Евгений Сухов

Капкан для медвежатника

Часть I

АРЕСТ МЕДВЕЖАТНИКА

Глава 1

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

– Бог ты мой, Савушка, неужели это ты?

Савелий Николаевич Родионов, неуловимый Король медвежатников всея Руси, выходил из галантерейного магазина со шляпной коробкой в руке, когда его остановил этот возглас. Он невольно обернулся, и его брови от удивления сместились на середину лба:

–  Кити? Екатерина!

–  Она самая, – улыбнулась Кити и кокетливо выставила ножку в атласном ботике: дескать, да, это я, Кити Вронская, и никто иная.

На них оглядывались. Потому что оба были красивы и молоды, смотрелись вместе как картинка счастливой пары из модных журналов «Парижанка», «Денди» или даже «Le Trait parisien»...

* * *

Впрочем, оглядывались на них и ранее, когда, несколько лет назад, расставшись с Елизаветой, Савелий пустился с горького отчаяния во все тяжкие. Нет, надо признать, что в лютый разгул он пустился не сразу. Выжидал: может, Лиза все-таки одумается и вернется. Хотя перед этим у них состоялся довольно серьезный разговор, в результате которого случаются разного рода семейные катаклизмы, – люди бьют посуду, рвут на груди сорочки и жакеты и хлопают дверьми так, что от ударов содрогаются стены и белым дождем сыплется на головы штукатурка. Случается, и расходятся. Навсегда.

Разговор состоялся во время ужина, когда пили чай. Подлив из самовара кипятку в глубокую чашку, Елизавета поставила ее на блюдце и пододвинула Родионову:

–  Я ведь уже не девочка, Савелий. Знаю, что ты любишь меня, но мне, как любой бабе, нужна определенность. Кто я тебе, вот скажи: подруга, любовница, жена?

Слова любимой женщины стегали наотмашь, так что и не увернуться.

–  И то, и другое, и третье, – спокойно ответил Савелий, полагая, что у Елизаветы случился просто очередной каприз. Подобное с ними происходит, с бабами. Случалось и с Лизой. – Разве тебе со мной плохо?

–  Мне с тобой очень хорошо. – Достав из пачки длинную тонкую сигарету, Лиза сказала: – Но я устала от неясности. От постоянного ожидания твоего ареста. От этой твоей так называемой «работы».

–  Эта «так называемая работа» дает нам средства к существованию, – заметил Савелий. – Весьма не бедного, следует заметить.

–  Вот именно, – охотно согласилась Елизавета, пыхнув дымком. – Деньги у нас есть. Есть золото, камни драгоценные, жемчуг. Почему бы тебе не остановиться на этом? Завязать. Так, кажется, говорят в вашем мире?.. Ты богат, ты победил. Ты победил их всех, Савелий! С их департаментами, управами, прокурорами, сыскными отделениями, следователями, жандармами и филерами. Что тебе еще надо?

Когда Лиза волновалась, то курила одну сигарету за другой. Вот и сейчас, не докурив первую, потянулась ко второй.

–  Ты много куришь, мне это не нравится, – сдержанно заметил Савелий. – И тебе это не идет.

Елизавета нервно потушила сигарету и продолжала все тем же взвинченным голосом:

–  Ведь у тебя есть средства, чтобы купить где угодно дом, усадьбу, имение и просто жить, красиво и беззаботно. А хочешь, давай вернемся в Париж. Кажется, там тебе нравится.

Лиза замолчала и выжидающе посмотрела на Родионова.

–  А с кем ты собираешься жить? – неожиданно спросил Савелий, неотрывно глядя ей в глаза.

–  Ты до сих пор этого не понял? С тобой, с кем же еще, – насторожилась Лиза. – Я уже не смогу без тебя.

–  Вот он я, – жестко ткнул себя кулаком в грудь Савелий. – А в той уютной и спокойной усадебке, о которой ты так мечтаешь – с садом, цветочными куртинами и с пением соловья по майским утрам, – я буду уже совсем иным. Этот другой не будет похож на того, которого ты когда-то полюбила и, очень надеюсь, любишь и теперь. Он тебе может просто не понравиться. – Родионов быстро заходил по комнате. – Пойми ты меня, Лиза, я слеплен совершенно из другого теста. Мне нужны в жизни риск, азарт, ежедневное ощущение опасности. Может, это покажется тебе странным, но мне нужно всякий раз подтверждение того, что я – лучший в своем деле.

Приблизившись к Лизе, он заглянул ей в глаза и погладил по щеке огрубевшими пальцами.

–  А без этого дела я просто зачахну.

–  Да ты даже не пробовал... – не на шутку обиделась Лиза.

–  А мне незачем пробовать, – ответил Савелий. – Я знаю себя лучше, чем кто-либо.

Больше Елизавета не сказала ни слова: просто собрала свои вещи и ушла, оставив на столе недопитый чай.

Через два месяца совершенно случайно он повстречал ее в Париже, в небольшом уютном ресторанчике на берегу Сены, где готовили замечательный кофе.

Елизавета была не одна, с молодым мужчиной, но, заметив сидящего в одиночестве Савелия, все же подошла к его столику. За минувшее время она стала как будто бы еще краше: корсет выгодно подчеркивал высокую грудь, а лицо округлилось и приобрело румянец.

–  Здравствуй, Сава.

–  Здравствуй, Лиза. Никогда не думал, что ты любишь Европу, – буркнул он, стараясь не смотреть в глаза любимой женщины, чтобы не дать утихнувшей боли расползтись в душе разъедающей солью.

–  И я не думала... Что повстречаю тебя.

Савелий Родионов лишь невесело хмыкнул: не объяснять же ей, что уехал он в Париж для того, чтобы позабыть ее как можно быстрее. Окончательно!

Они немного поговорили, и Лизавета, виновато улыбнувшись, вернулась к своему спутнику. Савелий Родионов понимал, что скажи он ей: «Я тебя люблю, пойдем со мной», и она, не раздумывая, бросилась бы к нему в объятия, позабыв о прежних обидах. Но Савелий молчал и глядел мимо, как если бы перевернул их общую страницу. Ведь так часто бывает, что в нужную минуту не отыскивается подходящих слов, а между влюбленными вдруг вырастает некоторая преграда, мешающая сделать главное признание: «Прости. Я не могу без тебя жить». А позже приходится страдать из-за собственной нерешительности.

По возвращении из Парижа, на одном из званых обедов, Савелий познакомился с дамой. Вернее, их представил друг другу биржевой маклер граф Игнатов, давний знакомец Савелия Родионова:

–  Вот, Савелий Николаевич, позвольте представить вам Екатерину Васильевну Вронскую. Женщину, приятную во все отношениях. Правда, она чудо?

–  Правда, – ответил Родионов, нисколько не слукавив, и галантно поцеловал ручку Вронской, затянутую лайковой перчаткой.

–  Можете звать меня Кити, – слегка склонив головку в знак приветствия, промолвила Вронская. – Так зовут меня самые близкие друзья. И я очень надеюсь, что вы окажетесь в их числе.

–  А это, – граф значительно посмотрел на Кити, – Родионов, Савелий Николаевич. Предприниматель, так сказать, и вообще... Меценат. Собиратель живописи. Художник.

–  Как интересно.

–  Право, граф преувеличил. Я всего лишь художник-любитель.

–  Я немного слышала о вас, – улыбнулась Савелию Вронская. – Очень приятно.

На какой-то миг их взгляды задержались друг на друге, и все, что они могли бы сказать друг другу часа за два, прочиталось в их глазах за несколько секунд.

Со званого обеда Родионов и Вронская ушли вместе, под руку. Сели в одну пролетку и поехали к Савелию на Большую Дмитровку.

Ночь их была чудесна. Правда, Савелий Николаевич в экстазе страсти иногда забывался и называл Кити Лизаветой, но она вряд ли слышала сию оговорку. Такой ночи, как скажет Вронская наутро, стыдливо притянув одеяло к самому подбородку, она не испытывала никогда. Скажет так естественно, что это покажется обоим чистой правдой. Собственно, для Кити так оно, наверное, и было.

Нужно быть откровенным: Кити была женщина-праздник. Красавица и умница. И все дни с ней были настоящим и нескончаемым торжеством. Если бы не Елизавета, к которой Савелий Николаевич, казалось, прикипел намертво, он, несомненно, втрескался бы в Екатерину Вронскую по уши и остался бы с ней навсегда, отыскав семейное благополучие, а с ним и счастье. Скучать с ней не приходилось: Кити умела сделать так, что сегодняшний день не будет похож на вчерашний, а завтрашний нисколько не повторит прошедшие.

Но где-то существовала Лиза, милая его сердцу. Возможно, она была совсем рядом, и не думать о ней Родионову не удавалось. И даже когда он смотрел на Кити и разговаривал с ней, то ловил себя на мысли, что лучше бы на месте Вронской была сейчас Елизавета. Часто он отвечал невпопад, потом спохватывался, и ему становилось неловко от своей растерянности.

Да, он привязался к Кити Вронской.

Ему с ней было хорошо и радостно, как и ей с ним. Возможно, и Кити влюбилась в Родионова, насколько могут любить избалованные и пользующиеся мужским вниманием женщины.

Несколько месяцев они были вместе. А потом дела позвали Короля медвежатников в Петербург, и в поезде, соединяющем две российские столицы – старую и новую, Савелий Николаевич повстречал Лизу. Вернее, не повстречал, а Лизавета сама нашла его. Поздним вечером, когда Сава Родионов уже намеревался отправиться на боковую, в его купе робко постучали.

–  Открыто, – подавляя раздражение, ответил на стук Савелий Николаевич.

Дверь медленно отворилась, и в купе вошла... Лизавета.

–  Привет, – сказала она так, будто они расстались всего-то несколько часов назад.

–  Привет, – ответил Савелий, тоже, как могло показаться, ничуть не удивившийся этому ее появлению.

–  К тебе можно?

–  Входи, – разрешил Савелий чуток сорвавшимся голосом.

Лиза вошла и... осталась.

Обратно в Москву они вернулись уже вместе. Кити, конечно, был дан от ворот поворот (он нашел всего лишь несколько минут, чтобы объясниться с ней), и она ушла из жизни Савелия Николаевича Родионова молча и с гордо поднятой головой. Екатерина не привыкла, чтобы ее оставляли из-за другой женщины, потому что прежде такого не случалось. Однако глаза ее были сухи...

* * *

–  Я слышала, ты обвенчался и сделался женатым человеком, – произнесла с улыбкой Кити. – Поздравляю. – Прозвучало вполне искренне.

–  Благодарю, – ответил Родионов, совершенно не зная, что делать дальше: продолжать разговор с Вронской как со старой знакомой, либо, сославшись на занятость, откланяться и уйти, как это происходит с малознакомыми людьми. Конечно, воспитание, полученное Савелием на Сухаревке, могло позволить ему просто махнуть Кити рукой на прощание и спокойно удалиться, но кровь... Кровь у Савелия Николаевича Родионова была дворянской, а посему он вежливо улыбнулся и галантно поцеловал Кити ручку. Ведь любовница – это в какой-то степени родня. Хотя и бывшая...

–  Ты прекрасно выглядишь, – в ответ улыбнулся Савелий и добавил. – Впрочем, как всегда.

–  А ты, как всегда, обольстителен, – не сводя с Родионова заинтересованного взгляда, сказала Вронская. – Ум-м, – она изобразила ласковое рычание. – Так и съела бы тебя.

–  Меня есть не надо, – как можно спокойнее принимая ее взгляд, ответил Савелий Николаевич. – Давай я лучше угощу тебя кофеем с эклером. Хочешь?

–  Хочу, – просто ответила Кити и взяла Савелия под руку. – Так куда мы пойдем?

–  В кондитерскую. Не возражаешь?

–  Ну что ты, там так мило!

В кондитерской публики почти не было. Они вошли и сели за столик на двоих.

–  Чего изволите? – спросил прилизанный официант в белых узких брючках и белом же куцем пиджачке, похожем на фрак без фалд.

Словечко «официант», произносившееся как «официянт», было новым, а вот повадки у этой категории прислуживающих остались старыми и мало чем отличающимися от манер половых в обычных трактирах. То есть наличествовала приторно-сахарная улыбка, готовность немедленно броситься исполнять заказ посетителя, неизменный пробор посередине головы с набриолининными волосами, крахмальное полотенце, переброшенное через руку, и выжидающий чаевые взгляд. А у импозантного мужчины, что пришел вместе с дамой, на которую официант даже не решался взглянуть – так она была хороша, – денежки, похоже, водились приличные.

–  Что ты будешь? – обратился к Кити Савелий.

–  Ты же знаешь, – ответила Вронская и положила свою ладонь на ладонь Родионова. – Если не забыл, конечно.

–  Значит, так, – Савелий мягко высвободил свою руку. – Принесите для дамы кофею «Мокко» со сливками, и побольше, два бланманже «Корзиночка» и шоколадный эклер.

–  Ты ничего не забыл? – тихо спросила Кити и выжидающе прищурилась.

–  Ах да, – Родионов мило улыбнулся, – еще, будьте добры, рюмочку «Шато ла-Шапель» шестьдесят седьмого года.

–  Две рюмочки, – поправила Савелия Николаевича Вронская.

–  Две, – кивнул официанту Родионов. – Мне принесите чай зеленый номер шесть, бисквит «Земляничный» и бокальчик лафиту. Да, не забудьте жареных каштанов (на что Кити кивнула головой и благодарно улыбнулась) и фруктов.

–  Это все? – спросил официант.

–  Это все, – ответил Савелий.

–  Сей секунд.

В момент заказ был исполнен. Некоторое время сидели молча. Савелий попивал зеленый чай, а Кити, пригубив «Шато», увлеклась бланманже.

Слеза, которая выкатилась из глаз Кити после второй рюмочки «Шато ла-Шапель», была полной неожиданностью для Савелия Николаевича. Чтобы гордая и непоколебимая Екатерина Вронская вдруг ни с того ни с сего по-женски, нет, по-бабьи всплакнула? Невероятно...

–  Что с тобой?

–  Ах, – отмахнулась она, – не обращай внимания.

–  Со мной сидит дама и плачет – как я могу не обращать внимания? – поднял брови Родионов. – Тем более такая красивая.

–  А ты, Савушка, все равно не обращай внимания, – пытаясь скрыть мелькающие в ее глазах боль и страх, произнесла Кити. – В конце концов, кто я тебе?

–  И все же? – продолжал допытываться Савелий.

Вронская подняла на Родионова заплаканные глаза, и Савелий заметил в них тщательно скрываемые искорки боли и страха.

–  Говори, – почти приказал он. – Ты же знаешь, что ты мне не чужая.

–  Хорошо.

Молодая женщина достала кружевной платочек и промокнула глаза. Когда она отняла платок от лица, Савелий Николаевич увидел прежнюю Кити: своевольную, неуправляемую и независимую. Именно такую, в которую он когда-то был влюблен.

–  Скажу честно, когда ты оставил меня, я очень переживала, – начала Кити. – Виду, конечно, не показывала, но поверь, мне было очень и очень больно. Нет, я тебя не виню, – тотчас произнесла Вронская, заметив, что Родионов посмурнел. – Понимаю, старая любовь не ржавеет, и все такое прочее. К тому же вы с Елизаветой Петровной очень друг другу подходите... – Она мягко улыбнулась. – Правда. Я говорю искренне. Так вот: мучилась я долго, даже лечилась гипнозом у доктора Мейермахера. Не помогло. Увлеклась кокаином. Тоже не помогло. И тут вспомнила народную поговорку про клин. Как это: чтобы выбить клин, нужен...

–  Клин клином вышибают? – помог Кити Савелий Николаевич.

–  Да, точно, – благодарно посмотрела на Родионова Вронская. – Ты, Савушка, всегда меня понимал... Ну так вот: решила я выбить клин клином и найти тебе достойную замену. Думала, понравится кто-нибудь, и забуду про тебя. Очень мне этого хотелось. Сошлась с одним известным актером. Месяц были вместе. Но забыть тебя не удалось, и мы с ним расстались. По моей инициативе. Он очень злился, преследовал меня, грозился ославить на весь свет. А потом меня нашел этот самый «клин». На Рождественском балу в Дворянском собрании прошлой зимой. Звали его Борис Яковлевич Заславский. Слышал о таком?

Савелий Николаевич утвердительно кивнул. Конечно, он знал, кто такой Борис Яковлевич Заславский. Потому как люди его профессии не могут не знать управляющих банками. Тем более что банк этот – Императорский Промышленный, богатейший не только в России, но и во всей Европе.

–  Разумеется. Заславский фигура в финансовом мире.

–  Мне, конечно же, это льстило, – продолжала рассказ Кити. – К тому же он был невероятно хорош собой, атлетичен и еще молод...

–  Ну, где же молод? – не согласился с Вронской Савелий Николаевич. – Ему уже за пятьдесят.

–  Важно совсем не то, сколько мужчине лет, – наставительным тоном произнесла Кити. – Важно, сколько лет мужчине внутри. В душе. И на сколько лет он сам себя ощущает... – Вронская пару секунд помолчала. – Вот тебе, к примеру, никогда не будет больше двадцати двух–двадцати трех лет. В душе, конечно.

–  Почему именно двадцати двух–двадцати трех? – поднял брови Савелий Николаевич.

–  Потому, – отрезала Кити. И уже мягче добавила: – Потому что я так чувствую.

–  Я-асно, – протянул Савелий, стараясь скрыть некоторое недоумение. Видно, она знала, о чем говорила.

–  Ничего тебе не ясно, – буркнула в ответ Вронская. – Дальше будешь слушать?

–  Буду, – кивнул головой Родионов.

–  Ну так вот... – Какое-то время Екатерина сидела молча, очевидно, собираясь с мыслями. – Одним словом, я увлеклась Заславским. А он увлекся мной. Мы стали встречаться, а поскольку он был женат, то встречи эти происходили... В меблированных комнатах. Чего греха таить! Чаще всего мы встречались в нумерах Белоярцева на Сретенке. А потом...

Екатерина Вронская как-то по-девчоночьи шмыгнула носом и вдруг замолчала.

–  Договаривай, раз уж начала, – сказал после недолгого молчания Савелий Николаевич.

Кити кивнула:

–  Хорошо, я скажу. – Было заметно, что ей трудно говорить. – Потом... А потом этот актер, с которым я встречалась ранее, нашел меня и показал мне несколько фотографических карточек и письмо...

–  На карточках была ты и Заславский? – догадался Родионов.

–  Да, – убито произнесла Кити. – Как мы входим в нумера, как целуемся. Была даже одна, где я, – она перевела дух, – стою перед Заславским в неглиже. Меньше, чем в неглиже...

–  М-мда-а, – протянул невесело Савелий Николаевич. – И каким образом у этого актеришки очутились такие фотографические карточки?

–  Он нанял частного сыщика, чтобы следить за мной, – уже успокаиваясь, ответила Кити. – Тот и сфотографировал нас. Он же выкрал из бумаг Заславского мое письмо к нему.

–  Тут и до арестантских рот недалеко. Это уже подсудное дело, – заметил Родионов.

–  Подсудное, – согласилась безрадостно Екатерина Вронская. – Да только суда никакого не будет. Вообще, огласка этого дела может сильно скомпрометировать Заславского. И, конечно, меня. А нам обоим, как ты сам понимаешь, это крайне нежелательно.

Кити как-то жалко посмотрела на Савелия и добавила:

–  Ты понимаешь?

Родионов задумчиво кивнул и спросил:

–  А что за письмо выкрал сыщик?

–  Мое письмо, которое я написала Заславскому, где я... В общем, это было любовное послание. – Качнув плечиком, добавила: – Обыкновенное письмо, какое женщина может написать любимому мужчине. В нем же я предлагала место и назначила время для нашей будущей встречи. Судя по интерьеру, именно там и были сделаны фотографические карточки.

–  Ясно, – коротко ответил Савелий Николаевич. – Частный сыщик очень хорошо подготовился.

–  Это еще не все, – Вронская с надрывом вздохнула. – Не далее как вчера этот негодяй нашел меня и предупредил, что если я не брошу Заславского и не вернусь к нему, он «отпустит в общество компрометаж». То есть предаст огласке наши с Заславским отношения, подтвердив их наличием моего письма и фотографических карточек. Сроку на раздумье он дал мне всего три дня. Так что послезавтра, если я, конечно, не выберу полную компрометацию себя в свете – что означает мой конец и конец карьере Заславского и его личной жизни, – я снова стану любовницей этого мерзкого актера. Подставить Заславского я не могу, так что, похоже, мне придется согласиться на условия этого подонка.

–  Вот негодяй, – громко и с чувством произнес Савелий.

К Кити он не испытывал никаких особых чувств. Все было сложнее. В его жизни теперь присутствовала лишь одна женщина – Елизавета. Его Лизавета. Лизанька. Однако позволить какому-то мерзопакостнику шантажировать женщину, с которой он был некогда близок, пусть и случайным образом, Савелий Родионов тоже не мог.

Похоже, его дворянская кровь сказывалась и здесь.

–  Ну что, я ответила на все твои вопросы? – обреченно спросила Вронская.

–  Нет, не на все, Кити, – ответил Савелий Николаевич, очевидно, принявший какое-то решение.

–  А что ты еще хочешь узнать? – спросила Кити, и в ее глазах мелькнула надежда.

–  Я хочу узнать, где актер хранит свой компрометаж, – негромко произнес Родионов.

Вронская пристально посмотрела ему в глаза:

–  Ты хочешь... Нет, – отрицательно покачала она головой. – Это невозможно!

–  Не решай за меня, – твердо сказал Савелий Николаевич. – Я считаю, что это будет правильно.

–  Я не хочу, чтобы ты рисковал из-за меня. – Екатерина сделала неуверенную попытку подняться, чтобы уйти.

Родионов остановил ее мягким прикосновением:

–  А я буду рисковать не только из-за тебя, но и из-за себя тоже, – ответил он.

–  Что это значит? – удивленно подняла бровки Кити.

–  Это значит, что я не люблю шантажистов, – ответил Родионов. – Так где же этот мерзавец хранит компрометаж?

–  Ты не поверишь, – тихо промолвила Кити.

–  Поверю. Говори.

–  В Императорском Промышленном банке.

–  Что?! – Брови Савелия Николаевича невольно вскинулись вверх.

Вот это новость!

–  Именно, – ответила Кити. – Мне кажется, этим самым он провоцирует Бориса... – Вронская запнулась и поправилась: – Бориса Яковлевича совершить какой-нибудь противузаконный проступок – скажем, вскрыть сейф и уничтожить письмо и фотографические карточки, – и тем самым окончательно подорвать его репутацию и отомстить мне.

–  Возможно, – согласился после некоторого молчания Савелий. – А что за сейф?

–  Сейф самой новейшей конструкции, как сказал мне Борис... Яковлевич. С электрическим замком и сигнализацией.

–  Ты сможешь сегодня достать мне план банка и схему сигнализации? – задумчиво спросил Савелий.

–  Что касается схемы, это вряд ли, – нахмурила брови Вронская. – Она находится в секретном отделе, доступ в который обязательно фиксируется службами, даже если туда войдет генерал-губернатор. Мы поступим проще: я попрошу Бориса Яковлевича, чтобы он ее отключил.

–  А он согласится? – спросил Савелий Николаевич.

–  Если попрошу я, то – да.

–  А план банка? – деловито произнес Родионов, уже решив, что возьмется за это дело.

–  План банка тебе тоже не понадобится.

–  Почему? – удивился Родионов. – Перед делом я всегда тщательнейшим образом...

–  Потому что сейф, где лежит компрометаж, – перебила Савелия Кити, – находится в личном кабинете управляющего.

–  Право, неожиданно. Почему же у него? – еще больше удивился Савелий.

–  Потому что кабинет управляющего тоже является составной частью банка. За подобную услугу с клиента берут дополнительную плату.

–  Понятно. И Заславский на это согласился? – удивлению Родионова не было границ. – Ведь он мог бы отказать в услуге, сославшись на какую-нибудь вескую причину.

–  А куда ему деваться? – Кити отхлебнула глоточек уже остывшего кофею. – Этот подонок поднял бы такой шум! Мол, государственное предприятие отказывает в законном праве своему гражданину!

–  Тоже верно.

–  А когда стали бы разбираться, за что же известный и заслуженный актер получил отказ, то он наверняка пояснил бы, почему управляющий не берет его бумаги на хранение и что это бумаги...

–  Да-а, обложил он вас, – невесело заметил Родионов.

–  Не то слово, Савушка. – Кити Вронская снова отхлебнула кофе и ласково посмотрела на собеседника. – Только прошу тебя, подумай еще раз, прежде чем возьмешься за это дело. Надо ли тебе это... К тому же у тебя слишком мало времени...

–  Я уже подумал, – ответил Родионов.

–  Что ж... – Лицо Кити приобрело странное выражение, которого Родионову за время их общения видеть не приходилось: ее как будто бы распирала какая-то неловкость. – Ты сам предложил... это сделать... даже не знаю что и сказать.

–  Не нужно ничего говорить, – сдержанно заметил Савелий. – Для меня это не составит особого труда.

Вронская вдруг засобиралась, словно куда-то опаздывала:

–  Прости, но мне пора.

–  Мне тоже, – сказал Савелий Николаевич, поднимаясь.

Когда они вышли из кондитерской и попрощались, собираясь разойтись, Кити вдруг прижалась к Родионову:

–  И еще...

–  Слушаю тебя, Кити, – встретился с ее взглядом Савелий.

–  Спасибо тебе, Савушка... Надеюсь, что я как-нибудь сумею отблагодарить тебя.

Глава 2

КАПКАН

Мамай сильно горячился. Таким взбудораженным Савелий Родионов видел своего старого товарища и телохранителя крайне редко, потому не перебивал, давая выговориться. А Мамай, как это случалось нередко, в выражениях не стеснялся...

–  Билят! Ни наты тута хатить! Повяжутэ, как пить тать! Гатовица натэ толга, а не атин тень. Гыте итэ витано, ипона мать, штобэ такэ, с бухтэ-барахтэ, банык ити бырать!?

–  Ты все сказал? – спросил Савелий хмуро, когда Мамай закончил свою яркую и образную речь.

–  Нету.

–  Тогда говори дальше, я послушаю.

–  Пыредчуствие у миня, билят.

–  Предчувствие?

–  Ага. Тавай не пайтем?

–  Надо, Мамай, я обещал.

–  Тавай, щерез тыве нители пайтем, рас тибе натэ.

–  Через две недели будет поздно.

–  Ай, шайтан-баба, не сылушай и-йе! Хитрый она, сибе на уме...

–  Я уже все решил, Мамай, – твердо сказал Родионов.

–  А сикнализасия? – не унимался старый товарищ.

–  Она будет загодя отключена... Ну все, Мамай, решай: ты со мной или нет?

–  Сы тобой, канишнэ.

–  Вот и ладно, – улыбнулся Савелий. – Тогда эту тему объявляю закрытой...

Не желая успокаиваться, Мамай еще не раз поворчал в тот день, недовольно вздыхал и делал кислую мину, когда речь заходила о сейфе в кабинете управляющего Промбанком. Но, коли хозяин решил, что же еще остается слуге? Единственно – подчиняться.

Брюзжал он и на следующий день, тянувшийся очень долго, как и всякий день перед большим и ответственным делом. Поздним же вечером, когда были закончены все приготовления, он перестал ворчать и замолчал, будто набрал в рот воды. Размыкал уста только в том случае, когда с ним пытался заговаривать Савелий, да и то отделывался лишь односложными словами: «Та», «неты». Лоб Мамая был собран в длинные изогнутые морщины: он размышлял о чем-то серьезном.

В час тридцать преступная парочка – элегантный высокий молодой человек с саквояжем в руке и кряжистый широкоплечий татарин в полосатом халате – двинулась на дело.

Правда, слово «преступная» на сей раз не совсем соответствовало действительности: все-таки медвежатник и его сподручный шли на дело благородное, даму от конфуза выручать да гадского шантажиста лишить возможности пакостить. Однако, что ни говорите, а противузаконное проникновение в Императорский банк и подлом сейфа управляющего – дело все же подсудное и правопорядок нарушающее...

* * *

В два часа десять минут, аккуратно, без царапинки вскрыв фомкой дверь запасного выхода, Родионов проник в здание банка.

Сигнализация, как и было обещано, молчала.

Мамай сидел в пролетке в полуквартале от Промбанка, выряженный под «ваньку», который уже невесть сколько времени ждет подвыпившего хозяина. Для чужих глаз он беспробудно почивал, безвольно уронив голову на грудь; в действительности он зорко следил за всеми возможными подходами к банку, по-другому, «стоял на шухере».

Час был поздний, прохожих на улице не наблюдалось, а узкий переулок, в который выходил запасный выход Императорского Промышленного банка, и вовсе погряз в беспросветной темноте, что было Савелию Родионову только на руку.

Войдя в банк, Савелий Николаевич первым делом осмотрелся, вслушался в тишину и, не распознав ничего настораживающего, перекинул свой незаменимый саквояж из левой руки в правую. Этот саквояж, похожий на саквояж земского врача, был при Родионове с незапамятных времен. Когда-то в нем лежали лишь дрель с набором сверл, отмычки и банальная фомка. Теперь же в поношенном саквояже из свинячьей кожи имелись молоток с заостренным концом, ручной электрический фонарик и пристегнутые кожаными ремешками дрель новейшей конструкции и небольшая хромированная фомка.

Набор сверл особо твердого сплава лежал в специальном кармашке. В других отделениях покоились две масленки, разной толщины и загнутости хромированные крючочки – некоторые из них походили на вязальные спицы, – отвертки, стамески, пассатижи и кусачки, а в чехле, застегнутом на клапан, лежал самый что ни на есть настоящий врачебный стетоскоп. Респиратор, байковая ветошь, небольшой керосиновый фонарь и перчатки лежали на дне саквояжа, а под ними... Впрочем, инструмент, что лежал на самом дне столь замечательного саквояжа, кроме крохотной ножовки по металлу в специальном чехольчике, и вовсе не имел наименований и проходил в уголовном мире под общим названием – отмычки.

В четверть третьего Савелий Николаевич подошел к высокой резной двери со львами и прочими тиграми и с табличкой, гласящей о том, что за ней находится кабинет управляющего банком. Несколько секунд постоял, прислушиваясь, но, кроме стука собственного сердца, ничего не услышал. А сердце билось точно так же, когда он, Савелий Родионов, впервые решился на подлом банка или же, опять-таки впервые, пришел на свидание с девушкой. И то, и другое было столь давно, будто произошло в какой-то иной жизни, которой Савелий жил еще до своего рождения. Так ему сейчас казалось...

Он осмотрел дверной замок и усмехнулся.

До чего же беспечны люди! Даже управляющие банками. Нет чтобы поставить новейшие английские замки, запирающиеся не на язык, а на засов специальным ключом с вываливающейся из него планкой, которая при повороте ключа и двигает засов в нужном направлении. С таким замком надо еще повозиться, просверлить несколько отверстий, затем выбить его из пазов, а этот...

Савелий открыл саквояж, достал из него два крючочка, вставил один в замочную скважину и повернул. Второй крючок, потоньше, он вставил в скважину замка не на всю длину, а на треть и одновременно повернул крючки по часовой стрелке. Почувствовал, как крючки зацепились за собачку, на которую нужно было лишь слегка надавить. Замок щелкнул и открылся.

Нужный ему сейф стоял в стенном углублении за решетчатой стеной, закрытой как раз на английский замок новейшей конструкции. Закрывался этот замок не на язык, а на засов, а ключ у него был в форме фигурного штыря. Система у замка была следующая: когда ключ полностью входил в замочную скважину, приделанная одним концом к ключу пластина вываливалась и, при повороте ключа, вдвигала засов в замок. Зря он, стало быть, обвинил Заславского в беспечности. Правда, на сей хитрый замочек имелся у него собственный ключик, но когда четыре года назад он столкнулся с таким запором впервые, то возился с ним минут сорок, не меньше...

Четыре минуты, и решетчатая дверь была открыта. Савелий Николаевич подошел к сейфу. На первый взгляд в нем не было ничего особенного: такие сейфы, запирающиеся замками с цифровыми кодами, сотнями, если не тысячами производила известная немецкая фирма «Крауф и сыновья». Такой вот сейф он вскрыл за четырнадцать минут три года назад, когда брал в Казани корону императрицы Екатерины Великой. Потом еще дважды ему попадались подобные сейфы, вскрытые, соответственно, за девять и семь минут.

По укоренившейся привычке, Савелий Родионов какое-то время присматривался и ходил возле сейфа, описывая своеобразные круги и как бы примериваясь, в какой бок вцепиться этому стальному зверю. И чем больше ходил, тем сильнее росла в нем убежденность, что сейф этот вовсе не простой. Иначе и быть не могло: не стоял бы он тогда в специальном зарешеченном помещении, в которое можно было попасть, только преодолев кабинет управляющего.

Сейф был трудный, спаянный из сверхпрочной стали, – «немец», одним словом, добротная работа: к тому же он имел солидную репутацию – крауфское клеймо. Вряд ли такие сейфы выпускались тысячами и даже сотнями. Скорее всего, изготавливались они очень умными головами под специальный заказ, в качестве штучного товара, потому что замок оказался невероятно хитрый. Во всяком случае, прежде с такими головоломками Савелию Родионову сталкиваться не приходилось.

Пять запоров, закодированных цифрами! Пять вращающихся зубчатых дисков, вделанных в толстенную бронированную дверь, с цифрами от нуля до девяти. Это означало, что надо вычислить пять цифр кода, одну за другой, и лишь тогда замок откроется. Хотя, кто его знает... У сейфа может оказаться еще какой-нибудь затейливый секрет.

Однако глаза боятся, руки делают.

Король медвежатников, не раздумывая, достал керосиновый фонарь, зажег его, подкрутил фитилек до минимума, так, чтобы были видны лишь цифры на дисках, и высвободил из чехла стетоскоп. Это на данном этапе был самый необходимый инструмент. И еще его собственные пальцы. Недаром же он натирал перед каждым делом подушечки пальцев надфилем, как какой-нибудь шулер, чтобы они были чувствительны к прикосновениям.

Первое, что нужно сделать при вскрытии сейфов с цифровым кодом, так это привести беспорядочное положение дисков с цифрами, какое оставил хозяин сейфа, в стройную систему, от которой потом следует начинать вскрытие замка. Савелий Николаевич стал подкручивать диски так, чтобы напротив риски в корпусе стояли одни нули. Ведь любое дело, даже самая жизнь, начинается с нуля, а уж подлом сейфа – тем более.

Затем пошел в ход стетоскоп. Родионов приставил его раструбом к дверце сейфа и вдел два других конца в уши. Теперь он стал похож на лекаря не только наличием саквояжа, похожего на врачебный, но и самым что ни на есть докторским инструментом. Взявшись за первый диск, Савелий стал медленно вращать его, прислушиваясь к звукам, которые усиливал стетоскоп.

И он услышал едва различимый щелчок, когда поставил против риски на стенке сейфа цифру «два».

Родионов удовлетворенно кивнул и прошептал:

–  Двойка... Это уже кое-что.

Затем он стал мягко и медленно вращать второй диск, и ожидаемый легкий щелчок прозвучал на цифре «восемь».

–  Восьмерочка...

Савелий взялся за третий диск:

–  Тройка...

Четвертый:

–  Еще одна восьмерка...

Пятый.

Родионов вкруговую прокрутил диск, но никакого щелчка не услышал.

–  Что еще за черт?! – выругался он вслух и подкрутил фитилек керосиновой лампы. Стало светлее, и Савелий смог лучше различать цифры на последнем, пятом диске.

Что же тут имеется? Пальцы аккуратно вновь взялись за диск и принялись понемногу вращать. Ноль... Единица... Двойка... Тройка... Пока ничего.

Капелька пота неприятно поползла от виска к подбородку.

Четверка, пятерка, шестерка...

Тишина...

Родионов так напряг слух, что, казалось, смог бы услышать, как кровь бежит по артериям к сердцу и обратно. Но щелчка не было слышно, не было даже намека на какой-то шорох.

Семерка, восьмерка...

Тишина!

Дьявол их побери!

Девятка... Ноль...

Стоп, «ноль» он уже набирал. Стало быть, пошел уже по второму кругу. Не годится! Что бы это могло значить? Может, стоит попробовать с ключом?

Савелий достал тонкую узкую стамеску и вставил ее в отверстие замка. Затем в оставшуюся узкую щель он просунул похожую на спицу отмычку и мягко повернул.

Замок не открылся.

Он набрал на пятом диске «единицу», снова повернул стамеску со спицей и потянул за рукоять двери.

Опять не то.

Савелий выставил против риски цифру «три» – дверца сейфа не пожелала открываться.

Тогда, зная по опыту, что если перебирать в коде все цифры, то нужная окажется обязательно последней, Родионов набрал на последнем диске «девятку». После чего, затаив дыхание, повернул в замке отмычки и бережно потянул дверь сейфа на себя.

Дверь стального хранилища держалась мертво, как если бы вросла в проем.

Смахнув капельку пота, повисшую на подбородке, Савелий Николаевич шумно выдохнул и набрал на пятом диске «восьмерку».

Опять не годится!

Может, «семерку»?

Черта с два, опять не получилось!

«Шестерку» и «пятерку» он набирал уже по инерции и без всякого ожидания успеха: предчувствовал, что нужная цифра – «четыре».

Так оно и оказалось. Когда он выставил «четверку» на пятом диске и повернул в замке отмычки, дверца сейфа отошла от корпуса на два пальца. Савелий облегченно вздохнул.

И тут же... зазвучала сирена.

Звук был громкий, пронзительный, похожий на завывание сторожевых катеров, когда они начинают гонку за обнаруженным нарушителем, вторгнувшимся в приграничные воды. Это было столь неожиданно для Савелия, что он на мгновение застыл.

Как?

Почему сработала сигнализация?

Что теперь делать?

Ступор продолжался недолго. Дело, за которым он пришел в банк, надлежало довести до конца.

Родионов одним рывком распахнул дверцу сейфа и стал шарить руками по полкам. Но ни фотографических карточек, ни письма нигде не было. В сейфе вообще ничего не было, он был совершенно пуст, как бакалейная лавка, арестованная за долги. Может, сейф с двойным дном? Постучав по металлическим стенкам, он убедился, что за ними только каменная кладка.

В растерянности Савелий Николаевич огляделся по сторонам: может, здесь есть еще какой-нибудь сейф, потайной, который он не приметил? Может, Кити ошиблась в чем-то?

А потом понял все: Кити Вронская ни в чем не ошибалась. Обманулся он, поверив в ее искренность и на правах старинного друга предложив ей свою помощь.

Он угодил в капкан! Железный, крепкий, из которого выхода не существовало. Его провели, как неискушенного мальчишку, как доверчивого простофилю. Теперь ему оставалось только спеть ослиную песенку, потому что он самый настоящий осел.

А славно его развели, черт побери!

Красиво и очень умно – ничего не скажешь – отомстила ему Вронская за его измену. Хотя почему же за измену? Он ей ничего не обещал, в вечной любви тоже не клялся, руки и сердца никогда не предлагал и даже не помышлял об этом. Их отношения были обыкновенными и мало чем отличались от тех, что зачастую связывают мужчину и женщину: просто встретились два человека, некоторое время пожили под одной крышей, а потом разошлись безо всяких обязательств.

Так за что же она его так? Может, это и правда какая-то нелепая ошибка?

По коридору уже слышался топот множества ног. Не иначе как полицейские торопятся.

Бегите, господа, хватайте злоумышленника! Сейчас его будут брать, как они полагают, с поличным. А у него ничего нет. Где это «поличное», господа полицианты? Ведь он ничего не взял. И единственное, что они могут ему инкриминировать (вот ведь словечко-то какое похабное выдумали), так это незаконное вторжение в здание банка с целью...

«С какой целью, господа? – Савелий невольно усмехнулся. – Цели никакой нет, увы. Разве только, единственно, с целью... нездорового любопытства... Побаловаться, так сказать».

* * *

–  Свободен? – раздалось рядом.

Мамай поднял голову, оглядывая подвыпившего прохожего.

И как это он его не заметил? Вырос, будто гриб, прямо из земли. А ведь он, как и велел Савелий Николаевич, сидел и глаз не спускал с дороги. Старость, что ли, подкрадывается к нему тихой сапой? Или он все же задремал слегка?

–  Нету. Хузяина житу.

–  Да ла-адно, под-двези-и, чего тебе сто-оит, – стал канючить прохожий. Котелок у него сбился на затылок и едва держался на голове. Ноги выделывали кренделя, а язык заплетался. – Зде-десь недалеко-о-о... Рубле-евик заплачу.

«Рублевик»... Да он сам мог дать этому гуляке не то чтобы рублевик – сотенную. Лишь бы он отвязался...

Тем временем прохожий вознамерился забраться в пролетку и уже занес ногу. Мамай, уже озлясь, наклонился к нему:

–  Тибе, билят, рускимэ языком сыказано: никута ни паэту, занятэ, хузяина жи...

Договорить ему не удалось: гуляка, совершенно неожиданно для крепко подвыпившего мужчины, точно и резко ударил его в висок чем-то металлическим, зажатым в ладони. Мамай коротко ойкнул и стал медленно вываливаться из пролетки.

–  Да сиди ты, сиди, – совершенно трезво произнес прикидывавшийся гулякой мужчина в котелке и устроил Мамая так, чтобы тот устойчиво сидел на своем кучерском месте. Ну, уснул человек, притомился, хозяина ожидаючи.

С кем не бывает?

Глава 3

ВАС ЖДЕТ КАТОРГА!

Топот ног был совсем близко. Казалось, что от их грохота сотрясались даже стены.

Савелий вышел из комнаты-клетки в кабинет управляющего, сел в его кресло и закурил взятую из сигарной коробки сигару. Настоящая «Гавана». Почему бы не получить удовольствие, хотя бы напоследок!

Родионов выпустил прямо перед собой колечко дыма и удобнее расположился в кресле. Так что, когда охранники банка и полицианты во главе с помощником полицеймейстера Самойленко ворвались, запыхавшись, в кабинет управляющего, их встретили голубоватое облачко дыма и добродушная улыбка Савелия Николаевича.

–  А я уж, было, заскучал, господа, – тоном капризного повесы произнес Родионов, добродушно оглядывая блюстителей закона и благочиния, словно он был на какой-то светской вечеринке, а не за миг до арестования. – Что так долго? Куда же вы запропастились?

Самойленко в ответ только хмыкнул, а остальные полицейские во все глаза смотрели на знаменитого медвежатника, словно перед ними был артист Петр Оленев, Мамонт Дальский или на худой конец комик синематографа Макс Линдер.

–  Вот, господа, – Савелий развел руками, будто сам удивлялся происходящему, – сам не понимаю, как я оказался здесь. Затмение какое-то нашло, ей-богу. Представляете, – он доверительно посмотрел на Самойленко, – час назад я еще находился дома, а потом память выключилась, и вот я уже здесь и вижу вас. Наверное, это какая-то странная болезнь. Кажется, лунатизм называется?

–  Господин Родионов изволит шутить, – с ехидной улыбкой подвел итог разглагольствованиям знаменитого медвежатника помощник полицеймейстера Белокаменной. – Ну да мы к его шуткам привычные. Его право. Пытается объяснить свое появление в банке следствием болезни, именуемой лунатизмом. Дескать, сам не понимаю, как это случилось, потому как находился в состоянии сомнамбулизма. – Самойленко снова усмехнулся и в упор посмотрел на Савелия Николаевича. – И дверь банка вы открыли, не ведая, что творите, и сейф вскрыли, также находясь в лунатическом беспамятстве? Я так понимаю?

–  Именно так, сударь, – с жаром отозвался Родионов, воодушевленно глядя на Самойленко. – Как вы, господин коллежский советник, правильно все понимаете. Благодарствую. – Савелий поднялся с кресла и протянул для пожатия руку.

Помощник полицеймейстера на протянутую руку не обратил никакого внимания. Нахмурив брови, он пристально посмотрел на Савелия Родионова и произнес официальным тоном:

–  Перестаньте валять ваньку, господин Родионов. – Самойленко еще круче нахмурил брови, давая понять, что он не намерен шутить. – Или, как там говорят в вашем мире: гнать дурку. Этот номер у вас не пройдет. Теперь вы на каторгу отправитесь надолго! Это я вам обещаю! Вы даже представить себе не можете, как долго я ждал этого момента.

–  Почему вы мне не верите? – с явным любопытством произнес Савелий Николаевич, опустив руку. – Ведь я говорю чистейшую правду.

Помощник полицеймейстера с интересом глянул на маститого вора и обернулся:

–  Господин Заславский!

«Вот так номер, – молнией промелькнула в голове Родионова мысль, не предвещающая ничего хорошего. – А управляющий почему так быстро здесь оказался? Неужели все-таки подстроено»?

На окрик помощника полицеймейстера вошел крепкий мужчина.

–  Позвольте вам представить, – помощник полицеймейстера был сама галантность, – управляющий Императорским Промышленным банком господин Заславский Борис Яковлевич, статский советник. А это, – Самойленко полуобернулся в сторону Савелия Николаевича, – господин Родионов, известный в определенных кругах вор-медвежатник. Вы в курсе, Борис Яковлевич, что значит «медвежатник»? – спросил Заславского помощник полицеймейстера.

Савелий Николаевич никогда не видел Заславского, потому посмотрел на него с интересом. Все-таки любопытно было узнать, каким мужчиной после него серьезно увлеклась Кити Вронская.

Борис Яковлевич и правда выглядел атлетичным, наверняка занимался гимнастическими упражнениями, был подтянут и казался моложе своих пятидесяти двух лет. На крепком лице никаких морщин, что могли бы свидетельствовать о порочном образе жизни. Он был худощав, но не худ, высок, но не длинен, строен, но не тонок, и, глядя на него со спины, можно было попросту принять его за «молодого человека»; если б не густая седина на висках, его можно было бы назвать также молодым человеком, глядя на него в профиль. Савелий как раз смотрел на него сбоку и был вынужден признать, что Заславский хорош. Он благоухал французским одеколоном, одет безукоризненно, с изыском, одновременно было выдержано чувство меры. Настоящий денди. Кити всегда предпочитала именно таких породистых мужчин. Вот только когда же он успел так элегантно приодеться, поправить после сна прическу и быть свежим и выбритым, ежели сигнал тревоги прозвучал не более десяти минут назад?

Странно, однако.

–  О, да, – мягко улыбнулся управляющий, посматривая на Савелия Николаевича с легкой усмешкой, – уже в курсе. Медвежатник – это вскрыватель сейфов и несгораемых шкафов.

–  Точно так-с, – произнес Самойленко. – Тогда, Борис Яковлевич, поскольку в вашем кабинете находится этот вскрыватель, у меня к вам настоятельная и вполне объяснимая просьба: будьте столь любезны, посмотрите, не пропало ли у вас что-либо?

Заславский кивнул и по-хозяйски прошел в кабинет. Бегло осмотрев его, он прошел в зарешеченную комнату и подошел к раскрытому сейфу. Наклонившись, он целую минуту смотрел в его пустое нутро. Затем выпрямился и произнес:

–  Сейф пуст.

Голос его дрожал, лицо покрыла матовая бледность.

–  Вы уверены? – спросил Самойленко.

–  Еще бы! – воскликнул Заславский. – Совершенно пуст! Вы сами можете в этом убедиться!

–  Тогда поведайте нам, – помощник полицеймейстера сказал это торжественно, будто говорил речь на каком-нибудь званом обеде или именинах, – что находилось в данном сейфе, чего теперь вы в нем не обнаружили?

–  Я не знаю, – явно волнуясь или желая сделать вид, что сильно потрясен случившимся, начал управляющий, – можно ли говорить об этом в присутствии стольких посторонних людей, которые, которым...

–  Говорите, – перебил его Самойленко, – здесь нет посторонних, а есть служители благочиния и порядка. Кроме того, – голос его приобрел железные нотки, – всю ответственность я беру на себя.

–  Хорошо, – голос Бориса Яковлевича по-прежнему дрожал, – в сейфе находились... весьма ценные бумаги, представляющие... державный интерес.

–  То есть секретные бумаги? – спросил Самойленко, дабы подчеркнуть ценность пропавших бумаг.

–  Да, – убито ответил Заславский.

–  Поэтому они и находились в этом сейфе? – указал на сейф за решетчатой стеной помощник полицеймейстера. – В особой комнате за вашими личными апартаментами?

–  Разумеется!

Самойленко победным взглядом обвел присутствующих и остановил взор на Савелии Николаевиче:

–  Вы слышали, господин Родионов? – вкрадчиво спросил помощник полицеймейстера. – Украденные вами бумаги были секретными и представляли «державный интерес». А это значит, что вы совершили не просто кражу, а преступление против государства, что, естественно, карается намного строже, чем простое противузаконное деяние. Каторга вам светит, милейший Савелий Николаевич. Каторга в кандалах! А такое немногие выдерживают. Если и снимут с вас кандалы эдак лет через пять, то вы уже превратитесь в жалкую развалину, ни на что не годную. И от вашего напускного блеска останется только пшик!

Самойленко говорил с такой непоколебимой убежденностью и непреклонной решимостью, что у Родионова тупо засосало под ложечкой. Какое-то время он молчал, собираясь с мыслями и стараясь держать на лице беспечное выражение, а потом произнес:

–  Значит, пропали какие-то секретные бумаги?

–  Именно секретные, – удовлетворенно ответил Самойленко. – Многие страны заинтересованы в этих документах и готовы выложить весьма кругленькую сумму, чтобы заполучить их. Вам, господин Родионов, я думаю, цена этих бумаг известна лучше, чем кому-либо.

–  Секретные бумаги... – повторил Савелий. – Хорошо, если я их похитил, то где же они? Куда я их подевал? При мне, господин помощник полицеймейстера, никаких бумаг не имеется, извольте убедиться.

И Савелий Николаевич развел руками, как бы приглашая присутствующих удостовериться в правоте сказанных слов.

–  Это не снимает с вас ответственности за содеянное, – голосом прокурорского обличителя произнес Самойленко. – Вон ваш саквояж с полным набором инструментария взломщика. А вот и открытый этим инструментарием сейф... Господину прокурору больше ничего и не надобно. А уж судебному следствию, – Самойленко лучисто улыбнулся, – и подавно. Каторга, господин взломщик сейфов и несгораемых шкафов, – произнес помощник полицеймейстера с явными нотками злорадства. – Каторга-с. Вот так-с!

Следовало проявлять выдержку, дело принимало непредсказуемый оборот. Его просто разводили втемную.

–  И все же ответьте мне: если это я вскрыл сейф и похитил бумаги, представляющие государственную тайну, то где же они? – стараясь придать голосу насмешливость (что совсем не удалось), спросил Савелий. – Съел я их, что ли?

–  Нет, не съели.

–  Тогда где они? – Родионов снова развел руками.

–  Мы полагаем, что вы передали их своему сообщнику.

–  Тогда где же он... этот так называемый сообщник?

–  Он сумел скрыться.

–  А может, вы бы его поискали получше! Как же он мог исчезнуть через закрытые двери? – уже огрызнулся Савелий.

Савелий был зол.

То, что сейчас происходило в кабинете управляющего Императорским Промышленным банком, было верхом бесстыдства. Еще никто и никогда не поступал с ним подобным образом: ни московские полицеймейстеры Боголюбов с Федотовым, ни бывший начальник московского сыска Виноградов, ни директор департамента полиции Белецкий, ни главный московский сыскарь граф Григорий Васильевич Аристов, а уж он был весьма одиозной фигурой! (Удивительное дело: начальники московского сыска все были Григориями. Князя Григория Петровича Хованского сменил Григорий Власьевич Макаров. Макарова сменил Григорий Григорьевич Полубатько, а Полубатько, в свою очередь, сменил Григорий Леонидович Виноградов. «Московские губернские ведомости» по этому поводу не однажды остро и сатирически шутили, а в одиннадцатом году разразились едким язвительным фельетоном за подписью «Пескарь», который заканчивался сентенцией о том, что ежели вы хотите стать начальником московского сыска, но вас зовут не Григорий, то не видать вам этой должности, как своих ушей.) Хотя все вышеперечисленные генералы были невероятно рассержены на Родионова за его воровскую дерзость и неуязвимость, но благородства им было не занимать.

Это была настоящая провокация. Кто же так расстарался? Право, не граф Аристов же? Этот на подобную провокацию не пойдет. Побрезгует. Тогда кто же?

Тот, кто стоит в тени, за ширмой. И наблюдает в щелочку... Его лица не рассмотреть.

Ах, Катерина, Катерина, как крепко отомстила. Дрянь! А с ней явно заодно этот Заславский.

Савелий Николаевич попытался поймать взгляд Бориса Яковлевича. Не получилось. Управляющий все время смотрел мимо него, а потом принялся рассматривать на безымянном пальце золотой перстень с огромным сапфиром, как если бы увидал впервые.

А может, это они с Вронской и похитили секретные бумаги, а теперь пытаются свалить на него? Родионов, не сдержавшись, уныло покачал головой: попался на эту удочку, как последний фраер, как сопливый безмозглый жиган: его кормили развесистой «клюквой», а он, олух, и проглотил.

А может, никаких бумаг в сейфе и не было, и его поймали на банальнейшей подставе? Впрочем, как бы там ни было, ситуация не из легких. Ну, Кити...

–  Докажем, все докажем, милейший Савелий Николаевич, – потирая от удовольствия руки, произнес Самойленко. – А покуда суд да дело, – он сладчайше улыбнулся, – прошу вас, сударь, следовать со мной...

–  Это зачем же?

–  Хм... По причине вашего арестования, к нашему удовольствию. Если вы обещаете себя вести хорошо, я не буду конвоировать вас в наручниках. Мы выйдем, как добрые старые друзья, которые направляются, скажем, – помощник полицеймейстера посмотрел на свой брегет, – в ресторацию, известную под названием «Яр». А сами проедем в Управление, где вас определят, обещаю вам, в самую лучшую камеру. Все-таки чин-то у вас немалый! Елизавете Петровне мы немедленно сообщим о вашем арестовании, чтобы супруга ваша не сильно беспокоилась. Она ведь в принципе готова к такому повороту событий, не правда ли?

Савелий промолчал.

–  Обещаете вести себя хорошо?

–  Обещаю, – хмуро буркнул Савелий Родионов, соображая, что ему придется предпринимать в первую очередь. Арест это у него был не первый, но каторга светила впервые. А то, что от нее на сей раз не уйти, это определенно.

Так что же делать?

Для начала нанять присяжных поверенных. И в первую очередь привлечь Семена Арнольдовича.

Как-то нужно снестись с Мамаем. Нужно будет дать ему инструкции.

И последнее: нужно сохранять самообладание и быть уверенным в себе, что, пожалуй, будет самым трудным.

Глава 4

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Начальник московского сыска его сиятельство граф Григорий Васильевич Аристов предавался приятным воспоминаниям. Третьего дня он вернулся из Баден-Бадена, где проводил очередной отпуск вместе с одной замужней дамой, о фамилии которой следует умолчать по вполне понятным причинам. И понятно, что впечатления от столь приятной вакации были еще весьма свежи.

