Юрий Сушко

Самая лучшая сказка Леонида Филатова

Пусть я кончу жизненный путь

На исходе этого дня.

Мне успеть бы только взглянуть,

Что там будет после меня…

Л. Филатов

…И он приснился ей. Вернее, это даже был не сон, а какое-то космическое наваждение, видение. Какие-то огромные ворота, в которые нужно непременно успеть вбежать, иначе потом будет поздно. Поздно, поздно, поздно! Вбежать, ворваться, чрез все преграды!

Проснувшись, сама не зная, что делает, Нина помчалась в театр. Здесь ее абсолютно никто не ждал. До начала спектакля было еще слишком рано, ни обязательных репетиций, ни застольных читок ролей не было, никаких предварительных договоренностей о встречах тоже. Но она твердила себе, как заведенная: надо, и все. Поймала такси, вышла на знакомой площади, устремилась к служебному входу. Чисто машинально, на ходу, поздоровалась с насупленной, вечно хмурой вахтершей, которая сосредоточено читала «Вечерку». Зашла в гримерку, взглянула в окно. Два равномерных потока людей всасывало и выпихивало из себя ненасытное чрево метро «Таганская». Рядом с пивным ларьком суетились замызганные, хмурые мужички. Тут же тетки торговали вялыми цветами. Совершенно бездарный, какой-то тусклый день. Такой, как был вчера. Каким будет завтра…

Потом она тихонько, чуть ли не на цыпочках, прокралась в зрительный зал и застыла в проходе. Там было сумрачно. Лишь на рабочем столике перед «шефом» где-то там, впереди, горела настольная лампа. Ну и, естественно, сцена была залита огнем прожекторов. Шел очередной прокат «Живого», в котором она не была занята. Во время прогона, репетиции, все знали, мышь не имела права пробежать.

Нина стояла, ничего не видя и не слыша. Неожиданно почувствовала, как кто-то подошел к ней сзади, мягко обнял за плечи и, приподняв ее пышную белокурую гриву, прикоснулся губами к шее. Даже не оглядываясь, Нина поняла: ведь это же он, Леня.

И тут они взялись за руки, и как будто ток между ними прошел… Опомнившись, отпрянули друг от друга и пулей вылетели из зала, забились в какой-то закуток кулис и стали говорить, говорить, говорить без умолку. А он все целовал ее – и руки, и шею, и губы.

«В тот день я не понимал, что творится со мной, – вспоминал Филатов, – в горячке примчался в театр. Вошел в зал и увидел Нюсю. Долго крутился, вертелся, думал: подходить, не подходить, в конце концов подскочил к ней и ткнулся в шею… Все это было похоже на сумасшествие… Ты как здесь очутился, спросила она. Не знаю, что-то потянуло».

«С этого дня начался наш тайный роман…» – признавалась Нина Шацкая. Она невольно процитировала слова Михаила Афанасьевича Булгакова из романа «Мастер и Маргарита». Не мистика ли, что через несколько лет на сцене «Таганки» именно Леонид Филатов предстанет многомудрым, измученным душевными страданиями Мастером, а Нина Шацкая – его верной Маргаритой?

Но все будет много позже. А после той безумной встречи они долго избегали встреч наедине. Потом украдкой вновь стали видеться, опять подолгу разговаривали. О чем? Наверное, о какой-то милой ерунде, понятной только им одним. «Просто приятно было быть рядом друг с другом», – признавался Филатов.

Последовало десять лет этой тайной жизни. Совсем как у Гурова с Анной Сергеевной в «Даме с собачкой». Они наивно полагали, что окружены слепцами и никто вокруг ничего не замечает.

Один из близких товарищей Филатова и далеко не посторонний свидетель этого романа Владимир Качан говорил: «Не одно чувство погибло под давлением такого срока, и даже в зарегистрированным браке. А потом стало ясно: больше жить друг без друга невозможно, надо жечь старые мосты и соединяться…»

* * *

А познакомились они задолго до этого, еще в 1969 году, когда вчерашний выпускник Щукинского училища Леонид Филатов был зачислен в мятежный Театр на Таганке, который не давал московскому высококультурному начальству спать спокойно. «Мои педагоги, желая меня поддержать, – рассказывал Филатов, – показали меня Юрию Петровичу Любимову. Он же сам вахтанговец… Ну, Юрий Петрович меня и взял…»

Чем являлась в ту пору «Таганка»? «Это уже было знаменитое место, – рассказывал воспитанник «Щуки». – Гремели имена Высоцкого, Золотухина, Смехова, Демидовой, Славиной. «Таганка» и «Современник» считались самыми живыми и непокорными театрами Москвы. Нас туда очень манило. Но когда речь зашла о том, идти мне в Театр на Таганке или нет, многие педагоги начали отговаривать от этого «индустриального» театра, где «все грохочет, гремит, где все орут». Меня убеждали: «Ты человек другой, тебе нужна тишина, сосредоточенность». Обещали организовать показы то в одном театре, то в другом, то (наверняка уж беспроигрышный!) в Пушкинском. Но, слава Богу, далеко не все учителя и советчики-доброхоты придерживались такого мнения.

После многочасового, мучительного, изнурительного показа на таганской сцене будущие актеры шумной гурьбой завалились в модное молодежное кафе на новом Арбате, рядышком со знаменитым салоном красоты «Чародейка», где дурнушек превращали в писаных красавиц, а любого жлоба – в рафинированного денди. Все возбужденно галдели, наперебой заказывали дешевенький «сухарик» и мороженое, делились своими грандиозными, чуть ли не наполеоновскими планами пленения коварной Мельпомены.

Интуитивно предчувствуя свое неминуемое фиаско на любимовском ристалище, кое-кто намекал о весьма лестных предложениях, полученных от Гончарова, Плучека, Эфроса и даже от самого Товстоногова. Другие демонстративно ставили жирный крест на всех театрах, разом взятых, и, суеверно не раскрывая до конца колоду карт, говорили о своих скорых киноэкспедициях, каких-то загадочных тон-вагенах и удачных фотопробах на студии Горького или «Ленфильме».

Филатов, как всегда, не выпуская изо рта сигаретку, большей частью отмалчивался, роняя время от времени сакраментальную фразу «Ковер покажет», как бы опуская однокурсников на грешную землю. Неужели уже тогда он отчетливо осознавал, что «люди, идущие в артисты, еще не артисты»? Что ошибается тот, кто считает, что быть артистом престижно. Что это вообще другой мир, недосягаемый. На самом деле вот он, хрустит под вашими каблуками? Видимо, знал, но вслух пока об этом не говорил.

–  …Какой еще «ковер», чего он там еще покажет, твой «ковер», что ты мелешь, Ленька? – возмущались однокурсники и прежде всего однокурсницы, конечно. – Мы что, шуты гороховые, по-твоему?!

В разгар застолья в кафе как бы ненароком заглянул скромный щукинский педагог Альберт Буров, который, кстати, в свое время принимал самое непосредственное участие в подготовке того самого, легендарного премьерного любимовского спектакля по Брехту «Добрый человек из Сезуана». Улучив подходящий момент, Буров тактично отозвал Филатова в сторону: «Ленечка, одного берут, тебя. Я тебе советую соглашаться».

И Филатов поставил окончательную точку в своих метаниях. Позже он говорил: «Я пришел в этот грохот и ни секунды не жалел о выборе. «Таганка» сформировала систему взглядов, подружила меня со множеством прекрасных людей… В тогдашней «Таганке» мне нравилась простая сцена, демократическая эстетика, отсутствие нарядов. Театр существовал еще всего пять лет, а Любимов и актеры уже считались живыми классиками…»

Впрочем, поскольку все молодые люди экстремально настроены, то, признавался Филатов, и я пришел с ощущением, что я чуть не гений. Все молодые артисты так приходят, пока не выясняется, что «нас» не так много, как мы о себе думаем…

А Нина Шацкая служила там уже почти четыре года и была, можно сказать, почти что примой.

Ничуть не лукавя, говорила, что тогда она «напоминала бабочку. Улыбчивая, легкая, веселая… Все всем про себя рассказывала. И всегда была покойна…»

Романтичная, влюбленная во все на свете: «В жизнь, солнце, сосульки. Когда я училась в ГИТИСе, мы с моей приятельницей убегали со всяких диаматов, истматов на бульварчики, сидели со старушками, мечтали», – с оттенком грусти вспоминала молодые годы Нина Сергеевна. Считала себя немножко странным человеком, словно бы не от мира сего: «Мне уже за двадцать, а у меня все платонические отношения». А близорукие кинорежиссеры все стремились сотворить из нее женщину-вамп, неотразимую искусительницу. Парики какие-то дурацкие черные нахлобучивали, заставляли томно кокетничать, принимать соблазнительные позы перед камерой и партнерами. Совсем не замечали, слепцы и бездари, что душа ее была совершенно иной.

Кинорежиссер Алексей Сахаров, экранизируя повесть молодого прозаика Василия Аксенова, не посмел ни на йоту отступить от образа «дуновенья летнего ветерка»: «Стройная девушка в серых брючках стояла под елкой… Синие, темные, как весенние сумерки, глаза смотрели на него вопросительно и ободряюще, смотрели хорошо… полуоткрытые, будто готовые к поцелую губы, чуть растрепанные светлые волосы…»

Инна, возлюбленная доктора Саши Зеленина, была именно Ниной. Даже имена перекликались…

Фильм, как и повесть, имел успех. Шацкая запомнилась.

«Мой первый брак был одно сплошное недоразумение. Сейчас я даже представить себе не могу, как мы с Золотухиным могли пожениться, будучи совершенно разными людьми, – много позже горько сокрушалась Нина. – Видимо, повлияло то, что вместе учились в ГИТИСе на курсе музыкальной комедии. Хотя вначале я его в упор не видела и была влюблена в совершенно другого человека. А потом как-то все закрутилось-завертелось. Знаете, как это бывает в молодости, когда гормоны играют? Ну, я и выскочила за Валерия в 22 года…»

Да-да-да, авторитетно подтверждал сам комсорг курса и суровый председатель учкома Золотухин, Шацкая студентка была ветреная. Много прогуливала. Порой педагоги, увидев ее только перед самыми экзаменами, страшно удивлялись: «Вы откуда? Нет, голубушка, до экзамена мы вас не допустим». И гоняли по всей программе. Выручала «ветреную» девушку изумительная, просто феноменальная память.

Комсорг не скрывал: «Нина Шацкая была особого склада… Недоступная… Как-то в зимнюю сессию она меня спросила: «У тебя есть конспекты?» А я везде был отличником – в школе, институте. Я говорю: «Есть, конечно». – «Дашь мне?» – «Дам, но они у меня в общежитии». – «Ну, что ж, поедем в общежитие». – «Поедем». – «А целоваться будем?» – не унимался комсомольский вождь. «Будем»… В общежитии тогда никого не было, и мы так нацеловались, что неделю не могли выйти на улицу, губы были искусаны до крови… Новый год встречали вместе. Нина все же сдала зимнюю сессию, а 14 февраля 1963 года мы расписались. Правда, теперь она говорит, что никогда не любила «это существо», и очень жалеет, что я в ее жизни случился, но…»

Но – родился сын.

В начале 60-х годов прошлого столетия один популярный американский журнал составил рейтинговый список 100 самых красивых актрис мира. Тринадцатое (самое счастливое?) место в нем заняла Нина Шацкая. Валерий Золотухин, естественно, пыжился от гордости: «В те годы Элизабет Тэйлор, что называется, и рядом с ней не стояла…»

Мужчины млели, глядя на Нинины роскошные белокурые волосы, волной ниспадающие на не менее шикарные плечи, тонули в ее загадочных очах. Она завораживала своей красотой, к ней неудержимо стремились, желая познакомиться, хотя бы заговорить, взять телефончик, не говоря уже о том, чтобы, Боже упаси, – за локоток. Поэты посвящали ей стихи. Даже сам Высоцкий подарил Нине к 30-летию шутливый экспромт:

Конец спектакля. Можно напиваться!

И повод есть, и веская причина.

Конечно, тридцать, так сказать, – не двадцать,

Но и не сорок. Поздравляю, Нина!

…………………………………………

И да хранит Господь все ваши думки!

Вагон здоровья! Красоты хватает.

Хотелось потянуть тебя за ухо…

Вот всё. Тебя Высоцкий поздравляет.

Критики, искусствоведы-искусители щедро осыпали ее богатейшими россыпями самых изысканных комплиментов: «изумительно сложена», «ее прекрасное мраморное тело источает сияние в ярких лучах прожекторов…», «ослепительная женская красота…» Да, это все – о ней.

Однако мало-помалу Нинина популярность и яркая внешность не могли не раздражать молодого супруга, тоже, кстати говоря, представителя публичной профессии. Он грустил, бедняга, изливал зависть на бумаге: «Нина уже снималась в кино, а я нет. Однажды мы поехали в мое село отдохнуть. По случаю в клубе показали фильм с Нининым участием и устроили ей творческую встречу. В «Алтайской правде» написали: «Наше село посетила известная актриса Нина Шацкая со своим мужем». Знаете, как обидно было?!.»

Не знаю, но догадаться в общем-то не так уж трудно.

Золотухину она уже в глаза говорила, что не любит его. Даже выгоняла несколько раз, только он не уходил. Впрочем, у него была уже своя, весьма насыщенная, жизнь: с одной, другой, третьей.

Шацкая жаловалась: «В той жизни… палкой одну ударила, ногой вышвырнула. Я вхожу домой, приехала чуть раньше, дверь открыта входная, закрыла, сидит здоровенная девка лет 18–19, бутылка, конфеты… Говорю мягко: вы кто? Молчит. Что вы здесь делаете? Молчит. Я терпеливый человек, столько никто не может терпеть. Но когда меня достают, все, кранты: я плохой человек, я страшный. Я – Рыбка-Дракон…»

«Мне очень хочется забыть о моем первом муже, – говорила она. – Я считаю, что такого существа в моей жизни не было. Но, к несчастью, историю не перепишешь… И только прожив эту жизнь, благодаря Лене, я узнала, что такое любовь…»

«Когда случилось все, я ему (Золотухину. – Ю. С.) сказала: я больше тебя не люблю. И брезгливость, и омерзение. Меня уже заметили как актрису, я за спиной слышу: «Шацкая, Шацкая пошла», а я все ходила драная, в детской шапке с ушами и помпоном, в растоптанных сапогах и шубе искусственной. У нас все денег не было. А разошлись – он сразу купил себе квартиру, машину и построил дачу…» Справедливости ради она все же вспоминает какие-то чуть ли не сиротские подарки от Валерия Сергеевича: диковинный кубик Рубика, платок на голову.

Даже много позже, когда, казалось бы, все прежние обиды улеглись, Нина нет-нет да и вздрагивала от возмущения: «Я до сих пор помню, каким он, с позволения сказать, был «заботливым» мужем. Мне постоянно приходилось что-то перекраивать, шить, чтобы выглядеть более или менее прилично…»

Золотухин пытался, конечно, оправдываться: «На все мои романы у Шацкой сил не хватило, они пошатнули нашу семейную жизнь. Но пусть Нина думает, что это она от меня ушла…»

Словом, на семейном фронте Нина переживала отнюдь не самые радужные времена. В декретном отпуске смогла продержаться только четыре месяца. В четырех стенах было просто невмоготу. Вдобавок ко всему Нинина мама оказалась в больнице с подозрением на рак, дома с малышом сидеть было некому. Она разрывалась между домом, больной мамой, мечтами о сцене и предложениями на очередные съемки. Но никому-никому дела не было до того, что у нее на душе кошки скребут. Так хотелось поскорей вернуться к театральной суете. Вернулась.

А тут в труппу «Таганки» влились какие-то молодые, шустрые парни, ребятки вроде Лени Филатова, Бори Галкина… «Я на них и внимания-то особо не обратила, – рассказывала Нина, – потому что как бы вся была в своей жизни, тем более что жизнь была совершенно жуткой.

Мы с Леней общались на уровне «здрасьте – до свидания». Партнерство на сцене, которое случалось, значения не имело. Хотя одно время мне казалось, что он ко мне неровно дышит…» Подружке позже призналась: «Обратила сначала внимание на его руки – лица даже сразу не разглядела, а руки заметила – очень красивые».

Не скрывал своего восхищения Ниной и Филатов, частенько останавливаясь в фойе театра перед большими черно-белыми фотографиями актеров, где среди прочих сияла своей загадочной улыбкой «Актриса Н. Шацкая». И он сокрушался от собственного бессилия: «а я – провинциальный щенок. Чрезвычайно нахальный, не битый еще жизнью. Мне просто нравилось смотреть на нее. И какое-то время этого было достаточно. Я прибегал в театр (наврав что-то жене, которая знала мое расписание…), когда здесь должна была появиться Нина… Когда мне сказали, что она замужем за Валерием Золотухиным, – я просто воспринял это как несчастный случай: «Неужели такое может быть?»

Получается, может. Ну и пусть. Ему было все равно, и он стал подгадывать время и место, где бы могла и должна была бы появиться Нина. При этом проявлял фантастическую прозорливость. На репетициях он с благоговением следил за ее движениями, как она хмурится или хохочет, завидовал тем, с кем она заговаривала. В буфете ему нравилось наблюдать, как непосредственно и с аппетитом Нина уминает пирожки, с каким природным изяществом подносит чашечку с кофе ко рту. Или прикуривает длинную тонкую темно-коричневую сигарету «More».

«Подтянутый, легкий, стремительный, и взгляд – цепкий, пронзительный», – спустя некоторое время разглядела его наконец-то и Нина. Только через два года он решился все-таки пригласить ее в кафе. Читал стихи о любви, а она, вместо того чтобы похвалить автора, выпалила совершенно пошлую фразу, как из плохого кинофильма: «Вы мне нравитесь, но я – замужем». Филатова тогда как отрезало. Почти год они не общались…

«Провинциал, – сокрушенно разводил руками Леонид, – что поделаешь? Тонкостей столичной жизни не знал. Ну, есть у нее муж. Так он же плохой. Вот такая простая логика… Стихи начал читать. Банально все было… Я понимал, что внешностью очаровать не удастся, пытался интеллектом. Хотя и интеллекта тоже было не в избытке».

Уровень общения «здрасьте-здрасьте-до свидания-пока» Нина Сергеевна объясняла своей сдержанностью, тем самым «воспитанием чувств»: «Так было принято. Меня воспитали в понятиях, что муж должен быть один на всю жизнь. К тому же я вообще человек верный. Я не умею ни предавать, ни бросать, хотя в итоге именно это мне и пришлось сделать. Но тут уж обстоятельства оказались сильнее…»

Не только она, но и Филатов тоже был скован брачными узами. Придя в театр, он довольно скоро женился на актрисе Лидии Савченко. Она была красива, свободна (только-только ушла от опостылевшего мужа), жила тут же, в общежитии, в отдельной комнате. Так что с новобранцем «Таганки» вольно или невольно каждодневно они пересекалась: во время репетиций, спектаклей и после тоже, ну и в общаге, разумеется. А там бесконечные вечеринки и прочие забавы, невыветрившиеся из недавнего студенческого прошлого.

Вскоре подруга потребовала от молодого холостяка законного оформления сложившихся отношений. Филатов, кстати, особо этому и не сопротивлялся. Тогда Лида собрала все необходимые документы и отнесла их в загс. Тем более театральное начальство обещало молодоженам помочь с квартирой. Все получилось как нельзя лучше. Вскоре молодые праздновали новоселье в уютной однокомнатной квартирке. Филатов считал свой брак удачным, слыл примерным семьянином.

А потом вдруг, нежданно-негаданно, в одной курточке среди зимы взял да и сгинул – ушел обратно в общежитие.

Свой первый брачный опыт позже оценивал негативно и скупо: «Это была ошибка. Там, в первой семье, нам даже товарищеские отношения наладить не удалось. С самого начала было ясно, что нам не быть вместе. Моя вина…»

В театре наши влюбленные теряли головы, не знали, как себя вести на глазах у всех, как друг друга потихоньку приласкать. Иногда стояли под сенью пыльных кулис, как неприкаянные лошади. Нина клала голову ему на плечо, молчала. Он дарил ей свои стихи, написанные на каких-то газетных обрывках.

«То, что мы так стремились скрыть ото всех, на самом деле ни для кого тайной не было, – усмехался потом Филатов. – Нас выдавали глаза, интонация голоса. А нам казалось, что мы такие конспираторы!.. Но тяжесть на душе была… Я передать не могу. И длилось так несколько лет: мы встречались, но ни она не уходила из семьи, ни я. Нина первая разошлась со своим мужем, а я еще два года был в браке…»

Золотухин же в своих «Таганских дневниках», терзаясь наедине с листом бумаги, не мог сдержать своего бессильного гнева: «Мне надоел ваш флирт, будь он в самой расшутливой, безобидной форме. Запретить его я не властен, если хочется – что ж – но не делайте этого на глазах всего театра – мне стыдно, ты меня позоришь, мне говорят люди… вас видят вместе на улице и мне говорят, мне надоело сохранять интеллигентность… прошу запомнить: если я вас увижу где-нибудь вместе – на улице или в театре (исключая сцену), пеняйте на себя, я подчеркиваю – на себя, вам не поздоровится обоим, и тебе – в первую очередь – подойду и хрясну по роже при всем честном народе».

Так они и испугались этих угроз неутомимого «летописца Нестора»…

Долгие годы Филатов наотрез отказывался что-либо говорить о Валерии Золотухине, справедливо полагая: «В конце концов, не он у меня жену отбил, а я у него. И Денис, которого он на свет произвел, называет отцом меня…» Но о скандально известных дневниках своего коллеги по театру высказался зло и точно, как чемпион по снайперской стрельбе легко попадает в яблочко мишени: «Это, по-моему, дневники Смердякова». «Я Золотухину так и сказал, но он, по-моему, не понял… Он ведь очень простодушный человек. До безобразия».

Нине Сергеевне можно простить беспощадность по отношению к своему первому мужу: «Очень хочется написать мемуары и ответить, наконец, Золотухину на его вранье… Надоел…Он хвастлив, тщеславен, и всех, с кем сталкивается в жизни, хочет принизить до своего уровня… Я не могу пропустить его ложь в отношении Лени, который якобы приходил играть спектакли пьяным. Леня никогда не опустится до полемики на эту тему, но любой артист нашего театра может подтвердить, что этого не было ни-ког-да!.. Спектакли срывались именно из-за него, Золотухина…»

* * *

Мистика Шацкой и Филатову постоянно аккомпанировала. Нина вспоминала, как «спустя год после нашего ровного общения в театре Лене приснился сон, будто бы он падает с неба на землю и, вместо того чтобы разбиться, оказывается у меня на руках. А со мной как-то случилось другое. Как-то с подругой я гадала на Крещение и увидела на стене несколько теней: козла, собаки и руки с большим пальцем, поднятым вверх. Потом мы все это расшифровали, и оказалось, что по гороскопу козел, то есть Козерог, и собака – знаки зодиака Лени, ну, а большой палец, указывающий вверх, означал успех…»

«Нина ждала меня давно, – рассказывал Леонид. – Жила одна, казалось бы, – сколько можно. Но неловко было уйти, я все тянул… А чем дольше тянешь, тем больше мучаешь и себя, и любимую женщину, и женщину, с которой живешь. Всем плохо…» Он полагал: «Наши мужья и жены несли моральный ущерб, все держалось в тайне, неприлично даже было вместе работать. Мы с ней долго противились себе… но в конечном счете это оказалось сильнее нас, и мы стали жить вместе, чего нам это стоило – разговор отдельный. Нашим близким было несладко, когда все выяснилось…»

Но как маялся сам Филатов! Он поверял свои чувства только бумаге:

Когда душа

Во мраке мечется, шурша,

Как обезумевшая крыса, —

Ищи в тот миг

Любви спасительный тайник,

Где от себя возможно скрыться.

Нину Сергеевну никак не устраивала ситуация: любовник-любовница. Она рассказывала: «Я трижды от Лени уходила. Я не могла ему сказать: или-или. И в то же время не могла выносить этой двусмысленности… Один раз ссорились три часа безысходно… У меня есть икона Владимирской Богоматери, и она мне так помогла! Прошла неделя или полторы, он не звонит. Господи, я стояла на коленках, слезы ручьями, и молилась-молилась, почти до 12 ночи. И вдруг – звонок!..»

Но все-таки сумела проявить характер и предложила Леониду еще с полгодика побыть отдельно и только после этого принять окончательное решение. Ей очень не хотелось быть причиной его ухода из дома. «Но он пришел не через полгода, а гораздо раньше. Я всегда думала: что Бог ни делает, все к лучшему…» – вздыхала Нина.

Сперва Филатов нашел себе приют у своей мамы в Печатниках. Привести туда Нину, естественно, не смел. Жить же в прежней, золотухинской, квартире ему мешала врожденная, почти патологическая щепетильность и брезгливость.

Однако злосчастному «квартирному вопросу» все-таки не удалось ничего испортить в их отношениях.

* * *

В 1965 году юный Леонид Филатов под всеми парусами лихо помчался из своего Ашхабада покорять Москву. Только позже он осознал: «Москва, она, конечно, дама очень суровая, капризная. Не знаю такого человека, во всяком случае среди моих друзей-провинциалов, кому бы она распростерла объятия: дала сразу теплый кров, хорошую работу, снабдила добрыми опекунами. Извините, такого, наверное, никогда не было. Москву надо покорять, как женщину: постоянно ей демонстрировать свою готовность идти ради нее на подвиги…»

Но тогда, в середине 60-х, он об этом, естественно, еще не подозревал. Но тем не менее собирался стать великим, на весь мир известным кинорежиссером.

Повзрослев, посмеивался над своими юношескими мечтаниями: «О режиссуре у меня в ту пору было весьма смутное представление. Знал лишь общий «портрет»: свитер под горло, очки, кепочка. Мне казалось, это очень мужская профессия, волевая: стоишь на ветру, организуешь процесс. Но поскольку о самом процессе понятия не имел, то, когда меня спрашивали: «Ну, ты куда?» – я говорил «На режиссуру» примерно так же, как говорят: «В космонавты».

Что там артист? Режиссер! Конница в две тысячи человек, а я в рупор: «Мотор!» – и они скачут и скачут…

Во ВГИК просто не мог сдавать вступительные экзамены – они были в августе, я приехал в середине июня. Провинциального нахальства у меня было с избытком, я с собой даже ни одной книжки не привез, настолько был уверен в себе». Денег в кармане – раз-два и обчелся. А возвращаться не хотелось. Желание было – зацепиться. Мизинцем хотя бы подержаться за Москву».

Надо же было такому случиться, что дни вступительных экзаменов совпали с одним из первых столичных кинофестивалей. Влюбленный в кино юнец, естественно, пропадал на просмотрах. «Купил дешевый абонемент и перезжал из кинотеатра в кинотеатр. Причем – тоже идиот! – я ж не знал, что кинотеатры друг от друга далеко. Москва-то большая, в метро только-только приноровился ездить, а все сеансы впритык. И я везде опаздывал». Фестиваль фестивалем, но несостоявшегося режиссера постепенно начала охватывать паника: «Что я скажу, когда вернусь? Кино смотрел?» Для этого необязательно нужно было ехать в Москву.

Тогда приятель присоветовал: иди на артиста. Филатов поначалу застеснялся: кому я там нужен с такой физиономией? Но все же поинтересовался: а где лучше всего учат? Сказали: в Щукинском, там учатся Настя Вертинская и Никита Михалков. Вот туда он и пошел. Ощущение было такое: пропаду, так хоть будет что вспомнить! Не верил, что поступит, но думал: людей посмотрю, а потом буду рассказывать, мол, поступал в лучшее учебное заведение, но… не поступил. Но делать было нечего, следовало отрабатывать долги перед родными, которые снабдили тебя в дорогу не хуже Ломоносова.

«В голове была каша, а отказаться от этого наркотика я уже не мог, – с азартом перелистывал Филатов в памяти ненаписанные странички «полевого дневника» своей абсолютно авантюрной столичной киноэкспедиции. – Экзамены принимали до семи, я приходил к шести… И даже не предполагал, какие страсти тут бушуют, какие катаклизмы происходят на этой улице каждый день: к вечеру в коридорах уже пустело – человек 30 – 40 сидели. Я думал: вот, говорят, знаменитый институт, а вроде никто не поступает… Если уж такие ходят поступать, то чего ж я-то?.. Только на следующий год, уже будучи второкурсником, понял, что происходит тут на самом деле. С утра улица Вахтангова была заполнена абитуриентами… До Арбата была забита улица… такая неподвижная толпа, слезы, истерики и мам, и пап, и валидол, и… Видел бы я год назад эту картину, может быть, у меня и отваги бы для поступления не хватило. Я ведь был полным прохвостом – навыков, опыта да желания стать артистом особого не было. Играл, конечно, в школе Чиполлино и Буратино…»

Когда обмелел основной поток абитуриентов и оставались только жалкие обмылки, ошметки золотой молодежи, непрезентабельные подростки, с утра штурмовавшие Щукинское училище, пред не совсем ясными очами донельзя усталых членов приемной комиссии появлялся скромный вьюноша из «солнечной Туркмении». Не совсем, конечно, полновесный «национальный кадр», но все же хоть что-то близкое к этому очень ценному для абитуриента преимуществу. Так, вполне возможно, думали строгие экзаменаторы – Владимир Абрамович Этуш, Юрий Васильевич Катин-Ярцев и другие, менее именитые актеры, но не менее талантливые педагоги, преподаватели «Щуки».

Вместо обязательных стихотворений на вступительных турах Филатов схитрил и читал свои собственные, сочиненные еще в школьные годы. Как он говорил, «буреломные такие»… Прозаический отрывок – тоже «из себя». Имена авторов придумывал. Разве только вот у басни имелся вполне реальный и довольно известный в те годы автор – Феликс Кривин.

«Один из экзаменаторов, выслушав все это, «посмел» меня спросить: «А что, у вас еще что-нибудь есть?» – с шутливым возмущением вспоминал свои «туры» строптивый абитуриент. – Я, набравшись хамства, говорю: «А что еще?» Возмутил меня профессор: неужели я плохо подготовился или буквы не выговариваю?..»

Закончился первый тур, объявили фамилии тех, кого допустили до второго. В числе счастливчиков Филатов услышал и свою, успокоился: «Ну, теперь хоть смогу рассказать, что дошел аж до второго тура». А потом был третий. И – удивительное дело – поступил! Даже без этюдов взяли. Сдал общеобразовательные экзамены и понял, что искушать судьбу во ВГИКе не стоит. Зато с тех пор крепко уверовал в то, что у провинциалов куда больше готовности и запаса прочности, больше природного желания атаковать. Позже, всерьез и надолго обосновавшись в столице, он неизменно настаивал на том, что «провинциал – это …целая философия. Причем постигать ее продолжаешь всю жизнь, независимо от наличия уже московской прописки и от количества лет, прожитых в этом городе. Провинциалам, как никому другому, важно пробиться, найти свободное местечко в этом мегаполисе и занять его. Занять прочно, чтобы никто никогда тебя с него не спихнул».

«Зацепившись мизинцем», он влюбился в Москву навсегда. Стало привычкой, возвращаясь даже после недолгого отсутствия – после гастролей, поездок по стране, – прямо с вокзала или из аэропорта сделать круг по Москве, и таксист, радовался Филатов, понимал меня с полуслова: на Полянку, Солянку, Разгуляй – «сделаем, знаем».

Правда, потом, на сломе десятилетий и эпох, его «и кружить не тянет, и таксист пошел не местный, не знающий, к станциям метро привязывающий маршрут, а чаще к универмагам. …Все от отсутствия патриотического московского контекста… Действительность… душит настенной руганью, вонью подъездов, разбитыми телефонами-автоматами, короче, пропажей московского духа…» Ладно, и это, слава Богу, уже позади, проехали, опомнились, оклемались.

Группа же на курсе подобралась удивительнейшая. Александр Кайдановский, Иван Дыховичный, Борис Галкин, Владимир Качан, Ян Арлазоров, Нина Русланова, Екатерина Маркова… Завтрашняя краса и гордость отечественного театра, кино и, конечно же, эстрады. А тогда, по определению Филатова, просто «замечательные талантливые провинциалы. Им так же, как и мне, предстояло каждый раз доказывать самим себе и друг другу, что мы что-то можем, что мы, вернее, каждый из нас – лучший…»

Как-то Филатов вспоминал свое выступление на Всероссийском конкурсе артистов эстрады. Вдруг на третьем туре увидел однокашников. Обнялись, теребят друг друга, спрашивают: «Как ты, Леня? А вот мы… Помнишь?!» Слушаю, говорил Леонид (тоже еще не шибко-то увенчанный), и как-то не по себе, горько… Знакомые лица, которые успел забыть! Лица постаревшие, глаза тяжелые… Не повезло им! А были талантливее меня… Шатается по России наша братия. Одному места нет, другому с режиссером не повезло, третьему – с ролями… Да мало ли причин! А любая пауза – и уходит профессия…

На курсе мастера Веры Константиновны Львовой, «совершенно небесной», по определению зрелого Филатова, они вели себя не лучшим образом: благодаря тому, что кое-что знали, сачковали «по-черному». Значительно позже понял, признавал Филатов, что мне просто повезло. А тогда, по юности, был совсем не сахар, безумно на всех обижался, считал себя непонятым, чем доставлял преподавателям немало неприятных минут…

Их студенческое общежитие на Трифоновской, а в особенности комната № 39, в которой обосновались Филатов, Галкин и Качан, являлось своего рода государством и государстве.

Существовал неписаный кодекс мужской солидарности. Однажды случилась неприятность у Сережи Вараксина. Мало того, что он угодил в милицию, так его еще там и обрили под «ноль» (была в то время такая профилактическая мера). Желая поддержать пострадавшего, жильцы 39-й комнаты в полном составе отправились в парикмахерскую и так же постриглись. «Явились, как пять биллиардных шаров, в училище, – со смешком вспоминал Галкин. – На вопрос педагогов: «В чем дело?» – ответили: «А в общежитии уже неделю нет горячей воды. Не ходить же с грязной головой. Гигиена прежде всего!» Наш решительный поступок был одобрен всеми…»

Романы? Да, случались. Пересуды? И они тоже. Бытовая неустроенность? Конечно. Гусарили? Ну да, а как же без этого?! Словом, все как у всех.

Только было в Филатове нечто, отличавшее его от прочих. Это «нечто» многие ошибочно принимали за гордыню, амбициозность, завышенное самомнение. Его извечную ироничность считали природной желчностью. Никто не принимал во внимание, что Филатов был способен столь же безжалостно иронизировать не только над другими, но и над самим собой.

Стал классикой, легендой «Трифоновки» реальный сюжет с участием двух будущих народных артистов России. Очнувшись от тяжкого сна-забытья, последний «щукинский» романтик Борис Галкин тут же взял стакан в одну руку, а во вторую – горбушку черного хлеба, густо посыпанного солью, и обратил свой мечтательный и мутный взор в не менее мутное окно. И совершил величайшее открытие, обнаружив за стеклом огненный солнечный шар: «Подъем! Как можно спать при такой красоте?! Смотрите, какой рассвет, идиоты!» Романтический пыл приятеля остудил хладнокровный надтреснутый, с легкой хрипотцой голос Филатова, комфортно расположившегося на провисшей почти до самого пола панцирной кровати: «Боря, успокойся, это не рассвет, это закат…»

Этой троицей – Филатов, Качан, Галкин (плюс порой Михаил Задорнов) – любовались. Они часто забавлялись такой немудреной игрой: кто-нибудь говорил ключевую фразу, скажем, «идет дождь», «светит солнце» или «дяденька идет по улице», а Филатов обязан был с ходу придумать стихотворение. Получив ответственное задание, Леонид начинал быстро-быстро ходить из стороны в сторону, и через минуту выдавал рифмованные строки – одну за одной…

Не о них ли пел Булат Окуджава: «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты…»?

Потом ими можно было «любоваться» уже только издали – после очередной «шалости» развеселую троицу таки выселили из общежития. Слоняясь по этажам, они, само собой, забрели на тот, где обитала «прекрасная половина человечества». Шутки ради связали ручки дверей, расположенных друг против друга, постучали в обе, и, отбежав, стали наблюдать «девичий визг на лужайке». Утром шутникам пришлось держать ответ перед активистами из студсовета. Дело приобрело характер «международного скандала». Дело в том, что в одной из комнат жила болгарская студентка. Плюс ко всему прочему еще и беременная. «Каким-то образом нас вычислили, – рассказывал Филатов. И задумывался. – Или просто продал кто?..»

