздно, почти в десять часов.

– Доброе утро, – сказала Елизавета Петровна.

– Доброе, – ответил Родионов, отчего-то хмурясь.

– Ты чего такой? – поинтересовалась Лиза.

– Какой? – спросил Савелий Николаевич.

– Смурый какой-то.

– Мы когда улетаем? – спросил Родионов.

– А когда ты хочешь? – спросила Елизавета Петровна.

– Давай сегодня.

– Что-то случилось? – попыталась поймать взгляд мужа Лизавета.

– Нет, – ответил Родионов.

– Тогда почему ты торопишься?

– Тревожно что-то.

Она не стала больше задавать вопросов. Раз ему тревожно, значит, для этого имеются основания.

Чутье Савелия на опасность ей было известно. И еще никогда не появлялось на пустом месте. Интуиция у него была потрясающая.

Приведя себя в порядок, пожилая пара спустились в ресторан. Посетителей в такой ранний час не было, если не считать плосколицего молодого человека в сером костюме, попивающего чай и читающего газету. Савелий Николаевич мельком глянул на него, и утренняя тревога усилилась. От молодого человека в сером костюме исходила явная угроза.

У администратора они забронировали билеты на самолет, улетающий в два часа пополудни. Значит, еще до шести часов вечера они будут в Москве. Замечательно!

Перед тем как подняться к себе в номер, Савелий Николаевич незаметно бросил взгляд на серокостюмного. Молодой человек продолжал читать газету, нимало не обращая на них внимания.

В номере они стали потихоньку собираться в дорогу.

– Знаешь, если что, ты уезжай одна, ладно? – сказал вдруг Родионов.

– Что «если что»? – вскинула голову Елизавета Петровна.

– Пока не знаю, – ответил Савелий Николаевич.

Около двенадцати, когда они уже собрались, в номер требовательно постучали.

– Кто бы это мог быть? – удивленно пожала плечами Елизавета Петровна и пошла открывать.

Родионов выглянул в окно. Прямо возле парадного гостиницы стояла милицейская «Победа», возле которой, покуривая, топтался милиционер в форме сержанта и, покуривая, поглядывал на гостиничные окна.

«Ясно», – подумал Савелий Николаевич и повернулся на шум, возникший в коридоре. А потом в комнату вошли тот самый плосколицый человек в сером костюме и два оперуполномоченных в галифе и штатских пиджаках. Их, очевидно, и поджидал, попивая чай в гостиничном ресторане, молодой человек.

– Родионов Савелий Николаевич? – цепко глядя в его глаза, произнес молодой человек.

– Да, – спокойно ответил Савелий Николаевич, не отводя взгляда.

– Вот постановление на ваше задержание, – сказал он, приняв бумагу из рук одного опера. – Прошу вас следовать с нами.

– Позвольте взглянуть? – протянула руку за ордером на арест супруга Елизавета Петровна.

– А вы кто, простите? – посмотрел на нее серокостюмный.

– А вы? – в свою очередь спросила женщина. – Раньше, перед тем, как предъявлять ордер на арест, у служителей правопорядка была такая привычка: представляться. То есть, называть чин, должность и свое имя. Что, нынче такую привычку отменили? Вместе с чинами?

– Вы, дамочка, того… – попытался было поставить ее на место один из оперуполномоченных, но встретился со столь колючим взглядом, что сразу умолк.

– Итак, я слушаю вас, – требовательно произнесла она.

– Советую вам, господа сыщики, подчиниться требованиям этой женщины, – произнес Родионов. – Иначе вы просто не оберетесь неприятностей.

Минибабаев зло посмотрел на него, на что бывший вор ответил широкой улыбкой.

– Я старший оперуполномоченный республиканского уголовного розыска Минибабаев, – отрекомендовался он, и некоторая тревога стала заползать в его душу.

Почему Родионов так спокоен?

Почему он не задает никаких вопросов, не возмущается, не волнуется, не «качает права»?

Так ведут себя только закоренелые преступники, за которыми тянется шлейф кровавых злодеяний и которые точно знают, чем закончится их арест. Таким нет уже нужды особо беспокоиться. Им нечего терять и не на что надеяться.

И еще так себя ведут те, за которыми нет никакой вины.

Неужели он тянет «пустышку»? Нет, не может быть…

– Родионова Елизавета Петровна, – в свою очередь отрекомендовалась «дамочка». – Жена человека, которого вы пришли арестовывать. Так вы разрешите взглянуть на ваш ордер?

– Грамотная какая, – едко произнес прежний опер, но Елизавета Петровна никак не отреагировала на замечание, будто не слышала его вовсе.

– Пожалуйста, – протянул ей постановление Минибабаев, не выпуская его из рук.

– …По подозрению в убийстве? – она вскинула удивленные глаза на оперуполномоченного.

– Именно, – подтвердил Минибабаев.

– Какая чушь, – произнесла Елизавета Петровна с презрением.

– Дорогая, успокойся, – сказал Родионов с раздражающим Минибабаева спокойствием. С раздражающим и настораживающим одновременно. – Мне придется пройти с господами сыщиками в их контору, а ты поедешь домой и подождешь меня там. Надеюсь, ждать придется недолго.

– Господа все давно в Париже, – сделал ему замечание неугомонный опер, на что Савелий Родионович ответил:

– Но мы-то с Елизаветой Петровной здесь.

– А вы – господа? – спросил его оперуполномоченный, недобро сощурившись.

– Конечно, – просто ответил Родионов и, обращаясь к Минибабаеву, произнес: – Ну что, идемте?

– Я подожду тебя здесь, – решительно заявила мужу Елизавета Петровна. – Не задерживайся там.

«Не задерживайся там», – отметил для себя Минибабаев. Она прощается с ним, как будто отпускает ненадолго в гости. Тоже спокойна и невозмутима. Никаких истерик по поводу ареста. Назвала подозрение в убийстве чушью и уверена в его скором возвращении.

Не знает о его преступлении? Или знает о его невиновности?

Неужели в его версии появилась трещина, которая может разрастись в пропасть?

Ну, это мы еще посмотрим…

* * *

Новость, которой его огорошил дежурный отделения, была тоже не в пользу его версии. В Бутырках часа два назад в кустах репейника был найден человек с раскроенным черепом. Удивительное дело, но с таким ранением он был еще жив, и его отвезли в больницу, где он сразу же попал на операционный стол. В настоящее время ему делается операция, но надежды, что он выживет, крайне мало.

– Кто нашел его?

– Я не знаю, – ответил дежурный. – В сводке этого не было.

– Этого заприте пока в арестантской, – кивнул на Родионова Минибабаев и ринулся из здания отделения. «Победа» еще стояла у входа.

– В Бутырки, живо! – крикнул он водителю и открыл дверцу.

– Но…

– С Аркадием Матвеевичем все согласовано, – соврал он и уселся на переднее сиденье. – Гони в Бутырки. Скорее!

Шофер («Мое дело маленькое») пожал плечами, и «Победа», сорвавшись с места, поехала к Оренбургскому тракту. Когда он подъехал к дому участкового, Коноваленко был на месте. Тот уже успел опросить соседей, и те показали, что видели Жорку Охлябина еще рано утром. Он был крепко с похмелья и шел, вроде, к дому завмага Филипчука.

– А кто это, Охлябин? – спросил Минибабаев.

– Ну, это тот, которого… топором, – ответил участковый.

– А-а, – протянул Рахметкул Абдулкаримович. – Значит, его Георгием Охлябиным зовут?

– Юрием, – поправил его Коноваленко.

– А отчество?

– Гаврилович.

– Значит, потерпевшего зовут Юрий Гаврилович Охлябин? – спросил Минибабаев, по своему обыкновению делая записи в блокнот, который всегда был при нем.

– Так точно, – по-военному ответил участковый уполномоченный.

– Чем он занимается, где работает, сколько ему лет? – заторопил его Рахметкул Абдулкаримович.

– Ну, он местный, ему тридцать два года, воевал, комиссован из армии по ранению. Отца нет, мать умерла во время войны. Одно время работал на Пороховом заводе грузчиком, был уволен за пьянку. В сорок седьмом сел по статье за тунеядство. Освободился в мае этого года. Самый горький пьяница во всех Бутырках…

– И их окрестностях, – добавил Минибабаев.

– Возможно, и так, – согласился Коноваленко.

– После освобождения он так и не устроился на работу?

– Как же, устроился. Проработал до середины июня, и его уволили за прогулы, – ответил участковый.