Его сиятельство сидели в огромном кожаном кресле и были похожи на гору, вернее, вулкан, который на первый взгляд давно потух и не представляет никакой опасности. Однако подобное впечатление было кажущимся и весьма обманчивым. Сей вулкан готов был в любую минуту вспыхнуть адским пламенем, осыпать окружающее пространство слоем черного пепла и извергнуть из себя смертельный поток лавы, уничтожающей все на своем пути.

Чашечка кофею дымилась на блюдце с золотой каймой, но Григорий Васильевич ее не замечал: он, вернее, то, что находилось под генеральским мундиром и кожею, все еще пребывало на знаменитом курорте, расположенном у подошвы Шварцвальдовских гор, похожих на две обнаженные женские груди.

Ах, эти женские груди!

У Мари они были просто великолепны. Идеальной формы, упругие, они в точности умещались в приоткрытую ладошку, занимая ее всю. Их было так приятно поглаживать и легонько мять…

А бедра!

Он просто сошел с ума, когда Мари, сбросив с себя последнее исподнее, что еще держалось на тоненьких бретельках, шагнула к расправленной кровати и, заложив руки за спину, вытянулась во весь рост. Дожидаться его долго Мари не пришлось: он навалился на нее всей своей тяжестью, женщина охнула и испустила протяжный стон, вцепившись в его плечи тоненькими пальчиками.

А потом... Что было потом, не поддается описанию. Просто нет слов, способных выразить то наслаждение и негу, что испытал Григорий Васильевич в последующие минуты соития.

Мари была прелестна!

Ее взгляд, томный и одновременно страстный, когда он встречался со взглядом Аристова, заводил Григория Васильевича еще больше, а ее потемневшие зрачки были столь бездонны, что Аристов тонул в них без всякой надежды и желания хотя бы коснуться дна...

Они излились почти одновременно, что говорило о схожести темпераментов и идеальной физической совместимости. Указывало это и на то, что телесное соитие происходит у них не впервые и они уже успели приноровиться друг к другу.

Потом были роскошные купальни «Термы Каракаллы», построенные императором Каракаллой еще в начале третьего века, – горячие воды с целебными свойствами, и знаменитое во всей Германии казино, где Григорий Васильевич выиграл четыреста пятьдесят марок.

Кстати, они с Мари снимали номер, который занимал Николай Васильевич Гоголь, когда ровно семьдесят пять лет назад приехал в этот вольный город впервые. Чуть позже, снова приехав в Баден-Баден, автор «Мертвых душ» опять снял этот номер и правил в нем своего «Тараса Бульбу», отдав затем повесть в местную газету «Europa», где она и была опубликована. Все это рассказал Аристову князь Николя Гагарин, живший, кажется, безвыездно в Баден-Бадене на своей роскошной вилле.

–  Ну, нравится мне здесь, – отвечал князь на вопросы русских путешественников, почему он выбрал для проживания это место. – Как-никак, летняя столица Европы, к тому же здесь самое изысканное общество, и вообще, господа, здесь так мило...

А вечерний променад по замечательным аллеям лучшего европейского курорта! А предвкушение блаженства с Марией, которое могло наступить тотчас, захоти этого Григорий Васильевич…

А неповторимый запах ее духов...

–  ... пойман с поличным!

–  Что? – поднял голову Аристов, совершенно не заметив появления своего секретаря, голос которого и вывел Григория Васильевича из сладких грез воспоминаний.

–  Я говорю, ваше сиятельство, что не менее как получасом назад задержан на месте преступления и препровожден во второе полицейское управление известный вор-медвежатник Савелий Николаев Родионов...

–  Что?! – невольно подался вперед Аристов.

–  Задержан с поличным на месте преступления... – Секретарь заметно волновался, ибо то, что он говорил, было действительно событием из ряда вон выходящим. Король медвежатников всея России – за решеткой! Это покуда не укладывалось в голове и было равносильно тому, ежели б великого князя Михаила, к примеру, побили бы камнями гвардейцы-гренадеры.

–  Как это случилось? – спросил Григорий Аристов, теребя короткую бородку.

–  Весьма просто и, я бы сказал, банальнейшим образом, – сделал секретарь то, чего не надлежало бы делать, а именно: высказывать вслух свое мнение. Григорий Васильевич такого в подчиненных не терпел и сам, будучи на оперативных совещаниях или «разгонах» у директора департамента Белецкого, всегда держал язык за зубами. Потому и зубы у него были покуда целы.

Аристов чуть поморщился и буркнул:

–  Короче.

–  Слушаюсь. Дело обстояло так...

* * *

Савелий Николаевич Родионов был давнишним и, можно сказать, коротким знакомым графа Аристова.

Знакомство их, правда, поначалу заочное, началось с ограбления коммерческого банка в Староконюшенном переулке, седьмого по счету за два последних месяца. На полке настежь раскрытого сейфа лежала алая роза и записка с весьма язвительным содержанием, в которой взломщик в весьма изысканных выражениях благодарил управляющего банком и его вкладчиков за щедрый подарок и желал московскому сыскному отделению (в лице Григория Васильевича Аристова) успехов в «их нелегкой, но приносящей пользу Отечеству службе». Подобный поступок смахивал на откровенное издевательство, и Аристов дал себе слово во что бы то ни стало упрятать злодея в кутузку.

В течение короткого времени было вскрыто еще несколько несгораемых шкафов. Вор действовал настолько искусно, что ни царапин, ни каких-либо повреждений на дверцах и на замках обнаружить не удалось. Было ясно, что орудует один и тот же взломщик, причем наивысшей классификации, поймать которого будет крайне непросто.

После проникновения в здание Торгово-сырьевой биржи, устроенного путем подкопа, и вскрытия сейфа с суммой, на которую можно было скупить решительно все товары торгового дома Мерилиза, да еще остались бы деньги и на колониальные товары господина Мюра, фактом столь многочисленных и дерзких ограблений заинтересовался сам государь император. Он сделал весьма нелицеприятное внушение министру внутренних дел Петру Аркадьевичу Столыпину, а могущественнейший статс-секретарь с правом личного доклада императору, естественно, «намылил голову» директору Департамента полиции Ракитову.

Ракитов, в свою очередь, устроил разнос Аристову и начальнику Охранного отделения Беклемишеву, после чего Григорий Васильевич стал рыть носом землю. Почти в прямом смысле. Он лично приехал осматривать сооруженный из цветочных теплиц подкоп под здание Торгово-сырьевой биржи, лазал в него, после чего провел дознание смотрителю теплиц и выяснил, что недели за две смотритель принял на работу нового садовника с великолепными рекомендациями, который после ограбления биржи исчез. Испарился.

–  А особые приметы этого садовника вы не могли бы вспомнить? – спросил старика Аристов.

И старый смотритель поведал ему, что особых примет у садовника не было. Разве что руки...

–  А что руки? – в нетерпении спросил Григорий Васильевич.

–  Ну, такие, с длинными пальцами. Как у музыкантов.

Аристов хмыкнул. Иных рук у вора-медвежатника быть и не должно. А здесь, скорее всего, работал вор-артист. Художник, можно сказать, своего дела...

–  Ну а рост, цвет глаз, позитура?

–  Позитурою худощав, – ответил смотритель, – но не сух. Про таких говорят: жилистый. Глаза как будто серые. Росту же он малость выше среднего. А большего, прошу прощения, не упомню. Внимания не обращал, прошу прощения.

Так Григорий Васильевич узнал кое-что про Родионова, еще не ведая, кто он таков. То есть, иными словами, познакомился заочно...

* * *

–  ... Итак, сегодня около трех часов пополуночи сработала сигнализация Императорского Промышленного банка. Прибывшие на место происшествия полицианты во главе с помощником полицеймейстера Второго управления господином Самойленко взяли под стражу находившегося в кабинете управляющего банком господина Заславского известного вора-медвежатника Родионова Савелия Николаевича. Секретный сейф в тайной комнате управляющего был вскрыт и найден пустым, на месте преступления был обнаружен кожаный саквояж с полным набором воровского инструментария. Содержимое сейфа, а это были секретные документы неизвестного содержания, при воре обнаружено не было. Очевидно, он успел передать их не установленным покуда сообщникам. Сам Родионов сидел в кресле и курил сигару...

–  Не понял, – перебил секретаря Аристов. – Что значит, сидел в кресле и курил сигару?

–  Это, прошу прощения, ваше превосходительство, то и значит: сидел в кресле и курил сигару, когда в комнату вошли полицианты во главе с господином Самойленко.

–  Странно, однако; он что, не предпринял никаких попыток скрыться? – Григорий Васильевич грузно отлепился от спинки кресла и вперил острый взгляд в секретаря.

–  Никак нет.

–  Почему?

–  Надо полагать, полицианты прибыли слишком скоро, и у вора уже не было никаких шансов скрыться ... – не слишком решительно ответил секретарь.

–  Насколько скоро? – спросил Аристов раздумчиво.

–  Весьма скоро...

–  Это я уяснил, – Григорий Аристов не сводил недовольного взгляда с секретаря. – Но когда я спрашиваю «насколько скоро», это значит, что в ответе должно содержаться не расплывчатое «очень скоро», «весьма скоро» и иная неконкретная дребедень, – сказал он раздраженно, – но четкая и точная цифра. К примеру, если вам не ясно: «полицианты прибыли на место преступления через двадцать минут». Понятно вам?

–  Понятно, ваше превосходительство. Но такому преступнику, как Родионов, двадцати минут хватило бы, чтобы домчаться до Коломны, – заметил секретарь.

–  Я тоже так думаю, – уже мягче произнес Григорий Васильевич. – Узнайте, насколько скоро прибыла в банк полиция, и немедленно доложите мне.

–  Слушаюсь, – с легким поклоном ответил секретарь.

–  Ступайте.

Секретарь вернулся через три минуты.

–  Я телефонировал во Второе управление, – с ходу доложил секретарь. – Господин полицеймейстер Федотов назвал мне точную цифру: после того как сработала сигнализация банка, помощник полицеймейстера Самойленко, два частных пристава, квартальный и городовой были в банке менее чем через пять минут.

–  Похвальная оперативность, как это так? – удивился Аристов. – Ближайший полицейский участок находится за восемь кварталов от банка. Чтобы только доехать от него до банка, требуется около пяти минут. А из Второго управления и того дальше. Они что, на крыльях, что ли, до банка долетели? Все время бы так! А то, бывает, и через пару часов не дождешься. Вон меховую лавку купца Анищенко на днях пограбили, за полтора часа весь товар вынесли, а полицейские так и не объявились. Самойленко-то как оказался в банке так скоро? Ведь ему сначала доложить должны об ограблении. – Начальник московского сыска поморщился от пришедшей догадки, но озвучивать ее перед секретарем не стал. – Хорошо, ступайте, Анатолий Семенович. Благодарю вас.

По всему было видать, что генерал «отошел», чему свидетельство то, что назвал он своего секретаря по имени. И вообще, Григорий Васильевич не мог долго злиться. Не тот был у него характер. Потому как после вспышки гнева и раздражения ум сразу начинал работать на анализ ситуации, после чего всегда находилось взвешенное решение. Так произошло и на сей раз.

Когда секретарь вышел, Аристов поднялся с кресла и подошел к окну. Не оставалось сомнений, что Родионов угодил в умело расставленную ловушку. Самостоятельно придумать такую хитроумную комбинацию Самойленко не мог, ему помогли. Отсюда возникает вопрос: кто же тогда? И какие документы пропали из сейфа, черт побери?!

Невольно вспомнилось их давнее знакомство.

* * *

Аристов поигрывал. В банк, штос, фараон. Как-то в очередной раз, расписывая «банчок» в доме князя Пьера Гагарина, Григорий Васильевич свел знакомство с молодым человеком немного за тридцать, представившимся как Савелий Николаевич Родионов, кожевенный заводчик, меценат и держатель картинной галереи. Новому знакомому везло в карты, однако на шулера он был не похож, и никакого карточного плутовства за ним не наблюдалось. Уж Григорий Аристов непременно бы это заметил. Просто Савелий Николаевич был из породы победителей, которым везет во многом, ежели не во всем, чему заслугой был твердый и непреклонный характер, который чувствовался в нем с первой же минуты знакомства.

Они как-то быстро сошлись, Аристов и Родионов. И к концу визита стали настолько накоротке, что проигравшийся почти в пух Аристов взял в долг у Родионова двадцать тысяч рублей ассигнациями. Правда, Савелий Николаевич сам предложил выручить Аристова, но ведь генерал мог и не брать, не так ли?

Между тем в поисках медвежатника-виртуоза Аристов решил задействовать всю свою агентуру. Сведения, что получал начальник московского сыска, мало-помалу приводили его к убеждению, что следы удачливого взломщика сейфов и несгораемых шкафов надлежит искать на Хитровке, из среды которой вышли многие большие и малые мазы, бывшие нынче на слуху и на учете в Сыскном и Охранном отделениях Департамента полиции.

Облава ночлежных домов и хитровских притонов ничего не дала. Медвежатник, поймать которого стало делом чести его сиятельства графа Аристова, затаился, почувствовав, очевидно, что против него стал играть не менее опытный и виртуозный в своем деле человек, чем он сам.

На третий день после крупной карточной игры в особняке князя Гагарина на аудиенцию к Григорию Васильевичу Аристову напросился... сам Савелий Николаевич Родионов. Конечно, граф его принял. Да и как не принять кредитора, коему ты должен двадцать тысяч! Он даже приготовил деньги, чтобы их вернуть, однако Савелий Николаевич решительно отказался их принять.

–  Господь с вами! – отмахнулся от протянутой пачки денег Савелий Родионов. – Неужели вы смогли подумать, что я пришел по поводу этого несчастного долга? – Он даже сделал обиженное лицо и добавил: – Поверьте, я абсолютно не тороплю вас возвращать мне долг. И я бы совсем простил вам его, если бы вы на это согласились...

Григорий Аристов вскинул голову, чтобы немедленно отвергнуть предложение нового знакомого, но тот, помолчав до того несколько мгновений, словно собираясь с мыслями, вдруг произнес:

–  Причина моего визита заключается совершенно в ином.

–  В чем же? – посмотрел прямо в глаза собеседнику Григорий Васильевич.

–  Видите ли, – простецки улыбнулся Родионов, – я остался без своего любимого кучера.

–  А что случилось? – заинтересованно спросил Аристов.

–  Банальнейшая история, даже как-то неудобно обращаться по такому пустячному поводу к столь значительному лицу.

–  Вы не стесняйтесь, говорите, – приободрил Аристов.

Родионов немного помедлил, затем продолжил:

–  После того как вчера вечером он доставил меня домой, то, по своему обыкновению, заторопился к своей зазнобе. Ну и ненароком задел плечом городового, который, оступившись, угодил прямиком в лужу и перепачкал форму, после чего моего кучера арестовали и препроводили в каталажку. А ведь это недоразумение, поверьте, случилось совершенно без злого умысла. Ну, торопился человек, толкнул другого... Так с кем не бывает?

–  Действительно, с кем не бывает, – согласился с Родионовым начальник московского сыска. – Где это случилось?

–  На углу Камергерского переулка и Тверской, – с готовностью ответил Савелий Николаевич.

Аристов кивнул, подошел к телефонному аппарату и покрутил ручку:

–  Барышня, будьте добры, шестой полицейский участок. Благодарю... Мышкин? Это Аристов говорит. Вчера на углу Камергерского и Тверской был задержан один человек... Как его зовут? – обернулся к Родионову Григорий Васильевич.

–  Андрей Мещеряков, – подсказал главному сыскарю Москвы «кожевенный заводчик».

–  Мещеряков Андрей. Да... Так ты бы его отпустил, голубчик. Да... Именно так: он нужный нам человек... Это почему же? Вот как? – Аристов с укоризной посмотрел на Савелия Николаевича и покачал головой. – Все равно отпусти. Да. Так надо, голубчик.

Когда граф закончил говорить, то посмотрел на Родионова с еще большей укоризной:

–  Знаете, что на самом деле учинил ваш кучер?

Савелий недоуменно повел головой:

–  Понятия не имею.

–  Он учинил самую настоящую драку. Разбил нос городовому, а квартальному надзирателю так приложил, что того в бесчувственном виде доставили в Екатерининскую лечебницу.

–  Я этого не знал, – как показалось тогда Аристову, искренне ответил Савелий Николаевич.

–  Слава богу, ничего серьезного: синяки да ушибы. Но даже я ничего бы не смог для вас сделать, случись что посерьезнее...

–  Даже не знаю, как вас и благодарить, – в замешательстве произнес «заводчик».

–  А никак, – ответил Аристов и тут же спохватился: – Впрочем... Скажите, когда вы намерены снова посетить дом князя Пьера Гагарина? Чтобы поиграть, разумеется, – добавил он.

–  В ближайшую субботу, – ответил Родионов.

–  Вот и славно. Вы отблагодарите меня, дав возможность отыграться. Идет? – спросил опытный сыскарь, заглядывая Родионову в глаза и не зная того, что перед ним вор, то есть его враг.

–  Идет, – легко согласился Родионов.

Аристов подумал, что в субботу он будет аккуратен и осторожен и уж на этот-то раз не проиграется. И оба ошиблись...

Глава 5

ИГРА БЕЗ КОЗЫРЕЙ

–  Проезжай, черт, проезжай! – ткнул Мамая городовой. – Неча здесь отсвечивать!

–  Чиво? – очнулся Мамай, ни черта еще не понимавший, где он и что с ним произошло.

–  Проезжай, говорю, чаплашка хренова, – прикрикнул на него городовой и усмехнулся: – Что, перебрал небось вчера, даже до дому сил не хватило доехать?

–  Аха, – Мамай кивнул и скривился от боли, остро резанувшей затылок. Похоже, крепко ему досталось.

–  Что, башка трещит? – понимающе произнес городовой. – Так похмелись.

–  Аха, – снова ответил Мамай и спросил: – Сыкоко щасэ выремени?

–  Четвертый час, – ответил городовой и оглянулся: из здания банка выходила целая процессия во главе с помощником полицеймейстера второй части Самойленко. – Ты это, давай, вали отсюда.

–  А чево? – спросил Мамай и посмотрел в сторону банка.

–  Не положено здесь, – ответил городовой и важно добавил: – Фартового, вишь, взяли с поличным. В управление щас повезут.

–  Какого фартового? – спросил со страхом Мамай, уже понимая, о ком идет речь. Вот шайтан! Ведь говорил же он хозяину о своих нехороших предчувствиях. Не послушал. Что ж теперь делать-то?

–  Фартового, то есть вора важного, – пояснил городовой и нахмурился: – Вали, кому сказал! Ежели в кутузку не желаешь.

Мамай, все еще глядя на людей, выходящих из банка, увидел в предрассветной дымке Родионова. Тот шел, держа руки за спиной, понурив голову. Выйдя на улицу, Савелий Николаевич поднял голову, безразлично посмотрел в сторону Мамая и снова уронил голову на грудь. Неизвестно, встретились ли они взглядами – было слишком далеко, – но Мамай понял: в этот раз хозяин вляпался крепко и по полной. И надо что-то делать. Только вот что?

* * *

Директор Департамента полиции его превосходительство действительный статский советник Степан Петрович Белецкий рвал и метал. И было с чего! Шутка ли: бесследно исчезли секретнейшие документы по совместной российско-британской разработке новой боевой техники – бронированной машины на гусеничном ходу под кодовым названием «тэнк». Специалисты и посвященные из Военного министерства и сам министр внутренних дел называли еще ее «сухопутным крейсером». Ни то ни другое название, изредка произносимое в раздраженной речи Белецкого, ничего не говорило Аристову.

Одиннадцать часов дня – время начала оперативного совещания у директора Департамента. На брегете Григория Васильевича было уже половина первого, а «разгону» Белецкого не виделось конца. Наконец, удалив из кабинета обер-полицеймейстера и обоих просто полицеймейстеров да начальника инспекторского отдела, директор Департамента полиции Министерства внутренних дел Степан Петрович Белецкий остался с тремя подчиненными. А именно, с начальником сыскного отделения департамента полиции бригадным генералом Григорием Васильевичем Аристовым, главой московской охранки полковником Пал Палычем Заварзиным и начальником политического сыска генерал-майором Дмитрием Сергеевичем Померанцевым, ведающим Московским губернским жандармским управлением. Почему присутствовал и был оставлен для продолжения беседы жандармский генерал Померанцев? Да потому, что дело об исчезновении секретных документов касательно новой военной техники попахивало политикой и государственной изменой. А вдруг сообщник этого Родионова надумает продать похищенные бумаги, скажем, резиденту германской разведки? Это ли не измена державе?!

–  Итак, господа, вопрос у меня остался один: как найти пропавшие документы? – Белецкий обвел присутствующих своими большими, навыкате, глазами, остановив свой взгляд на Аристове. – Что скажете, Григорий Васильевич?

–  Будем искать, ваше превосходительство, – неопределенно ответил начальник московского сыска, что вызвало у директора Департамента полиции дополнительную хмурость.

–  Вы мне объясните толком, что значит, «будем искать»? – раздраженно переспросил Белецкий. – Разумеете, вы будете искать! Еще как будете! Все-таки на государевой службе! Меня интересует другое: как искать? Какие действия вы намерены предпринять для розыска? И что уже предпринято на данный момент? Если вообще что-либо предпринято, черт вас побери!

Сплошная неопределенность.

Вот чего более всего не принимала живая и деятельная натура директора Департамента полиции. Да и не вырос бы он, малоросский мещанин (в Министерстве внутренних дел поговаривали, что Степан Петрович Белецкий вообще происхождением купеческий сын) и простой губернский канцелярист до чина статского генерала и не стал бы настоящим специалистом по части политического сыска, ежели бы имел иной характер.

Плотный, с густой курчавой бородой и усами, загнутыми вверх, Белецкий имел обманчиво добродушный вид, а седина человека, которому крепко за сорок, говорила, что Степан Петрович из породы радетелей, то есть людей ответственных и душой болеющих за порученное дело. Такой ежели вцепится, – то уже ни за что не отпустит...

–  Может, потрясти этого Родионова как следует? – предложил глава Жандармского управления полиции генерал Дмитрий Сергеевич Померанцев. – Глядишь, и перестанет запираться. Незабвенной памяти генерал-аншеф Татищев и старик Шешковский знали, что делать с такими несговорчивыми субчиками, как этот Родионов.

–  Это точно! – поддакнул начальник Охранного отделения Департамента полиции полковник Пал Палыч Заварзин. Он был единственным здесь столбовым дворянином и среди выходцев из разночинной публики (перед тем как получить личное, а затем и потомственное дворянство, дед графа Аристова, к примеру, пел псалмы в приходской церкви села Мокрая Выпь) чувствовал себя немного не в своей тарелке. И дабы считаться в сей компании своим, часто вел себя проще, чем следовало бы. – В старые времена вздернули бы этого вора на дыбу, да костерок под ним разложили, – родную мать бы выдал. Алексей Данилович Татищев такого рода дознанием не побрезговал бы...

Историю про генерал-полицеймейстера Алексея Даниловича Татищева в Департаменте знали все. Ну, или почти все. Кроме того, в Инспекторском отделении Департамента полиции служил родственник знаменитого петербургского генерал-полицеймейстера Валериан Аркадьевич Татищев, который сыскным талантом не обладал, что, однако, не мешало ему мечтать о карьере сыщика и слать рапорты директору Департамента полиции Белецкому о переводе его в Сыскное отделение.

История про Алексея Татищева начиналась с того, что худо-бедно, но он был Рюриковичем. И родственником всем потомкам князей смоленских, то бишь князьям Всеволожским, Еропкиным, Козловским, Дашковым, Мамоновым, Карповым и прочим. Потому как вел род свой от самого великого князя Рюрика и потомков его Владимира Святителя и Владимира Мономаха.

Правда, со временем княжеское титло отпало, что, однако, нисколько не умалило благородство и высочайшую степень происхождения. А она была следующей:

–  у великого князя Владимира Святителя был внук, великий князь Владимир Всеволодович Мономах;

–  у Владимира Мономаха был сын – великий князь Мстислав Владимирович Смоленский;

–  у Мстислава Смоленского был правнук – князь Святослав;

–  у князя Святослава, в свою очередь, был внук князь Дмитрий Глебович.

А у князя Дмитрия Глебовича имелся правнук, служивший наместником новгородским. Звали его Василий Юрьевич. И когда княжил на Руси в начале века пятнадцатого великий князь Василий Дмитриевич, раскрыл Василий Юрьевич, наместник новгородский, заговор в Новгороде и споймал всех преступников-воров, коих в те времена звали татями. Тогда-то, прознав про таковое радение, дал великий князь наместнику полицейское прозвище – Тать-ищ, иначе, ищущий татей, которое у сыновей и внуков Василия Юрьевича трансформировалось в родовую фамилию Татищевы.

К чему сия родословная?

Да к тому, что камергерами при императорском дворе просто так, без надлежащего происхождения не становятся...

А уж до чего расторопен был Алексей Татищев, сын казанского помещика Данилы Михайловича! С малых лет понял Алеша, что ежели «дома жить – чина не нажить». И будучи недорослем, отправился в Москву служить государю и престолу. И стал любимым денщиком государя императора Петра Алексеевича.

Природная расторопность и способность угадывать на лету желания престолодержателей пригодились Алексею Даниловичу и после Петра Великого.

При Анне Иоанновне он получил придворный чин камергера.

При Елизавете Петровне сделался кавалером Александровского ордена, а в одна тысяча семьсот сорок пятом году был высочайше назначен генерал-полицеймейстером Санкт-Петербурга с производством в чин генерал-поручика.

Алексей Данилович был не первым в истории Петербурга генерал-полицеймейстером. Но именно он возвеличил эту должность и поставил ее на небывалую высоту. Он стал не только начальником полиции столицы российской империи, но и главой всех российских полицейских служб. А то, что он делал, было сродни обязанностям будущих министров внутренних дел.

Он не подчинялся ни Сенату, ни Тайной канцелярии. Он подчинялся и был подотчетен единственно лишь высочайшей власти.

Он никогда не церемонился с законопреступниками. При нем палками-длинниками из татей и душегубов, как и в стародавние времена, выбивали «подлинную» правду, а вбиванием под ногти гвоздей узнавали правду «подноготную». Чтобы отличать преступников от законопослушных граждан в повседневной жизни и удачно ловить их, ежели они сбегут из острога или каторги, Алексей Данилович предложил Сенату ввести новую форму клеймения законоослушников, совершивших тяжкие преступления, а именно: ставить на лоб букву «В», на правую щеку – «Р», и на левую – «Ъ», что значило: ВОРЪ.

–  Но, – возразил Татищеву один из сенаторов на сенатских слушаниях по поводу нового проекта клеймения преступников, – бывают случаи, что иногда невинный получает тяжкое наказание, а потом невинность его обнаруживается. Каким образом освободите вы его от сих поносительных знаков?

На что Алексей Данилович невозмутимо ответил:

–  Весьма удобным. Стоит только к слову «вор» прибавить две литеры: «не»...

Проект генерал-полицеймейстера столицы и всея Руси был одобрен Сенатом и высочайше утвержден Елизаветой Петровной. Отменен он был лишь в одна тысяча восемьсот шестьдесят третьем году Александром Освободителем.

Вскоре Алексею Даниловичу был пожалован каменный дом в Петербурге, а незадолго до смерти и высочайший чин Российской империи – генерал-аншеф. Выше были только императрица и сам Господь Бог.

Что же касается «старика Шешковского», как его за глаза называли подчиненные, то любимейшим способом добиваться правды и нужных показаний у главы Экспедиции Тайных розыскных дел был следующий. У себя в кабинете в Петропавловской крепости Степан Иванович Шешковский имел кресло с секретом. Человек, с которого надлежало снять дознание, будь то карточный шулер, поноситель «слабостей» государыни императрицы Екатерины Великой, зловредный масон или мужеложец, – сажался в означенное кресло. Неожиданно руки и тело приковывались механическими автоматическими скобами к подлокотникам, и кресло с сидящим на нем падало в тартарары, то есть в подвал, где два заплечных дел мастера начинали обработку дознаваемого батогами, плетьми, а иной раз и каленым железом. Голова же его оставалась в кабинете Шешковского. И статс-секретарь Великой государыни императрицы Екатерины Второй, увещевая голову дать нужные показания, проводил с ней морализаторские беседы, в то время как остальная часть, в первую очередь филейная, получала свое сполна.

Обычно старик Шешковский получал нужную информацию, а ежели не удавалось, то имелись в подвалах Петропавловской крепости такие закуты с разным пыточным инструментарием и дыбой, что лучше о том и не знать...

–  Родионов не расколется, – глухо сказал Григорий Васильевич Аристов. – Даже если вгонять ему иголки под ногти с целью узнать подноготную правду.

Белецкий в упор посмотрел на Аристова:

–  Вы говорите так, будто знаете его.

–  Так оно и есть, ваше превосходительство, – ответил Григорий Васильевич, посмурнев. – Имел честь познакомиться...

* * *

Следующим заходом, наделавшим много шуму в Москве и поставившим Аристова в положение щенка, тыкающегося носом в пустую миску, был подлом несгораемого шкафа новейшей конструкции на Мытном дворе. Преступник, вскрыв три хитрых замка шкафа за считаные минуты, можно сказать, прямо на людях, поживился призом в триста тысяч рублей ассигнациями, что составило бы для человека экономного несколько состояний.

Многочисленные «свидетели» этого происшествия показывали, что злоумышленник был в клетчатом выходном костюме и кепи, которые обычно носят спортсмены-циклисты, ездящие на велосипедах по Манежу. Иные говорили, что у несгораемого шкафа терся здоровенный мужик, явно из купеческого сословия, все время теребящий бороду и опасливо оглядывающийся по сторонам. Кое-кто из таких вот свидетелей рассказывал, делая круглые глаза и божась, что несгораемый шкаф вскрыл не кто иной, как цирковой карлик Шпунт, покупавший на Мытном дворе мясо (а иначе, откуда у него часом позже обнаружились деньги, чтобы заказать шикарный нумер на «Славянском базаре» с двумя певичками, оркестром, царской выпивкой и не менее царской закуской?).

Словом, была полная путаница и опять никаких зацепок.

Но служба службой, а мадемуазель Натали в субботний вечер – это свято. Ах, до чего же сахарная барышня, сладкая. Многие светские львы на нее облизываются, но принадлежит она ему, графу Аристову. А после Натали к Пьеру Гагарину и – за игорный стол. Славно, черт возьми! К тому же хозяйка дома Анна Викторовна Гагарина прелесть как хороша. Почему бы не приударить за ней, покуда старый Пьер дремлет в своих креслах?

Аристова встретили с радостью и уважением. Фигура как-никак! Граф. Притом весьма нужный человек: мало ли, что может произойти в жизни. Тем более в России, где, как известно, умные люди от сумы да тюрьмы не зарекаются.

Поговорив с княгиней на темы весьма отвлеченные, но сулящие блаженство, причем в весьма скором времени, довольный складывающимися в его пользу обстоятельствами, Григорий Васильевич отправился в игорную залу. За одним из столов он увидел Родионова. «Кожевенный заводчик» задорно улыбался...

–  Григорий Васильевич! Ваше сиятельство, присаживайтесь к нам. У нас как раз не хватает одного человека! – весело выкрикнул Савелий Николаевич.

–  Пожалуйте, – Аристов кивнул Родионову как старому знакомому и сел за стол. – Значит, баккара?

–  Баккара, – подтвердил фальшивый «заводчик и держатель картинной галереи».

Григорий Васильевич сделал крупную ставку. Игра началась. И Аристову выпал марьяж.

–  Мне сегодня везет, – сказал он и скоро получил из рук банкомета нового туза. – Определенно везет.

Откуда Григорию Васильевичу было знать, что и банкомет, и проигрывающие кучи денег понтеры, и еще один крупный выигрыш, и еще, – все было подстроено Родионовым только для того, чтобы генерал задержался за карточным столом подольше...

* * *

–  Вы его знаете лично? – Брови действительного статского советника Белецкого поползли вверх.

–  Так точно, – ответил Аристов. – У меня служба такая. Некоторых особо опасных преступников приходится знать лично.

–  Кхм, вот оно как... Ну что ж, разумно. Тогда вам и карты в руки, – резюмировал директор Департамента полиции.

При слове «карты» Григорию Васильевичу пришла одна мысль, которую он тотчас решил реализовать:

–  Как же я буду играть без козырей, ваше превосходительство?

Брови Белецкого заняли середину лба:

–  Что вы имеете в виду?

–  То, что я понятия не имею, какие документы были похищены. А мне необходимо это знать для успешного ведения дознания. А то получается как в сказке: иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

Белецкий задумчиво прошелся по кабинету.

–  Я должен знать, что именно мне надлежит искать, – продолжал настаивать Аристов. – И, зная это, я буду хотя бы иметь предположения, в каком месте это надо искать.

Директор Департамента полиции хмыкнул, однако брови его приняли естественное положение: резон в словах начальника сыскного отделения, несомненно, был, хотя, на его взгляд, граф Аристов был излишне дерзок. Впрочем... Пусть будет хоть каким, лишь бы отыскал эти пропавшие документы.

–  Хорошо, – после некоторого раздумья изрек Белецкий. – Вы будете иметь возможность познакомиться с содержанием пропавших документов. Я сегодня же снесусь с Военным министерством, и вам разрешат ознакомиться с копиями.

–  Благодарю вас, – с легким поклоном ответил Григорий Васильевич.

–  Не за что, – ответил Белецкий и добавил: – А покуда трясите этого медвежатника, как его?

–  Родионов, – подсказал Григорий Васильевич.

–  Вот именно. – Директор Департамента вплотную подошел к Аристову. – Всех нас интересуют одни и те же вопросы: кому этот Родионов передал документы? Если его кто-то нанял для этого дела, то кто? И где эти документы находятся сейчас? Вы поняли меня, граф?

–  Понял, ваше превосходительство, – подобрался Аристов. – Как не понять.

–  Будете работать вместе с Жандармским управлением. Также вам будет помогать наше охранное отделение полковника Павла Павловича Заварзина. Словом, надо все лучшие силы бросить на отыскание пропавших документов.

Белецкий с четверть минуты помолчал, оглядывая присутствующих, а затем добавил:

–  И отыскать их.

Глава 6

«СУХОПУТНЫЙ КРЕЙСЕР»

Савелия Родионова определили в Бутырскую центральную пересыльную тюрьму, в хату к особо опасным преступникам: кроме уголовников, упрятанных за душегубство и разбой, в ней было еще шесть эсеров и три большевика. В общей сложности человек под сорок. Определив в хате главного (долговязый и невероятно худой уркаган с мрачной физиономией), он уверенно направился в его угол и, подняв со шконки его худой сидор, сунул ему в руки.

–  Савелий я, медвежатник. Поищи-ка себе, братец, другое место, мне здесь как-то поудобнее будет, все-таки у окна, воздух тут посвежее. Да и матрас у тебя помягче.

Со всех сторон на дерзкого франта взирали любопытные глаза, всем было интересно: сам порвет Ермолай-душегубец дерзкого или повелит расправиться своим уркам.

Однако Ермолай повел себя странно.

–  Савелий, говоришь... Это тот самый, с Хитровки, что ли? – В голосе уркагана послышалось невольное почтение.

–  А то откуда же еще, – хмыкнул Савелий. – Другого нет.

–  Много о тебе хорошего слышал, Савелий, и батяню твоего приемного знаю, Парамона Мироновича. Должок у меня перед ним, в Устюжском остроге от верной гибели он меня спас. Золотой человек! – Повернувшись к арестанту, сидевшему на соседней койке, крикнул: – А ну кыш отсюда! Здесь Ермолай-душегуб почивать станет!

Вертухай, что был на этаже, также был немало наслышан о Парамоне, и, позарившись на щедрое вознаграждение, в одну из ближайших ночей организовал Савелию встречу с Мамаем в служебном помещении. Савелий Николаевич долго шептался с верным слугой, после чего вернулся в хату веселый и с хитринкой в глазах.

С Елизаветой и присяжным поверенным Семеном Арнольдовичем Скрипицыным свиделся через день официальным образом в комнате для свиданий. Сдержанно кашлянув в кулак, присяжный поверенный заявил:

–  Мы, конечно, еще поборемся, но кто-то в верхах настроен против вас очень сильно, так что приговора о каторжных работах, думаю, не миновать. К тому же свидетели все люди заинтересованные и служивые, и вряд ли удастся склонить их к тому, чтобы они поменяли свои первоначальные показания.

После разговора с Семеном Арнольдовичем задор в глазах Савелия Николаевича померк. Однако Савелий Николаевич не унывал, чем снискал к себе еще большее уважение не только у уголовных, но и политических сидельцев.

Однажды ему устроили встречу с анархо-коммунистом Нестором Махно, год уже как сидевшим в Бутырках в кандалах. Одесским военно-окружным судом Махно был приговорен к расстрелу, однако матушка его ходатайствовала через императрицу о его помиловании, и Николай Второй, послушный своей любезной супруге, заменил расстрел на бессрочную каторгу.

Махно затеял произвести в тюрьме, как он сам выразился, «бучу» и просил Родионова поддержать его вместе с уголовными. Савелий Николаевич, несмотря на протесты Арнольдыча, на проведение «бучи» свое согласие дал, после чего попал в карцер и был после переведен в одиночку. Это не самым лучшим образом сказалось на судебном следствии, проводимом при «закрытых дверях» по причине секретности: знать о пропаже тайных документов ни публике, ни тем паче газетным репортерам не следовало ни в малейшей степени. Только в «Московских Губернских ведомостях», газете официальной и непредвзятой, появилась в рубрике «Судебная хроника» небольшая заметочка:

ДЕЛО О КРАЖЕ

В ПРОМЫШЛЕННОМ БАНКЕ

Закончилось предварительное следствие по поводу дерзкого взлома сейфа в Императорском Промышленном банке. В настоящее время дело перешло от г. судебного следователя к г. прокурору для составления обвинительного акта. Ввиду совершенного отсутствия оснований для дополнительного следствия, на рассмотрение суда гг. присяжных заседателей Московского окружного суда дело это поступит буквально через несколько дней.

* * *

Григорий Васильевич Аристов пребывал в растерянности и смятении. Документы, что сейчас лежали перед ним, были необычайной ценности и в денежном выражении могли исчисляться многими миллионами рублей.

Граф сидел один за столом в секретной части Военного министерства. И чем дальше он углублялся в содержание бумаг, что выдали ему с большой неохотой и под личную подпись, тем тверже убеждался в мысли, что если Родионов и был нанят кем-то (что случалось крайне редко, ибо маз «работал» обычно по личному усмотрению и даже капризу) для их кражи, то уж вряд ли ведал об их содержании.

«Врать Родионову нет смысла, скорее всего он говорит правду. Да и не попался бы он так по-глупому, ведь свои ограбления он обставлял куда изящнее, чем спектакли в Императорском театре. А раз так, то документы были украдены из сейфа еще до того, как он проник в комнату директора. Из этого следует, что медвежатника хотят выставить «козлом отпущения». Вот только кому же это выгодно? – думалось Григорию Васильевичу, знакомому с показаниями Савелия Николаевича, что он давал на предварительном следствии. – Ведь недаром же на место кражи полицианты прибыли столь быстро, что Родионов даже не предпринял попытки скрыться. И этот управляющий банком Заславский… Весьма скользкий тип. Он-то как очутился в банке? Ведь управляющему в два часа ночи полагается быть дома. Ну, на крайний случай, у любовницы».

Григорий Васильевич перевернул страничку и увидел сначала фотографическую карточку машины...

Сообразно сопроводительной записке выходило, что опытный образец машины был уже изготовлен на заводе Уильяма Фостера в Линкольне и успешно прошел испытания на полигоне. «Сухопутный крейсер» был снабжен двумя 57-миллиметровыми пушками Гочкиса и четырьмя пулеметами Гочкиса и Льюиса. Секретная машина была совместным проектом русских инженеров-механиков Лебедева и Пороховщикова и английского инженер-полковника Свинтона.

В сопроводительной записке полковник Свинтон писал:

1. Сухопутные крейсеры с гусеничным движителем или блиндированные форты могут быть использованы в большом количестве во время общей пехотной атаки на широком фронте или в отдельных боевых эпизодах.

2. Желательнее иметь большее количество небольших крейсеров, чем малое количество больших.

3. Броня крейсера должна быть непроницаемой для сосредоточенного огня винтовок и пулеметов, но не для огня артиллерии. Весь крейсер должен быть окован броней.

4. Тактическая задача крейсера – атака; в его вооружение должно входить орудие с меткостью до 1000 ярдов (914 м) и по крайней мере два пулемета Льюиса, из которых можно было бы стрелять через бойницы в стороны и назад.

5. Команда должна состоять минимум из шести человек: два человека у орудия, по одному у каждого пулемета Льюиса или Гочкиса и два шофера.

6. Крейсер, снабженный гусеницами, должен обладать способностью переезжать через воронки, получившиеся от разрыва снарядов, до 12 футов (3,6 м) в диаметре, до 6 футов глубины, с покатыми стенками; он должен переезжать через колючие проволочные заграждения значительной ширины и через неприятельские окопы с отвесными стенками до 4 футов ширины.

7. Крейсер должен двигаться со скоростью не менее 5 миль в час и 2,5 мили в час (4 км/час) по пересеченной местности по крайней мере в течение 6 часов.

8. Колеса крейсера должны быть гусеничной системы – сложной или простой, смотря по тому, какая окажется более подходящей для переезда по болотистой местности.

За фотографией и сопроводительной запиской следовал подробнейший чертеж.

«М-да-а, – невесело покачал головой Григорий Васильевич, закрывая папку с документами. – Вот вам и «тэнк»! Еще одна машина убийства. Найдется немало стран, которые бы захотели заполучить такую машину в своем военном арсенале, такая техника способна переломить ход военной кампании с самым могущественным противником».

Кто же, черт побери, стоит за исчезновением секретных документов?

Турция? Не те силы, чтобы выпускать «тэнки» в промышленном масштабе.

Франция? Пожалуй, маловероятно. У них сейчас собственных проблем невпроворот. Одни колонии чего стоят!

Северо-Американские Соединенные штаты? Эти могли бы вполне. Они падки на все самое передовое.

Пожалуй, способна еще Германия. Со времен крестовых походов эта нация была первой в ратном деле.

Глава 7

К ДЕЛУ О КРАЖЕ В ПРОМЫШЛЕННОМ БАНКЕ

В «Московских ведомостях», там, где обычно печаталась уголовная хроника, было помещено небольшое объявление:

«Сегодня Окружной суд приступает к рассмотрению дела о краже, совершенной в Императорском Промышленном банке.

Начнется заседание суда в 10 часов утра.

Судебное следствие будет происходить в следующем порядке:

–  картина и следы преступления;

–  обнаружение виновности подсудимого г. Родионова С.Н. по заявлению прокурора г. Злобина И.П.;

–  допрос свидетелей защитой в лице присяжного поверенного г. Скрипицына С.А.;

–  вердикт присяжных заседателей.

Заседание будет продолжаться до 10 часов вечера с небольшими перерывами на обед и чай для членов суда и присяжных заседателей, после чего, в случае незавершения судебного следствия, будет объявлен перерыв до 10 часов утра следующего дня».

Сколько народу толпилось год назад у центрального входа здания Окружного суда, когда слушалось дело маниака-некрофила Феофилакта Коковцева, осквернителя могил?

Яблоку негде было упасть!

Обер-полицеймейстер был вынужден самолично следить за порядком и благочинием у знаменитого здания и даже вызвал конный наряд полиции, дабы избежать возможных беспорядков. И вход в судебную залу осуществлялся строго по печатным билетам, достать которые было труднее, нежели на мировой чемпионат по греко-римской борьбе с участием Ивана Поддубного и Ивана Заикина.

А какая ажитация среди публики была в зале, когда в ходе судебного следствия обнаружилось, что Феофилакт Коковцев осквернял могилы в течение восьми полных лет! Особенно когда было выявлено восемьдесят четыре факта вскрытия свежих могил Коковцевым, который затем совершал противуестественное соитие с покойными лицами женского полу, не гнушаясь и весьма престарелых особ восьмидесяти с лишком лет и оглашая территорию кладбища звериными рыками во время кульминации своих гнусных деяний.

То-то и оно!

А дело Зинаиды Завьяловой-Лопухиной? Сия минерва и фурия резала направо и налево самых красивых девиц города только потому, что они могли быть потенциальными невестами красавца князя Мамонова, которого, как оказалось позднее, тайно и до сумасшествия любила. Прирезала она насмерть и действительную невесту князя, с которой он был помолвлен, княжну Еропкину. Орудовала Завьялова-Лопухина в городе целых восемь месяцев, и ежели бы не удачная полицейская операция по поимке преступницы, убивица продолжала бы изничтожать самых хорошеньких и богатых московских девиц, одна терроризируя весь город...

Когда начались судебные слушания по ее делу и преступницу привезли в коляске к зданию Окружного суда, собравшаяся толпа едва не разорвала ее в куски. Жандармам едва удалось отстоять Завьялову-Лопухину от разъяренных людей, но все же кому-то удалось повредить ей левый глаз, который к окончанию первого дня судебного следствия понемногу вытек. Когда, после десятидневного лечения Завьяловой-Лопухиной, судебные слушания продолжились, жандармам, чтобы дать пройти подсудимой, пришлось организовывать живой коридор из нижних жандармских чинов, – настолько много публики собралось возле здания Окружного суда лишь только для того, чтобы посмотреть на погубительницу семнадцати девических душ и плюнуть в ее сторону.

В конечном итоге она была признана душевнобольной и вместо бессрочной каторги отправилась на принудительное лечение и проживание в желтый дом, кажись, куда-то в Казань. Тоже на бессрочное. Через одиннадцать лет Зинаида Завьялова-Лопухина тихо и мирно скончалась в собственной постели, упросив в последнюю минуту местного архиерея постригнуть ее в монашеский сан. И преставилась Богу в образе Христовой невесты под именем Феофилактиды.

Нынче же возле ампирного особняка стояла лишь небольшая кучка людей, среди которых можно было заметить Елизавету Петровну, законную супругу обвиняемого; Мамая, старого товарища и дядьку Родионова, и еще пару-тройку людей, имеющих к Савелию Николаевичу прямое товарищеское прикосновение. Ни одного репортера, ни одного зеваки или празднолюбца, посещающего судебные разбирательства вместо театра или ярмарочного балагана, замечено не было.

* * *

Здание Окружного суда, действительно, было славно и знаменито и обладало долгой историей.

Принадлежало оно, входя некогда в обширную городскую усадьбу, богатейшему домовладельцу и помещику князю Антону Всеволожскому. Потом у князя случилась большая любовь, требующая, как известно, неуемных материальных затрат, и князь продал усадьбу одному отставному корнету, который, ни много ни мало, являлся внуком самой государыни императрицы Екатерины Великой и графа Григория Орлова. Звали корнета их сиятельством графом Василием Алексеевичем Бобринским. Жил он в сем доме почти безвыездно, находясь под неофициальным домашним арестом и под негласным надзором полиции не один годочек.

Лет через десять такой жизни граф Бобринский заскучал и отъехал в Санкт-Петербург, где ему казалось не в пример веселее («Москва, – дескать, – всего лишь большая деревня»). А купчую на его дом подписала внучка крепостного мужика и дочь крепостной наложницы княгиня Екатерина Гагарина, будучи до замужества Екатериной Семеновной Семеновой, знаменитой трагической актрисой Петербургского театра.

Это о ней Пушкин писал:

Ужель умолк волшебный глас

Семеновой, сей чудной музы,

И славы русской луч погас?..

После Семеновой-Гагариной в доме поселилась Провиантская комиссия, а затем вот уже более полувека владели домом прокурорские да судейские крючкотворы. Вот у какого славного здания Лизавета, Мамай и иные ждали, когда из Бутырок привезут сюда их мужа, хозяина и товарища Савелия Родионова, дабы свидеться и перекинуться с ним хотя бы парой-тройкой слов...

* * *

Наконец, из-за поворота выехала коляска с двумя жандармами по бокам и Родионовым посередке. Руки его были скованы. Напротив него сидел пристав в своем синем мундире, придерживая рукой саблю и не сводя взора со знаменитого маза-медвежатника.

Доехав до судебного крыльца, пассажиры коляски вышли, и Савелий Николаевич оглянулся. У Елизаветы едва не подкосились ноги, когда их взгляды встретились. Впрочем, как быть им и жить дальше – все было обговорено в деталях ранее, когда Лиза приходила к Родионову на «свиданки». Да и Мамай был рядышком – хватанул покачнувшуюся Лизавету за локоть и удержал.

Зал судебного заседания был пуст. Ну, или почти пуст, потому как рассчитан был человек на триста, а сидело в нем около тридцати человек. Вместе с присяжными, которые покудова кучками сидели в секторе публики. На хорах и вовсе никого не было.

Родионова из действующих лиц судебного процесса ввели первым. При его появлении будущие присяжные зашушукались, а кое-кто и привстал, чтобы получше разглядеть подсудимого.

Его провели за решетку, отделяющую место подсудимого от остального зала, и рядом с ним встал жандарм с саблей наголо. Второй жандарм и полицейский пристав присели неподалеку. Для порядку.

Вошли председатель с двумя членами суда, свидетели, обвинитель и защитник Арнольдыч. Последний был хмур и, кажется, небрит, что говорило о длинном ночном сидении над делом и коротком сне, после которого времени на бритье уже не оставалось.

В первом ряду сидел генерал Аристов. После его знакомства с содержанием похищенных материалов он пришел к убеждению, что Савелий Родионов не знал, какой ценности документ крадет. А может, и вовсе не подозревал о его существовании. Более того, вполне возможно, что его просто подставили, опустошив сейф загодя и желая свалить на него похищение секретных документов. «Но вот кто это все подстроил?» – не давала графу покоя одна и та же мысль.

–  Ваш чин, возраст, семейное положение? – вывел Григория Васильевича из раздумий голос судьи.

Родионов встал.

–  Чинов не имею, так как на службе не состою, – сказал он глухо. – Возраст мой тридцать три года, женат.

–  Профессия? – спросил судья-председательствующий, взглянув на подсудимого с интересом: что-де ответит вор-медвежатник на подобный вопрос.

–  Профессия? – переспросил Родионов.

Судья кивнул:

–  Да, ваша профессия.

–  Я игрок.

–  Что, простите? – удивленно протянул председательствующий.

–  Моя профессия – игрок, – чуть улыбнулся Савелий. – Я играю на бирже, в карты, на бильярде. Бывает, выигрываю. Иногда даже неплохие суммы.

–  Понятно, – вяло произнес председательствующий и объявил о начале судебного следствия.

Свидетелей на суде должно было быть пять человек: помощник полицеймейстера Второй части коллежский советник Степан Самойленко, городовой и охранник, что первый услышал тревожную сигнализацию и позвонил в участок; пристав Второй части отставной штаб-ротмистр Вениамин Зудов и управляющий банком статский советник Борис Заславский.

После переклички свидетелей оказалось, что Борис Яковлевич не явился. Вместо него в руки судьи была передана записка, сообщающая, что Борис Яковлевич Заславский находится в настоящее время на излечении в Голицынской клинике по причине обострения хронического бронхита. Записка была написана лично управляющим банком. Посовещавшись, суд счел возможным продолжить слушание дела без него.

Затем были выбраны присяжные заседатели, занявшие свои места, и зачитан обвинительный акт, по которому Родионов Савелий Николаевич, мещанин города Москвы тридцати трех лет от роду, русский, православного вероисповедания, обвинялся в краже особо важных документов со взломом, то бишь со злонамеренным умыслом, карающимся, согласно действующему Уложению о наказаниях, каторжными работами и последующим поселением в краях, куда, как говорится, Макар телят не гонял.

–  К краже этих ваших документов не причастен, – твердо заявил Савелий Николаевич, когда суд приступил к его допросу. – Признаю себя виновным единственно в проникновении в банк, и то по причине крайнего любопытства – соглашусь, что, возможно, излишнего, чем я страдаю с самого детства. Тут уж ничего не поделаешь, характер такой, – развел он руками.

Аристов хмыкнул. Савелий Родионов не изменял себе: был в своем амплуа...

* * *

Подлом Московской биржи был тоже делом рук Родионова. Правда, Аристов об этом не догадывался. Да и некогда было: карта шла фантастически удачно. Покуда генерал играл в картишки, вор вскрыл сейф с замком новейшей конструкции, оставив, правда, на сей раз несколько царапин, – замочек, похоже, поддался не сразу. Однако что такое царапины? Царапины к делу не пришьешь. Других же зацепок, как всегда, не было. Никто ничего не видел, не слышал, не знает.

Но была и удача: при облаве на Хитровке взяли самого Парамона, маза из мазов, а короче, козырного туза, держащего всю Хитровку в своих заскорузлых жилистых пальцах. Этот наверняка знал, кто грабит банки и так мастерски вскрывает сейфы и несгораемые шкафы. А немногим позже с Григорием Васильевичем связались по телефону и предложили денег за освобождение Парамона.

–  Нет, – ответил на такое наглое предложение Аристов. – На свете существуют вещи, не подлежащие торгу.

–  Хорошо, – согласились на том конце провода. – Тогда я взломаю Императорский Национальный банк.

Аристов догадался, что ему звонит тот самый вор-медвежатник, принесший ему столько неприятностей.

–  Так это вы?

–  Я, – коротко ответил Родионов.

–  Вы изволите шутить?

–  Нисколько. Повторяю: если вы не освободите Парамона Мироновича в течение трех дней, я возьму Национальный банк.

–  Лучше сдайтесь, – ответил на это Григорий Васильевич. – Иначе я все равно вас поймаю.

–  Ну, это вряд ли, – сказали на том конце, и связь прервалась.

Несмотря на то что Аристов не верил, что ограбление Императорского Национального банка возможно «в принципе», он все же телефонировал управляющему банком и попросил усилить охрану.

–  Зачем? – спросили на том конце провода.

–  Затем, – раздраженно ответил начальник московского сыска, – что за последнее время участились случаи ограбления банков и биржевых контор. К тому же я располагаю сведениями, что ограбление вашего банка возможно в ближайшую неделю.

–  Хм... Странно все это. Ну, хорошо, – ответили на том конце провода. – Охрана банка будет усилена.

На следующий день, терзаемый нехорошими предчувствиями, Аристов приехал в банк. Чтобы лично убедиться в том, что его распоряжение исполнено, и отмести все сомнения, дабы успокоить совесть.

Охрана показалась ему надежной. Кроме того, каждый отсек, на которые были разбиты коридоры, имел решетчатые ограждения, при открытии которых или даже малейшем движении срабатывала сигнализация.

И охрана. На каждом этаже и по всему периметру здания стояли городовые.

–  Нужно быть самоубийцей или сумасшедшим, чтобы прийти нас грабить, – с гордостью заявил управляющий. – Пусть только сунется.

Аристов ушел успокоенный. Но медвежатник сунулся. Хотя самоубийцей вовсе не являлся. Да и на сумасшедшего, как выяснилось, не был похож.