Словом, друзей из общежития на Трифоновке выгнали раз и навсегда. Тогда они нашли приют на улице Герцена, в бывшей конюшне, которую снимали несколько лет кряду. Кого там только не перебывало у них в гостях за это время! «Но не надо думать, что это была какая-то богемная жизнь, – отчаянно открещивался Леонид, – скорее нищенская. Богема предполагает хотя бы наличие ванны. А мы ходили летом и зимой в одних дырявых кедах…»

Михаил Задорнов отдавал должное своему другу юности Лене Филатову, он называл его: «Мой учитель, перед которым я преклоняюсь. Благодаря ему я стал чувствовать поэзию, разбираться в кино и театре. Он развил мое чувство юмора». Но в то же время Михаил Николаевич вовсе не собирался пристраивать ангельские крылышки своим друзьям-приятелям и признавал: «Чего греха таить, мы вели безнравственный образ жизни. Страшно много пили, причем всякую дрянь. Мне, например, очень нравился одеколон «Ромео и Джульетта». Когда разбавляешь его водой, он давал наименьший осадок…»

Нередко их компанию «разбавлял» (простите за невольный каламбур) однокурсник Александр Кайдановский, парень драчливый и решительный. Филатов навсегда запомнил, как они как-то вчетвером возвращались ночью через Марьину Рощу. Неподалеку от Рижской к студентам пристали шестеро. У них были ножи. В принципе вчетвером они могли бы отмахаться, но против ножей… И тогда Кайдановский подошел к тому, кто первый вынул нож, голой рукой взялся за лезкие. Кровь хлещет, а он держит. И что-то было в его лице такое, что «хозяева» Марьиной Рощи спасовали…

О своем сокурснике Филатов отзывался несколько настороженно, как о загадочном, не всем понятном человеке: «Кайдановский мог виртуозно материться, болтать на бандитском жаргоне, а мог всю ночь говорить с тобой о литературе».

Филатов много рассказывал друзьям о своей поэтико-среднеазиатской (как звучит-то!) юности, в которой случались подобные истории и передряги. Ведь жить приходилось в двойственном мире – жесткие, бессмысленные дворовые драки и увлеченность поэзией («Ну, кто не пишет в школе? Только ленивый»). Что еще? Цветы. Когда-то мальчик из Ашхабада получил путевку в «Артек» за то, что вырастил удивительнейшей красоты розу. Плюс сломанный в драке нос и тончайшие переводы восточных акынов. Нос? «Подправили, – смягчал ситуацию Леонид. – Он такой был довольно длинный, но прямой, а стал… волнистый. Я всегда мечтал Сирано сыграть. Не вышло: Миша Козаков, решившийся это ставить, уехал…» Стало быть, понапрасну Филатов нос свой в юности «косметически подправлял».

Само собой, многие детские впечатления позже выталкивались наружу. И, как оказалось, пригодились ему много позже в творческих поисках. Даже задумал повесть о своей ашхабадской юности, о городе конца 50-х годов. И название придумал – «Звезды величиной с тарелку». «Когда я приехал в Москву, – рассказывал несостоявшийся, к сожалению, прозаик, – многое мне не нравилось как человеку южному. И я всем рассказывал, что звезды в Ашхабаде величиной с тарелку. Вспоминал разных кумиров моей юности, и положительных, и отрицательных… Это будет не дневниковая повесть…»

Повесть о своих детских и юношеских годах Филатов написать не успел.

Многие рафинированные кинокритики, да и зрители тоже, недоумевали: как удалось исполнителю роли сдержанного, почти интеллигентного Виктора Грача в одноименном фильме «Грачи» вызывать такое жгучее отвращение? Откуда у интеллигентного, казалось бы, Филатова вырывалось такое достоверное знание подлинной дремучей, отвратительной сущности бандитской натуры?

Да оттуда же, из юности все, из нее самой, пытался объяснить он досужим и любопытным журналистам. Хулиганистый, полукриминальный ашхабадский мирок довелось знать не понаслышке. «Теплый край, – с легкой ностальгией вспоминал Леонид, – туда регулярно стекались бандиты, и я их наблюдал достаточно… Они самые угрожающие вещи говорили таким ленивым южным тоном – без единого резкого звука, без «р», «д», «г», на сплошном «ш», «щ», почти нежно: «Ты шо! Шо ты тя-янешь! Ты шо!» Ну, и у меня были собственные понты-припарки, чтобы отбиваться…»

В юные годы Филатов даже обвинялся в убийстве. Не пугайтесь, поклонники артиста, – по роковой ошибке. В городе произошло убийство. Свидетель преступления, блуждая по улицам, как-то совершенно случайно увидел в молодежном кафе начинающего поэта Леонида Филатова, который пил пиво и читал свои стихи друзьям, и указал на него милиционерам: «Вот этот, по-моему». Потом недоразумение, разумеется, разъяснилось, но пережитое юношей потрясение, допросы, длинные протоколы, жуткий лязг замков в КПЗ, очные ставки, весь этот ужас, увиденный и прочувствованный им во время следствия, как оказалось, через много лет аукнулись в нем во время съемок «Грачей».

«Южный город, – без конца подчеркивал Леонид, объясняя некоторые особенности своего непростого характера, – смешение национальностей, темпераментов. Там и армяне, и украинцы, и евреи, и грузины, и туркмены, разумеется. И понятно, что проводить девочку вечером было мероприятие небезопасное. В этих республиках надо рождаться аборигеном… Мне вот слово «еврей» объяснили в Москве. Живя в Ашхабаде, я это плохо понимал, ну еврей и еврей. И чем плох еврей, объяснила «великодушная» Москва…»

Самым главным в «ашхабадском» отрочестве Филатова было прикосновение (именно прикосновение – не приобщение, слово грубоватое) к литературе: «Терся в местной газете… Печатал там какие-то переводы, стихи… От тех лет, от людей из газеты осталось на всю жизнь ощущение тепла, бескорыстия, дружбы. Этим людям, казалось, ничего не нужно было в жизни, кроме тенниски, сандалий и постоянного общения. Все, что есть, – на стол. Пиво, нехитрая закуска и – бесконечные разговоры. А параллельно с этим шла, конечно, и моя обычная жизнь школьника-старшеклассника. Нормальные детские дела, в числе которых были и неизбежные потасовки, походы «квартал на квартал».

Особое влияние на взросление Лени Филатова оказал Ренат Исмаилов, который руководил театральной студией при Доме учителя. Этот невысокий человек, с чеканным лицом, жесткими скулами, отличавшийся не менее жесткой манерой общения, ставший впоследствии незаурядным туркменским режиссером, научил его особой, той самой ашхабадской независимости, остро необходимой в городе, где всегда полезно быть начеку.

В доме Рената на проспекте Свободы собирались молодые актеры и поэты. Именно здесь в ту пору Филатов узнал как следует Жоржи Амаду, Ремарка, Колдуэлла. Но вершиной были и остались навсегда «Маленькие трагедии», гениальные пушкинские строки.

А потом, много позже, уже одолевши свой 40-летний рубеж, Филатов напишет:

Поэты браконьерствуют в Михайловском,

И да простит лесничий им грехи!..

А в небесах неслышно усмехаются

Летучие и быстрые стихи!..

Они свистят над сонными опушками,

Далекие от суетной муры,

Когда-то окольцованные Пушкиным,

Не пойманные нами с той поры!..

«Окольцованный» Пушкиным, он никогда не расставался с ним. Говорил, что не упускал ни малейшей возможности соприкоснуться с творчеством Александра Сергеевича. На первом курсе вместе с друзьями Ваней Дыховичным и Сашей Кайдановским они сыграли спектакль о поэте. Потом снимался в телевизионном спектакле по пушкинскому «Выстрелу». Была даже роль самого Александра Сергеевича на сцене «Таганки».

«Знаете, – застенчиво, но с оттенком гордости, говорил Филатов, – у меня и сын родился в день рождения поэта…»

* * *

Студенческие годы… «Это был замечательный период, – с оттенком легкой ностальгии вспоминал позднее Филатов. – Многие грозы и беды на нас еще не обрушились. Не было и чудовищного завинчивания идеологических гаек, во всяком случае, молодые этого не ощущали. Ставить можно было все, что угодно, хоть Солженицына. Никто не спрашивал и не указывал. Что хочешь выбирай, во что угодно наряжайся. Найди только партнера, сам договорись, сам поставь. Это было очень любопытно. На спектакли всегда собиралась тьма людей, сидели допоздна, поскольку студенты играли по три-четыре отрывка. И вот тут уже я разворачивался…»

На одном из таких представлений среди зрителей появился и недавний выпускник режиссерского отделения ВГИКа некий Константин Худяков, который в будущем сыграл немаловажную роль в кинематографической судьбе Филатова. «Они показывали концерт, состоящий из полной чепухи, – без особого пиетета к потенциальным звездам вспоминал никому еще не известный кинорежиссер. – Но на него (Филатова. – Ю. С.) у меня была масса душевных привязанностей…» Друзья и познакомили Леню и Костю. И у них как-то сама собой надолго завязалась такая игра – Худяков ходил за Филатовым и время от времени ехидничал: «Смотри, ты мне попадешься». А Филатов по своему обыкновению посмеивался: «Да-да, когда это будет?» – «Обязательно будет», – клялся режиссер. В общем, потом они таки, слава Богу, «доигрались», вместе сделали пять кинолент. Но это будет потом. А пока…

«Леня писал стихи, Володя Качан – музыку, – рассказывала о «щукинской» молодости их однокурсница Нина Русланова, – и эти песни распевал весь институт. Да что там институт?.. Весь город пел…»

Будущий знаменитый пересмешник, писатель Михаил Задорнов вспоминал: «Нас было несколько рижан… Нас называли – «Филатов с дрессированными рижанами»… Любили театр, поэзию и разговоры «на кухне». Филатов писал стихи о любви… Он был отчаянно влюблен… Володя сочинял по ночам музыку, потому что был влюблен чаще, чем Леня. Пройдет время, и известного киноартиста-звезду наш читатель полюбит, как поэта… А мы любили его стихи уже тогда… В полуподвальной квартире на улице Герцена, за столом с ножками, изъеденными древесными жучками, он сидел, подвернув под себя правую ногу… Благодаря песням Володи и Лени я так и не смог никогда полюбить наши эстрадные песни…»

Песенки эти сочинялись легко, чуть ли не на подоконнике. Первая песня – «Ночи зимние» – сочинилась на кухне. Как рассказывал Владимир Качан, среди картофельной шелухи в полтретьего, в три часа ночи он мне читал стихи, только что написанные. И песня потом отозвалась таким диким резонансом у всех соседей по общежитию, всех студентов, такое дикое количество водки приносилось, все хотели эту песню послушать. Но не потому, что она была так хороша, а потому что у каждого была своя история, на которую так здорово ложились филатовские слова: «Вас вместе с другом как-то видели, мой друг, наверное, солжет…» Не Бог весть какое поэтическое открытие, верно? Но каждому из слушателей казалось, что это как раз сказано и спето о нем, о его незадавшемся первом романе.

«Премьеры песен проходили на кухне, – подтверждал Борис Галкин, – куда набивалось немыслимое количество народа из всех комнат, представители всего СССР. Оттуда эти песни разлетались по всей стране. Песенное священнодействие иногда длилось до утра, с соответствующим возлиянием виноградного вина из чайника, который периодически пополнялся у виноделов с Кавказа на Рижском вокзале по 2 рубля 50 копеек, и взысканиями, выговорами «за плохое поведение» от коменданта общежития. Зачинщиками «безобразий» чаще всего была наша комната… Персонально объявить выговор было невозможно, поэтому ответ держали все как один, а это не страшно».

Воодушевленные первым успехом, авторы продолжили свои песенные опыты. Их мало заботила дальнейшая судьба песенок. «Мне было все равно, – говорил автор стихов для «шлягеров». – Может, потому что давалось легко. В течение пятнадцати минут пристраивался в общаге, в уголочке, и стишки готовы. Ну и пусть никто не знает. А что это за шедевр такой, что нужно еще и автора слов помнить?»

Когда соавтор, то бишь композитор Владимир Качан, возмущенно рассказывал Филатову, что их песню «Тает желтый воск свечи, стынет крепкий чай в стакане…» поет один молодой актер и выдает ее за свою, Леонид лишь легкомысленно отмахивался: «Ну и черт с ним, мы еще сочиним». Считал, что для композитора это, может быть, принципиально, и ему обидно. А ведь в те годы оркестр Утесова приобрел песни у творческого дуэта Филатов–Качан за баснословные деньги – 150 рублей!

Много позже, спохватившись, Качан с помощью юристов оформил, как следует, все авторские права и всерьез занялся выпуском профессиональных компакт-дисков. А что, все правильно. «Раньше об этом не думали, – говорил Владимир Качан. – Но судиться с кем-то из-за этого…» Конечно, нет. Недаром позже Леонид Алексеевич зарифмует свое кредо:

….А важно то, что в мире есть еще мужчины,

Которым совестно таскаться по судам!..

В период студенчества Филатова куда больше, нежели поэтические упражнения, интересовали собственные драматургические опыты.

«Тогда я безумно стеснялся и обманывал, по существу, всех, – объяснял он. – Причем обман был довольно дерзкий. Я думал, раз меня печатают, то спокойно могу называться любой фамилией и читать свое. Причем ладно, выдумывал бы из башки нечто неизвестное, но я же знаменитые фамилии брал. В училище писал пьесы, но назывался Артуром Миллером. Рассекретили меня лишь на третьем курсе. Написал пьесу «Судебный процесс», ее поставили. Наш тогдашний ректор Борис Евгеньевич Захава пьесу похвалил, сказав, что, когда выбирается хорошая драматургия, актерам и играть легко. После этого встал мой друг (все тот же Галкин. – Ю. С.) и, задыхаясь от счастья, сказал: «А вообще-то эту пьесу Леня Филатов написал». Ректор побагровел и очень обиделся…» С тех пор стал проходить мимо дерзкого студента как крейсер, не замечая…

Простодушный Борис Галкин обнародовал подлинное имя автора, естественно, из самых лучших побуждений. Он был горд за друга, хотел похвастаться. «Мы же взрослым доверяли, а то, что они могут по-детски обидеться, – кто ж такое мог предположить? – пытался как-то смикшировать «инцидент» сам Филатов. – Наверняка знать все невозможно, а показать невежество никто не хочет…»

И он все равно продолжал без устали кропать свои театральные миниатюры, сценки, забавные «отрывки из пьес» под звучными, как ему казалось, псевдонимами с «киношным, западным душком» – Чезаре Дзаваттини, Васко Пратолини, Ежи Юрандот… А попробуйте-ка произнести и почувствовать вкус таких роскошных имен, как Ля Биш или таинственный Нино Палумбо!.. Они тоже присутствовали в секретной обойме псевдонимов Филатова.

Писал он не «в стол» – для студийных этюдов своего и других курсов училища. С тайным, кстати сказать, умыслом. Двумя курсами младше уроки актерского мастерства осваивала известная всем филатовская пассия. Вот для нее ему и нужно было расстараться.

Когда появилась пьеса «Кого ждать к ужину», подписанная очередным псевдонимом, отысканным в литературных архивах, один из педагогов авторитетно заявил, что у него дома, кажется, где-то завалялась эта пьеса, надо бы перечитать. Словом, назавтра обещал принести. Но так и не принес…

Может быть, именно эта нехитрая история в будущем подтолкнет Филатова к идее «перелицевать» старую-старую сказку о новом платье короля. Ведь, как рассказывал Владимир Качан, вся кафедра усердно стремилась продемонстрировать друг перед другом свою недюжинную литературную эрудицию, точь-в-точь как вымышленные царедворцы изображали свое восхищение голым королем. Не находилось там того отважного мальчика, который бы откровенно ляпнул при всем честном народе, что король-то голый…

Некоторая же часть педагогов были просто наивно-искренне уверены, что у Филатова просто присутствовал природный дар находить незаигранную, качественную драматургию. Взрослым людям было неловко сознаваться в незнании современных течений на мировой сцене.

В общем, скромно объяснял свои скрытые «дарования» автор, сочинял я пьесы из западной жизни. А так как про жизнь эту никто ничего толком не знал, то был на этом поле смел и отважен.

Ко всему прочему стихи его, как выражался Филатов, сами периодически «нагоняли». Когда он учился уже на втором или третьем курсе, стали появляться в «Комсомольской правде» вирши, подписанные: «Леня Филатов, ученик 6-го класса». Никакой мистики, обычная суета-неразбериха, тетрадки со стихами годами валялись по редакциям в отделах писем, пылились и желтели, появляясь на белый свет, когда в газетной полосе аврально требовалось возникшую «дырку» залатать. Тем не менее у студента Филатова присутствовала какая-то, пусть даже такая, связь с письменным столом…

На четвертом курсе Филатов, как уже выше было сказано, безоглядно влюбился. Но и столь же безнадежно. Его избранницей стала Наташа Варлей, которая к тому времени уже успела стать знаменитой «спортсменкой, комсомолкой, красавицей», снявшись в гайдаевском блокбастере «Кавказская пленница».

За развитием их романа, «глухого и безответного», с пристальным любопытством следила вся хищная «Щука». Особо ревностно, конечно, женская половина. «Нет, она (Наташа) не отталкивала Леню, позволяла любить себя, даже не ухаживать, а именно любить, общалась с ним. Но не больше. А он из-за этого страшно переживал, – томно вздыхала красотка Таня Сидоренко, учившаяся вместе с Варлей. – Мы с Леней часто сидели в одном кафе на Арбате, он рассказывал мне о своей любви, говорил, что страдает, просил у меня совета. А что я могла ему посоветовать? Сидела, слушала, боясь лишним вздохом ему как-то помешать…»

«О женщины, вам вероломство имя!..»

Уже много позже Филатов понял, как важны в предощущении любви, в моменты прелюдии, прежде всего «разговоры, в основном разговоры. Потому что интеллект, даже у женщины, – это вещь решающая».

–  Прошу прощения за слово «даже», – уточняя, он галантно склонял голову, – это не означает, что я дискриминирую женщин. Просто принято рассуждать так: если мужик – дурак, это ужас, кошмар, это предел. А если женщина дурочка (не говорю – дура) – это как бы ничего, терпимо. Но когда ты понимаешь, что ты имеешь дело уж совсем с интеллектуальным болотом – это уже воздействует на половую сферу. И невозможно вообще дальше двинуться – потому что сознаешь, что человек совершенно другой по составу крови, существо другого подвида… И с ней играть в любовь, напрягаться на какие-то подвиги… уже просто нельзя.

Всенепременный свидетель романа друга и Наташи Варлей Владимир Качан считал: «Она слишком серьезно и требовательно относилась к любви, нет в ней той самой дозы безответственности, которая необходима, вероятно, для «легких» отношений между мужчиной и женщиной. Поэтому ей не слишком-то везло в ее личной жизни».

В Натальином альбоме есть трогательные стихи с посвящением «Л. Ф.»

Ты где?

Ты пишешь ли стихи?

Живешь ли

тихо-мирно-радуясь?!

А я пишу.

Взлетаю. Падаю…

И полыхает

жизнь нескладная,

Как горстка

веточек сухих,

Никем не брошенных

в очаг

Добра, тепла

и понимания…

Замучили

воспоминания

И я ношу —

ношу, как мантию, —

Боль

На худых своих плечах.

* * *

У Нины Шацкой, по ее собственному признанию, складывалась достаточно странная, неказистая и нелегкая театральная судьба. После института подалась было вслед за Золотухиным в театр имени Моссовета. Приготовила для показа отрывок из какой-то дурацкой пьесы Софронова «Обручальное кольцо», кажется. Показалась. Ан нет, тогда не взяли. Но запомнили. Буквально через год раздался суматошный звонок из «Моссовета»: «У нас ЧП, актриса не приехала. Выручайте, Ниночка! Мы же помним, как вы замечательно показывали фрагмент из этого спектакля, умоляем, спасите, сыграйте главную (!) роль!» Нина собралась с духом и сказала: «Да». Хотя ни текста не знала, ни мизансцен, ни партнеров, ничего ровным счетом. Звонок раздался в пять, а спектакли тогда начинались в восемь. Минус время на дорогу, грим. На то, чтобы выучить слова, оставалось часа полтора. На ватных ногах пришла в театр, ее начали одевать-гримировать, а она текст зубрит, а помощник режиссера в это время ей на ухо пытается объяснить, что нужно делать на сцене. Но сыграла. И даже танец какой-то сплясала.

С той поры со своими сценическими ролями (уже на Таганке) она, как правило, справлялась самостоятельно, без всякого участия властной режиссерской руки. «Единственный спектакль, где я прошла весь репетиционный период, c cерьезной читкой и репетициями, – это «Чайка» в постановке Соловьева. Тут я впервые словила актерский кайф, – признавалась Нина. – А так почти все мои роли были «домашними работами».

Может быть, сама была виновата, задумывалась она и тут же находила всему оправдание: «Потому как ненавижу начальство и ненавижу несправедливость. Я могу казаться такой мудрой Тортиллой, но только относительно других людей. Когда речь о себе, то душа, как тетива, знаю, что ничего нельзя сказать, что будет потом гадко и неудобно, но все свое «выпалю». Надо отдать должное Юрию Петровичу, как бы он ни относился к артисту, он всегда давал играть тому, кто побеждает. Так что все мои беды связаны не с Любимовым, а с собственным характером… Я человек очень ленивый и могу добиться только того, что очень захочу…»

Да, соглашался с женой Филатов: «Любимов… брал Нину почти во все значительные спектакли, будучи с ней в очень плохих отношениях. Я полагаю, он просто хотел продемонстрировать, какие женщины есть на Таганке…»

Какие? Да вот такие: яркие, эффектные, блистательные, обворожительные, талантливые, чувственные, особо женственные. Прав был-таки Андрей Вознесенский, когда в сердцах вынес вердикт: «Все богини – как поганки перед бабами с Таганки»!

Среди ролей Шацкой на сцене «Таганки» особняком стоит булгаковская Маргарита. Когда прочитала роман, она сказала себе: «Я это буду играть. Это моя роль и больше ничья».

–  Когда я знаю: вот это моя роль, в десятку, – делилась Нина своими актерскими горестями и неприятностями с близкими подружками, – могу подойти и сказать. И получить ее. Какая бы стеснительная ни была. И Любимов так мне роли и давал. И Маргариту так дал. После того как я оскорбила его… Прямыми словами. Я не основное слово скажу, а – «дерьмо». Потом стыдно было. У нас была разборка в театре – администрация спровоцировала артистов на разговор, почему-то с шампанским. А у меня опять проблема с моей семейной жизнью, той (с Золотухиным. – Ю. С.). И я не пошла со всеми, дурочка, а купила сама себе бутылку шампанского. Налила больше полстакана – смотрю в зеркало: опьянела уже или нет. Нет. Я закурила. Нет. Я налила еще полстакана. И со своим грузом тяжелым душевным топ-топ-топ на второй этаж. И как-то Любимов на меня сразу обратил внимание. И сгрубил что-то. Я не могла стерпеть. Встала и сказала. После этого собрание быстро кончилось.

Но этому предшествовала история. Я вообще человек добросовестный, и если получаю роль, то проделываю домашнюю работу и все прочее. Ставили «Деревянные кони» Федора Абрамова. Роль не моя. Хотя деревенскую жизнь я знаю. Но он назначил – я стала работать. Всем дает репетиции – мне не дает. И целый год он меня мучил, не давал выходить на сцену. Вообще моя жизнь в театре – я не знаю другой такой. Я играющий человек. А всегда второй состав, и он со мной не репетирует. Потом меня уговаривали: ты должна выяснить с ним отношения…

Леня потом ввелся, чтобы со мной быть на сцене. Я с ним совсем по-другому играла… Короче, я пришла к Любимову, он говорит: Ниночка, вам надо было раньше прийти ко мне. Но он, когда «Мастера» назначал, меня все равно не имел в виду. Я была такая бабочка – как ко мне было серьезно относиться? Только близкие друзья знали меня другой. Я когда прочла «Мастера», почувствовала Маргариту, как будто это я. Хотя она очень разная. И женственная, и яростная, и ругается матом. Я думаю: я, и никто больше.

Но на эту роль уже были назначены Поплавская и Сайко… – «они внешне напоминали Елену Сергеевну Булгакову – маленькие, худенькие. Мы в то время сильно поссорились с Юрием Петровичем. Я его обидела. Иногда, знаете, как Лев Толстой… Не могу молчать! Все внутри становится как натянутая тетива, и полетела стрелочка… Вот за очередную «стрелочку» мне, видимо, в наказание и досталась только одна фраза в массовке…»

И вдруг – просто случай. Наташа Сайко пропустила репетицию. А мы все, продолжала свою исповедь Нина, как куры, сидим и смотрим. Он ходил-ходил и неожиданно обратился ко мне: Шацкая, вы знаете текст? Я говорю: да. Да-а-а? Ну идите. Я пошла. Он смотрит и как-то… оживился. На следующий день уже дальше, уже на маятнике, и ему все нравится, нравится. И я осталась в спектакле… Сайко, конечно, обижалась, но Любимов был непреклонен: нет-нет, репетировать будет Шацкая.

Когда в «Мастере» новорожденная Маргарита всему зрительному залу продемонстрировала свою безукоризненную нагую спину, мужики выли от сладострастного восторга и по-щенячьи, покорно готовы были целовать следы от ее туфелек на асфальте у входа в Театр на Таганке.

Владимир Семенович Высоцкий во время своих концертов с нескрываемым удовольствием рассказывал, как некоторые ошалевшие зрители сметали все на своем пути, прорываясь к кассам, брали за грудки обезумевшего администратора и требовали билетик на спектакль… «Солдат и маргаритка», в котором, как им говорили, голую бабу показывают. «Она, во-первых, полуголая, – охлаждал Высоцкий пыл своих зрителей и слушателей, – а, во-вторых, сидит спиной. Поэтому ради этого только на спектакль идти не стоит. Хотя спина красивая у Нины Шацкой…»

Строгий в оценках таганский Воланд – Вениамин Смехов – в своих дневниках отмечал: «На Таганке с Маргаритой очень повезло. Нина Шацкая голой по сцене не бегала, да ей бы и не разрешили органы советской власти. Зато ее лицо – прекрасно, а обнаженная спина в сцене «Бал у Сатаны» действовала на воображение зрителей и украшала сцену великолепно… Буйствует красавица Шацкая – Маргарита…»

Даже обычно скупой на похвалы «современник» Олег Табаков вынужден был, пусть с некоторым сарказмом и оговорками, но тем не менее признать: «Лучше всех для меня Воланд и Маргарита… Эта актриса, может быть, не слишком умелая, но она потрясающе сыграла свое желание сыграть Маргариту!» С понятной ревностью следил за игрой своей бывшей жены Валерий Золотухин, и как бы бесстрастно «писал в блокнотик впечатлениям вдогонку»: «10 февраля 1993 г. Среда. Мой день… Шацкой очень хорошо удается ведьминское перевоплощение. Она довольно убедительно плачет по своему Мастеру, и я ей верю. – При этом якобы «скорбел». – Да, она старовата, полновата…»

А как изящно писал о спектакле и о Маргарите, в частности, известный театральный критик Александр Гершкович! «Она принимает гостей, отважно восседая у самой кромки сцены на деревянной плахе меж двух живописно вонзенных топоров…

Известно, что в советском театре к стриптизу относятся отрицательно, как к продукту упаднической культуры. Театр на Таганке позволил себе усомниться в этой заповеди социалистической морали. Демонстративно долго театр показывает советскую женщину обнаженной, правда, со спины. Как ни странно, ничего страшного не происходит, государство от этого не рушится, никто в обморок не падает… Правит бал Красота. Она, а не «классовое сознание» и не потусторонние силы выходят победителем из поединка зла и добра… И тогда в театре происходит последнее и главное чудо. После первого ослепления женской красотой, когда глаз чуть-чуть привыкает, начинает воспринимать это зрелище с чисто эстетической стороны как произведение искусства, подобное тому, как смотришь в музее на торс Венеры…»

Только газета «Правда» лихо окрестила любимовское театральное действо «Сеансом черной магии на Таганке». И то, слава Богу, что правдисты хоть так заметили. Горше было бы полное умолчание.

Шацкую совершенно не страшили актерские поверья, согласно которым, соприкасаясь с Булгаковым, накликаешь на свою голову всяческие беды. Хотя однажды несчастья Нине едва-едва удалось избежать. Одной из самых острых в спектакле была сцена с отчаянной Маргаритой, летающей на огромном маятнике. Его сначала раскачивали от портала до портала за привязанный снизу канат, а потом отпускали в вольный полет. И вдруг на одном спектакле каким-то совершенно непонятным образом трос за что-то зацепился, и маятник застыл наверху. От неожиданности актриса рухнула с огромной высоты, на какие-то секунды потеряла сознание, но тут же встала и доиграла сцену до конца. Это было счастье, что ей удалось так быстро прийти в себя: если бы маятник пошел в обратную сторону, он бы ее просто надвое распорол…

«Когда я летала над сценой, – рассказывала Нина, – то чувствовала, что имею власть над каждым сидящим в зале и даже за его пределами. И уже не понимала, где Маргарита, а где актриса Нина Шацкая… Я была так счастлива выходить на сцену и быть, жить жизнью Маргариты. Потрясающее время. Кончался спектакль, приходила домой и еще два-три часа не могла заснуть. Так у многих актеров бывает, потому что продолжаешь проживать то, что только что пережил на сцене».

Это действительно было удивительное, идеальное совпадение, слитый воедино, неразрывный монолит – актрисы и ее героини. Маргарита взлетала на маятнике часов, как бы предчувствуя свое скорое превращение в ведьму, очаровательно гримасничала, и вдруг, обретая дерзкую смелость, бросала в полете в зал: «Как вы все мне надоели! Если бы вы только знали!»

Недостойными красоты были те, кто остался где-то там, внизу, в суете, в погоне за благами, сверкая жадными глазами и сладострастно облизывая губы.

Первый замминистра МВД (но главным у него был, конечно, иной чин и иные звезды на погонах – зять Брежнева), посмотрев спектакль, дотошно допытывался у Любимова: «Кто же это разрешил?» На что Юрий Петрович наивно испрашивал: «А что вас смущает: голая дама спиной сидит?» – «Нет, ну почему же!» Галина Леонидовна Брежнева тоже подпрягалась, пытаясь подсобить неуклюжему мужу, «вставить свои пять копеек»: «Ну и это тоже, зачем, ни к чему это так уж…» Битый сановниками не такого даже ранга, Любимов послушно склонял перед милицейским генералом свою седую голову: «Да, может, вы и правы, потому что многие чиновники, когда принимали, они все спрашивали: «А что, спереди она тоже открыта?» – я им предлагал зайти посмотреть с той стороны…»

Нина никогда не показывала вида, но мужа и партнера по сцене безумно злила ее невостребованность. Он считал настоящей трагедией то, «что ей никогда не удавалось нормально отрепетировать спектакль: на все лучшие роли ее вводили в последний момент, приходилось осваивать текст за неделю…»

Примерно так же, как она волей случая появилась в «Мастере», прошло и ее неожиданное назначение на роль Дуни в спектакле по Достоевскому «Преступление и наказание». Нина Сергеевна не скрывала, что «очень хотела, чтобы Юрий Петрович работал со мной, разбирал роль, как полагается. Но никогда так не получалось… Назначался первый состав. Второй. Начинались читки. Все читают, я – нет… Любимов уже полгода репетировал с другой актрисой. Как-то случайно мы встретились в дирекции. Он вдруг спрашивает: «Нина, а почему вы не репетируете?» Я говорю: «Юрий Петрович, я же застольный период не проходила, а через две недели сдача». – «А вы можете прямо сейчас выйти на сцену?» Я уже перестала ходить на репетиции, смотреть. Говорю: «Могу сейчас посмотреть из зала, какие там мизансцены». А уже на следующий день мы показали с Володей Высоцким сцену – Свидригайлов и Дуня. Любимову понравилось, и я сыграла премьеру…»

Какую сцену показывали тогда Шацкая и Высоцкий? Низкий поклон журналисту Григорию Цитриняку, который со стенографической точностью зафиксировал эту репетицию, а потом все опубликовал в статье «И Свидригайлов, и Раскольников».

Итак, Дунечка приходит к Свидригайлову, который пытается ее изнасиловать. Любимов дает установку:

–  Володя, расстегни ей платье – должно быть открыто полгруди… Так… Спокойно переходи в линию бедра… Спокойно обнимай ей ноги… Вот-вот… И задирай ей юбку. Лезь под юбку…

Высоцкий никак не может расстегнуть платье, и Шацкая, хотя она по мизансцене находится в глубоком обмороке, начинает помогать расстегивать платье (в зале хохот).

–  Подождите. Тут нужно технику отработать. (Идет на сцену.) Володя, смотри, как надо…

Голос:

–  Ну, вдвоем-то вы справитесь! (В зале хохот.)

–  Опомнившись, Дуня должна ногами сильно оттолкнуть Свидригайлова, но это требует известной техники, чтобы не ушибить актера. (Вернулся в зал.) Важно, Володя, чтобы потом был большой проход. Надо отлететь к стулу, а потом самому перейти к коричневой двери. И уже оттуда ползти к ней – на весь монолог. Нина, застегивай, застегивай платье, грудь убирай. Поджимай ноги под себя и толкай.

Шацкая поджимает ноги под себя и толкнула. Высоцкий отлетел не к стулу, а сразу к двери.

В. Высоцкий (потирая ушибленные места):

–  Она меня так шарахнула…

–  Володя, распределись. Когда она тебя оттолкнула, ты лежишь в жалком состоянии. Поднялся, отошел от двери, пошел к ней, а от стула встанешь на колени и там метр проползешь на коленях: тебе надо искупить животное твое безобразие… Ну, еще раз: расстегни ей платье, обнимай ноги… И с азартом лезь под юбку.

Высоцкий расстегнул лежащей «в обмороке» Шацкой платье, обнял ноги и с азартом полез под юбку…» Конец цитаты.

Все получилось! И сцена, и весь спектакль. И Свидригайлов, и Дуня.

Потом Нина буквально выпросила для себя у Любимова роль Марины Мнишек в «Борисе Годунове». «На нее пробовалась вся женская половина театра и даже со стороны приходили актрисы. Я показалась один раз, меня оставили, – не скрывала своей законной гордости Нина. И тут же следовал обязательный протокольный реверанс в сторону «шефа». – У Любимова есть одна замечательная черта: даже когда актер ему по-человечески не нравится, но при этом он лучше всех справляется с ролью, он будет играть».

На репетициях Юрий Петрович требовал от исполнительницы роли Мнишек: «Марина должна быть овеществленным высказыванием Пушкина: «Змея!» И играть эту стерву… Марина холодная женщина, фригидная. Ей надо точно договориться с Лжедимитрием и доложить отцу и всем участникам заговора, что и как… Ей мешает страсть Димитрия, чтоб по делу поговорить… Марина Самозванцем, как щенком, играет. И в этом есть польское высокомерие, полный холодный расчет. Это как фиктивные браки сейчас заключают… Надо, чтоб чувствовалось у нее: «С какой мразью, сволочью я себя связала. А уж ничего не поделаешь. Уже замуж вышла, прописала»… Он же – шпана. И она тоже – оторва… Тут надо научиться лаяться, как польки… Тут у них о чем разговор? Он: «С любимым рай в шалаше». А она: «Какой шалаш? Мне вилла нужна! И вся Московская область. Огородим забором всю область, и будет наша дача». Это ж не любовные забавы для Марины…»

Маргарита, Марина Мнишек были звездными ролями Шацкой. Но, конечно, и кроме них у Нины случались удачи, пусть не такие громкие, но все же. Например, отчаянная Женька Комелькова в спектакле «А зори здесь тихие…» или царственно красивая Наталия Николаевна Гончарова в пушкинском «Товарищ, верь».

Однако, положа руку на сердце, признаем: чаще Шацкой доставались-таки безымянные героини второго плана – певичка в ресторане («Час пик»), дама в «Жизни Галилея», молодая проститутка в «Добром человеке из Сезуана»…

«Я просто от природы невезучая, – объясняла Нина Сергеевна – … Меня Бог не наградил одним качеством, которым должны обладать все артисты, – честолюбием… Я – человек очень ленивый, и могу добиться только того, чего очень захочу…»

* * *

Первые годы на Таганке и самому Филатову особой радости не доставляли – стоящих работ было маловато, раз-два и обчелся. Поначалу молодому актеру доверяли главным образом эпизодические роли. То Янека Боженецкого в «Часе пик», то помощника Галилея Федерцони, то Егора Ивановича («Мать» по Горькому), то Мотовилова («Пристегните ремни!»). Но все-таки он верил: «ковер покажет», и упрямо ждал, чувствуя, что способен на большее.