– А вы? – спросил Рахметкул Абдулкаримович.

– Что, я? – не понял Коноваленко.

– Куда вы смотрели: человек месяц уже нигде не работает, пьет беспробудно, а вам хоть бы хны?

– Вовсе не «хоть бы хны», – набычился Коноваленко. – Я дважды с ним разговаривал, пуганул новым сроком, и он обещал устроиться на работу. По трудовому законодательству, товарищ оперуполномоченный, он имеет право искать работу два месяца, а прошел только месяц.

– Ладно, – Минибабаев примирительно посмотрел на участкового. – Вот вы сказали, что Охлябина ударили по голове топором. А откуда это вам известно?

– Так, характер ранения о том говорит, товарищ оперуполномоченный, – ответил Коноваленко. – Такую рану ничем больше и не нанесешь, ни поленом, ни трубой, ни фомкой. Только обухом топора. Нагляделся я, – добавил он, – на такие ранения.

– Ясно, – сказал Минибабаев. – А кто обнаружил Охлябина?

– Баба Настя.

Оперуполномоченный вскинул на Коноваленко глаза.

– Мне что, так и писать: баба Настя? – раздраженно спросил он.

– Простите, – Коноваленко подобрался и четко, почти по-военному ответил: – Потерпевший был обнаружен в кустах репейника пенсионеркой Кочкиной Анастасией Самсоновной. В районе десяти часов с четвертью. Она вышла выливать помои, выплеснула их и услышала стон. Прибежала ко мне, я вызвал «неотложку», сообщил в милицию и провел предварительный опрос Кочкиной.

– Все правильно, – сказал Минибабаев. – Проводите меня до этих кустов репейника, где был обнаружен потерпевший Охлябин. А потом побеседуем еще раз с гражданкой Кочкиной.

– Идемте, товарищ оперуполномоченный, – ответил Коноваленко и поправил гимнастерку.

* * *

Савелия Николаевича заперли в камере с одной широкой шконкой вдоль стены, зарешеченным оконцем под самым потолком и вонючей парашей возле дверей, обитых толстой жестью. На шконке, скрючившись, лежал, уткнувшись лбом в стенку, какой-то замшелый дедок, а посередь ее, сложив ноги кренделем и покуривая цигарку, сидел и щурился на Родионова парень лет девятнадцати.

– Мир дому, – поздоровался Савелий Николаевич и присел на краешек шконки.

– Тебе, дядя, присаживаться никто не разрешал, – выпустил изо рта дым парень и ткнул Родионова в спину.

– С чего бы это? – хмыкнул Родионов.

– А с того, что твое место у параши.

– Ты, зеленый, попридержи язычок. Он еще тебе пригодится, чтобы… – и тут Савелий Николаевич завернул такую фразочку, что парень ничего не понял, а дедок приподнял голову, присел, облокотившись спиной о стену, и пристально посмотрел на Родионова.

– Давненько я не слышал такой фени, – наконец, произнес дедок уважительно.

– Это феня? – удивился парень.

– Блатная музыка, – сказал дедок. – На ней самые уважаемые мазы еще до совдепии разговаривали. Да и нынешние воры в законе, кто постарше, оченно ее почитают. А вы кто, гражданин?

– Меня зовут Савелий Николаевич, – ответил Родионов.

– В законе? – спросил дедок.

– Был в законе, – ответил Родионов. – Теперь на пенсии.

– А погоняло? – спросил дедок. – Я, к примеру, Штырь. Не слыхали?

– Нет, – ответил Савелий Николаевич, – не слышал. А погоняло у меня по имени, Савелий.

– А какой вы масти? – спросил парень. – Ну, были?

– А тебе зачем знать, чиграш? – недобро посмотрел на него Савелий Николаевич. – Много вопросов – хуже сон.

– Ну, интересно.

– Вы не волнуйтесь, Савелий Николаевич, этого паренька я знаю, – сказал Штырь. – Из фартовых он, кличка Бубен.

– Бубен? Головастый, значит?

– Сообразительный, – подтвердил дедок.

– А что же он ермолая из себя строит?

– Это по молодости, – ухмыльнулся Штырь. – Это изживется.

– Да уж, – согласился Родионов. – Молодость – это то, что всегда проходит…

Он прислонился плечом к стене и замолчал. Тревожить его не решились ни старый, ни молодой.

* * *

Кусты репейника были просто густой растительностью, куда сливались помои и выбрасывался разного рода мусор и ненужный хлам. В общем, помойка на задах нескольких дворов. Так что смотреть особо было не на что: поломанные стебли колючей пожелтевшей травы и пятна крови на примятых листьях. А вот допрос бабы Насти кое-что принес. Правда, не в пользу версии о причастности к убийству ископаемого уголовного реликта-пенсионера Савелия Николаевича Родионова.

Анастасия Самсоновна Кочкина, в быту баба Настя, оказалась дородной и весьма пожилой женщиной с постоянной одышкой. Она задыхалась от ходьбы, от наклонов и от разговоров, словно не ходила, наклонялась или разговаривала, а бежала несколько верст, не останавливаясь. После одной-двух фраз ей непременно надо было перевести дыхание, причем она потела и отдувалась, как паровоз.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, милок.

– Оперуполномоченный по уголовным делам Минибабаев. Мне необходимо задать вам несколько важных вопросов.

– Это про Жорку-то Охлябина? – спросила баба Настя. – Так ведь задавали уже. И он вот, – кивнула она в сторону участкового уполномоченного, – и милицейские, что приезжали, уф-ф.

Бабка помахала на себя углом платка, повязывающего голову.

– Придется вам ответить еще раз, – настойчиво произнес Минибабаев тоном, не терпящим возражений, после чего баба Настя прониклась к оперуполномоченному по уголовным делам должным почтением, почувствовав в нем начальника. Она ко всем начальникам, настоящим и будущим, проникалась и относилась с подобающим почтением. Это сидело в крови ее матери, бабки, прабабки и так далее. Ну, и в ее собственной крови. Гены, надо полагать…

– Итак, – начал Рахметкул Абдулкаримович, достав блокнот и карандаш, – во сколько вы обнаружили раненого Охлябина?

– В одиннадцатом часу, – ответила баба Настя.

– А точнее?

– Примерно четверть одиннадцатого.

– Хорошо, – записав несколько строк в блокнот, произнес Минибабаев. – Как это случилось?

– Как я его нашла? – переспросила баба Настя.

– Да, – подтвердил Рахметкул Абдулкаримович. – Как вы его нашли?

– Ну, так, помои пошла выносить, вот и нашла.

– Поточнее, пожалуйста, – официальным тоном произнес Минибабаев.

– Поточнее?

Оперуполномоченный молча кивнул.

– В четверть одиннадцатого, примерно, я пошла выносить в кастрюле помои. Свиней я не держу, так что помои мне без надобности. Вот и пошла выносить, куда все выносят. На зады, уф-ф… Выплеснула, значит, кастрюлю, вдруг слышу, стонет кто-то. Не, вначале мне показалось, что это кошка пищит. Потом слышу, снова пищит кто-то, а скорее, стонет, и на кошку, вроде, не похоже. Ну, я репейник-то раздвинула, он и лежит, уф-ф-ф…

– Кто он? – невозмутимо спросил Минибабаев.

– Жорка, кто ж еще.

– Значит, вылив обои и услышав стон, вы пошли на этот стон и обнаружили в зарослях репейника Юрия Гавриловича Охлябина. Правильно? – спросил Минибабаев.

– Правильно, – согласилась баба Настя.

– Опишите, в каком состоянии вы нашли гражданина Охлябина, – попросил Рахметкул Абдулкаримович.

– Ну, его, то есть, гражданина Жорку Охлябина я нашла в состоянии самом что ни на есть плачевном, – ответила баба Настя.

– То есть?

– То есть, лежит плашмя, мордой в землю, руки-ноги в стороны, на башке рана огромная. Кровища под ним, – баба Настя даже поежилась, вспомнив эту картину, и добавила с безапелляционной уверенностью: – Не иначе, топором его кто-то…

– Почему вы решили, что его кто-то, и именно топором? Охлябин, как мне сказали, – оперуполномоченный посмотрел на участкового, и тот согласно кивнул, – крепко любил выпить, так, может, будучи в сильном подпитии, он сам и упал, крайне неудачно ударившись головой о что-то твердое? – посмотрел теперь на бабу Настю Минибабаев. – Вы что же, абсолютно исключаете такую возможность?