Для начала он купил магазин обуви на Дмитровской, в непосредственной близости от банка. Да что там в непосредственной близости! Магазин в точности находился под главным банковским хранилищем, и оставалось лишь прорубить потолок, дабы проникнуть в сокровищницу банка. И в один из прекрасных дней, ближе к вечеру, в магазин заявился молодой человек, одетый с иголочки и с ходу предложил его владельцу, какому-то поляку, двести тысяч рублей. На такие деньги можно было приобрести два подобных магазина, а чтобы переломить его колебания, покупатель выложил на стол перед изумленным поляком сто тысяч задатку. Тот сдался.

А потом, уже укладывая деньги в сумку, задал вопрос:

–  Почему вас заинтересовал именно мой магазин? Ведь есть и лучше?

На что молодой человек беззаботно ответил:

–  Хочу ограбить банк.

Тогда хозяину показалось, что шутка была удачной: они вместе дружно посмеялись и разошлись, весьма довольные друг другом.

Буквально на следующий день в магазине начались ремонтные работы: он будто бы переоборудовался под ювелирную лавку. Шум ремонтных работ, кучи сколотой штукатурки, битый кирпич, – словом, все то, что бывает при ремонтно-строительных работах, позволяли завуалировать настоящую работу: разборку потолка.

В одну из темных ночей, какие бывают в начале осени, кирка одного из подельников Родионова провалилась в пустоту. Расширив лаз, преступники проникли в хранилище, где находились четыре сейфа.

Они уже вскрыли два из них, когда услышали, как в замочную скважину входной двери в хранилище вставляется ключ.

Аристов поежился, представив, что чувствовали преступники, когда дверь в хранилище стала открываться...

И чего ему вдруг вспомнилось это дело? Наверное, потому, что после ограбления Императорского Национального банка директор Департамента устроил ему такой разнос, какого еще не бывало, и Григорий Васильевич вышел от него красный как рак и мокрый как, простите, описанный котенок. Тогда преступникам удалось уйти. В самый последний момент они сели в бричку, ждавшую их около магазина, и были таковы. Но их видел дворник из соседнего дома. Особенно он запомнил франтоватого малого с усами, короткой бородкой и с саквояжем в руке. Возможно, тем же самым, который был изъят у Савелия Родионова при аресте в кабинете управляющего Императорским Промышленным банком.

–  Узн'аешь его, если увидишь? – спросил дворника при дознании Григорий Васильевич.

–  А то! – ответил дворник. – Мы, дворники, народ зоркий. У нас глаз как...

–  Алмаз, – закончил за мужика Аристов. – Ясно. Ступай покуда. И... береги себя.

И правда, у дворников завсегда глаз как алмаз. Они всегда все примечают. Ведь кто такие дворники? Это первейшие помощники полиции, да-с...

* * *

Судья задал Родионову еще несколько ничего не значащих вопросов, после чего начался долгий допрос свидетелей. Все они говорили одно и то же: когда ворвались в кабинет управляющего Промышленным банком, откуда и прозвучал тревожный сигнал, то нашли подсудимого Родионова расположившимся в кресле управляющего и курящим сигару. Он был спокоен и невозмутим. В секретной комнате, за решетчатой стеной, был обнаружен сейф, дверца которого была настежь распахнута. Рядом стоял саквояж с набором воровских инструментов. Не было никакого сомнения, что сейф вскрыл именно подсудимый, успев передать его содержимое своему подельнику или подельникам. Сам же не успел схорониться, потому что четко и слаженно сработала полиция во главе с помощником полицеймейстера Второй части Самойленко, которая и не позволила преступнику скрыться с места преступления.

–  У защиты имеются вопросы к свидетелю? – спросил судья.

–  Имеются, ваша честь, – ответил Арнольдыч.

–  Прошу.

–  Благодарю вас. Скажите, господин Самойленко, где вы были, когда прозвучал сигнал тревоги в банке?

–  В шестом участке, – ответил помощник полицеймейстера.

–  Что вы там делали? – вскинул голову Семен Арнольдович.

–  Находился по делам службы, – немного раздраженно ответил Самойленко. – С плановой проверкой несения службы дежурным офицером участка.

–  С плановой? – переспросил присяжный поверенный.

–  Вот именно с плановой, – с некоторой ехидцей ответил Самойленко. – При желании, вы можете в любое время свериться с нашим журналом плановых проверок.

–  И сверимся, – негромко произнес Семен Арнольдович, – с ходу задавая свидетелю следующий вопрос: – А из участка слышен звук банковской сигнализации?

Самойленко обвел удивленно-веселым взглядом судью, его помощников, прокурора и присяжных заседателей, как бы приглашая вместе с ним посмеяться над глупым вопросом защиты. Потом, демонстративно повернувшись всем корпусом к присяжному поверенному и в упор глядя на него, громко ответил:

–  Разумеется, не слышен.

–  Тогда как вы узнали, что в банке случилось... происшествие? – спокойно выдержал его взгляд Арнольдыч...

Надлежит сказать, что присяжному поверенному Семену Арнольдовичу Скрипицыну приходилось выдерживать всякие взгляды. Человек он был закаленный. И в его адвокатской практике случалось всякое.

Вот взять хотя бы дело о громиле Гервасии Остапчуке, которое он вел в прошлом месяце. Тяжелыми и мрачными взглядами сверлил Скрипицына его превосходительство действительный статский советник и Окружной прокурор Федор Карлович Креймгольц, когда Семену Арнольдовичу удалось привести к оправдательному приговору дело храпа Гервасия Остапчука, который из-за семидесяти пяти рублей серебром зарубил топором статского советника Черемисинова, возвращавшегося крепко навеселе к себе домой, на Сретенку, от любовницы Зизи Кондорской. Статский советник, будучи человеком не робкого десятка, с деньгами расставаться не пожелал и оказал Гервасию посильное сопротивление. За что и был зарублен топором, после чего расчленен на куски и спущен по частям в Москва-реку.

Однажды Скрипицына едва не прожег насквозь испепеляющим взором сам председатель Окружного суда тайный советник Игнатий Памфилович Казин. Потому что Арнольдыч подкупил присяжных заседателей, и те, не думая обременять себя сомнениями, вынесли вердикт «не виновен» хитрованскому тузу Парамону Мироновичу, после чего тот взял Скрипицына к себе и сделал личным присяжным поверенным.

Были еще разные жгучие взгляды от людей разных сословий и достатка. И ничего, выжил Арнольдыч! Однако, не будь у него от природы столь дубленой шкуры, ходить бы ему в дырках.

–  ...Мне телефонировали, – спокойным голосом ответил помощник полицеймейстера.

–  Телефонировали? – Семен Арнольдович с интересом посмотрел на Самойленко. – Кто телефонировал?

–  Охранник банка.

–  И вы приехали тотчас?

–  Разумеется. Это моя работа.

–  И застали моего подзащитного в кабинете управляющего спокойно курящим сигару?

–  Точно так.

–  И он не предпринял никакой попытки скрыться?

–  Никакой.

–  А почему он не предпринял никакой попытки сбежать, как, по-вашему? Может, потому, что не имел никакого отношения к похищению из сейфа его содержимого?

–  Протестую, – поднялся с места обвинитель Злобин. – Вопрос не по существу.

–  Еще как по существу! – возразил Арнольдыч и выразительно посмотрел на судью. Тот, подумав немного, сказал:

–  Протест отклоняется.

–  Так почему, по вашему мнению, подсудимый не сбежал с места происшествия? – повернулся к Самойленко Скрипицын.

–  С места преступления, вы хотите сказать? – поправил защитника помощник полицеймейстера Самойленко.

–  Ну, что он преступник, придется еще доказать, – съязвил Арнольдыч. – Вы, господин коллежский советник, извольте отвечать на поставленный вопрос.

–  У него не хватило времени, – неохотно отозвался помощник полицеймейстера.

–  А почему? – быстро задал новый вопрос защитник.

–  Мы приехали скоро...

–  Надо полагать, о-очень скоро? – продолжал наседать на Самойленко Скрипицын.

–  Да, очень скоро, – едва справляясь с раздражением, ответил помощник полицеймейстера.

–  А не потому ли вы приехали «очень скоро», что были осведомлены о проникновении моего подзащитного в банк до сигнала банковской тревоги? Ждали этого. И дождались! – рубанул рукой Арнольдыч.

–  Протестую! – вскочил с места прокурор. Взор его метал громы и молнии и прожег бы виц-мундир Арнольдыча запросто, не будь Скрипицын столь огнеупорным.

–  Протест принят. – Судья стукнул молоточком по столу и строго посмотрел на Арнольдыча. – У вас есть еще вопросы к свидетелю Самойленко?

–  Нет, ваша честь, – ответил Скрипицын и прошел на свое место, глядя прямо перед собой. Кажется, в среде присяжных заседателей он посеял некоторые сомнения, а это было уже хорошо.

Григорий Аристов заерзал на своем стуле.

Как в точку попал защитник Родионова! Вполне возможно, что этот Самойленко совершенно точно знал о готовящемся ограблении банка и поэтому устроил засаду. И как только Родионов зашел в клетку, она захлопнулась.

Но тогда выходит...

Холодные противные мурашки пробежали по спине начальника московского сыска.

Ведь тогда...

Тогда никаких документов Савелий Родионов никому не передавал. Просто не имел такой возможности, поскольку времени у него на это абсолютно не было. А еще получается, что в сейфе никаких документов и быть не могло...

Глава 8

ЗАСЕДАНИЕ СУДА

Начальник Московского охранного отделения Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи (каково, а?), потомственный дворянин Херсонской губернии, кавалер гессенского ордена Филиппа Великодушного и Кавалерийского Креста Второй степени его высокородие Павел Павлович Заварзин знал очень многое. Потому что с юных лет и с чина прапорщика был прикомандирован в ведение Отдельного корпуса жандармов Его Императорского Величества.

К примеру, еще служа рядовым вольноопределяющимся 145-го Его императорского высочества наследника Александра Александровича Новочеркасского пехотного полка и охраняя гессенскую принцессу Аликс в дни ее приезда в Ливадию, он знал, что будущая императрица подвержена меланхолии и иногда заговаривается, чем пугает даже прислугу, не говоря уже о ближайшем окружении.

Павел Павлович служил в Бессарабском губернском жандармском управлении и знал всех политических абреков и эсеров-экспроприаторов со всеми их явочными квартирами и привязанностями.

Служа в Таврическом ГЖУ уже в чине штаб-ротмистра, знал все о настроениях крымских татар и их поползновениях на национальную автономию.

Начало двадцатого столетия он встретил внештатным помощником начальника Охранного отделения Одессы. Здесь, уже в должности начальника отделения, он получил легкую контузию, потому как полез на рожон во время прибытия в порт Одессы мятежного броненосца «Князь Потемкин Таврический» и напоролся на бомбу, когда принялся ликвидировать беспорядки внутри города, вызванные прибытием восставшего броненосца. Кто бросил в него бомбу и кто стоял за этим – он тоже знал, именно поэтому на момент судебного следствия над медвежатником Савелием Родионовым (Пал Палыч тоже присутствовал в зале суда и сидел почти в затылок генералу Аристову) эсеры-бомбисты в полном составе пребывали в Акатуйской каторжной тюрьме, существовавшей при Акатуйском руднике, где их старания были востребованы сполна при добыче свинцово-серебряных руд.

Прослужив начальником Охранного отделения Ростова-папы, он вместе с начальником Жандармского управления Генрихом Фридриховичем фон Зиттоном усадил на тюремную шконку самого Янкеля Менцеля (погоняло Глыба), знаменитого на весь Тихий Дон громилу, на совести которого было не менее десятка загубленных душ. Затем Пал Палыч, получив чин подполковника, принял в ведение Варшавское охранное отделение и вскоре произвел несколько арестов боевиков-бомбистов из Польского национального революционного комитета, членов коего он знал по имени и в лицо.

Заработав в Варшаве репутацию специалиста высочайшего класса, Павел Павлович Заварзин был переведен начальником Московского охранного отделения и через пару месяцев получил полковника. Он поставил работу с секретными сотрудниками «охранки» на небывалую высоту, чем брезговал плотно заниматься его предшественник генерал Отдельного корпуса жандармов Генрих Фридрихович фон Зиттон, назначенный после ранения его в голову террористом Борисом Савинковым в Петербургское охранное отделение.

Пал Палыч даже написал «Инструкцию Московского охранного отделения по организации и ведению внутренней агентуры», работу умную, обстоятельную, практическую и изложенную доступным и понятным языком. Секретные сотрудники начальника московской «охранки» полковника Заварзина были всюду, а в среде дворников агентом охранного отделения был каждый второй, не считая каждого первого!

Именно один из таких агентов (хитроватый дворник-татарин) полковника Заварзина запомнил молодого франтоватого мужчину чуть выше среднего роста с усиками и при аккуратной бородке, в котелке, с тростью в одной руке и с кожаным саквояжем в другой, вышедшего, а вернее сказать, выбежавшего из здания Императорского Национального банка в ночь его ограбления.

Аристов после допроса этого дворника, видевшего похитителей в ночь ограбления, составил словесный портрет медвежатника и отправил своих сыскарей для его поиска и поимки.

Полковник Заварзин немедля взял этого дворника в оборот, выдал ему энную сумму (данные считаются секретной информацией и не подлежат огласке до 2012 года) и велел шататься по городу близ богатых особняков, бирж, коммерческих и государственных банков и «смотреть по сторонам». Так выразился сам Пал Палыч.

–  Смотреть и все примечать, – протягивая энную сумму денежных ассигнаций, добавил начальник «охранки». – Авось и узришь этого франта-молодчика в котелке и с тростью.

Дворник, освобожденный от ежедневного махания метлой и тем безгранично счастливый, а также получивший энную сумму, видимо, не очень малую (им немедленно был прикуплен костюм в коричневую полоску и котелок с шелковым подкладом), узрел-таки франта-молодчика! Тот пребывал в кондитерской на Большой Дмитровке в обществе красивой дамы, где изволил кушать кофей и мороженое. Агент-дворник даже умудрился немного подслушать их разговор и при докладе лично Пал Палычу (Заварзин разрешал своим секретным агентам так себя называть и вообще старался показать, что он очень демократичен) сказал:

–  Так что, это, Пал Палыч, оне, стало быть, ухарь-молодчик, с дамочкой ентой коротко знакомы.

–  Почему ты думаешь, что коротко? – спросил полковник.

–  Дак, это, он ее на «ты» кличет, а она ево – Савушкой, – получил резонный ответ Заварзин.

Скоро полковнику Заварзину удалось выяснить (раньше Аристова), что франт-молодчик – не кто иной, как приемный сынок хитровского туза Парамона Мироновича Савелий Николаевич Родионов, недавно вернувшийся из Европы, где постигал экономику и право. А дамочка, что столь фамильярно называла его Савушкой, есть его законная венчанная супруга Елизавета Петровна Родионова. В девичестве Волкова, дочь княжны Козловской (некогда любимой фрейлины императрицы) и Петра Ивановича Волкова, гласного городской Думы, владельца стариннейшей дворянской фамилии, представители которой служили в городовых воеводах и сотниках еще незабвенному князю Дмитрию Ивановичу Донскому.

–  Ишь ты, вон оно как получается, – не удержался от восклицания Пал Палыч, получив эти сведения, хотя находился в кабинете один. – Дочка княжны и думского гласного замужем за приемышем без роду и племени и известным всей России вором!

Позже полковник Заварзин изменил мнение относительно Савелия Родионова. Это когда узнал, что он сын дворянина, погибшего на каторге, но не сломавшегося. К этому времени и Григорий Васильевич Аристов знал, кто таков Савелий Николаевич Родионов.

* * *

...Когда свидетели были опрошены обвиняющей и защищающей сторонами, был объявлен перерыв на полчаса.

Чай оказался весьма кстати. Почти всем. Прокурору – потому что он участвовал в таком процессе впервые. Громилы – были. Убийцы – попадались. Был даже церковный вор-святотатец, которому он испросил пятнадцать лет каторжных работ, и присяжные заседатели это решительно и единогласно утвердили. А вот государственного преступника осуждать еще не приходилось. К тому же председатель Окружного суда убедительно просил не распространяться насчет деталей преступления и не уточнять, что за документы были украдены.

–  Меня об этом попросил сам его высокопревосходительство господин министр. – Тайный советник Казин завел глаза под лоб и поднял указательный палец вверх. – Так что по ходу ведения судебного следствия вам следует говорить «похищены ценные бумаги», без всяческих объяснений, что это за бумаги. Вам ясно? Все остальное есть государственная тайна...

Тайна-то тайной, но как быть с этим Родионовым? Не объявляя, что за документы были похищены, как он сможет убедить присяжных заседателей и судью, что вор заслуживает серьезного наказания? Ведь одно дело похищение бумаг, содержащих государственную тайну, да еще с целью продажи их заинтересованным иностранным государствам – за такое деяние можно просить у суда наказания пожизненной каторгой, и другое дело – просто хищение ценных бумаг с целью наживы. За это от силы полагается лет пять-шесть...

Судье чай оказался весьма кстати, потому как он просто не успел сегодня позавтракать, и его желудок пел жалостливые миноры, приводя судью в смущение перед помощниками.

Помощникам чай был кстати потому, что они малость подустали: первым помощником судьи был отставной прапорщик Измайловского полка Ельцов восьмидесяти двух годов от роду, который после чаю умудрился минут двадцать подремать в кресле. Второй же помощник, мещанин Зигфрид Аронович Шац, страдал почечуем, сухоткой и чахоткой и, естественно, постоянно нуждался в отдыхе.

Арнольдычу за чаем всегда приходили умные мысли. Правда, на сей раз в голову ничего путного не явилось: разве что испросить разрешения у судьи общаться со своим подзащитным во время процесса, что в принципе разрешалось, но только с согласия судьи.

Савелий Николаевич чай пить не стал.

–  Благодарю, не надо, – ответил он на предложение судебного пристава принести чаю. – А вот от кофею я бы не отказался, – продолжил он с улыбкой.

На что получил короткий, но исчерпывающий ответ:

–  Обойдешься.

Ни начальник московского сыску Григорий Васильевич Аристов, ни начальник Московского охранного отделения полковник Павел Павлович Заварзин чаю не пили. Вместо этого они, не сговариваясь, отправились в буфетную, где одинаково спросили себе по рюмке очищенной анисовой водки и по бутерброду с черной зернистой икрой.

–  И что вы обо всем этом думаете? – первым завел разговор с сослуживцем по Департаменту полиции полковник Заварзин. – По-моему, судебные и прокурорские разыгрывают перед нами какой-то непонятный фарс. Не знаю, как вы, сударь, а я считаю, что Родионов в краже секретных документов вовсе не замешан.

–  Почему вы так считаете? – спросил Заварзина более осторожный Аристов.

–  А вы считаете иначе? – вопросом на вопрос ответил Пал Палыч. – Вот ответьте, зачем ему это нужно? Он никогда прежде не занимался ничем подобным. Одно дело красть крупные суммы, а другое дело – документы. Ведь их еще нужно продать, а это дополнительный риск. И нужно ведь еще знать рынок, людей… А там своя специфика.

–  Предположим, я с вами согласен, – не сразу ответил Григорий Васильевич. – Родионов, вероятнее всего, эти документы не брал. Иначе их нашли бы у него, как нашли воровские инструменты.

Поговорив так, оба, опять не сговариваясь, пошли по направлению к судебной зале.

И уж совершенно не помешал чай с баранками, посыпанными маком, присяжным заседателям, которые, несмотря на то что еще не было прений между обвиняющей и защищающей сторонами, уже принялись обсуждать виновность Савелия Родионова.

–  Виновен, – безапелляционно заявлял бородатый купчина второй гильдии Фома Горюнов.

–  Не факт, – оппонировал ему мещанин Горский.

–  Абсолютно не факт! – поддерживал Горского Юрский, человек Арнольдыча, купленный присяжным поверенным за восемьдесят целковых (Семен Арнольдович купил бы всех присяжных заседателей, но у него не хватило времени: суд случился на удивление скоро). – Я убежден, что подсудимый в краже документов не виновен.

–  Что, и сейф, по-вашему, не он вскрыл? – ехидно спросил купец Горюнов.

–  Вполне возможно, что не он, – ответил Юрский.

–  Да, – сказал Горский, который стал поддерживать Юрского чисто из-за того, что они являлись соплеменниками. – Вполне возможно, и не он.

–  Ну, знаете ли, – надул щеки купец. – Эдак-то всякого громилу можно оправдать.

–  Наш подсудимый Родионов не громила, – насупил брови Юрский. – И на него хотят повесить чужое преступление.

–  Да, – опять охотно поддержал соплеменника Горский. – Я тоже так думаю.

–  Да ну вас! – махнул рукой в сердцах Фома Горюнов. – Чтоб вас мухи съели...

–  Не ссорьтесь, господа, – примирительно произнес присяжный заседатель Задворкин, дворянин во втором поколении, чем несказанно гордился, так как еще его дед был крепостным дворовым мужиком, высланным за провинность (он обрюхатил кофешенку барина Марфутку, которую «имел» и сам барин) на задворки, то есть на выселки. – Для этого еще будет время...

* * *

Судью, как водится, после перерыва приветствовали стоя.

–  Имеются ли к суду какие-нибудь обращения или добавления? – спросил судья, оглядывая обвинителя и защитника.

–  Нет, ваша честь, – ответил прокурор и сел.

–  Да, ваша честь, – ответил адвокат и остался стоять.

–  Я слушаю вас, – произнес судья, слегка подняв брови.

–  Я прошу у вас, ваша честь, дать мне право общаться со своим подзащитным во время про...

–  Протестую! – вскочил с места обвинитель.

–  ... цесса, так как подобное не возбраняется согласно Уложению о...

–  Протес...

–  Я даю вам такое право, – оборвал судья обоих. – А теперь я прошу секретаря суда, – он повернулся в сторону человека с козлиной бородкой, сидевшего за крохотным столиком, – зачитать протокол осмотра места происшествия.

Секретарь зачитал.

–  У вас есть что добавить, подсудимый? – спросил судья.

–  Не имеется, – качнул головой Родионов. – Так оно и было.

–  Вы признаете, что саквояж с инструментарием принадлежит вам? – задал новый вопрос судья.

Родионов вопросительно посмотрел на Арнольдыча.

–  Позвольте поговорить с подсудимым, ваша честь? – спросил судью Семен Арнольдович.

Председательствующий разрешающе кивнул. Хотя с некоторой неохотой.

–  Признавайтесь, – прошептал Родионову Арнольдыч.

–  Почему? – удивленно поднял брови Савелий.

–  Потому что за дверьми судебной залы сидит припасенный прокурором свидетель, которого он может в любой момент вызвать. И если вы скажете, что саквояж свой вы видите впервые, то прокурор вызовет этого свидетеля, и он опознает этот саквояж и подтвердит, что именно его он видел у вас в руках тогда-то и тогда-то. Вас уличат во лжи, и это негативно скажется на мнении присяжных заседателей. Поняли?

–  Кажется, да, – ответил Родионов и громко сказал, обращаясь к судье: – Да, признаю, ваша честь.

–  И содержимое саквояжа также принадлежит вам?

–  Да, – ответил Савелий Николаевич.

* * *

–  Что он делает? – заерзал Аристов на своем стуле, покрываясь испариной. Невероятно, но, похоже, начальник московского сыска был не на стороне обвинения. И если бы сейчас его видел директор Департамента полиции генерал Белецкий... Впрочем, генерал его не видел. Оно и к лучшему.

–  Все правильно, – ответил Григорию Васильевичу Пал Палыч Заварзин (он и Аристов сидели уже рядом). – Если Родионов не признает саквояж за свой, у обвинения, верно, отыщется человечек, который покажет, что видел этот саквояж у него в руках. И на присяжных ложь подсудимого подействует, как красная тряпка на быка...

* * *

–  А вы не подскажете нам, что это за содержимое? – воткнул свой взгляд в Савелия Николаевича председательствующий.

–  Инструменты, – беззаботно пожал плечами Родионов.

–  Какие, позвольте вас спросить, инструменты?

–  Разные, – неопределенно ответил Родионов.

Судья хмыкнул:

–  Разумеется. У стороны обвинения есть к подсудимому вопросы?

–  Есть, – быстро сказал прокурор Злобин.

–  Прошу. Задавайте свои вопросы, – разрешил судья.

Злобин поднялся со своего места и подошел к Родионову:

–  Представляясь судье, вы назвали род своих занятий – игрок. Разве для игрока нужны какие-либо механические инструменты?

–  В моей профессии всякое случается, – уклончиво ответил Савелий Николаевич.

–  Согласен, бывает всякое, – улыбнулся Злобин. – Но, простите, дрель и сверла... Для чего они биржевому или карточному игроку? Просветите меня, если можете.

Родионов промолчал.

–  А фомка?

Молчание.

–  Набор отмычек? – Обвинитель торжествующе обвел взглядом присяжных заседателей: – Видите, господа, обвиняемый молчит. Он не знает, для чего игроку в карты дрель и фомка. Но что такое, господа присяжные заседатели, дрель и фомка? Это, господа, инструменты взломщика. Так же, как набор стамесок, разного рода крючков и отмычек...

–  Это что, уже начались прения? – недовольно отозвался Семен Арнольдович и вопросительно посмотрел на судью.

–  И правда, господин обвинитель, дождитесь прений, – сказал судья.

* * *

Прения начались минут через сорок. Прокурор Злобин, в строгом костюме, молодой, но уже по чину статский советник, негодовал, и в стеклышках его пенсне полыхало зарево праведного гнева.

–  Нет никакого сомнения, – начал он, – что подсудимый Родионов – человек высшей воровской категории. В их среде, среде воров, убийц и громил, он проходит как маз, урка, то есть человек, живущий по воровским правилам, слово которого – закон. Живет этот человек в большом достатке: собственный дом на Большой Дмитровке, собственный выезд, путешествия за границу... Но позвольте спросить, какими трудами добыты все эти блага? Сам он ответит, что его состояние сложилось из выигрышей в азартные картежные игры, которые, кстати, запрещены законом, и игрой на бирже. Я, – Злобин обвел пылающим взором присяжных заседателей и остановил взгляд на председательствующем судье, – проверил все крупные выигрышные биржевые сделки за последние пять лет. И нигде, я повторяю, нигде не фигурировала фамилия Родионов. Так откуда, судари вы мои, у господина подсудимого все блага, которые большинству здесь сидящих только снятся и которых им не видать, как своих ушей? И я отвечу вам, господа, откуда.

Злобин выпрямился и обвел взглядом зал:

–  От преступных деяний, вот откуда. Несколько лет подряд подсудимый вскрывал банки и биржи, как аптечные консервы, выгребая их содержимое в собственный карман. Просто полиции не удавалось поймать его за руку, потому что он хитер и осторожен. И вот – удача! Преступник схвачен на месте преступления! С воровским инструментарием, который он признал за свой. Схвачен он в помещении банка, в который проник путем взлома входного замка. Это уже преступление: проникновение в государственное учреждение путем взлома. Но нет, оказывается, господин Родионов взломал еще и сейф в секретной комнате, в которую проник также путем незаконным, открыв замки двери при помощи воровских инструментов. Когда сработала секретная сигнализация, а охрана и полицейские ворвались в помещение, где находился подсудимый, – что же они увидели? А я вам скажу, господа... Они увидели раскрытый сейф, который был совершенно пуст. Вор успел передать содержимое своим подельникам, но вот скрыться не успел: был арестован помощником полицеймейстера господином Самойленко. Так что наличие преступления, милостивые государи, есть факт неоспоримый...

Обвинитель перевел дух. Кажется, его проникновенная речь начала производить нужное воздействие: присяжные посматривали на Родионова хмуро. Как же может быть иначе! Они считают в своих дырявых кошельках полтинники и гривенники, а он шикует на ворованные деньги. А это – верх несправедливости...

–  Подсудимый – человек умный и образованный, дерзкий и энергичный, – продолжил свою речь Злобин. – А поэтому, господа, более опасен, чем остальные преступники его специализации. Родионов обучался в Берлинском университете, слушал лекции в Сорбоннском университете в Париже, и поэтому его преступные деяния граничат с неприкрытым цинизмом и полным пренебрежением ко всяческой морали. Он плюет на все остальное общество, в поте лица добывающее себе на пропитание. Он презирает общество и его законы. По сути, он владеет тем, что отобрал у всех нас, честных тружеников своей Отчизны, а посему заслуживает самого серьезного наказания из предусмотренных законом. Это я говорю вам, – Злобин всем корпусом повернулся к скамьям с присяжными, – господа присяжные заседатели, не как прокурор, а как обыкновенный гражданин, ибо господин Родионов даже не считает, что он виновен. А он – виновен! И об этом ему должны сказать вы, господа присяжные заседатели!

–  Наш прокурор, похоже, сегодня был в ударе, – заметил Аристов Пал Палычу, когда обвинитель закончил. – Теперь послушаем, что же скажет защита...

* * *

О том, что его кредитор – Савелий Николаевич Родионов (якобы кожевенный заводчик и держатель картинной галереи) и есть тот самый медвежатник, которого он сбился с ног разыскивать, Аристов догадался вскоре после нового ограбления банка. Хотя у Родионова и было «твердое» алиби (как потом оказалось, алиби было «липовое»): что ни говорите, а сыскной опыт и первоклассная агентура – вещи неоценимые.

Но вначале был новый звонок от Неизвестного...

–  Слушаю вас, – сказал Григорий Васильевич.

–  Господин Аристов? – спросила трубка.

–  Он самый. С кем имею дело?

–  Вы меня забы-ыли, – немного разочарованно послышалось в трубке.

–  А почему я, собственно, должен вас помнить? – начал закипать Аристов. – Вы кто такой? И что вам от меня нужно?

–  Мне нужно, чтобы вы вспомнили о моем обещании подломить Императорский Национальный банк. Как известно вам, я сдержал свое обещание...

–  Так это вы?!

–  Извините, если я вас потревожил.

–  И что вам нужно?

–  Решительно ничего, – сказал голос в трубке. – Только лишь, чтобы вы поверили, что я и есть тот самый медвежатник, которого вы так тщетно пытаетесь изловить.

Григорий Васильевич помнил, как после этих слов вора его просто бросило в жар. Человек, говоривший с ним мягким и немного покровительственным тоном, и был тот самый маз, о котором судачила вся Москва и который доставил ему столь много неприятностей. Этот звонок был сродни разве что сообщению с того света, ведь Аристову абонента было не достать, а он много бы отдал, чтобы защелкнуть наручники на запястьях наглеца, посмевшего телефонировать ему, начальнику сыскной полиции.

–  Предположим, я поверил. И что дальше? – как можно спокойнее спросил Григорий Васильевич, что далось ему с великим трудом.

–  А дальше я вынужден вернуться к своему предложению и снова просить вас отпустить Парамона Мироновича.

–  Что, иначе вы опять ограбите какой-нибудь банк? – ехидно поинтересовался Аристов. – И этим будете меня шантажировать?

–  Боже упаси! – Голос в трубке, казалось, совершенно искренне недоумевал. – Какой же это может быть шантаж! Вот, скажем, если бы за отказ оказать мне известную вам услугу директору Департамента полиции были бы представлены фотографические карточки вашего, мягко говоря, веселого времяпровождения в нумерах «Пассажа» с одной известной дамой, которая, кстати, замужем за очень влиятельным лицом, то это – да, это бы был шантаж. – Внутри груди у Аристова неприятно ворохнулось. – А так покуда идет разговор двух деловых людей, которые вполне могут мирно и без всяческих неприятных эксцессов полюбовно договориться о...

–  Мне с вами не о чем договариваться, – отрезал, перебив абонента, Аристов и нажал на рычажок аппарата.

А буквально через час секретарь принес плотно запечатанный пакет, в котором содержались несколько фотографических карточек. Две из них не представляли никакого компрометажного интереса. Ну, подумаешь, начальник Московского сыска посещает нумера скандально известного «Пассажа». Так это только в интересах службы!

Однако следующие фотографические карточки заставили Аристова вспотеть: они содержали известную фривольность, а один из снимков был крайне опасен для огласки, потому как на коленях Григория Васильевича сидела и улыбалась в объектив совершенно нагая супруга этого самого влиятельного лица, которое запросто могло стереть Григория Васильевича в порошок. Да и сам бригадный генерал Аристов находился без штанов, и мундир его был надет прямо на голые плечи. Попади такой снимочек по назначению, и тогда все! Конец карьере, чинам, благорасположению начальства, – всему тому, что было заслуженно заработано десятилетиями доблестной службы...

Григорий Васильевич понимал, что Неизвестный шутить не собирается, и вынужден был предоставить Парамону Мироновичу возможность сбежать, чем хитровский туз без промедления и воспользовался. Но вот карточки...

Словом, Аристов оказался на крючке у этого Неизвестного.

А потом они познакомились очным образом. Григорий Васильевич, лишившись на какое-то время своей должности, даже проводил Родионова с супругой в Париж. И посоветовал в Россию больше не возвращаться. Чего, конечно, Савелий не исполнил.

Там, в этих Европах, дела-то настоящего не встретишь, да и скукотища смертная...

* * *

Семен Арнольдович Скрипицын был более многословен и наговорил в зале судебных заседаний столько всякого-разного, что к окончанию его речи у присяжных заседателей в голове слегка помутилось, а зал заседаний вместе с публикой как бы погрузился в густой туман...

Семен Арнольдович не отрицал, что его подзащитный вошел в Императорский Промышленный банк в «нерабочее» время. Не отрицал он и того, что саквояж, найденный на месте происшествия, принадлежит господину Родионову. Ну что делать, ежели его подзащитный все время носит его с собой?! Как, положим, иные носят с собой наручные часы. Ну, привычка такая! Что же до «места происшествия», то он, Семен Арнольдович Скрипицын, сознательно не называет его «местом преступления» оттого, что, в общем-то, никакого преступления и не было.

–  «Как это не было»? – спросите вы, господа, – защитник подошел совсем близко к скамьям присяжных заседателей, – когда дверца сейфа была распахнута настежь, и кроме моего подзащитного в комнате более никого не было. «А так», – отвечу я, потому что убежден, что дверцу эту открыли еще до появления моего подзащитного в кабинете господина управляющего Императорским Промышленным банком. Поэтому, господа присяжные заседатели, и не нашли у господина Родионова никаких документов. Ибо их он не крал. И передать бумаги он никому не мог, потому что с ним никого не было: он пришел в банк один. Видел ли кто его так называемых подельников? Нет, не видел. Почему же обвинитель смеет утверждать, что он передал бумаги из сейфа «подельнику или подельникам»? – Арнольдыч покачал головой и воззрился на присяжных. – Я, к примеру, утверждаю, что не было никаких подельников, господа присяжные заседатели. И бумаг в сейфе тоже не было никаких. «Зачем же он пришел в банк»? – спросите вы. И я отвечу: «Из любопытства». Простого, господа, ребячьего любопытства, потому как детства у моего подзащитного, по сути, не было. И то, что он недополучил в детские годы, он вынужден получать сейчас, даже независимо от собственного желания. Кхм, кхм... Просто природа души и тела стремится к своеобразному равновесию и восполняет то, что не было получено ранее. Так уж, господа, устроен человек...

Скрипицын сделал паузу, дабы присяжные переварили только что им сказанное, и продолжил:

–  Господа присяжные заседатели! У вас у всех было детство, родители, которые о вас заботились, у некоторых из вас были дядьки с мамками и кормилицами. У моего подзащитного не было никого. Он вырос сиротой на улицах, вытерпев страдания, каковые никому из нас – и слава Богу! – не пришлось пережить. Естественно, такое детство наложило отпечаток на характер моего подзащитного. Он иной, чем у нас. И нам его надо просто понять. Я ничего не прошу у вашей совести, господа судьи. Я даже не хотел бы ни о чем ходатайствовать перед вашим милосердием. Но одна просьба все же невольно срывается с языка как результат всех изложенных фактов и соображений: поменьше страданий, господа присяжные заседатели... Поменьше страданий человеку, и без того уже много пострадавшему! А мой подзащитный страдал очень и очень много. Господин обвинитель, – Семен Арнольдович сделал жест рукой в сторону Злобина, – сказал вам, что мой подзащитный плюет на общество. Это совершенно не так! Скорее, это общество наплевало на него, сироту, когда оставило одного погибать на улицах без средств к пропитанию. Теперь же общество в вашем лице, господа присяжные заседатели, должно – нет, просто обязано! – сделать что-то для моего подзащитного. И это что-то должно заключаться в том, чтобы понять и простить. Да, милостивые государи, – голос Арнольдыча пафосно задрожал, – понять и простить!

Конец речи Семена Арнольдовича был встречен аплодисментами. Это Лиза с Мамаем рукоплескали защитнику. Еще немного, и Елизавета, как в театре, закричала бы «браво». Судья на такую ажитацию части публики смотрел холодно и прервал аплодисменты ударом молоточка по столу:

–  Прошу, господа, соблюдать в зале суда тишину!

Рукоплескания смолкли.

–  Господа! – начал судья заключительную речь.

Говорил он проникновенно и просто. Его слушали внимательно все, потому как после первых его фраз стало понятно его отношение к тому, что происходило в судебной зале в течение дня.

–  Через час, может быть, два мы покинем этот зал и пойдем домой. И домашние нас спросят: ну, как прошел суд? Не покривил ли ты душой, когда отдал свой голос за освобождение преступника или, наоборот, за осуждение невиновного? Как чувствует себя твоя совесть? Не спит ли? И что мы им ответим, зависит только от нас с вами... – Председательствующий судья обвел взглядом присяжных заседателей: – Я призываю вас спросить свою совесть: виновен или не виновен подсудимый. И действовать, руководствуясь только ею, и ничем иным более...

– А сейчас суд объявляет перерыв на обед. – Судья обернулся к секретарю: – Раздайте присяжным заседателям вопросные листы...

Глава 9

НА ПОЛНУЮ КАТУШКУ!

Пал Палыч был большой гурман и любил вкусно поесть, посему заказал себе супчик-тарталет, парочку бараньих лопаток, телятинку, жаренную на вертеле, копченых снетков и пастет из куриных пупков. Потом, когда все эти блюда уже стояли на столе, он добавил к ним жареных чирков, консоме с пашотами и тирольские каштаны. Все это он предпочел запивать ледяной водочкой тройной очистки, чистой, как слеза младенца.

Аристов был скромнее и заказал себе мадеры, поросенка под хреном («обязательно, чтобы с хрустящей корочкой»), бараньи ребрышки, маринованных опят и жульен из телячьего языка, обойдясь без всяких там пармезанов и де-жибье. Правда, чуть позже он спросил себе волжской белорыбицы и копченой карельской лососины да усугубил все это пастетом из бараньей печенки, но все же до Заварзина ему было далеко.

–  Как вы думаете, сколько ему дадут? – без обиняков спросил Григория Васильевича Заварзин, когда утолил первую жажду (выпил кряду две рюмки водки и заел их бараньими лопатками, супчиком и пастетом из куриных пупков).

–  Не знаю, – ответил Аристов. – Надо полагать, года два-три (он успел съесть только жульен из телячьего языка и запить его рюмкой мадеры).

–  Ошибаетесь, дражайший Григорий Васильевич, – не согласился с ним полковник Заварзин. – Он получит много больше. Вы ведь знаете, какие именно пропали документы.

–  Но он их не брал! – возразил Пал Палычу Аристов.

–  Не брал, – сдержанно согласился с ним Заварзин. – Но это знаем мы с вами и не знают присяжные заседатели. – Кстати, почему вы полагаете, что он их не брал?

–  Документов ведь при нем не нашли?

–  Не нашли, – согласно кивнул начальник Охранного отделения.

–  И передать Родионову их было некому и некогда, – добавил Григорий Васильевич.

–  Абсолютно и решительно с вами согласен, – произнес Пал Палыч, приступая к телятине. – А потом ведь все помещения банка тщательно обыскали, но ничего не нашли. Не могли же они исчезнуть!

–  Следовательно, никаких документов в сейфе не было.

–  Браво! – с набитым ртом «браво» Заварзина прозвучало как «бао», но Аристов понял. – А дальше?

–  А дальше следует, что секретные бумаги взяли до него, а его просто-напросто подставили. Сделали козлом отпущения, стрелочником, на которого можно все списать...

–  И спишут! – заверил его Заварзин.

Какое-то время они обедали молча, каждый поглощенный своей думой. Когда Пал Палыч хлопнул, крякнув, третью стопку очищенной и опустил в рот следом копченого снетка (Григорий Васильевич в это время обгладывал бараньи ребрышки, Аристов спросил:

–  Может, нам есть резон объединить усилия для поимки того или тех, кто на самом деле похитил документы?

–  Было бы очень здорово, – бодро ответил Заварзин. – А кто их похитил, как вы думаете? – остро посмотрел он на Аристова.

–  Надо полагать, здесь не обошлось без управляющего банком господина Заславского, – ответил Григорий Васильевич.

–  Я тоже так думаю, – согласился с ним Пал Палыч, приступая к жареным чиркам.

–  А как же быть с Родионовым? – задал вопрос начальник московского сыска.

–  А что с Родионовым? – не понял Заварзин.

–  Ну, если он получит на всю катушку? Ведь он не брал этих документов...

–  Вам что, его жалко?

–  Нет, но...

–  Он зато много чего другого брал, – резонно заметил Пал Палыч. – Этот Родионов, он ведь медвежатник?

–  Медвежатник, – согласился Григорий Васильевич.

–  Значит, пусть сидит... Как ему положено.

ПРИГОВОР СУДА

Вследствие обвинительного решения присяжных заседателей, мещанин Савелий Николаев Родионов, 33 лет, приговорен к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы сроком на 12 лет...

* * *

–  Сволочи! – Елизавета крикнула это прямо в лицо председательствующего судьи. – Двенадцать лет! Он что, кого-нибудь зарезал, убил?

–  Не наты. – Мамай, как мог, сдерживал Лизу, готовую броситься с кулаками на судью. – Усыпакойтес...

Когда жандарм с саблей наголо выводил Родионова из зала суда, их остановил Аристов.

–  Сожалею, – тихо произнес начальник сыска, глядя поверх головы Савелия.

–  Вы, чем сожалеть, лучше найдите тех, кто действительно украл эти документы. – Родионов казался спокойным, но внутри у него клокотала буря. Осудить за кражу документов, которых он и в глаза не видел. Ну, Кити...

–  Найдем, – заверил его Аристов. – Я... – он немного помолчал, – могу чем-нибудь помочь вам?

–  Пожалуй, можете, – не сразу ответил Родионов.

–  Чем же?

–  Я хочу, чтобы меня отправили на Сахалин.

–  Вы этого в самом деле хотите? – удивился Григорий Васильевич. – Или это такая шутка? Право, Савелий Николаевич, совершенно не к месту!

–  Я говорю серьезно, в ваших возможностях отправить меня в Александровский острог, – отвечал Родионов.

–  Позвольте тогда вас спросить, почему же не Вологда, Тверь, Шлиссельбург, наконец? – не мог покуда оправиться от удивления Аристов. – Вы что, мазохист?

–  Нет, не мазохист, – усмехнулся Савелий Николаевич. – Просто я никогда не бывал в Сибири. Хотелось бы полюбопытствовать. Говорят, природа там очень красивая. А потом хотелось бы познакомиться поближе с Сонькой Золотой Ручкой. Да и вообще, там ведь тоже люди живут. Русские люди...

–  Это ваше любопытство может вам выйти боком, – заметил Григорий Васильевич. – «Кругом вода, а в середине – беда». Так говорят про остров Сахалин. Это остров бесправия и отчаяния. Остров-тюрьма. Остров-могила. Там морозы за сорок градусов, цинга, болезни, и люди, прямо скажем, далеко не ангелы.

–  Я тоже не ангел, граф. И вам это известно, – отозвался на тираду Аристова Савелий Николаевич.

–  Известно, – повторил за Родионовым Григорий Васильевич.

–  Так помогите...

–  Дорога туда занимает два-три месяца...

–  А я не тороплюсь.

–  Оттуда нет выхода! Лишь единицы возвращаются на материк.

–  У меня будет возможность убедиться в этом.

Аристов готов был сдаться.

–  Одна дорога до Сахалина настоящий ад, а что тогда говорить о самой каторге! Вы даже представить себе не можете, насколько это тяжелое испытание – ехать морем. Каторжан содержат в трюме, там невыносимая жара. Не все переносят такую долгую дорогу через три моря и океан. Корабль идет через экваториальные широты, многие болеют и умирают. Часто бывает...

–  Перенесу, я молод, – заверил Аристова Савелий. – К тому же я давно мечтал совершить морской круиз. Черное море... Средиземное море... Индийский океан...

–  Иронизируете. Ну-ну...

–  Я говорю вполне серьезно.

–  Подумайте еще раз.

Родионов на мгновение задумался, а потом сказал:

–  Все, подумал.

–  И что?

–  Хочу на Сахалин.

–  Хорошо, – капитулировал перед просьбой Родионова Григорий Васильевич. – Будет вам Сахалин...

Часть II

ЭТАП

Глава 10

ИДЕАЛЬНЫЙ ПЛАН

Она танцевала так, будто покровительствовал ей в этом сам многоликий Шива.

Руки ее выделывали одно движение за другим, не повторяясь, а грудь, живот и бедра... Они словно существовали отдельно от всего тела, и их магические движения приводили Гури в трепет.

Пять движений грудей, пять живота и пять волшебных раскачиваний бедер смуглой танцовщицы вызывали холодок в животе и дрожь в ногах, и естество Гури стало настойчиво требовать движения.

–  Подойди, – приказал Гури и неотрывным взглядом проследил за тем, как танцовщица грациозно обошла разбросанные на полу подушки и остановилась на расстоянии вытянутой ладони: чувствовался аромат ее духов, круживший голову. Бронзовые колокольчики на ее босых ногах издавали призывный звук: я иду к тебе, я приближаюсь, я – вот она...

–  Сними шальвары, – потребовал Гури.

На лице танцовщицы не отобразилось не только негодования, но даже намека на неудовольствие. Дравидка, она принадлежала к одной из самых низших каст Индии, а стало быть, обязана была подчиняться тем, кто был выше. Выше были все, кроме «неприкасаемых». К тому же женщина и так во власти мужчины. И это хорошо. Это непререкаемый закон, установленный во времена Будды, и да будет так в веках...

Танцовщица сняла шальвары и осталась в одном камизе – длинной приталенной рубашке из тончайшего батиста с золотой бахромой. Широкие разрезы по бокам обнажали упругие смуглые икры, и достоинству Гури, которым он очень гордился за внушительный размер, стало тесно даже в просторных прямого покроя шальварах. Ему вообще стало тесно в своих одеждах, и он скинул их, оставшись в одном тюрбане и мягких бисерных джодхпури с загнутыми вверх носами. Его белое тело, доказывающее принадлежность к одной из высших каст, молочно светилось среди ковров и ярких подушек.

–  Сядь, – указал он на место рядом с собой.

Танцовщица села, плотно сдвинув колени. Гури нахмурился: он любил, когда женщины понимали, что от них требуется в данную минуту. А Гури хотел для начала прикоснуться к тайному органу женщины. Что ж, название вполне соответствует: сейчас, после ласковых и нежных взаимных прикосновений, он вложит в нее свою кожаную дудочку, и начнется уже общий танец двух тел, с содроганиями и стонами наслаждения и неги в конце.

А наслаждение от близости с женщиной Гури считал следующим после наслаждения пищей, а возможно, и первым.

–  Есть что-то во всем этом, – говорил Гури, подразумевая под «этим» плотские утехи. – Что-то эдакое. Особенно по утрам...

Рассуждал он как-то по-русски.

Но это было неудивительно: пять лет Гури проучился в университете в Киеве и еще два года работал в Торгово-промышленном банке, постигая азы, а потом и нюансы банковского дела. И вот теперь он владелец Бомбейского Коммерческого банка, самого крупного на Западном побережье – исключая, естественно, Национальный Резервный банк.

Гури коснулся коленей танцовщицы и развел их в стороны. Затем его ладонь поползла по ее ноге, задирая батист камиза. Ноги танцовщицы были великолепны. А вот и низ живота, поросший жесткими волосками. Правда, Гури любил, чтобы там было выбрито до гладкости шлифованного мрамора, но немного экзотики порой не помешает.

Гури с удовлетворением замечал, как потемнели и расширились зрачки танцовщицы. Когда из ее приоткрывшихся губ раздался прерывистый выдох, он взял ее ладонь и положил ее на свой живот. Рот танцовщицы приоткрылся еще больше, обнажив молочного цвета зубы и влажные десны. Гури приблизил свое лицо к лицу танцовщицы и впился ей в губы долгим поцелуем. Он уже не мог более сдерживаться и, повалив танцовщицу на ковер, вошел в нее одним резким толчком. Дравидка испустила долгий стон и выгнулась от нахлынувшей на нее сладкой неги.

В общем, утро началось славно. А когда дравидка покинула его спальню, тотчас вошел его секретарь и поверенный в делах и сообщил, что его люди наконец-то узнали, где раджпут Харша прячет Черный Камень, украденный его отцом у отца Гури.

–  И где же? – привстал с ковров Гури.

–  В пещере Махесамурти на Слоновьем острове, мой господин. Там, где в скале вырублена скульптура Шивы высотой восемнадцать футов, – с готовностью ответил секретарь.

–  Я хочу, чтобы Черный Камень нашего клана был у меня, – произнес, одеваясь, Гури. – И лежал вот в этом, – указал он на металлическую дверцу в стене, – сейфе. Это камень касты марвани варны вайшья, и мой отец, вайшья Пур, владел им по праву рождения. Что сделано тобой, чтобы вернуть Камень?

–  Этот Камень охраняется людьми Харши пуще зеницы ока. Кроме того, говорят, камень охраняют дикие звери, и...

–  Я не спрашиваю, как охраняется Камень моего рода, – Гури поймал взгляд секретаря и долго его не отпускал. – Я спрашиваю, что ты сделал для того, чтобы вернуть Камень?

Секретарь ответил не сразу:

–  Я нашел людей, готовых помочь вам, мой господин. Вернее, они сами нашли меня...

–  Поясни.

–  Ко мне обратились двое русских с предложением помочь вам, если вы поможете им.

–  Вот как? И как они могут мне помочь?

–  Они выкрадут для вас Черный Камень, мой господин, – ответил секретарь и поверенный.

Гури на несколько мгновений задумался.

–  А что, у нас не найдется способных людей, которые могут выкрасть Камень? – с нотками удивления спросил он.

–  Мой человек из касты каяштха сказал, что Черный Камень содержится в сейфе новейшей английской конструкции, а сам сейф – в другом большом сейфе-комнате. У нас нет специалиста, способного вскрывать такие сейфы, мой господин.

–  А у русских, стало быть, имеются? – догадался Гури.

–  Именно.

–  А что за помощь им нужна от меня? Разумеется, деньги?

Гури усмехнулся. В последнее время к нему обращаются за деньгами все кому не лень: начиная от губернатора и заканчивая последним дервишем.

–  Нет, мой господин. Нужно сделать так, чтобы один из русских пароходов зашел в порт Бомбей. А потом вы сделали бы капитану судна выгодное предложение. Он не должен от него отказаться.

–  Вот как... Что за предложение?

–  Эти люди сказали, что по этому вопросу они будут разговаривать с вами лично, мой господин.

–  Хм. Они меня заинтриговали, – задумчиво проговорил банкир.

–  Одна из них женщина.

– Это интересно вдвойне. Хорошо. Назначь им встречу сегодня вечером. Скажем, в шестнадцать часов.

–  Слушаюсь, мой господин.

«Конечно, ты будешь меня слушаться, – усмехнулся про себя Гури. – А что тебе еще остается»?

* * *

Вражда между кастами каяштха и марвани уходила корнями в глубокую древность. Пожалуй, ее начало положили раздоры между родами «Многоруких» и «Черного Камня» еще до рождения Победоносного Будды. Многорукие были праотцами Дважды Рожденных, породивших, в свою очередь, касту вайшья-марвани, а род «Черного Камня» – пращурами варны кшатриев, из которых вышла каста раджпутов-каяштха. Потом между варнами кшатриев и вайшья началась настоящая война. И все из-за этого Большого Черного Камня, который извергло на землю небо.

Со временем Черным Камнем завладели вайшья и распилили его на сто прямоугольных Камней. По Камню каждой касте. Но проигравшие в сражениях раджпуты не думали сдаваться. Ведь они, несмотря на свою малочисленность, были отличными воинами. Время от времени, переведя дух и собрав силы, они нападали на одну из каст вайшья и завладевали их частью Большого Черного Камня. Ибо при помощи этих священных черных камней можно было излечивать болезни, оздоровлять жизненные силы тела, видеть сквозь одежду и даже умерщвлять людей и животных на значительном расстоянии.

Позже кшатрии перестали брезговать и таким видом приобретения Черного Камня, как банальная кража. Чтобы отвести от себя подозрение полиции, они нанимали специалистов со стороны, и те добывали для них Черный Камень. Так случилось и с Камнем вайшья Пура, который у него выкрал отец Харши.

Раджпут Харша был из варны кшатриев, признававших превосходство лишь брахманов. Гури же был Дваждырожденным, то есть вайшья, которые все время соперничали с кшатриями и тоже признавали превосходство лишь брахманов. А война между кастами переросла во вражду, в первую очередь за обладание священным Черным Камнем. Вражду, которая началась невесть когда, а стало быть, невесть когда и закончится. Вражду, которой не было видно конца.

* * *

Порт Бомбей, или, как называли его сами индийцы, Мумбаи, стоял на семи островах, являлся столичным городом Махараштры, находился на западном побережье Индии и был самым индийским из всех индийских городов. Это Елизавета определила сразу, так как за три месяца своего путешествия ей пришлось побывать во многих городах Индии.

Это был своеобразный центр страны, к северу от которого все называлось Северной Индией, к югу – Южной Индией. К востоку лежал Индийский Восток, а к западу – весь мировой Запад.

Встреча с Гури была назначена у подножия холма Малабар у храма Махалакшми, индийской богини богатства и процветания. Очевидно, это была особо почитаемая богиня банкира Гури, что, собственно, не было удивительным. К тому же восемью руками можно добыть себе богатств много больше, чем двумя.

От гостиницы Лизавете пришлось идти к холму пешком, в то время как Гури надлежало только спуститься с холма, на вершине которого среди висячих садов Радж бхавана – правительственной резиденции вице-короля и персидских «башен молчания» – находился и его дом. Несмотря на это, он заставил себя ждать. Нарочно подчеркивая, что эти русские нужны ему менее, чем он им. Впрочем, если бы он знал, что ему придется встретиться и иметь беседу с такой красивой женщиной, как Лизавета, он бы, наверное, пришел вовремя.