Никому не жаловался на не слишком ладно складывающуюся карьеру. И другим не позволял. Сокурсница Таня Сидоренко, тоже попавшая на Таганку, вспоминала, что тех, кто начинал скулить, Филатов обычно обрывал резким тоном: «В первую очередь в этом виноват ты сам. Либо добивайся чего-то, либо уходи из профессии». Но если вдруг с этим человеком случалось несчастье – всегда вставал на его сторону. Понимая, что сильнее, что талантливее…

«Большой работы не было, оставалась масса незаполненного времени, – вспоминал он, – и я продолжал писать по-прежнему. Видимо, я заполнял этим какой-то вакуум, пытался компенсировать какую-то актерскую зависимость чем-то своим, своевольным. Мне было интересно, но я мог бы без этого обойтись, чего не могут про себя сказать многие пишущие люди…»

Он прекрасно понимал, что на Таганке его ждет бесславие. Проработав на подхвате года полтора, собрался бежать. Тут-то, в часы сомнений и раздумий, подметило перспективного актера зоркое и плотоядное око другого великого мастера – Аркадия Исааковича Райкина. Плюс еще сын Костя, который тоже учился в «Щуке», подлил масла в огонь, все уши прожужжал отцу, что классный актер Филатов, пропадающий на вторых ролях у Любимова, пишет, ко всему прочему, очень интересные тексты – и поэтические, и драматические. Словом, у него есть все то, что тебе нужно. Бери с потрохами!

Будучи в Москве, мастер через сына передал великодушное приглашение Леониду заглянуть вечерком в гости. Трепещущий Филатов оделся в лучшее, пришел. У Райкина за столом сидели его старинные приятели – Леонид Лиходеев, Лев Кассиль, корифеи отечественной словесности. «Меня усадили, дали чего-то выпить, – вспоминал Филатов. –  Я рта раскрыть не могу. Мальчишка из Ашхабада – а напротив три классика. Райкин милостиво улыбался, потом взял меня за руку и повел в кабинет…»

Стали беседовать. Цепко держа своего юного гостя почему-то за пульс, Аркадий Исаакович предложил ему перейти в свой театр. Обещал квартиру, освобождение от воинской повинности, скорые зарубежные гастроли – в Англию, Германию, Японию, весной в Польшу. «Будешь и играть, и писать, и делать, что хочешь», – как хитрый змей, как коварный Мефистофель, искушал Райкин. Однако Филатов все же набрался наглости и, пока его не оставили окончательно силы, пролепетал: «Я должен подумать, взять тайм-аут». «Возьмите, – как-то разочарованно произнес Аркадий Райкин. – Два дня, но больше думать нельзя».

Но «хорошенько поразмыслив, я понял: двух солнц не бывает. Райкин был чистопородным гением. Он на сцене – рядом никого нет, все остальные на подхвате. У него работали прелестные артисты, но… гений есть гений…» – через два дня сделал безутешительный для себя вывод Филатов. А тут еще подлил масла в огонь однокурсник по «Щуке» Иван Дыховичный, который в то время как раз подвизался в подмастерьях у Райкина. Выслушав лихорадочный рассказ Филатова о фантастическом предложении Райкина стать заведующим литературной частью театра миниатюр, сказал как отрезал: «Ни в коем случае, я сам мажу лыжи… Ты знаешь, кто от него уходит?!. Миша Жванецкий, Рома Карцев и Витя Ильченко. Ты хочешь заменить всех троих?..»

Слава те Господи, хоть не самому Райкину в глаза пришлось отказывать. «К счастью, – крестился Филатов, – в театр позвонила его жена. Я, мямля, стал говорить, что на Таганке много работы, что я привык к Москве. Она засмеялась: «Вы так же привыкнете и к Ленинграду… Ладно, оставайтесь. Но я вас хочу предостеречь – бросайте курить. На вас же невозможно смотреть!»

Курить он, разумеется, не бросил. Но в своем театре навсегда остался, не стал искушать судьбу. А на Таганке, словно по мановению волшебной палочки, посыпались работы, одна за другой. И какие – ведущие! Автор в «Что делать?» по Чернышевскому, Пушкин (в ипостаси философа, историка, мыслителя, артиста) в «Товарищ, верь!», Сотников в «Перекрестке» (инсценировке по повестям Василя Быкова), Горацио в «Гамлете». Словом, роли обрушились, как из прохудившегося рога изобилия…

Настало время, когда Филатов даже стал увиливать от каких-то незначительных ролей, сбегая на киносъемки. «Однажды Юрий Петрович все-таки поймал меня за хвост, – сожалел актер, – и настоял, чтобы я играл крохотную рольку в спектакле «Дом на набережной». Пришлось подчиниться…»

Потом Любимов увидел в нем булгаковского Мастера. «Играть ведь его невозможно, – поначалу маялся Филатов, – это же облако духовности. Почему на сцену должен выходить актер с моими усами, носом и скулами и говорить: «Я – Мастер»? Нескромно и неловко. Вот если бы эту роль сыграл сам Юрий Петрович… А он считал, что я просто ленюсь…» Любимов же позже высказывал свою версию: «Я хотел, чтоб Филатов играл Мастера, а он как-то выжидал, потому что он считал, что это все равно не пойдет. Была какая-то внутренняя оппозиция у некоторых актеров, что это блажь и что это никто не разрешит… И некоторые актеры выжидали: принять участие или подождать, посмотреть…»

Сперва роль Мастера, молодого, мягкого и интеллигентного человека, растерявшегося под натиском грубого мира, исполнял в первых спектаклях хороший актер Дальвин Щербаков. Филатов же привнес в этот образ иную, свою индивидуальность. Его Мастер был смирившимся, безропотно принявшим свою судьбу человеком, прекрасно знавшим цену короткому земному счастью. Он воистину заслуживал покоя, который дарует и разделит с ним неистовая Маргарита. «Тот, кто любит, должен разделять судьбу того, кого любит…» – завещал Булгаков. Зрители, критики, коллеги, все без исключения отмечали, что Филатов был акварельно прозрачен в красках в новой для него страдательной позиции, тонкий, мягкий, с тревожной нотой принятия своей необратимой и роковой доли.

Герой Филатова был поэтом. По градусу, по страстному желанию говорить правду. Поэт всегда причастен к Вечности. В финале они покидали нас, осиротевших зрителей, Мастер и его Маргарита, уходя в глубину сцены, крепко держа друг друга за руки – в распростертое перед ними и нами небо, прямо к сияющим звездам, которые всегда были и всегда будут…

(Забегу чуть-чуть вперед. В самом начале нового, ХХI века группа таганских актеров (в числе которых был и Филатов) рискнула прикоснуться к «рукописям, которые не горят». Их усилиями была создана практически полная аудиоверсия бессмертного романа Михаила Булгакова – 17 часов звучания «Мастера и Маргариты»! Как сказал классик: чтобы в России при жизни стать знаменитым, надо прожить очень долго, а чтобы быть понятым, добавим, нужно жить вечно. Это удается немногим.)

Конечно, Филатов был страшно раздосадован, когда у него сорвалась роль Раскольникова в «Преступлении и наказании». Он просто не смог репетировать из-за неотложной операции на голосовых связках. «А потом показалось неловко расталкивать всех локтями, не такой я человек…» – говорил он.

От Самозванца в «Борисе Годунове» сам отказался – в самом разгаре были сказочно-заманчивые съемки «Избранных» Соловьева в далекой Колумбии. «К тому же понял, что с моим слухом роль… не спеть».

Потом, несколько позже, неожиданно прозвенел очередной тревожный звоночек. И опять-таки от медиков. На репетиции чеховской «Чайки» Филатов, выходя из лодки, смог едва переставить ногу через борт… руками. Режиссер Сергей Соловьев, увлекшийся театром, простодушно изумился: «Леня, это перебор! Тригорин не такой уж старый – сорок четыре всего». «Да при чем здесь Тригорин! – разозлился актер. – У меня самого нога не вылезает… Затекает, не пойму, что такое…» И все равно еще как минимум полгода продолжал играть в «Чайке».

Конечно, в голову время от времени лезли самые нехорошие мысли. Разномастные болячки его буквально преследовали по пятам: то язва, то вдруг проблемы с горлом, то еще какая-то зловредная ерунда привяжется. Филатов благодарил Бога и Высоцкого, который в свое время буквально вытащил его из липких, противных объятий страшной болезни – лимфоденита: «Он меня уложил в… больницу, к своим врачам и сам весь процесс курировал, и приезжал, и спрашивал: «Как?» А Филатов лежал расколотый совершенно, в мнимом параличе. Позже выяснилось, что это не паралич, но страшно было очень…

«Я сознавал, что нужно заняться своим здоровьем, – говорил Леонид, – но времени у меня на это никогда не было». Не-ког-да! – все чаще и чаще отмахивался оn приставаний друзей и врачей. Однако начал замечать, что стал легко уставать. Болезнь долго и потихоньку заигрывала с ним. Ходить долго не мог. На сцене еще кое-как, но держался, а за кулисами – уже все, как спущенный шарик. Сетовал на то, что стареет. Продолжал делать все, что делать было нельзя. Пошло все к черту!..

Старожилы помнят, как во время одного из спектаклей у Филатова неожиданно пропал голос. За кулисами на него накинулись с упреками: «Ну, Ленька, ну ты, старик, даешь. Поддал, что ли?..» Хотя все прекрасно знали, что ни на репетициях, ни тем более перед спектаклем он себе ничего подобного ни в коем случае не позволял. Категорически. «Бог с вами, – едва-едва, с громадным усилием просипел-прохрипел в ответ «сердобольным» коллегам Филатов, – сам ничего не могу понять, что со мной происходит…»

1980-й для Леонида Филатова (да и разве только для него одного) стал годом, заключенным в траурную рамку. О нем он написал:

А мы бежим, торопимся, снуем —

Причин спешить и впрямь довольно много —

И вдруг о смерти друга узнаем,

Наткнувшись на колонку некролога.

………………………………………..

Ужасный год!.. Кого теперь винить?

Погоду ли с ее дождем и градом?

…Жить можно врозь. И даже не звонить.

Но в високосный будь с друзьями рядом.

«Таганка» была раздавлена непоправимой бедой – смертью Владимира Высоцкого. Им с трудом, но удалось собраться с силами и духом, сообща создать мемориальный спектакль об ушедшем друге. Филатов настаивал: «Способ мышления в этом спектакле должен быть особым. Это должно быть про жизнь, а не как абстрактный коллаж про наших людей, лишенных конкретности. Форма должна состоять из живых людей, как в спектакле «Товарищ, верь…». Только там разница в 150 лет, а тут – в полгода… Тут нельзя ждать, пока все перемелется». Вениамин Смехов подключался и гнул свою линию: «К работе над спектаклем надо привлечь прекрасных поэтов, Филатова обязательно…»

Одного автора у этого спектакля, конечно же, быть не могло. Это был коллективный труд. Организовывал материал Юрий Петрович Любимов. «Мы тащили, как улитки, – вспоминал Филатов, – каждый по соломинке, как муравьи тащили, что-то вкладывали в эту общую кучу, кто что находил, кто что считал возможным, предлагали чего-то, что-то оставалось, что-то вымарывалось, и в итоге складывалась такая композиция… Иногда мы просто заваривали все это вживую…»

Филатову в этом спектакле выпали две темы: помимо Горацио он читал лирические стихи Высоцкого, прежде всего посвященные Марине Влади. Колдунья-златовласка (в ее роли была, разумеется, Нина Шацкая) слушала любимого, сидя на сцене, отгороженная, как барьером, рядами пустых кресел осиротевшего театрального партера, и нежно улыбалась своему поэту…

В первую годовщину смерти Высоцкого в июле 1981 года «Таганка» показала премьеру-реквием «Владимир Высоцкий». Леонид осознал самое главное: «Смерть всегда делает чудеса. Становится ясной цена… В нашем спектакле Владимира нет. Есть только мы, наше к нему отношение… Гениальность нельзя сыграть».

Но тогда, жарким летом 1980-го, никто из них еще не догадывался, что смерть Высоцкого становится зловещим предостережением для будущего всего театра. И лично для каждого из них.

Кто мог предугадать, что спустя четыре года после этой трагедии последует Указ Президиума Верховного Совета СССР № 542-Х1 от 11 июля 1984 года «О лишении гражданства СССР Любимова Ю.П.», в котором черным по белому будет обозначено: «Учитывая, что Любимов Ю. П. систематически занимается враждебной Союзу ССР деятельностью, наносит своим поведением ущерб престижу СССР…»

* * *

Филатов изначально был человеком сугубо театральным. «Театр – живое дело, там все как-то меняется, переделывается, а в кино режиссер единолично решил, рассчитал, снял… И не переделаешь. Нет, я театр люблю, – говорил он. – И причем не за роли, не в них дело. Для меня театр – прежде всего Дом. Дружеский, благородный, где мне сделали первые прививки нетерпимости к дряни. На уровне рефлекса…»

Придя на Таганку, вчерашний провинциал неожиданно для себя оказался в окружении такой могучей интеллектуальной «кучки», такой «команды», прямо как «дрим-тим». Желанными гостями, соавторами, полноправными членами художественного совета театра были Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Булат Окуджава, Петр Капица, Сергей Параджанов, Юрий Трифонов, Федор Абрамов, Белла Ахмадулина, Альфред Шнитке, Александр Бовин, Юрий Карякин, Эрнст Неизвестный, Борис Можаев, поэты, писатели, художники, музыканты, ученые, отъявленные диссиденты, композиторы, подпольные миллионеры-«цеховики», многомудрые политические обозреватели ТВ и функционеры-либералы со Старой площади, которые отвоевали себе право вслух говорить все (или почти все) то, что думаешь. Всезнающий Булат Окуджава признавался, что сердечно любил старую «Таганку» «как клуб порядочных людей».

Только, ради Бога, не стоит тешить себя иллюзиями, будто бы непорочная «Таганка», не щадя живота своего, отчаянно боролась с самой Системой.

С недостатками, отклонениями, негодяями – да. У театра была постоянная тема, раздражавшая вельмож: ужесточающееся противоречие между народом и властью. Но не противостояние. Даже сам творец «Таганки» Любимов считал, что «ярлык «политический театр» нам пришили. А на самом деле я отстаивал свои спектакли, и только. Просто старался быть свободным, вольным человеком, не более того. Ни с кем не воевал и никого не агитировал. Но от своих актеров требовал: «Играйте так, чтобы спектакль закрыли».

«Я потом понял, – впоследствии говорил Леонид Филатов, – что некая наглость общественного поведения проистекала из-за того, что у тебя был мощный тыл, позволявший говорить что-то такое, что при других условиях ты бы не сказал. В этом даже пижонства никакого не было».

Родной театр он почитал баррикадой, университетом. Только в зрелом возрасте с горечью прозрел: «Это была секта в чистом виде». Но тогда «Таганка» была всем: «Местом работы, семьей, идеей, жизнью… Вблизи я видел замечательные образцы человеческой отваги, хотя не менее близко сталкивался и с человеческой трусостью. Именно в этом доме я научился жалеть и прощать… Другое дело, что в пору юности я наивно думал, что и весь окружающий меня мир так же нормален и прекрасен, как «Таганка».

Когда Леонид жил, как он выражался «черт-те где, за пустыней Каракум», то «диссидентского уклона, по крайней мере такого ярко выраженного, как в Москве, в Ашхабаде не было. Так что сложности начались уже потом, в другой жизни…»

А потом потихоньку-потихоньку, конечно, сознавался в своих «крамольных» поступках Леонид Алексеевич, на моем письменном столе начали появляться голубенькие книжки журнала «Новый мир», машинописные копии «Доктора Живаго», Бродского. Уже появились Евтушенко, Вознесенский, «стихийные стихи» у памятника Маяковскому, вечера поэзии в Политехническом. «Какое-то движение, безусловно, происходило, – не отрицал он. – Но все на уровне игры».

Что касается каких-либо мировоззренческих, идейных «платформ», то Филатов неизменно подчеркивал, что был простым, обычным, нормальным человеком, ни в какие общественные движения не вливался и тем более не возглавлял. Но «всю ущербность большевизма понимал с юных лет. Я был воспитан на «шестидесятниках»… Не могу похвастаться тем, что мне что-то запретили или в чем-то меня ущемили большевики… Были какие-то ожоги. Но это ерунда. Они лишь давали мне понимание всего того, что стоит за моим личным ожогом. Так что я не бунтовал, но и не был, разумеется, поклонником той власти. И когда я ругаю нынешнюю власть, то основываюсь на своих сегодняшних скверных ощущениях, а не тоскую по прежним временам…»

(Слова о «нынешней власти» – это цитата из интервью Леонида Алексеевича, датированного февралем 1999 года.)

Он наивно полагал, что если у него есть симпатии, какие-то пристрастия – значит, он уже политичен. Но активной, публичной политикой заниматься не умел и не хотел.

А времена, увы, уже менялись. И «вот ведь парадокс и перегиб», «Таганка» из «островка свободомыслия» образца 70-х годов постепенно, шаг за шагом, неуклонно превращалась в сытый, изнеженный и самодовольный «полюс валютной недоступности», а билеты на любимовскую премьеру становились «твердой валютой».

Это стареющий романтик Андрей Вознесенский, свято веривший, что многие идеи гласности родились именно на Таганке, что «зритель там был особой пробы, особо талантлив… Великим зрителем была молодая, мыслящая революционно интеллигенция… Зал взрывался не только от политических острот, но и от художественных озарений…», в упор не хотел замечать, что большинство зрительного зала театра заполняли уже не студенты и не завлабы, а завмаги. Плюс партийно-чиновничьи бонзы. Театр постепенно трансформировался в некую «сферу развлечений».

О правительственной ложе, правда, здесь сроду никто даже не помышлял. На премьерах рядышком вынужденно сидели опальный академик Андрей Сахаров и член политбюро ЦК, сановный Дмитрий Полянский, неукротимый писатель-диссидент, неопохмелившийся после «вчерашнего» Владимир Максимов и всемогущий властелин «всея Москвы» Виктор Гришин, выдающийся японский кинорежиссер Акиро Куросава и лыка не вязавшие чемпионы, чопорные дипломаты, космонавты, как архангелы, спустившиеся с небес, и загадочные дамы полусвета.

«Театр на Таганке возник на волне социального презрения к тем людям, которые в конце концов заполонили наши фойе и щеголяли в антрактах мехами и бриллиантами, – с горечью замечал Леонид Филатов. – …Студенчество из нашего зала вытеснили ловчилы из автосервиса, торговли и т.д. Мы проклинаем их со сцены, а их приходит к нам все больше и больше, при случае можно щегольнуть в разговоре. Но самое забавное то, что наши метафоры, наши способы донесения идеи основной массе этих людей совершенно непонятны…»

Ни для кого сомнений не было, что театральная публика – очень своеобразный и выразительный срез жизни. В последние годы уходящей эпохи развитого социализма именно эти «доставалы», в конечном счете, определяли «лицо» театрального зрителя.

* * *

C кинематографом отношения как у Шацкой, так и у Филатова складывались далеко не безоблачно. Блеснув в начале 60-х в «Коллегах» по шлягерному роману начинающего свой стремительный путь на Парнас Василия Аксенова, Шацкая ушла в тень, быстро-быстро, как улитка, упряталась в свою изящную раковину и зажила отдельной от кино жизнью.

Время от времени случались не слишком выразительные, эпизодические, пустые, в общем-то, роли. То у Элема Климова в «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», то в «Чрезвычайном поручении», то в безумно бездарном белорусском фильме «Саша-Сашенька» (впоследствии режиссеру-постановщику этого кинобреда было даже запрещено на пушечный выстрел приближаться к съемочной площадке). Но ей-то от этого легче не становилось.

Впрочем, в кругу друзей и коллег Нина держалась молодцом, никогда не унывала и твердила свое: не зовут, не берут – и не надо, подумаешь, не очень-то и хотелось. А многочисленные попытки друзей помочь ей выскользнуть из этого заколдованного круга, как правило, ничем хорошим не заканчивались.

Владимир Семенович Высоцкий, всегда исповедовавший чистоту традиций «артельного творчества» (вернее, сотворчества), при каждом удобном случае стремился как-то помочь своим товарищам по «Таганке» промелькнуть лишний раз на экране, подзаработать «лишнюю копейку», усердно сватал их к друзьям-приятелям в различные киноэкспедиции. Однажды в Одессе разыскал Нину, отдыхавшую на Черном море, за руку привел к знакомому режиссеру Леониду Аграновичу и сразу взял быка за рога: «Вам артистки нужны?..» – «Нужны, а что?» – вопросом на вопрос ответил Агранович, праздно снимавший под ласковым южным солнцем «Случай из следственной практики».

Слово за слово, но сделал он Высоцкому с Шацкой большую кинопробу. «Они очень ловко и быстро сыграли – буквально «с листа», – восхищался режиссер. – Сцена получилась очень хорошая, но Шацкая была, как бы это сказать, чересчур яркой для нашего фильма. Темпераментная, резкая, как дикая кошка. Играла, стараясь показать товар лицом… Экспрессивна… Красивая женщина, интересная, но – чересчур. Она бы вырывалась из картины…»

Потом нашел себе Агранович другую героиню, менее красивую и менее интересную. В общем, тусклую, отнюдь не «дикую кошку».

Более удачным для Нины стал эксперимент с еще одной картиной одесской киностудии – «Контрабанда», которую ставил близкий друг Высоцкого Станислав Говорухин. Там Высоцкий в одном из эпизодов даже спел с Ниной дуэтом две песни – «Жили-были на море…» и «Сначала было слово печали и тоски…»

Нина с удовольствием вспоминала эту легкомысленную свою работу: «Мы поехали к композитору, я где-то часик посидела, получила слова. И после этого уже была поездка в Дом звукозаписи на улице Качалова. Всего было записано три варианта. В первом пел один Володя. Во втором – одна я. И в третьем – вместе. А он (Высоцкий. – Ю.С. ) был очень деликатен. Он говорит: «Надо Нину поставить ближе к микрофону!» И получилось, что я прозвучала громче, а он ушел на второй план. Мы спели красивое танго о любви двух океанских лайнеров… А это было в дни, когда в Театре на Таганке случился один из юбилеев. Мы готовили, накрывали столы. Потом гуляли почти всю ночь. А утром надо было лететь на самолете на съемку в другой город, где мы с Володей по сценарию поем на палубе парохода это танго. Хорошо, мы молодыми были, здоровыми, утром я прилетела и только попросила режиссера дать мне поспать два часика. А у Володи в это время был роман с Мариной Влади, и он уехал на океанском лайнере с ней. И снялась только я. И в фильме я стою одна на эстраде и пою двумя голосами. А кое-где только его голос… Володе очень понравился наш дуэт… Он говорил, что у нас очень созвучны голоса, и предложил сделать совместную пластинку. Мне эта идея понравилась, но я в это время как раз уже познакомилась с Леней, была в «своей» жизни, и этого не случилось…»

Ни удовольствия, ни славы, ни денег ни одна из прочих проходных картин – «Белый рояль», «Преждевременный человек», «Лесная песня. Мавка» – Нине, к большому сожалению, не принесла. Как-то, откровенничая о внутритеатральных делах, актриса обмолвилась: «В театре не было никаких интриг и сплетен. Все работали на равных, никто особенно не выпячивался… Как только артисты начали сниматься в кино и их стали узнавать на улице, тут у некоторых и появилась «звездная болезнь». Конечно, в то время мы зарабатывали в театре очень мало, по 60–70 рублей, и съемки в кино материально кое-что давали, а если работали с хорошим режиссером, то и в творческом плане тоже. Любимов, как большой дока в театральных делах, знал, к чему могут привести такие отлучки, и старался нас не отпускать на съемки…» Но все же были исключения из правил.

Леонид Филатов терзался несколько иными проблемами. Он пришел в кино, по его же определению, «довольно пожилым человеком» – после тридцати. Собственный кинодебют ошеломил: «Помните картину «Город первой любви»? Картина, может быть, замечательная, но когда я первый раз увидел в ней на экране себя… Свою морду величиной в двухэтажный дом я до этого не видел… Вся асимметричная, ужасная. Был страшный шок, и тогда я твердо решил, что сниматься в кино мне никогда не суждено».

Убийственный приговор он вынес себе собственноручно. Сраженный этой дебютной картиной, Филатов, даже когда раздавались какие-то заманчивые звонки со студий, не откликался, шарахался от телефона, как черт от ладана: занят, болен, в отъезде. Причем отказывался от съемок довольно долго.

«Никогда свою внешность не любил, – признавался он. – И в лучшие годы казалось, что мне досталась физиономия, не внушающая людям ничего, кроме отвращения… Это по молодости я еще как-то переживал из-за сломанного в драке носа, думал, что выгляжу как-то неподобающе… Но кино, – считал «кинонеудачник», – это буквально опрокидывающее с копыт впечатление, когда видишь свое лицо два на три метра; ни в зеркале, ни на фото оно не кажется таким идиотским, фальшивым… Я все думал, неужели этот урод может нравиться? Оказывается, еще как!.. Никого не хочу обидеть, но это действительно страна дураков…»

Бывалые, маститые члены художественных советов студий, просматривая кинопробы с участием Филатова, как правило, не скрывали своего недоумения. Кто это? Что за тип? Откуда он взялся?

Но какую-то малообъяснимую симпатию он все-таки у них вызывал. Но в то же время и определенную тревогу, вполне ощутимую нутром опаску, что этот необычный парень способен сломать привычную кардиограмму роли, и перед зрителями предстанет совсем непонятный молодой человек, издерганный, измученный своими какими-то внутренними проблемами. Нужен ли такой герой нашему зрителю?

Прекрасно знавший унылое закулисье советского кинематографа Лев Дуров утверждал, что Филатов «входил в так называемый список актеров «с отрицательным обаянием», где… стояли фамилии Высоцкого, Ролана Быкова… Хвала и честь …режиссерам Митте, Худякову, которые смогли наплевать на эти запреты и дали Лене жизнь в кино!..»

Только когда тот или иной режиссер был чрезмерно настырен, киноначальство, в конце концов, раздраженно отмахивалось и уступало: «Ну, ладно-ладно, только под вашу личную ответственность». Так случилось при обсуждении проб к фильму «Иванцов, Петров, Сидоров». Умудренные опытом кинобоссы поинтересовались, где это режиссер Константин Худяков выискал актера с таким странным лицом и зачем он ему нужен. «Худяков стал всех убеждать, что я – знаменитый актер Театра на Таганке, – позже с улыбкой рассказывал Филатов, – на что ему сухо возразили, что на Таганке они знают другого знаменитого актера, а это лицо видят впервые…»

Тогда-то и прозвучала та самая красноречивая фраза о персональной ответственности. «Худяков рисковал, я тоже понимал, что переворота в кинематографе не произведу, – был уверен Филатов. – Поэтому, когда впоследствии фильмы, в которых я играл, получали определенный общественный резонанс, я радовался не за себя и даже не за режиссера и съемочную группу – я радовался за Худякова. Я подсознательно хотел доказать, что он не зря пригласил тогда сниматься актера Филатова».

Эта незримая взаимоответственность в творческом тандеме Филатов–Худяков существовала непрерывно. Речь идет не только о работе над какими-то совместными проектами. Когда Констатин Ершов предложил Филатову ведущую роль в фильме «Грачи», тот обратился за советом именно к Худякову. «Я начал отговаривать, – не скрывал Константин Павлович. – Аргументы были просты: детектив – не самый удачный жанр для их содружества». Возможно, к этому примешивалась ревность. Но надо отдать должное объективности Худякова. После выхода картины он признал: «Ошибка моя стала очевидна скоро: фильм состоялся, и опасения человека, забывшего о родстве душ и единстве темпераментов двух его создателей, были разрушены».

Шаг за шагом Константин Павлович продолжал вразумлять своего «крестника»: «Кинематограф не сразу усвоит мысль, что в твоем лице получил вполне современного героя. Как актер для кино ты все еще под сомнением…»

Объективно говоря, внешность у Филатова была запоминающаяся. Ярко-голубые глаза на аскетически худом лице, перечеркнутом аккуратными усами, что-то холодновато-отстраняющее в выражении глаз, собранность, предельная целесообразность движений, как у фехтовальщика.

Потихоньку актер стал «привыкать» к своему внешнему облику, говоря языком профессиональным, «копить» лицо, учиться им манипулировать. Но на верхних ступеньках лестницы кинематографического успеха, раскаленных от близости солнца, оказывается, тоже гуляли опасные сквозняки. Порой они грозили «острым прострелом».

Долгое время он искренне верил и утешал себя тем, что «театр – это дом… где можно отдохнуть после кинематографа, зализать раны… Кино ведь мобильный вид искусства, требующий сиюминутной готовности… Без театра актер гибнет, сам того не замечая, превращается в «киноартиста», а такой профессии не существует…»

Решающим в кинокарьере Филатова стал первый советский фильм-катастрофа «Экипаж». Острый сюжет, прекрасная актерская группа, леденящие кровь кадры, перемежающиеся с откровенно любовными сценами. На мизерные деньги сняли почти американское кино. Как если бы коми-пермяцкая или чечено-ингушская студия задумала снимать на уровне «Мосфильма» – примерно такое было соотношение бюджетов. За три рубля Александр Митта сумел сделать то, на что в Голливуде уходили миллионы…» Но режиссер был убежден: «Мое невежество спасло «Экипаж».

Он верил, что залогом успеха фильма была команда актеров экстра-класса: «Пересмотрев «Экипаж», мне становится ясно, что ни в те времена, ни после, в новом поколении, лучшего исполнителя на главную роль я бы не нашел… У него все было так просто, так ясно, так понятно людям, что он вдруг оказался любимым всеми. С этим фильмом он шел, как с образом народной любви. И нес ее дальше…»

Хотя поначалу на роль красавца летчика у Александра Митты было две кандидатуры – Олег Даль и Леонид Филатов. Перед съемками он сказал об этом Леониду, и тот сразу отказался от работы. Сниматься начал Даль, но вскоре сам решил уйти. Его пытались уговорить. Но напрасно. «Я болен», – отвечал Даль. И в доказательство вытягивал перед собой дрожащие руки. Митта снова обратился к Филатову: «Леня, выручай, приходи, роль свободна». Болезненно щепетильный актер связался с Олегом Далем, выяснил, что за всеми этими перестановками не кроется никаких интриг, и только после этого согласился с предложением режиссера.

Митта к Филатову сперва отнесся с определенным недоверием, очень долго присматривался. Лишь ближе к середине съемок признал: «Леню мне сам Бог послал». Он как рыба в воде уверенно чувствовал себя и в дискуссиях о смысле жизни, и в постели с красоткой, и на крыле горящего лайнера. Это – в ходе съемок. А в перерывах не сидел с компанией по кафешкам, не чесал языком направо и налево, не мог нарадоваться на него Александр Наумович. Напротив, любил уединение. Запирался в комнатке и читал Чехова, Пушкина, томики которых таскал с собой везде и всюду.

Плюс ко всем замечательным «катастрофическим» киноэффектам режиссер-постановщик «Экипажа» стал признанным «пионером» эротики в отечественном кинематографе. Для «постельной сцены» сначала надо было уговорить исполнителей главных ролей – Александру Яковлеву и Леонида Филатова. «С Сашей было проще. «Раздевайся!» И она на глазах у всей группы снимает платье, потом трусики – в одну секунду раздевается, и никаких проблем, – рассказывал Митта. – А Леня упирался, сказал, что останется в джинсах… Снимали сцену ночью, а утром отдали материал в лабораторию. Когда проявщицы увидели пленку, они сразу побежали к начальству. Им и в голову не могло прийти, что это киносъемки, они думали, что я по ночам снимаю оргии. Не забывайте, шел 1979 год…»

От своего сомнительного «пионерства» в советской киноэротике Александр Митта всячески открещивался: «Эпизод долго редактировали и подрезали. В итоге ничего не осталось. Но это «ничего» в сознании зрителя как-то воспалилось, набухло и обрело плотность, которой в фильме не было. Так что об «отцовстве» не может быть и речи».

В советском прокате «Экипаж» собрал 80 миллионов зрителей. «Совэкспортфильм» лопатой греб валюту – картину закупили прокатчики более девяноста стран мира. А исполнитель роли главного героя блокбастера бесстрашный летчик Игорь Скворцов, а в жизни примерный семьянин Леонид Филатов, сам того не ожидая, наутро после премьеры и всенепременного банкета проснулся секс-символом всего Советского Союза.

Режиссер Константин Худяков никак не мог понять, почему этому скромнейшему однолюбу был предложен прямо противоположный характер «экипажного» Дон Жуана. «Но… он появлялся на встречах со зрителями, – делился режиссер своими впечатлениями, – и зал понимающе шушукался, и девочки улыбались с надеждой…»

В «Экипаже» герою Филатова приходилось отвечать на бесхитростный прямой вопрос: «И за что тебя бабы любят?» На экране он смущенно пожимал плечами и что-то бормотал. А публике пытался объяснить: «Знаете, какова страна – таковы и ее герои. Я в жизни не числил себя ничьей сексуальной грезой. Какая из меня, правда, секс-бомба? Я не на всяком пляже-то раздевался до этого, а тут – первый в нашем кино голый кадр, хоть и рыбки на первом плане… Первый постельный разговор. Думаю, за то и полюбили, что первый…»

Когда вдруг пошла волна девичьих писем, Леонид Алексеевич и вовсе растерялся: «Всю жизнь я не жил, так сказать, ни паразитом, ни верхачем, ни мотыльком. То есть это было что-то новое. Я писал стихи, занимался переводами, был серьезным человеком… Я в кино пришел после 30 лет, то есть я расстался с массой иллюзий на эту тему. И вдруг такое клише супермена… Из картины в картину я… раздевался, так сказать, в окружении обнаженных девиц. И самое смешное, мне в прокате говорили, что когда иностранцы отбирали себе наши картины, то, увидев мою фамилию, сразу предполагали момент эротики… Я видел наш мосфильмовский календарь, сделанный специально «для туда», где рядом со мной все время чья-то голая грудь. За что мама очень стыдила меня: не идет взрослому человеку работать на потребу…»

Его вместе с партнершей, актрисой Татьяной Догилевой, зрители «застукали» в полуоткровенном «непотребстве» в фильме «Забытая мелодия для флейты». Тогдашнего мужа актрисы, писателя-сатирика Михаила Мишина, читатели и слушатели без устали донимали вопросом: «Как вы относитесь к Филатову? Ведь ваша жена с ним там…» На что юморист отшучивался: мне еще повезло, что это был Филатов. На его месте мог быть Ширвиндт или Брондуков…

Ну, а Догилева же (в отличие от мужа-насмешника) отзывалась о Филатове с высоким пиететом: «Мы с ним чудесно общались… Там у нас была постельная сцена, а тогда это была большая редкость для российского кинематографа… Лежали обнаженными в постели. И он после сцены спрашивает: «А ты Мишке будешь говорить?» Я говорю: «Да, буду. А ты?» – «Нет, я Нинке не скажу». Я говорю: «Лень, она же увидит…» – «Вот когда увидит, тогда пусть и увидит…» Он производил удивительное впечатление на женщин… Редкий тип рыцарей. Он умел ухаживать, создавать атмосферу… И был необычайно интеллигентен. И играл он красиво и деликатно: он искал черты героя в себе, и поэтому все его персонажи были живыми. Он сам был очень живым, остроумным, ироничным… Он не насмехался, он легко и шутя говорил о серьезном – честно, но при этом никого не обижал… Хотя у нас присутствовало некоторое неравноправие… Если в Филатове Рязанов был твердо уверен и ждал именно его, то со мной ситуация сложилась непонятная. Эльдар Александрович… иногда срывался и кричал Филатову: «Леня, ну объясни хотя бы ты ей, что нужно сделать!..»