– Исключаю! – рубнула рукой воздух баба Настя и тут же вспотела, будто не менее получаса колола дрова. – Так раскроить себе череп самому? Не-е, мил человек, – покачала она головой, – это Жорку, Юрия Гавриловича, то есть, приложил кто-то так… Кре-епко приложил. И не иначе, как топором. Обухом, то есть, уф-ф-ф.

– А враги у него были? – спросил Минибабаев.

– Да ну, какое там, враги, – махнула пухлой ладошкой баба Настя.

– То есть, врагов у него не было? – переспросил Рахметкул Абдулкаримович.

– Нет. Врагов не было, – твердо ответила баба Настя.

– Тогда кто же его так приложил, как вы говорите? Обухом-то топора по голове? – сощурил и без того узкие глаза Минибабаев.

– А хрен его знает! – всплеснула руками баба Настя и тут же спохватилась: – То есть, хто его знает. Может, по пьянке поссорился с кем? Вот и схлопотал, бедняга…

– С кем? – спросил Минибабаев. – С кем он мог так поссориться, что его ударили топором?

– А пес его знает, простите, уф-ф. Вы его самого, мил человек, об этом спросите, уф-ф-ф.

* * *

В больнице операция уже закончилась. Череп Охлябину то ли скрепили железными скобами, то ли сложили заново – поди, узнай у этих врачей. Они ведь завсегда на свои дела туману нагоняют, даже если банальный фурункул выдавливали. Чтобы значимее казаться в чужих глахах. А может, и в своих. Все же Рахметкулу Абдулкаримовичу удалось кое-как прояснить ситуацию: операция прошла успешно, но состояние больного тяжелое, и разговаривать ему категорически запрещено.

– А завтра? – с надеждой спросил врача Минибабаев.

– Что завтра? – спросил доктор.

– Завтра с ним можно будет побеседовать?

Доктор посмотрел на оперативного работника, как на существо с другой планеты, и ответил:

– Пациент получил тяжелейшую черепно-мозговую травму, только что перенес сложнейшую операцию, а вы хотите завтра его допросить? Вы с ума сошли. Не раньше, чем через неделю.

Минибабаев извинился и покинул больницу. Он не спятил, собираясь побеседовать с Охлябиным завтра. Но про себя решил сделать все, чтобы разговор состоялся. Такая уж у него работа: спрашивать человеков, даже если они не хотят или не могут отвечать…

Вернувшись в отделение, Рахметкул Абдулкаримович велел привести к себе в кабинет Родионова.

Медвежатника привели. Савелий Николаевич выглядел спокойным и снисходительно посматривал на Минибабаева, что того и злило, и ставило в тупик.

Неужели этот Родионов не понимает, что если его посадят, то ему уже не выйти из тюрьмы. По крайней мере, живым. Сколько ему? Семьдесят пять, семьдесят восемь? А сколько осталось жить? От силы, лет десять. А срок будет, как минимум, четвертак. Неужели он этого не понимает?

Тогда почему он так спокоен?

– Ваша цель приезда в Казань? – задал первый вопрос Минибабаев.

– Воспоминания, – коротко ответил Родионов.

– Что, захотелось пройти по местам, так сказать, боевой славы? – не без сарказма спросил Рахметкул Абдулкаримович.

– Да, если хотите, – спокойно ответил бывший медвежатник.

– Ну и как, прошлись?

– Прошелся, – коротко ответил Родионов.

– И на озере Кабан вы побывали? На озере Дальний Кабан, – добавил оперуполномоченный.

– А что, это запрещено? – вопросом на вопрос ответил Савелий Николаевич, хмыкнув.

– Ну что вы, – усмехнулся Рахметкул Абдулкаримович. – Какие запреты… А может, вы приехали посмотреть, цело ли ваше золото? – глянул на него в упор Минибабаев. – Вернее, золото, украденное вами из Государственного банка Российской Федерации во время разбойного нападения в августе восемнадцатого года?

Савелий Николаевич какое-то время непонимающе смотрел на оперуполномоченного. Удивление у него получилось достаточно естественным. Потом он пожал плечами и произнес:

– Я не совсем понимаю, о чем вы.

– А я вам поясню, – охотно сказал Минибабаев, распрямляясь. – Итак, в один прекрасный день вы решили почитать газету. И увидели сообщение в траурной рамке, где было сказано, что в Казани на озере Дальний Кабан утонул один известный футболист.

Рахметкул Абдулкаримович искоса взглянул на Родионова, пытаясь определить, что тот думает, но лицо бывшего медвежатника было непроницаемо-спокойным. Слишком спокойным. И оперуполномоченный, заметив, что он, кажется, попал в точку, продолжил:

– Сообщение это вас тронуло. Не та его часть, в которой говорилось о смерти футболиста, молодого человека, которому бы еще жить да жить, а то место, в котором упоминалось знакомое вам озеро. Слишком хорошо знакомое. Далее в заметке рассказывалось, что труп погибшего пока не найден. Придя к совершенно правильному выводу, что тело будут теперь усиленно искать и, обеспокоившись, что вместо тела или вместе с телом могут найти сброшенное в озеро в восемнадцатом году похищенное вами золото, вы решаете отправиться в Казань, чтобы на месте убедиться в сохранности или несохранности этого золота. Труп футболиста находят, золото нет, и вам вроде бы можно отправляться домой. Однако вы узнаете – я пока не знаю, как, надеюсь, вы мне в этом поможете, – что некто рыбак Степан Востриков накануне вылавливает из озера часть клада. Выследив и выпытав у него, куда он спрятал золото, вы его убиваете, а золото либо перепрятываете, либо оставляете в том месте, куда его спрятал Востриков. Для вас неважно это золото, найденное старым рыбаком. Оно является совершенно незначительной частью того огромного клада, что покоится на дне озера. Для вас важно, чтобы найденное золото не всплыло, так сказать, на поверхность, а весть о находке его в озере умерла вместе с Востриковым. Иначе начнутся поиски, и золото в озере рано или поздно найдут. Покончив с Востриковым, вы намереваетесь убраться из Казани, поскольку миссия ваша выполнена. Но вы совершили одну оплошность: решили посетить одно из городских кладбищ. Когда прошлым вечером вы выходили с территории кладбища, вас увидел и узнал один честный человек, который и сообщил нам о вашем нахождении в городе. Остальное, как говорится, было делом техники, – закончил свой рассказ Минибабаев, прилагая большие усилия, чтобы отыскать на лице Родионова хотя бы малейшее замешательство.

Но лицо знаменитого медвежатника по-прежнему оставалось непроницательным. Только в глазах его появились смешливые искорки, чего уж никак не мог ожидать Рахметкул Абдулкаримович.

– Ну, как вам моя версия? – после недолгого молчания поинтересовался он.

Савелий Николаевич пожал плечами:

– Ну что ж, версия как версия. Я бы даже сказал, неплохая. Но она имеет несколько изъянов, которые попросту сводят ее на нет.

– И какие же это изъяны? – постарался придать своему голосу уверенность Минибабаев.

– Первый, – смешливые искорки в глазах Савелия Николаевича потухли. – Я никого никогда не убивал. Это противоречило и посейчас противоречит моим принципам. Подобная версия никогда бы не родилась у ваших коллег, которые знали меня до революции…

– Ну, люди меняются…

– Но не я, – отрезал Родионов. – Мокрушником я никогда не был и быть таковым под старость лет не собираюсь. Пришить мне убийство этого вашего Вострикова вам не удастся. У вас нет никаких улик, да и быть их не может.

– Зато у нас есть мотив.

– Мотив без улик есть пустой звук. И доказательств у вас нет никаких, – сказал Родионов.

– Это дело времени, – заметил ему Рахметкул Абдулкаримович.

– Это тупик, поверьте мне.

– А я не верю, – продолжал настаивать на своем Минибабаев.

– Это ваше право, – откинулся к спинке стула Родионов. – А мое – требовать доказательств. И я их требую.

– Само ваше нахождение в городе доказывает…

– Мое нахождение в городе абсолютно ничего не доказывает, – перебил его Савелий Николаевич. – И любой суд не примет это ваше соображение за доказательство.

– Цель вашего визита в наш город? – уже зло спросил Минибабаев.

– Я уже называл ее: просто походить по улицам и вспомнить о прошлом, – с большим терпением ответил Родионов.