Елизавету и угрюмого азиата, сопровождающего ее, Гури нашел в храме богини Махалакшми, старшей супруги бога Вишну, который был представлен в храме восемнадцатью деревянными статуями. Обращаться к нему надлежало через Махалакшми, точно так же, как к Богу-отцу через Иисуса Христа. Лизавета как раз рассматривала, что было в восьмой руке богини, одетой в синее сари, когда в храм в сопровождении секретаря вошел Гури. Елизавета приветливо улыбнулась, а азиат, ее сопровождавший, заметно напрягся и не сводил взгляда с секретаря, который был довольно крупным мужчиной.

–  Здравствуйте, сударыня, – мягко произнес Гури, весьма довольный тем, что его собеседницей будет столь приятная женщина. – Как вы находите Мумбаи?

Говорил Гури на превосходном английском, и Лизавета ответила тоже по-английски:

–  Город просто великолепен. На мой взгляд, это, несомненно, вторая столица Индии.

–  Вы правы, – ответил, улыбнувшись, Гури и, учтиво склонив голову, уже по-русски спросил: – Итак, сударыня, чем могу служить?

–  О! – постаралась как можно искренней выразить свое восхищение Елизавета. – Вы говорите по-русски?

–  Да, – ответил Гури. – Итак, мадемуазель? Не соизволите ли вы изложить мне ваше дело?

–  Мадам, – поправила банкира Лизавета. – А что, это такая индийская традиция: разговаривать о делах в храмах богинь?

Тон женщины стал несколько жестковатым, что немного смутило Гури.

–  Прошу прощения, – промолвил он и указал рукой на выход из храма. – Давайте пройдемся, мадам.

Елизавета Петровна снисходительно кивнула, и они вышли из храма. Солнце нещадно палило, и от огромных мраморных слонов, что стояли у входа в храм Махалакшми, отражались его лучи. Не сговариваясь, они пошли по направлению к парку, где можно было побыть в тени и спокойно поговорить.

То, что предложила ему эта русская красавица, понравилось Гури. И главное, он ничем не рисковал: ну кто может подумать, что за чистой благожелательностью и помощью, оказанной русскому судну, может скрываться далеко идущий умысел? И главное – она не просила никаких денег.

–  Хорошо, – ответил на предложение Елизаветы Гури. – Ваш план мне нравится. Будем надеяться, что его осуществление пройдет – как это говорят у вас? – без веточки и задоринки.

–  Без сучка и задоринки, – поправила его Лизавета и добавила раздумчиво: – Будем надеяться.

Глава 11

КОРОТКОЕ СВИДАНИЕ

Это было настоящей издевкой, ежели не изощренным садизмом – везти на Сахалин каторжан с большими сроками, многие из которых были «бессрочными», мимо райских земель: цветущего круглый год Цейлона и роскошного, в полутора градусах от экватора, Сингапура, про который сказать, что это сказочный сад, будет все равно что не сказать ничего. И привезти их потом к скалистым обледенелым берегам острова отчаяния и, как верно заметил его сиятельство граф Аристов Савелию Николаевичу при их последней встрече, «острова-тюрьмы». Острова бесправия и горя, острова штормов и пурги, где «кругом вода, а посередине беда».

* * *

В кандалы Савелия заковали перед отправкой в Одессу. Тюремный кузнец, заклепав обручи на ногах, участливо спросил:

–  Куда тебя?

–  На Сахалин, – ответил Родионов, на что кузнец покачал головой:

–  Далеконько... Сделаю так, чтобы не особенно жали. Считай, это мой подарок.

Одесса встретила Савелия Родионова запахом жареных каштанов, апельсиновыми корками под ногами и веселым пиликанием скрипок в многочисленных кафешантанах. Жизнь кипела, причем беспечная и разудалая, с каковой ему и немногим каторжанам, что прибыли вместе с ним, надлежало распрощаться ежели не навсегда, то очень надолго.

Свое обещание граф Аристов сдержал: Савелия определили на Сахалинскую каторгу, о чем он узнал уже на третий день пребывания в пересыльной тюрьме. А еще позже выяснилось, что он определен в этап для особо опасных (не иначе как стараниями господина Аристова), где кроме него самого было еще четверо арестантов.

Один был вор-фальшивомонетчик, совершивший четыре побега из каторжных централов, включая Шлиссельбургский. Ну куда его еще было девать? Только на Сахалин, откуда побегов не наблюдалось.

Второй «попутчик», лапошник, получил четыре года за взятку. А поскольку на Сахалине отбывала свой срок в поселенках его супруга-душительница, прикончившая собственного брата, то его отправили к ней, проявив на суде известную степень великодушия, ранее решительно не наблюдавшуюся.

Двое же других каторжан были мокрушниками, получившими каторгу по одной и той же статье Уложения о наказаниях, а именно за убийство двух и более человек. И преступление их совершалось по единому сценарию: вернувшись чуть раньше времени из служебных командировок, они застали своих жен в самом разгаре процесса прелюбодеяния и, недолго размышляя, порешили обоих любовников прямо в постели. А поскольку один был инженером-геологом, а другой географом, их обоих отправили на Сахалин искать новые месторождения угля.

Этап, следовавший за ними, был многочисленный и состоял в основном из дерзкой шпаны и «асмодеев»; были «маргаритки», державшиеся отдельно; иванов и храпов было немного, от прочих они отличались не только смурными взглядами, в которых всегда можно было прочитать решительность, но и огромным количеством наколок, что украшали их тела. Разномастный недружный строй арестантов привели на пристань, а потом под надзором полиции затолкали в трюмы парохода, да так, что им оставалось только стоять, тесно прижавшись друг к другу.

Елизавета с Мамаем приехали в Одессу раньше этапа и всякий день ходили к местной пересылке справляться о муже и хозяине.

–  Не привозили таковского, – всякий раз отвечали из окошка дежурки, после чего они отправлялись назад в гостиницу, чтобы снова прийти сюда на следующий день.

Наконец, из окна ответили:

–  Щас, погодите. Как, говорите, фамилие ево?

–  Родионов. Савелий Николаевич, – поспешила ответить Елизавета.

И получила ответ:

–  Есть таковский.

–  А увидеться с ним можно? – с надеждой спросила Елизавета.

–  Свидитесь, када сплав будет.

–  Что будет? – не поняла Лиза.

–  Свидитесь, грю, када ево на пароход грузить будут, – ответили из оконца, и дверца его захлопнулась.

* * *

Сахалинская каторга функционировала полным ходом, каторжан сплавляли два раза в год: весной и осенью. Доставляли преступников на Сахалин суда Добровольного флота с военными командами, с которыми не забалуешь. Вот с ними и отправилась основная партия каторжан, и оставалось гадать, почему пять арестантов, среди которых был и Савелий Родионов, продолжали находиться в пересыльной Одесской тюрьме. Елизавета всерьез полагала, что здесь не обошлось без вмешательства Аристова, который отчего-то симпатизировал ее мужу.

Вне расписания на Сахалин из Одессы могли пойти два парохода, «Нижний Новгород» и «Казань», привозившие на отдаленный остров небольшие группы людей, которым на Сахалин нужно было по службе или по надобности: например, жена ехала к мужу, отбывавшему срок на каторге, бывало и наоборот, правда, значительно реже. Расписания никакого не имелось, и пароходы отправлялись на остров по мере заполнения людьми.

Скоро выяснилось, что у парохода «Казань» потекли котлы, а потому было решено отправить пассажиров до Сахалина на «Нижнем Новгороде».

* * *

С Савелием Елизавета свиделась, когда «Нижний Новгород» уже стоял у причала, нещадно дымил трубой и время от времени подвывал сиреной, – торопитесь, дескать, иначе уйду без вас.

Она увидела его, когда распахнулась металлическая калитка портовых ворот. Он был в кандалах, с железной кружкой на поясе и в черной шапке, похожей на матросскую бескозырку. Руки его были свободны, в отличие от двух других несчастных, что, громыхая железом, шли за ним. Это были ученые-мокрушники. Недалеко от Лизаветы женщина в шляпке из итальянской соломки закричала истошно:

–  Коля, Коля!

Один из арестантов поднял голову и улыбнулся. Это был вор-фальшивомонетчик, «блинодел» на уголовной «фене». Прощально помахав свободной рукой (в другой он держал мешок с арестантским скарбом), он прокричал:

–  Не скучай, Катя, я скоро! Я все равно сбегу!

За что получил прикладом в спину от сопровождающего каторжан жандарма.

–  Да, сбежишь! Дадут там тебе сбежать! – проговорил беззлобно жандарм. – Много вас там таких прытких.

Лиза кричать не стала. Потому что встретилась взглядом с Савелием, и этот взгляд сказал все, что надлежало сказать при прощании, и даже больше. Потом он подмигнул ей, улыбнулся и что-то проартикулировал Мамаю, на что тот едва заметно кивнул, буркнув себе под нос:

–  Латны, латны, хузяин.

Уже у самого борта парохода Савелий оглянулся, встретился последний раз со взглядом жены и ступил на сходни...

Прощай, моя Одесса,

недолгий карантин,

сегодня уплываем

На остров Сахалин...

Глава 12

БЕССЛАВНЫЙ КОНЕЦ

Он положительно надоел до тошноты, этот географ. Савелий уже дважды предупреждал, что ежели он будет продолжать его допекать, то может натурально схлопотать по мордасам. Но географ не унимался и для своих измышлений находил аудиторию именно в лице Савелия.

–  ...Хоть оно и окружено со всех сторон сушей, – говорил про Черное море географ, – но это не озеро в нашем понимании, ибо соединяется с морем Средиземным проливами Босфор и Дарданеллы. В него впадает множество рек и речек, поэтому Черное море не столь соленое, как, скажем, море...

–  Отстаньте, господин географ, – не выдерживал Савелий Родионов и уходил от него подальше. Его одиночество оставалось недолгим, так как через малое время он снова слышал гнусавый голос географа, материализующего рядом с Родионовым буквально из воздуха:

– Черное море, сударь, одно из самых молодых морей на земном шаре. Удивительна и природа Черного моря. Крабы, раки-отшельники, бычки, ромбы и камбалы, кефаль, барабулька...

–  Да отстаньте вы от меня ради бога со своей барабулькой!

–  ... морская мышь, морская игла... Чтобы понять, как они живут, надо наблюдать за ними часами, и тогда вам откроется чудесный мир морских животных, неповторимых и...

Жара была почти нестерпимая. Но она не шла ни в какое сравнение с той невыносимостью, которую наносил своими лекциями географ. Это была несомненная пытка, а сам палач-географ был, скорее всего, душевно нездоров. Но как ни гнал его Савелий Николаевич от себя, у него ничего не выходило...

–  ...все на мелководье. А вот ежели зайти глубже, то мы с вами можем увидеть рыб-зеленушек, которые живут и вьют гнезда в густых зарослях цистозиры – главной водоросли Черного моря. В них прячутся каменные крабы и яркая рыба троепер...

–  Триппер? – невольно вскидывал голову Савелий, но географ повторял уже громче:

– Троепер, сударь. Тро-е-пер. Так вот, – он жевал губами и продолжал: – Еще глубже живут спикары, горбыль и морской каменный окунь, а на той глубине, на которую можно опустить, скажем, батискаф или подводную лодку, мы можем встретить морскую лисицу, морского петуха, ската и даже колючую акулу катран...

После Константинополя, где «Нижний Новгород» высадил двоих гражданских пассажиров и двоих взял, жара усилилась. Кроме того, было жарко от железа, которым были окованы каторжане, в то время как команда «Нижнего Новгорода» ходила в пробковых шлемах и американских брезентовых шортах.

После того как слева по борту проплыли огни богатого Бейрута и не столь богатого, но сказочного Синая, географ, разыскав Савелия, завел теперь речь о Красном море...

–  ...это внутреннее море обширнейшего Индийского океана, сударь. И лежит оно в тектонической впадине глубиной около трех верст. Это самое соленое море в мире! В него не впадает ни одна река, и очень велики испарения. Вот оно и соленое поэтому. Одной из диковин Красного моря является морской конек. Как известно, он перемещается вертикально, что в условиях нахождения в водном пространстве весьма непросто и нелегко. К тому же средства передвижения коньков весьма и весьма слабы. Спинной плавник являет собой как бы небольшой веер, брюшных плавников нет совершенно, поэтому передвигается конек крайне медленно и скачкообразно. А еще конек не может поворачивать голову. Вместо нее поворачиваются глаза, которые двигаются независимо друг от друга и могут смотреть в разные стороны...

–  Послушай, географ, – поднялся с места Савелий, угрожающе бряцнув кандалами. – Сейчас я вдарю тебе по рогам, и уже твои глаза будут смотреть независимо друг от друга и в разные стороны.

Географ, узрев, очевидно, что-то такое во взгляде Савелия, более его своими лекциями не терроризировал и прицепился к какому-то молодому чиновнику, ехавшему третьим классом и надеявшемуся заиметь на Сахалине хорошую должность, полуторный оклад и «амурские надбавки». Время от времени до Родионова доносился гнусавый голос географа, втолковывающего бедному чиновнику через зарешеченную дверь, что «размножение есть уникальная возможность морских коньков».

–  Вы не поверите, но мальков вынашивает самец! – горячился географ, брызгая слюной в сторону молодого чиновника. – На животе у него около отверстия урины имеется что-то наподобие кожаной сумки, куда самка откладывает икру. И он вынашивает ее от трех до четырех недель. Непостижимо, но факт!

Очевидно, морские коньки были «коньком» географа...

После того как «Нижний Новгород» восполнил запасы пресной воды и угля в Порт-Саиде, географ куда-то пропал. По крайней мере, в большой камере, отделенной от третьего класса решеткой, его не было уже два дня. На третий день конвоир сообщил, что географ находится в судовом лазарете «с воспалением мозгов и в полном беспамятстве» и все время зовет какую-то Клаву.

–  Клавой звали его жену, – заметил на это инженер-геолог. – Ту, которую он зарубил вместе с ее любовником.

Умер географ уже после того, как «Нижний Новгород» прошел Суэцкий канал и судно стали продувать горячие ветры Аравийской пустыни. Жарища стояла такая, что не вздохнуть. Словом, и арестантам в трюме, и пассажирам во всех трех классах приходилось довольно туго.

Иногда каторжан выводили на прогулку, и тогда, гремя цепями, они окатывали друг друга забортной водой из пожарных качалок.

В одну из прогулок из лазарета вынесли географа. Лицо его было в фурункулах, потрескавшиеся губы растянулись в зловещем оскале. Судовой кузнец сбил с него кувалдой кандальные браслеты, потом географа завернули в парусину, пароходная машина встала, и его сбросили в воду. По-другому нельзя: иначе мертвеца затянуло бы под корму и искромсало винтами. Через пару минут двигатель завелся, и судно заторопилось дальше.

Глава 13

ОСОБЕННО ХОРОШИ ИНДИАНКИ

До чего же хороши индианки!

Черные глаза подведены черным же канджалом, губы окрашены помадой, но не ярко-красной, а цветом почти коричневой, что ближе и естественней по отношению к смуглости их лица.

Они шлифуют ногти и жуют пан, дабы придать языку сочный красный цвет.

Прически индианок просты и в то же время красивы. Черные смоляные волосы разделены на пробор, зачесаны назад и собраны либо в пучок, либо в косу. И, конечно, убраны цветами и жемчугом. Украшений они носят много, но на индийской женщине это не кажется вульгарным.

Особенно хороши индианки, когда на них надеты шелковые или батистовые сари с разноцветными полосами из самых ярких цветов. Что может быть великолепнее блеска подобной роскошной ткани, выгодно оттеняющей оливковый цвет кожи индийской женщины и развевающейся во время ходьбы? А как отливается золото бахромы сари вокруг ее стройных ног!

У многих звенят бронзовые или серебряные колокольчики на ногах, светятся на солнце золотые браслеты на запястьях и над локтями, и приковывают внимание плоские обручи на голове с подвеской, опускающейся на матово-смуглый лоб, посередине которого светится яркой бриллиантовой точкой крохотный глазок бинди.

Сари. История этого женского костюма, как сказал Елизавете гид, которого она наняла для знакомства с достопримечательностями Бомбея, насчитывает столько же лет, как сама Индия. Махабхарата – древний индийский эпос – рассказывает, что однажды царь Юдхиштхира из рода Пандавов, играя в кости с вражеским кланом Кауравов, проиграл и свою казну, и свое войско, и мать, и братьев, и самого себя. Последней ставкой он сделал жену Драупади. И тоже проиграл. Обрадованный победитель приказал привести прекрасную Драупади в зал собраний, где проходила игра. Но она отказалась прийти, говоря, что еще не одета. Тогда слуга схватил ее за волосы и поволок, как простую рабыню. И вот все увидели горько плачущую Драупади, которая из последних сил удерживала наполовину спустившееся платье. В скорби, не поднимая головы, стоял ее муж. А враги разразились злорадным и довольным смехом: как же, ведь удалось оскорбить одного из Пандавов. Один из Кауравов решил сорвать с Драупади одежду, чтобы навеки покрыть ее имя позором. Однако как ни старался он обнажить ее, прекрасная Драупади оставалась одетой. Тогда распутные победители схватили один конец тонкого материала, в который она была скромно и тщательно задрапирована, и стали тянуть. Долго тянули, да так и не смогли обнажить прекрасную Драупади. Ведь Господь Кришна обещал защитить ее добродетель и чистоту с помощью сари.

Так, 5000 лет назад в первый раз в письменном источнике была упомянута древняя индийская женская одежда – сари.

Эпос, конечно, эпосом, но до чего это сари подчеркивает линии женского тела! Можно надеть его так, чтобы край его ниспадал с плеча, подобно шлейфу. А можно прикрыть им голову. Как сказал гид, делают сари исключительно мужчины. И это правильно, ибо кто как не мужчина может оценить пленительную красоту женских форм. Лиза сама бы с удовольствием носила сари, надевая его прямо на голое тело, без нижней юбки, и Савелий, когда бы вырвался из трюма этого парохода «Нижний Новгород», разматывал бы ее, вращая и освобождая от одеяния.

Она вспомнила, как они отметили свое появление на пароходе «Ниагара» два года назад, когда Савелий взял ее с собой, и это путешествие явилось как бы их свадебным круизом. Собственно, так оно и было. Пассажиры еще только расходились по каютам, а они уже занимались любовью...

Началось это их путешествие на «Ниагаре» с того, что, бросившись на постель под розовым куполом балдахина и как бы нечаянно оголив свою точеную ножку, Елизавета призывно и страстно посмотрела на Савелия. Этого оказалось достаточно, чтобы у него вылетели из головы все мысли, кроме одной: жажды обладания ею. Он бросил папку с бумагами на пол и резко притянул ее к себе. Потом, уткнувшись лицом в ее золотистые волосы, он стал жадно вдыхать их аромат, лаская ее груди. Елизавета на миг оцепенела, потом мягко скользнула горячей ладошкой под отворот его сорочки, прижалась губами к гладкой коже шеи. Они не произнесли ни слова, стаскивая, стягивая и сминая одежду друг друга, в неистовом нетерпении подхлестывая и без того обезумевших демонов страсти. Савелий развернул ее на спину, подхватил под округлые ягодицы, одним упругим толчком вошел и замер, оглохший от гулкой тишины, наполнившей всю вселенную. Всякий раз, когда случалось подобное с ним и с нею, Лизавете казалось, что это происходит впервые, – до того остры были испытываемые ощущения. А потом приходило опасение, что эта сладость и нега, которую он испытывает, слишком быстро кончится...

–  Не торопись, милый, не торопись, прошу тебя, – жарко зашептала Лиза, умоляюще глядя на Савелия.

Она невольно царапнула своими коготками его крепкие плечи, обхватила ногами и стала отдаваться той неге и наслаждению, которое охватывало ее, подобно волне, с каждым приливом откусывающей от берега все больший и больший кусочек. Мир вокруг рухнул, исчез в небытие, оставив только жгучее стремление к чему-то там впереди, некой вершине, сверкающей в ореоле раскаленного, бешено вращающегося пространства. Каждое движение Савелия, как и движение Елизаветы ему навстречу и в такт, были шагом к этой вершине, и они были едины и не разделимы на пути к апогею наслаждения друг другом. Пока не достигли его.

Боже, сколько дней она уже без Савелия... Руки Лизаветы сами, будто это были его руки, потянулись к интимным местечкам. Одна ладонь легла на грудь, другая притронулась к набухшему венчику... Нет. Она дождется любимого Савушку. Обязательно.

Лиза вздохнула: надо отвлечься. Где же этот гид?

* * *

–  Как это нет угля? И куда же он подевался? – неистовствовал капитан «Нижнего Новгорода».

Но помощник только пожимал плечами:

– В Константинополе мы забили углем полный трюм!

–  Да? И где же он? Не могли же его сжечь весь, даже еще не дойдя до Сингапура и тем более до Коломбо!

–  Я не исключаю, что произошла диверсия, – сказал старпом ради того, чтобы хоть что-то сказать.

Капитан замолчал.

–  Вы думаете? – после минутной паузы спросил он уже своим обычным ровным голосом.

–  Я не исключаю такого, – подтвердил старпом, радуясь смене настроения капитана. Пусть думает, что на корабле имеются опасные люди. Или даже пираты, которые тайком пробрались на пароход и похитили весь уголь. А славно он с двумя матросами потрудился! Весь уголек теперь в море. И никто ни сном ни духом! И деньги эта мадам заплатила в Одессе очень и очень неплохие. И скоро еще приплатит, как только пароход бросит якорь в Бомбее, как и было ею задумано. Такая обещание сдержит, не может не сдержать...

Старпом свел брови к переносице:

–  Возможно, на пароходе орудует целая шайка заговорщиков, господин капитан. Может, к нам на корабль забрались пираты?

–  В наше-то время? – не поверил капитан. – Все пираты вывелись еще в середине прошлого века.

–  Ну, не знаю, капитан.

–  Вот и я не знаю.

–  Что делать будем?

–  Что делать? Уголь закупать.

–  Где?

–  В ближайшем порту. – Капитан склонился над морской картой. – В Бомбее.

–  Но у нас с ними нет контракта, – для вида возразил старпом.

–  Контракта нет. – Капитан посмотрел на старпома. – А вы хотите предложить мне какой-то иной выход?

–  Даже не знаю, что и сказать.

–  Вот и я не знаю. Поэтому придется как-то договариваться.

* * *

Лиза видела «Нижний Новгород» в подзорную трубу. Пароход причалил к дальней пристани, куда обычно пристают корабли в случае поломки или иных чрезвычайных обстоятельств. Что ж, пока все идет по плану.

Лиза передала трубу Мамаю. Тот долго смотрел в нее, цокал языком, потом отдал трубу Лизавете.

–  Не видел его? – с надеждой спросила она.

–  Неты. Как иво увидиш? Их вит вэ тырюме тержат. Вы кылетках и вэ оковах.

Лизавета кивнула:

–  Надо сказать о прибытии парохода индийскому другу, – сухо произнесла она. – Пора нашему банкиру вступать в игру.

* * *

Гури возлежал на подушках, как какой-нибудь падишах, и созерцал танец двух негритянок, выписанных им из Храма Тысячи Богов в Коломбо, где они были в услужении у местного брахмана. Услужение состояло в том, что они танцевали перед девяностолетним представителем главной варны, в надежде расшевелить в нем угасшую мужскую силу. Когда брахман умер, негритянки остались не у дел и попали в дом свиданий, где их и увидел человек Гури, бывший в Коломбо по финансовым делам. Рассказав об их искусстве в постели и на танцевальном подиуме, агент получил распоряжение от Гури привезти их к нему, что служащий в точности исполнил. И вот теперь негритянки, скинув сари из чистейшего бенаресского шелка, танцевали перед Гури в одних коротких нижних юбках весьма смелый лесбийский танец, медленно, но верно готовя банкира для свершения постельных подвигов с ними обеими.

Лизе пришлось ждать, когда Гури закончит любовные утехи. На это у него ушло чуть более получаса, после чего он вышел к ней розовощекий и довольный.

–  Он прибыл, – с ходу произнесла Лизавета и даже притопнула ножкой: – Скорее посылайте на пароход своего человека!

–  Понимаю вас, – ответил Гури, любуясь румянцем нетерпения на лице Лизаветы. А эти европейские девушки весьма хороши, хотя и излишне костисты. Зато в постели, говорят, они выделывают такое...

Он вспомнил двух негритяночек с грудями-дыньками и аппетитными ягодицами и улыбнулся. Хорошо все-таки быть богатым человеком и услаждать себя дарами жизни!

–  Ну что же вы, действуйте, – заторопила его Лизавета. – Иначе они купят уголь у кого-нибудь другого.

–  Не купят, – довольно усмехнулся Гури. – Я об этом уже позаботился...

Глава 14

ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

–  Вы с ума сошли! Такие деньги за двести пудов угля! – капитан был вне себя. – Да пуд золота дешевле стоит!

–  Как хотите. – Купец ухмыльнулся в бороду. Борода у купца, смуглого и с кольцом в ухе, была похожа на русскую, то бишь на два раствора. Сними с него шальвары, короткий кафтан и чалму и обряди его в посконную рубаху, жилетку с толстой золотой цепью к часам с брелоком, атласные порты и сапоги гармошкой, – будет ни дать ни взять русский негоциант. Впрочем, все купцы одним миром мазаны. И мир этот зовется одинаково для всех – деньги...

–  Так, значит, дешевле не отдадите?

–  Нет никакого резону. Траты очень большие, – степенно ответил купец. Вернее, так его перевел толмач-переводчик. – Чего же работать себе в убыток.

–  Тогда до свидания, – уже явно вознегодовал капитан и обратился к старшему помощнику: – Вы видите: три цены за уголь просят, шельмы. И ни рупии не скидывают! Что это с ними такое?

Собственно, это был последний купец из трех, которые соизволили хотя бы прибыть на корабль. И все трое, как сговорившись, заломили за уголь такую цену, что впору глазам на лоб повылезать. Остальные торгаши и вовсе сказались нетчиками: нет, дескать, угля, и точка. Может, и вправду сговорились?

Вся команда ломала голову над тем, чего это индийские негоцианты уголь втридорога торгуют и ни полушки не скидывают. И лишь старпом догадывался, что это не иначе как проделки той самой дамочки по имени Елизавета Петровна, что нашла его в Одессе и предложила лишить пароход угля. За десять тысяч рублей серебром, представляете? И это был только аванс. То бишь половина оговоренной суммы.

Он, старпом, не прочь был бы и познакомиться с этой дамочкой, так сказать, покороче, но с ней постоянно ходил мрачного вида татарин, лысый, как бильярдный шар, который запросто мог бы свернуть голову своими лапищами. А голова была нужна старшему помощнику самому. С такими деньгами и с головой можно было делать большие дела, и уж никак не плавать помощником капитана на старой посудине, три десятка лет перевозившей всякое отребье на Сахалинскую каторгу...

И тут появился этот хлыщ. В сюртуке аглицкого покрою, панталонах со штрипками и кожаных штиблетах с дырочками. Представился он личным секретарем и поверенным господина Гури, владельца Бомбейского Коммерческого банка, самого крупного банка на всем Западном побережье Индии.

–  У моего господина к вам предложение, – сказал он капитану. – Очень выгодное для вас.

–  Нам нужны не предложения, а уголь, – отрезал капитан.

–  А предложение господина Гури именно по поводу угля, – улыбнулся секретарь.

–  Хорошо, слушаю, – сказал капитан.

–  У вас на пароходе едет один господин. Если вы предоставите его в распоряжение господина Гури сроком на два дня, то господин Гури продаст вам уголь по самой низкой цене.

–  По самой низкой – это сколько?

Секретарь-поверенный назвал цену, и у капитана вскинулись брови. Цена была мало сказать низкая – бросовая!

–  А что за человек нужен твоему господину? – поинтересовался капитан, естественно, ожидая подвоха.

–  Некто господин Родионов.

–  Кто это? – обратился капитан к помощнику.

Тот пожал плечами и ушел. Вернулся он с жандармским приставом, который сопровождал каторжан на Сахалин.

–  Родионов – это один из осужденных на каторгу, господин капитан, – ответил помощник.

Капитан хмыкнул и решительно произнес:

–  То, что вы просите – невозможно. Это осужденный на каторгу человек, и его никто не отпустит с корабля. Пусть ваш господин Гури без этого условия продаст нам уголь.

–  «Без этого условия» мой господин уголь вам не продаст, – твердо ответил секретарь-поверенный. – Только в обмен на человека. Ведь он просит его не навсегда, а лишь на два дня. Притом он обязуется вернуть его вам в целости и сохранности. А слово моего господина, поверьте, – это закон.

Капитан переглянулся с приставом, и тот, нахмурив брови, отрицательно мотнул головой.

–  Нет, этого мы сделать не можем, – вздохнув, сказал капитан.

–  Мой господин согласен принять в свой дом охрану, которая бы стерегла этого человека. Кроме того, он может выделить от себя сколько вам угодно людей охранять этого господина Родионова, чтобы он не сбежал, если вы того опасаетесь. Два дня, всего два дня, господа, – настаивал секретарь, – и вы сможете продолжить свой путь дальше с полной загрузкой угля.

Капитан снова посмотрел на пристава. Тот не так решительно, как в прошлый раз, но все же отрицательно покачал головой.

–  Нет, господин секретарь. Этого мы сделать не можем, – повторил свое решение капитан.

–  Тогда вы не получите угля и застрянете здесь, очень надолго, – жестко произнес секретарь-поверенный. – Пока к вам из России не придет баржа с углем. А это обойдется вам значительно дороже.

–  Мы купим уголь у других продавцов, – возразил ему капитан.

–  Нет, не купите, – сказал секретарь.

–  Это почему же?

–  Вам его никто не продаст. Мой господин поговорил со всеми торговыми людьми и посредниками, и те согласились не продавать вам уголь ни за какую цену. И вы можете проторчать в нашем порту… как это… а: до морковкиного заговенья.

–  Чушь. У нас было трое купцов, которые были готовы продать нам уголь, – усмехнулся капитан в усы. – Просто они запросили слишком большую цену.

–  Нет, они бы тоже не продали вам уголь, – усмехнулся в свою очередь секретарь. – С их стороны это была просто игра... А потом, им интересно было посмотреть на капитана, который отправился в океан, не захватив с собой должного количества угля.

–  Ну, знаете, – вспыхнул капитан.

«Вот, учись, как нужно обкладывать людей, когда хочешь совершить нужную для себя сделку», – сказал сам себе старпом, присутствующий при разговоре. Он понял, что приход секретаря большого человека есть часть игры, которую красивая женщина по имени Елизавета начала еще в Одессе. И он, старший помощник капитана, лишь винтик в этой игре, шестерка, которого купили за двадцать тысяч рублей серебром. Цена, правда, хорошая, но, верно, он большего и не стоит. А вот этот каторжник Родионов, из-за которого, похоже, и загорелся весь сыр-бор, получается, стоит во много крат дороже...

–  Знаю, знаю, – виновато улыбнулся секретарь. – Мой господин поступает с вами не очень красиво. Но ему очень нужен этот ваш Родионов.

–  С какой стати он ему понадобился? – задал вопрос капитан.

–  Этого я вам не могу сказать, – ответил секретарь-поверенный, разведя руками. – Потому что не знаю. Мой господин поставил для меня задачу, и я ее просто выполняю.

Видя задумчивость той стороны, секретарь решил выложить последний козырь.

–  Господа, – сказал он. – Помимо того, что господин Гури гарантирует возвращение вашего человека на борт парохода ровно через два дня, он еще согласен, в случае положительного вашего решения, передать вам уголь в количествах, какое вы определите сами, совершенно бесплатно. Так сказать, услуга за услугу.

Капитан снова взглянул на пристава. Тот неопределенно пожал плечами. Как обычно, решение придется принимать ему одному. В конечном итоге на своем корабле он главный, ему и отвечать.

–  Хорошо, – не сразу ответил капитан. – Я принимаю ваше предложение. Два дня. Приведите этого, как его там...

–  Родионова, – подсказал капитану помощник.

–  Родионова, – повторил за помощником капитан, остановив на нем на какое-то время взгляд.

Двое жандармов привели щурящегося на солнечном свету Савелия Родионова. От него пахло затхлостью и кислятиной. Оно и понятно, пребывание безвылазно не одну неделю в железной клетке, пропахшей нечистотами, не сахар – не только с моральной точки зрения, но и с гигиенической.

–  Помыть голубчика, одеть в цивильный костюм и расковать, – распорядился капитан.

–  Я бы не стал снимать с каторжника кандалы, – подал голос жандармский пристав. – Но, натолкнувшись на взгляд капитана, добавил: – Ну, или хотя бы наручники...

–  Хорошо, пусть будет так, – согласился с ним капитан. И поправился: – Кандалы снять и надеть наручники. Распорядитесь, – он посмотрел на секретаря, – привезти нам уголь. Мы начинаем грузиться.

Секретарь согласно кивнул.

Двум жандармам и приставу капитан сказал:

–  Глаз с него не спускайте. Иначе всем нам будет на орехи. Или еще того хуже.

Пристав мрачно кивнул и ткнул Родионова кулаком в бок:

–  Пшел!

Судовой кузнец сбил Родионову кандалы с ног. Савелий помылся тиноватой забортной водой, ему дали чистую рубаху и брюки, немного короткие и жмущие в поясе, – других не было. Сандалии пришлись – слава богу – впору. Затем он побрился, причем один из жандармов услужливо держал перед ним зеркало, и на него надели наручники. На палубу он вышел уже другим человеком.

–  Забирайте его, – сказал капитан, обращаясь к секретарю. – Только два дня.

–  Два дня, – повторил секретарь, и пятеро человек: он, два жандарма, пристав и Савелий сели в лодку. Секретарь кивнул гребцу, и тот принялся за весла.

* * *

–  Так-так, – произнес Гури, оглядывая Родионова. – Это и есть тот самый знаменитый русский король медвежатников? Что-то не верится.

–  Важно не первое впечатление, а конечный результат, – ответил Гури Савелий Николаевич на чистом английском. – Давайте лучше поговорим о деле.

–  О деле? Хорошо. Пройдемте в другую комнату.

Гури пропустил Родионова вперед себя, услужливо раскрыл перед ним дверь и, подождав, пока он не зайдет в соседнюю комнату, захлопнул. Послышался звук запираемого замка и слова Гури:

–  У вас есть час.

Савелий резко обернулся: банкира за ним не было. А затем он услышал такой родной голос:

–  Савушка...

Он снова резко обернулся и увидел Лизавету. Она стояла возле окна, и солнечные лучи, казалось, просвечивали ее насквозь.

–  Савушка!

Она бросилась навстречу и повисла у него на шее.

Такой родной запах!

Каждый человек, ежели принюхаться, пахнет по-особому. Лизавета пахла фиалками. Иногда – свежеразрезанными яблоками. Эти два запаха ее волос и тела всегда сводили его с ума. Вот и теперь голова его затуманилась, и он покачнулся. Но не от того, что на нем повисла Лизавета, хотя худенькой ее назвать было нельзя. А от такого знакомого запаха. И воспоминаний, с ним связанных...

* * *

Тем, кто нетерпелив и не очень опытен в любовных играх, после долгой разлуки всегда хочется наверстать упущенное. На самом же деле именно после расставания и долгого ожидания встречи не следует торопиться, иначе можно все скомкать и не ощутить вкуса. Лакомое блюдо, голоден ты или сыт, всегда надлежит вкушать неторопливо, с чувством, толком и расстановкой. И вино любви также следует пить небольшими глотками, наслаждаясь вкусом и букетом, а не опрокидывать бутыль зараз в горло. Иначе пропустишь самое главное...

Савелий с Лизаветой не торопились. Прошла целая вечность, покуда они не стали сочетать поцелуи с прикосновениями. Они были нежны и ласковы, и когда Савелий и Лизавета касались друг друга, по телу их пробегала сладкая дрожь.

Теперь между ним и Елизаветой была одежда.

Савелий легонько начал освобождать женщину от одеяний, и когда она стала помогать ему, мир под ногами зашатался, как палуба парохода «Нижний Новгород» в момент его входа из Красного моря в воды открытого Индийского океана. Вообще, когда женщина помогает мужчине снимать с себя платье и нижнее белье, бьет в голову почище полуштофа очищенной. А уж когда она переступает через упавшие на пол панталоны, освобождая тем самым свои ножки для дальнейших действий, которых так страстно желает мужчина, тут вообще можно лишиться рассудка.

Освободившись от платья, Савелий стал стягивать с Елизаветы рубашку. Она опять терпеливо помогала ему, и когда пеньюар был отброшен на пол, показались два белых полушария с темными вишенками сосков, покачивающиеся при всяком ее движении. Это вызвало в нем такой прилив желания, что он готов был броситься на тело Елизаветы и если не испить его, то уж точно съесть до последней косточки. Не следовало уподобляться мальцу, впервые увидевшему обнаженное женское тело. Торопиться не надо, как говаривал фельдмаршал Кутузов, готовясь к битве при Бородино. Впереди их ждало настоящее сражение…

…Им понадобилось еще четверть часа, чтобы прийти в себя. А потом Лиза сказала:

–  У нас есть возможность уйти. Сейчас. Решайся.

–  Нет, надо сделать дело для этого банкира. Потом – уйдем.

–  Потом тебя отправят обратно на пароход, – возразила Савелию Елизавета.

–  Не волнуйся, я все продумал.

–  Я все равно волнуюсь.

–  Ты любишь меня?

Она удивленно подняла брови:

–  Конечно. Как же может быть иначе. Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась.

–  Ну вот, – он улыбнулся. – Женщинам за мужчин волноваться положено. Особенно, если они их любят...

В дверь робко постучали.

–  Это, наверное, Мамай, – сказала Лизавета.

–  Впусти, – произнес Савелий, – у нас осталось еще около двадцати минут.

Мамай был вне себя от радости. Родионов его обнял, и старый товарищ Савелия, служивший еще Парамону и бывший Савелию вроде дядьки и телохранителя, прослезился.

–  Хузяин, – повторял он. – Хузяин...

Из узких глаз хладнокровного убийцы скатились на рябую щеку две крупных слезы. Это растрогало Савелия Николаевича больше, нежели бы слезы старушки или плачущего ребенка. Он похлопал Мамая по плечу и хрипловато сказал:

– Ладно, Мамай. Давай к делу...

Глава 15

ШКАТУЛКА С СЮРПРИЗОМ

За Савелием Родионовым постоянно следовали два жандарма, переодетые по настоянию Гури в шорты и летние рубашки, чтобы не мозолить аборигенам глаза. Впрочем, те, привыкшие к арабам, неграм, туркам, англичанам, испанцам, португальцам, французам и прочим иноземным племенам, населявшим земной шарик, были не любопытны и нос в чужие дела не совали.

Помимо жандармов и пристава, не пожелавшего переодеться и парившегося в своей синей жандармской форме и сапогах, за Родионовым присматривали четыре молчаливых индуса с огромными тесаками на боку. Смотрелись они забавно: цветастые шальвары, тюрбаны, шюзы с загнутыми носами – и вдруг снур, оканчивающийся каким-то средневековым тесаком, похожим на нож по разделке туш. Таким запросто можно было отрубить голову или рассечь человека надвое от маковки на затылке и до мошонки.

Немного в сторонке ото всей этой кодлы следовал Мамай. Тесака при нем не было, зато имелся старый и проверенный не раз в деле финский нож, подаренный Занозой. Заноза был подельником Савелия и Мамая в нескольких делах, но основная его деятельность была оберегать Парамона и Лизавету, когда Савелий был «в отъезде». Худой и длинный, как жердь, к тому же невероятно набожный, Заноза на первый взгляд не представлял никакой опасности. Но это впечатление было обманчивым: свет еще не видывал такого ловкача и умельца, каковым был Заноза. Этим он и пользовался. И был у фартовых в особом почете.

Дело, как понимал Мамай, предстояло непростое.

Надлежало доплыть до Слоновьего острова, найти пещеру, где хранится этот чертов Черный Камень, обезвредить охрану и дать Савелию Николаевичу спокойно сделать свое дело. Такого рода предприятий у короля российских медвежатников, насколько было известно Мамаю, еще не было, и как-то оно все повернется?

Мамай вздохнул, что не ускользнуло от внимания Савелия:

–  Что вздыхаешь, Мамай?

–  Тумаю.

–  О чем?

–  О теле.

–  Каком теле? – удивился Родионов.

–  Не о теле, а о те-эле! – пояснил Мамай.

–  О деле, что ли?

–  Ну та.

–  И что ты думаешь о деле?

–  Опасное тело.

–  У нас много дел было опасных, и что с того?

–  Итэ трукое.

–  Другое, да. Но нам надо его обязательно сделать. Понимаешь?

Мамай кивнул. Спорить с Савелием Николаевичем всегда было трудно и, по большей части, бесполезно.

Ночью они отправились к гавани на набережной Марин-драйв. Это были ворота страны, куда причаливали корабли, пунктом назначения которых была Индия.

В гавани их ждала большая лодка с парусом. Два человека сидели на веслах, и их лица были закрыты наглавниками.

–  Не боитесь, ребята? – спросил Савелий жандармов.

Те в ответ только хмыкнули, хотя им в таких передрягах не приходилось бывать. Отважные, однако, ребята, эти жандармы.

Плыли не очень долго, так что поездка больше смахивала на морскую прогулку.

Как узнал Савелий от Лизаветы, оставшейся на набережной дожидаться его, а она, в свою очередь, узнала от гида, свое название Слоновий остров получил еще в шестнадцатом веке от португальских навигаторов, обнаруживших на острове скульптуру слона, высеченного из большущего утеса. Кто это сделал, каким образом врезался в скальную поверхность и когда, – так и оставалось загадкой. Впрочем, этнографические тайны далеких земель португальских мореплавателей интересовали мало: все свое время они посвятили поискам пиратского золота, но удалось отыскать только покойников, стерегущих эти клады.

Надо сказать, Савелий едва уговорил Елизавету остаться на пристани.

–  Я поеду с тобой, – твердила она одно и то же, и как Савелий ни уговаривал ее, ничего не получалось. Она даже надела мужские брюки, чтобы было удобнее лазать по скалам в поисках пещеры.

–  Ты останешься, – в десятый раз говорил Савелий Николаевич, но Лизавета не сдавалась:

–  Нет.

Спор решил секретарь-поверенный, который был с ними:

–  Вам и правда надлежит остаться на материке, – сказал он ей. – Боги не любят, когда их тревожат женщины. И вообще, в эти храмы вход женщинам запрещен.

–  Почему? Разве женщины не такие же люди, как мужчины? – возразила ему Лизавета.

–  Не такие, – ответил секретарь. – Принято считать, что женщины – это сосуды скверны.

Сей аргумент не убедил ее, но вот следующий...

–  Кроме того, если боги разгневаются, наше предприятие будет обречено на неуспех.

Этого Лизавета допустить не могла и осталась. Правда, надув губки и сделав брови домиком.

Савелий с сопровождавшими его жандармами, четырьмя индусами с тесаками, двумя гребцами, Мамаем и секретарем высадились на скалистом острове, когда луна совершенно скрылась за облаками. Темень стояла непроглядная, и лишь маяк на маковке острова время от времени озарял все вокруг неясным светом.

В скале и правда был вырублен слон. Огромный, с загнутыми кверху бивнями и закрученным змеею хоботом. Вверх от скульптуры вели вырубленные в скалах ступени, отшлифованные ветром и подошвами сандалий.

–  Здесь семь пещер, – шепотом сказал Савелию секретарь. – Нам нужна шестая.

На Родионове, после встречи с Лизой, вновь были наручники, и оступись он, запросто мог бы разбиться или крепко покалечиться.

–  А нельзя ли мне снять наручники? – задал он вопрос приставу, на что тот промолчал. – Ясно, – произнес Савелий Николаевич и пошел дальше.

Дойдя до скалы, круглой, как детский мяч, вся группа остановилась.

–  Нам нужна пещера Махесамурти. Она там, – показал рукой через скалу секретарь. – Пещера охраняется, так что будьте осторожны.

Жандармы схватились за свои револьверы, индусы опустили руки на рукояти тесаков. Выглянув из-за скалы, Савелий увидел костер, возле которого сидели охранники. Человек пять, не меньше.

–  А внутри тоже имеется охрана? – спросил Савелий.

Секретарь только пожал плечами и кивнул индусам. Дескать, действуйте.

Четыре тени скользнули из-за скалы по направлению к зеву пещеры. У них перед охранниками было преимущество: они охранников видели, а охранники их нет. Поэтому трех из пяти стражников индусы Гури убрали почти молниеносно. Было лишь слышно, как тесаки вшмякиваются в тело и врезаются в кости. Приглушенный предсмертный вскрик одной из жертв заставил Савелия невольно содрогнуться: насилия он старался избегать и уж тем более не терпел убийства.

Двое других охранников оказали индусам ожесточенное сопротивление, и, кажется, даже ранили одного из нападавших. Но скоро все закончилось, вход в пещеру был открыт.

–  Можно идти, – сказал секретарь-поверенный.

–  Прикажите снять с меня наручники, – тихо, но убедительно произнес Савелий. – Иначе я никуда не пойду, и вам придется меня нести. А потом, как я буду открывать сейф со скованными руками?

Секретарь посмотрел на жандармского пристава. Тот, не сразу, правда, согласно кивнул.

–  Только попробуй что-нибудь выкинуть, – предупредил Савелия пристав. – И я сразу всажу в тебя пулю, дружок.

–  Я тебе не дружок. Все твои друзья в легавке, приятель, – тихо, но убедительно произнес Родионов.

Наручники с Савелия сняли. Осторожно, чтобы не задевать мелкие камни, вся группа подошла ко входу, и Савелий мысленно поблагодарил секретаря, что ему удалось отговорить Лизавету идти с ними. Картина, которую она бы сейчас увидела, напрочь лишила бы ее приподнятого настроения. Более того, то, что предстало перед взором Савелия, смотреть человеку с неуравновешенной (да и с уравновешенной) психикой крайне не рекомендовалось: раскроенные человеческие черепа, отрубленная рука вместе с плечом, вспоротые животы, лужи крови...

Медленно и осторожно перешагивая через кровь и трупы, они прошли в пещеру. Собственно, если она и являлась когда-то храмом, то теперь больше напоминала его развалины. Пусть и величественные.

От нескольких Шив имелись лишь обломки, еще с полсотни стояли вдоль стены: кто без рук, кто без носа или половины головы. Лишь одна скульптура была целая – бюст Шивы в 18 футов длины.

–  Теперь нам направо, – почти одними губами сказал секретарь, но все его расслышали.

И группа свернула направо, где в далекой глубине пещерного хода поблескивал тусклый огонь.

Стражников здесь не было. Вход в секретную комнату-сейф охранял огромный лохматый пес неизвестной породы (очень напоминающий медведя), цепь которого была не менее пяти сажен, – попробуй, подойди! Он не лаял, не рычал, поначалу он строго наблюдал за вошедшими, а потом стал рваться в их сторону, гремя тяжелой цепью, которая, казалось, вот-вот готова была оборваться. В стенной нише горела плошка с нефтью, делая пса еще более значительным и зловещим.

–  Мама родная, – не выдержал кто-то из жандармов. – Это не пес, это какой-то монстр.

Второй жандарм шумно дышал и ежился от противных мурашек, оккупировавших его спину и шею.

В замешательстве были даже индусы с тесаками. Они пошептались о чем-то с секретарем, и тот подошел к приставу.

–  Стреляйте в него, – сказал секретарь-поверенный и указал на револьвер, висевший у пристава на золотистом витом снуре. – Иначе нам его не пройти.

Пристав кивнул, достал револьвер, проверил наличие в нем патронов и сделал шаг вперед.

Пес ринулся навстречу и, не достигнув жандармского пристава сажени полторы, встал на дыбки.

Выстрел прозвучал так раскатисто, что у всех заложило уши. Эхо от него еще долго блуждало по подземным коридорам, отскакивая от скалистых стен, как пинг-понговский шарик от ракетки. От рыка же, что раздался вслед за выстрелом, заледенела в жилах кровь.

–  Свят, свят, свят, – невольно перекрестился жандарм, ежившийся до того от холодных и противных мурашек опасности. Теперь ему по-настоящему было страшно.

–  Стреляйте, пристав, чего вы медлите! – громко сказал секретарь.

Пристав выстрелил еще. И еще. И еще. Когда рассеялся дым, все увидели зверя, попеременно дергающего ногами. Это были предсмертные конвульсии. Через минуту пес уже лежал с раскрытой пастью и остекленевшими глазами.

–  Да-а, – произнес первый жандарм, вытирая со лба пот. – Вот это была псина.

Второй жандарм снова шумно дышал.

–  Ну что ж, Савелий Николаевич, приступайте, – произнес секретарь Гури и передал ему небольшой чемоданчик.

Здесь было все, что Родионов истребовал еще утром для дела: молоток с заостренным концом, дрель с набором сверхтвердых сверл, ножовка по металлу, масленки, крючки с острыми концами, похожие на вязальные спицы. Имелись отмычки разной толщины и загнутости, отвертки, стамески, пассатижи и, конечно, настоящий врачебный стетоскоп. Не было только фомки, которую пристав посчитал могущей служить оружием и не разрешил взять с собой. Впрочем, набор инструментов был довольно полным и приготовленным с умом и учетом разных обстоятельств. Не случайно сбором его занимался Мамай.

Родионов принял чемоданчик, даже не посмотрев на него. Все его внимание было уже сосредоточено на двери, которой была закрыта комната-сейф. Она была из легированной стали и на вид не менее трех дюймов толщины. Сверлам ее не взять, и надлежало одно: найти ключик к замку, вернее, двум замкам, конечно, новейшего производства. Один из них был не сложной для Савелия Николаевича «меллеровской защелкой», а вот второй был усовершенствованным запором Манлихера. С него-то Родионов и решил начать свою «работу». Остальные расположились полукругом, чтобы удобнее было наблюдать за работой «мастера».

Начал Савелий Николаевич с того, что походил вокруг стальной двери кругами, как бы примериваясь к ней. С такой «примерки» начиналось почти каждое вскрытие более-менее сложного замка, тем более манлихерского, где едва ли не каждый был с собственным секретом.

Потом он достал свои крючочки, долго колдовал с ними и с замком, дважды становился в роденовскую позу подпершего подбородок кулаком глубоко задумавшегося мужа, однако через четверть часа язык замка вышел из паза и спрятался в двери.

Чтобы открыть замок Миллера, понадобилось две полные минуты. Язычок втянулся в замочный паз, и Родионов быстро потянул дверь на себя. С трудом, но ему удалось сдвинуть ее с места на половину ладони. Язычок миллеровского замка выскочил, но уже ничего не закрыл.

Дверь открывали втроем: Мамай и два жандарма, поглядывая друг на друга с неприязнью. Жандармы чуяли в Мамае матерого волка, тот же и вовсе не переносил легавых на дух. А тут – надо же – взялись за одно общее предприятие. Расскажи кому – не поверят. А может, и начнут с ним осторожничать.

Дверь раскрылась, и все вошли в небольшую комнатку, скорее, каменную нишу. Сюда же перенесли плошку с горящей нефтью. В ее тусклом свете был виден небольшой – по колено Савелию – стальной сейф, стоящий прямо на полу.

Родионов присел на корточки: сейф был совсем новенький, с цифровым кодом и замком со шторкой. Оба замочка были высшей, по мерке Родионова, степени сложности. И с обеими системами замков он, слава богу, был знаком: кодовые цифровые замки мало чем отличаются друг от друга, а замок со шторкой уже встречался ему, когда он подламывал сейф в Казанском отделении Императорского государственного банка.

Вот где понадобился стетоскоп. Вообще-то, вещь в работе вора-медвежатника незаменимая. Особенно с кодовыми замками! Думал ли его изобретатель, что когда-нибудь врачебный инструмент станет одинаково верно служить двум профессиям: лекарской и воровской.

Савелий приложил стетоскоп к уху и принялся вращать кодовые замки. Четыре цифры Савелий вычислил довольно быстро. С пятой пришлось повозиться, но он нашел и ее. Когда Родионов набрал уже известный ему код, замок открылся.

Оставался еще один, со шторкой.

Ах, если бы у Савелия был «родной» инструмент, опробованный не раз и всегда лежащий на своих местах в кожаном саквояже! Тогда было бы легче. Новый же инструментарий, хоть и повторял утраченный, а все же был не тот. Ладони к нему не привычны, а ведь инструменты – это всего лишь продолжение рук...

Второй замок имел два отверстия: одно глубокое, а другое неизвестной глубины, потому как прикрывалось металлической шторкой. Чтобы открыть ее, надо было подобрать ключик для первого отверстия.

Ключиком этим послужили два хитро загнутых крючка и тонкая, не толще крупной иглы, отвертка. Пошуровав ими в глубоком отверстии, Савелию удалось приоткрыть шторку, закрывающую вторую скважину. Затем медвежатник, продолжая держать крючки и отвертку в первой скважине замка, сунул за шторку небольшой ключ из связки отмычек, дважды повернул его, и все услышали легкий щелчок. Потянув за круглую рукоять, Савелий открыл дверцу сейфа. За ней, на стальной полочке, лежала замысловатая резная шкатулка из слоновой кости. Он протянул к ней руку, и тут раздался дикий рев...

Это было столь неожиданно, что столпившиеся вокруг сейфа люди вначале ничего не поняли. А когда оглянулись, то увидели, что в раскрытую дверь комнаты-сейфа неторопливо входят, плотоядно облизываясь, два огромных льва.

Первым сообразили индусы. Они схватились за свои тесаки, но один из львов, сбив в прыжке лапой одного из них, тотчас метнулся к другому, вцепившись ему в горло. Тонко вскрикнув, индус захлебнулся в собственной крови, хлынувшей из горла алым потоком. Второй индус, сбитый лапой льва, попытался подняться, но другой лев, коротко рыкнув, прыгнул прямо на него и припечатал к полу. Занесенный тесак третьего индуса был перехвачен могучими челюстями, хрустнула перегрызаемая кость, и рука вместе с тесаком хлопнулась на пол. Четвертый индус успел нанести удар первому льву в грудь, и лев взревел от боли. Замахнувшись для следующего удара, индус был сбит с ног и забился в судорожных конвульсиях: лев принялся вгрызаться в его распоротый живот.

Все произошло настолько стремительно, что остальные не успели даже среагировать: лишь с вытаращенными глазами наблюдали за происходящим. Только после того как лев уткнулся в живот индуса, перепачкав морду его кровью, жандармы выхватили револьверы и принялись судорожно палить в зверей.

Гром выстрелов, пороховой дым, рев зверей, предсмертные крики еще живых индусов слились в единую какофонию звуков, вынести которую смог бы не каждый. Одного из жандармов стошнило; мысль же, что здесь, с ними, могла бы быть Елизавета, совершенно лишила Родионова сил. Он просто стоял и смотрел, как умирают люди и звери. И ему не было никакого дела до шкатулки внутри сейфа.

Обратно возвращались молча, неся на себе еще живого индуса. Так же без слов загрузились в лодку. Воин все время стонал, порой что-то выкрикивал (видно, звал кого-то из близких), и когда отплыли саженей на сто – тихо испустил дух. Жандарм, державший его голову на коленях, вопросительно посмотрел на секретаря, и тот, скривившись, спихнул труп индуса в воду.

–  Похоронить бы их надо, – заметил на это другой жандарм.