Посмеиваясь над происходящими с ним метаморфозами, квазиплейбой Филатов тем не менее пытался найти хоть какое-то им объяснение (или оправдание): «Видимо, какая-то социальная потребность в таком энергичном, в меру легковесном, «своем в доску» герое была. Вот и стал я грезой пятнадцатилетних девиц от Магадана до Бреста. На стенки вешают…»

Обозреватель «Комсомолки», великолепный журналист, женщина тонкая и наблюдательная, Ольга Кучкина признавалась: «Мы не были друзьями. Я и не мечтала числиться в друзьях. Особенно когда он был здоров и немыслимо хорош собой. Хорош не как слащавый красавчик, а как настоящий мужчина. Бывают мужчины, в которых что-то есть, и этим они необыкновенно притягательны. В нем это было…»

«Леня секс-символ? – переспрашивала Нина досужих и нахальных «журналюг» и так же, как «потерпевший» Мишин, от души хохотала. – Нет-нет, он… абсолютно другой. Он уникальный… Вот мы сейчас останемся одни, и он начнет хохмить и балагурить. Я не знаю более доброго, мягкого человека, чем он. Мы замечательно живем. Он эмоциональный и страшно ревнивый…»

В последнем, кстати, жена многократно превосходила мужа. Как перед следователем прокуратуры, чистосердечно признавалась: «Я могу убить человека. Не дай Бог, женщина появится… Вот Леня снимал «Сукины дети», от него одна не отлипала. Я ничего не говорила. Смотрела, наблюдала. Состояние аффекта не пришло еще… Но посмотрите на него! – как его не любить и как на него не бросаться. Я же понимаю… Но Рыба и Козерог – они так близки… В моем гороскопе ясно написано: внимание – ревнива. Но какая была бы жизнь, если бы я все время ревновала? Хотя, естественно, женщина должна быть настороже…»

Однако Шацкая никаких диких сцен ревности мужу никогда не устраивала, может быть, потому, что он серьезных поводов к тому не давал… Хотя от одного взгляда Филатова женщинам спасения не было. Да они его, этого спасения, и не искали. Только все было, увы, напрасно.

После «Экипажа» Филатов обрел привилегированное право самому выбирать себе роли. Хотя делать кинокарьеру, согласно филатовской терминологии, это «буржуазничать».

–  Я потому и буржуазничал, – говорил он, – что чувствовал за спиной Театр на Таганке, в который всегда возвращался и который не даст исхалтуриться.

Он всегда строго придерживался избранного для себя правила: «В подлых фильмах старался не участвовать».

«Подлых» в его послужном списке и в помине не было. «Вам и не снилось», «Голос», «Претендент», «С вечера до полудня», «Забытая мелодия для флейты»… Ради Филатова Эльдар Рязанов целых полгода, раз за разом, откладывал съемки. По его мнению, на главную роль Леонида Семеновича Филимонова, чиновника-хамелеона, нужен был молодой, красивый, чертовски обаятельный, даже сексапильный актер. Именно Леонид Алексеевич Филатов подходил идеально.

Киноначальство торопило, настойчиво рекомендовало Эльдару Александровичу взять другого исполнителя, натура уходила, но режиссер стоял насмерть. Потом с детской непосредственностью гордился: «Как выяснилось, не прогадал. Работать с ним было замечательно. Леня вообще был очень дисциплинированный актер. Всегда предельно собран, всегда готов к съемке – настоящий профессионал. Его нацеленность на работу просто потрясала…»

–  Мы сразу же заговорили с Рязановым на одном языке, – говорил Филатов. – …Когда Эльдар Александрович только предложил мне роль, я несколько опешил: баронов, уголовников, летчиков, режиссеров, милиционеров, реальных исторических лиц играл, но видеть во мне бюрократа – до этого додуматься надо…

Эльдар Рязанов, со всей присущей ему страстностью и «пролетарской ненавистью», очень хотел снять картину о проблеме злободневной и… вечной. «О двуличии бюрократа, который думает одно, а делает другое. О его способности мимикрировать, жонглировать словами – в данном случае о необходимости перестройки, – объяснял свой «глобальный» замысел режиссер. Печально, что как-то неосторожно обмолвился режиссер в одном из интервью: «Наш герой, которого сыграл Леонид Филатов, жив и сегодня…» Герой-то, вне всяких сомнений, жив, куда ж нам без него, ну да шут с ним, с бюрократом, а вот Филатов, к несчастью нашему, умер…

Очень жаль, но как-то незаметно, «вторым экраном» прошел в Союзе фильм Сергея Соловьева «Избранные», где Филатов сыграл, пожалуй, лучшую свою роль – немецкого эмигранта в Латинской Америке 40-х годов прошлого века, безнадежно запутавшегося и превратившего свою жизнь в бесконечную адскую цепь предательств и подлостей. Аллюзии были там были ясны, как божий день – какой там немец, какая еще Колумбия, это все наши, свои российские интеллигенты, про которых так недвусмысленно в свое время высказался Ленин – «говно» – и которые с радостью оправдывали свое нелестное определение. И опять – трухлявый и гнилой образ нес собой тот филатовский нерв, который ему прощали и который позволял ему играть на самой грани…

Режиссер рассказывал, что он был в ужасе, когда с главной роли неожиданно сняли уже утвержденного Кайдановского, и он был вынужден лихорадочно подбирать актера, который мог бы достойно сыграть этого необыкновенно сложного героя: «И вспомнил Леню, – рассказывал Соловьев. – Вспомнил прежде всего как поэта, поскольку он писал множество пародий, в которых была не столько насмешка над другими, сколько удивительно яркое и красивое личное творчество… В памяти всплыло его лицо… Раньше говорили, что на Таганку пришел «очень красивый молодой актер с белогвардейской внешностью». И вот эта чистая поэтичность, его аристократическая внешность стали для меня решающими… Когда ехал встречать Леню в Боготе, сомневался: а вдруг этот облик – мои абстрактные соображения о человеке? Вдруг приедет совсем другой? А приехал человек, в сто раз лучший, чем я о нем думал… Он мне сразу в глаза бросился своей нетаганской мастью. Таганские все рублены если не ломом, то топором…»

Вместе с Соловьевым они сделали фильм исповедальным и пророческим: незаурядность личности и есть защита от коррозии.

С худяковским «Успехом» Филатов все ближе и ближе оказывался к успеху (простите за каламбур. – Ю. С.) в осуществлении своей юношеской («полукретинской», по его собственному определению) голубой мечты – стать кинорежиссером.

«Сценарий мы (с Анатолием Гребневым и Константином Худяковым) готовили всего неделю, – рассказывал Филатов, – но как-то ладно все получалось. Да еще режиссер позволил мне импровизировать. Иногда я знал только примерный текст сценария, поэтому сам компоновал речь, и партнеры тоже знали только примерно, что я сейчас буду говорить. Боялся, что из-за этого на меня обидится наш замечательный сценарист, но и ему это нравилось…»

Тот самый «замечательный сценарист» легко соглашался, что филатовские импровизации в «Успехе», особенно в сценах репетиций «Чайки», покорили бы любого капризного автора. «То, что он говорит «своими словами», купаясь в роли, – вспоминал Анатолий Борисович, – завораживает, как музыка… Тут, конечно, не без того, что и сам Филатов – пишущий человек, поэт – чувствует слово, как мало кто из актеров…»

Строгий наставник Худяков говорил: «Филатов играл режиссера, и я отдал ему все, что накопил в жизни и в этой профессии… Это отданное актер и Анатолий Гребнев превратили в слабость героя. А силу он обрел в своем испепеляющем желании «стать», «состояться». Во всяком случае, я благодарю судьбу, которая свела нас в этой картине и не оставила до конца».

«Успех» не был исследованием театральной истории, а, скорее, являлся пристальным изучением модели человеческих отношений. Исследованием личности, потому что без личности нет общества.

Зачем заезжий режиссер решил поставить в провинциальном театре «Чайку»? Чтобы заглянуть в самого себя, попробовать понять, что с ним. Все, что происходит с главным героем, – зеркальное отражение ситуации в чеховской пьесе.

–  Понятно, что сложны отношения режиссера с актером, – вслух размышлял и делал безрадостные выводы для себя исполнитель главной роли, – ибо актер – раб. Понятно, что такое наша провинция сегодняшняя театральная, понятно, что он разворошил это болото, что он поставил гениальный спектакль и уехал, а рецепта не оставил, как жить… Имеет ли право гений иметь на другой чаше весов хоть одну смерть, хотя бы одну болезнь? Только за свой счет, только за свой счет!

Говоря об этом, «раб-актер» тогда и подумать не смел, что подобные, даже еще более беспощадные, обвинения очень скоро можно и нужно будет выдвинуть – страшно было даже подумать! – против своего Учителя, самого Мастера, создателя родного, до боли любимого, столичного (а отнюдь не провинциального) театра драмы и комедии на Таганке?

Но ведь уехал? Да. И рецептами не поделился, как жить? Верно. И даже кое-какие смерти оставил за спиной… Да. Победы доставались ценой жертв. Но кто сказал, что путь к успеху – всегда без потерь?

Леонид Алексеевич раз и навсегда сделал для себя выбор: «Главное – не какой режиссер человек и дружу я с ним или нет, а что он на сегодняшний день представляет собой как художник. И пусть он будет ужасным мизанпропом (мягкий, ненавязчивый поклон в сторону А. В. Эфроса. – Ю. С.) или эгоистом – «пороки эти все снести возможно, если их превысят достоинства, что в нем заключены». А какие у режиссера могут быть достоинства? Только одно: способность создать произведение, переворачивающее мне душу. Ради этого можно многое простить».

Посмотрев «Успех», знатоки говорили, что Филатов сыграл самого себя. Считали, что он такой же жесткий, принципиальный, не жалеющий никого, в том числе и себя, человек. Ничего подобного, отрицал актер Лев Константинович Дуров. Леня куда тоньше, мягче. Он, конечно, не любил дилетантов, поскольку сам был высочайшим профессионалом. Но умел прощать. Если кто-то скажет, что Филатов нанес ему большую обиду, – тот человек соврет. А вот самого Леню обижали неоднократно…

–  Кино научило меня максимально приближать к себе роль, – рассказывал актер. – Я всегда считал, что под роль не надо подминаться, наоборот – ее надо делать своею. Если приходится играть человека, адекватного мне по темпераменту, по возрасту, то, думаю, я должен наполнять его образ собой, своими сегодняшними проблемами, синяками и шишками. Все, что ты знаешь про эту жизнь, что волочишь за собой, надо впихивать в эту роль…

Невозможно играть картонные страсти. Люди расколоты на половины. В каждом есть процент зла, есть процент добра. И когда в человеке происходит внутренний конфликт, когда он сложен, а не прост, тогда интересно наблюдать его движение, его соотношение с внешним миром.

Я могу отважно играть почти негодяя, все равно его будет жалко. Он будет бросаться на кого-то с кулаками, устраивать скандалы, мучить своих близких, а я буду жалеть его, понимать, каково ему, откуда все эти выбросы. Я никогда не изображал ничего такого, что не находило бы ответа во мне самом…

Вот те же «Грачи». После картины, рассказывал исполнитель роли Виктора, главного злодея, предъявлялись претензии: зачем вы нам воров и убийц показываете, да так, что убийцу потом жалко становится? «Так ведь это хорошо, что жалость в нас сохранилась, сострадание! – загорался Филатов. – И искусство помогает выявить этот спектр чувств. А то многие привыкли к одномерному, «черно-белому» кино. В жизни же не только две краски, там все намного сложнее…»

Он всегда выступал адвокатом своих киногероев: «Характер должен быть обязательно сложен, даже если в сценарии он не очень-то выписан. Должна быть основа для импровизации. Литературный первоисточник может дорабатываться в процессе съемок…»

Подобными доработками «самокопатель» Филатов с превеликим удовольствием занимался на многих съемочных площадках, переиначивая своих героев.

* * *

–  …А почему бы тебе кино не снять? – поинтересовался как-то мимоходом, на бегу Георгий Данелия. Хотя, наверное, особого интереса, скорее всего, у маститого кинорежиссера к утвердительному ответу Филатова не было. Но Филатов к любым профессиональным вопросам относился с обостренной ответственностью, а потому очень-очень серьезно ответил озабоченному своими проблемами мэтру: «Подумаю».

Думал целый год. Сомневался: «В моем возрасте – сорок с хвостиком – если начинать заниматься новой для себя профессией (писать сценарии, снимать кино), то только ради абсолютной идеи, так много чувствуемой и поминаемой, как ее не чувствовал бы никто из рядом стоящих». И потихоньку, со скрипом, с помощью профессионального сценариста Игоря Шевцова, досконально разбиравшегося в законах кинематографической кухни, таки стали складываться фрагменты потенциального фильма.

Какой историей он, дилетант в режиссуре, мог бы поделиться со зрителями? Только той, которую он как актер знал до тошноты, как алфавит. «Если бы я придумал какую-нибудь другую идею, – говорил Леонид Алексеевич, – ради которой артисты могли бы пойти на то, на что они пошли, никакой связи (с «Таганкой». – Ю. С.) бы не читалось. Но пришлось использовать жизненную ситуацию, дорисовывать на ее канве фантастическую историю, которая, к сожалению, никогда не могла бы случиться. Кроме того, без конкретных фигур и собственного жизненного опыта я бы не обошелся. Счастливцев и Несчастливцев – это все липа. Но у меня среди артистов нет плохих людей. В жизни они могут быть разными, но театр обязывает видеть, а значит, и вести себя иначе… Так что получается, что «Таганке» я обязан не только театральным, но и кинематографическим опытом. Для меня и, думаю, для всех нас это был этап воспитания…»

Между тем худрук мосфильмовского объединения «Ритм» Георгий Николаевич Данелия оказался человеком настырным, с бульдожьей хваткой. Регулярно звонил, интересовался: «Ну что, надумал?» И тогда Филатов собрал все разрозненные наброски, забрался на дачу к друзьям и за несколько дней написал окончательную редакцию сценария, жанр которого обозначил так – «комедия со слезами».

Название родилось само собой, странное и, на первый взгляд, грубоватое – «Сукины дети». Даром, что ли, актеров называют детьми, большими, но детьми… Ведь в общественном сознании, чего греха таить, бытует расхожее мнение, что артисты и впрямь люди малограмотные, ничего в голову не берут, аморальны, бездуховны, бесшабашны, но при этом хитры, злокозненны, о деньгах все время думают, о водке да о бабах. Словом, сукины дети, и все тут. В уста одного из филатовских персонажей, представительницы горкома партии Анны Кузьминичны, даже были вложены слова: «Знаете, у меня создалось такое впечатление, что актеры немножко не люди. Похожи на людей. Очень. Но не люди».

На студии сценарий прочли, вопреки обычаям, довольно быстро, позвонили и сказали: «Куда же вы пропали? Приезжайте подписывать договор. Запускаем фильм». А потом, как рассказывал сам Филатов, «умные люди подсказали: зачем тебе искать другого режиссера, когда ты сам сможешь поставить, сценарий же твой… Со временем, естественно, поднабрался кое-какого опыта, находясь по ту сторону камеры, да и в монтаже начал разбираться…».

И – бултых! – как в речку с головой!

Сценарный сюжет был предельно узнаваем. Создатель и руководитель театра N, проведя за границей времени больше, чем положено, и наговорив множество, по мнению «инстанций», крамольных дерзостей, лишается должности, а заодно и советского гражданства. Партийно-министерские чиновники заодно с «искусствоведами в штатском» пытаются (уверенные, что это легко сделать) образумить, сломить волю учеников и единомышленников мастера. Заставить их отречься от «шефа» и начать стучать друг на друга. «Артисты. Нелюди. Сукины дети».

Все точь-в-точь, как это было в трагедии с Театром на Таганке, как в случае с Юрием Петровичем Любимовым. Хотя, уверял автор сценария и режиссер, он тщательно старался развернуть всю историю так, чтобы не смущать публику. К сожалению, считал Филатов, подлинные события на Таганке были гораздо драматичнее, страшнее и скучнее. А посему таганских актеров, кроме себя самого и Нины Шацкой, никого к работе не привлекал. «Это было принципиально. Это только путало бы карты, – стоял на своем режиссер-дебютант. – Мои коллеги вели себя совсем не так. Кстати, когда я об этом объявил, никто не обиделся».

Кроме Нины, конечно, на которую режиссер орал безбожно и заставлял переснимать дубль за дублем. «Третировал меня, не давал спокойно работать, – плакалась она друзьям «в жилетку». – В единственной сцене, где мы задействованы вместе, после первого дубля он выдал мне такое, что второй и третий я уже делала чуть ли не плача. Леня их похвалил, но… в фильм вошел первый дубль…»

Многие герои внутритеатрального лабиринта были легко узнаваемы. Начиная с «тени отца Гамлета» – мифологизированного главного режиссера театра Георгия (читай – Юрия) Петровича Рябинина.

Шацкая в фильме играла роль Елены Константиновны Гвоздиловой, театральной примы, любимицы критики, европейской штучки, ухоженной и уравновешенной, с хорошо отработанным выражением утомленной иронии в глазах (по ремарке автора). Игралось легко, потому что перед глазами был образ Аллы Сергеевны Демидовой, признанной примы «Таганки», эдакой европейской штучки и так далее по тексту и по жизни.

«Я от страха собрал артистов первой величины, – говорил Леонид Алексеевич, – которые всюду были нарасхват и поэтому не могли долго работать у меня. Пришлось уложиться в двадцать четыре дня без выходных… Я невероятно «гнал» съемки, не зная никакой технологии, учась всему по дороге…»

Повидавший многих режиссеров-постановщиков, и маститых, и начинающих, оператор Павел Лебешев с этим был решительно не согласен: «С первой же минуты он (Филатов. – Ю. С .) повел себя так, как будто снимал не первую, а двадцать первую картину. Нервничал, конечно, был чересчур напряжен, но на работе это не отражалось».

Практически все актеры, занятые в фильме, с громадным удовольствием вспоминали время съемок. Исполнитель главной роли Владимир Ильин так просто таял: «Знаете, как в театре говорят: «Против кого будем дружить?» Так вот, на тех съемках никто не дружил «против». Все дружили «за». За Ленечку. Своим юмором, умением находить выходы из любых ситуаций он влюбил в себя всех…»

С ним был солидарен и Александр Абдулов: «Отказать Лене я никак не мог, несмотря на то что снимался одновременно в семи картинах. Во-первых, мы хорошие приятели, во-вторых, считаю, долг артиста помочь артисту. Я знаю его как талантливого человека и верил в то, что будет хорошая работа. И сценарий мне очень понравился, да еще про актеров – всегда интересно сыграть свою профессию… Бывало так, что мне приходилось целый день сниматься у итальянцев, потом ехал к Филатову, оттуда утром на репетицию в театр, после репетиции – к итальянцам, ночью у Лени. Часто после такого напряжения наступает озлобление. Здесь этого не было. Я видел, как ко мне относятся, видел, как меня любят, меня хотят. Актеры как дети. Скажи, что ты самый лучший, самый замечательный, и актер горы свернет… А Леня это говорил».

Хотя Филатов категорически отказывался проводить какие-либо параллели между фильмом и реальной биографией Театра на Таганке, но все же, все же, все же… Там есть кое-какой «привет» Любимову из уст партийного негодяя, которого я сыграл, – раскрывал карты Леонид Алексеевич. – Мой герой изумляется актерам некоего театра, их отношению к оставшемуся за границей режиссеру: «Он же вас предал!.. Почему же вы обвиняете всех вокруг, а его берете под защиту?» Слова эти с экрана говорит негодяй, но сыграл-то его я…»

Его Сергей Сергеевич яростно орал на взбунтовавшихся артистов: «Дураки! Чтобы стать Христом, надо иметь идею! А у вас ее нет и не может быть! И не прикидывайтесь детьми! Вы – злобные, коварные, хитрые, подлые и тупые существа! Нет, вы не дети! Вы – сукины дети!» В страстном филатовском монологе эхом отозвалась грустная фраза гениального драматурга, стоявшего, кстати, у истоков «Таганки», Николая Эрдмана, произнесенная им давным-давно: «Актеры как дети – пять минут играют, а сорок пять – сутяжничают».

Однако в целом у Филатова получилась далеко не документальная, не исключительно внутрицеховая история. А вполне показательная, горькая житейская притча. И даже не столько о театре, по крайней мере, не только о нем. По мнению автора, это должна была быть сказка о том, какими хорошими людьми могут быть актеры. В финале фильма он вообще хотел красиво отправить их всей труппой на небеса обетованные. Но отказался. И правильно сделал – ведь, если подумать, что такого особенного сделали эти актеры, чтобы их за это взяли на небеса?..

Филатов скромничал: «Мне дали деньги – я побаловался. Это и кино назвать нельзя. Простенькая история…» Кокетничал, напрашивался на безудержные комплименты? Да нет. Потому что считал: «человек, благосклонно воспринимающий комплименты, козел по определению. Ему поют оды, а он молчит, размышляет, насколько справедливы слова. Козел!..»

Да и вообще, обычно был, как всегда, прямолинеен и самокритичен Леонид Алексеевич, это все – …ходьба налево: я мог снимать фильм, а мог и не снимать. У меня нет хобби, которое могло бы меня развлечь, но чем-то ведь заниматься надо… Поэтому я и царапаю бумагу… Вообще, нашей кинематографической бедности нахлебался досыта, говорил он о бюджете, выделенном на «баловство».

Современники считали, что первый и, к огромному сожалению, последний авторский фильм Филатова стал крупным событием в российской культурной жизни «смутного времени». Как признавали авторитетные кинокритики из когорты «шестидесятников», это было «отважное, наотмашь бьющее свидетельство того, что мы-таки живы и нас не так легко ввергнуть в привычное, десятилетиями насаждавшееся состояние испуга и летаргии». Филатов объяснился в любви к коллегам по собачьей профессии. И сказал при этом все, что он о них думает, без злости и без фиги в кармане.

И все же Леонид Алексеевич не удержался и, что называется, вывернул душу наизнанку: «Это фильм о том, что люди, каждый из нас, носят в себе человека… Есть минуты, есть верховные часы, когда человек обязан стать человеком, и в нас проявляется ощущение достоинства: «Я живу один раз, и что мне все на свете начальники, плевать я на них хотел. Я умру с легкими, полными воздуха, а не так, как они мне предлагают: сползти к безымянной могиле. Жизнь уникальна, она все-таки подарок божий, а не Советской власти или правящей партии. И подчиняюсь я только Господу Богу, а не им, с их идеями, доктринами, укладами и всем прочим».

Уж кому-кому, как не соратнику Филатова по таганскому актерскому цеху, тонкому литератору и режиссеру Вениамину Смехову было дано объективно оценить работу коллеги! «Ленечка замечательно, сердечно написал, – говорил он радиослушателям «Эха Москвы». – Он не писал славу одному режиссеру и бесславие другому, он писал о веществе актерского механизма, об актерах, которые одновременно святые и предатели. Люди чести и трансформации, и вместе с тем проститутки по роду деятельности, функционально… Пришел один режиссер, они поют ему славу, пришел другой, они зависят от него и так далее. Это мучительно, но это такая комбинация нашей профессии…»

Вечный оппонент Валерий Золотухин, разумеется, слова доброго не нашел: «Уж чересчур всерьез Ленька запузырил эту чепуху. Чувство юмора изменило ему, однако. И мало «виходки», мало остроумного. Надо было (даю совет) ориентироваться на комедию. Слишком серьезны Шацкая, Евстигнеев…»

И факт чисто формальный, но тем не менее приятный – фильм Филатова «Сукины дети» получил первую премию на фестивале «Кинотавр».

Его неизменно привлекали сюжеты неожиданные, люди нестандартные, выбивающиеся из унылого, серого ряда. «Неординарность, талант, я уж не говорю о гениальности, всегда считались некоей аномалией. И поэтому интерес к таким людям закономерен. Что такое святая норма? Жующий, пьющий, заботится о семье. Но нет у него задачи осчастливить мир. Так чего изучать? Он без неожиданностей… Отразить, отобразить – бросьте! – злился Филатов. – Можно отражать и общественные туалеты. Задача искусства не кого-то чему-то научить, открыть истину человечеству, но хотя бы смягчить нравы. И если не дал Бог таланта подняться до откровения – занимайся хотя бы этим».

Неутолимое желание вырваться из удушающих объятий обыденности в какой-то момент совпало с обостренным интересом к трагической судьбе незаурядного, самобытного киргизского актера и выдающегося спортсмена, чемпиона по карате, обладателя «черного пояса» Талгата Нигматулина. За отпущенные судьбой 36 лет он успел сняться в двух десятках фильмов, среди которых особняком стояли, разумется, легендарные «Пираты ХХ века».

А затем он попал в силки религиозной секты, и «гуру» жестоко наказал строптивого актера за непослушание своей воле. Бандиты забили Талгата до смерти. Все просто, как в кино. «Жизнь моя – кинематограф, черно-белое кино…» Сценарий Николая Попкова о Нигматулине «К вам пришел ангел», который был опубликован в одном из киноальманахов, Филатова не на шутку задел, и он стал всерьез задумываться над его постановкой. Но режиссеру вновь помешала болезнь.

Филатов отдавал себе отчет в том, что упущено время, когда можно всерьез прийти в режиссуру. Ведь быть режиссером – не значит сделать одну картину и случайно «попасть». Он всегда строго, с повышенной ответственностью подходил к себе и избранному делу: «Нужно превратить в систему, разработать некую эстетику, художественную идею. Но для этого нужна была бы другая жизнь. Так поздно в режиссуру не приходят: это труд, производство, два, три года на картину, на замысел, на его реализацию, огромное количество задействованных людей, своя «команда»…

Потом все же он рискнул, и последовала новая попытка продлить линию авторского кино. Филатов уже самостоятельно написал сценарий трагикомической фантазии «Свобода или смерть» о родимом болтуне-диссидентике, писателе Толике Парамонове, смывшемся подальше от «совка» на берега мутной, но как бы вольной Сены.

Фарсовым названием – «Свобода или смерть» – Филатов, словно тяжелым театральным занавесом, укрывал собственные, глубокие философские размышления: «Есть, конечно, внешние параметры свободы. Они изложены, скажем, в Декларации прав и свобод человека… Но само по себе это слово еще ничего не означает. Варлам Шаламов говорил: «Свободным можно быть и в тюрьме». Он имел в виду свободу внутреннюю. А она от внешних причин мало зависит…

Однако мы и сегодня все еще ведем себя, как дети. И понятие свободы воспринимаем на детском, инфантильном уровне. Разрешили – значит, можно. Руки развязаны – свободен. Мы опять снимаем пленку, верхний слой. До сути – далеко. Идет… игра в поколение… Все это уже у нас было. И не раз. Ниспровергали кумиров во имя воздвижения новых. Результат этого всегда плачевен. Сколько нас, «не помнящих родства»? Страна непохороненных людей…»

Если мы не любим какое-то время, то это совсем не означает, что его не было… Все куда запутаннее и сложнее. Но водораздел все-таки четкий – суть уже обнажена. И посему ничего нельзя забывать. Ни малодушия, ни предательства, ни подвига.

К мучительной теме о неблагодарной памяти человеческой Леонид Алексеевич будет потом возвращаться еще бесконечное количество раз. В повседневной жизни и в творчестве. Один на один с листом бумаги, перед телекамерой или в разговорах со своим светлым ангелом-хранителем по имени Нина. Она неизменно была и первым слушателем, и зрителем, и первым судьей…

–  Климат бездарных людей сегодня, – был категоричен Филатов. – Все поменялось… Люди свободы шиши в кармане держали. Говорили: если бы дали развернуться. Ну, дали вам свободу, вытаскивайте, что у кого есть. Все ящики пустые. Ни у кого ничего нет…

Мы увидели только человеческий мусор, пену. Тех самых «творцов», которым талантливейший актер и режиссер Ролан Быков настойчиво и убедительно, как врач больным, советовал: «Хватит вам расчесывать комариные укусы, выдавая их за боевые раны».

Конечно, филатовская киноистория, носившая фривольный подзаголовок «Амурные похождения Толика Парамонова», была фарсовой, в определенной степени издевательской. «Всерьез Парамонова воспринимать нельзя. Запойный графоман, обольщенный на свой счет, который ничего не умеет. Оказывается, кроме лозунгов: «Я против КГБ, я против того-то…», он ни на что не годится, – без всякой жалости «раздевал» своего героя автор. – Нормальная вошь. Странно, конечно, что такого придурка смогла полюбить вполне разумная французская девушка Сильви. Но она эдакий резонер, который должен внести некую толику здравого смысла во все повествование. Чтобы сконструировать притчевую историю, были неизбежны некоторые натяжки…»

Прибыл Толик в славный город Париж и привез с собой прежний образ мыслей, очерчивал вчерне свой замысел Филатов, наши вкусы, наши амбиции, непримиримость, лень, позерство. В Париже ему говорят: «Знаем мы таких умников, языка учить не желают. Дескать, примите меня таким, каков я есть». Понимаете, он все свое увез с собой. Зачем тогда уезжал? Есть в сценарии такая фраза, звучит грубовато, но, скажем, литературно: «Робеспьеров до черта, а работать некому». К сожалению, этим заражена вся страна…

В «Свободу или смерть!», как ни странно, но поверили «богатенькие буратины»-спонсоры, отыскали необходимые деньги, и в 1993 году в осеннем Париже режиссер стремительно начал съемки. Он же всегда говорил: «Я живу быстро. Для меня самое большое мучение видеть, как впустую тратятся минуты».

Тебе бы отдохнуть, советовали друзья, подлечиться. Пустое, отвечал он. В Париж Филатов прилетел уже с нарушенной координацией движений. Французы за его спиной шушукались, интересовались у членов съемочной группы: «Этот ваш режиссер, он что, пьет?..» «Нет, – отвечали им, – просто он работает без пауз».

Но словно черная печать проклятия лежала на фильме. То съемочную группу ограбили на русском клабище, то в парижском аэропорту директор картины забыл негативы с отснятым материалом. То потом стремительно стал таять утвержденный на картину бюджет.

Чтобы сэкономить недостающие на картину средства, Филатов официально отказался от полагающегося гонорара. Полагавшегося ему и как автору сценария, и как режиссеру-постановщику, и как исполнителю главной роли. «Идиот… думал, что себе-то можно не платить», – делился своей «гениальной» находкой Леонид Алексеевич. Только слабаком оказался художник в безумном море бухгалтерии. Оказалось, все эти гонорарные деньги – тьфу, пустяк, ничтожная капля в море.

Суть проблемы (хотя какой там проблемы? – настоящей беды) – заключалась, к превеликому сожалению, вовсе не в дефиците денежных знаков.

По окончании изнурительнейших каждодневных рабочих смен Леонид Алексеевич на всех парах мчался в парижскую гостиницу, в номере падал в кресло, включал телевизор и без устали, куря сигарету за сигаретой, поглощая кофе в невероятных количествах, с полуночи и до утра, до рези в глазах смотрел бесконечные репортажи о начале того самого октябрьского ужаса – расстреле московского Белого дома. Досматривать финал полетел уже домой, в Москву.

Прилетел, глянул и – готово дело, инсульт. Случайное совпадение? Кто знает. Приказ «Пли!» по Белому дому был отдан как раз из Дома кино. Из самого гнезда интеллигенции! Оказалось, это такая серая «передовая часть», на самом деле очень трусливая, но думающая, что она очень интеллектуальна. Очень поверхностная, очень неглубокая, очень мало умеющая чувствовать. То самое «говно», говоря опять-таки ленинскими словами. Но обобщать, конечно, нельзя, как бы предупреждал Филатов. Там тоже есть разные люди. Но в основном мешпуха, пена, как тот же Толик Парамонов. То поддерживающая, то негодующая.

Вообще, касаясь этой тошнотворной и малоприятной темы, Филатов обычно не сдерживал свой темперамент: «Интеллигенция и вшивота всякая все строит под себя, все заходится: свобода, свобода… Народу не нужна никакая свобода. Ему работа нужна, чтоб не помереть с голоду. Это в Доме кино приятно потрендеть о свободе, чтоб себя «прогреть», чтоб вызвать волну. Наши «вольнодумцы» и смутьяны вдруг поняли, что никому не нужны. Ни власти, ни людям… Проходит время не только дураков, но и мыльных пузырей… Постепенно проходит страх. И не надо в каждом частном случае – что-то прикрыли, кого-то сняли – видеть грозное знамение, что мы немедленно всей страной отправимся на Соловки. Говорить о свободе в нашей стране, когда каждое говно подает голос, и делать при этом благостное выражение лица – мол, пусть все цветы цветут своим цветом, – тоже, наверное, не совсем правильно…»

«Впрочем, я-то худо-бедно из него (инсульта) выкарабкался, – как бы винился за свое и наше с вами прошлое Леонид Алексеевич, и безжалостно добавлял: – А вот страна до сих пор в коме…»

(Только хоронили Филатова… все-таки из столичного Дома кино).

«Что хочешь со мной делай, но не было тогда необходимости расстреливать парламент из танков. Дело не только в том, что там были жертвы! Дело в том, что это был расстрел посреди Москвы, сознательный, демонстративный. После этого стало можно все – в том числе и Чечня; государство не укрепило себя этим – оно себя уронило. Поддерживать его стало этически невозможно…»

«Неужели мы не видели, – искренне поражался вселенской слепоте Леонид Алексеевич, – что к власти пришли те же самые ребята, только не успевшие навороваться!»

В общем, фильм о свободе и смерти так и остался незавершенным. Свобода, по всей вероятности, на радостях подгуляла, заплутала и встретила у входа кого-то другого… Ну, а смерть все перевесила, просто взяла да и поставила черную точку в короткой жизни большого художника.

* * *

Он всегда считал свою Нину подарком судьбы. А она, в свою очередь, в долгу не оставалась, признаваясь: «Я до сих пор благодарю Бога, что он подарил мне Леню».

Александр Наумович Митта рассказывал, как неожиданно открыл для себя роман Филатова и Шацкой. «Однажды после работы мы решили собраться. В чисто мужской компании. И тут, немного смущаясь, Леня говорит: «Ребята, должен перед вами извиниться. Я позвал с собой даму сердца. Только вы не удивляйтесь, если я поведу себя как-то странно». Надо сказать, что Филатову не везло с женщинами – все время попадал в какие-то неудачные истории. Я не знал, кто придет, но дверь открылась, и вошла Нина Шацкая – ослепительная красавица. Ну, думаю, опять Леня влип. Она ведь была женой Валерия Золотухина. Филатов встал перед Ниной на колени и поцеловал ей руку. Леня вообще ухаживал за дамами довольно старомодно. Для него это было так органично – поцеловать женщине руку. На следующий день он признался: «Я такой счастливый. Все мои чувства сконцентрировались на Нине»… Всякий раз, когда потом встречались, он меня предупреждал: «Я приду к тебе с подарком». И приезжал с Ниной. Леня считал, что общество с этой женщиной – подарок для всех…»

Филатов был глубоко убежден: «Женщина сама по себе совершенное создание, дар природы, укор второй половине человечества. Ей можно простить все. Требовать от нее дополнительных талантов бессмысленно и глупо. Она уже Женщина». Он говорил, что, кроме общеизвестных параметров, как то: красавица, не полная дура – для меня еще в женщине важно, умеет ли она быть товарищем. И тихо добавлял: «Особенно когда тебе худо. Может, это у меня чисто наши, советские, иждивенческие настроения – но для меня это актуально…»

Леонид Алексеевич не скрывал: «Вообще-то нам с Ниной можно позавидовать – мы друг друга любим. А за что? Если муж может точно объяснить, за что любит жену, значит, он ее не любит. О Нине я могу говорить бесконечно, все будет правдой, но все неточно. Ну скажу я: за смех, за взгляд, за понимание… Нет, это невозможно выразить словами…»

Нина не была с этим согласна и в дни разлук писала Леониду нежнейшие письма: «Любимый мой! Не дышится без тебя. Не удаляйся ни на секунду, а то каждую секунду страшно. Не разлюбливай меня, заклинаю! Люби, пока любится…»

Один из близких друзей, прекрасно знавших историю любви Нины и Леонида, как-то пошутил, что у них одна кровеносная система на двоих. Она говорила о своем муже: «Он необыкновенный. Один такой». А он в ответ с шутливым одобрением кивал: «Жена-а… Ну хочет иметь такую легенду».

Даже свой последний, так и не оконченный киносценарий «Бесаме», который сочинял Филатов, был именно о любви. О любви сумасшедшей, какой не бывает. А рабочее название было и вовсе предельно откровенным – «Последний свихнувшийся на почве любви»…

* * *

Но ведь была еще и проза жизни.