– Вами в восемнадцатом году было совершено разбойное нападение на Государственный банк страны?

– Нет.

– Вы похитили из банка часть золотого запаса России?

– Нет.

– Вы сбросили похищенное из банка золото в озеро Дальний Кабан? – продолжал наседать Минибабаев.

– Нет. Правда, я слышал, что перед захватом Казани чехословаками большевики пытались вывезти часть золотого запаса из города, чтобы она не досталась врагу, но чехи наступали слишком быстро и могли захватить золото. Поэтому оно было сброшено в озеро. Возможно, это озеро и было озером Дальний Кабан.

– У меня есть свидетельские показания, доказывающие, что это вы с вашей бандой совершили налет на банк и похитили золото, – быстро парировал Минибабаев.

– Эти показания ошибочны, уверяю вас, – доброжелательно посмотрел в глаза оперу Родионов. – А, кроме того, как они доказывают мою причастность к убийству рыбака Вострикова?

– Они объясняют мотив…

– Я уже сказал, мотив без улик пустой звук. Вам, господин Минибабаев, это должно быть прекрасно известно, – в свою очередь парировал удар Савелий Николаевич.

– Где вы были в ночь, когда был убит Востриков?

Родионов сморгнул и уставился на Минибабаева.

– За кого вы меня принимаете?

– За вора-рецидивиста и подозреваемого в убийстве, – ответил Рахметкул Абдулкаримович.

– Ну, это понятно, – усмехнулся Савелий Николаевич. – Но почему вы считаете меня за дурака? Это, в конце концов, оскорбительно.

– Я не считаю вас за дурака, – ответил Минибабаев, уже пожалев, что задал такой вопрос.

– Тогда назовите число и время, когда этот ваш Востриков был убит, потому что мне это неизвестно, – буркнул Родионов.

– А я разве не сказал? – изобразил удивление Минибабаев.

– Нет, не сказали.

– Прошу прощения, гражданин Родионов, – произнес Рахметкул Абдулкаримович и прижал ладонь к груди. – Итак: где вы были в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июля?

– В Москве, – ответил Савелий Николаевич. – И тому имеется масса свидетелей.

– А когда вы приехали в Казань?

– Прилетел, – поправил его Родионов. – Вчера во второй половине дня. Это легко проверить.

– Проверим, – бодро ответил Минибабаев, хотя получилось это у него не очень. Версия, вернее, предположение в той ее части, в которой Родионов подозревался в убийстве Вострикова, летела в тартарары.

Вот, черт. А ведь все так ладно складывалось.

Конечно, надо еще проверить правдивость слов этого Родионова. Что он на допросе неоднократно врал, в этом у Минибабаева не оставалось никаких сомнений.

Бывший медвежатник врал, что не брал Государственный банк в восемнадцатом году. Врал, что не сбрасывал в озеро золото. Но вот то, что он врет, будто во время убийства был в Москве – не похоже. И что в Казани он появился уже после случившегося – тоже, не похоже, что врет.

Тогда кто замочил Вострикова? Может, тот же самый фигурант – человек икс, который пытался порешить этого пьяницу Жорку?

А не связан ли каким-нибудь образом этот человек икс с Родионовым? Может, они дуют в одну дуду?

Тогда, даже если алиби Родионова подтвердится, его надо попридержать. Пусть посидит в арестантской как подозреваемый, пока дело не прояснится. То есть, пока он, оперуполномоченный по уголовным делам Минибабаев не допросит этого Охлябина.

А везет же этим алкоголикам. Не иначе, Всевышний их бережет. Благоволит к ним отчего-то. Был бы нормальный человек, давно бы от такой раны окочурился. А этот – нет. И операция, как сказали, прошла успешно. Может, еще и выкарабкается… Значит, остается одна-единственная, крохотная надежда на допрос Жорки Охлябина. Чтобы найти этого человека икс. И допросить Охлябина надо как можно быстрее, ведь век держать в арестантской этого Родионова себе дороже. Он грамотный, начнет качать права да жалобы писать – хлопот потом не оберешься.

Да, надо как можно скорее допросить Охлябина. А то помрет еще, неровен час…

ГЛАВА 22

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

– Ты!?

– Я.

– А я уж думал…

– Что думал?

– Да так…

– Что больше меня никогда не увидишь?

– Нет, что он тебе сделает больно и плохо.

– Как видишь, не сделал.

– Ты, Лен, прости меня, дурака.

– И ты меня прости.

– Тебя-то за что?

– Да есть, за что.

– Значит, он отпустил тебя?

– Отпустил.

– Сам?

– Сам.

– А что ему от тебя было нужно?

– Мне показалось, что что-то было нужно.

– Что «что-то»?

– А ты не догадываешься?

– Ублюдок.

– Не волнуйся, он потом передумал.

– Все равно, ублюдок.

– Он спрашивал про тебя.

– Зачем?

– Спроси у него…

– Ну, и что он спрашивал?

– Кто ты, кто твои родители…

– Зачем это ему?

– А ты не слышал, как он с тобой попрощался?

– Я не помню.

– Он сказал: «Пока, родственничек». Он думал, что ты ему родня.

– Потому что я знал про золото в озере?

– Да.

– И что ты ему сказала?

– Сказала то, что знала.

– И что?

– Я думаю, вы и правда, родня.

– Почему?

– Ну, он знает этого Ленчика, про которого ты мне рассказывал.

– Знает?

– Да. Так мне показалось.

– Он тебе ничего не сделал?

– Нет. Проехал с полкилометра и вытолкал меня из машины. Сказал: «Ступай к своему жениху».

– А ты мне невеста?

– Не знаю, я никакого предложения от тебя не получала.

– Значит, получишь.

– Не может быть!

– Может. Ты еще сердишься на меня?

– А ты как думаешь?

– Ну, прости засранца, Ленк.

– Ни за что!

– Почему ты улыбаешься?

– Не скажу.

– Так простишь?

– Посмотрю на твое поведение.

– Я буду послушный, как…

– Как кто?

– Как не знай кто!

– Не будешь ты никогда послушным «как не знай кто».

– Если ты скажешь, буду.

– Ага…

– Прости, Ленуся.

– Ла-адно, прощаю.

– Значит, пойдешь за меня замуж?

– Надо подумать.

– А что тут думать? Денег у нас полно. Такую свадьбу отгрохаем. На миллион!

– Опять ты увлекаешься?

– Нет, это я так. Утрирую.

– Не надо. Утрировать.

– Хорошо, не буду. Я люблю тебя, Ленк. Я это понял.

– Давно?

– Нет, недавно.

– И когда?

– Когда он тебя увез.

– А что бы ты делал, если бы он не отпустил меня?

– Искал бы.

– И долго?

– Пока бы не нашел…

– Знаешь…

– Что?

– Ничего.

– Что ты замолчала? Нет уж, говори, раз начала.

– Я тоже тебя люблю. Кажется.

– У-у, хитрюга. Так, кажется или точно?

– Точно. Кажется.

– Ну, Ленка…

– Да люблю, люблю…

ГЛАВА 23

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

– … непременно завтра, Аркадий Матвеевич. А ну, как этот Охлябин умрет в больнице? И у нас порвется последняя ниточка к убийце. А тот, кто пытался убить этого пьяницу Охлябина, я полагаю, убил Степана Вострикова и спрятал найденное рыбаком золото. Найдем убийцу, найдем и золото. Кроме того, – Минибабаев смахнул капельку пота, щекотавшую губу, – я не исключаю связь этого убийцы с Родионовым. Ну, не зря бывший медвежатник, вор-рецидивист, фигура в уголовном мире самая что ни на есть масштабная, приезжает в Казань именно в это время. В такие случайности поверить трудно. Я – не верю.

– Я тоже думаю, что Родионов приехал в Казань не случайно, – согласился со своим сотрудником начальник ОРУРа. – Возможно, этот его визит в наш город не что иное, как некая инспекционная поездка. Все ли здесь ладно, нет ли опасности для его клада на дне озера. К убийству Вострикова его вряд ли можно притянуть, но вы все же попробуйте. Возможно, он как-то связан с этим вашим человеком икс.

– Этого сделать невозможно, товарищ подполковник, – твердо заявил ему Минибабаев.

– Почему? – нахмурил брови Валюженич.

– Потому что нет возможности допросить Юрия Охлябина, – ответил оперуполномоченный.

– Он что, так плох? – спросил Аркадий Матвеевич.