–  Без нас похоронят, – сухо ответил секретарь.

Все время, пока они плыли до другого берега, он то и дело открывал шкатулку и смотрел на прямоугольник Черного Камня. О чем он думал, знал, наверное, только Всеведущий и Победоносный Будда.

* * *

–  ...Но это же нечестно! – Лизавета готова была вцепиться своими коготками в холеное лицо Гури. – Он же сделал для вас все, о чем вы просили! Рискуя жизнью, между прочим.

–  С моей стороны, как раз все честно, сударыня, – с едва заметной усмешкой произнес Гури. – Мой секретарь от моего лица, – он посмотрел на своего поверенного, – обещал вернуть арестанта на корабль. И я должен выполнить свое обещание. Так что никакого жульничества, мадам.

–  Но мы же с вами договаривались, что после окончания дела вы устроите так, что у Савелия будет возможность бежать, – возразила Елизавета. – Вы же, как я вижу, сейчас от этих слов отказываетесь.

–  Как мне доложили, – Гури снова посмотрел на своего секретаря, – у него уже была такая возможность. Там, на Слоновьем острове. Но воспользоваться ею он отчего-то не пожелал.

–  Господин Гури, неужели вы не понимаете, что он хотел быть честным с вами, а вы... – Лиза бросила на Гури испепеляющий взгляд. – Хотя, – она долго не отводила от него взгляда, – зачем я с вами говорю о чести? Это понятие вам, надо полагать, совершенно не знакомо!

–  Прошу не забываться, сударыня, – помрачнел лицом Гури. (Если бы такие слова произнесла индийская женщина, она была бы сурово наказана. Впрочем, она вряд ли посмела бы сказать что-нибудь подобное.) И добавил: – Со своим мужем вы можете увидеться в соседней комнате. И попрощаться. До свидания.

Елизавета резко повернулась и вышла. В это время в другой комнате один из жандармов надевал на Савелия наручники. Когда вошла Елизавета, руки мужа уже были закованы, однако глаза его весело поблескивали. А что, собственно, произошло? Дело было сделано, причем мастерски, и, кроме того, оснований для уныний не было совершенно: просто в действие вступал вариант «Б», о котором он с Лизаветой и Мамаем договорился заранее, имея в виду именно тот случай, если ему не удастся сбежать от Гури.

Следовательно, пора было приступать к исполнению варианта «Б», дорогостоящего, но, увы, теперь единственно возможного.

Глава 16

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Корабль под названием «Вельзевул» был тот еще кораблик.

Каких-то три недели назад он назывался «Солдадо» и принадлежал какому-то египетскому негоцианту, но был выкуплен и переделан в быстроходный бриг. В капитанской каюте лежали еще три вычеканенных из меди корабельных названия: «Кассандра», «Дерби» и «Фараон». Это на тот случай, если не удастся избежать встречи с каким-нибудь судном и там сумеют прочитать название брига, что для его владельца было бы крайне нежелательно. Флага же на бриге и вовсе не было никакого, так что определить принадлежность судна какой-нибудь стране было бы весьма затруднительно. Правда, бригу подошел бы стяг «Веселый Роджер», что было бы совершенно кстати, но и его на корабле не было.

С виду «Вельзевул» напоминал торговое судно, однако наличие двух мачт указывало на то, что корабль скорее бригантина, нежели «купец», и бригантина весьма быстроходная.

«Вельзевул» имел водоизмещение в двадцать тысяч пудов, но никакого товара не вез: трюмы его были пусты, ежели не считать запаса провизии как минимум на полгода и пресной воды впрок. Зато на корме стояла, прикрытая брезентом, легкая двух с половиной дюймовая скорострельная пушка на безоткатном лафете, а на капитанском мостике – ручной «мадсеновский» пулемет.

Команда брига состояла из двенадцати человек, причем настоящими матросами были только трое. Остальные же напоминали искателей приключений или, скорее всего, наемников, выполняющих за определенное количество золотых «грязную» работу, связанную с риском для жизни. Двое из них и вовсе были похожи на флибустьеров времен Робера Сюркуфа, промышлявшего пиратскими набегами в Индийском океане почти сто лет назад, или даже Оливье Левассера, самого знаменитого пирата Индийского океана первой четверти восемнадцатого века.

–  Вон он, хозяин, – сказал рулевой, обращаясь к высокому худому человеку с благородной осанкой, в белой накрахмаленной сорочке под дворянским кунтушем. Шляпа с большими полями скрывала его глаза, но и так можно было догадаться, что они у него ясные, а взгляд острый, подобно стилету.

Собственно, высокий человек и был благородных кровей: некогда его предок маркиз де Сорсо сбежал от Французской революции в Россию, где устроился гувернером в одно знатное семейство, которое очень гордилось тем, что гувернером у них служит сам маркиз.

Де Сорсо учил детей знатной фамилии манерам и французскому языку, а их подрастающую дочку кое-чему еще, что находится за пределами школьной программы, и по достижении семнадцати лет она сбежала с маркизом из дому, а месяцев через пять принесла ему златокудрое дитятко.

Как они жили, ведомо одному Богу, однако не пропали, кажется, не голодали, и сын, родившийся у них, носил титул маркиза. Так и пошло с тех пор, что отпрыски носили славный титул и не без основания считали себя пусть дальними, но родственниками многих королевских фамилий. Отец хозяина судна, последний из маркизов, закончил свои дни на Вологодской каторге за содержание игорного дома, где он со своей кумпанией раздевал до исподнего азартных простаков. Один из проигравшихся вместо того, чтобы пустить себе пулю в лоб, от горького отчаяния заявил в полицию. Дело было очень громким, им занимался сам московский обер-полицеймейстер, потому как среди проигравшихся до нитки были представители знатных родов: Долгоруковы, Голицыны, Гагарины и Мещерские. Некоторые из них профукали свои родовые имения, а князь Гагарин, по слухам, проиграл даже свою жену. Мириться с этим московский обер-полицеймейстер с указки генерал-губернатора более не собирался; дело об игорном доме маркиза де Сорсо попало на стол государя императора, посему все подельники маркиза получили по полной вплоть до лишения титула, всех наград, чинов и состояния, а сам де Сорсо отправился в Вологду на восемь лет каторжных работ с запрещением в дальнейшем не только селиться в столичных и губернских городах, но и проезжать их транзитом. Единственно помилованным оказался сынок маркиза Артур де Сорсо, который ко времени суда над отцом и его приспешниками еще не достиг совершеннолетия. Он был направлен в пансион, где и воспитывался до достижения совершеннолетия, потом, по слухам, уехал на свою историческую родину, и следы его затерялись.

Мало кто знал, что индийский принц Гвалиора, сын великого махараджи, которого с почетом принимали в Берлине и Лондоне четыре года назад, и сицилийский посланник князь Баниони, посещающий салон княгини Гагариной в одно время с главным сыскарем Москвы Аристовым и «держателем картинной галереи» Савелием Николаевичем Родионовым, и есть тот самый Артур де Сорсо, маркиз по происхождению и международный авантюрист по призванию. И уж совсем немногие ведали, что Артур де Сорсо и Савелий Родионов давние приятели по Берлинскому университету, где один выдавал себя за индийского принца, а другой за русского золотопромышленника-миллионщика, и оба занимались противузаконными деяниями: Савелий грабил банки, а Артур создавал международные акционерные общества, которые мгновенно лопались после того, как акционеры вносили свои денежки в выгодное и беспроигрышное, как им казалось, предприятие.

Однажды Савелий крепко выручил Артура (сильно рискуя при этом), предоставив ему свое жилье: берлинские ищейки уже дышали тому в затылок, подозревая в международных аферах. Несмотря на просвещенность, законы оставались весьма суровыми, и маркиза после обстоятельного допроса в полицейском участке ожидала виселица. Теперь настал черед маркиза Артура де Сорсо выручать Савелия.

* * *

На востоке уже вовсю занялась заря: яркие отблески лучей солнца, показавшего свой красный бок из-за линии горизонта, слепили взгляд, отражаясь от поверхности океана. Впередсмотрящий, щурясь под легким бризом, посмотрел в трубу: у самой кромки горизонта прямо по курсу шел пароход, по всей видимости, русский. Доложив капитану, впередсмотрящий вернулся на место.

Артур посмотрел в подзорную трубу в сторону, куда указал рулевой: «Нижний Новгород», пыхая из высокой трубы дымом, шлепал огромными колесами по воде, держа путь на Коломбо. Что это был именно «Нижний Новгород», о том определенно гласило название на корме парохода. А по-русски маркиз читал и разговаривал не хуже, к примеру, их сиятельства графа Григория Васильевича Аристова. Впрочем, как по-испански, итальянски, немецки, английски. Ну а по-французски читать, писать и разговаривать ему сам бог велел.

–  Когда нагоним? – спросил рулевого маркиз.

–  Часика через два, – ответил рулевой. – Ежели пожелаете, то можно и поранее.

–  Пожелаю, – ответил Артур, уже без подзорной трубы глядя на точку в океане под названием «Нижний Новгород».

И добавил, скорее для себя, нежели для рулевого:

–  Человеку, что плывет на том пароходе в железной клетке, наверняка каждый час кажется сутками, если не более. Эй, – повернулся он к вахтенным. – Вытравить шкоты, курс юго-восток!

Судно слегка накренилось, выполняя поворот, затем выпрямилось и пошло на юго-восток правым галсом, заметно увеличив скорость.

Маркиз кивнул и спустился с мостика в свою каюту. Выкурив сигару, он легонько стукнул в перегородку. Раздался ответный стук. Это значило, что дама, едущая в соседней каюте, проснулась.

Маркиз поднялся, вышел из своей каюты и постучал в соседнюю дверь.

–  Войдите, – послышался голос Лизаветы.

Де Сорсо приоткрыл дверь и, галантно склонив голову, произнес:

–  Сударыня, надо полагать, мы нагоним «Нижний Новгород» менее чем через два часа. Не желаете ли позавтракать?

–  Нет, благодарю вас. – Лиза доброжелательно посмотрела в глаза маркиза. – Единственно, чего я желаю, Артур, так это быстрее увидеться с ним.

–  Понимаю вас, – де Сорсо опять склонил голову в легком поклоне, – и завидую Савелию просто черной завистью.

Лизавета улыбнулась:

–  Не надо черной.

–  Хорошо, пусть будет белой, – улыбнулся де Сорсо и повернулся, чтобы уйти.

–  Маркиз, – позвала его Лиза.

–  Да? – быстро обернулся тот.

–  Спасибо вам.

–  Пока еще на за что, – ответил де Сорсо. – Да и потом, когда все кончится и ваш муж будет рядом с вами, благодарить меня тоже будет не за что. Я ведь должник Савелия Николаевича. А за возврат долгов не благодарят...

* * *

«Нижний Новгород» только вошел в центральную котловину Индийского океана между Мальдивами и Сингапуром, держа курс строго на восток, как прямо перед ним по левому борту вырос бриг с вызывающим названием «Вельзевул». Флага на нем не было. Он шел под всеми парусами, пересекая путь пароходу, и капитан «Нижнего Новгорода» был вынужден замедлить ход, а потом и вовсе остановить бельгийскую паровую машину.

–  В чем дело? – заорал он в рупор, но на «Вельзевуле» молчали.

Наконец «Вельзевул» встал ярдах в двадцати от «Нижнего Новгорода». Капитан и матросы парохода видели, как на носу брига расчехлили пушку и повернули ее в их сторону. На мостике человек, подпоясанный пулеметной лентой и с лицом, лишенным сомнений, разворачивал ручной пулемет в сторону парохода.

–  Вы мне объясните, наконец, что происходит? – спросил капитана жандармский пристав, хватаясь за револьвер.

–  Пираты, – коротко ответил капитан, не спуская взгляда с человека, заряжавшего пулемет.

–  Пираты? В наше-то время? – изумился пристав. – Шутить изволите?

–  Мне не до шуток. Кто же это тогда, по-вашему? – вопросом на вопрос ответил капитан и крикнул в сторону брига: – Эй, на «Вельзевуле»! Что вам надо? Мы – мирное судно. Товаров не везем, трюмы пусты...

–  Нам не нужна ваша старая калоша, – подошел к борту высокий худой человек в шляпе с большими полями, скрывающими глаза, и в белой сорочке с распахнутой грудью. – И товара нам вашего не надо, – на чистом русском языке сказал тощий. – Тем более что у вас его нет.

–  Тогда дайте нам пройти! – крикнул ему капитан.

–  Дадим, если вы выполните одно наше условие, – спокойно сказал худой, и все его услышали.

–  Какое? – спросил капитан.

–  У вас на борту есть человек...

–  Ах, вот оно что! – воскликнул пристав, выхватывая револьвер.

И тут же с мостика брига раздалась пулеметная очередь. Пристав вскрикнул и схватился за руку: простреленная в нескольких местах, она повисла плетью, пальцы выпустили револьвер, оставшейся болтаться на снуре.

–  Мы можем пустить вас ко дну, а можем отпустить с миром, – громко сказал худой. – Выбирайте.

–  Кто вам нужен? – стал сдаваться капитан.

Он отвечал за свою команду. Кроме того, у него были серьезные планы на ближайшее десятилетие, и очень не хотелось быть скормленным рыбам в Индийском океане, защищая какого-то каторжанина.

«Уж лучше отставка! Авось не пропаду».

–  Родионов Савелий Николаевич, – ответил худой. – Отдайте нам его и следуйте дальше своим курсом.

–  Нет, – прохрипел пристав. – Это государственный преступник, и я должен доставить его к месту назначе...

–  Помолчите, пристав, – не дал ему договорить капитан. – Вы разве не видите, что у них пушка. Один выстрел в корму, и мы получим сквозную пробоину, а через полчаса будем барахтаться в воде. И, поверьте моему опыту, нам никто не поможет. Прикажите своим... пусть приведут этого Родионова. Видать, важная птица, коли его выручают... вот таким способом.

Когда Савелия Родионова вывели на свет божий, он, едва не теряя сознание, щурился и не видел окружавших его людей. Глаза слезились. Очертания палубной надстройки расплывались, приобретали нечеткие очертания, так бывает, когда смотришь на колышущиеся предметы через жар большого костра.

Потом его куда-то повели, придерживая за руку, дальше он спускался по веревочной лестнице и едва не свалился в воду, оступившись; потом он ощутил под ногами колышущееся дно лодки. Затем снова была веревочная лестница, и чьи-то сильные руки вытянули его на палубу.

–  Ну, здравствуй, – услышал он знакомый голос и, вытерев рукавом слезящиеся глаза, посмотрел на того, кто стоял рядом.

–  Артур? – спросил Савелий, часто моргая.

–  Ну а кто же еще?

–  Сработало? – попытался улыбнуться Родионов.

–  Не могло не сработать. Я бы тебя все равно выручил, даже если бы мне пришлось отправить их всех на дно.

А потом его шею обвили ласковые руки. И поцелуи. Они покрывали его щеки, лоб, глаза, шею... Лиза, кому же еще! Значит, она здесь, на корабле, вместе с маркизом. А ведь он велел ей дожидаться его в Константинополе.

–  Лиза!

–  Я, милый. Я с тобой. Теперь не беспокойся ни о чем...

А он и не беспокоится. Он вырвался из клетки. Теперь пусть беспокоятся те, кто его в нее засадил. Пусть кре-епко беспокоятся...

Глаза, наконец, стали привыкать к свету. Он увидел милое, родное лицо Лизаветы, сухую высокую фигуру Артура, стоящего поодаль, и Мамая, переминающегося с ноги на ногу, с улыбкой на рябоватом лице.

«Вельзевул», развернувшись, шел под всеми парусами, держа курс на северо-запад. «Нижний Новгород» уже не был виден: корабли расходились в противоположные стороны. Лишь из-за линии горизонта поднималась тонкая струйка дыма от натужно работающей паровой машины. Но и она скоро скрылась из виду.

Все! Теперь домой.

Часть III

ВИЗИТ НА ХИТРОВКУ

Глава 17

ИЩЕМ КОМПРОМАТ

«...Основной целью деятельности сыскных отделений является негласное расследование и производство дознаний в целях предупреждения и пресечения, раскрытия и преследования преступных деяний общеуголовного характера, путем систематического надзора за преступными и порочными элементами, используя негласную агентуру и наружное наблюдение».

Аристов раздраженно закрыл «Наставления». Как будто он сам не знает об этом! Пишут всяческие инструкции, читать заставляют, – гимназистов, что ли, нашли? Что они там все думают: начальник сыскного отделения не сведущ в своем деле?

Аристов в сердцах швырнул брошюру на стол. Да это унизительно, в конце концов!

Григорий Васильевич поднял телефонную трубку:

–  Барышня, соедините меня с охранным отделением... Да. Але? Пал Палыч?... Это Аристов тревожит. Да... Есть немного. Хорошо, давайте. Где? Ну, хорошо... До встречи.

Григорий Аристов положил трубку. Интересно, какой информацией располагает Заварзин? Его филеры месяц ходили за этим Заславским. Верно, чего-нибудь у Пал Палыча на него имеется. Сам же Аристов узнал, что в течение последней недели управляющий Императорским Промышленным банком Борис Яковлевич Заславский дважды нанес визит некоей Екатерине Васильевне Вронской, вдовице. По его данным, Вронская имела открытый дом и слыла в свете львицей, разбившей не одно мужское сердце. Сия особа была на Москве довольно приметна, часто мелькала на страницах светской хроники, и, кажется, из-за нее недавно покончил самоубийством известный актер, так замечательно сыгравший недавно в Художественном театре короля Лира. По слухам, Вронская бросила его именно из-за Заславского. Актер, как водится в их среде, запил с горя, а потом пустил себе пулю в лоб из реквизитного пистолета, зарядив его настоящими пулями. Следствие велось недолго, и было признано, что актер погиб «вследствие выстрела в ротовую полость головы» (от каковой, собственно, остались лишь одни осколки и нижняя челюсть); «выстрел был произведен собственной актерской рукой» (так что дело свелось к простому самоубиению). Кроме того, в крови актера – это показало вскрытие – был обнаружен алкоголь, причем в таких дозах, что любой англичанин или француз, должно быть, давно бы откинул копыта. Актер же, после двухнедельного запоя, был еще в состоянии сыграть роль, добыть где-то настоящих боевых пуль, зарядить реквизитный пистолет, вставить его в рот и найти силы нажать на спусковой крючок.

Самоубиение, чистое самоубиение.

* * *

Ах, что за чудо эти Пресненские пруды!

Излюбленное место гуляний московской публики, особливо в летние вечера и золотые дни ранней осени. А сколько влюбленных пар назначали и назначают под липами свидания! Чтобы потом, прогуливаясь по аллеям и любуясь куртинами с цветами, говорить о своих чувствах и любоваться вершинами Воробьевых гор, навевающих поэтическое настроение.

А как поражали взор виды Девичьего монастыря! Они навевали думы о вечности и любви. К Богу, к праведной жизни, ко всему живому. И юноши читали своим возлюбленным стихи, а возлюбленные отвечали юношам благодарным взором или даже целомудренным поцелуем в щечку.

Много было и прогуливающихся пожилых пар. Им Пресненские пруды навевали всякие воспоминания, теплые, с печалинкой, отчего хотелось плакать добрыми слезами и благодарить провидение за все, что случилось в их жизни.

А ведь не столь уж и давно Пресненские пруды были местом мрачным и гнетущим, а сами пруды были просто подернутыми ряской болотами. И много нехороших и неправедных дел свершалось в таком месте. Говаривали, что в болотах топили своих жертв лихие люди, и горе было тому, кто по незнанию или глупости забредал в эти места. Пропадали безвестно, найдя свое последнее пристанище в болотной тине.

И вот московский дворянин Петр Валуев, разглядевший в сих местах несказанную благость и лепоту, собственными средствами и личным усердием превратил болота в пруды, выстроил мосты, разбил аллеи и цветники, а овраги и буераки превратил в некое подобие Швейцарии, только русской. И стало место отрадным и привлекательным для москвичей; и не один живописец разглядел в нем пейзажи для своих картин и акварелей, запечатлев на них и Воробьевы горы, и Девичий монастырь, и тенистые аллеи с влюбленными парочками.

На одной из таких аллей и встретились начальник московского Сыскного отделения статский советник, бригадир Григорий Васильевич Аристов и полковник Охранного отделения Пал Палыч Заварзин. Присев на скамейку и любуясь открывшимся видом на Воробьевы горы, они повели неторопливую беседу, потому как говорить быстро и громко просто не получалось, – благость Пресненских прудов этого не позволяла. Со стороны казалось, что два не совсем молодых человека, хорошо знающих друг друга, мирно беседуют, скажем, о семейных и бытовых делах или просто обсуждают текущие события в древней столице. Но ежели прислушаться, разговор двух больших начальников был, несомненно, деловой. И, конечно, не для чужих ушей.

–  Мне удалось выяснить, – продолжал свой рассказ Пал Палыч, – что господин Заславский, хоть и является управляющим Императорского Промышленного банка и имеет весьма неплохой достаток, все же живет не по средствам. Далеко не по средствам! К примеру, за последний месяц, имея доход в сумме одной тысячи восьмисот рублей ассигнациями, он израсходовал, как нам удалось выяснить, порядка семи тысяч рублей серебром, и этот последний месяц, похоже, ничем не отличался от предыдущего. До исчезновения же секретных бумаг он расходовал в месяц не более пятисот рублей.

–  Вы хотите сказать, что Заславский заполучил дополнительный источник доходов? – спросил Аристов.

–  Именно, Григорий Васильевич, – отозвался Пал Палыч. – Ресторации, которые он посещает каждый день, две снимаемые им меблированные квартиры по семь комнат, где он принимает своих любовниц, дорогие покупки, которые он производит для них в ювелирном магазине на Кузнецком мосту и Арбате, – все говорит о том, что у Заславского появились крупные суммы денег.

–  За секретные документы, которые он украл и продал заинтересованным лицам, подставив под удар Родионова? – напрямую спросил Аристов.

–  Я думаю, да, – ответил полковник Заварзин. – Украл или помог украсть. Подставив этого вашего Родионова, как вы изволили заметить, то есть свалив всю вину на него. Ведь сработала только сигнализация, замкнутая на сейф в секретной комнате за кабинетом управляющего. А ваш Родионов открыл перед этим еще несколько замков, но сигнализация почему-то молчала. Почему? Потому что ее отключили. Кто? Сделать это мог только сам управляющий банком Заславский.

–  Значит, у него был заказчик на эти документы? – Аристов перевел взгляд на поверхность пруда, в котором плеснул карась или карп. – И, исполнив его просьбу и выкрав документы, наш Борис Яковлевич в награду получил очень хорошие деньги, которые он в настоящий момент усиленно тратит. Так?

–  Так, – твердо ответил Пал Палыч. – Только доказательств у нас никаких.

–  Надо искать заказчика, – произнес Григорий Васильевич.

–  Как? – усмехнулся Заварзин. – Мои лучшие люди ходят за Заславским по пятам, разве только что в сортир он ходит в одиночку. Никаких зацепок. – Пал Палыч вздохнул. – Да и зачем ему еще раз встречаться со своим заказчиком? Дело-то выполнено.

–  Да-а, жук этот Заславский…

–  Жучара еще тот, – согласился Пал Палыч.

–  А его любовницы? – спросил Аристов. – Они не могут служить связующим звеном между ним и заказчиком?

–  Мои люди про его любовниц вызнали все, что можно. Разве что под юбки им не залезли, – нахмурился Пал Палыч. – Здесь ничего нет. Пустышка! Никаких связей с дипломатами, посланниками, вообще подданными иностранных государств. Словом: ни-че-го!

–  А вот под юбки им залезть было бы полезно, – заметил Григорий Аристов. – Женщины в интимной обстановке расслабляются и подчас болтают лишнее. – Он замолк и по прошествии недолгого времени добавил: – Что-то на них находит.

Григорий Васильевич быстро взглянул на Пал Палыча: не улыбается ли тот в ответ на его последнюю фразу. Ведь сказана она была из личного опыта. А ему бы не хотелось, чтобы Пал Палыч спроецировал его последнюю фразу на него самого. Но, нет, Заварзин и не думал улыбаться. Наоборот, он смотрел очень серьезно.

–  Залезали и под юбку, – сказал он. – К одной. Зовут ее Лихачева Наталия. Есть у меня один человечек из секретных агентов, перед которым не может устоять ни одна женщина. По крайней мере, не было пока еще ни одного прокола в этом плане. Я его специально использую, когда надо разузнать что-либо от женщин. Красивый агент, невероятно изворотливый. Двадцать шесть лет от роду, а уже такая бестия... Влюбил Лихачеву в себя. Вскружил ей голову. Добился адюльтера. Причем на одной из квартир, что снимает Заславский. И ничего. Нуль.

–  Ну, среди женщин попадаются такие штучки, что одного интимного свидания бывает маловато...

Это опять основывалось на личном опыте. Аристов осекся и снова быстро взглянул на Пал Палыча. Но тот смотрел в землю: чертил что-то прутиком на земле. Кажется, какую-то рожицу.

–  А он трижды имел с нею любовную связь. За эти три раза Лихачева рассказала ему все: про своего отца, начисто прокутившего свое и материно состояние; про то, что лучше всего, когда ее любят в позиции «зю» – дескать, это самое милое для нее дело, слаще которого нет. Про бабку свою покойную рассказала даже, которая, рано овдовев, ублажала себя тем, что приказывала своим крепостным мужикам щекотать ей перед сном пятки и гладить промежность, охала при этом и громко стенала.

–  А про Заславского она что говорила? – спросил Аристов, ничуть не удивляясь тому, что рассказывал ему Пал Палыч. Григорий Васильевич за свою карьеру сыщика и дознавателя прекрасно знал, что у всякого в шкафу имеются свои скелеты. И стоит только приоткрыть нужную дверцу, как то, что было спрятано и по возможности забыто, в самый неожиданный момент вывалится наружу...

–  Многое, – ухмыльнулся начальник охранки. – Да все не то, что нам бы пригодилось.

–  Ну а что именно? – настаивал Григорий Васильевич. – Может, эти знания и пригодятся для чего-либо.

–  Возможно, – согласился Заварзин. – Значит, так: дамочка эта сказывала, что наш спортивный денди господин Заславский красит усы, не пьет, силен физически и посещает яхт-клуб. Большой поклонник всяких французских любовных штучек... Что еще? Ах да, в час-полтора может сделать до трех любовных сношений, из них хотя бы один раз женщина должна быть сверху...

–  Хм, весьма недурной показатель... Ну, такие знания про господина управляющего банком вряд ли нам понадобятся, – разочарованно заметил Аристов. – Несмотря на то что он женат, скомпрометировать его в отношениях с женщинами вряд ли удастся. Ну, спровоцируется семейный скандал, и что с того? Мужчинам любить женщин и принимать от них удовлетворяющие плоть ласки ничуть не возбраняется. Даже женатым... Нет такого закона. А закон божеский – не прелюбодействуй – нарушает каждый второй, – подумав, добавил, – не считая каждого первого. Тут нам его, скорее всего, не прищучить.

–  Как знать, – неопределенно ответил Пал Палыч.

–  Может, в его прошлом стоит покопаться? – спросил Григорий Васильевич. – Авось и найдется какой-нибудь скелет в шкафу.

–  Покопались, – ответил Пал Палыч.

–  Ну и?

–  Ничего достойного внимания.

–  Вы сказали, что у Заславского несколько любовниц, – раздумчиво произнес Григорий Васильевич. – Назвали же только одну.

–  Постоянных у него две: Лихачева и Кити Вронская. Кстати, на последней неделе он встречался с Вронской...

–  Два раза, – добавил за начальника Охранного отделения Аристов. Дескать, пусть знает, что и мы не лаптем щи хлебаем.

–  Совершенно верно, – согласился Заварзин, ничуть не удивившись сведениям, имеющимся у Аристова. Григорий Васильевич, по мнению начальника «охранки», без сомнения, являлся работником грамотным и дельным. И на своем месте. К тому же как-никак над одним делом потеют... – Но и госпожа Екатерина Васильевна Вронская в связях с иностранными подданными также не замечена.

–  Значит, секретные документы еще не ушли за границу, – сделал вывод Григорий Васильевич. – И имеется надежда их вернуть.

–  Надежда всегда имеется, – философски заметил Пал Палыч. – Ибо что есть человек без надежды? – Он впервые пристально посмотрел в глаза Аристову. – Человек без надежды есть не что иное, как живой труп...

Глава 18

ВСТРЕЧИ НЕ ГАРАНТИРУЮ

–  Но у нас с вами был уговор! – Человек в котелке и лихо закрученных усах начинал раздражаться и нервически затеребил полу сюртука. – А теперь вы решительно отказываетесь от своих слов.

–  Я не отказываюсь, господин Сорокин, – отрезала Кити. – Просто документы, что у меня на руках, стоят много дороже. К тому же изъять их оказалось делом весьма дорогостоящим и очень сложным, сложнее, чем нами предполагалось ранее, когда мы с вами договаривались о цене. Под подозрение попал один человек, для меня дорогой, и еще неизвестно, чем кончится это предприятие. А другой человек, – Кити притворно вздохнула, – тоже мне не чужой, отправился на каторгу...

–  Ну, хорошо, хорошо, – начал сдаваться человек в котелке, – сколько вы хотите за бумаги?

–  Две цены, – не думая долго, ответила Екатерина Вронская. Этот вопрос с Заславским был уже в деталях обговорен, так что оставалось только его озвучить. – Учитывая ранее полученный аванс в двести тысяч, с вас еще... миллион рублей серебром.

–  Это невозможно! – воскликнул усатый, хлопнув себя по ляжкам и даже слегка подпрыгнув на скамейке.

Его возглас привлек несколько прохожих, которые повернули головы в их сторону. Девочка лет пяти в кринолиновом платьице и бантах, прогуливающаяся с няней, выронила лопатку и громко заплакала.

Этот разговор происходил в увитой плющом мраморной беседке на Тверском бульваре близ бьющего длинными струями фонтана, стилизированного под арабский Восток. Сам же бульвар, где вместо английских дорожек, посыпанных гравием, имелись теперь залитые асфальтом тротуары, был заполнен фланирующей публикой, пришедшей сюда с одной целью: на других посмотреть да себя показать.

Вот уж где дарованная государем императором конституция была в действии! На Тверском бульваре можно было встретить и золотые эполеты генералов на мундирах, сплошь увешанных орденами, и латаный сюртучок бедного московского мещанина в стоптанных штиблетах, и умопомрачительные бриллианты на шее и в прическе какой-нибудь барыньки из старинного боярского или княжеского рода, и простую стеклярусную мишуру на ситцевом платье слободской торговки.

Пара-тройка мировых знаменитостей прогуливались в сопровождении почитателей, гордо лорнируя окружающих. Два тайных советника в вицмундирах, расположившись на лавке, спорили о делах государственной важности, а группка богемы в беретах и касторовых шляпах, некоторые с мольбертами и музыкальными инструментами, держала путь в кондитерскую, дабы пропустить рюмочку-другую под фруктовое бланманже и ягодное мороженое. Ведь что есть для художника свобода творчества? Да свобода ничего не делать!

Франты и франтихи, древние старушенции, уже излишне долго коптящие небо, дети с мамками и няньками, носастые девицы с гувернантками, многочисленные шумные семейства по дюжине и более душ, – все были на Тверском. Ибо это есть место, наиважнейшее для всей Москвы. Бульвар-клуб. Бульвар-манеж. Выставка парижских и итальянских мод. Место встреч и новых знакомств. Цирк и театр одновременно...

–  Тише вы! – прошипела человеку в котелке Кити. – А то ведете себя, как... разгоряченный гимназист.

–  Но это невозможно! – повторил усатый уже тише, оглядевшись по сторонам. – Герберт меня не поймет и подумает, что это я взвинчиваю цену, надеясь отхватить себе кусок пожирнее.

–  Кстати, ваши комиссионные тоже увеличиваются вдвое, – медленно произнесла Вронская, пристально глядя на собеседника. – Не забывайте об этом.

–  Это я понимаю, – не сразу ответил усатый, – но, согласитесь, увеличение цены вдвое может крайне затруднить наши сношения с...

–  Хорошо, устройте мне встречу с Гербертом, – заявили Кити безапелляционным тоном. – Лично мне. Я все объясню ему сама. Надеюсь, в отличие от вас, он меня поймет.

–  Да я-то вас как раз очень хорошо понимаю, – прижал он к груди широкие ладони.

–  Нет, не понимаете, – перебила усатого Екатерина. – Такие документы стоят значительно выше назначенной мною цены.

–  Конечно, – засуетился человек в котелке, – но трудности, с этим связанные...

–  Вы слышали поговорку про труд и рыбку в пруду? – снова перебила усатого Кити. – Так вот, если хотите поймать рыбку – будьте добры, потрудитесь.

–  Гм, – задумался человек в котелке. – Дело в том, что господин Герберт не хочет, чтобы с ним контактировал еще кто-то, кроме меня, – ответил он. – Сам господин Герберт меня об этом неоднократно предупреждал, и, право, мне просто как-то неловко говорить с ним на эту тему. Кроме того, мне кажется...

–  Меня совершенно не интересует, что там вам кажется, – резко ответила Вронская, не дав усатому договорить. – Устройте, – повторила она уже мягче. И еще кротче добавила: – Прошу вас, сударь. И ваши комиссионные ощутимо возрастут.

–  Насколько ощутимо? – осторожно спросил человек в котелке и устремил вопросительный взор на Вронскую.

–  Ну, скажем, на полтора процента.

–  На три, – потребовал усатый.

–  На два, – ответила Екатерина Васильевна и добавила: – Все, господин Сорокин, торг закончен.

Усатый откинулся на спинку скамейки:

–  Хорошо, я попробую. Но я не гарантирую вам эту встречу, поймите меня правильно. Совершенно не гарантирую.

–  Ну, это как раз понятно, – усмехнулась Кити. – Уж коли банковские сейфы не могут гарантировать сохранность секретных документов, то уж вы, – она довольно презрительно посмотрела на человека в котелке, который поежился под этим взглядом, – и подавно не можете ничего гарантировать. – И все же, – Вронская заставила себя мило улыбнуться, – вы все-таки постарайтесь...

Глава 19

НЕПОДДЕЛЬНЫЙ ИНТЕРЕС

Встреча Кити Вронской с Гербертом все же состоялась. В Нескучном саду. Господин немецкий подданный, а вернее, германский резидент в России, находящийся как бы на дипломатической службе, просто так ни с кем не встречался, чтобы не светиться лишний раз перед русской контрразведкой. Однако дело касательно секретных документов относительно «сухопутного крейсера» с гусеничным движителем, наличие которого могло бы привести его страну к главенствующему положению в Тройственном Союзе и в конечном результате к господству во всем мире, было настолько значительным, что Герберт решился на встречу. Естественно, глубоко законспирированную. Не единожды проверившись и не заметив за собой слежки, господин Герберт пришел в Нескучный сад в облике увлеченного своими занятиями естествоиспытателя-ботаника: в коротких брюках, гетрах, панаме и с огромным сачком для ловли бабочек. В руках у него была стеклянная банка, в которой уже трепыхалась бабочка-махаон весьма внушительных размеров. На обычно безусом и безбородом лице германского резидента в настоящее время имелась короткая козлиная бородка, похожая на татарскую, и пушистые усы, загнутые кверху. Словом, конспирация была на самом что ни на есть высочайшем уровне! Ну откуда господину Герберту было знать, что невзрачный человечек, что зашел вслед за ним в общественный сортир на Большой Калужской, был лучшим филером полковника Заварзина? И что этот человечек вел незадачливого резидента от самого здания дипломатического представительства и видел его еще в цивильном костюме до того, как Герберт переоделся в сортире в костюм естествоиспытателя? Так что, когда в ворота Нескучного сада вошел естествоиспытатель (в летней панаме и с большим ботаническим сачком), следом за ним, на должном и не вызывающим подозрения расстоянии, зашел и невзрачный человечек в столь же неказистом костюме и с незапоминающимся лицом.

Ворота Нескучного сада, как обычно, символизировали изобилие и благополучие. Что ж, это и неудивительно, поскольку владели «Нескучным» Демидовы, Орловы, Трубецкие, Шаховские, Голицыны и даже сам император Николай Павлович – господа далеко не бедные, благополучно живущие в изобилии. За воротами имелось все, что положено иметь публичному саду: фонтан, цветники, конный манеж, беседки и аллеи, ведущие к Летнему дворцу.

Ботанизирующий естествоиспытатель, заметив вдруг порхающую бабочку, погнался за ней и пропал в чаще деревьев. Филер полковника Заварзина обеспокоился и поспешил за ним, не обратив внимания на барышню, в одиночестве прогуливающуюся по боковой аллее. Она была красивая и яркая, большие глаза девицы излучали свет и некоторую мечтательность, и лишь жесткие складочки возле губ говорили о наличии непростого характера и о том, что эта женщина знает, чего хочет, и будет добиваться желаемого всеми доступными (и недоступными) способами. Чуть поодаль, изредка бросая быстрые взгляды в ее сторону, дефилировал по аллее франтоватый молодой человек с тросточкой, надев на лицо маску скучающего денди. Это был человек Аристова, осуществляющий одну из основных функций сыскных отделений, а именно наружное наблюдение за «объектом».

Погуляв какое-то время по аллее и полюбовавшись куртинами с цветами, барышня свернула на гравийную тропку, ведущую к пруду. Франтоватый, выждав какое-то время, двинулся следом. И едва не столкнулся с невзрачным господином в неброском костюме. Окинув взором друг друга и поняв профессиональным чутьем, что у другого за профессия, филеры молча разошлись в разные стороны, стараясь не потерять из виду своих фигурантов. Но далеко разойтись им не пришлось, потому что естествоиспытатель и барышня неожиданно сошлись и стали о чем-то оживленно беседовать. Услышать, о чем они беседуют, обоим агентам крайне хотелось, но, увы, не представлялось возможным.

* * *

–  Простите за мою назойливость, но не лучше ли было вам ботанизировать где-нибудь на Воробьевых горах, где природа еще сохранила свою девственность? – сказала Вронская условленную фразу, подойдя к естествоиспытателю, увлеченно рассматривающему что-то на поверхности пруда.

–  Может, вы и правы, сударыня, но и здесь можно встретить интересующие меня виды бабочек и других насекомых, – так же условной фразой ответил Герберт.

Резидент выпрямился и, с удовольствием разглядывая красивую женщину, которой, несомненно, являлась Кити Вронская, продолжил менторским тоном ученого:

–  От Нескучного сада был в неподдельном восторге сам академик-энциклопедист Петер Паллас. Правда, он посетил этот сад сто с лишним лет назад. Однако это уже детали, вам, сударыня, верно, малоинтересные. Но вот что он сказал о Нескучном саде... «Сей сад, – писал он, – не только не имеет себе подобного в России, но и со многими, в других государствах славными ботаническими садами сравнен быть может как редкостью, так и множеством содержащихся в нем растений и животных». Замечательно, не правда ли?

–  О! Я совершенно согласна и с вами, и с господином академиком Палласом, – кивнула идеально слепленной головкой Екатерина Васильевна. – Нескучный сад – это, конечно же, нечто!

–  Именно нечто! – воскликнул естествоиспытатель, бросив молниеносный взор по сторонам. Но оба опытных филера искусно скрывались в листве кустарников и не были им замечены, потому он, успокоившись, заговорил своим обычным голосом с едва уловимым немецким акцентом: – Вас, кажется, зовут Екатерина?

–  Именно так, хотя можно и Кити, – подтвердила Вронская.

–  Вы поступаете не по-деловому, – прямо сказал Герберт.

–  А я не деловая женщина, – просто ответила Кити. – Я капризная, своенравная, у меня масса недостатков. Мне представился шанс, и я намерена выжать из него все, что возможно.

–  Понимаю вас, – после недолгого молчания произнес Герберт. – И ценю вашу прямоту. Но, согласитесь, миллион двести тысяч за несколько, пусть и ценных, бумажек – это слишком много.

–  Не соглашусь с вами, – не замедлила с ответом Вронская. – Во-первых, это не какие-то бумажки, а документы, и документы сверхсекретные, имеющие государственную важность, а не просто «ценные». А во-вторых, – Кити обворожительно улыбнулась, – денег, знаете ли, не бывает слишком много. Притом что мне еще придется делиться ими с моим напарником...

Улыбка этой женщины завершила впечатление, которое для себя составил о ней Герберт. Такая особа на попятную не пойдет и на уговоры снизить цену не поддастся. Она не сбросит и рубля с требуемой суммы. Будет стоять на своем, а при отказе выплатить ей миллион двести рублей предложит эти документы, скажем, японцам, а хуже того, американцам, мощь которых и технические возможности растут с каждым годом как на дрожжах. И с удовольствием выложат ей требуемые деньги. Не сомневаясь и не торгуясь...

Да, но как в таком случае следует объяснить создавшиеся обстоятельства в Центре? Рассказать про русскую дамочку-воровку, не держащую слово? И требующую вместо оговоренной цены двойную, мотивируя это тем, что много денег не бывает? Так его просто поднимут на смех! Он лишится доверия начальства, потеряет уважение коллег. И резидентуры ему больше не видать, как своих ушей, – так, кажется, говорят русские?

Документы о «сухопутном крейсере», конечно, стоят запрашиваемых денег. Вне всякого сомнения! Может, они стоят даже большего, но у него нет этого «большего». У него только шестьсот тысяч. Вернее, уже четыреста за вычетом аванса. И не в том дело, что жалко денег. Ну что, по сути, деньги? Всего-то бумага, которую люди договорились считать ценной. Но дело в том, что ее просто нет! И дадут ли ему еще деньги под эту операцию – большой вопрос. Да-а, тут надо что-то придумать, а пока следует соглашаться на ее условия. Но осторожно и неохотно...

–  А вы с характером, мадемуазель. – Герберт заставил себя улыбнуться. – И этот характер ставит меня в крайне затруднительное положение.

Вронская в ответ лишь невозмутимо пожала плечами: дескать, это положение ваше, но не мое, вот вы, мол, и разбирайтесь.

–  Честно признаться, я даже растерян, – произнес Герберт.

–  Так соберитесь, – ответила на это Кити. – В конце концов, это в ваших же интересах.

–  Хорошо, я свяжусь кое с кем и думаю, что нам удастся решить этот вопрос, – после некоторого молчания сказал Герберт. – Но на это понадобится некоторое время. – Он снова помолчал. – Где вы храните бумаги?

Вронская с удивлением посмотрела на Герберта:

–  Зачем это вам?

–  Я просто хочу удостовериться, что документы находятся в надежном месте, – пояснил резидент.

–  Вам не следует беспокоиться, – холодно ответила Кити. – Документы хранятся в достаточно надежном месте.

–  Хорошо, – снова заставил себя улыбнуться Герберт. – Я с вами свяжусь через господина Сорокина.

–  Когда будут деньги, – добавила Кити и, кивнув, пошла вдоль берега пруда.

С виду могло показаться, что скучающая барышня, понаблюдав за действиями ботанизирующего естествоиспытателя и задав ему несколько интересующих ее вопросов, пошла дальше, дожидаясь молодого человека, который почему-то запаздывал. А естествоиспытатель снова уставился на гладь пруда, следя за скользящими по нему насекомыми и прочими водяными жучками. В его серо-голубых глазах, ей-богу, сквозил совершенно неподдельный интерес.

Глава 20

ДОЗНАНИЕ

–  Она связная Заславского, – заявил Пал Палыч Аристову во время очередной встречи в саду, – в этом нет никакого сомнения. Мой человек, следивший за Гербертом, видел, как она разговаривала с германским резидентом.

–  Мой человек тоже это видел, – Григорий Васильевич посмотрел на Пал Палыча, по своему обыкновению чертившего что-то тонким прутиком на земле. – Но это вовсе не значит, что она связная между Заславским и господином Гербертом.

–  Ну, не знаю, – раздумчиво произнес Заварзин и замкнул концом прутика круг на земле. Потом в верхней части круга он поставил две точки, в средней – запятую, а в нижней полукруг. И получилась забавная улыбающаяся рожица.

Разговор этот опять происходил на Пресненских прудах, на прежней скамейке, где днями раньше уже сиживали руководитель московского сыска Григорий Васильевич Аристов и начальник Охранного отделения Павел Павлович Заварзин. Но поэтический вид, открывающийся на Воробьевы горы и древний монастырь, не возымел ни на полковника Заварзина, ни на статского советника Аристова никакого влияния. Напротив, оба служителя порядка и благочиния решали совершенно прозаический вопрос, а именно: как прищучить господина управляющего Императорским Промышленным банком Бориса Яковлевича Заславского за кражу документов и как поспособствовать их возвращению. В том, что вор-медвежатник Савелий Николаевич Родионов к этому делу не причастен ни сном ни духом, оба начальника-полицианта уже не сомневались.

–  А давайте возьмем этого Заславского на пушку? – предложил вдруг Григорий Васильевич. – Если мы в нем ошиблись, ну что же, принесем ему искренние извинения в устной, а коли потребуется, так и письменной форме. Что нам, собственно, грозит? А ничего! Ну, схлопочем очередную головомойку от их превосходительства господина Белецкого, и все. Но ежели у Заславского рыльце в пушку, а паче именно он и выкрал документы государственной важности, то, во-первых, при дознании мы с вами это сможем увидеть или хотя бы почувствовать, а во-вторых, коли он окажется слаб нутром, авось и расколется, голубчик.

Заварзин поднял голову:

–  И вернет секретные документы. И тогда мы – на коне. И бумаги государственные вернули, и преступника на чистую воду вывели.

–  Совершенно верно.

–  Признаться, я тоже не однажды об этом думал.

–  Если принять за аксиому, что Екатерина Вронская, любовница Заславского, – продолжал Аристов, все более распаляясь, – встречалась с германским резидентом относительно продажи украденных Заславским документов, то он в этой афере с секретными документами и есть наиглавнейшее лицо. И тогда...

–  А что, ежели начать дознание с Вронской? – перебил Аристова Пал Палыч.

–  А что у нас на нее есть? – вопросом на вопрос ответил Григорий Васильевич.

–  То, что она встречалась с резидентом германской разведки, – не очень уверенно ответил Заварзин.

–  А она не встречалась с резидентом разведки, – усмехнулся Аристов. – Разве это у него на лбу написано? Он ответственный работник немецкого посольства. А она дожидалась в Нескучном саду своего ухажера и, от нечего делать, перекинулась несколькими фразами с чудаком-ботаником. Полюбопытствовала, так сказать. Примерно так она и ответит нам на дознании. После чего сказать нам ей, а уж тем более предъявить будет нечего.

–  Пожалуй...

–  У Заславского же из сейфа секретной комнаты банка исчезли документы государственной важности, которые при обыске господина Родионова найдены не были, что дает нам право предположить, что эти документы были похищены до того, как банк посетил медвежатник. А это уже зацепка, и немалая...

–  Что ж, – после недолгого молчания ответил Пал Палыч, – кажется, я совершенно с вами согласен. Давайте трясти этого господина управляющего. Авось чего и вытрясем.

* * *

–  Умоляю вас, я ничего не знаю! – Борис Яковлевич был само уязвленное благородство. Или незаслуженно обиженная совесть, ущемленное достоинство и попранная честь, вместе взятые. – Посудите сами, господа: зачем мне красть секретные документы, которые хранятся в комнате за моим кабинетом, тем более что в их пропаже первым из подозреваемых окажусь я? – Он судорожно вздохнул: – Видите, так оно и случилось!

Заславский достал платок и высморкался: очень шумно и крайне возмущенно.

–  Никто и не говорит, что вы эти документы украли, – принялся вкрадчиво подсказывать наиболее благоприятный ответ Аристов. – Вы просто поддались соблазну быстро и без особых усилий разбогатеть, чему подвержены все или почти все люди... Ведь человек слаб перед искушениями, и мы это с господином Заварзиным очень хорошо понимаем. Возможно, вы были влюблены, а ради женщины многие из нас способны на всякое безрассудство...

–  Забыв про честь и совесть, – добавил Пал Палыч, грозно нахмурившись. Он играл роль непримиримого дознавателя, которому во что бы то ни стало надобно заполучить преступника и предать его органам правосудия. Аристов же, по предварительному с Пал Палычем уговору, исполнял роль мягкотелого и понимающего людские слабости человека, готового спустить дело на тормозах и замять неприятные моменты.

–  Но ведь похититель пойман, разве не так? – с надеждой посмотрел на Аристова Заславский. – Вина его доказана судом, и он получил большой каторжный срок.

–  Получил, – согласился Григорий Васильевич, – только нам с Пал Палычем кажется, что получил он его совершенно незаслуженно. Ведь документы при нем найдены не были.

–  Он успел передать их сообщнику, – почти вскричал Заславский, и Аристов и Заварзин быстро переглянулись: Борис Яковлевич, оказывается, был не так уж и крепок, как могло показаться со стороны, и заметно волновался...

–  Ага, – грубо произнес Пал Палыч, – а сообщник этот взял да и испарился. Растворился прямо в воздухе... Нет, дражайший Борис Яковлевич, не было у Родионова никакого сообщника. Как и времени передать эти документы.

–  Но суд постановил...

–  А скажите, как вы оказались той ночью возле банка? – полюбопытствовал Заварзин, не дав договорить управляющему. – Мне кажется, вы просто знали, что вот-вот должно случиться ограбление... пустого сейфа.

–  Вы забываетесь, сударь! – воскликнул Борис Яковлевич и хотел было непримиримо погрозить пальцем, но жест у него не получился: ладонь задрожала. Это обстоятельство опять не осталось незамеченным двумя опытными дознавателями. «Поплыл господин управляющий», – подумал про себя Аристов. То же подумал и начальник Охранного отделения.

–  А чего это вы так волнуетесь? – быстро спросил Заварзин. – Может, вам нехорошо?

–  Со мной все в порядке.

–  А может, опасаетесь, что полиция докопается до ваших злодеяний?

–  Я ни в чем не виноват! – отрезал Борис Яковлевич и вспотел. Так быстро и обильно, что по его лбу, шее и щекам потекли капельки, оставляя за собой влажные дорожки.

–  Вы не ответили мне на вопрос, как это вы оказались в самый подходящий момент возле банка, да еще в сопровождении полицейских? – продолжал наседать Заварзин. – И еще: почему тревожная сигнализация не зазвонила, когда взломщик проник в банк, а потом и в ваш кабинет? Вы ее отключили? Отвечайте немедленно, господин управляющий. Иначе с вами будут разговаривать иные люди, не столь любезные, как мы...

–  Да, но это в случае, если вы будете продолжать запираться, – мягко добавил Аристов.

–  Отвечайте же, ну! – прикрикнул на управляющего Пал Палыч и сделал изуверское лицо.

–  Что? Ах... Боже мой, – оторопел от такого напора Заславский. – Я не могу...

–  Можете! – гаркнул на него Заварзин, приведя Бориса Яковлевича в настоящий трепет.

Заславский, похоже, был сломлен, и надлежало ковать железо, пока горячо. То бишь вынимать из управляющего добровольное и чистосердечное признание...

–  Да вы не волнуйтесь так-то уж, – мягко произнес Аристов, доброжелательно посмотрев на Заславского. – Просто скажите правду, и все закончится для вас благополучно. Мы вас даже не арестуем... Может быть... Если вы, конечно, вернете секретные документы.

Управляющий банком как-то неловко дернулся. Рот его скривился, и обоим полициантам показалось, что мужественный с виду и спортивный мужчина с благородной сединой и весьма солидным положением сейчас расплачется, как мальчишка.

Надо же, какая метаморфоза...

–  Это все... она, – выдавил из себя, наконец, непослушными губами Заславский. – Она. Я тут совершенно ни при чем. Клянусь вам.

–  Клясться будете в церкви на алтаре, – жестко произнес Пал Палыч. – Кто это – «она»?

–  Екатерина Вронская? – подсказал ему Аристов.

Родион Яковлевич кивнул:

–  Она... Кити.

–  Ну, рассказывайте дальше, Борис Яковлевич, не тяните кота за... усы, – грубовато поторопил его Заварзин.

Тактика начальника Охранного отделения Департамента полиции была беспроигрышной. И Заславского будто прорвало. Захлебываясь и брызгая слюной так, что Аристову и Пал Палычу пришлось от нее уворачиваться, Борис Яковлевич начал:

–  Это все она, Вронская. Екатерина Васильевна. Мы познакомились с ней на Рождественском балу в Дворянском собрании прошлой зимой. И стали встречаться.

–  Где происходили встречи? – по-деловому спросил Аристов, чтобы удостовериться, что Заславский говорит правду.

–  На съемной квартире или у нее, – с готовностью ответил Борис Яковлевич.

–  Продолжайте, – в приказном тоне произнес Пал Палыч.

Заславский кивнул:

–  Она... Я ведь женат, но она буквально обворожила меня. Если хотите, околдовала! И я был вынужден забыть божии законы и подчиняться опутавшей меня страсти. Бес попутал, господа...

–  А вторая ваша любовница, Наталия Лихачева, она что, тоже вас обворожила? – не без язвы в голосе спросил Пал Палыч.

–  Да... То есть нет. Тут совсем другое... Она так, для удовольствия... – ответил Заславский сконфуженно, чтобы хоть что-то ответить.

–  Вот как! – хмыкнул Заварзин, переглянувшись с Григорием Васильевичем. – Что, снова виноват бес?

–  Нет. – Борис Яковлевич опустил голову. – Здесь я сам, признаю, виноват. Но она меня не пленила, я могу с ней расстаться в любую минуту. А с Кити совершенно другое дело, на меня просто какое-то наваждение нашло.

–  Хорошо, продолжайте, – разрешил начальник Охранного отделения. Ему был крайне мерзок Заславский, но он был вынужден довести дознание до логического конца. Аристову же было, похоже, только любопытно...

–  Знаете, что она выделывала при наших интимных встречах? – управляющий поднял умоляющие глаза на полковника Заварзина. – Перед этим не смог бы устоять ни один мужчина, клянусь.

–  Она – это кто: Лихачева или Вронская? – придавая голосу мягкость, спросил Аристов.

Разумеется, он понимал, что речь идет о Кити Вронской, но хотелось, чтобы Заславский произнес откровенно, чтобы впоследствии не оставалось почвы для неправильного трактования сказанного, тем самым лишить его зацепок, что могли бы заставить замолчать просыпающуюся совесть.

–  Вронская, конечно, – негромко уточнил Заславский. – О, это настоящая бестия, господа, это огненная лава, это кипение страсти и бездна похоти, это нимфа и блудница одновременно, что как раз и сводит с ума. Меня, по крайней мере, свело. Особенно, когда она...

–  Интимные подробности нас не интересуют, – перебил управляющего банком полковник Заварзин. – Говорите по существу.

–  Так я по существу и говорю, – Борис Яковлевич буквально захлебывался от желания сотрудничать с властью. – Кити... Екатерина Вронская совершенно лишила меня ума и воли, затмила благоразумие, а когда это произошло, попросила меня об одолжении. Естественно, я готов был на все для нее...

–  «Естественно»? – скривился Пал Палыч.