«Основные заботы ложатся на мою бедную жену, – не скрывал Филатов, – она и хозяйка дома, и диспетчер, отвечающий в день на двести звонков, и администратор, который всегда знает, где и в какое время я должен находиться. Но, помимо всего, она еще и актриса. Так что ей очень трудно…»

«Дома по хозяйству я ничего не делаю, – сокрушенно каялся он. – Даже если бы выздоровел, я симулировал бы болезнь, чтобы ничего не делать. В жизни ничего дома не делал! Даже мусор не вынес ни разу…»

А «бедная жена» не отступала от избранных собой нерушимых принципов «домостроительства»: «В жене главное, чтоб она была замечательной любовницей, замечательной хозяйкой и талантливым другом… Дом. Дом. Дом. Это моя крепость, где я отдыхаю, где мне хорошо, даже если плохо там, за стенами. Я прихожу домой, все дурное оставляю за порогом, а здесь Кисанька (кошка Анфиса) и Лёсенька…»

Гордилась тем, что ему, жуткому привереде в еде, нравится все, что она готовила, особенно ее борщи. Еще знала, что ее Лёсенька обожает китайскую кухню, но и то, что после всех операций ему ни в коем случае нельзя было перченого, слишком острого, что ему всегда нужны были бананы, и по утрам – непременно – кашу в постель. Однако раз в месяц все-таки позволяла ему отвести душу.

Нина Сергеевна утверждала, что в жизни Филатов был наищедрейшим принцем на белом коне, волшебником из сказки: «Леня привозил мне из-за границы тряпки чемоданами. Боже ты мой, чего только не привозил! И играл в это. Достанет одно, другое, вроде все, а потом говорит: да, еще забыл! И таких «еще» опять семь штук. Я плакала…»

Однажды, 16 марта, в день рождения жены, Леонид спешно улетел на съемки, а Нина должна была возвращаться с гастролей. Он купил ей в подарок шторы (о которых она так давно мечтала), а пол устлал розами удивительной красоты. Их было ровно столько, сколько ей в тот день исполнялось лет. В складки штор задрапировал всякие милые безделушки. На столе лежала Лёнина нежная и трогательная записка. Нина читала-перечитывала ее и плакала.

«Я не старался ее чем-то поразить, – говорил Леонид, – я хотел сделать ей приятное, и нет в этом ничего сверхъестественного. А вот Нина меня поражала абсолютно всем. Самим своим появлением поразила…»

«Остепенившись», то есть став в конце концов законными мужем и женой, они долго друг к другу «притирались». Как считала Нина, «это неудивительно, ведь мы с Леней люди из совершенно разных семей, по-разному воспитанные…»

Он с этим соглашался: «Моя семья была нищая, у меня и до сих пор на излишества охоты нет: не приучен по своей провинциальной жизни. Я сам с Поволжья, из Казани. Родители все время переезжали, я и родился-то транзитом, на корабле. Чуть переждали, пока стал транспортабелен, и опять: Пенза, родной Ашхабад… Отец был радистом, все время на ключе, классным специалистом, мастером спорта по охоте на лис, – изредка погружался Леонид в свои детские воспоминания, – все время в экспедициях, и мы кочевали то в казахстанских степях, то в горах Киргизии…»

Семью Филатовых изначально преследовали странные совпадения. Первое: родители были… однофамильцами. Во время войны девушкам, работавшим на заводе, выдали списки фамилий бойцов, номера частей и велели: «Пишите письма». Клава Филатова, недолго думая, выбрала в долгом перечне родную фамилию и написала письмецо неизвестному солдатику Леше Филатову. Он ответил «заочнице». После войны демобилизованный Алексей приехал в Пензу, отыскал свою ненаглядную избранницу. «Надо сказать, – добродушно посмеивался над своим батюшкой Леонид Алексеевич, – он ловелас был еще тот, и в Пензе у него оказалось еще с десяток девушек, которые с ним переписывались». Может быть, «ловелас» таким образом рассчитывался за свою не слишком ладно сложившуюся жизнь, за все тяжкие испытания, которые выпали на его долю, – войну, два лагерных срока?

Но я, открещивался Леонид Филатов, совсем не такой, как он… Я, конечно, не без глаз и не без ушей – отмечаю женщин, проходящих по жизни. Но нельзя сказать, что у меня щенячье желание уцепиться за подол и говорить: «остановись, посмотри на меня…»

Хотя и не отрицал: «В трудные минуты мне помогали только женщины, особенно в юности. Именно они меня всегда и вытаскивали из сложных ситуаций. К ним можно было приползти в последнюю секунду. Они чуткие, более сентиментальные и человечнее, чем мужики. Причем эти женщины необязательно были любимыми, а просто подругами или даже случайными знакомыми».

Филатов был убежден, что он был так неудобно рожден – в конце года, ни то ни се. В первый класс сразу не взяли, сказали: какой-то он слабенький, чахлый, не потянет, давайте годик подождем. Леня помнил себя маленьким, с четырех лет. Тогда жива была еще прабабушка Ксения Климентьевна, мамина бабушка. Удивительным она была человеком – все ходили к ней лечить душу: она знала какие-то особенные слова и всегда помогала людям превозмочь напасти, отвести беду.

Еремеич (так звала Филатова-старшего вся округа – от мала до велика) был мужиком невероятно веселым, жизнелюбом, обожавшим застолья, в общем, без комплексов. Когда навещал знаменитого сына в столице, разгуливал по улицам попросту – по старой ашхабадской привычке – в одной майке, в босоножках на босу ногу. Со спины нипочем было не сказать, что старик: сплошные бугры мышц.

Писаным красавцем не был. «Маленького роста, с большой головой, шевелюрой, – описывал отца Леонид. – Рано поседел и красился басмой, но так как никогда не мог соблюсти пропорции, цвет волос получался волнами – от огненно-рыжего до иссиня-черного. А мама была красавицей. Много работала, постоянно подрабатывала, заочно закончила Московский экономический институт…»

Еще о странных стечениях обстоятельств в семье Филатовых. У Леонида был старший сводный брат от первого отцовского брака, которого тоже звали Леня. «Почему он и меня назвал Леней – неизвестно. До сих пор не пойму, что им руководило. Так отцу, наверное, нравилось…» Брат был малый добрый и веселый, все время что-то сочинял про себя: то он заместитель министра, то еще кто-то. Так что выносить его долго было невозможно.

Когда Леонид Филатов, которого мы все знаем, получил письмо, где крупными буквами было написано: «Скончался Леонид Алексеевич Филатов…» то испытал просто мистический, панический ужас. Это была как повестка-извещение о своей собственной смерти…

Родители развелись, когда Лене было около семи. Мама, взяв сына в охапку, укатила тогда из родной Казани к дальней-дальней родне в Ашхабад. «Когда уехали, я был ниже собственного колена», – рассказывал будущий поэт. Хотя родни на месте и не оказалось, все равно решили: остаемся. Отец их потом каким-то образом вычислил, приехал, весь благоухающий одеколоном, уговаривал сойтись вновь, вернуться в Пензу. «Но тут заартачился я, – признавался Леонид. – Мне в Ашхабаде нравилось. У меня было много друзей, мне не хотелось это все бросать…»

И настоял ведь на своем. Остался. Учился в школе, писал стихи. Дрался, cмолил дрянные папироски, допускал прочие шалости и проказы. Граница с Ираном была более чем прозрачной, одна из центральных улиц Ахшабада и вовсе была прямой дорогой в Персию. На рынке совершенно спокойно можно было купить легкую «наркоту» – анашу, гашиш. Особой борьбы с этим в то время не было, курили и мальчишки, и взрослые. Наш герой тоже пробовал парочку раз, но не понравилось, мама об этом даже не догадывалась.

Ну, а дальше-то как жить? «Не очень знал, чего хочу, – признавался Филатов. – Никак не учился по точным наукам, и педагоги меня «тащили», понимая, что этим я заниматься дальше не буду».

Так, получив аттестат в зубы и отгуляв-отплясав свое на выпускном балу, Леонид отправился в далекую и загадочную Москву, еще не догадываясь, что ему, бедолаге, придется ее натужно покорять…

Повзрослев, Филатов, естественно, спокойнее стал оценивать себя, свои возможности: «Жизнь устроена разумно: кому – что. У каждого есть свой выбор… Был он, наверное, и у меня… Однако сложилось так, как сложилось… В молодости совершаешь поступки, которые не совершить не в силах, просто потому что не можешь иначе».

Он был благодарен своим родителям: «Мы воспитаны людьми войны. Какую-то долю истины, святости, стойкости у них почерпнуть успели или, по крайней мере, успели к этому прикоснуться. Война в жизни наших родителей была тем, что вызывало уважение, почитание. Мы были внутренне ориентированы на военные годы, тут была глубинная связь… То, что проповедовали наши родители в свой час, подвергалось страшной проверке и испытание выдержало. То, что пытаемся проповедовать вслед за ними мы, терпит фиаско ежедневно и ежечасно в наших собственных поступках-непоступках, в нашем собственном: поеду за границу – не поеду за границу, получу премию – не получу премию. У того поколения был счет другой: убьют – не убьют. Вот вам и девальвация ценностей. Честь, Совесть, Порядочность, Верность – сегодня смысловое наполнение этих категорий иное…»

Филатов постоянно мучился вопросом: почему человеку бывает неинтересно, откуда он родом. «Вот руки, ноги, морда такая именно, а не другая. От кого? Почему? – недоумевал он. И задавал себе и нам с вами жесткие вопросы. – Характер даже твой, он чей – деда, прадеда, солдата или генерала какого-нибудь, сражавшегося под Бородино? Если ты человек, не знающий, не помнящий своего родства, какое будущее можешь ты построить? Пес ты беспородный – и все. И дело вовсе тут не в том, из дворян ты или из крестьян. Ты даже этого не знаешь. Ты – ниоткуда».

Хотя, конечно, установить свою родословную, особенно если она не «голубых» кровей, у нас весьма затруднительно. Моя бедная мать, рассказывал Леонид Алексеевич, много лет пыталась выяснить судьбу своего отца, революционного матроса, которого когда-то похоронили в центре Алатыря как героя. На месте срытой могилы там давно уже стадион. Совсем другая жизнь на могилах.

–  Всегда есть высота, которая не дает забыться, заставляет помнить, что надо сделать, что еще не сделал! – разрывался на части Филатов. – Бежим наперегонки с людьми, с которыми тебе и стыдно и не нужно соревноваться. Не то, не мое, не удовлетворяет… а на другую дорожку не сойти, и не то что сил нет, а зависим…

Все куда-то я бегу, —

На душе темно и тошно,

У кого-то я в долгу,

У кого – не помню точно.

* * *

В отношениях Нины и Леонида неизменно и закономерно присутствовал Денис, сын Шацкой от Золотухина. Когда мама сказала: «Денис, я, наверное, скоро выйду замуж». – «За кого?» – «За дядю Леню Филатова», он закричал: «Ура!» «Я был в восторге, – уверял Денис. – Потому что мы давным-давно относились друг к другу с большой симпатией».

Дети вообще к нему неравнодушны, вспоминала Нина. Однажды, когда мы с Леней только «притирались» друг к другу, он сильно вспылил и ушел. Тогда сын, еще совсем маленький и, несмотря на то что было уже темно, собрался его искать и защищать.

Для Дениса отчим сразу стал отцом. «Слово «отчим» мне в принципе не нравится, – объяснял он, – и Лене тоже. Но он и вел себя как отец. Он появился как раз в тот момент, когда мне очень необходимо было ежедневно на кого-то опираться. Я ж по жизни-то пентюхом был. А он – парень из Ашхабада – научил меня, как себя вести, научил не бояться человеку врезать по морде. Пардон, по лицу… А вдруг покалечу? Это не страх перед тюрьмой, а внутренние угрызения. Леня мне говорил: ничего, по морде бей. Морда – такая штука: сначала опухнет, а потом пройдет…»

К вопросам воспитания детей Леонид Алексеевич подходил основательно, можно сказать – системно. Главный постулат – не лгать. «Не на уровне произносимых всуе слов (поговорить мы умеем все), но в поступке, в конкретном мышечном усилии. Скажем, если сегодня трое били одного, а ты струсил и это видел твой сын, потом ты можешь месяц изощряться в воспитательных экзерсисах – все будет мимо. Наши дети – такие, какие они есть, – не результат нашего воспитания, а результат нашего вранья… Не лги. Не участвуй в общем хоре, если знаешь, что хор фальшивит. А если взялся «подтягивать» – хоть лица благородного не делай. Не ищи рикошетных решений – в искусстве. Соответствуй себе самому, тому, что исповедуешь, прежде всего в человеческой, а не только в творческой своей биографии».

«Он мне посвящал много времени, – рассказывал Денис. – Мы подолгу разговаривали. Он даже, бывало, гостей своих оставлял в комнате и приходил ко мне. О чем мы только не говорили!.. Я на 100 процентов находился под его влиянием. У него не было своих детей – только я. Так что на мне он реализовывал свои нерастраченные отцовские чувства… Но это не главная причина его теплого ко мне отношения… Дело в том, что Леня любил маму, причем беззаветно, – и часть его любви перешла на меня, как на плод любимой женщины».

Конечно, Леонид Алексеевич мечтал и об общих с Ниной детях. Считал так: «В жизни каждого человека должен быть малыш, которого он вырастил с пеленок. Когда большая часть роста ребенка проходит мимо глаз, это плохо. Но перенесенная Ниной операция не позволила ей иметь детей. Тогда появилась шальная идея взять ребенка. Денису было четырнадцать, ему сказали, он в слезы: «Зачем вам ребенок, у вас есть ребенок!» – «Кто?» – «Я!» На том все и закончилось».

Что тут поделаешь… Но вольно или невольно из-под филатовского пера на бумагу прорвалась потаенная строчка: «Мне своего бы выпестовать сына…» Злые языки поговаривали, будто бы Золотухин даже молился, чтобы у Леонида с Ниной никогда не было общих детей. Сам Валерий Сергеевич, не отрицая этой гадкой версии, что-то пытался объяснить: «Это чувство было своего рода мужской местью, поскольку как покинутый муж я испытывал громадную боль. А когда все улеглось и страсти стихли, – вздыхал он, сердобольный, – я был бы даже рад его родительскому счастью, но, увы, Леонид так его и не испытал…» А в своем дневнике записывал: «Я ужасно не хотел, чтобы она от него родила. Чтоб род его не был продолжен через Нинку. Но я очень хотел бы, чтобы они зарегистрировались, и чтоб она обеспечена была, и Денис тоже. Я его учу, я плачу за его сына. Плати, плати! Хочешь спать с красивой бабой – плати, а ты как думал!» И в назидание даже приводил историю о том, как некий «ленкомовский» электрик менял одну иномарку за другой. Рэкет ему сказал: плати. Он их послал – машину взорвали, его убили. Мораль: не надо покупать иномарку…

Спасибо. Вот уж до конца, наизнанку вывернул свою душу Валерий Сергеевич, до самого-самого донышка.

* * *

Когда вижу детей товарищей, малышей в особенности, признавался Филатов, я обязательно завожу отношения. Мне с ними интересно… При взгляде на малышей, чего греха таить, возникают соображения: хорошо бы все сделать для того, чтобы не стыдно было перед ними за прожитую жизнь, чтобы они – через нас – поняли и наше, и свое время.

«Денис, которого я воспитал, – вспоминал Филатов, – когда был маленький, иногда заявлял: «Вот вырасту, получу паспорт и возьму твою фамилию». Я отвечал: «Ты что, с ума сошел? У тебя есть отец, и не такая уж у него позорная фамилия». Потом сын с этой темой притих, и мы больше никогда к ней не возвращались. Правда, сегодня я очень переживаю, что внучка Оленька носит фамилию Золотухина. Меня больше бы устроила любая другая. Слава Богу, это временно, только до замужества».

Леонид Алексеевич гордился, что самолично занимался воспитанием Дениса. Его, тощего, длинноногого, нескладного мальчишку, он называл смешно и немножко обидно – «Глиста в корсете». В комнате соорудил для него настоящий турник и, «пока не отработает комплекс упражнений, из дома не выпускал! Я его так воспитывал – ого!

Всю мировую классику прочитать заставил. Он у меня весь цвет русской литературы – да что там цвет, второй, третий ряд – всех знал по имени-отчеству! Станюковича – ну кто сейчас читает Станюковича, двух рассказов бы хватило, – а он прочел полное собрание сочинений! По «Войне и миру» я его лично экзаменовал, чтобы он не пропускал французский текст!.. Денис прочел, конечно, все – и Чехова, и Горького… у которого вообще ничего хорошего нет, кроме «Самгина»… И я рад, что он не только любит Пушкина, но и прочитал Вересаева, Крейна, Тынянова, Гессена…»

Даже Валерий Золотухин в итоге был вынужден признать: «Я очень благодарен Лене Филатову, который хорошо воспитал моего сына и сделал много полезного для его развития. Для детей очень важен личный пример. Леня – порядочный человек и сын мой вырос таким же…»

Хотя потом, когда Леонида Филатова уже не стало, Золотухин корил покойного, что тот напрасно называл Дениса сыном. В нем, дескать, течет моя кровь, и когда-нибудь это скажется, как ты ни воспитывай его. В конце концов, торжествовал Золотухин, это и произошло. Денис бросил ВГИК и стал священнослужителем, то есть резко поменял свой путь. По его мнению, «Лене Филатову это было вдвойне досадно, потому что он вложил в воспитание Дениса много душевных и материальных сил: обучение во ВГИКе было уже платным, и Леня платил за него. Своим уходом в семинарию Денис проявил полную и категорическую самостоятельность… Золотухины все с норовом, если что задумают, их уж не повернуть».

Да Бог с ним, Золотухиным, да и не о нем вовсе речь.

На семейном совете в доме Филатовых очень долго совещались, чем Денису заниматься после службы в армии. Денис собирался стать то музыкантом, то актером. «Решали, решали, – рассказывал отец, – но не было никакой генеральной идеи. Я говорю: «Иди во ВГИК, в случае чего, я подсажу». Действительно, пришлось «подсаживать», но приняли его, начал учиться. А потом, окончив два курса института кинематографии, сказал: «Ты извини, я ухожу в церковь».

И Нина, и, само собой, Филатов были в шоке. Денис пытался объяснить причины. Рассказал об одном постыдном, с его точки зрения, случае. Во ВГИКе студентам поручили делать этюд. Для него понадобились кровати, старые, ржавые, любые. Кто-то дал «наводку», мол, в соседнем интернате вроде бы есть списанные, никому не нужные. Ребята собрались и умыкнули «реквизит». Злоумышленников, естественно, поймали. С поличным. Стыдобища. Тогда-то Денис и сказал ребятам: попомните мое слово, я уйду отсюда. Если кино делается таким способом, что приходится воровать…

«У меня общекультурные сведения о церкви, я там бываю иногда, у меня есть духовник, – говорил Леонид Алексеевич. – Но все равно – шок, когда собственное дитя объявляет, что оно хочет быть попом. Потом как-то смирился, подумав: ну не объявил же он, что в мафию подался по грабежу бензоколонок. Так что пусть его, Господи!..» – в конце концов «благословил» он своего непредсказуемого пасынка.

Хотя и пытался вразумить Дениса, объяснить, что напрямую противостоять мерзости труднее, чем накинуть рясу и делать вид, будто сидишь в приемной у Господа Бога. Хотел внушить, что такие решения не принимаются скоропалительно, что к вере приходят не умом, а через испытания, через беду иногда, через утрату… Но, как всякий неофит, Денис поначалу встал под самые радикальные знамена. Такие вещи порой говорил, что отец с матерью просто начали сомневаться в качестве его мозгов. Повторял все глупости церковные, мол, и театр – занятие бесовское, и книги – от дьявола. Потом, к счастью, это затмение прошло. И даже книжки, где тексты не всегда пристойные, читал спокойно. В том числе и филатовские…

Хотя, говорил Леонид Алексеевич, оценивал их неоднозначно. Что-то даже не дочитывал, говоря, что это явно не его литература. «И не поспоришь ведь! – разводил руками автор. – Он прав. Для меня это особенно ценно. Как и всё, что говорят мои любимые близкие. Семья в моей жизни, это, наверное, главное…Без нее я бы сдох». Не зря же я двойной Филатов, любил лишний раз напомнить он.

Денис усердно обучался в Московской духовной семинарии, в Сергиевом Посаде. Исполняя послушание – на кухне помогать, времени даром шустрый семинарист не терял, познакомился с девушкой по имени Алла, которая подрабатывала в буфете. И на следующий день закомства сделал предложение: «Я хочу, чтобы вы стали моей матушкой. Согласны? Даю минуту на размышление». Алла оторопела и ответила уклончиво: «Если ваше предложение шутка, то я ее разделяю». В общем, понимай, мил дружок, как знаешь.

Денис понял ответ по-своему: «Значит, согласны. Тогда, матушка, пойдемте по сникерсу купим. Отметим это событие». Хотя в семинарии брак и не одобрили, но через два месяца молодых все же обвенчали.

Только через полгода Денис познакомил Аллу с мамой и Леонидом Алексеевичем. Предупредив ее, что мама их скоропалительный брак не одобряет. Но встретились сдержанно-интеллигентно. Как признавалась Алла, она от страха язык проглотила, за весь вечер ни слова не вымолвила: «Я ее (маму Дениса. – Ю. С.) очень боялась. Даже в замужестве мне пришлось долго и упорно доказывать, как сильно люблю ее сына». В семье Филатовых окончательно признали Аллу своей только тогда, когда она родила им первую внучку.

А всего отец Дионисий (в миру Денис Золотухин) с матушкой подарил родителям пятерых внуков. Детям своим дал имена царственных мучеников – Ольга, Татьяна, Мария, Алексей и Никон.

Как шутил Филатов, Денис такой кролик оказался. Но при этом всерьез уже Леонид Алексеевич пояснял: «Просто у него была идея, что русские православные церкви должны иметь много детей. Почти каждый год рожает. Пойми их: приходят и в очередной раз заявляют: «А у нас еще один будет…» И при этом вроде бы стесняются…»

Филатовская методика детского воспитания молодому отцу явно пошла впрок. Как рассказывает матушка Алла, «отец Дионисий с детьми не миндальничает: непослушание выбивает хлопушкой для чистки ковров. Может в угол поставить, особенно за вранье. Но в последние годы стал мягче, сократил детям ежедневные молитвы. И если ломает ребенку строптивый характер, то не ремнем, как раньше, а послушанием. Это значит, они должны пол подмести, салат нарезать, картошку почистить-пожарить. На ночь он обязательно читает детям книжки. Особенно любит про путешествия великих мореплавателей. Если не засыпают, Денис, как учитель, вызывает их к карте, которая висит в детской, и говорит: «Ну-ка, Оля, покажи, каким маршрутом отправился Магеллан в кругосветное плавание?»

Стало быть, крепко-накрепко запали в память Денису филатовские экзамены по «Войне и миру» и скучнейшей прозе господина Станюковича.

Приняв сан, отец Дионисий получил свой первый приход, который располагался в женском общежитии в селе Московское. Оказался «строптивым» священником, стал читать своим прихожанам проповеди о монархии, о том, что во главе православной церкви должен стоять царь, а коль его нет, то никакая церковная служба не может считаться полноценной. Слухи о крамольных проповедях дошли до Патриархии. Стали выяснять, что да как. Но Денис стоял на своем и ни в какую не желал менять взгляды. Когда лишился прихода, «ушел в раскол» – в Зарубежную русскую православную церковь, «храмом» которой стала самая обычная квартира в Китай-городе. Перед возвращением в лоно РПЦ Денис почти год был на покаянии – работал в Свято-Екатерининском монастыре простым разнорабочим и получал жалкие копейки. Сегодня служит в храме Всех Святых, в земле российской просиявших, на окраине подмосковского поселка Видное.

Нина Сергеевна по праву гордится сыном: «Он… живет в согласии и мире с собой и своей паствой…» Того же мнения придерживался в свое время и Филатов: «Очень умный малый и нонконформист… Но какую-то муку я в нем чувствую. Конечно, без сомнения нет настоящей веры… Как бы то ни было, я ему советов давать не буду и влиять на его выбор – тоже. Слишком долго отговаривал перед тем, как он принял решение стать священником…»

Одно только Филатова удручало: «Пытается меня приучить к тому, чтобы я в церковь ходил постоянно… как Пушкин в зрелые годы… Но я не могу… Я просто человек внецерковный…»

В 1997 году отец Дионисий уговорил-таки родителей и обвенчал их. «Леня даже стоять не мог, – рассказывала Нина, – сидел во время венчания». Да нет, не соглашался с венчаной женой Филатов, это потом, когда Денис разрешил, я сел, а пока он читал, я стоял…

Через шесть лет Денис отпевал умершего отца.

* * *

Сигареты и Филатов всегда было как единое целое. В непростые времена курил, как правило, «Яву». По три пачки в день: «На репетициях, в перерывах бегаю покурить за кулисы…» Когда заболел, на вопросы о куреве грозно ответствовал: «Если еще и от этого оказаться!.. Врачи со мной на эту тему даже не заговаривали. Более того, когда после операции я открыл глаза и увидел вокруг улыбающиеся лица, то первым делом попросил: «Дайте закурить!» От меня ожидали услышать что угодно, только не это, и… дали. Я смолил, как собака, в реанимации, в диализном зале». Все засуетились, забегали, умоляли не зажигать спичку – вокруг много кислорода – подушки, маски, баллоны, как бы все отделение не взлетело на небеса… Так все были удовлетворены, что я живой…»

Табачный дым был для Филатова как воздух. Даже медсестры смирились с сигаретой – извечной спутницей едва живого пациента. Ничего не попишешь, хирург разрешил – последняя (как все они тогда думали) радость в жизни, или, как сам он выразился, «одна из последних форм разврата».

Напуская на себя бесшабашный вид, пытался отбиваться: «А что не вредно в нашей жизни? Жить вообще вредно. У меня было такое четверостишие (первую строку я забыл):

(Когда умру, когда мой час пробьет),

Диагноз свой поставят мне врачи:

Он умер от злокачественной жизни,

Какую с наслаждением влачил.

Курить можно, пить нельзя… Конечно, во время операции сделал «перекур» перекуру…»

Когда болезнь подступила совсем уж близко-близко, все равно курил до одури. Чтобы отравы в организме все же скапливалось поменьше, они с Ниной пустились на такой обман: стали курить тоненькие, почти женские, французские сигаретки с золоченым обрезом. По всему дому, там и сям, валялись пустые пачки из-под сигарет. Когда под руками не оказывалось спичек или зажигалки, он просто прикуривал одну сигаретку от другой. Кто-то удивительно точно сказал: некурящий Филатов – это было бы действительно страшно.

Нина как могла пыталась оправдывать мужа: «Он много курит, когда волнуется. Но уже, наверное, не бросит никогда».

Ему вообще ничего нельзя было много. В том числе пить. Не водку. Даже воду. Жена и мама внимательно следили за количеством потребляемой им жидкости.

После операции, удовлетворяя любопытство журналистов относительно признаков выздоровления, Филатов сказал, что ему стало стыдно перед врачами за количество выкуренных сигарет. А потом добавил: «Во-первых, шучу. Но главное не это. Я целый год уже, простите, не писал (ударение на первом слоге). Когда журчит, оно веселее. Это счастье! Даже когда имеет такое жуткое обличье…»

По жизни Филатов терпеть не мог алкоголиков, бабников и голубых.

«Судьбы людей, которые знали недолгую, но очень громкую славу… чудовищны, – размышлял он, – сегодня он любимец страны, завтра – черная дыра… Не будь профессия трагична, с чего бы они спивались?..»

А когда собеседник подначивал:

–  Ну, вас-то эта чаша миновала…

Филатов с сожалением качал головой и признавался:

–  Ты просто не знаешь, я очень много пил…

И вспоминал свои стихи времен студенческих, греховных, написанные, само собой, в подражание Булату Окуджаве:

А утро будет зябким, как щекотка,

И заорут под ухом петухи,

И будут так нужны стихи и водка.

Стихи и водка. Водка и стихи.

«Бабник»… Дело тут не в количестве женщин. В восприятии Филатова Дон Жуан – это благородное понятие, оно как бы предполагает отвагу и жертву со стороны мужчин. Он всем своим благополучием рискует, готов все положить к ногам любимой женщины – душу, жизнь! А вот много баб – это просто бабник. Бабник и дешевка. Ну, б…дь, проще говоря…

Что же касается нетрадиционного интима, то Леонид Филатов отшучивался словами выдающегося актера Ефима Копеляна, который на вопрос, мог ли он когда-нибудь стать гомосексуалистом, отвечал: нет, для этого я слишком смешлив… А если серьезно, то Филатов откровенно говорил, что никогда не испытывал симпатии к голубым: «Гомосексуализм не может быть нормой – поскольку Бог придумал совсем другую норму – прямо противоположную. А в принципе – пусть каждый делает, что ему нравится… Но я никогда не испытывал симпатии к ним. Мне трудно с ними общаться, разговаривать, возникает чувство неловкости – всякий раз, когда говоришь о каких-то вполне нормальных основах жизни, все время боишься, что они оскорбятся или не поймут… Поэтому в друзьях я таких людей не держу…»

* * *

Своим существованием Леонид Филатов напрочь опровергал расхожее мнение о том, что актер по предназначению дожен быть глуповат. Ему были явно «тесны мирские рамки».

Он придерживался раз и навсегда избранных для себя правил работы на сцене или в кино: «Важно быть самим собой… Ты сохраняешь все свои жизненные привычки, свою манеру речи, свой, скажем, прищур и как бы сливаешься для зрителей со своими героями, играя в то же время вещи очень разные. Принято утверждать, что актер накапливает, набирает – в театре, а в кино – только отдает. Но при этом нужно иметь, что отдавать, что сказать. Ремесла недостаточно. Я знал поразительного по мастерству актера, который мог показать все: воду, стул, телефонную книгу, но самому ему сказать было нечего. Это был гениальный инструмент в руках других». Позволительно можно было бы продлить это сравнение: актер – флейта, фортепиано, кларнет, играть на этих музыкальных инструментах трудно. А расстроить очень легко.

Его постоянно мучил «комплекс вечной подневольности» – генное свойство профессии. Ты стоишь у станочка, тебя выбирают, заглядывая в зубы и щупая мускулы. Ты вечный соискатель… На своем собственном горбу Леонид Филатов, да и Нина Шацкая, конечно, тоже крепко усвоили, что актерское реместо – «профессия униженная, зависимая, несамостоятельная. Сколько бы ни говорили: «Актер – соавтор», это болтовня. Не актер заказывает музыку, выбирает роль. Это делает режиссер, автор. Ты – избранник. Вот и гордись этим… А уж там, как он решит».

Актерство – ремесло не авторское, а cкорее автономное. Более того, Филатов говорил, что профессия актера «не совсем мужская. Мужчина должен что-то сделать сам: написать, изобрести, короче говоря, осуществить, а не реализовывать предложенное».

Он часто меланхолично размышлял о месте актера в современном мире: «Мне довелось играть роль немецкого барона в фильме Сергея Соловьева «Избранные» (съемки проходили в Колумбии). При этом вместе со мной снимались действительно очень богатые люди. И создалась ситуация, о которой писал Жванецкий: «Человек королеве руку целует, а она все пожать норовит». Наша вечная несвобода: от отсутствия денег, от обилия начальства, от огромного количества всяких инстанций, постоянно вычисляющих твою «благонадежность», от «того не скажи, сего не сделай» – это ведь уже мировоззрение, это образ жизни и, стало быть, образ мышления. Как при этом быть артистом, как выходить, лучезарно улыбаться, играть «свободных и богатых» героев?..

Ах! – спрашивают люди – почему мы не звезды, почему не несем за собой волшебное облако тайны, уважения, почитания? У нас даже уважение, любовь народная – и та какого-то особого рода! Да, народ, в высоком смысле этого слова, любил Высоцкого. Но как ему доставалось при жизни! Да я по себе знаю, где-нибудь в провинции, в гостиничном ресторане, подходит незнакомый человек: «А, это ты в таком-то фильме играл?» И попробуй ему в чем-нибудь откажи. Мое нежелание потанцевать с его девушкой тут же рождает взрыв дикой ненависти: «Ты что о себе думаешь?! Мы! Работяги! А ты рылом торгуешь…» Вот вам любовь публики. А потом меня упрекают, что я куда-то не поехал, потому что там мало платят. Я очень люблю встречаться с людьми, но я кручусь как белка в колесе, и труд мой все-таки стоит денег…»

Кстати, тот самый кинорежиссер Сергей Соловьев относил Филатова к числу «фундаментальных людей» эпохи – носителей стабильности высоты человеческого сознания, которое и делает любовь стабильным и вечным понятием. На панихиде по Леониду Алексеевичу он скажет: «Леня был сделан из чистого золота, я таких людей больше в своей жизни не встречал».

* * *

Филатов как-то обмолвился, что будь Владимир Высоцкий сегодня жив, он как истинный художник был бы слева. Почему? «Потому что сердце слева… Все это такой давний спор – я тоже иной раз бравировал такой аристократической позицией: «Да кто вам сказал, что художник обязан быть бедным?! Тургенев не последний был художник в своем роде, а очень не бедствовал… Толстой был аскет – так это был его личный выбор, его аскеза тоже требовала порядочных денежных вложений!»… У нас… было модно рассуждать, что художник обязан быть нищ. Не обязан. Но сочувствовать нищему – его первый долг, и если он спокойно относится к тому, что у него бомж ночует на чердаке, значит, у него очень не в порядке с совестью. Не может, не должен художник обслуживать богатого!..»

Задумываясь над обыденными вещами, Филатов приходил подчас к парадоксальным и самым неутешительным выводам. Жарко доказывал, что понятие «нравственность» привыкли трактовать весьма и весьма странно. Например, приглашают актера в какой-нибудь неблизкий город на встречи со зрителями. Четыре дня – четыре встречи. Двое суток займет дорога туда и обратно. Чтобы поехать, надо оторваться от репетиций в театре (непонятно – как?), что-то соврать на киностудии, где идет озвучание фильма, а ведь еще и семья есть… Короче, отказываешься. А в ответ слышишь: «Как вам не стыдно! Это безнравственно! Мы о вас лучше думали, а вы, оказывается, интересуетесь тем, сколько вы заработаете!»

–  «Лучше думали» – это как? – недоумевал артист Филатов. – Что я научился жить без денег?..

Труд актера, по себе знал Леонид Алексеевич, – это неимоверная трата сердца, нервной системы. Актер «сгорает», он работает на особом топливе, внутреннем горючем, и это надо учитывать. Артисты быстро стареют. И когда актер «набирает вес», когда он самостоятельно может выбирать, где и что ему играть, – он уже «самортизирован»… После бесконечных халтур, концертов, поездок по провинции, скитаний по дурным гостиницам, приставаний каких-то странных людей – после всей этой жизни ты уже ничего не можешь людям подарить. Ты знаешь профессию, но душевно и физически ты уже очень болен…

Самое страшное, что презрение к актеру передается и творческой интеллигенции. Иначе не была бы, например, развязана такая истеричная, но в то же время планомерная кампания против актеров Театра на Таганке, якобы повинных в безвременной кончине Анатолия Васильевича Эфроса. «Конечно, ситуация была, сложная, драматическая, – писал Филатов, – но обзывать актеров «чернью», как это делает в своей статье один уважаемый театральный писатель, – это бестактно… На меня его статья произвела ошеломляющее впечатление. Не могу себе представить, чтобы А. Н. Островский или А. П. Чехов, тоже театральные писатели, презирали актеров…»

Леонид Алексеевич поделикатничал и благородно не стал называть имя того самого «театрального писателя».

Я назову – Виктор Сергеевич Розов.

* * *

«История с назначением к нам… Эфроса и последовавшая за ним цепь трагических событий. Некоторые артисты в знак протеста ушли из «Таганки» только потому, что не имели возможности сопротивляться административной воле, – с неутолимой болью в сердце, как на исповеди, не раз рассказывал об этом печальном и знаменательном факте в многострадальной биографии «Таганки» Леонид Филатов. – И дело, конечно, не в Анатолии Васильевиче, который сам по себе был замечательным человеком, талантливым режиссером. А в том, что в его назначении фактически была воплощена «оккупационная» воля начальства, делавшего все, чтобы закрыть сцену Любимова. Театр пережил тяжелые годы…»

«Анатолия Васильевича могли бы внести в театр на руках… Если б только он пришел по-другому… Актеры очень доверчивы, их легко обмануть, но даже этим чиновники не озаботились. Замечательного режиссера «спустили сверху» – как инструкцию… И при этом все ощетинились. Хотя одновременно было его и жалко».

Но по околотеатральной Москве зашелестели листочки машинописных злющих эпиграмм:

Ты слышал новость на Таганке?

Там Эфроса ввезли на танке!

Такой позор! Такой конфуз!

Таганку съел Рязанский ТЮЗ!

«Сверхзадача» бюрократов-иезуитов была такова: столкнуть лбами самый политизированный и «занозистый» театр, на который никак не находилось управы, с самым аполитичным, «эстетуизированным» (если можно так выразиться), но столь же чуждым властям режиссером. Авось они с аппетитом «сожрут» друг друга без всякой соли.