– Плох, товарищ подполковник, – ответил Минибабаев. – Врачи даже не могут назначить время, когда с ним можно будет поговорить.

– А если он умрет? – спросил подполковник.

– Тогда найти золото и убийцу Степана Вострикова будет крайне трудно, если вообще возможно, – четко ответил Минибабаев. – На убийце Вострикова замыкаются все нити. А я абсолютно уверен, что он и человек, покушавшийся на жизнь Охлябина, – одно лицо. И найти его, значит раскрыть два преступления и тайну золота озера Кабан. Поэтому в связи с этим у меня, Аркадий Матвеевич, будет к вам одна просьба.

– Просьба? – поднял брови Валюженич.

– Так точно, товарищ подполковник.

– Хорошо, слушаю вас.

– Я бы хотел просить вас посодействовать, чтобы мне разрешили поговорить с потерпевшим Охлябиным. Завтра, – одним махом выпалил Рахметкул Абдулкаримович.

– А как я…

– Поговорите с министром, Аркадий Матвеевич, – продолжал наседать на начальника Минибабаев. – А он, в свою очередь, поговорит с другим министром. По здравоохранению. А министр по здравоохранению даст указание главврачу больницы, чтобы тот велел лечащему врачу Охлябина разрешить мне с ним побеседовать. Буквально один вопрос: кто его ударил. И все! Всего один вопрос, а, Аркадий Матвеевич?

– А ты не многого просишь?

– Никак нет, товарищ подполковник, – вытянулся в струнку Минибабаев. – Наоборот, малого. Один вопрос, Аркадий Матвеевич. Так и скажите министру: мол, один-единственный вопрос, от которого зависит весь ход расследования. Вернее, двух расследований.

– А если он умрет во время вашего посещения? – нахмурил брови Валюженич.

– Ну, значит, такая у него судьба.

– А кто за это будет отвечать? – посмотрел на настырного оперативника подполковник. Впрочем, уж лучше пусть упорный и нахальный, как этот, чем какой-нибудь рохля…

– Я, – просто ответил Минибабаев.

– Ну, это само собой…

И все же начальник ОРУРа решился не сразу. Но сказал именно то, что и ожидал услышать Рахметкул Абдулкаримович:

– Ладно, я переговорю с нашим министром. Надеюсь, он мне не откажет. А министр здравоохранения не откажет ему…

– Спасибо, Аркадий Матвеевич! – просиял Минибабаев.

– Да погоди ты благодарить, – махнул на него рукой Валюженич. – Может, ничего еще не выгорит.

– Выгорит, товарищ подполковник, – заверил Валюженича Рахметкул Абдулкаримович.

И оказался прав.

* * *

В больнице пахло карболкой так, что серый костюм опера по уголовным делам Рахметкула Абдулкаримовича Минибабаева пропитался ею до такой степени, что по выходу из больницы его можно было бы принять за больного, проведшего в больничной палате, как минимум, половину жизни.

Главврач, к которому его проводила какая-то тетка, с виду технический работник ведра и швабры, недовольно посмотрел на Минибабаева и нехотя буркнул, что «он в курсе» и что «гражданин из следственных органов может пройти в послеоперационную палату». Он вызвал к себе лечащего врача и сказал, что разрешает «товарищу оперуполномоченному работнику поговорить с больным пять минут, и ни секундой больше». Минибабаев тепло поблагодарил и пошел вместе с врачом по длинным и пропахшим лекарствами коридорам больницы. Потом они остановились перед дверью, врач взял у сестры, сидевшей за столом с лампой, белый халат и, передав его Минибабаеву, дождался, пока он его наденет. А потом произнес:

– Очень вас прошу, товарищ оперуполномоченный, только пять минут. Пациент в крайне тяжелом состоянии.

Минибабаев нетерпеливо кивнул и вошел в палату. Там было всего две койки. На одной находился какой-то небритый дедок с огромными морщинами вместо щек и безостановочно стонал, а на другой лежал с огромным белым тюрбаном вместо головы Жорка Охлябин. Посередине марлевого тюрбана торчал желтоватый нос и немигающе смотрели в потолок два глаза. Рот был приоткрыт и немного скошен в сторону.

– Здравствуйте, – произнес Минибабаев.

– Здас-сте, – ответил дедок и снова застонал.

Охлябин никак не реагировал.

Рахметкул Абдулкаримович осторожно присел на краешек койки Охлябина и сказал:

– Охлябин? Юрий Гаврилович? Вы слышите меня?

Жорка медленно перевел глаза с потолка на посетителя. Он, похоже, его слышал.

– Если вы меня слышите, Юрий Гаврилович, дайте мне какой-нибудь знак, – попросил Минибабаев.

Охлябин в упор смотрел на него. В глазах его явно читалось:

«Глянь на меня повнимательней, мент. Какой, на хрен, я могу подать тебе знак?»

Кажется, оперуполномоченный его понял.

– Ну, моргните, что ли, если вы меня слышите, – сказал Рахметкул Абдулкаримович.

Жорка моргнул.

– Хорошо, – обрадовался Минибабаев. – Я оперуполномоченный районного отдела уголовного розыска Рахметкул Минибабаев. Можно, я задам вам несколько вопросов?

Жорка опустил и поднял веки.

– Кто вас ударил? – с ходу – быка за рога – спросил Рахметкул Абдулкаримович.

Жоркин рот приоткрылся, но оттуда раздалось лишь едва слышимое шипение.

– Я не понял, – сказал Рахметкул Абдулкаримович и наклонился. – Повторите, пожалуйста.

– Ииук, – произнес Жорка.

– Кто? – еще ниже наклонился к нему Минибабаев.

– Авак Ииук, – сказал Жорка.

– Не понимаю, Авак Ииук – это что?

Охлябин продолжал что-то мычать.

– Не понимаю! – начал отчаиваться Минибабаев.

По носу Жорки скатилась капля пота.

– Мааин, – наконец, более-менее отчетливо произнес он.

– Магазин? – переспросил Минибабаев.

Жорка опустил и поднял веки.

– Ага, значит, магазин, – обрадовался Рахметкул Абдулкаримович. – Тебя ударил продавец магазина?

Жорка не моргал.

– Грузчик?

Глаза Охлябина оставались неподвижны.

– Кто-то из покупателей? – продолжал гадать Минибабаев.

Жорка уже буквально сверлил его взглядом.

– Что, заведующий, что ли?

Жорка моргнул аж два раза.

– Заведующий, – раздумчиво повторил Рахметкул Абдулкаримович. – Винного магазина?

– Баэйоо, – произнес Жорка.

– Бакалейного?

Веки Жорки опустились и поднялись.

– Понял, понял, тебя ударил заведующий этого вашего бакалейного магазина. – А за что?

Двери палаты приоткрылись, и показалась голова лечащего врача.

– Простите, но вам пора, – строго произнесла голова.

– Минутку, одну минутку, – возбужденно отмахнулся от него Минибабаев. – За что, Охлябин? За что ударил вас заведующий бакалейным магазином?

– Я иел ео ой ою, – сказал, как мог, Жорка.

– Не понял, еще раз…

Снова открылись двери палаты, и лечащий врач сказал:

– Ваше время вышло, попрошу вас…

– Сейчас! – скорее прорычал, нежели проговорил Минибабаев и наклонился к самому рту Охлябина.

– Я виел ео…

– Вы видели его?

Веки Жорки прикрылись.

– Когда?

– Ой оию…

– Ночью? – спросил Рахметкул Абдулкаримович.

Жоркины веки снова опустились и поднялись.

В палату решительно вошел врач.

– Все, товарищ оперуполномоченный. Попрошу вас выйти. Больной устал, и это…

Минибабаев отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

– … может для него плохо кончиться.

– Какой ночью?

И тут догадка пронзила мозг Минибабаева.

Да той самой ночью, когда убили Степана Вострикова.

Все же он спросил у Охлябина:

– Вы видели его той ночью, когда убили Степана Вострикова?

Жорка прикрыл глаза.

– И он нес что-то тяжелое, так?

– Я доложу о вашем поведении вашему руководству, – жестко, глядя на Минибабаева в упор, произнес врач.

Жорка снова прикрыл веки.

– Все, все, доктор, ухожу, – поднялся с Жоркиной постели Рахметкул Абдулкаримович, оторвав, наконец, свой взгляд от глаз Охлябина. У двери он обернулся, снова встретился со взглядом Жорки и произнес:

– Спасибо.