–  Ну да, – ответил с готовностью Заслаский. – Мне интересно было бы посмотреть на вас, что бы вы делали на моем месте, – насупился он.

Пал Палыч хотел сказать нечто колкое, но Аристов опередил его, смягчив ситуацию:

–  Не будем отвлекаться, господа, давайте по существу.

–  Так вот, полностью угодив под ее влияние и лишившись воли, я был готов на все ради этой женщины. Я не отдавал себе отчета, что творю.

–  В чем состояло одолжение? – спросил Григорий Васильевич, записывая показания Заславского в памятную книжку.

–  Она попросила открыть сейф в секретной комнате, достать оттуда бумаги и передать их ей. Поначалу я нашел в себе силы отказать ей, но она... – Управляющий вдруг густо покраснел и замолчал.

«Боже мой, – подумал Заварзин, – этот человек не потерял способность краснеть. Или это один из приемов, которыми владеют хорошие актеры: краснеть, когда надо, пускать слезу, биться в настоящей истерике?»

Полковник охранки ни в малейшей степени не верил в проявление естественных человеческих эмоций у Заславского. И был, скорее всего, прав. Аристов же, увидев, что дознаваемый краснеет, попросту удивился. Он тоже не верил ему...

–  Она опустилась на колени и стала спускать с меня брюки. А потом... Потом она...

–  Довольно! Знаете, это попахивает провинциальным театром, – не выдержал актерской игры Заславского Пал Палыч. – Она предложила вам деньги и сказала, что устроит так, что кражу спишут на другого человека с весьма дурной репутацией. На медвежатника. Ни у кого даже сомнений не возникнет в том, что он вскрыл сейф и забрал документы. Я правильно вас понимаю?

Заварзин хмуро посмотрел на управляющего.

–  Ведь так? – спросил он.

Заславский молчал.

–  Отвечайте, Борис Яковлевич, – негромко протянул Аристов. – Чего же вам терять-то? Вы так только усугубляете.

–  Именно так, – тихо ответил управляющий. – Но, поверьте, я не мог устоять перед ее чарами. Она... Эта женщина... Наваждение нашло. Со мной впервые подобное, просто бес какой-то вселился.

–  Так говорят все преступники, – констатировал полковник Заварзин. – Это легче и удобнее всего: свалить все на мифического беса. Дескать, это все он, а вот я ни в чем не виноват. Так не бывает, господин Заславский. За свои противозаконные действия вам придется отвечать. Человек всегда сам виноват во всех своих дурных поступках.

Борис Яковлевич всхлипнул:

–  А что будет со мной?

–  С вами? – брезгливо посмотрел на него Пал Палыч. – Вас отправят на каторгу...

Заславский на какое-то время затих, а потом, закрыв ладонями лицо, зарыдал в голос. От его ухоженного вида, так нравившегося женщинам, и показной самоуверенности не осталось и следа. Теперь перед ними сидел несчастный, уже немолодой мужчина, впавший в глубокое отчаяние; преступник, готовый отдать многое, если не все, чтобы только уйти от ответственности. Его глаза молили: «Ах, если бы можно было поворотить время вспять! Тогда бы на версту не подошел к этой Вронской».

Борис Яковлевич поднял заплаканные глаза и обвел туманным взором обоих полициантов:

–  За что, господа? Я же все вам рассказал, без утайки! Я сказал вам всю правду, господа!

–  Вас обвинят в хищении особо секретных документов государственной важности с целью передачи их иностранному государству и извлечения материальной выгоды, – медленно и спокойно произнес Пал Палыч. – Это, господин Заславский, государственная измена... Шпионаж.

Последние слова Заварзин постарался сказать как можно равнодушнее (дело-то решенное), чтобы полным безразличием к судьбе управляющего окончательно сломить его волю. Был человек, а теперь от него остался только хлам! Пусть же поймет, что для него все кончено, надежды нет. Есть лишь смягчающие обстоятельства, которые хоть как-то могут облегчить незавидную участь.

Аристов вскинул глаза на Заварзина. Настоящий профессионал этот Пал Палыч! Допрос ведет так, что его впору заносить в пособия по ведению дознаний с подследственными. Так разложить этого Заславского, не оставив на нем ни единого живого места, вытравив из него все человеческие качества, кроме разве что инстинкта самосохранения. Теперь управляющий будет не просто помогать следствию, он будет из кожи вон лезть, чтобы не отправиться на каторгу. Его единственной целью будет вернуть похищенные документы.

–  Неужели ничего нельзя сделать? – Заславский с надеждой посмотрел на Аристова. Ведь именно он по уговору с Пал Палычем исполнял роль доброжелательного полицианта.

–  Нельзя, – с сожалением покачал головой Григорий Васильевич.

–  Что же делать?! – с неизбывным отчаянием вскричал Заслаский. – Ну так же не бывает! Подскажите!

–  По крайней мере, не следует отчаиваться, – примирительно произнес Аристов. – И на каторге люди живут... Поверьте мне, там встречаются весьма приличные люди. Просто, знаете ли, так сложились жизненные обстоятельства. Судьба-то у всех разная.

Пал Палыч едва удержался, чтобы не прыснуть смешком, а Борис Яковлевич завыл в голос белугой.

–  Бо-оже мо-ой!

–  Теперь только вы сами можете себе помочь, – ласково промолвил Григорий Васильевич, с жалостью заглянув в глаза Заславского. – Только вы сами.

–  Но Кити...

–  Вронскую забудьте. Теперь она для вас непримиримый враг.

–  Подскажите хоть какой-то выход! – прижал сложенные ладони к груди управляющий, всем своим видом показывая, что готов пойти на любую сделку. – Умоляю вас, подскажите! Уверяю вас, я сделаю все для того, чтобы...

–  Хорошо, попробую... Вронская объект, который необходимо уничтожить всеми доступными и недоступными вам способами. Только утопив ее, вы сможете спастись сами, другого выхода я не вижу. Вы должны помочь нам найти пропавшие документы, – решительно произнес Заварзин. – Только в этом случае вы можете рассчитывать на снисхождение. Возможно, даже вам удастся избежать каторги.

Борис Яковлевич вздохнул и впал в задумчивость. Коли дается шанс на спасение, пусть и один-единственный, следует воспользоваться им незамедлительно.

Глава 21

ПРОЩАНИЕ

Один шанс – это всегда мало. То есть мало надежды на то, что можно его осуществить. Однако при наличии этого шанса, пусть даже последнего, всегда имеется и упование на то, что можно все исправить. Ну, пусть не все... Но хотя бы что-то главное!

Шанс – это лучше, чем его полное отсутствие.

А на каторгу Борису Яковлевичу идти не хотелось. Вообще, на свете немного отыщется людей, которым хотелось бы отведать каторги. Даже в качестве постороннего наблюдателя. Пусть даже на предельно короткий срок.

Борис Заславский решительно принадлежал к подавляющему числу людей!

С Кити он встретился на съемной квартире. Вронская, по своему обыкновению, стала было раздеваться, что проделывала всегда сама, не дожидаясь партнера, но на этот раз Борис Яковлевич решительно остановил ее, притронувшись к плечу.

–  В чем дело, Боря? – обиженным тоном спросила Кити, слегка надув губки. Разочарованно глянув на брюки, спросила: – Ты уже не хочешь меня? Не значит ли это, что твоя любовь ко мне остыла?

–  Не в том дело, – ответил Борис Заславский, стараясь собраться с мыслями.

–  Что значит «не в этом дело»? – подняла бровки Кити. – Твоя любовь остыла ко мне, но дело не в этом?

–  Поверь мне, не остыла, тут другое, – скрывая вспыхнувшее раздражение, произнес Заславский. – Просто у меня неприятности. В смысле – у нас.

Екатерина Вронская быстро привела себя в порядок, догадываясь уже, о чем пойдет разговор, и давно к нему готовая. Это Борис Яковлевич даже не предполагал...

–  Что ты имеешь в виду, говоря, что неприятности именноу нас? – присела рядом с ним Кити. – И почему ты так нервничаешь, дорогой?

–  Меня вчера допрашивали, – почти истерически выпалил Борис Заславский. – Двое. Большие начальники.

–  Ну и что? – спокойно отреагировала Вронская. – Ты и сам большой человек. Статский советник, управляющий императорским банком. И успокойся ты, ради бога...

–  Как?! Как я могу успокоиться! – вскричал Заславский. – Если эти двое угрожали мне каторгой? – Он вскочил и стал мерить шагами комнату. Шаги были мелкими, шаркающими. И вообще после разговора с Аристовым и Заварзиным управляющий банком сильно осунулся и как-то сдал. – Черт меня дернул послушаться тебя! – Борис Яковлевич с такой злобой посмотрел на Кити, что Вронскую даже передернуло. – «Ничего не бу-удет, ничего не бу-удет», – передразнил он Вронскую. – Это ты мне говорила? – он с ненавистью вперил свой взор в темнеющие от гнева глаза Кити. – Так вот знай: будет! Еще как будет!

Последние слова Борис Яковлевич буквально выплюнул в лицо Кити. Этого она уже не могла вынести.

–  Ты самая настоящая тряпка!

Слова были сказаны с такой откровенной злобой и презрением, что Заславский буквально застыл.

–  Как ты смеешь...

–  Ублюдок!

Она занесла руку, чтобы ударить, но Борис Яковлевич, уже пришедший в себя, перехватил ее.

–  Где документы, сука? – прошипел он ей прямо в лицо.

–  Какие документы? – Невероятно, но ее глаза смеялись. Диким, презрительным смехом.

–  Где документы, которые я передал тебе?

Конечно, Заславский все им рассказал. Чтобы спасти собственную шкуру. Собственно, винить его в этом трудновато: можно было предвидеть, и нельзя сказать, чтобы она не думала об этом. А раз думала, значит, была подготовлена. Тогда чего она так на него взъелась?

Екатерина вздохнула.

Мужчины все слабаки, когда их крепко берут за горло.

Нет, пожалуй, не все. Родионов стоял бы до конца. Он и стоял до конца, не сказав ни на дознании, ни на суде ни слова о ней. И о ее необычной просьбе. Впрочем, никакой просьбы и не было, он сам вызвался ей помочь. Ах, бедный Савушка...

Кити посмотрела на Заславского, в его побелевшие от страха глаза.

Спекся банкир. Страх за собственную судьбу полностью парализовал его волю. Он уже не намеревался улучшить собственное благополучие, не строил дальнейших планов, а лишь думал о том, как бы выжить. И готов был отдать на съедение легавым свою женщину, еще вчера такую желанную.

–  Где ты держишь документы?

–  Я не скажу, Боря.

Он буквально зарычал. От ярости и от бессилия. Что он сделает дальше? Ударит? Но это ничего не даст, он прекрасно понимает это.

–  Отдай мне документы, я прошу тебя, – в его голосе послышались жалостливые нотки.

Екатерина улыбнулась, Борис Заславский совершил еще одну непоправимую ошибку: женщину не стоит донимать просьбами. Тем самым можно только усугубить действительность. Ведь женщина – существо безжалостное.

–  Нет, – еще более твердо отвечала Кити.

–  Тогда я убью тебя...

Театр одного актера, причем в весьма дурном исполнении.

–  Пустое, Боря. Ты ничего мне не сделаешь. Прощай.

Что он сделает: попытается остановить ее или заплачет?

–  Сука!

Рыдания Заславского были для нее прощальным аккордом. И прощением.

–  Будь здоров, Боря. Или хотя бы постарайся. Ведь мы с тобой больше никогда не встретимся...

Заславский завыл в голос, понимая, что с уходом Кити каторга становится неизбежной.

Глава 22

ДОЗНАВАТЕЛЬ ПРИХОЖАНКИН

–  Мадам Вронская?

Околоточный надзиратель Прихожанкин неловко переминался с ноги на ногу. Черт побери, почему его никто не предупредил, что ему придется арестовывать такую красивую барышню? Он бы хоть как-то приготовился, что ли, внутренне. Даже неловко, ей-богу.

–  Мадемуазель, – кокетливо улыбнувшись, поправила его Кити. – Что вам угодно, сударь?

–  Приношу свои извинения, сударыня, но у меня предписание о вашем аресте и обыске в вашей квартире. – Околоточный надзиратель оглянулся на двух полицейских, стоящих за его спиной. – Разрешите войти?

–  А у меня есть выбор? – произнесла с сарказмом Вронская, отчего надзирателю стало еще более неловко.

–  К сожалению, нет, мадемуазель, – ответил Прихожанкин. – Уже все решено.

–  Что ж, входите.

Милостивое разрешение, царственный поворот головы, независимая походка...

«Черта лысого мы что-нибудь найдем у такой фифочки», – пронеслась в надзирательской голове мысль.

Так оно и случилось. Действительно, в доме у Екатерины Васильевны ничего не нашли: в смысле, бумаг и документов. Господин помощник полицеймейстера, правда, не уточнял, какие именно бумаги они будут искать, но в доме госпожи Вронской они не нашли вообще никаких бумаг, кроме нескольких черновиков писем родственникам. Прихватив их на всякий случай, околоточный надзиратель отпустил полицейских, взял извозчика и препроводил арестованную даму в управу Второй полицейской части. Там ее продержали в коридоре около часа, специально, для профилактики, так сказать, – чтобы заставить поволноваться, и уж потом ее принял сам господин полицеймейстер. Говорил он с ней около четверти часа, после чего нервически вызвал дежурного офицера и велел препроводить к следователю Боборыкину, двоюродному брату известного писателя-романиста.

–  После дознания в камеру ее! Пусть подышит тюремным духом, авось посговорчивее станет! – крикнул он раздраженно вслед дежурному офицеру. Это означало, что поговорить по душам полицеймейстеру с арестованной не удалось, и она, как говорят полицейские дознаватели, «не раскололась».

«Колоть» ее назначалось теперь опытнейшему следователю управы Вячеславу Игоревичу Боборыкину, надворному советнику, отправившему на каторгу не одного крупного злоумышленника.

Первое, что сделал надворный советник Боборыкин, когда в его кабинет привели Вронскую, так это улыбнулся: широко и добродушно, как старинной знакомой. А потом сразу предложил присесть, что случалось не со всеми подследственными, включая женщин. Затем велел принести себе и его «гостье», как он выразился, чаю, и только потом приступил к дознанию. Нет, простите, к беседе, как он сам сказал об этом Вронской.

–  А теперь, – произнес он, – давайте с вами побеседуем. – И любезно так откашлялся.

–  Давайте, – охотно согласилась Екатерина Васильевна, что вселило в душу надворного советника некоторую надежду на положительный и скорый исход расследования. А вместе с тем и на разные блага в виде продвижения по службе и прибавки жалованья. Такое случается довольно часто, когда запутанное и коварное дело раскрывается с помощью грамотно проведенного дознания.

–  Итак, – Вячеслав Игоревич улыбнулся еще шире и добродушней, – вы понимаете, Екатерина Васильевна, почему вы здесь?

–  Нет. – Кити обворожительно улыбнулась. – Надеюсь, вы мне это объясните, сударь? А то ваш начальник, господин полицеймейстер Федотов, говорил что-то про ограбление банка, но я из его объяснений ничегошеньки не поняла.

–  Не поняли? – Надворный советник продолжал улыбаться, хотя настроение его несколько испортилось. «А с этой дамочкой, похоже, придется повозиться», – подумал Вячеслав Игоревич, глядя в чистые, без тени сомнения глаза Вронской. – Наверное, господин полицеймейстер куда-нибудь торопился, поэтому и не смог объяснить ваше положение более... как это поточнее выразиться... доходчиво, – такое вот словечко решил употребить Боборыкин.

–  А вы? – спросила Кити.

–  Что, я? – не понял надворный советник.

–  Вы никуда не торопитесь?

–  Нет, не тороплюсь, я полностью в вашем распоряжении, – ответил Боборыкин, а сам подумал: «Ой-ой! Видать, крепко мне придется повозиться с этой Вронской». Настроение продолжало снижаться. – И поэтому постараюсь просто и доходчиво объяснить вам ваше положение.

–  Я так рада. – Екатерина согласно кивнула хорошенькой головкой, поудобнее устроилась на стуле и подперла подбородок рукой, приготовившись слушать.

Увидев такую позу Вронской, Боборыкин опечалился совершенно, а его настроение упало до самой нижней отметки. Но виду, конечно, он не показал. Судя по всему, разговор с подозреваемой предстоял долгий и упорный. И не факт, что ее, как подозреваемую, удастся перевести в разряд подсудимых.

–  Итак, разъясняю, – обстоятельно начал надворный советник, – вы находитесь здесь в связи с подозрением в соучастии кражи секретных документов из сейфа Императорского Промышленного банка...

–  Простите, а кто подозревается в этом соучастии? – невинно сморгнула длинными ресницами Кити.

–  В первую очередь вы, госпожа Вронская, – ответил Боборыкин.

–  Я-а-а? – Недоумение казалось искренним. – Подозреваюсь за соучастие в краже?! Вы что-то путаете.

–  Мне не пристало путать, – как можно спокойнее и даже с легкой насмешкой ответил надворный советник.

–  Это какая-то ошибка!

–  Не думаю. – Боборыкин пошелестел бумагами и отыскал нужную. – У нас имеются показания управляющего банком господина Заславского, где он признается в изъятии документов из сейфа банка по вашей, госпожа Вронская, указке.

–  Указке? – Бровки Екатерины Васильевны взлетели вверх. – А он что, мальчик несмышленый?

–  Ага, – заметно повеселел Боборыкин. – Значит, вы признаете, что это по вашей просьбе господин Борис Яковлевич Заславский, управляющий Императорским Промышленным банком, вскрыл сейф и похитил секретные документы?

–  Ну что вы, конечно, не признаю, – мгновенно последовал насмешливый ответ.

–  То есть?

–  То есть не признаю, что по моей просьбе господин Заславский похитил какие-то там документы. Просто не было никакой просьбы, – спокойно произнесла Вронская.

–  И, конечно, никаких документов он вам не передавал, и вы их не прятали? – с большой ехидцей спросил Боборыкин.

–  Конечно, не передавал и не прятала, – как само собой разумеющееся ответила Кити.

–  Сла-а-авненько, – протянул надворный советник. – Выходит, вы в этом деле ни сном ни духом?

–  Вот, – встрепенулась Вронская, – в самую точку попали: ни сном ни духом, господин следователь.

–  И Борис Яковлевич Заславский вам не знаком? – спросил Боборыкин вкрадчиво, надеясь на отрицательный ответ, чтобы тотчас уличить Вронскую во лжи.

–  А вот тут я должна вам признаться, – лицо Кити приняло вдруг строгое и весьма печальное выражение, – что с господином Заславским, Борисом Яковлевичем, я знакома. И хорошо знакома, даже слишком.

Кити вздохнула.

–  Хорошо знакомы? – притворно удивился надворный советник. – Да вы что?

–  Именно так. – Екатерина Васильевна покачала головой и добавила: – К моему большому сожалению.

–  Что так? – вежливо поинтересовался Боборыкин.

–  Да лучше бы я его вовсе не знала, – просто ответила Екатерина Вронская.

–  Отчего же вы так злы на него? – продолжал спрашивать надворный советник.

–  Видите ли, – Вронская замялась, но только буквально на секунду, – господин Заславский был моим любовником...

Теперь уже брови надворного советника Боборыкина взлетели вверх. Чтобы вот так, без всякого нажима, светская дама с положением призналась в любовной связи с женатым мужчиной, – в его практике подобное случилось впервые. Не то чтобы она поставила его в тупик или ввела в смущение. Но услышать вместо «нет, я его не знаю», или на худой конец «мы виделись с ним несколько раз в театре» такое недвусмысленное признание, – к такому развитию дознания он был не готов.

–  Вот как? – только и нашелся что сказать Боборыкин.

–  Да, – коротко ответила Кити. – У него кроме меня, как оказалось, имелись еще любовницы, и мы с ним расстались. По моей инициативе. И вот теперь он мне мстит. Это так недостойно мужчины!

Совершенно неожиданный поворот, к которому надворный советник, съевший на дознаниях целую псарню и «расколовший» в свое время такого маза, как Яшка Хлыщ, был не подготовлен.

–  Так вы полагаете, что показания Заславского против вас есть просто месть? – спросил надворный советник, не сумев скрыть охватившей его растерянности.

–  Не полагаю, – твердо ответила Кити Вронская. – Я это утверждаю.

–  А как же тогда вы объясните вашу встречу с германским подданным Гербертом в Нескучном саду? – прищурившись, выложил последний козырь Боборыкин. – Вы разговаривали с ним около четверти часа. А он, по нашим сведениям, является резидентом германской разведки.

–  Никаких резидентов я не знаю, – не моргнув глазом, ответила Екатерина Васильевна.

–  Ну как же, – засуетился надворный советник и в деталях пересказал встречу Вронской с Гербертом у пруда в Нескучном саду.

Кити сделала большие глаза и воскликнула:

–  Так этот господин является шпионом? Боже мой! – всплеснула она руками. – Никогда бы не подумала. Мне он показался просто чудаковатым профессором-ботаником, чокнутым на всяких бабочках и жуках.

–  О чем вы беседовали столь продолжительное время? – строго спросил Боборыкин. – И кто первым начал разговор?

–  Первой разговор начала я, – ответила Кити. – Мне стало любопытно, чем занимается этот человек, притом что он был с сачком, кого-то ловил, и я ему сказала, что на Воробьевых горах у него было бы шире поле деятельности, потому что в ботаническом смысле природа Воробьевых гор более девственна, чем здесь, в Нескучном саду.

–  И что он ответил?

–  Он ответил, что и здесь водятся насекомые, к которым он испытывает интерес.

–  И все? – спросил надворный советник.

–  Нет, – ответила Екатерина Васильевна. – Он привел мне слова какого-то академика, жившего сто с лишком лет назад, относительно Нескучного сада. – Кити на несколько мгновений задумалась, припоминая... – Что-то вроде того, что Нескучный сад лучше всех подобных садов в России и может соперничать по редкости и значимости представленных в нем растений и животных с самыми известными садами Европы.

–  А дальше?

–  А дальше мы пожелали друг другу удачи и расстались, – невинно сморгнула ресницами Кити.

–  Хм, – многозначительно произнес Боборыкин.

Собственно, дознание на этом можно было заканчивать несолоно хлебавши. Уличить Екатерину Вронскую ни в чем не удалось, и держать ее в управе не было смысла. Впрочем, смысл, конечно, был, потому что каким-то верхним чутьем надворный советник угадывал в Кити преступницу и, скорее всего, зачинщицу всего этого дела, связанного с исчезновением секретных документов.

Однако не было оснований далее ее задерживать.

Что ж, пусть ее судьбу решает суд. А ему остается только поблагодарить госпожу Вронскую за «беседу». Предупредив, чтобы она до суда над Заславским, куда будет привлечена то ли в качестве обвиняемой, то ли в качестве свидетельницы (пусть об этом болит голова у судебных следователей), никуда не уезжала из Москвы, и приставив за ней гласный надзор, распахнул перед ней дверь своего кабинета и отпустил с миром.

Глава 23

ТРАКТИР «КАТОРГА»

–  Все, дальше не поеду, – выдохнул извозчик, поворотив голову в сторону Вронской. – Туда и днем-то соваться не след, а уж вечером... И вам, барыня, не советую.

–  Ты советы для своей жены побереги, – отрезала Кити и опустила ноги в атласных ботиках на подножку. – Сколько с меня?

–  Пять гривен, – не моргнув глазом, ответил «ванька», хотя путь, что они проделали, не стоил больше трех.

Екатерина Вронская сунула в его ладонь полтину и выбралась из коляски. Солянка была пустынна, и лишь возле здания Опекунского совета стояло несколько колясок и бричек, дожидаясь своих запоздалых хозяев. Кити вздохнула и пошла улицей по направлению к Хитровской площади, клубящейся туманом, потому как лежала в низине, куда стекалось несколько переулков и улиц...

* * *

Прав был «ванька» – опасным местом была Хитровка. Тысяч семь оборванцев ютилось в ночлежных домах вокруг площади, а по зимам и до десяти тысяч голов набегало. И все по большей части беспашпортные, беглые да громилы. Не приведи господь спьяну сюда забрести или по незнанию. Разденут, морду набьют, а то чиркнут ножичком – и поминай как звали. И всплывет ваше тело где-нибудь на Яузе, обезображенное до невозможности, и родная мать не признает в вас сынка, а жена – пропавшего мужа. А опосля закопают вас на погосте на скорую руку, и крест поставят с табличкой медной. А на табличке надпись: «Неизвестный».

Вследствие этого чужие сюда не совались, а что до облав, так знали воры, когда таковая напасть приключится и где. И попадалась в полицейские сети всякая шваль и мелкота, а фартовые да деловые в такие хованки прятались – днем с огнем не сыщешь! Да и не было на Хитровке никакого огня: лишь кабаки светились на улицу красными огнями да керосиновые фонарики площадных торговок разной съестной требухой да кипящей бульонкой, возле которых постоянно толпились оборванцы, нещадно ругаясь из-за копейки. А далее – непроглядная темь, но не пустая и мирная, а со звуками и зловещим шуршанием. Словно в ней дышит кто-то да перешептывается. И ежели сунется в эту тьму чужой да несмышленый, так счастье, коли живой выйдешь, пусть и битый...

А ведь находилось это гнилостное место в самом центре столицы, близ Красной площади и Яузы-реки, в окружении торговой Солянки и Покровского бульвара с прилегающими к нему улочками да переулками, сплошь застроенными миллионными особняками знатнейшего русского купечества. Таковое соседство, конечно, отравляло им жизнь, но владельцы ночлежек имели своих людей и в Думе, и в канцелярии московского генерал-губернатора. Так что все потуги Морозовых, Расторгуевых да Хлебниковых со всеми их капиталами практически сводились на нет, ибо не имеется в России сильнее рычага, нежели своя рука в законотворческой или исполнительной власти.

* * *

Как только сапожок Кити ступил на мостовую площади, пред ней невесть откуда вырос чумазый человечек в драном чиновничьем мундире и опорках. На его вихрастой голове, несколько лет не знавшей ножниц, чудом держалась фуражка с надорванным козырьком и пятном от кокарды. От бывшего чиновника пахло перегорелой водкой и прошлогодним чесноком.

–  Могу ли я вам чем-то помочь, мадам? – с претензией на галантное обхождение спросил оборванец.

–  Можете, если сведете меня с кем-нибудь из деловых, – ответила Вронская, стараясь держаться от бывшего чиновника на расстоянии. – Знаете таковых?

–  Третий годок обитаю в сих палестинах, так что знаю всех, кто в них вес должный имеет, – быстро заговорил оборванец. – Не извольте беспокоиться, сударыня. Только каков мой интерес, сударыня?

–  Четвертной за хлопоты устроит?

–  Вполне, сударыня!

Бывший чиновник кивнул, приглашая следовать за ним, и пошел в двух шагах от Вронской немного впереди. Время от времени на их пути возникали из тьмы страшные типы с харями и мордами вместо лиц, но, увидев «своего», снова уходили в туман. Иногда при виде шедшей с оборванцем Кити в их глазах сквозило нечто похожее на удивление. Похожее – потому что удивляться они чему-либо давно перестали.

Хлопали пружинные двери отворяемых лавок и трактиров. Из одного, прямо под ноги Вронской и ее провожатому, вылетел, весь в лохмотьях, оборванец и со всего размаху плюхнулся на мостовую. Полежав какое-то время, он повернулся на спину и пьяно затянул:

Здравствуй, милая, харошая моя-а,

чернобровая-а, поря-адышная-а...

Иногда они проходили мимо групп хитрованцев, одетых еще хуже, нежели Чинуша (так окрестила про себя своего проводника Вронская). Вся эта голытьба группировалась возле торговок с чугунками и корчагами, торгующих бульонкой, зовущейся у хитрованцев «собачьей радостью»: тушеной картошкой с прогорклым салом, коровьей требухой, сомнительного вида жареной колбасой и прочими по большей части протухлыми и испорченными «деликатесами». Возле одной из корчажек Чинуша остановился и судорожно сглотнул:

–  Сударыня, не изволите ли пожаловать пятачок? С утра во рту маковой росинки...

Кити вынула из ридикюля портмоне и подала Чинуше гривенник.

–  Je vous remercie[1], – ответил Чинуша, выказав некоторое знание французского языка на уровне классической гимназии.

Вронская в ответ просто кивнула.

Кити здесь очень не нравилось. Впрочем, не то слово: Кити было противно. И страшно. Виду она, конечно, не подавала, но ноги казались ватными и отказывались идти, а кроме того, постоянно холодело в животе.

«Черт побери, в самом центре древней столицы, посередь блестящей роскоши миллионных дворцов, и чтобы такое...»

Нет, она, конечно, слышала, что есть в Москве такое место – Хитровка, где живут отбросы общества и всякого рода преступники, но сами «отбросы» она представляла в виде крестьянского вида мужиков, страдающих с похмелья и в виде наказания плетущих лапти. Преступники же виделись ей эдакими отчаянными молодцами в красных шелковых рубахах, сапогах гармошкой и с лихо закрученными усами. В руках у них были окровавленные сабли и дымящиеся после выстрелов пистолеты с длинными дуэльными дулами. В перерывах между губительством душ они пировали с цыганами, с песнями и плясками, и совращали несовершеннолетних маменькиных дочек. На поверку же все оказалось много прозаичней и гаже во сто крат. Но... решение принято. Ничего не поделаешь.

Тем временем Чинуша купил у торговки свернутый рулетом рубец и принялся на ходу жевать, благодарно посматривая на Кити.

Пройдя мимо торговок и лавок, Чинуша остановился возле дома Елизаветы Платоновны Ярошенко, выходящего фасадом на Подколокольный переулок. Низкие окна горели красным, и из-за них и постоянно отворяющейся двери клочками вырывался пар, обрывки разговоров, звучали пьяные песни и слышался звон посуды.

–  Мы пришли, – сказал Чинуша и галантно распахнул перед Вронской низкую дверь.

Тотчас в лицо Кити пахнул столб белого пара, а в нос шибанула зловонная смесь запахов сивухи, табачного дыма и помойной тряпки. Екатерина невольно поморщилась.

–  Soyez le bienvenu[2], сударыня, в трактир «Каторга»!

–  Почему «Каторга»? – тихо спросила Кити. – Неужели нельзя было назвать как-то по-другому?

–  Можно было... Только зачем? В своем большинстве его завсегдатаи побывали на каторге, отсюда и названьице. Местечко отчаянное, иначе – это биржа воров и самых отъявленных негодяев, – ответил Чинуша. – Днем это обычная пивнушка, а вот вечером... Впрочем, только здесь вы найдете «деловых», которых вы изволите разыскивать. В других трактирах, «Пересыльном» и «Сибири», таковые не водятся. – Он остро посмотрел на задохнувшуюся от зловония женщину и с некоторым участием спросил: – Так вы по-прежнему собираетесь сюда войти?

–  Да, – еле слышно ответила Кити, – собираюсь.

–  Тогда – входите, – произнес Чинуша, приоткрывая дверь шире. – И дышите мелко, покуда не привыкнете к здешнему духу. А то запросто чувств лишитесь.

–  Боже, – прошептала Кити и, наклонив голову, вошла.

Гомон в кабаке стоял невообразимый. Меж грязных столов сновали неясные фигуры, слышалась брань, лихие песни и звуки расстроенной гармоники. В центре «залы» под визг гармоники и вытье кларнета местного трактирного оркестрика полупьяная набеленная «красотка» отплясывала модный танец качучу.

–  Давай, княжна, давай! – слышались громкие возгласы из дальнего конца залы, где сидели «коты» со своими «марухами».

В другом углу трактирные песенники затянули «Кавказскую».

Кто-то протяжно выл, кого-то смачно били, пронзительно звенела разбитая посуда.

Все эти звуки смешивались в голове Кити в общий хаос, и в то же время каждый звук раздавался отдельно и сам по себе, и ни на одном из звуков нельзя было сосредоточить внимание.

Тотчас разболелась голова.

Чинуша же умудрился найти пустой столик и потянул Вронскую за руку:

–  Присаживайтесь.

Кити села, стараясь не глядеть по сторонам. Какая-то тетка, как здесь звали кабацких девок независимо от возраста, прошла мимо, виляя задом и нагло пыхнув в лицо Вронской папиросным дымом.

–  Продаешь? – подошел к Чинуше один из «котов», кивнув в сторону Кити.

–  Не-е, – усмехнувшись, ответил оборванец. – Это дамочка честная, здесь по делу. Мишу Залетного дожидает.

–  А по какому такому делу она к Мише? – спросил «кот», оглядывая Кити с ног до головы: так смотрят на дорогой товар, который собираются купить.

–  А это она сама скажет... Мише, – добавил Чинуша и отвернулся от «кота».

–  Ну-ну, – буркнул «кот» и отошел к своим в дальний угол залы.

К ним подлетел половой.

–  Чего прикажете? – спросил он, разглядывая Вронскую, как какую-нибудь диковину.

Именно такую же вот дамочку он видел в журнале парижских мод. Но та была в Париже, запечатленная на фоне Лувра, а эта – в хитровском трактире «Каторга»...

Чинуша мельком глянул на Вронскую и решил взять инициативу в свои руки.

–  Полбутылки водки, хлеб, огурец, пару каленых яиц, – произнес он и прищелкнул пальцами, как будто заказывал себе консоме, фазанов и супчик-тарталет. – Я правильно говорю?

Вронская в ответ только кивнула. Ни к чему, что здесь подадут, она ни в жизнь не притронется.

–  Сей момент...

Половой исчез, и через минуту на грязном столе, куда Кити боялась положить руки и держала их на коленях, появилась водка и заказанная закуска.

–  Вот это славно! – воскликнул Чинуша и плеснул себе полстакана водки. Выпив горькую, он крякнул и аппетитно хрустнул соленым огурцом.

–  Вы будете? – для проформы спросил Чинуша, снова хватаясь за графинчик.

–  Нет-нет, – быстро отказалась Кити. – Пейте вы.

Она впервые посмотрела по сторонам.

–  Нет его, – тихо произнес Чинуша.

–  Что? – растерянно спросила Вронская.

–  Тот, к кому вы пришли, пока еще не появился, – терпеливо ответил бывший чиновник. – О вас уже знают. Ежели бы он был здесь, уже бы сообщили.

Кити вздохнула.

–  Да вы не беспокойтесь, он придет, никуда не денется, – сказал Чинуша и добавил: – Ежели, конечно, не пришьют.

–  А если все-таки пришьют? – подняла на него глаза Кити.

–  Ну, ежели пришьют... тогда другого отыщем.

Неожиданно перед их столом вырос здоровенный детина годов двадцати семи, босой, с бычьей шеей и в бабьей рубахе с короткими рукавами, из-под которых торчали мощные лапищи. На одной не хватало двух пальцев.

–  Желаю здравствовать, – поздоровался детина, переминаясь с ноги на ногу. Его мутные, навыкате глаза с вожделением смотрели на полупустой графинчик.

–  Здравствуйте, – сказала Кити.

–  Здравствуй, Лавров, – ответил Чинуша, наливая водки в стопку. – Что, «многую лету» хочешь нам предложить спеть?

–  Точно так, – почти по-военному ответил Лавров. – За стопарик, ежели, конечно, не жалко.

–  Хорошо, – согласился Чинуша. – Давай, только не...

Не успел бывший чиновник договорить, как Лавров набрал в легкие воздуха и гаркнул так, что своим необычайно мощным басом заглушил весь гомон «Каторги»:

–  Многая лета, мно-о-огая-а ле-е-ета-а-а... Водки давай, – ничуть не задохнувшись, быстро произнес Лавров, а под сводами трактира еще раскатывался его бас, отражаясь от закопченных стен и вызывая дребезжание в треснутых оконных стеклах.

–  Знатный голосище.

Чинуша пододвинул к нему стопку водки. Тот схватил ее огромной ручищей и одним махом опрокинул в рот:

–  Благодарствуйте.

Когда он отошел, Чинуша сказал:

–  Коля Лавров, сын протоиерея и сам бывший семинарист. Спился с круга и вот – здесь.

–  А вы, прошу прощения, как оказались... здесь? – спросила Кити, чтобы поддержать разговор.

–  Oh, c`est toute une histoire[3], – ответил Чинуша, и на мгновение взгляд его сделался печальным. – Хотите послушать?

–  Да. – Вронская для убедительности кивнула головой.

–  Что ж, извольте.

Какое-то время Чинуша сидел молча, уставившись невидящим взглядом в грязную столешницу. Затем поднял глаза и посмотрел на Кити.

–  Извольте, – повторил он. И начал: – Я познакомился с ней в Казани на рождественском балу у губернатора. Нас представил друг другу мой товарищ, с которым мы вместе служили в губернской канцелярии. Да, – вдруг спохватился Чинуша, – позвольте представиться: бывший коллежский регистратор канцелярии его превосходительства казанского гражданского губернатора действительного статского советника, камергера Двора Его Императорского Величества Петра Алексеевича Полторацкого, Валериан Амвросиевич Шацкий. – Чинуша даже привстал и коснулся подбородком груди.

–  Екатерина Васильевна Вронская, – произнесла Кити и неловко протянула ручку для поцелуя, что и запечатлел на ней своими мокрыми губами Чинуша.

–  Весьма, весьма приятно, – произнес он и долил остатки водки в чайный стакан.– Так вы не будете? – поинтересовался он снова для проформы.

–  Нет, благодарю вас, – ответила Кити.

–  А я – буду, – резюмировал бывший коллежский регистратор и опрокинул содержимое стакана в рот. – Потребность, знаете ли... Сухота в горле.

–  Разумеется, – отвечала Вронская, стараясь скрыть иронию.

–  Так вот, – продолжил Шацкий, похрустев огурцом, – меня познакомил с ней мой товарищ. Ее звали Елена Викторовна Скворцова. Мадам Скворцова... – Чинуша пьяно вздохнул, и взор его увлажнился. Очевидно, воспоминания эти были не из приятных. – Она была замужем за отставным полицейским ротмистром, который, выйдя в отставку по выслуге лет, получал небольшой пенсион и крепко закладывал за воротник. В свет он почти не выезжал, потому мадам Скворцову повсюду сопровождала ее близкая подруга. Нет, – почти воскликнул он, ловя затуманенным взором взгляд Кити, – чувство пришло не сразу. Поначалу Елена Викторовна просто понравилась мне: почти голубиная внешность, совершенно ангельский голос, приятная образованность и весьма достаточный для женщины ум...

Чинуша оглянулся и громко крикнул:

–  Человек!

Как из-под земли вырос половой.

–  Еще водки! – приказал бывший коллежский регистратор.

–  А кто будет платить? – грубо поинтересовался половой.

–  Она, – кивнул в сторону Вронской Чинуша.

Половой тоже посмотрел на Кити, кивнул и дематериализовался в клубах пара.

Екатерина Васильевна поежилась: если Чинуша сейчас напьется, то она останется совершенно одна в этом притоне. И ситуация может осложниться до скверности.

–  А может, не надо? – спросила она, когда половой принес новый графинчик водки.

–  Надо! – безапелляционно сказал Чинуша.

–  Ну, тогда налейте и мне, – решительно заявила Вронская. Что ж, если надо – она выпьет. Лишь бы этому Чинуше-регистратору досталось меньше и он оставался бы в относительно нормальном состоянии до прихода этого... Миши.

Бывший коллежский регистратор удовлетворенно крякнул и налил Кити почти половину чайного стакана. Себе он налил немного больше.

–  За вас, – провозгласил он тост и, не дожидаясь согласия, выпил. Кити отхлебнула меньше трети и отставила стакан. Водка опалила горло, и дабы унять неприятное ощущение, Вронская отломила кусочек черного хлеба и бросила в рот.

–  Так вот, любовь пришла не сразу, нет, – продолжил свой рассказ Шацкий. – Кроме того, какое-то время мы не виделись, но я замечал, что мои мысли все чаще и чаще начинают крутиться вокруг нее. А однажды весной мы встретились на одном из званых обедов, чем всегда славились губернские города, в том числе, конечно, и Казань. Более того, нас усадили рядом, и мне пришлось ухаживать за столом за Еленой Викторовной, что я, признаюсь вам, делал с превеликим удовольствием. Да-с, с удовольствием... Мы много говорили. Обо всем. Оказалось, что наши мысли и взгляды во многом схожи. После этого званого обеда чувства мои к Елене Викторовне еще более укрепились и стали расти, как на дрожжах, и вскоре я понял, что полюбил всерьез. Крепко. По-настоящему и на всю оставшуюся жизнь...

Чинуша замолчал, посмотрел на графинчик, потянул было к нему руку, передумал. Потом поднял взор на Кити и продолжил:

–  На следующий день я нанес мадам Скворцовой визит. Поскольку отставной полицейский ротмистр был в очередном запое и даже не вышел из своих покоев, сказавшись больным, нашему разговору никто не мешал. В конце визита я решил напрямую объявить Елене Викторовне о своих чувствах и заявил, что рассчитываю на взаимность. Вы не представляете, какое блаженство я испытывал, услышав ее тихое «да».

Мимо их столика, визжа, пронеслась тетка с дикими глазами и окровавленным лицом.

–  Убью, курва! – погнался за ней оборванец с оскаленным ртом, но был мигом успокоен трактирным вышибалой. Один удар, и оборванец остался лежать на заплеванном полу. Через него невозмутимо перешагивали прибывающие в трактир и убывающие из него хитрованцы. Пнув в бок, перешагнул через него и половой, неся на подносе графин водки, тарелку с давленными огурцами и два чайных стакана.

Когда представление окончилось, Чинуша продолжил:

–  После этого визита мы стали встречаться. Сначала тайно, снимая для свиданий небольшой домик на Малой Ляцкой, а затем уже почти не скрываясь от кого бы то ни было. Ведь я любил, любил сильно и страстно, и считал оскорбительным для Елены Викторовны, если мы будут прятаться по разным углам, как воры. О-о, – протянул бывший чиновник, – я был на седьмом небе от счастья и чувств-с, которые считал самыми чистыми и высокими. Я снова почувствовал себя юношей, которому все по плечу и для которого никаких преград не существует. Их и правда для меня тогда не существовало. Никаких! И еще меня не покидало состояние победителя, когда все получается, во всем везет и даже ветер дует в нужном направлении. А потом... Потом произошла банальнейшая ситуация, неоднократно описанная во французских и немецких романах, не раз воспетая стихослагателями всех времен и народов; не единожды разыгранная на сценах мировых театров и не раз послужившая фабулой для целого сонма русских соленых анекдотов, начинающихся со слов «однажды»... Так вот, однажды, возвратившись раньше срока из одного уездного города, куда я был послан губернатором с визитацией, я послал своего дворового человека с запиской для Елены Викторовны, в которой сообщал о своем приезде и приглашал провести вечер вместе в домике на Малой Ляцкой. Однако лакей мало что возвратился без ответа, так еще и сообщил, что госпожи Скворцовой нет дома. Такое известие ничуть не опечалило меня. Скорее, случилось наоборот, ибо я задумал сделать сюрприз своей возлюбленной: послал своих лакеев прикупить съестного и вина, дабы устроить в домике на Малой Ляцкой славное пиршество. Естественно, вместе с Еленой Викторовной. Когда все было куплено, я велел вызвать извозчика, самолично загрузил припасы в коляску и велел ехать на Малую Ляцкую. Приехав, я выгрузил продукты и вино из коляски и внес в дом. Все это я пронес на кухню и принялся было раскладывать по тарелкам и блюдам, как был привлечен какими-то непонятными звуками, раздававшимися из спальни. «Славно, если Ленусик уже здесь, – подумалось мне. – Тогда не надо вызывать ее запиской и ждать потом, считая минуты и торопя время»...

Драка, случившаяся в самом центре залы, снова отвлекла рассказчика от своего повествования. Он равнодушно (в отличие от Екатерины Васильевны) взирал, как двое оборванцев лупили третьего только за то, что он на хлебок выпил больше водки, чем они. Когда двое обиженных уложили обагренного кровью обидчика на пол, Шацкий продолжил:

–  Я покинул кухню и на цыпочках, дабы усилить задуманный сюрприз, пошел к спальне. Однако получателем сюрприза, правда, в кавычках, сделался я сам...

Чинуша вздохнул, плеснул себе из графинчика водки и быстро выпил. Вытерев рукавом губы, он какое-то время смотрел себе под ноги, потом поднял голову и выпалил:

–  Все вы такие.

–  Что вы имеете в виду? – не поняла Екатерина или сделала вид, что не поняла.

–  Все вы прекрасно поняли, – выдохнул бывший коллежский регистратор, не глядя в лицо Вронской. – Так вот, когда я дошел до двери, которая была приоткрыта, и просунул в проем голову, намереваясь сказать что-то вроде «ку-ку», вид, открывшийся мне, попросту лишил речи. Моя боготворимая возлюбленная, которую я намеревался любить до скончания века, стояла в собачьей позе прямо на половом ковре рядом с валяющимися пустыми бутылками «Вдовы Клико», а на ней, согнув ноги в коленях, подскакивал какой-то волосатый азиат, корча в экстазе рожи… Я замер, не в силах двинуться. В голове гудели колокола, тело ослабло, и я готов был вот-вот рухнуть замертво. Далее, – Шацкий как-то театрально развел руками, – я ничего не помню. Очнулся я уже в арестантском доме в оковах. Как мне сказали, я порешил обоих кухонным секачом, чего, признаюсь вам как на духу, совершенно не помню. Потом был суд, и присяжные – храни их бог – вынесли мне четыре года каторги, обосновав столь мизерное для двойного убийства наказание тем, что мое противузаконное действо было вызвано внезапной и неуправляемой вспышкой гнева, то есть на момент убийства, как выразился впоследствии судья, я находился в аффективном состоянии и абсолютно не отдавал отчету своим действиям. После каторги очутился здесь, – он обвел взглядом помещение трактира, – в другой «Каторге», из которой уже не выбраться. Да и кто я теперь? Варнак, сибирский отверженец, человек без пашпорта. Иными же словами – ноль! И Хитров рынок – теперь мне единственная и неповторимая родина...

В это время дверь трактира отворилась, и в залу вошел небольшого роста плечистый брюнет с перебитым носом. Окинув острым взором посетителей трактира, он на какое-то время остановил взгляд на Кити Вронской, и его бровь удивленно приподнялась. Потом он безразлично взглянул на Чинушу. На этом покуда все и кончилось. Брюнет прошел в конец зала, где ему тотчас освободили столик, и половой даже протер его полотенцем. К его столику подошел сам буфетчик и, почтительно склонившись, принял заказ. «Княжна», плясавшая качучу, остановила танец. Брюнет поманил ее, и она подсела к нему.

–  Ну, вот и дождались, – произнес бывший коллежский регистратор и снова плеснул себе из графинчика.

–  Это Миша? – спросила Кити.

–  Он самый – Миша Залетный! – коротко ответил Шацкий.

Затем он встал и подошел к столику Миши.

Говорили они недолго. Однако за это время «княжна» успела несколько раз бросить ненавистные взгляды в сторону Вронской.

Шацкий вернулся к столику с Мишей Залетным.

–  Вот, – сказал он ему, кивая в сторону Кити. – Эта дамочка вас ожидает.

Миша шумно отодвинул стул и присел за стол, открыто и по-мужски разглядывая Кити.

–  Ты кто? – после недолгого молчания спросил он.

–  Вронская, Екатерина Васильевна, – ответила Кити.

–  Зачем ты здесь?

–  У меня к вам дело.

Миша Залетный вскинул брови и промолчал. Было похоже, что он решает, а не послать ли эту мутную дамочку куда подальше. Но, с другой стороны, может, от нее кое-что и выгорит.

Ведь сразу видно, не из бедных...

–  Здесь я дела не решаю, здесь я на отдыхе, – нехотя промолвил Миша.

Он решил сделать вид, что соглашается просто из чистого любопытства, не более. Поэтому и ответил с ленцой в голосе.

–  А где вы решаете дела? – спросила Вронская и с вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

–  В своих личных апартаментах, – медленно ответил Миша и добавил: – В Сухом овраге...

–  Мы что, прям щас пойдем? – встрепенулся Чинуша, посматривая на недопитый графинчик.

–  Ну, кто пойдет, а кто и обойдется, – холодно произнес Миша, поднимаясь со стула. – Что, мамзель, – обратился он к Кити, – ты готова спуститься в преисподнюю?

Залетный с некоторым любопытством посмотрел на Кити. Та, залпом допив водку, решительно поднялась:

–  Готова.

–  Что ж, идем.

–  Сударыня, сударыня, секунду, – засуетился бывший коллежский регистратор, – не изволите ли рассчитаться за выпивку и закуску? А то, видите ли, я сегодня не при деньгах. Но я отдам, непременно отдам при следующей нашей встрече.

–  Ага, ты лопатник на пианине позабыл, – съязвил Миша, недобро посматривая на Чинушу. – Портяночник, мать твою...

Вронская быстро достала четвертной билет и положила его на грязный стол.

–  Премного вам благодарны, – промямлил Шацкий и с быстротой молнии спрятал деньги в брючный карман. – Отдам, не извольте беспокоиться, непременно отдам... При следующей встрече... Всенепременно... Alles gute[4], фройляйн.

–  Пошли, што ль? – грубовато предложил Миша.

Кити кивнула, и они, сопровождаемые более чем десятком пар глаз, распахнули трактирную дверь и вышли на площадь. Улица была темна. Лишь в нескольких ее местах одинокими тусклыми звездочками мерцали фонари запоздалых площадных торговок требухой и «собачьей радостью». Возле самой двери трактира валялся пьяный оборванец, и под ним растекалась серая лужица мочи, пахнущая сивухой.

Миша сплюнул и перешагнул через оборванца, стараясь не попасть в лужицу. То же самое проделала и Кити, которую едва не стошнило от запаха, исходившего от хитрованца.

На площади было тихо, и лишь из-за треснувших окон «Каторги» доносились визгливые голоса «теток», орущих какую-то пьяную залихватскую песню...

Глава 24

ФАРТОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Возможно, это было самое страшное место в Москве. Сюда не совались даже полицейские городовые, вроде Руднева, Степанычева или Лохматкина, заработавшие четвертьвековую выслугу на своем посту, а стало быть, и пенсион, и знавшие почти всех хитрованцев в лицо и по именам. А ведь сии городовые даже у фартовых были в почете и уважении. Бывало, выйдет такой деловой на свободу, – так первым делом под светлы очи «своего» городового: вот-де, Федот Иванович или Прокопий Самсонович, прибыл я, не извольте сумлевацца!

Да что там городовые!

Сам черт, верно, подумал бы, прежде чем спуститься в страшные подземелья Сухого оврага. Эти трехэтажные обшарпанные корпуса сразу за «Утюгом» – лицевым домом, выходившим заостренным концом на Хитровскую площадь – были заселены самыми отъявленными и отчаянными негодяями. Именно из темных коридоров этих корпусов тараканами выползали на «дело» фартовые ребята с финскими ножами за голенищами сапог, фомками за поясом и револьверами в карманах «спинжаков». Звались такие ребятки «волками Сухого оврага», и не приведи господь оказаться кому-либо поперек их пути. Именно в подземных коридорах Сухого оврага находились тайники и хованки, в которых отлеживались деловые и мазы во время облав или розыска. И не дай вам бог прознать ненароком про такой вот тайник-хованку, ежели вы не громила или не «иван», – враз башку отрежут!

В одной из таких хованок и находились «личные апартаменты» Миши Залетного. Погоняло Залетный прицепилось к нему потому, что Миша в Белокаменной бывал нечасто, залетами, между отсидками или побегами. Сроков у него было семь, шесть из которых были каторжными, а побегов – одиннадцать. Его ловили, судили, накидывали срок, отправляли к последнему месту пребывания, скажем, в Вологду или в Александровск, а через шесть-восемь месяцев Миша снова «залетал» в Москву, где ему «накалывали» очередное дельце. Он проворачивал его, потом его снова уличали, снова везли в места, куда Макар телят не гонял, и он сбегал, иногда прямо с этапа.

И вновь «залетал» в Москву, как ни в чем не бывало.

Обойдя «Утюг», жителей которого хитрованцы так и звали «утюгами», Залетный и Кити вошли в один из темных корпусов и пошли длинным коридором. Дух здесь стоял почище, чем в «Каторге». Пахло самогоном, перегорелой водкой, прогорклыми щами, прелыми портянками, махоркой, сальными свечами, премного мочой. Зловоние стояло до того жгучее, что Вронская закрыла рот и нос ладонью и дышала через раз.

Свернули в другой коридор, где воздух был немного почище. Пахло погребом и сыростью, и откуда-то слышалось журчание воды.

Миша решил закурить, достал пачку папирос и зажег спичку. Тотчас от стены метнулось несколько теней, и старческий ворчливый голос произнес:

–  Ишь, шляются тут, огонь жгут.

–  Не шляются, Беспалый, а до дому топают, – ответил Залетный.

–  Это ты, Миша? – приблизилась к ним тень.

–  Я, кто же еще? – буркнул спутник Вронской, выпустив изо рта струю дыма.

–  А с тобой кто? – спросила тень.

–  А тебе-то что за дело? – вопросом на вопрос ответил Миша. – Сопи себе в две дырки и не тявкай.

Это было почище, чем сказки Гофмана.

«Наяву все это или мне снится»? – несколько раз задавалась вопросом Вронская. Иногда казалось: такое не может быть явью. Но нет, все было на самом деле. А когда она, споткнувшись, ударилась о выступ стены и почувствовала боль, сомнений уже не оставалось: это была самая настоящая реальность. Она, Кити Вронская, светская львица, которую знала вся Москва и при появлении которой в самых шикарных гостиных белокаменной столицы услужливо отрывали от кресел задницы свитские генералы, министры и вице-губернаторы, шла теперь невесть куда с каким-то громилой Мишей Залетным по темному коридору мрачного зловонного здания, из которого ей одной уже никогда не выбраться.

–  Ну вот, пришли, – глухо объявил Миша и исчез.

Буквально, словно испарился. Вот только что был рядом – и пропал. Екатерина осталась одна в темном мрачном подземелье с кирпичными стенами, по которым со зловещим шуршанием стекали струйки воды.

–  Где вы? – со страхом спросила Кити, и тут рука, вытянувшаяся прямо из-за стены, схватив за рукав, втащила ее в черный проем. Она оказалась еще в одном коридоре, небольшом, оканчивающемся тяжелой низкой дверью. Возле двери стоял Залетный и скалился, матово отсвечивая здоровыми белыми зубами. И еще у него неистово блестели глаза. Все остальное скрывалось в темноте. Да, мрачному сказочнику Гофману было далеко до того, что чувствовала и испытывала сейчас Кити.

Миша отомкнул дверной замок и распахнул перед Вронской дверь:

–  Прошу в мои апартаменты, мадмуазель, – глухо произнес он.

Вронская выдохнула и решительно прошла в дверной проем. Следом за ней вошел Залетный. Дверь захлопнулась, и Вронская с ужасом услышала, как с металлическим скрежетом закрылась дверная задвижка.