Есть смысл напомнить: один из лучших режиссеров той, советской эпохи, Анатолий Эфрос пришел на Таганку в самый тяжкий период, когда ее создатель и бессменный художественный руководитель Юрий Любимов был изгнан из страны и лишен гражданства. Театр был в руинах. Эфрос тогда сам как раз переживал драму в своем Театре на Малой Бронной, ему некуда было деться. Но он хотел работать. Думал, что сумеет найти общий язык с актерами, с которыми еще в 1976 году (кстати, по предложению Любимова) сделал замечательный спектакль на Таганке – «Вишневый сад». Но крепко ошибся.

Как бы оправдываясь, Эфрос позже говорил: «Вообще, художнику не надо бояться менять свою жизнь. Нельзя очень стабильно жить. Актеры, если они сидят на своих местах долго и крепко, обрастают ремеслом, обрастают даже определенным кругом приятелей, который им все прощает. Они становятся спокойными, их ничто не тревожит, они даже не боятся провала. А вообще надо бояться провала. Нельзя делать спектакли наверняка, уж лучше опыт, который неизвестно чем кончится».

С позицией нового главного режиссера спорили, с ним не соглашались. Тот же Вениамин Смехов, Алла Демидова и, разумеется, Леонид Филатов.

«Приход Эфроса, – считал Леонид Алексеевич, – был тогда чем-то вроде секретной операции, дуплета, разыгранного руководящими органами. Они надумали таким способом разделаться и с Любимовым, и с Эфросом, и с театром, показать, что власть в их руках, что это они распоряжаются искусством. Нас заставили играть в политику, а точнее, всех поставили вне этики. Наверное, будь мы чуть мудрее, взрослее, мы постарались бы понять положение Эфроса и поберечь его, не уходить из театра, потому что этим мы как бы во всеуслышание объявили его приход на место Любимова неэтичным. В этом была правда, но если бы знать, что он на краю…»

А новый главный режиссер от политики был далек, как пятилетний мальчик, а посему неспешно ходил со свитой по закоулкам «Таганки» и искренне сокрушался, качая седой головой: «Особая атмосфера театра нарушена. Это проходной двор, коридор, часто неотапливаемый – ну как в нем сохранить ощущение храма? Это давно не храм…»

На одном из первых же сборов труппы Анатолий Васильевич мягко, но решительно заявил: «Прошлый сезон был не слишком удачен». По окончании этого обязательного и малоприятного «мероприятия» он пометил в своих записных книжках: «Когда собрание кончилось, я был совершенно разбит. У меня осталось такое чувство, будто я выпустил вожжи, и телега покатилась куда-то без управления…» Так оно, в сущности, и было.

А в своем кругу после очередной репетиции он не сдержал чувств и в сердцах обронил гордую фразу: «Люди не прощают тем, кто выше их, чище и талантливей».

«Эфрос был гений, – ни в коем случае не отрицал Филатов, – кумир нашей юности. Его приход в театр был его трагедией. Я ушел не от него, а из безлюбимовского театра… Хотя как режиссера очень любил. Любил такой любовью, понимая, что он номер один. Даже по сравнению с Петровичем нашим.

Люди на Таганке были с самого начала поставлены в безвыходное положение. Не за чужие деньги они там убивались, им действительно деваться было некуда: Любимова лишили гражданства, Эфроса назначили, театр реально погиб… во всяком случае, в прежнем свое виде. И мне тогда казалось, что я прав, прав стопроцентно! Это было такое слепое упоение собственной правотой! Потому что я не подумал хотя бы на один шаг вперед: а если Эфрос умрет? А он умер. А потом вернулся Любимов – такой, какой вернулся. И где вся моя правота?..»

Возглавив «Таганку», Анатолий Васильевич прежде всего взялся за репертуар. Освежать (или освежевывать?) афишу и параллельно реанимировать прежние любимовские работы.

Cама идея – обязательно сохранить спектакли Юрия Любимова – на первый взгляд, была благородна. Но с некоторым музейным «привкусом» и болезненным покашливанием, вызываемым неистребимой пылью старых кулис. Некоторые спектакли было позволено восстановить, остальные, как водится, отправить в «запасники». Фетишизация еще никогда и никого до добра не доводила. Даром, что ли, там присутствует такое слово, как «шиза»?.. Даже верная спутница Эфроса по жизни, замечательный критик Наталья Крымова была вынуждена признать, что театра не было – были спектакли.

Новая постановка «У войны не женское лицо» стала натужным приближением к васильевским «А зори здесь тихие…», «Мизантроп» – слабым отражением «Тартюфа», «Полтора квадратных метра» по повести Бориса Можаева и в подметки не годились прежнему, «трижды непропущенному» спектаклю «Живой» по роману все того же Бориса Андреевича… Как уверял сын Эфроса, театральный художник Дмитрий Крымов, отцу пришлось уговаривать актеров возобновить «Дом на набережной». А они просто саботировали благородный замысел нового главного режиссера. Может быть.

По просьбе руководителей югославского фестиваля БИТЕФ, пояснял Анатолий Васильевич, мы восстановили «Вишневый сад». Но уже без Высоцкого. Его роль – купца Лопахина – исполнил актер Дьяченко. Не было Высоцкого. Зато, уверял Эфрос, в спектакле теперь меньше балагурства и, хочется надеяться, больше глубины.

Потом Анатолий Эфрос согласился возобновить «Мастера и Маргариту», хотя прежняя постановка была ему не по душе. «Парламентеру» от театра Валерию Золотухину он так и сказал: «Пусть восстанавливают, если хотят, но доведи до сведения труппы, что спектакль мне – по искусству – не нравится». Но из уважения… Только коли прежде фантазия неуемных театральных придумщиков Любимова и Боровского поражала, как красивая обнаженная спина Нины Шацкой, то в новом прочтении, хотя спина по-прежнему оставалась прекрасной, но она уже не спасала. Булгаковская трагедия была сведена к комиксу, фарсу. Получилось представление, своего рода мрачная предтеча «Маски-шоу».

Эфрос неоднократно предлагал Филатову новые роли. «Причем так настойчиво. Можно сказать, настырно, – раздраженно вспоминал актер. – Он говорил: Лень, ты мне скажи, ты будешь работать или не будешь? А я как бы так шлялся по театру…»

Сославшись на предельную занятость в киносъемках, он наотрез отказался репетировать напополам с Валерием Золотухиным роль Васьки Пепла в классической горьковской пьесе «На дне». Даже находил подходящие аргументы. Поймите, Анатолий Васильевич, убеждал Филатов, у нас в театре никогда не было «вторых составов». Потом взывал к авторитету Михаила Афанасьевича Булгакова с его бессмертной «осетриной не первой свежести». Не помогало.

Актеры, которые участвовали-таки в дебютном спектакле нового главного режиссера, и впрямь чувствовали себя на сцене погано, как на самом что ни на есть дне жизни. Зато газета «Правда», само собой, высоко оценила спектакль: «Смело и мощно». Профсоюзный «Труд», не утруждая себя изысками, беззастенчиво процитировал Горького, озаглавив свою рецензию – «Человек – это звучит гордо!». Более либеральная «Литературная газета» высказалась чуточку скромнее: «Постановка созвучна и театру, и самому режиссеру…» Московский корреспондент газеты американских коммунистов «Дейли уорлд» Майкл Давидов проницательно узрел в эфросовской трактовке иной, по его мнению, более выпуклый подтекст: «Когда я смотрел пьесу «На дне», то словно видел тех угнетенных и униженных, которые заполняют сегодня улицы США. От этого спектакля я вынес и ощущение той большой правды, которая объединяет «дно» Российской империи с нынешними бездомными периода правления Рейгана…» No comments, товарищ Давидов. Нет слов.

Прозорливый Вениамин Смехов почувствовал, что, придя в театр, Эфрос больше всего был потрясен тем, что «таганцы» оказались совершенно не похожими на актеров, что они – команда, будучи абсолютно уверенным в том, что они – марионетки, что Любимов работал исключительно хлыстом. «Он не ожидал, – сожалел Филатов, – что «Таганка» примет его приход как оскорбление… Он обязан был подумать, прежде чем соглашаться. Эфрос, человек редкого душевного чутья, не сообразил, что это социально – да и морально – некрасиво… Но ведь любое сватовство предполагает взаимность… Я защищал мир, который не был таким, этот мир был моим. Приходить в него было нужно по-людски».

«Театр этот не легкий, – разделял устоявшееся мнение «верхов» Анатолий Васильевич. – Многие артисты привыкли сниматься в кино, нередко гастролируют по разным городам. Иногда кажется, что в театре они только «прописаны». Поскольку все это вошло в привычку, то и не поймешь сразу, как с этим поступать. Много здесь и других, недостаточно знакомых мне привычек, которые мешают…»

При этом малейшие промахи нового «главного» не прощались и тут же получали ядовитые рифмованные оценки:

Чтоб удержаться на волне,

Душонку заложил он снова.

И втихаря «на» самом «дне»

Развеял пепел от «Живого».

Все суета сует.

Но отчего так жутко?

Шен Те здесь больше нет,

Есть только проститутка.

В противостоянии доходило до трагикомических ситуаций. Кто-то это даже окрестил «Эфро-фарсом». В апреле 1984 года, в канун двадцатилетия театра, активисты из партбюро прямым текстом заявили местным «бунтарям» в лице Смехова и Филатова: «Вы… все время говорите, что вы любите «Таганку» – мы любим «Таганку». А вы не любите «Таганку». Тогда оскорбленный Вениамин Смехов не выдержал и с ненормативными вставками заорал в ответ: «Разница есть: вы любите на словах, а я ради этой любви могу себя сжечь». Присутствующие похихикали и засомневались: «Не сожжете». А потом дирекция театра взяла и объявила день рождения театра – 23 апреля – выходным днем. На дверях была выставлена охрана.

Филатов позвонил этим бравым ребятам в чехословацких костюмчиках на проходную и на полном серьезе предупредил: «Сейчас привезут две канистры – так это для Вени Смехова. Он скоро подъедет. Передайте ему, пожалуйста, что канистры с бензином». За подобные телефонные шуточки нынче строго наказывают. А тогда «искусствоведы в штатском» просто плотно «сели на хвост» машинам дерзких актеров, «поводив» их, на всякий случай, денек-другой.

–  Мы собирались в Дом литераторов, к Окуджаве, отпраздновать вместе с ним, – рассказывал Леонид Алексеевич, – и я почувствовал – нас «пасут». Мы специально свернули в тупик, чтобы проверить – точно! Конечно, мы могли только предполагать, что за организация прявляет к нам такой странный интерес. Но собственно – кому еще? В ресторане ЦДЛ они сидели за соседним столиком – такая мужская компания, мощные ребята, я похожих видел на похоронах Высоцкого. Мы задирались – они нам не отвечали, видимо, было указание.

Все равно, славно посидели в Доме литераторов, объяснились друг другу в любви, обменялись тостами и подарками-сувенирами. Потом кто-то потребовал «продолжения банкета», и они всей компанией совершили «телепортацию» в гостеприимный дом Губенко и Жанны Болотовой. Дескать, вот им всем!..

«Я считал для себя невозможным участвовать в спектаклях без Любимова, – говорил Леонид Филатов. – Эфрос недоумевал: «Ну, почему, ведь ты же был любимцем Юрия Петровича?» Я парировал: «А вы так уважаете любимцев, которые сразу на все согласились?..» Тогда Анатолий Васильевич в сердцах бросил ему: «Если вы так относитесь к театру, вам просто надо уходить отсюда!»

Как бы дальним зрением Филатов видел, предчувствовал, что вся эта усушка-утруска произойдет. Но все же написал заявление и ушел в никуда. Попрощался, хлопнув дверью. Тогда ему казалось, что все надо делать громко.

Решение уйти, пытался объяснить свой поступок Филатов, было рождено на уровне личного понимания того, что хорошо, что плохо, но понимания эгоистического. Считал, что если сейчас не уйти, то потом ему самому будет бесконечно плохо, в силу характера.

Но случилось самое страшное – внезапная смерть Эфроса. То есть стопроцентное банкротство идеи, которая казалась бунтарям правильной, хорошей. Человек умер, и ты уже не знаешь: как быть, кто прав, кто виноват. Права всегда жизнь, а жизнь ушла. Значит, эта борьба ничего не стоила. Оппонент умер, ты – победитель. В одиночестве. С полным ощущением своего тотального поражения!

После смерти Анатолия Васильевича на его могиле Филатов не был. Ему казалось неприличным встретить там его близких. Свечку в церкви поставил.

Позже Филатов сетовал, ругал себя и друзей: «Штурмовать умеем, спасать нет… Ведь в то время наша труппа и конкретно я были уже не дети малые, имели синяки и шишки. И обязаны были понимать про жизнь чуть больше. Но не понимали. Словно знаменем, размахивали именем Юрия Петровича Любимова».

Галина Борисовна Волчек без долгих раздумий, с ходу предложила Филатову: «Ну что ты будешь шататься без дела, приходи в «Современник». Нина Шацкая, естественно, последовала за мужем. Туда же, с Таганки на Чистые Пруды благополучно мигрировали ведущие актеры Вениамин Смехов и Виталий Шаповалов, а заодно с ними и главный сценограф любимовского театра Давид Боровский.

«Для меня, – признавался Филатов, – эта «эмиграция» была единственной возможностью сохранить верность той «Таганке», которую помнил и любил. При желании в таком поступке нетрудно отыскать противоречие здравому смыслу. Но патриотизм – не та сфера, где правит общественное мнение. Бывает, надо доверять только себе…» Выступая на встречах со зрителями, Филатов и Смехов пытались объяснить свою позицию: неправда, с Таганки никто не ушел, она умерла, и мы – вместе с нею. Сегодня, мол, в старых стенах – новый театр, и дай Бог, чтобы искусство там победило…

Оскорбленный в «лучших чувствах» Эфрос крепко осерчал, не сдержался, как покинутая неверным мужем жена, и публично объявил: «Три актера из театра ушли. Думаю, что они испугались хлопотливой, повседневной работы. Хотя, конечно, слова они говорят совсем другие. Одно дело болтать о театре, другое – ежедневно репетировать. К сожалению, не всякий на это способен…»

Пламенной Жанной д’Арк в стане верных сторонников Эфроса, безусловно, стала верная муза режиссера Ольга Яковлева, сменившая следом за ним прописку с Малой Бронной на Таганскую площадь. Старожилы говорили ей в спину: «Со своей обезьянкой пришел».

С каким неистовством и жаром клеймила актриса их общих с режиссером оппонентов! Рассказывают, даже туфлями в них бросалась. Считала, что Эфрос «был очень снисходителен к людям, все зная про них и прощая все… Он иногда приходил в отчаяние со всей своей терпимостью и всепрощением… А когда он осознал окончательно, что происходит, осознал, что происходит нечто, с его достоинством несовместимое, он просто разрешил себе не жить…»

В качестве могучего, как ей казалось, аргумента в пользу нового режиссера Ольга Михайловна Яковлева с умилением рассказывала о трогательной любви к Анатолию Васильевичу одной… уборщицы Театра на Таганке. «Он шел на репетицию, – вспоминала Галатея Эфроса, – и увидел, как она, юная девушка, тащит тяжелое ведро с тряпкой по лестнице. И он помог ей донести это ведро. Она: «Что вы, что вы!» А он отвечает: «Мне это не трудно». До сих пор этот эпизод помнит…»

Повидавший многое на своем веку старый театральный директор Николай Лукьянович Дупак скупо и бесхитростно поведал о перипетиях тех лет, в частности о тандеме Эфрос – Яковлева: «Да простит меня Ольга Михайловна, она издевалась над Эфросом прежде всех. Все время подавала заявления об уходе, и забирать их ко мне приходил он. Анатолий Васильевич очень ее любил…»

Перелистывая «таганские хроники», Леонид Филатов подводил «неподведенные итоги»: «Самый тусклый и неинтересный период театра – это те годы, которые театр провел без Любимова». И в то же время отчетливо помнил слова учителя о том, что любому театральному коллективу «одного призыва» отведен собачий возраст – пятнадцать лет.

* * *

Новобранцы «Современника» сразу и с жадностью включились в театральные будни, те самые «хлопотливые и повседневные». Репетиции, вводы в спектакли, премьеры. Специально для них ставили спектакли – «Близнец», «Дилетанты». Здесь можно было прийти в себя, отдышаться и «зализать раны». Но никак не отсидеться и посибаритствовать. Галина Волчек считала, что «Леня… органично вписался в нашу жизнь. По-другому и сказать не могу – именно в жизнь».

Но все-таки уходить из дома, где ты прожил шестнадцать лет, трудно, «так же – как разламывать личную жизнь, уходить из семьи, – признавал «внутренний эмигрант». – Но я ушел в место, которое всегда было… сердечным. Здесь знают цену страданиям. И есть там что-то студенческое, студийное, что и у нас в свое время. Самое главное, конечно, – люди, которых я люблю. Это не только прекрасные артисты, но и просто товарищи, к которым я отношусь с уважением или дружу: и Валентин Гафт, и Марина Неелова, и Игорь Кваша, и Галина Борисовна Волчек…»

Однако в то же время в тот момент у них, беглецов, по выражению Вемиамина Смехова, были «больные души, больные сердца… Над нами весело подтрунивали новые коллеги: ребята, жизнь широка, перестаньте гудеть об одном и том же, вы же свихнетесь, вы уже похожи на свихнувшихся…»

Именно так оно, пожалуй, и было. Тормоза порой отказывали. Дошло даже до того, что на юбилейном вечере, посвященном 30-летию «Современника», Филатов взял да и прочел перед переполненным залом, в присутствии друзей и недругов театра, свои стихи, посвященные… «Таганке» и всему тому, что с нею было связано. И присутствовали там такие строки: «Наши дети мудры, их нельзя удержать от вопроса, почему все случилось не эдак, а именно так, почему возле имени, скажем, того же Эфроса будет вечно гореть вот такой воспросительный знак»…

Масла в огонь подлили и остальные «беглецы». Если взглянуть со стороны, то могло показаться, что «три наглеца», говоря словами Смехова, публично и свысока осрамили свой бывший дом и нового домохозяина. Вышли на сцену и воспользовались стечением элитарного населения, чтобы свести счеты. Сорвали праздник. В чужой монастырь нагрянули со своим уставом.

Хотя на самом деле все это случилось до смерти Анатолия Васильевича. Но он был очень ранен происшедшим. И тогда «он опять сделал гениальный режиссерский ход, – говорил Филатов. – Взял и умер. Как будто ему надоело возиться с мелочью… Кто знает, может быть, именно мои слова оказалась той соломинкой, которая, как говорится, переломила хребет верблюду. И не скажи я их тогда, может быть, Эфрос задержался бы в этой жизни…»

Постюбилейный общественный резонанс получился слишком скандальным. Поскольку в те времена публичное отношение к «Таганке» в официальных кругах рассматривалось как критерий благонадежности, филатовские стихи и выступления его таганских собратьев расценили как политический выпад, демарш, чуть ли не идеологическую диверсию, стрелецкий бунт.

Затем последовал период, который Филатов окрестил «месяцем диссидентства». Он словно очутился в камере-одиночке, в холодном карцере. Стал неприкасаемым. «Невыездным».

«Заточение» окончилось неожиданно. Актера ни с того ни с сего вызвали «на ковер» к одному из руководителей Госкино якобы по поводу предполагавшихся съемок в фильме «Чичерин». Подтекст речей был более чем прозрачен: достоин ли он, такой-сякой, играть легендарного наркома из славной большевистской гвардии? Немного поспорили, чуть-чуть повздорили. Филатов вел себя не слишком корректно и ляпнул: «Ну, раз недостоин, сами и играйте». Подействовало.

Видимо, где-то «наверху» было уже принято решение: черт с ним, простим. Да и времена-то были уже предперестроечные.

Вообще историю своих «тягот» как-то неудобно рассказывать, говорил Леонид Алексеевич, другим пришлось гораздо хуже…

Во всяком случае, в киношных кругах утвердилось мнение, что режиссер Александр Зархи, взяв Филатова на роль Чичерина, спас его, бедолагу тонущего, от забвения. Тот период, понятно, был не самым простым для Леонида Алексеевича. Оператор фильма «Чичерин» Анатолий Мукасей вспоминал: «Он мне не показался, что называется, легким человеком. Ничего не ест, только кофе и бесконечные сигареты, жесткий, всегда напряженный, когда был в кадре, его раздражал любой посторонний шум. Как только слышал посторонние разговоры, моментально взрывался: «Прекратите болтать, иначе на съемочную площадку больше не выйду!» Даже на режиссера Зархи повышал голос, если тот пытался на ходу что-то исправить. Говорил: «Александр Григорьевич, замолчите, не мешайте работать. Сниму дубль – потом сделаете поправки». Леня не был компанейским, дружил очень избирательно. С людьми, которые ему были приятны, Леня становился очень мягким и даже каким-то беззащитным…»

После смерти Эфроса бразды правления театром были благополучно вручены Николаю Николаевичу Губенко. Он стал главным режиссером, а не был назначен. Труппа театра единогласно проголосовала за его кандидатуру. Губенко первым делом обратился к «вынужденным эмигрантам»: «Пусть вернутся… все, кто хочет, я готов принять их обратно. Единственный мой критерий по отношению к актерам – это работа. Если мы все вместе соберемся, то у нас все получится». Филатов тотчас, без сомнений, пришел на Таганку. Естественно, Нина, как всегда, была рядом. Объяснили все обстоятельства Галине Борисовне Волчек, она, мудрая женщина, их поняла.

«Мы пришли на первый сбор труппы, были аплодисменты, мы обнялись, поцеловались и постановили никогда больше не обсуждать эту историю», – торжествовал Филатов.

Это было как возвращение в юность. Все они были веселы, полны сил, веры, планов, оптимизма. «Театральный коллектив в чем-то сродни музыкальной партитуре, – говорил он. – У каждого – своя нота. Мужская, лидерская нота в спектаклях по праву принадлежала Высоцкому. Его не стало, и за поддержкой обратились к Губенко… Я наблюдал за ним и понимал, почему вокруг него существует такая удивительная атмосфера уважения, не холуйства и рабства, а именно уважения… Он человек не подавляющий, а очень нежный…»

Потом, благодаря детдомовскому упрямству, бесстрашию и той самой нежности Николая Губенко, при тотальной поддержке его товарищей состоялось долгожданное возвращение Любимова, необходимое больше «сукиным детям», чем последнему.

Впервые после своей многолетней зарубежной «ссылки» Юрий Любимов приехал в Москву в гости именно к Губенко по частному приглашению. «Я глубоко благодарен гостеприимству Жанны Болотовой и Николая Губенко, – расшаркивался тогда Юрий Петрович. – Все десять дней я жил у них, хотя имел столько предложений переночевать, что хватило бы до конца дней моих».

«Вопрос, выдавать ему визу или нет, рассматривался на заседании Политбюро, – вспоминал Николай Николаевич. – Шесть голосов было подано «за», шесть – «против», и только голосом Горбачева вопрос решился положительно. Десять дней он был моим гостем, осмотрелся и решил возвращаться. Но чтобы ему вернули гражданство, мне пришлось убеждать и Яковлева, и Лукьянова, и Горбачева. А ведь тогда я не был министром культуры…» Александру Яковлеву, «архитектору перестройки», на том самом заседании Политбюро ЦК КПСС даже пришлось дать клятвенное слово, что возвращение будет «тихим», о приезде Любимова в Москву в газетах не будет написано ни одной строки.

Так партия, непринужденно сплюнув, в очередной раз по-хулигански перешагнула через декоративный указ Президиума Верховного Совета СССР о зловредном «лишенце». Тем самым подтвердила правоту и надежды замечательного русского писателя Федора Абрамова, который, поздравляя Юрия Петровича с 60-летием, от души пожелал юбиляру: «И да помогут ему боги в небесах, и да поможет ему партия на земле!» Все так и срослось: и первые не подкачали, и партия не подвела.

Хотя Юрий Петрович Любимов растоптал бы собственное «эго», ежели бы не вступил в полемику: «Никак не могу понять, откуда у всех такая уверенность, что я хотел возвращаться? Почему никто не догадался спросить у меня?..» Действительно, могли бы прежде у хозяина спросить или даже попросить: возвращайся, мол, барин, совсем худо без тебя. Недотумкали «сукины дети».

Да и вообще Юрий Петрович не прочь был поехидничать и позлословить на сей счет: «Политического убежища я никогда не просил. Потому что смешно мне казалось просить убежища от человека, которого я не уважал… Уволенный из государства г-ном Черненко, впоследствии я часто выпивал за него – он меня выгнал, а я посмотрел другие континенты, страны…»

А потом ТАСС опубликовал официальное сообщение «В Президиуме Верховного Совета СССР»: «Президиум Верховного Совета СССР рассмотрел и удовлетворил просьбу Любимова Юрия Петровича о восстановлении его в советском гражданстве…»

И случилось-таки историческое событие: вернулся Мастер! Как они все ждали его. Без преувеличения, как дети ждут отца. «Был колоссальный прием, – рассказывал Леонид Алексеевич. – Принципиально достали все, чего в Москве тогда было не достать, – из кожи вон лезли. Икра… Входит Любимов, крайне скептически оглядывает все это натужное великолепие… Мы просим его что-нибудь нам написать по случаю возвращения. Он пишет на карточке: «Хорошо живете!» Такой был подход».

Это было как удар хлыстом. Возвратившийся шеф сразу дал понять всем, кто в доме хозяин.

«Здесь у него были мощные единомышленники. И он их потерял», – с горечью подвел итоги своей борьбы за Любимова Николай Губенко. Потерял, когда труппа узнала, что их «шеф» затеял закулисные переговоры с Московской мэрией о приватизации театра. Не получится с немедленной и бесповоротной приватизацией, так хотя бы с долгосрочной арендой (на первых порах). В проекте контракта, который Юрий Петрович намеревался подписать с тогдашним московским градоначальником, предусматривалось преимущественное право Любимова на покупку театра…

Кумиры рушились со стонами.

«Почему не заняться творчеством? – недоумевал Филатов. – Почему не сделать спектакль? Не может здесь подолгу жить – приноровимся, попробуем быстро репетировать, как на Западе. Ну об искусстве-то хоть немножко!.. Нет, все… – о положении в стране, пересказы статей из «Московских новостей».

В театре очень скоро созрел болезненный нарыв «Любимов – Губенко». Леонид Алексеевич безусловно взял сторону Губенко, и все дальнейшие события объяснял так: «Интеллигентская болтовня, слюнявая модель: Губенко – сын, отсуживающий полхаты у отца. Николаю Губенко не нужно было вообще ничего, он просто ушел из театра, когда вернулся Любимов, и все. Его артисты просили вернуться, защитить их. Так что благородная модель: сын супротив отца – ерунда собачья. Во всем виноват… Юрий Петрович Любимов. Хотя он – гений чистой воды, и все мы ему обязаны. Но истина такова… Заслуги и славу, сделанное и возведенное никто у него и не отнимает. Но нельзя же считать людей за плесень на стенах: они служили ему и театру без славы, без званий, безденежно, как гребцы на галерах. Ни квартир, ни зарплаты – ничего…»

Филатов был растерян: «У меня ныне чувство ужаса, горечи и жалости… Но так, видно, распорядилась судьба, что теперь у нас проблемы с Отцом. Актеры позволяли ему все, они его любили, обожали, получали очередную порцию хамства и прощали. Считали: пока не опустится занавес, мы должны быть с ним.

Но получилось, что он не с нами… Зачем на фоне этой чумы, которая происходит в стране, живя там, в благополучной ситуации, упразднять театр-символ, затевать всю эту дележку на чистых и нечистых, на каинов и авелей?.. В чем виноваты артисты? И не просто артисты, а именно эти, столь много и для него лично сделавшие… И вот теперь, когда им по пятьдесят лет, он решил, что им надо умирать. Умирать раздельно…»

Не только Филатову, многим не давала покоя «подлая» мыслишка, которую они прежде старательно загоняли внутрь: есть правило, что гибнущий корабль последним покидает капитан. «Таганку» же первым бросил ее Мастер.

Леонид Филатов был просто шокирован откровениями Юрия Петровича, который в открытую громко заявил: «Театр – не богадельня… Почему я должен обеспечивать людей в полном расцвете сил и энергии?»

Почему актеры лишь стороной слышат, что вот-вот подписываются контракты, задумываются какие-то реорганизации, увольнения… Конечно, это право руководителя, но если бы он жил здесь, нашу еду ел, разделял с нами тяготы в умирающем театре и в обезумевшей стране. Но этично ли, находясь за границей, устраивать операцию с запрограммированным летальным исходом? Ошибка Юрия Петровича, считал Филатов, была в том, что во второй половине восьмидесятых надо было менять эстетику, а он предпочел сменить труппу. В какой-то момент он наглухо потерял контакт с жизнью.

Но все же у обиженных актеров тлела надежда на то, что все изменится к лучшему, вернется на круги своя. Кто-то вспоминал Ньютона. Говорят, к старости великий физик спятил и перестал открывать законы. Потом выздоровел и снова стал гением. Вот и те, кого Юрий Петрович с такой увлеченностью выживал из театра, надеялись, что он, следуя примеру великого лорда, из «фазанистого господинчика», мстительного тирана снова станет собой – Мастером.

Что касается противоположной стороны, то Леонид безоговорочно был на стороне Губенко. «Коля – мой товарищ. Мы оба знаем, что есть некая сфера, в которой мы не договоримся никогда. Мы оба ее в своих разговорах обходим. Не думаю, что дружба с коммунистами сильно изменила его как человека… Губенко можно было обзывать коммунякой, коммунистическим министром, но раз уж на это согласился, я тогда ему посоветовал ни в коем случае не уходить со сцены. И под этого играющего министра Любимов, кстати, получил феноменальные гастроли по всему миру. Конфликт Губенко и Любимова был не социальный, а личный. Любимов не пустил его на спектакль, это серьезное оскорбление. И одновременно за спиной актеров начал решать, с кем заключать контракт, а с кем нет. Вот тогда люди стали примыкать к Губенко, ставить на него: «Коля, спасай!» Он чувствовал свою ответственность и пошел до конца. Мне показалось, что в этой ситуации надо быть с ним – невзирая на то, что в глазах большинства мы оказались врагами мэтра и чуть ли не предателями… Совершенно ясно, что история склонит голову на плечо Любимову, но ведь это же не упраздняет морали…»

А Любимов, что Любимов?.. По мнению Филатова, когда Юрий Петрович вернулся из Парижа снова командовать театром, должен был понять, что встретил совсем не тех людей, которых оставил. «Мы изменились за время его отсутствия в стране. И к нам уже нельзя было относиться по принципу «Я начальник, ты – дурак»…»

Разочарованный Губенко не выдержал и с неприкрытым, явно излишним раздражением заметил: «Наш коллектив – это не ансамбль НКВД, в котором Любимов плясал восемь лет, и методы Берии тут не годятся!» А квинтэссенцией выше высказанным упрекам можно считать фразу из жесткого заявления об уходе вечного главного таганского художника Давида Боровского на имя Ю.П. Любимова: «Вы всегда боролись с тоталитаризмом, а в итоге создали тоталитаризм в своем театре».

Спустя годы Филатов стал более мягок, тактичен, сдержан и толерантен в оценках: «Правда Любимова – заслуги и годы… Никаких личных обид на Любимова у меня нет. Он не обделял меня ролями… И, как правильно сказал Ленька Ярмольник: «Дай Бог нам прожить столько лет и не путать унитаз с рукомойником». Уже огромное спасибо надо сказать человеку. А он при этом еще и спектакли делает. Хорошие они или плохие – это уже разговор другой. Сам факт, что человек в восемьдесят пять лет продолжает заниматься искусством, читает, ищет, вслушивается – уже благородно, уже достойно уважения. Поэтому довольно жестоко говорить: не та «Таганка»… Как она может быть той? Вы с ума сошли? Жизнь прошла…»

Нина Шацкая же, в отличие от своих «разгневанных мужчин», была, разумеется, куда великодушнее: «Я… уже все забыла. Осталось только чувство жалости, что все так получилось…» О «Таганке» молодости нашей» вспоминала с благодарностью: «За особую ауру, которая там была… Мне казалось, что это лучший театр Москвы. У нас не было ни ссор, ни зависти друг к другу. Это была большая, очень дружная семья во главе с замечательным мастером. Необыкновенный замес счастья, молодости и творчества».

А как же быть с более категоричным мнением мужа об их бывшем театре, как о настоящей секте?.. Не знаю. Да Бог с ним, милые бранятся…

Так или иначе, Театр на Таганке в полной мере оправдал свое полное официальное название. Поистине «Таганка» оказалась тем самым лобным и грешным местом, где случились и драма, и комедия. А, может быть, даже еще горше – драма и трагедия. Какая там, к черту, комедия?.. Впрочем, неунывающий остроумец Вениамин Смехов даже в данной невеселой ситуации умудрился скаламбурить – «Театр травмы и комедии».

Но в театр пришли судебные разбирательства, описи имущества, выносы мебели, наряды омоновцев у подъезда, повестки, чуть ли не обыски в гримерках. Театр оказался поделен надвое, как жилплощадь при разводе.

Филатов не был склонен считать, что его родной театр рухнул искусственно, вследствие козней внутренних паразитов и внешних злонамеренных врагов. Да ничего подобного, театр умер естественно, как любой живой организм, – от старости. Знатоками этого ремесла давно отмерян срок, который дано полноценно прожить тому или иному театральному коллективу – два десятка лет. Потом поколение первопроходцев выдыхается, изнашивается, новое не поспевает, и диффузии не происходит. Финита ля комедия!

Что поделаешь, мы все старели, говорил Леонид Алексеевич, а театр – дело одного поколения, и продлить его жизнь нельзя – сколько новых сил ни вливай. Внутренний кризис… начался, когда наше поколение устало – сил на общественные эскапады уже не хватало, да и на спектаклях было тяжело. Одно дело, когда «Пугачева» играют молодые мальчишки, другое – те, кому под сорок-пятьдесят. И сердце не то, и дыхалка сдает, все в поту, и большинство уже не держит дистанцию.

На подобное чистосердечное признание сил душевных и смелости хватит далеко не у каждого.

«Таганка», по глубокому убеждению Филатова, сыграла свою роль и реанимации не подлежала. «И сам Юрий Петрович не подлежит реставрации. Любимов – гений: у него нет большого образования, зато он, как зверь, чувствовал то, что носится в воздухе. Но с годами это чутье исчезает… О том, что прошло, я не жалею… У меня нет ощущения, что я чего-то недоиграл…» В любом случае Любимов – это фигура огромная, и никому не позволено походя его облаивать… Все это было очень больно, и Филатов предполагал: «Потом, когда рухнет крыша, все снова окажутся вместе и поймут, что дороже этого дома ничего нет».

В отличие от своего ученика Юрий Петрович обид никому и никогда не прощал. В своей итоговой книжке «Записки старого трепача» даже не упомянул имени одного из лучших своих учеников. Только лишь разок в одном-единственном из многочисленнейших своих интервью мастер снизошел и, перечисляя ветеранов «Таганки», обронил фразу: «Неплохо играл покойный Филатов…» Все, на этом поставил точку.