Жорка устало прикрыл веки. Кажется, он улыбался…

* * *

Брать Филипчука решили вечером, когда он будет дома.

Заручившись ордером на арест и обыск, Минибабаев вместе с двумя оперативниками и сержантом милиции приехали в Бутырки в девятом часу вечера. Машину оставили у дома участкового уполномоченного Коноваленко: дескать, пусть со стороны будет казаться, что одни милиционеры приехали к другому милиционеру по своим делам.

К дому Филипчука двинулись разными путями: задами пошел один опер с милицейским сержантом, чтобы, ежели задерживаемый вдруг вознамерится сбежать, так быть тут как тут, а по улице, куда дома бутырских жителей смотрели резными фасадами, неспешной походкой потопали Минибабаев с участковым и другим оперативником.

Когда Коноваленко постучал в дверь дома Филипчука, тот открыл ему сразу, даже не поинтересовавшись, кто его беспокоит. Да и не принято было у бутырских задавать вопросы, вроде: «кто» да «по какой надобности». Уж коли стучится кто – значит, надобность у него имеется.

Отступив от двери, Филипчук пропустил вперед Коноваленко и Минибабаева, но оперативник, шедший последним, не стал проходить следом, а дождался, пока пройдет в комнату сам Филипчук, и закрыл за собой двери. В руке он держал пистолет со снятым предохранителем.

Василию Степановичу предъявили ордер и усадили за стол. Против него сел Минибабаев, участковый ушел за понятыми, а оперативный уполномоченный неспешно занялся обыском.

– Я предлагаю вам добровольно отдать золото, – стараясь поймать взгляд Филипчука, произнес Минибабаев.

Завмаг, казалось, не понимал, что происходит, и рассеянно смотрел по сторонам. Взгляд его скользил то по дверям, то по окнам, а руки, что лежали на столе, сделались напряженными. Это не ускользнуло от внимания Рахметкула Абдулкаримовича. Он, наконец, поймал взгляд Филипчука и, глядя прямо в его глаза, жестко сказал:

– Ваш дом окружен, поэтому не советую даже думать о побеге.

Завмаг пристально посмотрел на Минибабаева. В это время в дом вошли второй опер и милицейский сержант, а следом за ними Коноваленко с бабой Настей и еще какой-то женщиной. Поздоровавшись, они встали в дверях, с интересом наблюдая за происходящим. Второй опер подключился к обыску, а сержант встал за спиной Филипчука, отсекая его от малейшей возможности сбежать.

– Итак, где золото? – спросил Минибабаев.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – грубо ответил ему Филипчук.

– Я говорю о золоте, которое нашел в озере Степан Востриков и которое вы взяли у него после того, как его убили.

– А бриллиантов у него никаких не было? – усмехнулся прямо в лицо оперативника Филипчук. – Может, я их тоже забрал?

Было ясно, что разговор не состоится.

– Как знаете, – спокойно произнес Рахметкул Абдулкаримович и сотворил скучающее лицо.

Один из оперов принес из кухни револьвер.

– Вот, нашли в кухонном столе, – сказал он и положил «наган» перед Минибабаевым.

– Граждане понятые, прошу обратить внимание, – громко сказал Минибабаев, забирая «наган» в руки и поднимая его над головой. – Револьвер системы «наган». Найден в кухонном столе гражданина Филипчука.

Оперуполномоченный понюхал ствол и с любопытством посмотрел на заведующего бакалеей:

– А это у вас откуда?

– Нашел, – пожал плечами завмаг.

– Когда, где? – спросил, стараясь придать голосу нотки доброжелательности, Минибабаев. Однако с доброжелательностью у него не получилось, и вопрос получился скорее язвительным, нежели душевным.

– Сегодня, – охотно ответил Филипчук. – Шел с работы, гляжу: в кустах лежит что-то. Подошел, поднял – револьвер. Ну, взял с собой. Чтобы, значит, отнести, – он кивнул в сторону Коноваленко, – участковому. Сегодня уже поздно было, так что решил сдать его завтра. Поэтому прятать не стал и положил поближе.

– Покажете, в каких кустах вы его нашли? – деловито спросил Рахметкул Абдулкаримович.

– Конечно, покажу, – ответил Филипчук и улыбнулся.

Обыск затягивался. Баба Настя, давно уже нетерпеливо переминающаяся с ноги на ногу, не выдержала первой:

– А нас еще долго здесь мурыжить будут?

Участковый Коноваленко бросил на нее испепеляющий взгляд.

– Потерпите, Анастасия Самсоновна, – сказал Минибабаев. – Обыск еще не закончен.

– Я-то, может, и потерплю, – ответила баба Настя. – А вот живность моя, боюсь, не потерпит. В отличие от нас, ее кормить вовремя надоть, уф-ф. Потому как…

– Ничего с твоими гусями-утками не сделается, – оборвал ее участковый. – Стой, где стоишь.

– Ты мне не указывай, – зыркнула на него баба Настя и, пройдя в комнату, демонстративно уселась на диван, пружины которого под ее весом жалостливо скрипнули.

– Больше ничего нет, – войдя в комнату, сказал один опер. Второй оперативник, занимающийся досмотром самой комнаты, молча развел руками: тоже, мол, ничего.

– Скажите, гражданин Филипчук, у вас подвал, то есть погреб имеется? – спросил завмага Минибабаев.

– А то как же, – прямо в глаза оперуполномоченному усмехнулся завмаг. – За домом, во дворе большая яма имеется. Выгребная. Хотите на дерьмо взглянуть? Милости прошу! – Филипчук зло и как-то по собачьему осклабился, и Минибабаеву показалось, что он сейчас кинется на него и начнет, рыча, грызть. – А вдруг я там золото прячу?

– И правда, – согласился Рахметкул Абдулкаримович. – Придется досмотреть.

Он кивнул одному оперу, и тот вышел. На его лице были написаны слова, которые обычно не пишутся в книгах.

– Ну, а в доме у вас какой-нибудь погреб имеется? – спросил Минибабаев.

Завмаг молчал, поигрывая желваками.

– Так имеется или нет? – повторил свой вопрос Минибабаев.

Филипчук молчал.

– Ну, чего ты молчишь, Василий Степанович? – опять не выдержала баба Настя. – Имеется у него погреб, товарищ оперуполномоченный. А то как же. – Покойница Нюта, супружница евоная, завсегда в нем соления да маринады хранила. Ееные маринованные опята, царствие ей небесное, лучшими были на всю нашу округу, уф-ф-ф.

– Ты, карга старая, Нюту лучше бы не трогала, – сжал кулаки Филипчук. – И язык свой паскудный попридержала…

– Какой? – едва не задохнулась баба Настя. – Паскудный?! Ты бы свой язык попридержал, завмаг хренов. И в магазине твоем я брать больше ничего не буду и бабам скажу, чтоб не брали. В город будем ходить лучше, уф-ф. А погреб у него, – посмотрела баба Настя на Минибабаева, – на кухне, под полом…

Рахметкул Абдулкаримович посмотрел на оперуполномоченных. Те кивнули и отправились на кухню. Отодвинули коврик в сторону, открыли дверцу в полу.

Не было их с полчаса, если не больше.

Затем из подпола вылез один из оперов. В руках он держал что-то явно тяжелое. Когда он положил это тяжелое на стол, баба Настя ахнула, а ее товарка дыхнула прямо в затылок Минибабаева:

– Мать честная…

– Таких штуковин в погребе с десяток будет, – сообщил оперуполномоченный, не сводя взгляда с завмага. – Сейчас мы их все вытащим и пересчитаем…

Филипчук, когда опер положил на стол золотой брусок, напрягся и вскочил, но сержант за его спиной усадил его на место.

– Не балуй, – грубо сказал он, не снимая рук с плеч завмага.

– Ну, что вы скажете на это? – спросил Минибабаев, вглядываясь в посеревшее лицо заведующего.

Яким, он же Василий Степанович, какое-то время молчал, не сводя взгляда с золотого бруса. Наконец, ответил. С хрипотцой, с трудом, очевидно, разлепив вмиг спекшиеся губы:

– Свое взял, не чужое.

Какое-то время он снова молчал.

Брус, лежащий посередине стола, тускло отсвечивал гладким боком. На его верху стояло казначейское клеймо, а рядом, по центру, был выдавлен орел с царскими коронами на обеих головах.