А потом зажегся свет. Нет, не сам, как поначалу показалось Кити. Впрочем, не было бы ничего удивительного, если бы свет вспыхнул и сам, – до того все казалось Вронской нереальным и мистическим. Но никакой мистики не было: это Миша запалил несколько керосиновых фонарей, и стало довольно светло.

Вронская огляделась, понемногу приходя в себя. «Апартаменты» Залетного, в общем, походили на обыкновенную квартиру: две комнатки – спальня и зала с довольно сносными мебелями, – кухонька с железной печью и, кажется, клозет за тонкой фанерной дверью. Только теперь, когда странное и страшное путешествие по подземным коридорам закончилось, Кити поняла, что хочет п'исать. Сильно и неудержимо. Она с надеждой посмотрела в сторону клозета и, переступив с ноги на ногу, спросила:

–  А там что?

–  Сортир, – просто объяснил Залетный и криво усмехнулся: – Желаете посетить?

Кити кивнула, подошла к фанерной двери и оглянулась. Нет, Миша Залетный не подсматривал за ней. Он прошел на кухню и стал что-то вынимать из шкафа. Вронская осторожно, двумя пальчиками взялась за дверь, и она со скрипом отворилась.

Кити снова оглянулась на Мишу. Но тот не обращал на гостью никакого внимания. Да и что, собственно, происходило? Ну, захотел человек по-маленькому. Нормальное дело, случающееся не единожды на дню. Физиологическая потребность, знаете ли.

Клозет представлял собой обыкновенный нужник, каковые стоят на задах мещанских усадеб и огородов. То есть дырка в полу, над которой надлежит присесть и сделать нужное дело; с правой стороны неровные газетные клочки, нанизанные на вбитый в стену гвоздь. Вронская, стараясь ничего не касаться, задрала подол платья и нижней юбки, спустила панталоны и, захватив все это одной рукой, присела.

Но зато когда все кончилось, вернулась решимость. Она осуществит задуманное! Непременно и несмотря ни на что... До чего же беспомощен человек, когда он крепко желает по нужде! Ведь ни о чем больше не думается, и в таком положении из него можно вить веревки, будь он женщина или мужчина, столбовой дворянин или самый захудалый мещанинишко. И как у человека расправляются крылья, когда он, наконец, справил долго мучившую его нужду!

–  Где мне можно помыть руки? – бодро произнесла Кити, выйдя из клозета.

–  Рукомойник на кухне, – отозвался на ее вопрос Миша.

Вронская прошла на кухню и вымыла руки. Залетный подал ей полотенце, и она, поблагодарив его, вытерла руки насухо.

За это время Миша успел накрыть стол в зале. Закуска была нехитрой, но вполне приемлемой: огурцы с помидорами, зелень, несколько кусков вареного мяса, соль, хлеб. Кроме бутылки померанцевой водки красовалась на столе и бутылка мадеры. Для нее. Кити поняла, что проголодалась, и когда Залетный предложил выпить и закусить, охотно согласилась. Они выпили по первой: Залетный – водки, а Вронская – мадеры. Вино оказалось вполне приемлемым.

Кити с удовольствием съела кусочек мяса и захрустела свежим огурцом, когда Миша закурил папиросу и, пустив к потолку облачко дыма, произнес:

–  Говори теперь, зачем я тебе понадобился.

Вронская, быстро дожевав, кивнула:

–  У меня к вам деловое предложение...

Залетный молчал. И слушал. Когда Кити, ничуть не смущаясь, изложила ему свою просьбу, брови Залетного выползли на середину лба, а взгляд недобро потемнел:

–  Ты что, мамзель, мокруху мне предлагаешь? Да ты понимаешь, что значит...

–  Но...

Миша не дал ей раскрыть рта:

–  ...замочить управляющего казенным банком?! Это в лучшем раскладе туз на спину!

–  Что значит «туз на спину»? – спросила Кити.

–  Бессрочная каторга, вот что это значит! – жег Вронскую взглядом Миша.

–  Но он уже не управляющий банком, – оправдывающимся тоном сказала Кити, как будто управляющих банками «мочить» нельзя, а других, не управляющих – так это за милую душу. – После ареста и предъявления обвинения он был уволен со службы и теперь сидит в арестантском доме. А, кроме того, я же вам предлагаю хорошие деньги... Пятьсот рублей серебром, согласитесь, очень приличные деньги!

–  Где он сидит? – после недолгого молчания спросил Миша.

–  В арестантском доме, – ответила Кити.

–  Я спрашиваю, где именно он сидит, – повторил свой вопрос Миша Залетный.

–  А-а, понимаю, вам нужен адрес? – догадалась Вронская. – На Пречистенке.

–  Когда суд?

–  Я не знаю... Скоро.

–  Зачем ты хочешь его убить? – Миша в упор посмотрел на Кити, и Екатерине Васильевне показалось, что он видит ее насквозь. Как будто она сидела перед ним без одежды. Нет, его взгляд не раздевал. Его взгляд – видел. Видел то, что сидящий перед ним собеседник намеревался держать накрепко сокрытым и открывать вовсе не желал. Поэтому Вронская решила, если уж и лгать, то поменьше, а если преувеличивать, то самую малость.

–  Он подлец.

–  Подлецам обычно дают в морду, – парировал ее ответ Залетный. – Могу устроить, ежели желаешь. – Тут он посмотрел на Кити совершенно по-иному, раздевая взглядом (Вронская даже поежилась от такого откровенного взора). – И для такой барышни, как ты, я сделаю это совершенно бесплатно и с превеликим удовольствием.

–  Он не только подлец, но и предатель, – нашлась Екатерина и посмотрела Мише прямо в глаза. – А предателей карают смертью, не так ли? – смело добавила она.

Залетный понимающе кивнул:

–  Этот хмырь что, бросил тебя из-за другой бабы? Не очень-то в это верится...

–  Благодарю вас, – впервые за все время улыбнулась Екатерина Васильевна. – Но... нет. Его предательство было иного рода.

–  Какого? – спросил Миша.

–  Он совершил преступление, а вину пытается свалить на меня, – помрачнела лицом Кити.

Если бы кто сейчас взглянул на нее, то непременно сделал бы вывод, что эта женщина крайне возмущена и негодует. А главное – она кем-то крепко и незаслуженно обижена. Менее толстокожие тотчас бы бросились такой женщине на помощь. Дескать, позвольте нам наказать вашего обидчика. И, повинуясь только ее жесту, побежали бы его наказывать. Миша же Залетный, большой авторитет среди фартовой братии, тюремный сиделец и беглый каторжанин, повидавший на своем веку всякого и превосходно разбирающийся в человеческой природе, поверил только одному: эта краля попала в весьма серьезный переплет, из которого хочет выбраться, укокошив человека, слишком много про нее знающего. Скорее всего, своего подельника. Возможно, он «поплыл» и дал показания против нее, которые готов повторить на судебном следствии, после чего они оба получат приличные сроки...

–  А что он совершил?

Вронская бросила на Мишу быстрый взгляд, но тот сидел спокойно, словно не проявляя никакого интереса к разговору.

–  Он украл из сейфа какие-то ценные бумаги, – как бы беспечно и не зная, о чем идет речь, произнесла она.

Залетный хмыкнул и налил себе водки, а гостье, если можно было так ее назвать, вина:

–  Давай выпьем.

–  Давайте, – тряхнула хорошенькой головкой Вронская и, чокнувшись с Залетным, выпила первой. До самого дна.

–  Ай, молодца, – похвалил ее Миша и опрокинул содержимое стопки в рот.

Громко хрустнул огурцом, макнул его в соль, снова хрустнул. И принялся пристально разглядывать Кити. Как будто хотел проникнуть взглядом не только под ее одежду, но и под кожу. Чтобы увидеть, что все-таки у этой дамочки внутри.

–  Хорошо, – произнес он, наконец. – Я помогу тебе.

–  Да? – обрадованно спросила Кити.

–  Да, – ответил Миша. – За пять тысяч целковых. Серебром.

–  За... пять тысяч? – Ротик Кити приоткрылся. – Но это слишком много, и я не...

–  И еще за одну услугу, которую ты мне сейчас окажешь.

Залетный поднялся, подошел к сидящей Вронской и стал расстегивать штаны. Ей, конечно, приходила мысль, что поход на Хитровку может кончиться для нее скверно, и, возможно, будут поползновения на ее честь, но чтобы вот так запросто, расстегнув перед ее носом гульфик...

Кити попыталась увернуться, но Залетный гневно зашипел, вцепившись пальцами в ее волосы:

–  Делай, что я говорю, мамзелька! Не то измордую. Будешь тогда ходить с перекошенной рожей!

Изливался долго, толчками, рыча от удовольствия. Потом, застегнув штаны, как ни в чем не бывало сел за стол. Разлив по стопкам водку, хохотнул:

–  Пей.

И выпил. До дна.

Следом за ним, не сводя с него пылающего ненавистью взора, выпила и Кити. Тоже до дна.

–  Не смотри на меня так, – произнес Миша беззлобно, заметив, как смотрит на него Вронская. – Ты сама сюда пришла, никто тебя не звал. И ты знала, куда идешь...

Что ж, он прав. Она знала, куда идет. И что может из этого выйти. Знала, но пошла, потому что не было другого выхода...

–  Пять тысяч – это много, – медленно произнесла она.

–  А сколь ты можешь дать?

–  Полторы тысячи. Больше у меня нет, – весьма убедительно соврала Кити.

–  Хорошо, – примирительно произнес Залетный. – Все удовольствие будет стоить тебе четыре тысячи. И не спорь, – повысил голос Залетный, увидев, что Кити собирается что-то сказать. – А коли нет денег, так займи! Чай, имеются у тя поклонники? Коне-ечно, имеются, – протянул Миша. – Чтобы у такой мамзели, да не имелись?!

Кити промолчала.

–  Вот пусть и раскошеливаются. – Он закурил папиросу и положил нога на ногу. – Значицца, так: аванс, то бишь половину гонорару принесешь завтра вечером. Отдашь моему человеку. Он будет тебя ждать в шесть вечера в кондитерской на углу Тверской и Малой Бронной и подойдет к тебе сам. Усекла?

Кити едва заметно кивнула:

–  А как он меня узнает?

–  Узнает, не боись... Вторую половину отдашь ему же. Он сам тебя найдет, когда дело будет сделано.

–  А когда дело будет сделано? – вскинула голову Кити. Несмотря ни на что, именно этот вопрос волновал ее больше всего. Ведь именно из-за него она терпит такие унижения...

–  На днях, – неопределенно ответил Миша. Затем хохотнул и доброжелательно посмотрел на Вронскую. – Слабовата, девка, едва дружка не поцарапала. Чай, в первый раз приложилась?

Кити решила промолчать.

–  Ничего, научишься. Наука нехитрая, – он весело подмигнул женщине и налил еще водки. – Ну что, с почином тебя!

* * *

От Миши Залетного до самой площади ее проводил молчаливый человек Залетного. Свистнув извозчика, стоявшего на пересечении улиц, он аккуратно подсадил ее под руку и неумело пожелал:

–  Вы бы того, барышня, того... поосторожнее... Народец-то сейчас разный шастает, – и, повернувшись к кучеру, добавил строго: – Головой отвечаешь за барышню. Усек?

–  Как не понять, – с готовностью отозвался возница. – Довезу в лучшем виде.

В тряской коляске, покуда Вронская ехала до своего дома, напряжение помалу отпустило, и Кити едва сдержала себя, чтобы не разрыдаться в голос. Если бы кто-то сейчас увидел Екатерину Васильевну, то признал бы в ней всего-то растерянную женщину с глазами на мокром месте, которая, возможно, только что перенесла смертельный страх и унижение. Ее стоило бы пожалеть, если бы не знать того, с какой именно целью она посещала хитровские трущобы и какое «фартовое» предложение сделала уркачу Мише Залетному.

Но Вронскую никто не видел, кроме домашней прислуги, которой, сразу по приезде, она велела приготовить постель. А когда постель была расправлена, она, мигом раздевшись, бухнулась в нее и закрылась одеялом. Изо рта пахло водкой, а тело, казалось, пропиталось всеми запахами Хитровки, в голове стоял нескончаемый звон и крутилась вульгарная песенка, которую исполняли «тетки», когда она с Мишей Залетным выходила из «Каторги»:

Пьем и водку, пьем и ром, – завтра по миру пойдем...

Глава 25

ВИЗИТАТОР ИЗ ПЕТЕРБУРГА

В кондитерскую на углу Тверской и Малой Бронной Кити Вронская пришла без опоздания. Села за свободный столик, заказала мороженое – три розовых шарика – и с удовольствием принялась кушать его крохотной серебряной ложечкой.

На этот раз никакого волнения она не испытывала, равно как и испуга; после того, что она изведала вчера в «Сухом овраге», ее уже мало что могло прошибить по-настоящему. Посему она спокойно вкушала мороженое, а когда за ее столик подсел шестерка-поддувала Миши Залетного, что вывел ее из хитровских трущоб (правда, одетый сегодня вполне цивильно), она спокойно передала ему запечатанный конверт. Когда же тот вопросительно поднял на нее глаза, так же спокойно ответила:

–  Пересчитывать не стоит, там все ровно.

–  Как доехали, барышня? – спросил малец, забирая конверт. Похоже, он был расположен к разговору.

Смерив его холодным взглядом, что должно было означать, что беседы не получится, Кити сдержанно отвечала:

–  Благополучно.

Поддувала легонько кивнул и ретировался.

Кити, доев мороженое, посидела немного в задумчивости и тоже покинула кондитерскую.

Если до передачи денег можно было еще все отменить, как-то переиграть, то после того, как конверт с двумя тысячами рублей перекочевал из ридикюля Вронской в карман поддувалы, пути отступления не существовало. Теперь оставалось только гадать, что случится раньше: внезапная смерть Заславского или суд над ними обоими. Естественно, деньги были заплачены за то, чтобы суда не состоялось именно из-за смерти бывшего управляющего Императорским Промышленным банком. Если он доживет до суда и повторит там свои показания, то она из свидетельницы станет обвиняемой, и следующий судебный процесс будет уже над ней. А этого допустить было нельзя. И Кити принялась ждать, когда Залетный или его подручные исполнят ее заказ.

А Миша не дремал. Ведь четыре тысячи лучше двух. И чем скорее они будут греть ляжку, тем лучше!

* * *

Через два дня после получения половины гонорара Миша Залетный отправился на почту, где имелся телефон общего пользования. Попросив соединить его с арестантским домом на Пречистенке, он официальным тоном сообщил, что из Петербурга прибыл в белокаменную с инспектирующей визитацией арестантских домов чиновник седьмого класса Иван Ильич Костомаров. Предупредив, чтобы начальство Арестантского дома было готово к неожиданной визитации, он добавил:

–  Возможно, этот Костомаров захочет поговорить с кем-нибудь из арестантов, так что сделайте так, чтобы они не болтали лишнего.

–  Вас понял, – обеспокоенно послышалось в трубке, после чего Миша отключился.

Половина дела была выполнена. Затем Залетный прошел к «утюгам», где имелись закройщики и портные, перешивавшие краденую одежду и тем жившие. Был там такой дядя Жора, старик годов шестидесяти с хвостиком, державший некогда модный салон на Кузнецком мосту, который посещали франты и щеголихи самых известных в Москве фамилий. У него был собственный дом с прекрасным яблоневым и вишневым садом, приличный достаток и хорошие знакомства. И надо же, в пятьдесят лет он влюбился! Как юноша, как несмышленый щенок… Словом, случай с ним приключился тот самый, про который говорят: седина в бороду, бес в ребро. И тут пошло-поехало! Дорогие подарки, собственный выезд, кутежи с любимой в «Яре», словом, все, что пожелает его ненаглядная. А ненаглядной было всего двадцать, и желала она весьма многого, а точнее, всего и, как это свойственно молодости, по возможности сразу.

Георгий Матвеевич продержался год. Потом заложил дом, перезаложил его, и скоро его гнездо вместе с великолепным садом ушло за бесценок потерявшим терпение кредиторам. Дела в салоне шли все хуже и хуже, ведь известное дело: когда влюблен, любая работа валится из рук, даже та, что кормит.

По прошествии еще полугода Георгий Матвеевич был объявлен банкротом с пропечатыванием сего удручающего факта во многих газетах, в разделах криминальная и светская хроника, после чего от него отвернулись все влиятельные знакомые. Ну кому, скажите на милость, приятно иметь в знакомцах банкрота, разорившегося из-за собственной глупости? Известный некогда всему городу портной даже просидел какое-то время в долговой тюрьме, покудова не был выкуплен из нее каким-то сердобольным дальним родственником. Ненаглядная, конечно же, тотчас отвернулась от него, усугубив и без того несчастливое положение Георгия Матвеевича; он крепко запил и в скором времени очутился на Хитровке. Выручали руки, не потерявшие навыка. Ведь известное дело – мастерство не пропьешь...

Дядя Жора был с тяжелого похмелья, когда в его «нумер», отделенный рогожкой от других «нумеров», вошел Миша со своим молчаливым поддувалой. Жора приветствовал его вымученной улыбкой тяжко страдающего человека. Залетный все понял и послал своего шестерку за водкой. Тот слетал соколом, и через четверть часа похмеленный Жора уже выслушивал заказ Залетного.

–  И чтобы все было чин чинарем, – наставлял дядю Жору Миша. – Коли положено по форме шесть пуговиц на сюртуке, так чтоб было все шесть, и чтобы воротник положенного размеру и кокарда на фуражке.

–  Не изволь беспокоиться, Михаил, – степенно отвечал дядя Жора. – Все будет исполнено по высшему разряду, комар носу не подточит.

Залетный довольно хмыкнул: на Хитровке всем было известно, что ежели дядя Жора сказал – сделает непременно.

* * *

Ранним утром в день пятничный в ворота Арестантского дома на Пречистенке громко постучали. Причем стучали так, что сразу стало ясно: за воротами дожидается их открытия какое-то большое начальство. Ибо стук, равно как взгляд или походка, имеет разный оттенок. Коли стучат медленно и тихо, – то, скорее всего, проситель, которому можно и не открывать, а ежели открыть, так только для того, чтобы послать куда подалее без опасения скверных последствий. Коли стучат быстро и нетерпеливо – весть какая-то срочная и важная достаточно, чтобы открыть. Ну а ежели стучат степенно да громко – не иначе, как чин какой пожаловал. После такого стука следует бежать к воротам рысцой и раскрывать ворота пошире, ибо начальство, по большей части, внешность имеет впечатляющую и фигуру представительную.

Когда стражник открыл ворота, в образовавшийся проем шагнул не столь уж большого росту и нормальной позитуры чиновник с кокардой Министерства внутренних дел на фуражке. Темно-зеленый двубортный сюртук, застегнутый на все шесть шерстяных пуговиц, сидел на нем как влитой. Сюртук дополняли темно-зеленые брюки, белый жилет и шпага гражданского образца. Чиновник Министерства внутренних дел посмотрел на стражника, сведя брови, и строго спросил:

–  Где начальство?

–  Т-там, – ответил сомлевший стражник, указав рукой на корпус арестантского дома.

–  Веди, – коротко приказал чиновник.

В дежурной комнате находился в это время один полицейский надзиратель в чине коллежского секретаря, который, конечно, был наслышан от начальства о возможной визитации важного чиновника из Петербурга. Посему он немедленно вскочил и, вытянувшись в струнку, отрапортовал:

–  Исправляющий должность помощника начальника арестантского дома четвертой части второй полицейской управы города Москвы коллежский секретарь Степан Кириллович Амуров-Глазуновский.

–  Инспектор Министерства внутренних дел Костомаров, – коротко отрекомендовался Миша Залетный. – Ну-с, как у вас тут? – спросил он, чтобы хоть что-то спросить.

–  Все в должном порядке согласно инструкции о содержании арестных домов и...

–  Инструкция – это одно, – не дав договорить коллежскому секретарю, менторским тоном произнес Миша Залетный, очевидно, полагая, что все чиновники седьмого класса так именно и говорят, – а действительность, братец, совсем другое.

Они помолчали.

–  Ну что, пойдемте смотреть, что у вас и как? – деловито свел брови к переносице Миша.

–  Да, – ответил Амуров-Глазуновский и взялся за телефонный аппарат. – Только вот телеграфирую начальнику о вашем приходе.

–  А вы разве не ком-пи-тен-тны? – с трудом выговорил трудное словечко фальшивый визитатор. – Сами не сможете мне все показать?

–  Смогу, господин инспектор, – ревностно ответил исправляющий должность.

–  Тогда зачем звонить вашему начальнику? – резонно заметил Миша и добавил: – Совершенно не стоит. Потом позвоните.

–  Вы полагаете? – нетвердо спросил коллежский секретарь.

–  Полагаю, – безапелляционно ответил Залетный.

Выйдя из дежурной комнаты, они медленно пошли по коридору. Рецидивисту Мише Залетному приходилось бывать в арестантских домах, и не единожды, поэтому ничего нового он для себя не увидел: те же камеры-одиночки с откидывающимися нарами и столом. Привинченный к полу табурет. Параша. И сквозная решетчатая стена, через которую видно, чем занят арестант.

–  Это кто у вас? – спрашивал Миша, когда стали проходить мимо камер. – А это кто? За что здесь?

И исправляющий должность охотно отвечал: это-де крестьянин Карнаухов, сидит за оскорбление городового в виде нанесения ему зуботычины, после которой городовой лишился двух передних зубов. Эта дамочка – воровка на доверии. Выдавая себя за провинциальную дворянку, заблудившуюся в Москве, просила прохожих, большей частию хорошо одетых мужчин, объяснить ей дорогу, после чего те лишались портмоне, портсигаров, часов, брелоков...

–  А это кто? – спросил Миша, остановившись у клетки с Заславским. Борис Яковлевич сидел на нарах, понуро опустив голову и бессильно свесив руки.

–  Это бывший управляющий Императорским Промышленным банком Заславский, – шепотом ответил исправляющий должность.

–  Проворовался? – понимающе спросил Миша.

–  Н-не совсем, – как-то неуверенно ответил Амуров-Глазуновский.

–  Что значит «не совсем»? – поднял брови Залетный. – Воров «не совсем» не бывает, господин коллежский регистратор, – опять впал он в менторский тон. Но тут тон был к месту, потому как «инспектор» знал, о чем говорит. Очень хорошо знал... – Как не бывает чуточку мертвых и немного беременных, – немного погодя, добавил он с кривой ухмылкой.

Амуров-Глазуновский какое-то время молчал, хлопая глазами, а потом разразился смехом. То бишь заржал как лошадь, от чего Михаил вздрогнул, а Заславский поднял голову.

–  Смеетесь? – голосом висельника спросил Борис Яковлевич. – Конечно, чего вам не веселиться. Как же, поймали ба-альшого законопреступника. А ведь я, – Заславский с надрывом вздохнул, – на самом деле, не преступник, а жертва.

–  Жертва, вы говорите? – «Инспектор Министерства внутренних дел» заинтересованно посмотрел на Заславского. – А ну-ка, господин коллежский секретарь, – обернулся он к исправляющему обязанности, – найдите-ка нам с господином Заславским кабинетик, где мы могли бы спокойно поговорить.

–  Дознавательская устроит? – с готовностью отозвался Амуров-Глазуновский.

–  Вполне, – разрешил Миша.

Что ж, этот Заславский заговорил с ним первым, так что у этого молокососа-исправляющего не должно возникнуть никаких подозрений. Да и роль свою он ведет хорошо.

Может, сменить масть и заделаться артистом?

* * *

«Неужели еще не все потеряно»? – один и тот же вопрос сверлил мозг Бориса Яковлевича, когда его выводили из камеры-клетки, когда вели коридором в дознавательскую и когда, усевшись напротив чиновника в зеленом ведомственном мундире, он остался с ним наедине.

–  Я поставлю человека в дверях, – сказал «чиновнику» Амуров-Глазуновский. – Так что если этот, – исправляющий обязанности кивнул на Заславского, – позволит себе с вами поступать... некорректно, вам останется только крикнуть.

–  Хорошо, – ответил Залетный и посмотрел на Бориса Яковлевича. – Однако я не думаю, что господин Заславский способен причинить мне какие-либо неприятности.

Бывший управляющий Императорским Промышленным банком вскинул глаза на чиновника и встретился с ним взглядом. И мысль, что, возможно, еще не все потеряно, перестала сверлить его мозг. Глаза «инспектирующего» глядели на него безжалостно и холодно, как примерно удав смотрит на кролика, и Заславский на какое-то мгновение почувствовал страх. Нет, не за свое будущее. За жизнь.

–  Итак, господин Заславский, – начал Миша, положив ногу на ногу и покачивая носком форменного ботинка, – вы заявляете, что вы не преступник, а жертва. Поясните, что значит ваше заявление.

–  Не виноват я в краже этих документов, – скороговоркой выпалил Борис Яковлевич. – Бес попутал. В образе одной женщины.

–  Как зовут?

–  Борис Яковлевич.

–  Не вас, женщину эту, что вас, как вы говорите, попутала, – спросил Миша, уже зная ответ.

–  Кити... М-м... Екатерина Васильевна Вронская.

–  Простите, господин Заславский, – как можно вежливее произнес «инспектор», – я здесь человек новый и сути вашего дела не знаю. Изложите его мне, коротенько, если можно.

–  Извольте.

Заславский вздохнул, поскольку «суть» дела излагал уже не единожды: и господину начальнику Сыскного отделения его сиятельству графу Аристову, и начальнику Охранного отделения полковнику Заварзину, и полицеймейстеру Федотову, и судебному следователю Кочемасову, и... Впрочем, почему не поведать о своей беде еще одному человеку, скажем, заезжему чиновнику из Санкт-Петербурга? Помочь он, похоже, не поможет, однако почему не рассказать? Пусть еще одна живая душа знает, как подставила его эта хитрая и безжалостная стерва Кити Вронская! И какая она, с позволения сказать, сука.

–  Я познакомился с ней в прошлое Рождество на балу в Дворянском собрании, – начал Борис Яковлевич. – Теперь-то я вижу, что это она была инициатором нашего знакомства, но тогда мне казалось, что инициативой владею я. Какой же я был глупец! Да... Так вот: мы стали встречаться... Я вообще вел себя как последний идиот. И вообще, есть в них что-то такое, некий тайный крючочек, каковым они цепляют мужчин, да так, что потом с него и не сорваться. Разве только с мясом... Вы согласны со мной, э-э...

–  Костомаров, Иван Ильич, – сухо подсказал Заславскому Миша.

–  Вы согласны со мной, господин Костомаров?

–  Полностью согласен, – внутренне усмехнувшись, охотно согласился Залетный. Сам он никогда и ни в чем не зависел от баб. Это бабы зависели от него, а он ими командовал, как генерал солдатами. И вполне был доволен таким раскладом. – Продолжайте.

–  Я снял квартиру для тайных встреч с ней и все более и более попадал к ней в зависимость. Скажи она: «Выкинься из окна!» – и я бы, верно, выбросился, честное слово...

–  А вот это напрасно, – заметил Миша. – Этих курв... прошу прощения, женщин не стоит подпускать к себе на близкое расстояние.

–  Теперь я тоже так думаю, – убито сказал Заславский, – но тогда... Тогда я думал иначе и лелеял надежду, что так будет продолжаться вечно. В смысле наших любовных отношений. А потом она попросила меня оказать ей одну маленькую услугу...

–  Она? – раздумчиво спросил «инспектор-визитатор».

–  Она, – подтвердил Борис Яковлевич.

–  И в чем заключалась эта услуга? – спросил фальшивый чиновник Министерства внутренних дел.

–  Она попросила меня выкрасть из сейфа какие-то важные для нее бумаги, – ответил Заславский и добавил. – Очень ценные бумаги.

–  А как она о них узнала?

–  Ну, не знаю... Возможно, это я рассказал ей о них, сам не отдавая себе в этом отчета. Как только хвост не распушишь, когда рядом с тобой такая женщина.

–  И вы не смогли ей отказать? – спросил мнимый чиновник седьмого класса, припоминая, как ему было сладенько, когда его ублажала красавица из высшего московского света. Собственно, это был единственный случай в жизни, когда его одаривала ласками не уличная шлюха и даже не салонная жрица любви, а настоящая светская дама. Пусть нежности ее были и не очень профессиональными.

–  Да, не смог, – с некоторым вызовом ответил Заславский. – И это единственная моя вина.

–  Да, но документы-то вы все же украли, – жестко заметил Залетный.

–  Украл, – ответил Борис Яковлевич и уронил голову на грудь. – И меня обвинили в хищении особо секретных документов государственной важности с целью передачи их иностранному государству и извлечения материальной выгоды для себя. А это, – Заславский тяжело вздохнул, – государственная измена...

–  Стало быть, эти документы были секретными? – задал вопрос Залетный лишь для того, чтобы бывший управляющий банком еще раз подтвердил свои слова.

–  Именно, – убито ответил Борис Яковлевич.

–  И они в настоящий момент у нее? – спросил Миша вкрадчиво.

Заславский молча кивнул головой.

–  А сколько эти документы могут стоить? – Залетный бросил острый взгляд на бывшего управляющего банком.

Борис Яковлевич поднял голову и тихо произнес:

–  Миллион...

* * *

«Ай да дамочка, ай да стерва», – думал про себя Залетный. Купила его за четыре тысячи, имея документы стоимостью в миллион!

Миша посмотрел на Заславского.

После таких сведений этот бывший управляющий банком теперь мешает и ему. Ведь на суде он потянет за собой и дамочку, и тогда Мише ее уже не достать, как и ее денежек.

«О том, что у этой Вронской есть бумаги стоимостью в миллион, должны знать только двое: она и я», – решил Залетный. И еще он, как честный громила, должен исполнить заказ, за который взялся и получил деньги: пришить этого Заславского прямо сейчас. Ибо другого подходящего момента может и не представиться...

–  Хорошо, – мнимый инспектор Министерства внутренних дел поднялся со стула. – Если все, что вы говорите – правда, то как, по-вашему, ее можно прижать?

– Я теперь только об этом и думаю, – скорее пожаловался, чем сказал Борис Яковлевич. – Она собиралась продать эти документы немецкому дипломату по имени или фамилии Герберт. Вот если бы, – он с надеждой посмотрел на «инспектора», – застать ее при этом, да еще в момент получения денег, то с меня отпадет обвинение в государственной измене, и я спасен! Я окажусь просто глупым и обманутым человеком, который поддался чарам хитрой и лукавой женщины. Вполне возможно, что присяжные даже оправдают меня...

–  Что ж, это вполне возможно, – подтвердил мысли Заславского «визитатор из Петербурга».

–  Вы так думаете? – вскинул на него глаза Борис Яковлевич и побелел: в его глаза глазами «чиновника» смотрела сама смерть.

–  Да, я так думаю...

Миша подошел вплотную к Заславскому и добавил:

–  Но это неважно, что я там думаю. Важно то, что ты не будешь думать уже никогда.

С этими словами он плотно зажал рот арестанту и финским ножом, невесть откуда взявшимся у него в руках, выверенным ударом всадил его точнехонько в сердце Заславскому. Борис Яковлевич дернулся, закатил глаза и стал сползать со стула. Залетный, подхватив его под мышки, усадил плотнее к спинке. Голова Бориса Яковлевича склонилась набок, словно он к чему-то напряженно прислушивался. Или заснул. Залетный одернул на себе сюртук, поправил фуражку и четким шагом вышел из дознавательской.

–  Приказываю четверть часа ни под каким предлогом не беспокоить арестованного Заславского, – тоном очень большого начальника произнес Миша, глядя прямо в глаза надзирателю, стоящему у дверей. – Запомните, ни под каким предлогом. Повторите.

–  Ни под каким предлогом не беспокоить арестованного четверть часа.

–  Верно, – ухмыльнулся Залетный.

Навстречу ему шел из дежурной комнаты исправляющий должность Амуров-Глазуновский.

–  Уже побеседовали? – спросил он, поедая, как и было велено, глазами начальство. – Так скоро?

–  Ну а что кота за... его причиндалы тянуть, – ответил Миша. – Да, у меня к вам просьба, господин коллежский секретарь.

–  Слушаю, – с готовностью подался вперед Амуров-Глазуновский.

–  Вы этого Заславского не беспокойте с четверть часа. Он там, в дознавательской, свои показания записывает.

–  Слушаюсь, – ответил исправляющий должность. – Может быть, чайку?

–  Благодарю, некогда. – Миша решительно направился к выходу. – Дела, знаете ли, – вздохнул он. – Дела... Что же касается вашего арестантского дома, то... все согласно инструкции.

–  То есть все хорошо? – обрадовался Амуров-Глазуновский.

–  Хорошо, – подтвердил Миша. – И мною так и будет доложено господину товарищу министра. Благодарю за службу!

Залетный скорым шагом пересек территорию арестантского дома и вышел за ворота. Там его дожидалась коляска. Михаил сел, снял фуражку и вытер ее внутри тыльной стороной ладони.

–  Ну все, поехали, – негромко проговорил он, и молчаливый поддувала Залетного, сидящий за возницу, тронул вожжи...

Часть IV

ЗАПАДНЯ

Глава 26

БЫЛОЕ МОГУЩЕСТВО

Они завтракали в каюте маркиза Артура за накрепко привинченным столиком. Через иллюминаторы в каюту проникало солнце. Мягкий ковер на полу, в котором ноги утопали по щиколотку, душистый кофе в серебряных чашечках с позолотой, изысканные блюда, которыми угощал их маркиз, – все располагало к тому, чтобы расслабиться и вкушать жизненные блага по мере их поступления.

Был десятый час дня. Еще ночью бриг прошел Ликкадивские острова и теперь плыл левым галсом, слегка накренившись, а вокруг простиралось Аравийское море, отделенное от неба единственно тонкой линией. Именно она и звалась горизонтом.

После завтрака все трое, развалившись на мягких подушках, курили кальян, окутавшись облаками душистого дыма. Правда, Савелию не нравилось, что Лиза курила, но ругаться с ней или даже просто увещевать и взывать к благоразумию было не место и не время.

Молчали каждый о своем.

–  Что думаешь делать по возвращении в Москву? – нарушил, наконец, молчание Артур.

–  Восстановить справедливость, – не сразу ответил Савелий.

–  Что это значит? – спросил маркиз.

Савелий посмотрел на Артура и коротко ответил:

–  Позже.

Лиза насторожилась, но промолчала. Знала, что если Родионов не захочет говорить, из него не выудить ни слова. Также она знала, что он все расскажет сам, но позже, когда у него будет четкий план и он сочтет нужным поведать о нем. Так что расспрашивать его раньше времени не стоило.

–  Я тебе буду нужен? – осторожно спросил Артур, косясь на Лизавету. Но та сидела невозмутимо, пуская дым и, казалось, не прислушивалась к разговору. Ошибочно казалось...

Савелий тоже посмотрел на Лизу, потом на Артура:

–  Пожалуй. Если, конечно, у тебя нет иных планов.

–  Нет, – ответил Артур.

–  Тогда договорились.

Лиза вдруг отбросила от себя янтарный мундштук.

–  Все, – сказала она. – Хочу купаться.

Родионов и маркиз вздохнули с облегчением. Савелий просто не терпел семейных сцен, а Артур не любил оказываться их свидетелем.

–  Желание дамы – закон, – произнес он галантно и поднялся с кресла. – Сейчас дам команду убрать паруса и лечь в дрейф.

Он вышел, и Савелий с Елизаветой остались одни.

–  Что ты задумал? – все же не удержалась, чтобы не спросить, Елизавета.

–  Ничего, – как можно беспечнее ответил Савелий.

–  Но я же вижу, – сверлила его взглядом Лиза.

–  Как ты можешь видеть то, чего нет? – улыбнулся Сава. – И не нагнетай, пожалуйста. К тому же кто-то хотел искупаться.

–  Ты пойдешь со мной? – примирительно спросила Лиза.

–  Не хочется что-то, ступай одна.

–  А кто защитит, если меня схватит акула? – Она игриво заглянула ему в глаза. Они были задумчивы.

–  Я буду наблюдать за тобой сверху, – отозвался Родионов. – И как увижу акулу, дам тебе знать.

–  Вот-вот, – произнесла она шутливо. – Все вы, мужчины, одинаковы: на словах, так просто рыцари Айвенго, а как только настоящая опасность, так сразу в кусты.

–  Что ж, природа у нас такая, – так же шутливо ответил Савелий, очевидно, уже что-то решивший про себя.

Когда Лизавета вышла из своей каюты в чепце и весьма смелом купальном костюме, представляющем собой трикотажные панталоны до колен, короткую юбочку без оборок и безрукавную блузку, закрывающую лишь живот и грудь и составляющую единое целое с панталонами, Савелий застыл, пораженный.

Откуда у нее взялся купальный костюм? Неужели, отправляясь вместе с Мамаем на его выручку, опасную и могущую кончиться весьма печально для всех них, она специально прихватила с собой купальник? Выходит, помимо прочего, она намеревалась воспользоваться и благами, которые предоставляло солнце и море? Ах, женщины, женщины. Это такие существа, которые ни за что упустят свое и которых никогда не поймешь до конца, проживи с ними хоть сто лет...

Когда она купалась, Савелий и Артур смотрели на нее сверху. А когда поднялась на борт брига, маркиз, повинуясь благородной вежливости и врожденному такту, был вынужден отвернуться, потому что купальный костюм Лизаветы, намокнув, так отчетливо облегал ее тело, что воображению практически ничего не оставалось домысливать.

Савелий же с удовольствием смотрел на жену. Несмотря на то что Лизе скоро должно было стукнуть тридцать, фигурка ее сохраняла девическую стройность – правда, со всеми выпуклостями и округлостями, присущими замужней женщине. Это еще более впечатляло.

–  Ты прекрасна, – сказал он, сопровождая ее в каюту.

–  Да? – игриво спросила она, и в ее глазах промелькнули веселые искорки.

–  Да, – ответил Савелий, и когда они зашли в каюту, закрыл дверь на задвижку.

* * *

Ее губы были немного солеными. Как и соски грудей…

–  Снова как в первый раз, – севшим голосом произнес Савелий и откашлялся. Он с таким восторгом смотрел на Лизавету, что можно было подумать: это и правда их первое соитие.

–  У меня с тобой тоже всякий раз, как впервые, – призналась Лиза. – Если бы ты знал, как я благодарна Провидению, что оно ниспослало тебя мне.

–  А мне помнится, я сам подошел к тебе. Когда ты ела у Старого Гостиного двора французскую булку, помнишь? – заглянул ей в глаза Савелий.

Это было именно так. Правда, лет десять назад. Лизавета, тогда только-только выпустившаяся из Смольного института и приехавшая к родителям в Москву, с удовольствием и за обе щеки уплетала большую сдобную булку, когда к ней подошел улыбчивый молодой человек. Он приподнял шляпу и нахально произнес:

–  Разрешите представиться, мадемуазель. Савелий Николаевич Родионов, дворянин.

И почти тотчас пригласил ее отобедать вместе с ним в ресторане «Эрмитаж».

–  Это будет лучше, нежели жевать у всех на виду французскую булку, – добавил он.

Несомненно, в облике этого Савелия Родионова к ней подошел сам змей-искуситель. Именно так он, по словам маман, и должен был выглядеть: красивый и мужественный обольститель старше ее, который, угостив обедом с шампанским в дорогом ресторане, потащит ее потом в приватные «нумера», дабы, совратив, подчинить ее своей сатанинской власти.

Конечно, Лиза отказалась от предложения.

Конечно, она не собиралась идти с этим змеем – и правда, очень обольстительным – не только в нумера или ресторацию, но и вообще куда бы то ни было. Тогда почему этот день, а потом и вечер были решающими в ее судьбе? И почему именно с этим змеем по фамилии Родионов она впервые познала, что такое любовь?

–  Я все помню, – ответила Лиза, ласково глядя на мужа. – И очень благодарна тебе.

–  За что, если нас свело, как ты говоришь, Провидение?

–  За то, что ты любишь меня. – Она обняла его. – Я готова стоять так целую вечность.

–  Я тоже, – ответил Савелий.

–  Значит, будем стоять.

–  Будем.

–  Ведь нам некуда торопиться, правда?

–  Правда...

Они стояли, прижавшись друг к другу, наверное, с четверть часа, если не более.

–  Как хорошо, – тихо произнесла Лизавета.

–  Мне тоже, – ответил Савелий.

–  Давай, простоим так целый день? – сказала она.

–  Было бы замечательно, – согласился он.

–  И не будем ни есть, ни пить.

–  Не будем, – решительно сказал он и улыбнулся. – Мы будем сыты друг другом.

–  И простоим так целый день? – Лиза подняла на него смеющиеся глаза.

–  Целый день, – эхом ответил ей Савелий.

–  И целую неделю?

–  И целую неделю.

–  Я согласна, но у меня одно условие, – Лизавета немного отстранилась от него, чтобы посмотреть ему в лицо.

–  Какое? – спросил Савелий.

–  Мы будем делать перерывы, чтобы... заниматься любовью.

–  Ну, это обязательно, – серьезно ответил Родионов, и они оба счастливо рассмеялись.

* * *

Обратный путь почему-то всегда короче. Или это так кажется, хотя человеку все равно, кажется это или так на самом деле, ибо кажущееся и реальное человек воспринимает одинаково. И обходится ему кажущееся и реальное одинаково дорого, как сказал один выдающийся романист.

Аденский залив не прошли – пролетели. Перед самым Аденом, где Артур, исполняющий роль и владельца брига, и капитана, намеревался пополнить запасы пресной воды, его люди поменяли название судна на прежнее – «Солдадо», сняли с капитанского мостика ручной пулемет, спрятали в трюм пушку и подняли британский флаг, так как своего флага у Египта еще не имелось. Документы на судно были в порядке, так что дальнейший путь по Красному морю, кишащему кораблями, и проход через Суэцкий канал не должны были вызвать особых трудностей.

В Адене пришлось кинуть якорь почти на сутки. Судов было много, все они, как и «Солдадо», нашли приют на восточной стороне гавани, потому как западная была сплошь под доками, и все они хотели пополнить свои запасы именно в этом транзитном порту на побережье Аравийского моря, дабы потом не останавливаться до самого Суэца или Порт-Саида. Лизавете захотелось сойти на берег, с ней отправился и Савелий, и приставший к ним йеменец упросил их взять его гидом за два серебряных пиастра.

В Адене, бывшем под протекторатом Великобритании и подчинявшемся генерал-губернатору Британской Индии, было что посмотреть. Ведь поселение на скалах Аденского полуострова возникло аж в седьмом веке до нашей эры, а город под именем Адан хорошо был известен еще древним грекам и римлянам.

Особенный интерес представлял старый город, расположенный в кратере потухшего вулкана, с пиками минаретов, прокалывающих небо, и приземистыми синагогами. Йеменец что-то лопотал на смеси арабского и английского, и Савелий с Лизой мало что понимали. Но все же им удалось уловить из его рассказа, что город Аден играл важную роль при абиссинцах и Сасанидах и несколько веков считался первейшим торговым городом на всем Аравийском полуострове.

–  О блеске Адена, его могуществе и богатстве, – захлебывался от восторга йеменец, в который его приводили два пиастра, зажатые в кулаке, – было известно далеко за пределами Южного Йемена. Марко Поло был просто поражен столь цветущим состоянием Адена, и даже сам португальский адмирал Албукерки не решился его завоевывать, до того город был хорошо укреплен.

–  И что случилось с городом потом? – спросила Лиза, осматривая сохранившиеся кое-где древние руины.

–  Пришли турки и все испортили, – ответил йеменец.

–  Да, у них есть такая привычка, – заметил Савелий.

–  Точно! – Гид благодарно посмотрел на Родионова и продолжил: – Торговля с Индией прекратилась, арабы стали уходить из города, а к началу восемнадцатого века по христианскому календарю город пришел в совершенное запустение. Развалины, что вы видите, – гид указал на один из разрушенных домов, сложенных из скальной породы, – именно от того времени... – Йеменец на какое-то время замолчал, верно, подыскивая слова, а потом сказал: – Так продолжалось до тех пор, пока британский капитан Гайнс не уговорил аденского султана уступить полуостров Британии. Англичане построили новый город, и с тех пор Аден вернул себе прежнее значение, особенно, когда сорок с небольшим лет назад открылся Суэцкий канал. Ну, или почти прежнее, – скромно поправился йеменец.

Посчитав, что он отработал свои пиастры, гид попрощался и исчез. Елизавета и Савелий, побродив еще немного по Старому городу, вернулись на корабль. Там уже вовсю шли работы по загрузке питьевой воды, и маркиз был занят. Они прошли в свою каюту и оставались там до вечера. А наутро «Солдадо» поднял якорь, и, обогнув Аденский полуостров, взял курс на северо-северо-запад.

Глава 27

ПРОВАЛ НЕИЗБЕЖЕН

Со смертью господина Заславского (главного подозреваемого в деле о хищении секретных документов из сейфа Императорского Промышленного банка) улик против Екатерины Вронской почти не осталось. Письменные показания бывшего управляющего Промышленным банком, свидетельствовавшие против Вронской, теперь были просто бумагой со словами покойника, в правдивости которых можно было усомниться. Привязать убийство Заславского к Екатерине Вронской не удалось, да и вообще, убиение бывшего управляющего банком фальшивым чиновником Министерства внутренних дел оставалось до сих пор неразрешимой загадкой. К тому же этот мнимый санкт-петербургский инспектор, выйдя за ворота Арестантского дома на Пречистенке, словно в воду канул. Более его никто не видывал, и опрос всех московских извозчиков, что было весьма нелегким делом, никаких результатов не принес.

Оставалось множество вопросов: почему убили Заславского? Кто именно? И за что? В сущности, человеком он был безвредным.

Хотя, с другой стороны, Бориса Яковлевича могли пришить и из-за женщины. В добром здравии пребывали мужья, которым он наставил рога, были холостые обозленные мужчины, у которых он отбил любовниц. Вполне возможно, кто-то из обиженных им и мог всадить финский нож в сердце или нанять для этого дела специалиста. А на то, что убиение произвел мастер или человек, сделавший это не впервые в жизни, указывали точный расчет и твердый удар.

Специалиста могла нанять и Вронская, ведь ежели следовать логике – ищи самого заинтересованного, – то более всего убийство Заславского было на руку именно ей. С его гибелью над Кити практически развеивались все грозовые тучи, грозящие ей неприятными последствиями. Ну, разве что она будет официально «оставлена в подозрении» и за ней установят гласный и тайный надзор. На этом неприятности могут для нее закончиться. Исчерпаться. Впрочем, еще неясно, как на это дело посмотрит суд присяжных...

* * *

Это дело Аристов и Заварзин решили все же довести до суда. А вдруг присяжные заседатели примут во внимание показания Заславского и осудят Вронскую? Хотя, надо признать, шансов для этого было маловато, но они все же были.

И через две недели после убиения несчастного Заславского суд над Екатериной Васильевной Вронской все-таки состоялся.

Кити явилась на судебное разбирательство в образе скромной пастушки. Ну, конечно, не совсем «пастушки», но это была сама скромность, как в одеянии, так и в поведении: глаза смотрели долу, она то и дело смущалась от задаваемых прокурором вопросов, отвечала печально, тихо и со слезой в голосе...

–  Вы были знакомы с покойным ныне Борисом Яковлевичем Заславским?

–  Да.

–  Насколько близко?

–  Я... любила его.

–  Вы знали, что он женат?

–  Нет, он сказал, что совершенно свободен.

–  Он сам вам это сказал?

–  Да.

–  Обвинение располагает сведениями, что вы все же знали, что он связан супружескими узами.

–  Это неправда.

–  Из показаний самого Заславского следует, что вы определенно знали, что он женат.

–  Не хочу бросать тень на покойного, – она будто бы с трудом перевела дух и продолжила еще тише, – ведь я любила его, но Борис Яковлевич пишет неправду. Сам он мне о том, что женат, не говорил, а я не догадалась спросить, простите.

–  А если бы вы знали, что он женат, ваши... интимные встречи все равно имели бы место?

–  Конечно нет. – Она твердо и с некоторым возмущением впервые посмотрела в глаза обвинителю. – На чужом несчастии собственного счастия не построишь...

Со скамей присяжных заседателей послышался одобрительный шепоток.

–  Это вы уговорили его похитить из банковского сейфа секретные документы? – продолжал допрос обвинитель.

–  Конечно нет!

–  Выходит, он просто оговорил вас?

–  Мне кажется, он допустил слабость, пытаясь оболгать меня. Ведь я оставила его, узнав, что он... симпатизирует еще одной даме. Но он был хорошим человеком...

Потом был носовой платочек, промокание несуществующих слез и раскаяние в голосе: конечно, в смерти Бориса Яковлевича она не виновата, хотя и чувствует за собой вину в его гибели...

Словом, Кити Вронская произвела хорошее впечатление на суд, и особенно на присяжных заседателей. Семеро из них были добропорядочными гражданами, женатыми не первый десяток лет, и симпатизировали Вронской так, как симпатизируют пожилые мужчины хорошеньким молодым женщинам. Им нравилось смотреть на нее, слышать ее голос, а ее непорочность просто умиляла.

Четверо из присяжных были не прочь переспать с Кити или даже заиметь ее своей содержанкой, посему здесь симпатии также были налицо. А один из присяжных, тайный мужеложец, к женщинам относился равнодушно, и когда одиннадцать присяжных проголосовали за «не виновна по всем пунктам обвинения», он также проголосовал за это. Так что присяжные заседатели вынесли, причем единогласно, оправдательный вердикт.

Аристов, присутствовавший на суде (полковник Заварзин на суд не пошел, «чтобы не расстраиваться», как он сам заявил, потому что не верил, что Вронскую осудят), не выдержал и после окончания подошел к Кити.

–  Поздравляю вас, сударыня, – произнес он, пронзительно глядя в глаза Вронской. – Вам удалось одурачить присяжных заседателей и весь этот суд в целом. Но не меня. – Григорий Васильевич перешел на шепот, довольно зловещий: – Меня вам одурачить не удастся. И поверьте: с этой минуты я не спущу с вас глаз и буду следить за вами днем и ночь. И придет момент, когда вы допустите ошибку, а я окажусь рядом.

–  Такого момента не наступит никогда, – также шепотом ответила ему Кити. – Вы только зря потратите свое драгоценное время, которое могли бы использовать на поимку настоящих преступников.

–  Ну что ж, посмотрим, – сказал Аристов.

–  Посмотрим, – ответила Вронская и кивнула: – Прощайте.

«Зараза эдакая», – выругался про себя Григорий Васильевич и тоже покинул здание суда. Нет, он поймает ее, непременно поймает с поличным, чего бы это ему ни стоило.

* * *

Конечно, говорить одно, а вот реальное состояние дел совсем другое. Екатерина понимала, что, как ни бодрись, а положение у нее аховое, если не сказать хуже. Уж если начальник московского сыска сказал, что не спустит с нее глаз, – значит, так оно и будет. Теперь за ней по пятам будут ходить филеры, одни – скрываясь, а другие совершенно открыто. Вся ее жизнь будет на виду у посторонних людей, заинтересованных в том, чтобы уличить ее в противузаконных деяниях и поймать при этом за руку. О всех ее передвижениях будет знать этот противный генерал Аристов: куда она ходит, с кем встречается и, вообще, чем она дышит. Как же она тогда продаст эти чертовы документы и получит свой заработанный миллион?

«Чего-нибудь придумаю», – успокаивала она себя, но время шло, а документы так и оставались лежать без движения, правда, в спокойном и надежном месте. Таком надежном, что черта с два кто догадается, даже этот Аристов со всем своим штатом филеров и секретных агентов.

Дважды она была на приеме у вице-губернатора. Охмуряла его, как могла, глазами и едва ли не прямыми намеками обещала райское блаженство, давила на жалость, рассказывая, как несправедливо с ней обошлись – никакого результата. Вице-губернатор на словах сочувствовал, несомненно, готов был с ней переспать разок-другой, но помощи никакой не обещал и, похоже, не предпринимал никаких усилий, дабы облегчить ее положение. Она так и оставалась поднадзорной, ощущая на себе холодный острый взгляд повсюду следовавших за ней филеров.

Она подала прошение на имя императрицы с просьбой унять начальника Московского сыскного отделения Аристова в его стремлении уличить ее в противузаконных деяниях, но прошение осталось без ответа. На ее просьбу предоставить ей аудиенцию из канцелярии императрицы ответили отказом.

Два ее друга из числа свитских генералов вдруг сделались до того занятыми, что отказались ее принять, а добрейшая и влиятельнейшая в Москве княгиня Голицина, прежде всегда радушно встречавшая ее, вдруг перестала здороваться и стала избегать встреч с ней. Словом, все от нее отвернулись, что было следствием судебного процесса, о котором пронюхали репортеры и, естественно, напечатали все газеты.

«Но меня же оправдали!» – хотелось иногда крикнуть прямо в лицо этим ханжам и лицемерам, что, конечно, ничего бы не дало и уж точно не изменило бы ее положения.

А главное – молчал Герберт.

Он, конечно, был в курсе событий касательно ее и осторожничал, но если бы имел сам какие-нибудь результаты, то, наверное, как-нибудь изловчился бы и дал об этом знать. Похоже, он до сих пор не получил денег, чтобы заплатить ей за документы.

Что же делать?

По прошествии двух недель она через мальчишку-посыльного условилась встретиться с Сорокиным. Он пришел к ней в дом под видом магазинного приказчика, разносящего купленный товар по покупателям. Одетый в подпоясанную шелковую рубаху, полосатые штаны и смазные сапоги гармошкой, он и правда походил на приказчика из модного галантерейного магазина. Пришел он со шляпной коробкой в руке, в которой была настоящая пляжная соломенная шляпка.

Поговорили они ровно пять минут.

–  Мне надо встретиться с Гербертом, – опустив все лишнее, в том числе и «здравствуйте», сказала Кити. – Срочно и безотлагательно.

–  Это невозможно, – ответил «приказчик», передавая ей шляпную коробку.

–  Почему? – воскликнула Вронская, хотя сама прекрасно знала, какой последует ответ.

–  Потому что вы на подозрении и за вами следят денно и нощно. Ваша встреча с Гербертом может привести к нежелательным последствиям для самого Герберта, – ответил Сорокин.

–  Но я больше не могу держать у себя документы, – почти взорвалась Екатерина. – Этим я подвергаю себя смертельной опасности.

–  Ничем не могу вам помочь, – холодно ответил ей Сорокин и откланялся: – Простите, сударыня, но мне пора...

И правда, документы хоть и находились на отдалении от нее, но, казалось, жгли. Жгли опасностью и нереализованной возможностью сбыть их.

Пришла мысль не дожидаться запрошенного миллиона и отдать документы за первоначальную цену. При полученном авансе в двести тысяч еще четыреста тысяч рублей серебром были деньгами все же весьма неплохими.

«Получу деньги и уеду в свое имение», – решила Кити и снова вызвала к себе Сорокина. Тот пришел уже в облике странствующего монаха, ходящего по богатым дворам и продающего разные щепы «от гроба господня», гвозди, которые, якобы, согнулись, когда ими прибивали к кресту Иисуса, и куски «плащаницы Христа». Всучив Вронской крашеную щепку, «монах» откинул наглавник и уставился хитрыми глазками на женщину. Он чувствовал, что она загнана в тупик и на сей раз будет послушной и покладистой.