В общем, понимайте как хотите, может, и не было такого артиста в его театре… «Обижаться на то, что он не сидел рядом с моей койкой в больнице, было бы глупо, – просил прощения за своего учителя Филатов. – Я знал, что он с сочувствием отнесся к этой ситуации, мне передавали. И это был чисто человеческий жест… А требовать от человека очень пожилого огорчения нельзя. Это неправильный подход…»

Но даже на панихиду по Филатову Любимов не соизволил пожаловать. Более того, на это время назначил репетицию в театре, и никто из актеров не смог прийти проститься с умершим товарищем. Только один-единственный Золотухин посмел ослушаться и тихонечко сидел у гроба Филатова. С красными гвоздиками в руках. Плакал. Не зря, стало быть, Леонид Алексеевич предвидел:

Ты можешь довести толпу до слез

Лишь в случае, когда умрешь всерьез…

* * *

На вопрос о количестве своих врагов Филатов говорил, что их тьма тьмущая. «Как им не быть – я человек поступка». Как, впрочем, и его герои. Они все были людьми решительными, умеющими мгновенно реагировать, с которыми не страшно, в которых была бы высокая степень надежности, крепости, силы. «И эта сила, – подчеркивал Филатов, – прежде всего не физическая, не суперменская – она больше, так сказать, энергетическая… Положительная или отрицательная…»

С недоброжелателями, людьми злыми, недобрыми он умел расправляться лихо, как бы играючи. На самом деле это, конечно же, не было легкой игрой. Люди, знавшие Филатова на протяжении десятилетий, от юности и последнего приюта, такие как, например, Владимир Качан, в полной мере отвечают за свои слова, характеризуя друга: «Концентрация воли, мысли и энергии в нужный ему момент была такова, что он ничего не боялся, и было такое впечатление, что если он сильно захочет, то может размазать по стенке любого атлета, даже свечу погасить, не прикасаясь к ней… Концентрация воли и мысли повышала у него температуру, температуру любви или ненависти, а потом, как следствие, рождала светлую и точную энергию слова. Лёнино слово могло если не убить, то больно ранить. Двумя-тремя словами он мог уничтожить человека, находя в нем то, что тот тщательно прятал или приукрашивал в себе. О, этот яд производства Филатова! Кобра может отдыхать, ей там делать нечего! Поэтому собеседники, начальники и даже товарищи чувствовали некоторое напряжение, общаясь с ним. И, даже хлопая по плечу, хлопали будто по раскаленной печке. Уважение было доминирующей чертой… И было ясно, что если кто-то его не любит, то нет ни одного, кто бы не уважал…»

В общем, юмор его был далеко не всегда ласковым и безмятежным. (Как-то, слушая вполуха суперпопулярный шлягер о миллионе алых роз, подаренных художником своей любимой, Леонид Алексеевич грустно вздохнул: «Миллион, между прочим, четное число…»)

Что касается самых близких друзей, то в последние годы жизни круг их максимально сузился. В силу объективных причин – раз. В силу возросшей требовательности к человеческим качествам близких людей – это два.

Владимир Качан, Александр Розенбаум, Михаил Задорнов, Александр Адабашьян… Вот, если по большому счету, пожалуй, все… Нет-нет, был еще гениальный таганский сценограф Давид Боровский. «Вообще, в моей жизни было много замечательных людей, которые как бы сформировали меня», – говорил Филатов. И не назови тут кого-либо, грех большой… Так пусть же будет в этом списке спасительное многоточие.

В самое тяжкое для Филатова время в его жизни возник Леонид Ярмольник. Появился однажды и потом никуда уже не уходил. «Он намного моложе меня, мы никогда не были друзьями или приятелями, но работали в одном театре, – рассказывал Филатов. – Ленька весь из себя светский человек, казалось бы, распылившийся в жизни, делающий одновременно тысячу дел, умеющий зарабатывать деньги, маленько при этом занимаясь искусством… Уложил меня в клинику… Почку в банке органов достал. Так и не сказал, чья, за кого свечку поставить… Мама за него всякий раз молится… Ленька не начальство и не очень богатый по понятиям этой страны человек, но он помогает очень многим людям…»

Наиболее ценным человеческим качеством Леонид Алексеевич считал предсказуемость, надежность. Это показала болезнь. «Я знаю, что от человека ожидать, можно на него рассчитывать или нельзя. А надежность включает в себя и порядочность, и честь, и твердость… Мне приятна человеческая ясность».

Обрушившаяся на Филатова и Нину беда обнаружила великую бездну бескорыстных, добрых и отзывчивых, знакомых и незнакомых людей. Шквал звонков, писем, телеграмм, сообщений на неофициальный сайт Филатова в Интернете с одними и теми же щемящими вопросами: чем помочь? Что сделать? Какое лекарство нужно? Со всей страны писали, просили, умоляли: «Ленька, выкарабкивайся!», «Вы – наше солнце, вы не имеете права сдаваться!», «Мы ждем от вас новых произведений…»

В свое время Леонид Алексеевич, рассуждая о трагической судьбе Высоцкого, обронил такую фразу: «Если бы я мог обменять свою жизнь на жизнь Володи, я бы, не задумываясь ни секунды, это сделал». Примерно так же думали многие в России и вне ее, молясь и ставя свечу за дорогую им жизнь Филатова.

Кто-то сказал, что Филатов умудрился последние десять лет своей жизни подарить жене, маме и друзьям.

А он не зря писал:

Я по врагам из пушек не луплю,

Не проявляюсь даже в укоризне,

Поскольку берегу остаток жизни

Для них… Для тех, кого люблю.

* * *

Был в биографии Филатова, а стало быть, и Нины Шацкой, один забавный, но достаточно важный фрагмент, когда Леонида Алексеевича нежданно-негаданно коллеги взяли да избрали секретарем правления Союза кинематографистов СССР. Случилось это в начале 1989 года. Время было лихое. Туда, где нужны были профессиональные менеджеры, новые властители, они же наивные романтики, послушные ученики «прорабов перестройки», зачем-то активно толкали ярких, самодостаточных, творческих, с искрой Божьей людей, которые путались и блуждали в лабиринтах неизбежных, долгих и вечных бюрократических коридоров. И, естественно, сгорали, как мотыльки.

Это отчетливо понимал Леонид Алексеевич, а посему шутейно предостерегал коллег:

Ой, растратишь ты здоровье

В политической борьбе!

Филатов каялся: «На заседаниях секретариата бывал редко». Признавался: «Ничего особенного я не сделал. Но как-то позвонила мне Алла Дмитриевна Ларионова и говорит: «Ты знаешь, что я еще не народная артистка? Конечно, это сейчас ничего не решает, но ты все же поговори». Я поговорил, и была направлена соответствующая бумага, а вот выбить квартиры Боре Галкину и Наташе Варлей не смог. Прошение о квартире Галкину было даже подписано. Я, радостный, помчался к Боре, а он спрашивает: «Какого цвета резолюция?» – «Чудак человек! Какая тебе разница? Главное, что подписано». – «Не дадут, не того цвета». И оказался прав. Я не знал, что цвет идет паролем, который без лишних слов указывал на то, надо ли выполнять предписание».

Много еще не знал, не ведал «секретарь Союза», умный, честный, искренний, правдивый. Даже не догадывался о том, что в высоких кабинетах тоже требовалось искусство, но особого рода, далеко не всем подвластное. Тем не менее удалось все-таки кое-кому по мелочам, не по-крупному, но помочь – кому-то с путевками, кому-то с местом в детском саду… Он называл это «популярностью поторговать». Александр Митта с ним категорически не соглашался и говорил, что Филатов «очень много доброго сделал людям, работая в секретариате Союза кинематографистов, – об этом мало кто знает. И здесь он делал свое дело скромно, четко, как говорят, «не тянул одеяло на себя», тратил много времени и сил». Хотя в приватных беседах Филатов, ерничая, называл свою «руководящую роль» конферансом.

Во времена той самой смуты пошла лукавая пошесть: вовлекать во власть не профессиональных чиновников, а людей популярных, имена которых у всех на слуху. При этом обращались к мировому опыту. В частности, вспоминали Андре Мальро. Прекрасный писатель, будучи на протяжении десяти лет министром, он сумел много сделать для сохранения и развития французской культуры.

В поисках соискателей на высокие должности в союзном Министерстве культуры был открыт настоящий «сезон охоты на актеров». Хотелось перемен. Все отчетливо помнили, кто долгие годы заполнял главки. «Совершенно непрофессиональные люди, – не стеснялся в оценках Филатов. – Появлялся в первом ряду сановный «мамуля», весь в седых волнах, пахнуший одеколоном хорошим. И он, прочитавший полторы книжки, определял ценность художественного произведения. Он мог диктовать, что убрать, что добавить, а чуть что, мог выкинуть актера или режиссера с работы без права поступления куда-либо. Так решалась судьба человека, не представлявшая, по мнению чинуш, никакой ценности. Захотим – будешь ценный! А твоя одаренность, твое желание добра, социальной справедливости – это никого не волнует…» Так было. Никто не хотел повторения пройденного.

Так таганский воспитанник Николай Николаевич Губенко стал последним министром культуры СССР. Ссылался на рекомендации друзей, которые говорили: «Пусть там сидит свой человек, способный нас понять, когда мы придем к нему со своими идеями». Он отвечал им: «Соблазн изменить многое движет мной. Поэтому за «тайные и вольные обиды» простите, если они будут. Но подлости и вероломства от меня не дождутся ни друзья, ни враги…» Во всяком случае, он к этому искренне стремился.

Коллега Губенко, «адъютант его превосходительства», народный артист Советского Союза Юрий Соломин чуточку позже возглавил аналогичное российское ведомство. Ненадолго, к счастью. Для него. Ибо есть непреложное правило: лучше играть политика, а не быть им. Идеальным представляется вариант, когда власть и художник существуют сами по себе.

Поступали ли аналогичные предложения «хождения во власть» Филатову? Он не отрицал: «Да, но я всегда отказывался. Я как-то сказал одному высокому чиновнику: «У меня такое ощущение, что у каждого из вас за бугром стоит самолет. Уже наготове! Каждый день, когда ходишь по разным кабинетам, ощущение от вас именно такое. Вы потрафляете ворам, и вам наплевать на вырождающийся народ. Вы даже демагогию перестали тратить на это. Раньше вы хоть лапшу на уши вешали: «Великий народ! Во имя народа!» Значит, я начинаю действительно думать, что вы все уже присмотрели себе местечки. Значит, просто однажды правительство может бросить эту страну, а в стране может начаться война или что угодно, и тогда вы все улетите мгновенно с тайных аэродромов – кто в Аргентину, кто в Штаты…»

И в то же время старался убедить своих товарищей, единомышленников: «Это все чушь, комплексы советской интеллигенции: «Я с властью на всякий случай должен быть в контре». Да не будь ты в контре. Не пой ей гимнов, но и плевать на нее по любому поводу тоже глупо».

В свое время за роль начальника Главного управления свободного времени Леонида Семеновича Филимонова в рязановской «Забытой мелодии для флейты» Леонид Алексеевич Филатов с радостью и азартом ухватился обеими руками. И отыгрался на чиновниках, как говорится, «по полной программе». А потом, уже со знанием дела, заявлял: «Мой герой в этом фильме – человек, лишний в нашей жизни вообще. И не только лишний, но и страшный, потому что обладает реальной властью. Я бы… высылал бюрократов в специальные резервации – пусть недалеко от городов, пусть с семьями, чтобы они там занимались общественно полезным трудом. Именно полезным…»

Откушавши кусочек «власти» и избавившись в конце концов от своей секретарской должности, Филатов стал счастливым человеком, окончательно уяснив для себя истину, что «подобными вещами должны заниматься люди с определенным общественно-политическим честолюбием. У меня его нет…» Он сделал для себя еще один важный вывод: сильно увлекаться политической борьбой – вредно для мозгов, рано или поздно ты начинаешь путаться. Человек раз и навсегда расставит плюсы и минусы, а мир-то меняется. Отсюда некоторая грубость ощущений, грубость мировоззрения. В нашей сегодняшней жизни всё очень неоднозначно: тот прав – но на перспективу, а этот отстаивает вещи, которые могут быть полезны сейчас… Конечно, тут и интеллигенция виновата – очень уж она у нас задорная, очень уж хотела бы бежать впереди прогресса.

Но все-таки общественной жизни Филатов никогда не чурался. Он стоял у колыбели Гильдии киноактеров России, когда идея «актеры сами себя кормят» казалась вполне реальной и осуществимой, когда, наконец, появилась возможность зарабатывать немалые деньги в кооперативах, различных зрелищных синдикатах, создавать благотворительные фонды, чтобы делиться с собратьями, всеми забытыми.

«Мы грезили, мы провозглашали смелые лозунги, позабыв о грядущей встрече с Минфином и Совмином. В процессе долгой и трудной борьбы за статус и счет в банке началась всеобщая апатия, – без особого энтузиазма вспоминал «дела давно минувших дней» Филатов. И приходил к неутешительному выводу: – Артисты в одиночестве не победят, а если бы победили, завтра их начали бы убивать за большие заработки… Талантливые люди не могут победить бездарных: последние более активны, более живучи… Их больше».

Какое-то время (пока еще здоровье позволяло) Филатов был ректором театральной школы-студии в подмосковном Митино. Правда, ездить ему туда было, мягко говоря, трудновато, но если нужно что-то пробить, не отнекивался, мигом соглашался, ехал и пробивал. Гуманитарный лицей начали строить и построили во многом благодаря его усилиям, но он предпочитал об этом не распространяться. Главное – дело сделано. Добрый дом в Митино заселен добрыми людьми.

Кстати, «митинские университеты» были полезны не только воспитанникам, но и самому ректору. Ему пришлась по душе система воспитания детей Марии Монтессори. В лицее запрещалось отрывать детей от дела, которым они в данный момент занимались. Взрослые так выстраивали зависимость детского непослушания от жизнедеятельности ребенка, что все становилось завязано одно с другим. Дисциплины, как мы привыкли понимать, нет, в своем преломлении толковал «митинские» педагогические приемы ректор Филатов, но невыполнение определенных обязанностей выливалось для ребенка в определенный дискомфорт. Так и в пьесах, делал вывод драматург Филатов, не должно быть ведущего или резонера, в уста которого можно вложить определенные нравоучения… Жизнь подсказывает, что прямые морализмы, наставления не действуют – даже Бог приходит к человеку в зрелом возрасте, обычно в несчастье или невезении…

Актер, режиссер, литератор Филатов постоянно был на виду. Михаил Сергеевич Горбачев время от времени приглашал Леонида Алексеевича в свою культурную свиту, куда входили звезды первой величины – Чингиз Айтматов, Сергей Залыгин, Раймонд Паулс, Софико Чиаурели, некоторые другие видные деятели отечественной литературы и искусства. Завистники были предельно внимательны. «Горбачев с Филатовым в Китае, вот куда прыгнул Ленька!» – 28 мая 1989 года тщательно фиксировал в своем дневнике В. Золотухин.

В зарубежных турне «свиту», как правило, брала под свою опеку супруга президента Раиса Максимовна. «Наши отношения, – говорил Леонид Филатов, – оставались искренними и теплыми на долгие годы…»

Потом, в горьком октябре 2003 года, на похоронах Филатова экс-президент СССР отдаст семье последний поклон: «Я как мужчина выражаю восхищение Ниной…»

«Нельзя сказать, что я такой Данко, – отшучивался Филатов, – что все время в центре событий, но… Это оптимально – изучать явление со стороны и понять, с какого боку я к нему примыкаю. Но я, увы, сначала делаю, а потом думаю, правильно ли я поступил… Сомнения, а потом – демагогия, чтобы оправдать свой поступок, самому себе объяснить, почему сбавил шаг… Я бы очень хотел уважать власть. Не получается…»

В своей пьесе «Любовь к трем апельсинам» безнадежный больной дерзко написал:

Да, я дурак, я клоун, я паяц,

Зато смеюсь над всеми не боясь.

И вы платки слезами не мочите,

Чем горше жизнь, тем громче хохочите.

Да, мы живем в грязи, едим не всласть,

Зато мы обхохатываем власть…

Он старался не кривить душой и не колебаться при «колебаниях генеральной линии» и «изменениях политического курса». Всегда говорил откровенно, не лакируя своих оценок происходящему вокруг: «Я долго не принимал новую, постгорбачевскую власть. По этому поводу у меня было несколько довольно резких интервью. А люди не понимали, как это можно не любить демократов?! Можно. И это совсем не означает, что я разделяю большевистские взгляды. Просто это не те люди, которых ты уважаешь. Это поступки на уровне «хорошо-плохо». Плохо, что страна обнищала. И никакие обоснования тут неуместны. Цель не может оправдывать средства. Все это – демагогия. Беспризорники – это плохо? Плохо. Проститутки, тринадцатилетние девочки – хорошо или плохо? Плохо. А раз плохо, то значит все, что связано с этими людьми, именующими себя демократами, плохо. Значит, они не просто где-то ошиблись, а запальчиво кинули весь народ, огромную нацию в бездну, пропасть. Не надо было бежать впереди прогресса и кричать: «Мы знаем, куда мы идем!» Не знаете. Мир так живет, а в России надо было по-другому. Как по-другому – не знаю…»

Его до глубины души оскорблял знаменитый гайдаровский тезис: «Будем, как они, научимся…» Нет, стоял на своем Филатов, не научимся, никогда! Вот в чем дело: другая (как бы это ни пошло звучало) ментальность, другое геополитическое нахождение… Миссия и задача России была в том, что она служила буферной зоной между развивающимся Западом и крайне агрессивным Востоком. И на такой огромной территории Восток просто «заблудился». Это, конечно, было неосознанной миссией – но так получилось. И так будет всегда. Потому что если эта территория станет такой же, как Запад (или такой, как Восток) – образуется некая «черная дыра», которая вообще взорвет мир!

За такие «крамольные» публикации, да еще в таких одиозных изданиях, как «Правда», «Советская Россия», вчерашние единомышленники изо всех сил старались исхитриться, чтобы побольнее пнуть «вольнодумца» Филатова. На что он с непревзойденным достоинством отвечал:

–  Я никогда не боялся печататься там, где в данный момент печататься не принято. Тогда этого больше нигде не печатали… Я в нескольких неопубликованных интервью сказал, что интеллигенция наша – дерьмо. Что она кинулась подлизывать власть.

Он без устали повторял ответ Марины Цветаевой, когда ее назвали интеллигенткой: «Я не интеллигентка, я – аристократка». Цветаева просто открестилась от этой стаи. Филатов тоже.

«Не всегда в России называться интеллигентом было красиво, – без сожаления признавал Леонид Алексеевич. – Даже чаще – некрасиво. Интеллигенты – разночинный народ. Класса нет, прослойкой называли. А учитывая, что прослойка во все времена – и тогда, и сейчас – обслуживала режимы, а потом от них бежала…»

В своих суждениях он умел быть суров и беспощаден, как прокурор: «Когда представители интеллигенции приходят к вождям, которых они сами же выбрали, и говорят: «Помните, кто-то подсаживал вас на грузовичок у Белого дома? Это был я. А теперь вы помогите, культура погибает». А начальник ему: «Господи, ну какая культура у вас погибает? Чехов у вас погибает? Гоголь? Вот они стоят на полочке. А ваша культура погибает, вот – вы, черт с вами. У нас другая нарождается». Это – расплата. Не должен художник около власти хлопотать».

Кто виноват, что серость получила право на существование? Проще простого громко выкрикнуть этот вопрос и благоразумно отойти в сторону: пущай, дескать, современники разбираются. А еще лучше оставить это дело будущим историкам. Но Филатов искал ответ на мучивший его вопрос. Он был уверен: «Когда рухнула система запретов, мы обнаружили, что… разучились бежать без барьеров и сейчас, когда они сняты, не торопимся вперед, а смотрим по сторонам – ох, не споткнуться бы… И очень боимся отдавить кому-нибудь ногу…»

Вынужденно отгороженный от внешнего мира, Леонид Алексеевич без устали твердил своим друзьям: «Не жить – это грех!» Терзал себя и всех окружающих вечными вопросами:

У всех проблемы! Всем сегодня плохо!

Такие – государство и эпоха!

Но что же будет, если от тоски

Мы все начнем отбрасывать коньки?

Филатов часто напоминал слова еще одного весьма и весьма неглупого человека: «Делай, что должен, и пусть будет что будет». Имя этого мудреца – Лев Николаевич Толстой. Незыблемое кредо избрал для себя Филатов: не надо ни к кому присоединяться. Здравый человек не может полностью быть ни на чьей стороне. Рано или поздно он всем вынужденно говорит: «Нет, вот тут уж – извините»…

Самое трудное – быть одному, никого не слушать. Иди, куда влечет тебя свободный ум. Просто в какой-то момент надо научиться не обращать внимания на то, что о тебе говорят не уважаемые тобою люди. Учись слушать тех, кто состоялся. Потому что состоявшихся в этом мире людей всегда – да-да-да! – всегда ненавидят, но у них есть опыт противостояния толпе. Так что пустое они не скажут.

Филатов горячился, утверждая: «Актер, любая творческая личность должны находиться в оппозиции! В оппозиции здравому смыслу… в оппозиции тем мощным категориям, которые сминают сердце, делают тебя иным, чем ты есть, был и будешь. Любой риск – но чтобы оставаться собой!.. Сомнения – да! Тревога – да! Неустроенность в роли, в обществе, в жизни… Но предательство – нет! К какой бы стенке ни поставили… И вообще, малодушие безнравственно. Только бы хватило времени…»

Его-то ему как раз катастрофически и не хватило. И он признавался в стихах:

Мы – простаки. Мы в жизнь бежим.

Мы верим в хлеб, в любовь и в книги.

И не подсчитываем миги,

Что составляют нашу жизнь.

И год как день… И день как миг.

Мы жмем сквозь беды и невзгоды,

И экономим чьи-то годы

За счет непрожитых своих.

* * *

Не только тяжкая болезнь Филатова стала причиной решительной перемены профессиональной участи. Он простился с актерской карьерой. Без всякого сожаления. Говорил, что уже наигрался. Филатов знал себе цену: «Я – артист обученный. Не более того. Хорошие актеры – Евстигнеев, Леонов, Смоктуновский, Олег Борисов, Марина Неелова, Алиса Фрейндлих. Они – рожденные артисты… Я мог бы еще тысячу дел делать».

Даже находясь на вершине своего успеха, актер Леонид Филатов утверждал: «Я не верю, что актерская натура – особенная. Есть структура характера, и это – главное. Человек, вне зависимости от профессии, существует в данности своего душевного склада и воспитания, в данности тех встреч, которые оказали воздействие когда-то. Профессия вторична. Ее навыки прививаются позднее и принципиально человека не меняют». Ты, как и все, стоишь у стеночки, тебя выбирают, заглядывая в зубы и щупая мускулы. Ты – вечный соискатель.

Он даже с облегчением или, напротив – в сердцах – как-то обронил: «Дверь в кино для меня, к счастью, закрыта…» И горячо уверял, что нисколько не жалеет о том, что актерство осталось позади. Хотя все же признавался: «У меня есть тоска по многофункциональной жизни, по движениям быстрым, контактам, к которым я привык. А профессии не жалко. Не будь этой беды, что со мной приключилась, если б я однажды решил уходить, ушел бы, не раздумывая…»

Ему еще долго продолжали названивать режиссеры, продюсеры, предлагая роли одна другой заманчивей. Звонили люди, наверное, счастливые, ничего иного, кроме себя и своего творчества, в мире не видящие и не ведающие. «Приходится извиняться, отказываться, – говорил Леонид Алексеевич. – Объяснять, что болеешь, вроде как неприлично – все мы болеем, кое-кто даже умирает. Противно долго объяснять, что я того не могу, этого не могу…»

Мы – страна дилетантов, искренне терзался Филатов. Эта проблема касается всех, в том числе, естественно, и родного актерского цеха, особенно драматических актеров. В опере не берешь ноту – все. В цирке не делаешь тройное сальто – отлучен от номера. В балете не докрутил фуэте – все ясно. А в кино и театре можно беспрепятственно и долго дряхлеть. Хотя шанс всегда есть, но не он должен тебя караулить, а ты его. Содержать себя, свою физиономию, свою душу и тело в опрятности и тренинге. В искусстве скучно от узкого исполнительства. Нужна яркая индивидуальность самого актера.

Леонид Филатов был солидарен со своей коллегой по сцене Аллой Демидовой, которая хорошо ответила на вопрос: «Чего бы вы пожелали артисту?» – «Прежде всего – достоинства». Нельзя бегать собачонкой, идти куда пошлют.

А посему в уста своего героя – мифологического Геракла – он вкладывал тоску наболевшую:

Найдись мне труд, достойный уважения,

Я сам бы сунул голову в ярмо!..

А тут взамен высокого сражения —

Раскапывай обычное дерьмо!..

Впрочем, не скрывал, что желание вернуться к прежней – актерской – жизни у него иногда возникало. Он назвал это «романтическими судорогами». Но перманентную тоску по сцене или кино категорически перечеркивал, говорил: «Очевидно, я достиг того возраста, когда понимаешь: есть профессии, которым нельзя посвящать всю жизнь без остатка. Скажем, актерство хорошо до поры до времени. Многое зависит от того, как ты ходишь, говоришь, выглядишь. Словом, весь вопрос в том, насколько ты стар. В какой-то момент – еще до болезни – я почувствовал себя не вполне адекватно на сцене. Тогда и понял, что оказываться в зависимости от актерской профессии нельзя. Надо иметь за душой что-то еще…» В минуты откровений признавался: «Я взрослый человек и не хочу превращаться в лабораторную обезьяну… Меняюсь, старею. Чем больше синяков, тем больше жажда самовыражения…»

Избавление от своей «генной зависимости» Филатов находил «на стороне», активно сотрудничая с телевизионщиками. «Люблю работать на телевидении. Оно не отнимает много времени. Не нужно, как на съемках в кино, уезжать в экспедицию, жить в гостиницах, постоянно переезжать. Это утомляет, мешает…»

Был рад, когда Вениамин Смехов предложил ему сыграть поэта Николая Алексеевича Некрасова в своей телекомпозиции «Первые песни – последние песни». Комплиментов от друзей – и автору, и исполнителю главной роли – с лихвой хватило. Но спектакль быстренько-быстренько сняли с эфира, повторять на всякий случай не стали: в то время как раз другой Некрасов – Виктор Платонович, писатель-диссидент, стал, по мнению властей, непозволительно вольничать. Не стоит вспоминать опальную фамилию всуе, возникали ненужные ассоциации…

Потом все тот же неугомонный Смехов загорелся новой идеей – сделать телеверсию романа Гюстава Флобера «Воспитание чувств». Первоначально роль главного героя Фредерика Моро предназначалась Владимиру Высоцкому. Но телевизионное начальство сурово насупилось: не-а. А потом, после некоторых раздумий, снизошло: ладно уж, пусть будет Высоцкий, но при одном условии – его возлюбленную должна сыграть Марина Влади. Таким поворотом Высоцкий был оскорблен. И послал всех куда подальше – и Флобера, и Смехова, и, естественно, телебоссов. Флобер смолчал, Смехов друга понял. Но телефильм тем не менее нужно было спасать. Так Фредериком Моро стал Филатов. Молодой актер старался изо всех сил, ему сопутствовала удача. Фильм-спектакль получился на славу. Уверен, Высоцкий сыграл бы не хуже, а, может быть, даже лучше. Но это уже был бы совсем другой фильм, и, конечно же, другой Фредерик.

С кажущейся легкостью и непринужденностью Филатов сочинял сценарии телевизионных фильмов – «Часы с кукушкой», «Мартин Иден»… Когда не было возможности самому играть в них, писал простенькие телепьесы, когда на душу ляжет или по заказу. Так появились «Осторожно, ремонт!», «Кошка на радиаторе», «Ярость», «Художник из Шервудского леса». Филатовым же был придуман и воплощен на телеэкране один из первых советских сериалов (правда, такого понятия тогда еще не существовало) – «Наши соседи».

Исполнив роль Швабрина в телеверсии пушкинской «Капитанской дочки», всласть наигравшись в таганском спектакле «Товарищ, верь…», настолько осмелел, что написал для жены большую телевизионную поэтическую композицию «Воспоминания о Пушкине».

Филатовские стихи как основу песен охотно использовали режиссеры и композиторы для своих фильмов и телеспектаклей.

В бесконечных разъездах по стране, в киноэкспедиции, гастрольные поездки Леонид Алексеевич непременно прихватывал с собой «легкую литературу», чаще всего детективчики в мягких обложках – «Искатели», «Подвиги» (покет-буки у нас в стране тогда еще не издавались). Выбор жанра оправдывал просто: «Это как бы не обременяет мои мозги и не унижает меня культурно: я понимаю, что есть такие книжки, которые я тоже могу написать».

Но однажды он случайно попал на неизвестного ему доселе автора – Юлия Файбышенко. Заинтересовался. Потом товарищ рассказал: «Занятный писатель, его уже нет, умер недавно, совсем молодым – в тридцать восемь. Замечательный был парень, сложный в общении, в общем, его больше нет. И какой бы был подарок, если бы…»

Филатов загорелся вскользь брошенной другом идеей. Возвратившись в Москву, нашел другие повести Файбышенко, фрагменты неопубликованного романа и их основе написал свой первый сценарий телевизионного фильма «Ярость». Для себя выбрал роль Обольянинова, объясняя при этом:

–  Булгаковский офицер, с массой всяких литературных привязанностей и соображений по поводу добра и зла. Захотелось из чисто профессиональных соображений поставить по ту сторону человека, который должен был вроде победить и не победил…

Но в общем и целом телеэкран – небезопасная ловушка, считал Филатов.

–  Артистка плачет на сцене – не бессовестно, в кино плачет – еще не бессовестно, в телевизор плачет – совести никакой, потому что я вижу, что это сделано – нарочито, картонно, глупо. Полтора партнера с клееными бородами. Ну что ты, дура! Кошмар, посрамление профессии…

Но все-таки позже свою «телеэпопею» он определял как мелкую, «хотя и очень много ухлопал туда…». И с гусарской лихостью, ничуть не фальшивя, напевал:

Я беспечен и одинок,

И богатство мне ни к чему,

Мне б отсрочить хоть на денек

Час, когда я кану во тьму.

………………………………..

Скорость – это все-таки шанс

Одурачить злую судьбу!..

В начале 80-х Вениамин Смехов опубликовал повесть о театре «Служенье муз не терпит суеты», которую позже переименовал в «Один прекрасный день». Начинающий прозаик не скрывал, что образ обаятельного, противоречивого главного героя Павликовского Леонида Алексеевича, «драматического, между прочим, артиста, человека мирного, неровного, быстроходкого и многоуспевающего», списан с живой натуры – «драматического, между прочим, артиста», Леонида Алексеевича Филатова, обладающего «ящиком, содержание которого составляли совсем давнишние рассказы, пьески, начала повестей и прочего… то есть разнообразные траты душевного резерва, на которые чем дальше, тем времени все меньше…»

От комментариев на сей счет прообраз скромно воздерживался, ловко уходя от ответа. Однако не скрывал, что «в зените», то есть до болезни, вел совершенно безобразную, ненормальную жизнь. При этом откровенно сожалел: «Суета съедает мир. Не хватает воли ждать, верить…», и признавался в стихах: «А я живу, мосты, вокзалы, ипподромы промахивая так, что только свист в ушах!»

Когда у меня нет репетиций и съемок, рассказывал Филатов, я просыпаюсь довольно поздно, часто в одиннадцать. Включаю телефон, отвечаю на звонки. Обычно у меня расписана вторая половина дня. Первую стараюсь не занимать – мне надо как следует отдохнуть. Спать ложусь довольно поздно – я человек ночной. Вторая половина дня – время дел. Встречи, поездки, хлопоты, выступления. Обязанности секретаря Союза кинематографистов занимают уйму времени…

Такой вот был неумолимый скорый поезд-жизнь, следующий без всяких остановок.

* * *

«Сказать обо мне – поэт, было бы неправильно, – как всегда, был самокритичен Филатов. – Режиссер – тем более, я снял всего одну картину. Сказочник? Да это вообще смешно…

Но все же не может же Господь Бог, как бы всемогущ он ни был, наградить одного человека столькими талантами».

Не в эпоху Возрождения живем, в конце концов источали скепсис завистники и пытались уверить, что вся жизнь и увлечения Филатова – сплошное путешествие дилетанта. Но если дилетант талантлив, он талантлив во всем. Не случайно, когда в одном из столичных журналов появилась фотография, на которой Филатов был запечатлен у мольберта, с палитрой и кистью в руках, редакцию засыпали письма недоумевающих поклонников: так вы еще и рисуете?! Вот это он напрочь отрицал: «Я не художник, я – рисовальщик».

Он стремился жить в полном согласии с собой. «Не следует насиловать свое естество. Нужно жить, как живется, – не раз и не два повторял (чаще для себя, реже – для других) Филатов. В этом смысле образцом для него был Булат Шалвович Окуджава: – Нет в этом человеке надсады, суетливой потребности прыгнуть выше головы. Он не напрягает себя, не старается превысить собственных возможностей: мышечных, голосовых, мыслительных. Живет ровно в ту силу, какая в организме есть. Не тянет из себя жилы, чтобы непременно в срок сдать роман, не участвует в кликушеских сборищах, не рассчитывает свои жесты на гостиный полусвет. Однако и не противопоставляет себя вызывающе, наблюдает. Существует в ладу с самим собой. Поэтому и жизнь получается стройной, достойной и опрятной. Есть за всем этим хорошая человеческая гармония».

Видимо, именно из филатовских жестких требований к человеку-творцу исходил режиссер Сергей Соловьев, когда говорил о Леониде Алексеевиче: «Это фантастический, превосходнейший, тончайший человек, это личность, он в сотни раз лучше, чем все, что им написано, сыграно. Просто он был безупречно прекрасным человеком, ангельской душой… Господь Бог и родители Лени выполнили ту задачу, о которой говорил еще Достоевский…»

Мнение Соловьева продолжал литератор Михаил Мишин: «Леня Филатов – человек моего поколения. Поколение – странное. Уже не шестидесятники, но еще и не эти, которые моют стекла машин на перекрестках и за которыми будущее. Мы – между. Но мы – не хуже. Мы сможем это доказать на любом суде. И среди вещественных доказательств мы предъявим суду Леонида Филатова. Его острый взгляд, острый ус и острый ум. И мы докажем, что без таких острых людей наше существование выродилось бы в совсем уже тупую тоску, что не есть игра слов, а точный факт».

А сам же Филатов, поверьте, страдал в прямом смысле слова, что в стране ощутимо не хватает лидера: «Я имею в виду не того, кто куда-то поведет. Нет духовных лидеров. Их не может быть много, всего несколько человек, больше не бывает даже у огромной страны. Людей, которые могли бы жертвовать собой во имя чего-то. Только они могут изменить мир. Прошу прощения за пафосные слова».

Печально наблюдая мир как бы со стороны, он видел агрессивное наступление личных амбиций – и политиков, и художников, – у многих появилось ощущение какого-то превышения своей значимости во времени и в пространстве. И говорил, что все хотят сейчас, немедленно перебраться в завтрашний день. Все заявляют о себе громко, уже не делом, а звуком: «Вот Я тут есть!» А это не так делается. Во-первых, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется», а во-вторых, надо спокойнее к этому относиться. Спокойнее. Надо понимать, что до нас были люди о-го-го в этой стране…

В домашних спорах ему пытались возразить, дескать, пусть их, у каждого времени были свои великие люди. На что Филатов решительно возражал: «Ну, не у каждого. Были времена и бедноватые…»

Есть вечный закон – живущие рядом с гениями не всегда осознают величие своих современников. К кому-то слава приходит при жизни, и человек за нее дорого платит. Другой всю жизнь прозябает в безвестности. Как, например, Булгаков. Или Платонов, который предпочел уйти на дно, как подводная лодка, и писал «в стол» в надежде, что где-нибудь, когда-нибудь… А может, даже и без оной.

Филатов говорил: «Мы все рабы представлений, что нельзя гением называть живого. Может, и правильно. Это слово предполагает занавес, некую дистанцию… Что, Рембрандту, Микеланджело современники воздали должное? Да ничего подобного! У Микеланджело еще был относительно безбедный период, а Рембрандт без башлей всю жизнь промыкался. И Моцарт умер, как собака. Гении часто живут неустроенно. Поэтому глупо требовать для себя чего-нибудь при жизни. Это даже грешно. У Пушкина есть замечательная фраза, что в желании, чтобы тебя вспоминали потомки, нет ничего зазорного, но все же лучше научиться жить без претензий…»

Он частенько называл имена совсем недавних 50-х годов минувшего века, так называемых кавалеров Золотой Звезды. Они предпочитали прижизненную известность, пусть даже идеологически насажденную. И где они теперь? Их никто не вспоминает, потому что это были именно «насажденные» писатели… Это эрзац, такая «слава», которая кончается буквально со смертью. Или с переменой режима… Я не знаю, вслух размышлял Филатов, как в одиночестве уговаривает себя хороший писатель. Просто думаю, что он живет рефлексиями порядочного человека, которые обгоняют даже разум. Он знает, что вот так – надо, а вот так – нельзя никогда. И, прежде чем он думает, он уже поступает правильно… Прежде чем подумает, рефлекторно отказывается от низкопробного. Как ящерица, которая мгновенно отбрасывает хвост… Вот так приличные люди себя и ведут.

Что касается себя самого, Леонид был чрезвычайно взыскателен: «Сказать о том, что я чего-то достиг – нет… Когда живешь в провинции, все время хочется быть человеком мира. Сказать, что я добился этого? Нет. Но я мечтал быть знаменитым на весь мир. К сожалению, этого я тоже не добился… Ну, поснимался немного в кино, чего-то там за письменным столом поделал… Но при наличии в России таких авторитетов мощных – …и особенно в писательстве – ну это даже смешно говорить, что я чего-то добился. Я, видимо, был достаточно ленив, легкомыслен, много времени тратил на чепуху, брался за миллион дел, иногда не доводя их до конца, и вот моя непоследовательность была отмщена мне судьбой…»

Он не кокетничал. Просто привык всегда устанавливать перед собой планку на самой крутой высоте. И преодолевал ее. Как бы потом ни открещивался от своего успеха.