Минибабаев же терпеливо ждал. Знал, что коли сказано «а», обязательно будет и «б». И не ошибся…

– Я тридцать лет его караулил, как пес цепной, – глухо произнес Филипчук. – Как привязанный был к этому проклятому озеру. Ночей недосыпал, будь оно неладно.

Было видно, что слова даются ему с трудом. Как человеку, только что научившемуся говорить. Или давшему обет молчания на десяток лет и до конца исполнившему его…

– А тут этот рыбак. Степан Востриков. Я видел, как его сети зацепили один из ящиков с золотом. Но сети порвались, и он решил выловить ящик железными «кошками»… – Филипчук перевел дыхание. – У него получилось. Он вытащил ящик с золотыми брусками. Но ящик этот был мой! А он захотел взять его себе. Понимаете: взять себе мое золото! Мне ничего не оставалось, как… ликвидировать его.

– А Охлябин? – спросил Рахметкул Абдулкаримович. – Зачем вы его… топором?

– Он видел меня той ночью…

– Вы имеете в виду ночь, когда вы убили Вострикова? – уточнил Минибабаев скорее для оперов и понятых, нежели для себя.

– Да, – резко ответил Филипчук. – Он начал шантажировать меня. И мне ничего не оставалось делать, как…

– Что ж, все ясно, – Минибабаев поднял глаза на милиционера. – Товарищ сержант…

Милиционер взял Филипчука в наручники. Женщины расписались в протоколе и, притихшие, отправились по домам. Баба Настя, наглядевшись на гору золотых брусков, которые опера вытащили из погреба на кухне, притихла и тихонько охала, будто потеряла кого-то из близких и вот-вот собиралась их схоронить. Она уже не торопилась кормить свою «живность», размечтавшись и прикидывая, что бы она сделала с такой горой золота.

О, она бы знала, как ею распорядиться! Хотя, спроси ее – как? – она вряд ли ответила бы с ходу.

О чем думала ее товарка, знал только один Спаситель.

Сержант, что повел закованного в наручники завмага, о золоте совершенно не думал. Оно принадлежало не ему, да и не могло принадлежать никогда, а потому касалось его мало, и мыслей относительно увиденных золотых брусков у него не имелось никаких. Милицейский сержант думал о том, что сегодняшний день уж больно шибко затянулся, что дома его ждет борщ и жена, с которой он сегодня, пожалуй, совершит известные половые сношения.

Участковый уполномоченный Коваленко уже дважды подумал о том, что легенда о целом вагоне золота, перегруженном на телеги и сваленном в восемнадцатом году в озеро, вовсе не легенда, а чистая правда, и гнал от себя навязчивую мысль, что это еще не конец «золотого дела», как он окрестил для себя события, произошедшие за эти несколько июльских дней, и что продолжения его можно ожидать как в скором, так и в отдаленном будущем.

Опера потирали руки от хорошо сделанного дела и думали о том, что квартальные премиальные они на этот раз уж точно получат. И распорядятся ими по своему усмотрению.

А оперуполномоченный по уголовным делам Минибабаев думал о проведении очной ставки между Филипчуком и Родионовым. Эта ставка могла решить многое в этом деле, если не все. На нее Рахметкул Абдулкаримович возлагал большие надежды…

* * *

Родионов дремал, когда дверь в арестантскую открылась, и молодой милиционер в новенькой фуражке и темно-синем обмундировании, отдаленно напоминавшем полицейскую форму, попросил его на выход.

– Савелий Николаевич, вас, – дотронулся до плеча бывшего медвежатника Штырь.

– Что? – открыл глаза Родионов.

– Вас на выход требуют, – почтительно произнес Штырь. Он проникся к Родионову почтением почти безграничным, когда узнал, что его сокамерник не кто иной, как бывший медвежатник всея Руси, первейший маз, то бишь вор в законе Савелий Родионов. Старик, конечно, слышал о нем и теперь, познакомившись и имея возможность находиться рядом и разговаривать, испытывал почти щенячий восторг и неизбывное благоговение.

– Благодарю вас, – сказал Родионов и поднялся со шконки.

– Руки назад, – рявкнул милиционер, похоже, упиваясь своей властью.

– Это с какой стати? – хмуро спросил его Савелий Николаевич.

– К-как это с какой стати? – растерялся милиционер. – Так положено.

– Кем положено? Вами?

– Нет. Так положено, – упрямился мент.

– На что положено, знаешь что наложено?

Штырь хохотнул, а Бубен громко заржал. Конфуз мусора был им обоим в жилу.

– Руки назад положено закладывать заключенным и подследственным, – спокойно пояснил ему Савелий Николаевич. – А я у вас покуда только подозреваемый. Устав читать надо, товарищ служитель правопорядка и благочиния.

Штырь и Бубен хохотали и потешались нам мусором во весь голос. Фартовый перебазарил мусора – такое случалось не часто.

Милиционер повел Савелия Николаевича на второй этаж, держась на полшага сзади. Родионов шел спокойно, как человек, выполняющий обязанность не очень для него приятную, но которую нужно было исполнить, чтобы потом с чистой совестью двинуться уже по своим делам.

Когда молодой «служитель правопорядка и благочиния» подвел Савелия Николаевича к дверям кабинета Минибабаева и несмело постучался, из-за двери раздалось:

– Войдите.

Милиционер завел Родионова в кабинет и встал у дверей.

– Присаживайтесь, Савелий Николаевич, – сказал Минибабаев и указал на стул возле другого конца стола.

Родионов в ответ на это вскинул брови: «Савелий Николаевич», никакого «гражданина» – неужели с него снято подозрение? Как бы прочитав его мысли, Минибабаев четко и ясно произнес:

– Мы нашли настоящего преступника. Подозрение в убийстве Степана Вострикова с вас снято…

– Вот спасибо, – не удержался от сарказма Родионов. – Не знаю, как вас и благодарить.

– Ну, нас благодарить не надо, это наша работа, – в тон ему ответил Рахметкул Абдулкаримович. – Сейчас одна пустая формальность, и вы – свободны.

– Отлично, – улыбнулся Савелий Николаевич. – А что за формальность? Протокольчик какой-нибудь подписать? Или заявление чиркнуть, что претензий по моему временному задержанию я к органам правопорядка и законности не имею? Так это я запросто, дайте только бумагу.

– Нет, это формальность иного рода, – с какой-то затаенной угрозой, как показалось Родионову, произнес Минибабаев и посмотрел на пустой стул, что стоял против бывшего медвежатника.

Савелий Николаевич тоже посмотрел на стул и, кажется, понял, что имел под словом «формальность» оперуполномоченный: очную ставку.

В груди, там, где было сердце, несильно кольнуло.

С кем? С кем этот хитрый татарин хочет провести очную ставку? С задержанным убийцей?

Зачем ему, Савелию Родионову, смотреть на него? И зачем убийце смотреть на него, Савелия Родионова?

Он что, этот оперуполномоченный, надеется, что они знакомы? И хочет связать пребывание его, Родионова, в Казани с убийством рыбака? Но ведь алиби установлено: в момент убийства они с Лизой находились еще в Москве.

Что задумал этот следак? Какие еще выверты ожидать от него ему, Родионову?

Тем временем конвойный ввел мужчину, руки которого были скованы наручниками. Минибабаев велел усадить его на этот самый стул и какое-то время смотрел в лица обоих. Мужчина сидел понуро, не поднимая головы, а оперуполномоченный теперь не сводил взгляда с Родионова.

– Филипчук, поднимите голову, – громко приказал Рахметкул Абдулкаримович.

Мужчина исполнил.

– И хорошенько посмотрите на человека, что сидит против вас, – добавил оперуполномоченный. – И вы, Савелий Николаевич, посмотрите на этого человека внимательней, – обернувшись к Родионову, медленно произнес Минибабаев. – Вы узнаете его?

Яким встретился глазами с мужчиной, что сидел напротив. Тот смотрел прямо и чуть насмешливо, как бы говоря: ну-ну, приятель, сейчас поглядим, из чего ты сделан, не из дерьма ли?