–  Мне надо встретиться с Гербертом, – начала Екатерина Васильевна старую песню.

–  Это невозможно, сударыня, – со вздохом ответил «монах».

–  Тогда передайте ему, что я... Я согласна отдать документы за прежнюю цену.

Сорокин вскинул на нее глаза.

–  Передадите? – спросила Кити.

–  Передам, – ответил фальшивый монах и тут же спросил: – А как же моя доля?

–  Ваша доля останется неизменной, – ответила Вронская с раздражением.

Вообще, раздражение не покидало ее даже тогда, когда к нему не было никаких причин. Раздражало все: шелковый пеньюар, пола которого прилипала к ноге, солнце, отсутствие солнца, дождь, прислуга, шум или тишина за окном.

А Герберт медлил. Он тоже ощущал на себе пристальное внимание не только филеров Аристова, но и контрразведки. Следили за ним и люди из «охранки». Можно было подумать, что все службы словно сговорились не спускать глаз с него – а, возможно, так оно и было, – и в данном положении заниматься передачей денег и получением секретных документов было равносильно организации собственного провала. А подставляться Герберт не хотел...

Не медлил только Миша Залетный. Его люди тоже не спускали глаз с Кити Вронской и докладывали ему совсем не радующие его вести. Дескать, эта дамочка напрочь обложена легавыми. Причем так плотно, что не подступишься, и что-де даже просто подойти к ней и заговорить чревато немедленным арестованием и препровождением в околоток, из которого можно и не выбраться.

Залетный рвал и метал, но поделать ничего не мог. Попытка выкрасть дамочку ночью путем проникновения в ее квартиру, дабы потом, привезя в укромное местечко, выпытать все про документы и деньги, привела лишь к тому, что двое из посланных на это дело людей были застрелены прятавшимися в засаде полицейскими, а третий, раненный в живот, едва приплелся на хату, где и отдал концы. Правда, он успел рассказать о случившемся Мише, но лучше тому от этого не стало. Наоборот, стало ясно, что Вронскую пасут не менее, чем национальное достояние, и просто так ее не взять.

Аристов же и Заварзин выжидали.

Между Григорием Васильевичем и Пал Палычем, с одной стороны, и Екатериной Васильевной Вронской, с другой, была настоящая борьба нервов и терпения: у кого нервы окажутся крепче, а терпения больше – тот и победит. Терпения обоим начальникам отделений Департамента полиции было не занимать, к тому же опыт подсказывал, что ждать осталось совсем недолго. Вронская на крючке, и любой ее промах, пусть даже крошечный, приведет к плачевным для нее результатам. И промах этот – они оба это чувствовали – вот-вот должен был произойти...

Глава 28

ПРОЧАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

«...Это внутреннее море обширнейшего Индийского океана, сударь. И лежит оно в тектонической впадине глубиной около трех верст. Это самое соленое море в мире! В него не впадает ни одна река, и очень велики испарения. Вот оно и соленое поэтому...» – вспомнился Савелию рассказ полоумного приставучего географа о Красном море. Правда, тогда Родионов был в цепях, и его везли на северо-восток отбывать каторжный срок на Сахалине, а теперь везут на северо-запад, дабы вернуть в родные палестины, зовущиеся Москвой. Но до Белокаменной еще ох как далеконько!

Красное море беспокоило ветрами с аравийских пустынь. Качка была беспрестанной. Лизу, осунувшуюся лицом, все время тошнило, и у ее постели постоянно стоял дежурный тазик, содержимое которого Родионов время от времени выливал за борт.

–  Что, худо тебе? – подсаживался к ней Савелий Николаевич, не зная, как ей помочь, а потому страдая от бессилия. – Ничего, потерпи. Скоро все кончится.

Лиза кивала головой и жалостливо смотрела на Савелия, у которого от этого взгляда переворачивалось внутри...

Наконец, после двух недель беспрестанных ветров и качки, бриг «Солдадо» вошел в Суэцкий залив. Ветры и качка прекратились, Елизавета воспрянула духом и стала выходить на палубу. Повеселел и Савелий: наблюдать, как мучается Лиза, и быть бессильным ей помочь, оказалось во сто крат труднее, нежели маяться самому.

Город Суэц даже с рейда казался неприглядным и грязным. Две-три площади, главной из которых был хлебный базар, несколько обшарпанных старых мечетей да обращенный фасадом к морю дом, служащий некогда резиденцией тогда еще генералу Бонапарту, – вот и все, собственно, что могло представлять интерес для путешественника.

Любопытным был Суэцкий рейд, где не менее пятисот кораблей могли найти якорную стоянку. На момент прибытия «Солдадо» в Суэцкий залив на рейде стояло около двухсот кораблей, ожидающих прохождения через канал. Время от времени они снимались с якоря, и на их место приходили новые, ожидающие своей очереди.

Никто из команды, включая Елизавету и Савелия, на берег не сходил: смотреть в Суэце было особенно нечего, а дом генерала Бонапарта превосходно просматривался с брига в подзорную трубу.

Через трое суток стояния на рейде бриг «Солдадо», наконец, вошел в Суэцкий канал. Многие из команды маркиза слышали о канале много, а вот видели – впервые...

* * *

Судоходный канал от Нила к Красному морю построили еще древние египтяне более трех тысяч лет назад.

При фараоне Нехо Втором, жившем еще в шестом столетии до Рождества Христова, этот канал начали продлевать к Суэцу, зовущемуся в те времена Клеопатрионом. Не вышло, и работы были завершены только спустя столетие царем Дарием Первым, славным покорителем Египта. В память этого события персидский царь установил на берегу Нила гранитные стелы. Кажется, одна там все еще стоит...

Долгое время канал поддерживался в рабочем состоянии, но в период владычества Византии высох и был заброшен. Когда Египет завоевал легендарный арабский полководец Амр ибн аль-Ас, он восстановил канал и вновь сделал его судоходным. Правда, когда окончился век восьмой с Рождества Христова, канал снова оказался разрушенным и заброшенным. Ведь за делом рук человеческих надлежит досматривать и время от времени ухаживать и чинить. И правитель хорош тот, у которого доходят до этого руки.

Попытки венецианцев в конце пятнадцатого века восстановить канал и даже прорыть его от Средиземного моря к Суэцкому заливу, равно как и план Наполеона соединить Средиземное и Красное моря единым рукавом, не увенчались успехом. Так что целую тысячу лет те, кто хотел попасть из Средиземного моря в Красное, доплывали до Порт-Саида, а потом тащились волоком с товарами до Суэца. Те же, кто хотел попасть из Красного моря в Средиземное, доплывали до Суэца и тащились затем волоком до Порт-Саида.

В середине пятидесятых годов девятнадцатого столетия ушлый и неугомонный виконт де Лессепс, французский консул в Египте и, ко всему прочему, талантливый инженер (и юрист), создал проект морского канала без шлюзов, соединяющего Красное море со Средиземным. Пользуясь личным знакомством, виконт получил от вице-короля Египта Мухаммеда Саид-паши концессию на сооружение Суэцкого канала, открытого для судов всех стран, что позволило бы сократить длину водного пути между Западной Европой и Индией примерно на восемь тысяч километров. Событие было бы мирового масштаба и стоило того, чтобы претворить его в жизнь. Посредством создания через несколько лет в Париже La Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez – Всеобщей компании Суэцкого канала с капиталом в двести миллионов франков с четырехстами тысячами акций по пятьсот франков, почти половину которых купил Саид-паша (остальные выкупили турки и французы), де Лессепс в 1859 году принялся за строительство канала. Наполеон Третий и Саид-паша рьяно покровительствовали возведению канала и отсекали всякие попытки Британии, боящейся потерять свое влияние в Индии, помешать этому строительству. Однако мешали обстоятельства и нехватка денег и людей. Шестилетний срок, за который виконт де Лессепс обещал построить канал, выдержать не удалось. Как не удалось уложиться в первоначальную сумму 200 миллионов франков. Технические трудности возведения канала были громадны и труднопреодолимы. Кроме того, работы проходили в безводной пустыне под палящим солнцем, и была большая смертность рабочих, которых поставлял де Лессепсу Саид-паша, а после его смерти в 1863 году – его преемник Исмаил-паша. Словом, и людей, и денег было мало.

К строительству канала стали привлекаться и европейские рабочие, и было объявлено еще два дополнительных займа. Не хватало пресной воды, так были прорыты каналы для пресной воды. Но все равно канал протяженностью 163 километра и соединивший два моря, Красное и Средиземное, а по существу, Индийский океан со Средиземным морем, открылся для судоходства лишь 17 ноября 1869 года. Первоначальная глубина фарватера равнялась почти восьми метрам, а его ширина по дну – двадцать один метр. Позже канал углубили настолько, что по нему стали проходить суда с осадкой до 10,3 метра. Согласно первоначальным условиям франко-египетского договора, египетское правительство должно было получать 15% валовой прибыли от судоходства по каналу (и получало), а через 99 лет после сдачи канала в эксплуатацию он должен был стать собственностью Египта. Покуда же им владели французы, египетское правительство и турки.

По случаю открытия Суэцкого канала Исмаил-паша закатил такие торжества, каких Египет еще никогда не видел. Были приглашены и приехали на праздник супруга Наполеона Третьего императрица Франции Евгения; император Австро-Венгрии Франц Иосиф Первый с венгерским президент-министром Андраши; голландский принц с принцессой, прусский принц и бесчисленное количество министров внешних сношений. Торжества длились семь дней и ночей и съели у египетской казны 28 миллионов золотых франков. Это было очень много...

Вообще, Исмаил-паша не умел тратить деньги и часто допускал финансовые просчеты. К 1875 году он привел Египет к суверенному дефолту и был вынужден выставить на продажу 46% своих акций Суэцкого канала. Их, не торгуясь, мгновенно купил за 4 миллиона фунтов стерлингов премьер-министр Великобритании Дизраэли, в результате чего уже англичанами (с участием французов) был установлен контроль над Суэцким каналом и в дальнейшем над всем Египтом. А дальше, в 1888 году, на международной конференции ведущих мировых держав в Константинополе, была принята бессрочная конвенция, которая гарантировала пропуск по Суэцкому каналу судов всех стран в условиях как мира, так и войны. Это условие неукоснительно соблюдалось и на момент вхождения «Солдадо» в устье знаменитого канала...

* * *

Канал прошли медленно, но, как и предполагалось, беспрепятственно. Администрация канала в Порт-Фуаде, состоящая из англичан и французов, проверила судовые документы, которые были в полном порядке, и выпустила «Солдадо» в Средиземное море. У города Порт-Саида суда, шедшие по каналу гуськом друг за другом, заправившись углем, пищей и пресной водой, стали расходиться кто на запад, чтобы плыть в европейские страны, кто на восток.

Бриг «Солдадо» свернул на северо-восток, дабы пересечь Средиземное море, Эгейское и Черное моря и бросить якорь в Одессе, городе благородных воров, поэтов, торговок, проституток, синематографистов, маркизов, лихоимцев, художников, кабатчиков, парфюмеров, контрабандистов и прочей местной интеллигенции.

Глава 29

НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

Весть о том, что Савелий Родионов сбежал с корабля, пришла к начальнику московского Сыскного отделения статскому советнику Аристову вскорости, посредством замечательного изобретения Сэмюэла Финли Бриз Морзе. В телеграмме, переданной по телеграфу Морзе, говорилось, что в результате организованного побега каторжанин Родионов Савелий Николаевич был отбит в Индийском океане пиратами неизвестной национальности, находящимися на бриге под названием «Вельзевул», и, покинув пароход «Нижний Новгород» против воли жандармского пристава и капитана, отбыл в неизвестном направлении.

«Ну, так уж и в неизвестном. Знаем, куда последует!» – усмехнулся про себя Григорий Васильевич, уверенный в том, что Король медвежатников непременно вернется в Москву.

Главный московский сыскарь не ошибался. Одного лишь не мог знать его сиятельство граф Аристов, что знаменитый медвежатник приедет не один, а с маркизом де Сорсо, якобы посланником далекой, но дружественной страны Франции.

Григорий Васильевич какое-то время совершенно не подозревал, что маркиз де Сорсо вовсе не посланник Франции, а международный авантюрист и большой приятель Савелия Родионова. Об этом он узнает позже и при обстоятельствах, сначала удививших, а потом весьма его заинтересовавших.

А покуда...

Покуда о приезде маркиза трубили все газеты, а «Московские губернские ведомости» разразились огромной статьей, прославляющей Антанту, то бишь сердечное согласие трех дружественных стран – Англии, Франции и России в противовес военно-политическому Тройственному союзу Германии, Австро-Венгрии и Италии, который, несомненно, преследовал милитаристские цели... В конце статьи «Ведомости» предрекали скорую войну между этими двумя блоками и несомненную победу стран сердечного согласия – Антанты. Когда же французское правительство пришлет официальную ноту русскому правительству, что, дескать, никакого маркиза де Сорсо, да еще обладающего дипломатическими полномочиями, оно не посылало, заявив, что маркиз Артур де Сорсо есть не кто иной, как наглый самозванец, означенный псевдопосланник будет уже вне досягаемости правосудия.

Пока же... Пока начальник московского сыска его сиятельство граф Григорий Васильевич Аристов читал телеграфное послание и ожидал скорого прибытия Савелия Родионова в Москву. Ведь, как понимал опытный сыскарь, в Белокаменной у Родионова остался один должок – подстава. А воры такого масштаба, как Родионов, подобные должки привыкли возвращать всенепременно...

* * *

Когда все от вас вдруг отвернулись и перестали замечать, заслуженно или, наоборот, совершенно беспричинно, то протянутая вдруг рука, даже и совершенно незнакомого вам человека, может оказаться той самой соломинкой, за которую хватается утопающий и которая иногда помогает ему выплыть.

Такой соломинкой оказалась для Екатерины Вронской молодая вдова Элен Яблочникова, жившая в собственном доме на Арбате. В последней декаде октября Кити вдруг получила от нее письмо с приглашением на именины, чему сильно удивилась. Элен Яблочникова не была ее подругой, и даже знакомой ее можно было назвать с большим припуском. Разве что встречались порой на балах и званых обедах и, кажется, перекинулись как-то парой фраз, но не более. И вдруг – приглашение на именины. Однако!

Ошибка?

Случайность?

Вронская еще раз перечитала письмо. Все правильно, ее, именуя Екатериной Васильевной, официально и уважительно приглашали на именины. Внизу стояла подпись: Яблочникова.

Была среда, приглашение было на субботу, поэтому для решения: идти или не идти, время еще имелось. Но уже к вечеру Кити решила, что непременно пойдет. И правда, какого черта она будет прозябать в четырех стенах, не решаясь даже выйти на улицу, только потому, что за ней тотчас увяжется какой-нибудь недотепа топтун-филер или даже два! Да пусть себе они ходят за ней как привязанные! Пусть не спускают с нее своих противных глаз, а потом докладывают по начальству о ее передвижениях. Она не желает больше скрываться и быть несчастной! Она – дама света, и если свет отвернулся от нее, ей плевать, она все равно будет ходить куда хочется и когда захочется. А косые взгляды и презлые языки ей вовсе не указ.

В субботу, надев лиловое платье с открытыми плечами, лавиной кружевных оборок и прочих дамских пышностей (одно из своих самых любимых), ботики с «каблуками Луи», подчеркивающие стройность ножек (купленные совсем недавно); уложив пышные волосы «волнами Марселя», завершив наряд шляпой с широкими полями, увитыми шикарными перьями райской птицы (как сейчас делают в Париже) и набросив на плечи манто из черно-бурой лисицы (российский изыск), Кити отправилась на именины.

По выходе из дома Екатерина тотчас поймала извозчика, как будто только ее и дожидавшегося, и, назвав адрес, задумчиво откинулась на спинку сиденья.

Подумать было о чем.

Во-первых, Герберт так и не давал о себе знать. Что весьма настораживало.

Сорокин также не показывался (в последний раз он не пришел в условленное место). Оставалось ждать, хотя вокруг сплошная неопределенность. Может, отыскать какие-нибудь подходящие варианты и предложить документы и чертежи американцам или французам?

Во-вторых, ее положение поднадзорной было унизительным и стало крайне раздражать. Однажды она даже подошла к «своему» филеру и обругала его, на что тот только криво ухмыльнулся и продолжал топать за ней, как собачонка. А у нее всю дорогу (она намеревалась посетить парфюмерный магазин) нервически дергалось веко.

Дом Элен Яблочниковой был небольшим двухэтажным особняком, фасадом выходящим на Арбат. Возле него стояло уже несколько колясок и пара карет с гербами на дверцах, что говорило о прибывших высоких гостях с чинами и титулами.

Кити отпустила извозчика и вошла в парадную, злорадно подумав, что уж сюда-то филеров не впустят и она хоть какое-то время передохнет и не будет ощущать на затылке их заинтересованных взглядов.

На мраморной лестнице, ведущей на второй этаж, гостей встречала сама хозяйка. Это была высокая и довольно плотная женщина с проницательным взглядом серо-голубых глаз и вежливой полуулыбкой горгоны.

Волосы ее были заколоты большой бриллиантовой брошью в виде птицы, исполненной так искусно, что она, казалось, вот-вот взлетит. Бархатное платье до щиколоток, под которым угадывалось отсутствие корсета, плотно облегало фигуру Элен и делало ее весьма аппетитной и привлекательной для мужского взгляда. Рядом с Яблочниковой стоял высокий худощавый господин во фраке с гвоздикой в петлице. Взгляд его был ясен и остр. Благородная осанка и элегантный вид указывали на то, что сей человек явно иноземец. Скорее всего, итальянец или француз.

Так оно и оказалось...

–  Я рада, – радушно приветствовала ее Элен. – Позвольте вам представить, – она посмотрела на своего спутника, – маркиза Артура де Сорсо, посланника великой Франции в великой России и моего дальнего родственника.

–  Очень, очень дальнего, – произнес маркиз по-русски с едва заметным акцентом и, отвесив легкий поклон, коснулся губами руки Кити. – Весьма приятно.

–  Рекомендую: Екатерина Васильевна Вронская, – повела ладонью в сторону Кити Элен Яблочникова. – Смею надеяться, моя подруга.

Она вопросительно посмотрела на Вронскую.

–  Конечно, – ответила Кити и мило улыбнулась.

Втроем они прошли в бальную залу, где собрались гости. Приглашенных было немного, но между ними можно было заметить парочку генералов, несколько молодых девиц со своими мамками и няньками, франтов с дамами, франтих с кавалерами и даже одного тайного советника с супругой, вдвое моложе его.

–  Здесь все свои, – проследив за взглядом Кити, сказала Яблочникова. – Ведь именины достаточно интимный праздник, вы не находите? Если, конечно, его действительно можно назвать праздником, – с печалью в голосе добавила Элен.

–  Наверное, вы правы, – согласилась с ней Кити. Мадам Яблочникова все более начинала ей нравиться, и напряженность, связанная с приездом в дом к почти незнакомому человеку, понемногу исчезла. – А вы как думаете? – обратилась она к маркизу.

–  Я думаю всегда так же, как Элен. – Артур де Сорсо обворожительно улыбнулся, показав ослепительно-белые зубы. – И с этого момента начинаю думать так же, как вы.

Кажется, француз повел с ней легкий флирт. Кити улыбнулась: а почему, черт побери, и нет? Ведь она так соскучилась по мужскому вниманию.

На хорах оркестр грянул старомодный полонез. Именно этим танцевально-театральным представлением традиционно и испокон веков открываются все балы.

Кити от неожиданности даже вздрогнула. Это что, и правда бал? Не заурядная вечеринка-именины с сидением за столом и заздравными речами, а самый настоящий бал?

Бал... Даже само слово звучит завораживающе и загадочно. Оно похоже на легкое дуновение ветерка, уносящегося ввысь и сулящего исполнение надежд и желаний.

На балу всем правит Ее Величество Женщина. Веер в ее руках, словно волшебная палочка, исполняющая все ее пожелания: вот она скромная пастушка с застенчивым скромным взглядом, ждущим чуда, а через минуту она уже Клеопатра, и ее движению повинуются все мужчины. Захочет – и все они падут у ее ног, и будут ловить ее взгляды, карающие, безразличные или обещающие. А захочет – и все они ринутся в бой, толкая друг друга локтями, дабы исполнить ее самое прихотливое желание. Женщина на балу – королева и повелительница. Все остальные – лишь покорные рабы.

После полонеза, который станцевали несколько пар, последовал вальс. Некогда этот танец вызывал столько нареканий... Как же, полураздетая девушка отдавалась во власть рук мужчины и на виду у всех прижималась к его груди! С прошествием времени такое ханжеское отношение к вальсу исчезло, и теперь этот танец считался вполне скромным и даже целомудренным...

Боже мой, как долго она не танцевала!

Кити даже огляделась вокруг, не намерен ли ее кто-нибудь пригласить. «Скорее, – торопила она своего потенциального партнера, – скорее, а то вальс окончится».

Ей так хотелось попасть в тепло сильных мужских рук и видеть бездонную глубину чьих-нибудь глаз столь близко, насколько это вообще позволительно при танце женщины и мужчины, что в нетерпении она переступила с ноги на ногу, как застоявшийся скакун, жаждущий как можно скорее начать свой бег. Ведь когда происходит стремительное движение или кружение, как в вальсе, все невзгоды забываются. И кажутся никчемными и легко преодолимыми...

Словно угадав ее мысли, к ней подошел маркиз:

–  Позвольте вас пригласить...

Конечно, она позволит. Еще как позволит!

Екатерина Вронская с такой благодарностью посмотрела на де Сорсо, что, кажется, даже немного смутила его. А потом они танцевали... Мелькали мимо, кружась и словно пролетая по воздуху, танцующие пары, паркет из карельской березы в зале блестел, как зеркало, и в нем отражались порхающие по нему нарядные женщины и мужчины.

Ну что может быть лучше!

Француз вел Кити очень уверенно, и в нем чувствовалась настойчивость и сила. «С этим мужчиной, если он будет рядом, можно получить душевный покой и, что самое главное, чувствовать себя защищенной, – подумалось вдруг Кити, и она уже другими глазами взглянула на маркиза. Он тоже был увлечен танцем, но все же умудрялся о чем-то спрашивать ее, а Вронская, полностью отдавшись такту и музыке, умудрялась все же что-то отвечать... И как было жаль, что вальс так быстро закончился!

–  Почему вы так хорошо говорите по-русски? – спросила Кити, когда маркиз, галантно придерживая ее под локоток, повел к тому месту, с которого пригласил на танец.

–  О, это очень долгая история, – ответил Артур.

–  А вы куда-то торопитесь? – взглянула Кити в его глаза.

–  Нет, не тороплюсь, – улыбнулся маркиз. – Хотите выслушать мою историю? Что ж, извольте.

И Артур тут же сочинил душещипательный рассказ про отца и русскую княгиню-рюриковну, которую отец несказанно полюбил (а она – его) и сотворил ей ребеночка, которого княгиня, обливаясь слезами, оставила в Париже, вернувшись к своему мужу-князю в Россию, когда оттуда пришло известие, что ее венчанный муж тяжко заболел. Все дни и ночи она проводила у его постели, скрашивая его последние денечки и, верно, отдавая дань за прегрешения, сотворенные ею в Париже, и умерла на год раньше его. Плоду грешной любви, названному Артуром, ко дню отъезда матери из Парижа было уже десять лет, и он, конечно, хорошо разговаривал по-русски, за что следует сказать «спасибо» княгини-матери. Легкий французский акцент появился позже, когда с отъездом маман прекратилась практика разговаривания на русском языке. Отец, естественно, усыновил Артура, передав ему по наследству фамилию де Сорсо и титул маркиза, а мать он больше никогда не видел. Позже Артур был отдан отцом в пансион с дипломатическим уклоном, по окончании которого молодой де Сорсо поступил на службу в Министерство иностранных дел. В России он приехал уже во второй раз, а в первый он побывал в Санкт-Петербурге, где представлялся при дворе государя императора Николая Александровича. Там же он тайно посетил могилу матери, выполненную в виде поникшей к земле огромной мраморной розы, и тихо всплакнул.

–  А кто была ваша мать? – с интересом спросила Вронская, находясь под впечатлением рассказа маркиза (рассказчик Артур был очень хороший).

На что де Сорсо негромко ответил:

–  Ее фамилия слишком известна в России, чтобы называть ее вслух. К тому же ее брат и, получается, мой родной дядя в настоящее время занимает весьма высокий пост в вашем правительстве.

–  И все же, – настаивала Кити, – скажите. Откройтесь только мне. Обещаю, что я никому не скажу.

–  Никому? – строго посмотрел на нее маркиз.

–  Клянусь, никому, – заверила его Кити.

–  Хорошо, сударыня, – согласился «посланник» и, наклонившись к уху Вронской и щекоча его своим дыханием, произнес фамилию «матери» тихим шепотом.

–  Да что вы? – вскинула на него удивленные глаза Кити. – Не может быть!

В ответ на это де Сорсо утвердительно и немного печально покачал головой:

–  Помните, вы поклялись никому об этом не говорить.

Екатерина Васильевна согласно кивнула и приложила к губам указательный палец:

–  Никому!

Так они проговорили все время, пока играла мазурка. А потом мажордом Элен Яблочниковой позвал всех в столовую залу обедать.

За столом Артур и Кити сидели рядом. Как-то так случилось, что гостевые карточки маркиза де Сорсо и Кити Вронской легли по соседству. Так, очевидно, было угодно Провидению – ну, и еще самому маркизу Артуру. Он весьма охотно ухаживал за Кити, подливая ей вина и подкладывая яств, и говорил без умолку, а Вронская охотно ему отвечала. Словом, Кити ничуть не пожалела, что приняла приглашение Элен Яблочниковой прийти на ее именины, и ощущение праздника не испортил даже назойливый филер, прицепившийся за Кити тотчас, как только она вышла из столь гостеприимного особняка Элен. Маркиз провожал ее и на прощание махнул ей рукой. Набиваться в провожатые до дома Вронской он не стал, что слегка ее озадачило. Нет, приглашать его к себе в первый же день знакомства она бы не стала, но все же, все же...

Впрочем, как решила для себя Кити, это была не последняя их встреча.

Глава 30

ТЫ ПОМОЖЕШЬ МНЕ?

Миша Залетный измаялся вконец.

Рядом – при желании, можно ухватить рукой – ходил миллион целковых в виде дамочки, а он не мог его достать... Эту дамочку, как ее, Вронскую, пасли неустанно, а светиться перед филерами охранки или, что еще хуже, сыскной полицией в планы Михаила ну никак не входило! Тут, в подземельях Сухого оврага, его просто так не достать, а выйди «в город», так обязательно засветишься. И пойдут по твоему следу легавые ищейки, и пронюхают о берлоге, где он залег, а потом выставят секрет, то бишь засаду, и возьмут тепленького. И вернут туда, откуда он сбежал. Да еще сроку накинут. А с мильоном, что Миша изымет у дамочки, он может уехать хоть куда и жить припеваючи всю жизнь: жрать от пуза, пить вдоволь и менять мамзелек хоть каждый день.

Не жизнь была бы – малина!

Михаил стал желчен и зол: ни с того ни с сего съездил по уху поддувале; облаял буфетчика «Каторги» за стылый чай, хотя пил водку; оттаскал за волосы «княжну» единственно за то, что она кинула взгляд в сторону какого-то фартового, только что вернувшегося из дальней «командировки».

Впрочем, оно и понятно: нервы-то не железные!

Потом все же решился: дамочку надо брать. Притащить на свою хату в Сухом овраге и выпытать из нее все про документы: что это за бумаги да где они схоронены. И взять их, а уж потом продать самому. Кому? Да хотя бы тому, кому собиралась продать их эта Вронская. А цену он знает...

Вырядившись мастеровым – в кирзачах, фартуке поверх телогреи и картузе – он занял позицию во дворике дома, где проживала Кити. Ждать пришлось не так уж и долго: Вронская, в манто из черно-бурой лисицы, шляпке в перьях и ботах на каблуках вышла из дома около четырех часов пополудни и направилась в сторону извозчичьей биржи. Следом за ней тотчас поспешил невзрачный гражданин в сереньком коротком пальто и котелке. «Филер», – смекнул Миша и посмотрел в сторону двух «быков», прятавшихся в подворотне. Те тоже заметили человека в котелке. Миша кивнул им, указав на филера, а сам направился наперерез Вронской.

Дальше события разворачивались, как в синематографическом боевике: подручные Миши, зайдя с обеих сторон, подхватили человека в котелке под руки и потащили в ближайший проулок. Несколько ударов ножом, и все было кончено: филер остался лежать на мостовой, истекая кровью, а «быки» испарились, словно их и не было.

Миша прибавил шагу и, настигнув Екатерину Вронскую, схватил ее за плечо.

–  Что такое? – возмутилась Кити и тут же прикусила язычок: на нее смотрели холодные и злые глаза того самого громилы, которого она нанимала убрать Заславского и который заставил ее сделать то, что она старалась не вспоминать.

–  Ша, дамочка, не рыпайся, – зловеще прошипел Миша. – Ступай со мной.

Он присвистнул, и откуда-то из-за угла вывернула двухместная бричка. На козлах сидел уже знакомый шестерка-поддувала.

–  Никуда я с вами не пойду, отстаньте от меня! – вскрикнула Кити, намереваясь привлечь внимание прохожих. Но прохожих не было. Улица, обычно никогда не остававшаяся пустынной, была сейчас, как нарочно, абсолютно безлюдна.

–  Пойдешь, курва, – рыкнул на нее Залетный и схватил за руку. – Двигай давай.

–  Эй, отпустите даму, – вдруг услышал он спокойный голос за спиной.

Миша оглянулся и увидел высокого худощавого господина в плаще и широкополой шляпе, закрывающей глаза. Вслед за ним оглянулась и Вронская, и взгляд ее просиял:

–  Маркиз!

–  Ступай своей дорогой, фраерок, – угрожающе произнес Миша, сунув свободную руку в карман. – Ступай, пока я тебя на куски не порезал, гнида.

–  Это ваш знакомый? – поинтересовался Артур у Кити, внимательно следя из-под полей шляпы за рукой «мастерового».

–  Нет! – почти выкрикнула Вронская.

–  Хорошо, – произнес де Сорсо и неожиданно сделал выпад правой рукой. Миша охнул: удар пришелся прямо в переносицу, и из носа хлынула кровь.

–  С-сука, нос сломал, – прошипел Залетный и выхватил руку из кармана. В ней был зажат револьвер.

Де Сорсо резко провел прямой удар в подбородок, левой схватил Залетного за запястье и вывернул ему руку. Револьвер с металлическим стуком упал на мостовую. Подлетевшего с выставленной вперед финкой поддувалу маркиз остановил мощным боковым ударом в челюсть, а вторым уложил на землю. Скатившись с тротуара прямо в дорожную лужу, поддувала остался в ней лежать, очевидно, лишившись чувств. Удар у маркиза был очень силен, и, по всем признакам, он имел навыки боксирования или джиу-джитсу. А может, того и другого. По крайней мере, ударом ноги он уложил на мостовую и Мишу, лицо и шея которого были сплошь залиты кровью.

–  Уф, – выдохнул Артур и, сморщившись, потер ушибленные и содранные до крови косточки пальцев. А потом с веселой искоркой в глазах взглянул на Кити, смотревшую на него с восхищением. – Ну и приятели у вас, сударыня.

–  Никакие это не приятели, Артур. – Она взяла его под руку и заглянула снизу ему в его лицо, затененное заломленными вниз полями шляпы. – Могу я вас так называть?

–  Можете, Кити, – с готовностью ответил маркиз. – Кто были эти господа?

Вронская посмотрела на лежащих:

–  Не знаю, какие-то громилы.

–  И что им от вас было нужно? – с тревогой спросил де Сорсо.

–  Ну, что бывает нужно мужчинам от женщин? – Она посмотрела на руку маркиза, пальцы которой были разбиты в кровь. – Вам больно?

–  Немного, – ответил Артур.

–  Вашу руку надо перевязать.

–  Пустяки, – попытался было отмахнуться маркиз.

–  Нет, не пустяки, – строго произнесла Кити и, сделав шаг, потянула де Сорсо за собой. – Пойдемте.

–  Куда? – спросил маркиз.

–  Ко мне, – ответила Вронская. – Я перевяжу вас, а потом мы немного выпьем. – Она снова заглянула ему в глаза и добавила: – Нам обоим это сейчас просто необходимо...

* * *

–  Как ты оказался возле моего дома? – спросила Вронская, накидывая на себя пеньюар тонкого шелка. Смотрела она на маркиза с еще большим восхищением, нежели тогда, когда он преспокойно уложил уркаганов на уличную мостовую.

В приватной обстановке маркиз оказался просто обворожительным. И как им не восхищаться, если он способен довести женщину до такого состояния, что она едва не теряет сознание.

–  Прогуливался, – неопределенно ответил де Сорсо, продолжая лежать в постели. Чего же лишать себя удовольствия лицезреть обнаженную женщину.

–  Просто прогуливался? – посмотрела на маркиза Екатерина с хитринкой.

–  Именно, – ответил маркиз.

–  Ты так выручил меня, – тихо сказала Вронская. – Не окажись ты рядом, для меня все могло бы закончиться очень печально.

–  Я рад, что смог помочь тебе, – ответил Артур. – Но оказался рядом, поверь, совершенно случайно.

–  Да-а, – раздумчиво протянула Вронская, глядя поверх маркиза. – Случайностями наполнена вся наша жизнь. Роковыми и счастливыми. Та, что ты оказался рядом, – счастливая...

Она опустила взгляд и встретилась со взглядом де Сорсо. Казалось, она хочет что-то сказать, но не решается.

–  Так что все-таки этим громилам было нужно от тебя? – спросил маркиз, стараясь произнести это как можно непринужденнее и подстрекая Вронскую к нужному ему разговору.

Кити отвела от него взгляд. Может, рассказать ему все? И он ей поможет? Он ведь сумеет помочь, если захочет. Стало быть, надо сделать так, чтобы захотел... К тому же он французский подданный. Дипломат. Лицо неприкосновенное. Какая разница, кто заплатит ей за секретные бумаги: правительство Германии или Франции?

–  Знаешь... – начала Кити нерешительно, – на самом деле один из нападавших мне немного знаком. Это громила по кличке Залетный. Зовут Миша.

–  Хороши же у тебя знакомства, – не без иронии констатировал маркиз.

–  Не ерничай, пожалуйста, – она вздохнула. – Это очень опасное знакомство. Для меня.

–  Подобного рода знакомства опасны для всех, – изрек де Сорсо, быстро глянув на Вронскую и ожидая продолжения разговора.

–  Для меня оно опасно особенно, – снова вздохнула Кити. – Дело в том, что...

Она встала с канапе и подошла к окну. То воздушное, кружевное и эфемерное, что было на ней надето, в лучах падающего через окно света ничуть не скрывало, а наоборот, подчеркивало прекрасную наготу ее тела и соблазняло более, чем если бы Кити была совершенно обнажена.

Де Сорсо не сводил с женщины алчного взгляда. Его вновь охватило вожделение. Обладание этой женщиной доставляло ему какое-то болезненное наслаждение. Так бывает, когда сильно любишь или ненавидишь. Де Сорсо вообще не любил подобный тип женщин: слишком независимых и непредсказуемых, знающих, что им нужно, хитрых, алчущих денег и наслаждений особ. Один раз он уже обжегся, встретившись с одной такой еще в юности, но более ошибок не повторял: не разрешал себе к ним привязываться и уж тем более не впускал их в свое сердце. Как говорится, себе дороже. Интимная близость – пожалуйста. Утеха для тела – да ради бога! Но чтобы в сердце и душу – никогда...

Он уже было привстал с постели, чтобы подойти к Вронской, притянуть ее на мягкие покрывала и, возможно, сотворить с нею еще одно интимное деяние, как она неожиданно обернулась и резко спросила:

–  Ты поможешь мне?

Вопрос прозвучал настолько серьезно, что желание тотчас улетучилось, уступив место вниманию и любопытству.

–  Конечно, дорогая, – ответил маркиз.

–  Дело в том, – Кити решительно выдохнула, – что в руках у меня оказались весьма ценные бумаги, которые могли бы заинтересовать, к примеру, ваше правительство.

–  Что за бумаги? – деловито спросил Артур, запахиваясь в шлафрок.

–  Секретные документы по совместной российско-британской разработке новой боевой техники – бронированной машины на гусеничном ходу под названием «тэнк». Ее называют еще «Сухопутным крейсером», – продекламировала Вронская, как гимназистка, наизусть выучившая урок. – Там есть схемы, чертежи... Я не очень разбираюсь во всем этом. Точнее сказать, не разбираюсь вовсе.

–  Женщинам и не пристало разбираться в военной технике, – заметил на это де Сорсо. – На это имеются мужчины.

–  Так ты поможешь мне? – ее глаза смотрели доверчиво и влюбленно.

Во второе верилось с трудом. Как, впрочем, и в первое. Один такой вот доверился ей. Как его звали? Савелий называл его фамилию. Ах да, Заславский! Он был управляющим банка, в котором хранились эти секретные документы. И что теперь с ним? Нет его. В живых нет...

–  В чем именно помочь? – спросил Артур, уже догадываясь, о чем она попросит.

–  Продать эти документы.

–  И сколько ты за них хочешь? – входя в роль дипломата-шпиона, серьезно спросил де Сорсо.

–  Миллион рублей серебром.

–  М-м, – протянул Артур. И сказал неожиданно севшим голосом: – Мне надо взглянуть на эти документы.

–  Хорошо, завтра, – ответила она.

Екатерина Вронская отошла от окна, приблизилась и вскинула на него глаза. Ее тонкие руки с прозрачной кожей легли на его плечи. Легкая чарующая улыбка предвещала согласие на любые его желания...

Шевельнулась жалость. Конечно, он ей не верил. Просто сейчас она доверяется ему потому, что у нее нет иного выхода. И еще было заметно, что она «играет». Тонко, ненавязчиво, но все-таки «играет». Впрочем, видели ли вы когда-нибудь совершенно искреннюю женщину, когда ей что-либо нужно от мужчины?

Глава 31

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Телефонный звонок Родионова вначале вызвал у Аристова удивление, а потом пробудил весьма сильный интерес.

–  Встретиться? Почему же и не встретиться, Савелий Николаевич, коли интерес у нас обоюдный, как вы говорите, – ответил на приглашение Родионова увидеться и поговорить начальник московского сыска. – А мы наслышаны о вас, еще как наслышаны... То бишь о вашем замечательном побеге. Пираты, бриг, пулеметы... Признаюсь, масштаб впечатляет. Впрочем, вы всегда были человеком, мыслящим масштабно... – Аристов плотнее прислонил трубку к уху: – Что? Говорите, слухи о вашем побеге сильно преувеличены? Не думаю, Савелий Николаевич, не думаю. Зная вас, могу сказать, что, скорее, преуменьшены, чем преувеличены. Хорошо, будь по-вашему, разговор вовсе не об этом. На встречу с вами согласен, как я вам уже сказал. Конечно, приду один. Когда? Хорошо. А где? Где, вы говорите? Нет, там слишком людно. Давайте встретимся на Пресненских прудах? Отдыхающих там в это время года мало, так что мы сможем обо всем спокойно поговорить. Да, без лишних глаз и ушей. Хорошо, договорились. До встречи!

Григорий Аристов повесил трубку на рычажок аппарата. Задумался. Предложение Родионова было неожиданным, любопытным и заманчивым. Одним махом вернуть секретные документы и взять похитителя с поличным! Именно за такого рода удачно проведенные операции и жалуют высочайше орденами и внеочередными чинами. К тому же получить действительного статского советника очередь уже подошла...

Григорий Васильевич размечтался.

Получить чин статского генерала значило попасть в высший эшелон власти. Золотое шитье, уважение, обращение не иначе, как «ваше превосходительство». Пре-вос-хо-ди-тель-ство! То есть, стать человеком, превосходящим остальных. Сла-авно.

Григорий Васильевич решил, что полковнику Заварзину он пока ничего не скажет. Зачем? Потом, если сочтет нужным, поставит перед фактом: да, виделся, да, разговаривал. А потом он поймает эту Вронскую с поличным и отправит туда, куда Макар телят не гонял. И вернет державе секретные документы.

В голове крохотные инструменты заиграли бравурный марш.

* * *

Со времени суда, когда начальник московского сыска граф Аристов последний раз видел Родионова, Савелий Николаевич нисколько не изменился. Разве что немного похудел да загорел под океанским солнцем. И вообще выглядел значительно отдохнувшим.

Григорий Васильевич вспомнил их разговор сразу после суда. Так вот зачем Родионов просил отправить его на Александровскую каторгу! Чтобы идти морем, где его могли бы отбить старые дружки.

И отбили ведь, стервеца!

Аристов усмехнулся: и инкриминировать ему теперь, в общем-то, ничего нельзя. Побег? Так он просто старался избежать наказания, которого, как теперь всем понятно, совершенно не заслуживал...

Они сухо поздоровались.

Право, ну что может быть общего между блюстителем благочиния и правопорядка и злостным нарушителем этого самого порядка? Но это на первый взгляд как будто бы ничего, а если вдуматься и копнуть поглубже, то общего можно было отыскать немало. И тот и другой в достаточной мере уважали друг друга; игру между собой старались вести правдивую и по правилам и выполняли свою «работу» честно и добросовестно: один воровал и скрывался, другой пытался отыскать злоумышленника и вернуть похищенное. То бишь каждый был на своем месте, и место это занимал профессионал.

–  Так что вы хотели мне сказать, господин Родионов? – спросил Аристов после того, как они поздоровались.

–  Я хочу вернуть вам секретные документы, которые якобы украл из сейфа Императорского Промышленного банка, – произнес Савелий Николаевич.

–  Но ведь вы их не крали?

–  Не крал.

–  Как же вы собираетесь их вернуть?

–  Вот для этого я и просил вас встретиться со мной, – ответил Родионов.

–  Что ж, слушаю вас, – сказал Григорий Васильевич, и Родионов поведал ему свой план, пару раз прерываемый вопросами Аристова.

Когда Савелий Николаевич закончил, начальник московского сыска пристально посмотрел в глаза Родионову и сказал:

–  Да-а... Не хотел бы я оказаться в числе ваших врагов.

Глава 32

ПОЙДЕМТЕ, СУДАРЫНЯ

–  И где ты их прячешь?

Вопрос был задан им как бы между прочим, но де Сорсо, ожидая ответа, весь обратился в слух и во внимание.

Элен Яблочникова сыграла свою роль замечательно. Она и впрямь была родственницей Артура, ежели прежние интимные связи можно называть родственными. Когда-то между ними были известные чувства, но Артур был вынужден уехать из Москвы, так как в Белокаменной для него становилось тесновато.

Пару раз он писал Элен и в письмах сообщал, что скучает, но обстоятельства принуждают его оставаться покуда вдали от России. Он ничего не обещал Элен, но она в ответных письмах писала, что ждет его и будет рада вновь видеть его у себя. Ему было известно, что кавалеры вились вокруг нее клубком, но она всякий раз отклоняла предложения руки и сердца: лишнее доказательство того, что она действительно его ждет. Поэтому он легко согласился на предложение Савелия поехать с ним в Москву, чтобы, в том числе, повидаться с Элен, своей давней и, как оказалось, непреходящей привязанностью. Маркиз и впрямь чувствовал Элен родной, их многое связывало. Правда, он не мог обойтись без очередной авантюры, и по прибытии в Москву представился французским посланником, выполняющим специальную правительственную миссию, о которой он «не имеет права распространяться». Это было чревато тем, что его самозванство скоро вскроется и ему опять придется улепетывать из древней столицы, как это уже с ним бывало. А это означало новую разлуку...

Так или иначе, но Элен свою миссию выполнила: свела его с Кити Вронской. Теперь только от него зависело, как он сыграет роль ее поклонника и спасителя...

–  На кладбище, – просто ответила Кити.

–  Где, где? – переспросил Артур.

–  На кладбище, – повторила Вронская и сняла руки с его плеч. – А ты что, боишься покойников?

–  Нет, – ответил маркиз, – не боюсь.

–  Только когда мы пойдем, надо будет сбить филеров с нашего следа, – заметила Кити. – Ты умеешь это делать?

–  Попробуем, – неопределенно ответил де Сорсо. Конечно, он умел сбивать ищеек со своего следа, иначе его давно бы повесили в Германии или отрубили голову во Франции.

–  Тогда пошли, – сказала Кити.

–  Куда? – не понял Артур.

–  На кладбище.

–  Какое?

–  Позже узнаешь, – неопределенно ответила Вронская и вдруг заторопилась: – Ну, что же ты медлишь?

–  Что, прямо сейчас? – удивился де Сорсо.

–  Но ты же хотел взглянуть на документы...

–  Да, но...

–  Тогда собирайся!

* * *

Кладбищ в Москве много. Старо-Марковское, Новодевичье, Сетуньское, Донское, Богородицкое, Головинское... Перечислять можно долго. На одних еще хоронят, а другие для усопших давно закрыты, так как находятся в черте города. Хотя, если знаючи да умеючи сунуть нужному человечку приличную денежку, то можно найти вечное успокоение и на тех кладбищах, на которых еще распоряжением Екатерины Великой захоронения были полностью прекращены. Потому как денежка есть ключик ко многим потайным дверцам.

В том числе и загробным.

Всего кладбищ в Москве шесть десятков, ежели не более. На каком из них спрятаны секретные документы?

Артур так прямо и спросил, глядя в глаза Вронской: на какое, мол, кладбище поедем?

Кити сразу ответить не решилась. Очевидно, раздумывала, открываться ей маркизу или еще погодить. Но Артур смотрел на нее таким чистым и ясным взором, что она решилась все же сказать. И отвечала:

–  На Донском.

«Все равно, – подумала она, – даже зная место, документы без меня не найти. Да и место-то слишком обширное для поисков: площадь всего Донского монастыря. А документы лежат на Старом кладбище под одним надгробием, которое представляет собой...» Впрочем, если бы Артур спросил: «А где именно лежат документы?» – она бы ему не ответила. Как не ответила бы никому.

И все же Кити следовало быть поосмотрительнее: не нужно было называть Артуру кладбище, на котором спрятаны документы. Потому как прямо на выходе из особняка Вронской к маркизу пристал оборванный нищий, умоляя подать «хотя бы гривенничек, потому два дни как и маковой росинки во рту не было». Пропустив Екатерину Васильевну вперед, де Сорсо немного отстал, выискивая в своем портмоне гривенник, и, передавая его нищему, шепнул:

–  Донское кладбище.

Нищий поклонился, поблагодарил доброго барина за подаяние и быстренько свернул за угол, где его ждала пролетка.

–  Гони в Сыскное отделение, живо! – приказал он вознице.

Через четверть часа Аристов уже знал, где спрятаны документы. Теперь оставалось только обложить кладбище так, чтобы и мышь не проскочила, и глаз не спускать с Вронской и маркиза.

Тем временем Артур и Кити не спеша пошли по улице, следя за всякими передвижениями прохожих. Тотчас, как только они двинулись, из арки противоположного дома вышел неприметный человек в сером пальто и пошел за ними, беспечно помахивая тросточкой. Де Сорсо и Вронская переглянулись и, как они условились еще до выхода из дома, свернули в проулок и затаились, вжавшись в стену.

Через малое время послышались шаги. Человек явно спешил, почти бежал, на что указывал дробный стук его каблуков по мостовой. Шаги приближались, и в проулок свернул тот самый человек в сером, что поигрывал тросточкой. Он сделал шаг, другой и нос к носу столкнулся с Артуром де Сорсо.

–  Нехорошо подглядывать, молодой человек, – произнес маркиз и ткнул его повыше живота, но пониже груди.

Человек в сером задохнулся, закатил глаза и сполз по стенке на мостовую. Де Сорсо подождал немного, затем выглянул из проулка. Улица была чиста.

–  Похоже, он был один, – произнес Артур, подавая руку Кити. – Идемте, сударыня.

* * *

«Ванька» лихо домчал их до Калужской заставы и слупил рубль.

–  За быстрость, – обосновал он столь высокую цену своих услуг. – Сами же велели гнать. А лошадкам того, тягость. А потом и продохнуть нужно. Опять время!

Пока они ехали к Донскому монастырю, где было нужное им кладбище, маркиз несколько раз оглянулся. «Хвоста» за ними не наблюдалось. Стало быть, здесь, в монастыре, их уже ждут. И правда, у входа, где, как всегда, полно нищих и богомольцев, он встретился с одним острым взором, который незаметно подмигнул ему, а на аллее, по которой они с Вронской пошли в глубь монастыря, уже дефилировали несколько молодых людей с военной выправкой, изображая собой любопытствующих приезжих.

Оно и понятно, в монастыре было на что посмотреть. Самая уединенная обитель, основанная в конце шестнадцатого века «в воспоминание избавления России от нашествия крымских татар 1594 года при царе Феодоре Иоанновиче» и выросшая прямо в поле, окруженная огромными деревьями, изливающими свою тень на ее стены и башни, вид имела весьма пленительный. Впечатление пустынного жительства усиливало древнее кладбище со множеством гробниц, украшенных гербами, мрамором и бронзою.

На нем практически покоился весь высший московский свет!

В мерцающей полутьме с чугунными крестами, бронзовыми чашами, похожими на раскрывшиеся бутоны роз, с печальными ангелами со сложенными крыльями, мраморными фигурками женщин, склоненными над урнами с цветами, и бесчисленными барельефами Кити ориентировалась довольно живо и вполне определенно.

«Не раз, верно, бывала здесь», – отметил про себя Артур.

Они прошли мимо могилы бунтаря и непризнанного гения Чаадаева со скромным памятником с надписью:

Кончил жизнь 1856 года 14 апреля.

Миновали приметную пирамиду из камня над могилой печально знаменитой Салтычихи, осужденной за истязания своих крепостных и дворовых людей, и подошли к памятнику воина-гренадера. Года и числа кончины на нем не было. Оно и верно: когда время погружается в бездну вечности, какое кому дело до годов и чисел! Зато был славный памятник из кивера, дубового венка и бронзовой шпаги. Рядом стоял небольшой столик и лавочка, за которыми можно было отдохнуть, предаться воспоминаниям и помянуть лихого воина.

–  Здесь лежит мой прадед, – сказала Кити и остановилась возле памятника. Затем, оглядевшись по сторонам, присела возле кивера: – Помоги мне.

Она наклонила кивер – Артур поддержал его, – засунула руку внутрь и достала пухлую папку. Затем гренадерский кивер был поставлен на место, а Вронская и маркиз уселись за столик, смахнув с лавочки пожелтелые листья.

–  Ты хотел взглянуть на документы? Смотри, – произнесла Кити, подперев ладошкой подбородок.

Де Сорсо открыл папку, перевернул лист, другой...

«Сухопутные крейсеры с гусеничным движителем или блиндированные форты могут быть использованы в большом количестве во время общей пехотной атаки на широком фронте или в отдельных боевых эпизодах», – прочитал Артур. Да, это было то самое, что нужно...

Вронская вдруг вскрикнула и встала, неотрывно глядя в одну точку.

Де Сорсо тоже посмотрел туда, куда глядела Кити, и увидел подходившего к ним дородного мужчину в форме крупного чиновника Министерства внутренних дел. Это был начальник Сыскного отделения Департамента полиции Григорий Васильевич Аристов. Собственной персоной.

–  Помните, после суда я сказал вам, что придет момент, когда вы допустите ошибку, а я окажусь рядом? – сахарно улыбаясь, произнес Григорий Васильевич, глядя в глаза Вронской. – Так вот: этот момент наступил.

С этими словами он подхватил Кити под локоток и оглянулся. Тотчас из-за большого памятника черного мрамора с барельефом генерала, сидящего на коне, с вытянутой вперед рукой со шпагой, вышли два полицианта и направились к ним. Вронская бросила удивленный взгляд на маркиза и зло сощурилась.

–  Прости, – не выдержав ее взгляда, опустил глаза Артур. – Я сделал то, что был должен сделать. И потом: я ценю только мужскую дружбу. А в женскую, извини, не верю.

Маркиз круто повернулся и пошел прочь. Почувствовал, как по душе царапнул острый коготок.

«Завтра же уеду из Москвы и из этой страны, – думал он, шагая по аллее к выходу. – В Париж, Мадрид, Венецию, к чертовой матери... Куда угодно, но только не здесь!»

Григорий Васильевич снова кивнул полициантам, и те встали справа и слева от Вронской.

–  Пойдемте с нами, сударыня, – произнес один из них.

Кити кивнула и опустила голову...

Примечания

1

Благодарю вас (фр.).

2

Добро пожаловать (фр.).

3

О, это целая история (фр.).

4

Всего наилучшего (нем.).

Content

Евгений Сухов
Капкан для медвежатника

Часть I АРЕСТ МЕДВЕЖАТНИКА

Глава 1 НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава 2 КАПКАН

Глава 3 ВАС ЖДЕТ КАТОРГА!

Глава 4 СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Глава 5 ИГРА БЕЗ КОЗЫРЕЙ

Глава 6 «СУХОПУТНЫЙ КРЕЙСЕР»

Глава 7 К ДЕЛУ О КРАЖЕ В ПРОМЫШЛЕННОМ БАНКЕ

Глава 8 ЗАСЕДАНИЕ СУДА

Глава 9 НА ПОЛНУЮ КАТУШКУ!

Часть II ЭТАП

Глава 10 ИДЕАЛЬНЫЙ ПЛАН

Глава 11 КОРОТКОЕ СВИДАНИЕ

Глава 12 БЕССЛАВНЫЙ КОНЕЦ

Глава 13 ОСОБЕННО ХОРОШИ ИНДИАНКИ

Глава 14 ДОЛГОЖДАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава 15 ШКАТУЛКА С СЮРПРИЗОМ

Глава 16 ОСВОБОЖДЕНИЕ

Часть III ВИЗИТ НА ХИТРОВКУ

Глава 17 ИЩЕМ КОМПРОМАТ

Глава 18 ВСТРЕЧИ НЕ ГАРАНТИРУЮ

Глава 19 НЕПОДДЕЛЬНЫЙ ИНТЕРЕС

Глава 20 ДОЗНАНИЕ

Глава 21 ПРОЩАНИЕ

Глава 22 ДОЗНАВАТЕЛЬ ПРИХОЖАНКИН

Глава 23 ТРАКТИР «КАТОРГА»

Глава 24 ФАРТОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 25 ВИЗИТАТОР ИЗ ПЕТЕРБУРГА

Часть IV ЗАПАДНЯ

Глава 26 БЫЛОЕ МОГУЩЕСТВО

Глава 27 ПРОВАЛ НЕИЗБЕЖЕН

Глава 28 ПРОЧАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

Глава 29 НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава 30 ТЫ ПОМОЖЕШЬ МНЕ?

Глава 31 СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Глава 32 ПОЙДЕМТЕ, СУДАРЫНЯ

Примечания