Яким не знал, заметил ли следак, как вспыхнули на мгновение его глаза, когда он узнал в пожилом господине, что вальяжно сидел напротив него, своего бывшего шефа, как иногда они с Серым называли его про себя. Боевик в прошлом и заведующий бакалейным магазином в настоящем даже невольно подался вперед, что, конечно же, не ускользнуло от внимания следака. Хотя это движение можно было принять за желание получше разглядеть сидящего напротив человека. Взяв себя в руки, Яким чуть наклонил голову. Дескать, вы, гражданин оперуполномоченный, попросили, я исполнил, а более ничего. Шеф тоже наклонил голову, и насмешливых искорок в его глазах стало больше. Конечно, перед Якимом сидел не кто иной, как Савелий Николаевич Родионов, маз и вор-медвежатник высшей пробы, работать с которым они с Серым посчитали за честь, когда им предложил это Мамай. И вот теперь ему надо признать или не узнать своего бывшего патрона…

Конечно, и бывший медвежатник Савелий Родионов узнал в сидящем пожилом мужчине боевика, которого привез с собой из Москвы на дело Мамай. Как узнал его еще тогда, когда тот сидел на берегу и неотрывно смотрел на озеро.

Выжил, значит. И остался здесь, чтобы сторожить клад, лежащий на дне озера, а ежели ему будет угрожать какая-то опасность, постараться ее устранить.

Опасность приключилась. В лице любопытного рыбака. И Яким устранил ее вместе с источником…

– Так вы узнаете человека, сидящего против вас? – повторил Минибабаев вопрос, обращенный к Родионову.

– Нет, – ответил Савелий Николаевич и честно посмотрел в глаза оперативнику. – Этого человека я первый раз вижу.

– Что ж, – усмехнулся Минибабаев, – я, конечно, ожидал от вас нечто подобное, поэтому, смею вас заверить, ничуть не разочарован.

Он лукавил. Все, связанное с этим Родионовым, приносило ему лишь одни разочарования.

Надо сказать, что для татарина, рожденного в глухом татарском ауле, Минибабаев изъяснялся просто замечательно и даже изысканно.

– Рад за вас, – глухо произнес Родионов.

– Да не стоит, – улыбнулся оперуполномоченный. – К тому же, ваша радость может быть преждевременной. А вы, – обернулся оперуполномоченный к завмагу: – вы-то, надеюсь, узнаете человека, что сидит против вас?

Яким встретился со взглядом Родионова и долго не отводил его.

– Этого человека, – начал он…

– Вам грозит высшая мера наказания, – сказал ему в арестантской одиночке Минибабаев, когда Якима привезли, уже закованного в наручники, в отделение. – Но есть еще чистосердечное раскаяние, да, к тому же, если выживет Юрий Охлябин, вашу статью можно будет переквалифицировать на менее тяжкую. Однако вам для этого надо будет очень постараться.

– Что значит – «очень постараться»? – спросил Яким.

– Ничего особенного, – заверил его Минибабаев. – Скоро вам предстоит очная ставка с одним любопытным гражданином… – Оперуполномоченный пристально посмотрел в глаза арестованного. – Так вот: вам надо будет просто сказать правду.

– Что я его знаю или не знаю?

– Именно так. И заметьте, я не прошу вас говорить то, что мне нужно, – со значением произнес Рахметкул Абдулкаримович. – Я лишь прошу единственно сказать правду. И тогда я постараюсь что-нибудь сделать для вас. Ну что, договорились?

Яким подумал и кивнул.

– … я не знаю. И никогда не видел.

– Как это? – вскинулся Минибабаев. – Да вы не торопитесь, посмотрите хорошенько!

– Я уже посмотрел достаточно внимательно, – ответил Яким. – И заявляю: этого гражданина, что сидит напротив меня, я вижу в первый раз.

– И в последний! – не выдержал Рахметкул Абдулкаримович. – И вообще, все, что вы видите вокруг, вы видите в последний раз. Обещаю вам.

– Как скажете, гражданин оперуполномоченный, – спокойно произнес завмаг Филипчук, то бишь Яким. – Чему быть, того не миновать.

– Увести! – приказал конвойному Минибабаев, кивнув на Якима и едва сдерживая готовую вырваться наружу ярость. Но это значило показать, что проиграл. И Рахметкул Абдулкаримович с трудом, но сдержался…

Бывший боевик поднялся и мельком глянул в глаза Родионова.

«Прощайте», – сказал его взгляд.

«Прощай и спасибо», – ответил ему взгляд бывшего медвежатника.

Минибабаев заметил это их безмолвное прощание.

А что толку? Ведь это все одни эмоции. А их к делу не пришьешь…

ГЛАВА 24

ИЮЛЬ 1949 ГОДА

Утро встретило их прохладой, веявшей из открытого окна.

– Так мы едем сегодня? – спросила Елизавета Петровна, поймав его взгляд и пытаясь понять, о чем он думает. Обычно ей хватало одного лишь взгляда, чтобы определить настроение супруга. Но сегодня это не удалось. И она в душе была слегка растеряна.

– Едем, – неожиданно легко согласился он.

– У тебя здесь больше нет дел? – осторожно спросила она.

– Теперь уже нет, – последовал незамедлительный ответ.

Савелий Николаевич усмехнулся одними глазами, но Елизавета Петровна продолжала смотреть на него с пытливой тревогой.

Когда они тряслись в автобусе по дороге в аэропорт, Елизавета Петровна то и дело поглядывала на мужа. И уже потом, когда они шли по взлетному полю к самолету, она не терпящим возражения тоном произнесла:

– Больше никогда, ты меня понял?

– Что никогда? – спросил он задумчиво.

– Больше мы никогда не приедем в этот город, слышишь? – повторила Лизавета.

Савелий Николаевич посмотрел на жену.

– Слышу…

В ее глазах разлилась радость. И любовь.

Родионов крепко обнял ее за плечи, и они зашагали быстрее.

На взлетном поле был ветер, как это всегда бывает на больших открытых площадях. Шляпка ее сбилась на затылок и держалась, похоже, на одном честном слове.

– У тебя сейчас шляпка улетит, – заметил Савелий Николаевич.

– Ну и пусть, – по-девчоночьи беззаботно ответила она, напомнив ему ту юную Лизу, что почти полвека назад откусывала от французской булки кусочек за кусочком, прислоняясь в колонне старого московского Гостиного двора и не обращая никакого внимания на прохожих. – Главное, чтобы ты от меня не улетел…

Да, это была та самая Лиза, в которую он без памяти когда-то влюбился. Юная, независимая, всегда принимающая решения сама. Верная, любящая и всегда любимая. И в той жизни, и в этой…

Он вдруг остановился и посмотрел на нее долгим взглядом.

– Что? – спросила она.

В ответ он только покачал головой: мол, ничего, не волнуйся. Ничего особенного не случилось, если не считать того, что он очень счастливый человек. Потому что у него есть все, чтобы встретить закат своей жизни с искренней благодарностью и счастливой улыбкой.

* * *

ИЮЛЬ 2008 ГОДА

Фирменный поезд шел очень скоро, не останавливаясь на полустанках и даже на больших железнодорожных узлах.

Дверь двухместного купе была заперта. В двухместном купе парень и девушка. Свет от пролетающих за окнами полустанков на несколько мгновений высвечивал столик с апельсиновыми шкурками, неполной пачкой печенья и двумя стаканами в ажурных подстаканниках, большой рюкзак на боковой полке и совершенно пустой диван. На нем аккуратной стопочкой лежало так и не тронутое постельное белье. Зато на втором диване, куда свет не доставал, лежали, тесно прижавшись друг к другу, двое.

Парень лежал с краю, обняв девушку и как бы защищая ее от внешних посягательств. Они были похожи на молодоженов или любовников, только что заключивших между собой соглашение всегда и несмотря ни на что быть вместе. А еще парень пообещал своей девушке никогда и ни при каких обстоятельствах не приезжать в город, откуда они недавно выехали.

– Чтобы больше никогда, ты понял? – строго сказала парню девушка, заглядывая ему в глаза.

– Что никогда? – притворно сделал он удивленные глаза.

– Мы больше никогда не приедем в этот город, слышишь? – повторила девушка.

– Слышу, – ответил парень и обнял девушку.

А потом они уснули, изможденные любовью, и на лице парня застыла улыбка. Так улыбаются люди, благодарные своей судьбе и, наверное, счастливые…

Content

Сухов Евгений Евгеньевич Замануха для фраера

ГЛАВА 1 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 2 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 3 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 4 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 5 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 6 Июль 2008 года

ГЛАВА 7 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 8 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 9 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 10 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 11 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 12 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 13 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 14 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 15 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 16 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 17 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 18 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 19 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 20 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 21 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 22 ИЮЛЬ 2008 ГОДА

ГЛАВА 23 ИЮЛЬ 1949 ГОДА

ГЛАВА 24 ИЮЛЬ 1949 ГОДА