Нам же осталось лишь сожалеть о ролях Филатова, которые мы так и не увидели, которые мы потеряли. Остались повисшими в воздухе «Сирано», «Игрок» по Достоевскому, старый Каренин, многие-многие другие….

* * *

В конце 80-х годов вместе с мамой по Садово-Кудринской улице неторопливо брела себе по тротуару девчушка лет шести-семи. У здания детской больницы они остановились. Девочку заинтересовала вывеска и она медленно-медленно, по слогам прочла: «Боль-ни-ца и-ме-ни Ны Фы Фи-ла-то-ва». Обернулась:

–  Мама, это в честь артиста Филатова?

Это – к вопросу о популярности артиста, но в данном случае – писателя Леонида Филатова, которую он приобрел после оглушительного успеха своей стихотворной сказки «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Разумеется, не только в детской аудитории.

«Чем бы актер, помимо всего прочего, ни занимался, – считал Филатов, – он исчисляется только так: профессия плюс еще что-то. И если ты не владеешь своей основной профессией, то это «еще что-то» чаще всего никого интересовать не будет: как ты рисуешь, что ты пишешь, на каких музыкальных инструментах играешь. И я, как говорится, не волшебник – я только учусь, учусь постоянно, стараюсь набрать, приобрести как можно больше умения в своей профессии…»

В свое время Владимир Высоцкий предложил мне написать несколько песен для фильма «Туфли с золотыми пряжками», вспоминал он. Правда, не знаю, вошли в этот фильм мои песни или нет, – картину не видел. Какие-то интонации придумали еще тогда… Позднее режиссер Александр Вилькин, делавший большую инсценировку афанасьевской сказки, попросил меня написать тексты песен и монологи героев, которые бы читались под музыку. Я начал этим заниматься, и вдруг мне пришла идея написать самостоятельную пьесу по тем же мотивам. Делал я ее невероятно долго – с 1982 года. Это не означает, что я каждый день, как усердный писатель, садился за письменный стол. Но два года назад я ее, слава Богу, закончил…

Подражал, как мог, жанру частушки. Детские воспоминания (с ужасно бессистемным чтением), любовь к сказке – все всплыло. Рождались диалоги, сюжетные элементы.

Как он объяснял, «Федота» писал для себя. «Вообще эта вещь сочинялась для одного голоса и кажется такой легкой, что, на первый взгляд, ее вроде нетрудно сыграть. Но когда я посмотрел присланную кассету с новым фильмом, то выяснилось, что играть ее нельзя… Если начинается представление, то исчезает юмор, появляется натуга и вообще непонятно, что там смешного. Мне только первая картина Сергея Овчарова по «Федоту-стрельцу» понравилась. Его фильм принимаю полностью. Его упрекают в «почвенности»? Да кто упрекает? Дураки полоумные. Высасывают из пальца черт-те знает что!..»

Разумеется, одно дело – на бумаге писать, другое – фильм снимать. Прожженный «киношник» Филатов понимал, что при экранизации неизбежно возникнут иные трактовки персонажей. «У меня, – говорил он, – они прямодушные, знаковые. У Овчарова же знаки чуть посложнее, побогаче. Начало мне далось с трудом, а к концу картины расслабился… Безусловно, фильм не будет иметь всеобщего признания. Появится много мнений. Но, может, это и хорошо. Может, это будет лишним подтверждением того, что мы имеем дело с произведением искусства, а не ширпотребом, который нравится всем». Сергей Овчаров говорил, что его фильм «о загадочной русской душе, которая может упасть ниже некуда и также запредельно подняться. Ну и о том, что не надо никому подражать… А то мы вечно куда-то в сторону смотрим».

Автор в своих оценках фильма был щедр и категоричен: «Овчаров – гений, он не умеет делать плохо. Его критикуют за то, что «То-Чего-Не-Может-Быть» у него – какой-то радиоактивный город, это, мол, не вытекает из логики сюжета… Это из истории вытекает, очень свободно. Нормальный конец света. А чем еще всегда оказывалось в России «То-Чаво-На-Белом-Свете-Вообче-Не-Может-Быть»? Выйдите из подъезда, вглядитесь – и фантазия… покажется вам вполне логичной. Ком уже покатился. Но не думай – после России остальной мир и недели не проживет… Могу предложить мысль о величии переживаемого момента. Детей только жалко. Очень жалко детей…»

После публикации пьесы из множества городов и весей автору обрушился шквал приглашений на премьеры сказки о Федоте: ТЮЗ (Алматы), Томский и Читинский театры кукол, Липецкий драматический театр, студенческий театр «МОСТЫ» (Бавария)… Откуда только не трезвонили, спрашивая совета, где расставить акценты, как должны выглядеть «марусины молодцы», какие лучше сделать декорации. Позвонили даже самодеятельные артисты с атомохода «Россия». Больше всего автора умилило, что «Стрельца» активно приняла и поняла детвора. Сказка украшала утренники в детских садах.

Появился и интересный антрепризный спектакль по «Федоту-стрельцу» на базе театра «Содружество актеров Таганки»… Играли замечательные артисты Инна Ульянова, Юра Смирнов, Леша Жарков, Саша Носик… По мнению автора, они лихо это делали, просто купались в тексте. Хотя сперва у Филатова присутствовало стойкое убеждение, что пьесу ставить не следует, дескать, она больше для чтения, максимум для радиопередачи с пятью-шестью актерами. Но у «Содружества» все получилось как нельзя лучше!

«Федота» молниеносно растащили на цитатки, фрагменты по всей стране, используя их к месту и просто так. Почти, как в свое время, современники Грибоедова фамильярно обошлись с текстом «Горе от ума». Рассказывают, даже незабвенный, первый и единственый президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев как-то на людях случайно или умышленно, но обмолвился, немножко перевирая каноническое: «Утром мажу бутерброд, сразу мыслю – как народ?»

Замечательный драматург Григорий Горин в своем открытом «Письме в редакцию «Литературной газеты» признался в любви к молодому собрату по перу: «Посмотрел я во второй раз по телевидению сказку… написанную талантливым поэтом Леонидом Филатовым и вдохновенно исполненную талантливым артистом Леонидом Филатовым, порадовался за них обоих, посмеялся от души… Зачем нам сейчас «намеки» и «подтексты»? Не проще ли указать точно и конкретно, кто имеется в виду: Брежнев, Черненко или кто-то еще? А как фамилия Бабы-яги?.. Не Лысенко ли? Но тогда она как минимум не «баба»!.. И возникла у меня еще более страшная мысль, что сказка эта не только про прошлое, но и про сегодняшнее и даже где-то, возможно, про «завтрашнее», ибо никакая перестройка избавить нас от всех дураков, тиранов, интриганов пока не может. А если так, то, значит, и сказка, и притча, и прочая аллегория, по еще более меткому замечанию Салтыкова-Щедрина, «все еще имеет шансы быть более понятной и убедительной и, главное, привлекательной, нежели самая понятная и убедительная вещь»!

Главный редактор журнала «Юность» Андрей Дементьев гордился тем, что еще несброшюрованные листы со «Сказкой» разворовывали еще в типографии. Автор же к популярности «Стрельца» относился скептически, считал ее случайной, может быть, и неоправданной. Говорил: «Для меня это загадка. Я относился к этому как к баловству».

Но «Федот», а затем и другие филатовские произведения, прежде всего сказочные, были включены в вузовские программы преподавания современной русской литературы. Автор на сей счет был преисполнен скепсиса: «Да уж… Это, конечно, приятно, но не обязывает к гордости. Обязывает скорее к другому. Работать больше и качественнее». Но что бы там ни говорил Леонид Алексеевич, «Федота» по-прежнему изучают – и в школах, и в институтах. И, слава Богу, жив Федот! Зря, выходит, Филатов в первом варианте сказки пытался своего героя умерщвить. Спасибо мудрой цензуре: нельзя, чтобы из народного героя народ же и выпустил дух. И тогда автору пришлось придумать «хеппи-энд».

К сказкам вообще и своим в частности у Леонида Алексеевича Филатова было отношение особое: «Сказка, как любое притчевое произведение при минимуме сюжетных ходов и поворотов может изменить мир. Взял, например, и кто-то и превратился в кого-то или дворец построил. Русский фольклор он весь как бы паразитологический: Илья Муромец, пролежавший на печи 30 лет, или Иванушка-дурачок, который вообще ничего не делал и так далее, но зато в русских сказках добро всегда торжествует…»

Еще в середине 70-х Филатов сочинил блестящий цикл пародий «Таганка-75», подшучивая над известными поэтами. Тут уж Высоцкий «носился со мной как с писаной торбой, – рассказывал Леонид Алексеевич. – Он хвастался мной перед Мариной. А потом у нас были гастроли в Ленинграде и концерт во Дворце искусств. Володя меня выталкивает: ты – пародии. Я тогда читал в компаниях, а на сцене – ни разу. На деревянных ногах вышел к микрофону. Был неожидаемый мною успех. Он стоял за кулисами: ну что я тебе говорил, баран. Я говорю: это страшно, это нужно было все-таки решиться. Он сказал: это нужно было решить…»

А Филатов все сомневался, нервничал, дергался: «А вдруг отзвука не будет? И что? Уходить потом под шорох собственных ресниц?.. Володя стал меня заставлять… Я говорю: «Да не могу я, Вова… Я грохнусь еще. Ты что! Тут же навык нужно иметь, нахальство определенное…» А он: «Вот навык с нахальством и придет!» Но я все равно стоял за кулисами и думал: вот прочитаю что-нибудь из Маяковского, и баста. Вдруг слышу: Володя… объявляет, что я буду читать свои пародии. Тут уж деваться некуда… Так что, если бы не Володя, я, возможно, и не рискнул бы никогда обнародовать свои пародии. Потом-то уже читал их и в Будапеште, и в Москве. Он ведь меня стал везде таскать, как любимую говорящую игрушку. Шучу, конечно. Он был очень деликатен. Умел уважать в других что-то такое, что тонко чувствовал, но сам так же сделать не мог. Так Высоцкий стал моим «крестным отцом»…

С тех пор, признавался Филатов, я осмелел. Часто стал выступать. Рано или поздно я сам бы вышел, но когда бы это было… Чуть позже он даже попал на Всесоюзный конкурс артистов эстрады и стал лауреатом в разговорном жанре.

«Лоббируя» филатовские пародии во время своих сольных выступлений в разных городах, Высоцкий не стеснялся в эпитетах и комплиментах их автору, часто повторял (в разных вариациях): «У него оказался уникальный дар… Эти пародии, несмотря на то что были написаны только для театральных вечеров, имеют самостоятельную ценность… К счастью, он обладает даром имитации. Поэты часто ходят к нам в театр, многие из них – члены нашего худсовета, и Филатов за ними наблюдает. И ему удается не только сделать пародии на стихотворный стиль, но и актерски показать поэтов…»

Со временем Филатов стал уже без всякой боязни выходить с ними на сцену и элегантно раздавать словесные пощечины «олимпийцам» отечественной поэзии – Сергею Михалкову, Расулу Гамзатову, Роберту Рождественскому… Доставалось и, казалось бы, «неприкасаемым», по духу и по крови истинно таганским авторам – Андрею Вознесенскому и Евгению Евтушенко. Впрочем, «объекты» пародий на пересмешника отнюдь не обижались. Ведь, как говорил их автор, это «лишний раз поклон, если на тебя делают пародию, значит ты чего-то значишь… А заслуга Евтушенко в том, что он привлек внимание сотен, если не тысяч людей к поэзии. Может, не будь Евтушенко, я до Пушкина добирался бы тыщу лет…»

Выступления Филатова на эстрадных подмостках пользовались большущим успехом. Даже сам Аркадий Райкин весьма многозначительно оценил литературно-драматические способности своего несостоявшегося (в Театре миниатюр) артиста или завлита. «Как-то на вечере в ВТО, – вспоминал Филатов, – стою за кулисами и слышу: «За Райкиным идет Филатов». Я бросился к конферансье: «Федя, ты с ума сошел! Я не могу в таком порядке!» Вдруг сзади мягко рука ложится на плечо, и до боли знакомый голос: «Артисту Филатову можно идти после артиста Райкина». Это был не комплимент, ни в коем случае. Это означало, что он меня простил…»

Простил великий маэстро за то, что в свое время никому не ведомый актер Филатов проявил отчаянную смелость и отклонил более чем лестное предложение Мэтра поработать вместе в его театре.

Увлечение стихотворными пародиями у Филатова, впрочем, довольно скоро миновало. Один знаменитый скульптор дал ему мудрый совет: «Брось заниматься ерундой. Пародирует других только тот, кому нечего сказать от себя. Пиши самостоятельно». А он и так писал «от себя». Только никому не показывал. Правда, у него тогда не было принципа «ни дня без строчки», как у Юрия Карловича Олеши. Были не то что дни, ухмылялся в усы Филатов, целые годы без строчки. Писать – это ведь не ходить каждый день на службу…

На Таганке в те годы многие писали. Я не говорю о самом главном сочинителе – Владимире Высоцком. Но блистал своими рассказиками-экспромтами, искрометными каламбурами, а позже интересной прозой и публицистикой Вениамин Смехов. Кроме всего прочего, Смехов удачно инсценировал (приспосабливал для таганского театра) стихи и прозу – «Послушайте!» по Маяковскому, «Час пик» по роману модного польского писателя Ежи Стефана Ставинского. Борис Хмельницкий уже все чаще задумывался над фабулой своей будущей пьесы-притчи «Ванька Каин». Успешно пробовала себя в беллетристике Алла Демидова. В 1973 году повестью «На Исток-речушку, к детству моему…» дебютировал в сверхпопулярном молодежном журнале «Юность» будущий «домовой Таганки», он же «Нестор-летописец» Валерий Золотухин.

В основном они писали не для публикаций, не для потомков, не для вящей славы – для себя, для застолий, капустников, короче, для друзей. Как оказалось, писать для друзей – это не так уж мало. Важно только, каких друзей себе выбирать.

Шеф к подобным литературным упражнениям своих актеров, как говорится, «дышал неровно» и всемерно их поощрял. Если появлялся на горизонте человек с драматическими данными и притом с литературной жилкой, обязательно брал в труппу. «Ведь театр он строил на хорошей литературной основе, – пояснял Филатов, – поэтому нуждался в исполнителях, остро чувствующих слово…» Да ведь мастер и сам грешил стихами. «Вы – режиссер, Юрий Петрович, но я люблю Вас как поэта…» – преклонял пред ним колено Андрей Вознесенский.

Юрий Петрович с удовольствием включал актеров в общий театральный творческий процесс. Общаясь с коллегами из других театральных коллективов, Леонид Алексеевич с гордостью говорил: «Наш театр с самого начала заваривался студийно. Сами участвовали в оформлении, в написании инсценировок, музыки, текстов песен, помогали режиссировать… Наш театр – единственный, где главный режиссер стремится максимально использовать все таланты своих актеров… Студийность – это учеба, воспитание рабочего отношения к искусству».

Владимир Высоцкий, Борис Хмельницкий и Анатолий Васильев писали музыку к спектаклям. Целая группа начинающих режиссеров – Вениамин Смехов, Леонид Филатов и тот же Анатолий Васильев – пробовала свои силы, совместно с Мастером работая над спектаклем по поэме Евгения Евтушенко «Под кожей статуи Свободы». Чуть позже все актерские усилия слились в особое зрелище «В поисках жанра» или «В поисках себя». Поначалу они хотели это свое представление назвать «Срезки», так как там присутствовали фрагменты некоторых прежних таганских спектаклей с их авторским участием. Но слово это какое-то неблагозвучное, рассказывал Владимир Семенович Высоцкий, обидное: «Срезки». Наконец, кому-то пришла идея в голову назвать это зрелище довольно банально, но точно. Постоянными участниками представления, неизменно собирающими переполненные зрительные залы, были, собственно, сам Высоцкий, потом Филатов, Золотухин, Дмитрий Межевич. Впрочем, состав исполнителей смело варьировался в зависимости от обстоятельств…

В определении творческого потенциала театра Андрей Вознесенский высказывался, как всегда, изысканно метафорично: «Блистательные актеры ее («Таганки». – Ю. С.) ренессансно одарены – поэты, композиторы, прозаики…»

В общем, в дураках оставались те, кто с пеной у рта доказывал, что любимовский театр – театр марионеток, театр без актеров. Нет, тут скорее была своеобразная таганская артистическая республика. Дураки же на Таганке попросту не приживались, а те, кто все-таки оставался в надежде затеряться в тени кулис, – попросту лишались «гражданства».

Актер пишущий был для «Таганки» делом обыденным. Но вот актер немузыкальный – вопиющим исключением из существующих правил. Филатов был, пожалуй, единственным в труппе непоющим актером. «У меня нет слуха, – объяснял он. – Правда, я рискнул напеть две песни Булата Окуджавы в… картине «Из жизни начальника уголовного розыска», старательно перед этим их заучив (на что ушла уйма времени). Надеюсь, это не только первый, но и последний случай в моей певческой биографии». Лукавил Леонид Алексеевич, что, мол, не оправдал «надежд». Ну, а как же быть с кинолентами «Последняя полоса препятствий», «Грачи» или с таганским спектаклем «Товарищ, верь…», где ему пришлось петь вместе с Золотухиным и Дыховичным? И как петь!.. Хотя, как грозил сам Филатов, подождите же, я вас буду еще гнать до забора своим исполнением!..

Верный товарищ Филатова по жизни, однокашник по «Щуке» Владимир Качан с ностальгией вновь и вновь вспоминал, какой бешеной популярностью в театрально-цирковой, студенческой среде (и не только) пользовались его песни на стихи Леонида. «Кажется, мы с Филатовым даже стеснялись слегка того успеха… Песня «Оранжевый кот» стала в какой-то степени народной, чем-то вроде городского студенческого фольклора… Некоторые наши песни мало того что стали жить своей жизнью без родителей, но даже обросли своими легендами, что, конечно, для родителей и почетно, и приятно, и… опять-таки смешно».

К пятидесятилетию Филатова, в 1996 году, усилиями Качана удалось выпустить песенный альбом на стихи юбиляра все с тем же названием «Оранжевый кот». В предисловии к альбому их друг юности Михаил Задорнов написал: «Сегодня артисты и торгуют, и становятся пошляками в угоду «большинству». Ни Володя, ни Леня никогда до этого не унижались. Леня никогда не писал стихи по заказу, Володя никогда не сочинял музыку на стихи, которые ему не нравились. Ни тот, ни другой никогда не меняли взглядов из-за денег. Это значит, что они очень талантливые люди… Я горжусь дружбой с Володей и Леней».

«Неполное» музыкальное образование Леонида Алексеевича по мере возможностей пыталась компенсировать жена. Зря, что ли, ей с самим Высоцким в свое время доводилось петь! Тот же Качан рассказывал, как Нина учила Леонида в ноты петь любимую мелодию Фрэнсиса Лея из французского фильма-легенды «Мужчина и женщина». У Филатова такие смешные ноты получались, но они все равно настойчиво пытались напевать на два голоса.

Когда «гром грянул» над Филатовым и он стал инвалидом, то никаких планов на будущее не строил. Друзья видели, что некоторое время он был даже в растерянности, не зная, чем заниматься дальше. Качан убеждал друга: «Тебе дана жизнь для того, чтобы ты писал. Ты живешь, ты будешь жить, пока пишешь. Говорил я пафосно и, может быть, не все правильно. Но это был толчок, энергетический стимул. И он сел за работу».

А потом взял и четким своим почерком, почти печатными буквами обозначил завет себе на всю оставшуюся жизнь:

Вставай, артист,

Ты не имеешь права

Скончаться, не дождаться криков «Браво!».

Вставай, артист,

Ты – профессионал,

Ты не умрешь,

Не доиграв финал.

Филатов позже объяснял свое тогдашнее настроение и подавленное состояние: «Чем-то я должен был заниматься по судьбе. Но попадал все время рядом, не в точку… Какими-то участками мозга я еще держался, но это больше походило на думающий бамбук… Мозг быстро привыкает, что самое плохое позади, но далеко заглядывать вперед не дает. Постепенно приноравливаешься к жизни. Когда чуть оклемался, начал работать… Это были «Три апельсина». Сначала придумывал, в мозгу прокручивал, запоминал. А когда домой привезли, стал жене через пень-колоду наговаривать своим… инсультным языком, смазывая согласные и окончания слов…» Даже ночью, случалось, будил: «Записывай!» У самого-то рука ходуном ходила, как у Николая Островского. Чему только нужда не научит: Солженицын целую пьесу в стихах сочинил в уме, пока в тюрьме сидел.

Хотя, самокритично признавал автор, пьеска, конечно же, получилась не лучшая, но переписывать ее – грех. Это как дневник, там много попутно пережитого.

Как рождались у него стихи и поэтические пьесы-сказки? «Не знаю, – откровенно, как на духу, признавался их автор. – Нахаживаю, нагуливаю. Раньше был такой мучительный процесс построчного создания за письменным столом. Но пришел к выводу, что события, сцены создаются вне стола… Хожу, как заключенный, наговариваю, сам себе начитываю, держу в голове текст, а потом, когда посчитаю, что это может занять место на бумаге, то и записываю. Иногда выдерживаю паузу до пяти дней. Поэтому-то записи… почти без помарок. Пишу только рукой. Не могу подружиться с компьютером». Он посмеивался над самим собой: «Какой компьютер? Мы (с Ниной. – Ю. С.) музыкальный центр освоить не можем! Тупо гляжу-гляжу на него и ничего не понимаю…»

И еще немного о технологии творчества. Свои «секреты» Филатов никогда не скрывал – выставлял напоказ: «Появилась строчка, начинаешь соображать, куда ее приткнуть. Пока соображаешь, она становится главной. Хотя сами раздумья-то вроде пустяк, но из-за того, что они органичны, они выражают все твое мировоззрение… Когда в письме читаешь, уже видно – здесь слишком жидко. Тезис, может, хороший, а подготовка к нему жидковата. И стараешься сделать поострее, поэнергичнее. Понять-то можно только по тому, что буквами написано, словами. Я пишу почти печатными буквами… На машинке печатать никогда не умел. Пробовал, но не получилось. Я думаю быстрее, чем пишу…»

Драматург Леонид Алексеевич Филатов любил, чтобы строка несла как можно больше информации, чтобы она была сюжетна и с культурологическим смыслом. «Иногда долго сидишь, – не скрывал он, – пытаясь максимум информации уложить в строфу, и получается громоздко. Думаешь, нет, придется восемь строчек вместо четырех делать. А вот когда мало слов и при этом довольно плотно написано – тогда хорошо получается… Перед тем, как записать, я сто раз пройду, как это примерно в диалоге будет. И когда понимаешь, что интонация точная, начинаешь писать».

На больничной койке он сочинял лукавую пьесу в стихах «Лизистрату», окрестив ее «народной комедией в двух действиях на темы Аристофана». Предваряя возможные упреки в том, что автора-де на «клубничку» потянуло, что посягнул он на высокие моральные устои, Филатов возражал: «В греческом варианте этого сюжета много моментов более откровенных, греки метафорами вообще не мыслили, и это лишало сюжет юмора. В России на эту тему можно говорить только смешно. Мы так воспитаны… У нас воспитание, конечно, ханженское, не без того. Но есть и демократический, народный слой, есть же сказки Афанасьева, народные частушки. Они смешны, наивны – такие самоделки на нескромные темы. Не будем говорить об Иване Баркове и его фривольных стихах, которые расходились в списках, – это интеллектуальные игры. Барков был человеком неглупым, очень образованным и хитрющим, как собака. Недаром его Пушкин любил. А мне хотелось, чтобы это был как бы звук из народа… Я хитрый, проверял свои сомнения на женщинах – читал им пьесу, и они все до одной уверяли, что похабщины никакой нет. Но вот моя мама… все повторяла конфузливо: «Бесстыдник, бесстыдник», и улыбалась».

«Для нас сейчас что такое греческая литература? – задавал вопрос Леонид Алексеевич. И сам же отвечал: – Клинопись. А Гомер? То ли был, то ли не был… Это облегчило работу, дало некую свободу, можно было написать просто народную комедию с… якобы греческими именами, потому как и это тоже проверить нельзя». А посему настаивал, что пьеса доподлинно русская, ничего в ней древнегреческого нет. Вот и имя главной героине переиначил – не Лисистрата, а ЛиЗистрата, Лиза, Лизавета. На русское ухо лучше звучит…

Я – плохой ашхабадский школьник, без тени улыбки говорил Леонид Алексеевич. Что я помню со школы?.. Всего Аристофана до конца не дочитал. К сожалению… Понимаю, что это литературный и исторический памятник, ну литературный, может быть, уже не столько, но исторический – конечно… Но не могу. Просто сил нет и времени…» О том, что в переводе Лисистрата – «распускающая войско», даже не знал…

А посвящение своей «Лизистрате» он предпослал такое:

«Жене моей и другу Нине, без которой эта пьеса (да и не только она) никогда бы не увидела свет».

Тут автор не кривил душой, был прав – и в прямом, и в переносном смысле. Когда сочинялась «Лизистрата», рука его не работала. Он задерживал в уме придуманные строчки, доносил до дома и жене диктовал. Она была первым и самым благодарным слушателем того, что сочинял муж. «Когда он дошел до последней фразы, – признавалась Нина, – слезы полились…» А последней фразой была почти что цитата из старой володинской пьесы «Пять вечеров»: «…Милый, спи… Продолжим завтра… О боги, только б не было войны!..»

Только если у Володина в пьесе война присутствует лишь в воспоминаниях, то Филатов поместил ее (эту фразу) в густой, реальный контекст. А потом, считал Леонид Алексеевич, эти слова для нас многозначны. Это – про русских баб. Русская баба все простит, даже если мужик стал никуда не годен. Не важно – лишь бы живой был, а какой – как Бог даст.

Кстати, финал пьесы он придумал в самом начале работы. Это была главная нота, главнее самой Лизистраты, этакой одинокой активистки. У него Лизистрата – «всего лишь женщина, хотя поначалу была знаком, однако лить воду на мельницу идей феминисток мне неохота, я вообще против этих идей, я не за домострой, но эти глупости в конце двадцатого столетия, когда женщины доказывают, что они тоже люди… Конечно, люди, даже лучшие люди!»

В глубине души автор, конечно, таил надежду на постановку пьесы на театральной сцене. «Современник», по мнению Филатова, был лучшим с точки зрения женской труппы, в нем – гениальные актрисы, каскад женщин! Но все же он несколько другого направления, несколько академичный. Он читал «Лизистрату» Галине Борисовне Волчек, она между комплиментами всякими сказала, что слишком все плотно написано, зазоров нет для режиссерской мысли. Таков вот оказался комплимент.

Рассказывая о своих литературных упражнениях, он всегда говорил: «Я графоман закаленный, со стажем. Поэтическими штучками стал баловаться с детства, Сейчас руку набил, умею чуть побольше, чем прежде». На эти признания мужа Нина Шацкая с умилением сердилась, комментируя: «Кокетничает, специально унижает себя. Пишет он замечательно». На что Леонид Алексеевич возражал: «Я смотрю на себя здраво. Конечно, мне нужно знать мнение окружающих, поэтому иногда читаю вслух друзьям, близким. Близкие – это жена. Нина, я о тебе даже во множественном числе заговорил. Наверное, от избытка чувств… Нина старается. Она постоянно говорит это подзаборное слово – гениально. Что ни прочтешь – все гениально!.. Меня бы больше завело, если бы она сказала: «Знаешь, в этом что-то есть». А когда все гениально, то и стимула стремиться к чему-то новому нет…»

Но мудрая Нина все равно продолжала без устали твердить: «Сейчас он пишет гениально… Ты – гений, гений. Я тебе точно говорю: ты останешься в веках…» Филатов при этом ухмылялся: «Ты пафоса, пафоса-то поддай…» Иногда добавлял: «Сочинители должны жить иллюзиями, пока не лопнут. Или они, или иллюзии».

«В юности я писал много и незатейливо, как и все дети, – рассказывал Филатов. – Складывалось же удачно, потому что всегда был кто-то из старших рядом, было внимание к тому, что я делаю. У меня не отбили, как это говорится, охоту и печень с самого начала, а, наоборот, всячески поддерживали…»

Он позже напишет:

В пятнадцать лет продутый на ветру

Газетных и товарищеских мнений,

Я думал: окажись, что я не гений, —

Я в тот же миг от ужаса умру!..

Уже в старших классах стал серьезно заниматься переводами… С подстрочников, естественно, переводил туркменских поэтов, затем французов, венгров. Мечтал сделать сказку про Хафиза. Пока безумно сложно, признавался он. Надо найти точный ключ к изяществу восточных народных притч. Каждое слово должно быть точным, чтобы не нарушить меру ажурной витиеватости, которую так ценили восточные сказители.

«Но должен сказать, что, читая переводы выше классом, – говорил Филатов, – все время чувствовал себя несколько порабощенным, что ли. Там такие вершины! Ведь перевод требует дисциплины – определенное количество информации должно быть загружено в строчку. И при этой дисциплине обучаешься не разбрасываться словами, а ограничивать себя в возможностях и средствах. На каком-то этапе я понял, что нужно попробовать работать самостоятельно…»

Только сложность в том, что основная – актерская – профессия была связана графиками, договорами и так далее, а письменный стол – очень ревнивая вещь, этим надо заниматься основательно».

Словно предчувствуя, что судьбою ему отмерен до обидного малый срок, Леонид Алексеевич превращался в брата-близнеца Гобсека, умалишенного скупердяя, едва речь заходила о таком заоблачном для него понятии, как «свободное время». Каждый час был у него на счету. Эльдар Рязанов, человек, умеющий пожить в свое удовольствие, с примесью легкого недоумения рассказывал о своей с Филатовым поездке на Неделю советского кино в Исландию и Норвегию: «И он, и я были в этих странах впервые. Ну я, понятное дело, целыми днями пропадал на экскурсиях, любовался красивыми пейзажами: гейзеры, фьорды… А Леня все это время не выходил из гостиницы… Но он не просто сидел в номере, а сочинял. Сочинял как сумасшедший, прикуривая от одной сигареты другую».

Дались же всем эти чертовы сигареты!..

Когда «в силу печальных жизненных обстоятельств» Филатов стал «свободен» от этих самых постылых, изнурительных графиков и договоров, он по-настоящему, вплотную занялся литературным творчеством. И каждой его новой стихотворной пьесы стали ждать читатели и издатели. Появилась «жестокая сказка в двух частях на темы Шарля Перро – «Золушка до и после», «историческая проекция» – «Гамлет», «Опасный, опасный и очень опасный» (по мотивам романа Шодерло де Лакло), «Дилижанс» (по мотивам новеллы Мопассана «Пышка»), «Возмутитель спокойствия» по роману Леонида Соловьева (о любимом персонаже всего восточного народа Ходже Насреддине).

Для «Таганки» написал пьесу по мотивам журналистики Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина «Пестрые люди», «Губернские очерки», «Дневник провинциала в Петербурге». Параллели с началом 90-х ХХ столетия были удивительные. «Все катастрофически совпадает, – изумлялся Филатов. – Речь там идет о постреформенной России ХIХ века. Только-только обозначены позиции русских либералов, консерваторов, демократов… «Чего-то там хотелось: не то конституции, не то севрюжинки с хреном…», говоря по Щедрину… Я уже не говорю о том, что встретил там слова «гласность», «перестройка». Но там ясно обозначено и какие возникают тональности, какие типы, как ведет себя пресса, наконец. Потрясающе все повторяется…» Жаль только одного – затерялась тогда пьсса в «репертуарном портфеле». Или времена изменились? Нет, напротив – времена и нравы остались как раз прежними.

Потом вместе с Николаем Губенко они сочинили сценарий «Белые столбы» опять-таки по Щедрину. Далее были «Тиль Уленшпигель», и «Дон Кихот», и фонвизинский «Недоросль», и «Маугли» по Киплингу. Все эти произведения были совершенно самостоятельными работами, а вовсе не переложениями, как считал сын Филатова.

–  Денис, – просил его Леонид Алексеевич, – не произноси такого гадкого слова, какие переложения? Во-первых, все это было в прозе, во-вторых, я мало пользуюсь сюжетом, он для меня только отправная точка. Что делать, если мне охота попутешествовать из эпохи в эпоху, из страны в страну. К тому же я где-то читал или слышал, что история человечества исчерпывается двумястами или четырьмястами сюжетами. Все, что есть и что будет, уже когда-то было, уже все, грубо говоря, придумано. Сюжет о Фаусте существовал задолго до Гете, а об Отелло задолго до Шекспира. О Дон Жуане писали Мольер, Байрон, Пушкин. Это – бродячие или блуждающие сюжеты…

А вот в случае с «Пышкой» по Мопассану от классической сюжетной линии Леонид Алексеевич ни на йоту не отступил. Но все равно получилась такая фарсовая драма, слезливая, сентиментальная и, конечно же, смешная. И, конечно же, в стихах. Поругивая свою первую профессию, Филатов, тем не менее, признавал: «В стихах артисту легче существовать. Стихи – это больше графики, больше дисциплины». Хотя «Дилижанс», по мнению Леонида Алексеевича, это был совершенно безумный проект. Хотя бы потому, что переписывать Мопассана стихами было не лучшей идей. Французский классик сам был поэт изрядный, а «Пышка» была его первым опытом в прозе. Но уж больно хороша была коллизия.

Филатов азартно пересочинял, переиначивал вечные «бродячие сюжеты» на свой лад, наделяя героев исключительно своими интонациями, изящной, порой убийственной, чисто филатовской иронией.

Немало помаяться пришлось над выполнением заказа театра «Современник», сочиняя сказку «Еще раз о голом короле». Филатов честно признавался, что с самого начала не был уверен, что сможет написать пьесу, достойную «Современника». Но: «Я преклоняюсь перед Волчек. Она обратилась ко мне, я… сказал, что идеален для новой версии был бы покойный Горин, действительно гений таких переделок, – сам если и берусь, то исключительно без договора. Написал, прочитал им. Волчек ни разу не вмешалась в репетиционный процесс, все сделал Миша Ефремов, человек чрезвычайно одаренный. Она в полуобморочном состоянии пришла смотреть готовую вещь. И, кажется, осталась довольна…» Хотя, конечно, считал автор, у него получилась «седьмая вода на киселе» – Шварц писал по мотивам Андерсена, а он – по мотивам Шварца. Волчек дала ориентир: «Надо сделать шутку, проказу». Как раз к этому Филатов как никто иной был готов.

В отличие от своих «соавторов»-предшественников наш «господин сочинитель» обернул острие пьесы вовсе не против короля. Он-то ведь и так голый, бедняга. Пьеса оказалась направлена супротив… народа. «Против толпы, если выражаться корректно, – подправлял Филатов. – У нас же народ никогда не может быть виноват… Чуть что – сразу «народ», как Бог новый…»

Когда король оказывается голым, раздаются крики «Долой самодержавие!», «Свобода от всего!»… И тогда принцесса, особа королевской крови, говорит: «Да ладно вам, что вы на него накинулись! Я недавно была за границей, там все так носят». И народ послушно начинает раздеваться: за границей носят, дело святое.

В спектакле не было и нет никаких политических подтекстов, разочаровывал зануд-критиков автор, а присутствовало лишь желание повеселить и рассмешить… Театр дал молодым артистам полный карт-бланш: куролесьте, вставайте на уши, делайте, что хотите… Шоу какое-то, дефиле… и мы сразу отторгаем – это не драматургия, это не спектакль. Почему же? Надо прийти домой. Наглотаться лекарств. Забыть про собственное недомогание. И чистыми незамыленными глазами поглядеть – ну что же тут плохого? Не совпадает с твоим собственным представлением? «Ну, это, право, не есть великий грех, – успокаивал Филатов. – Не стоит относиться к искусству, как к идолу, что правит миром, а как к тому, что смягчает нравы, развлекает…»

«Я не пытаюсь обскакать Шварца, – делился своими сомнениями и трудностями Леонид Алексеевич, – но надо понимать, что пришло другое время – исчезли иносказание и эзопов язык. Другое дело, что качество шутки от этого изменилось – и не в лучшую сторону. Нужно было искать эквивалент сегодняшней речи, но при этом делать ее более качественной… У некоторых моих персонажей остались шварцевские имена, другие преобразились – в пьесе действуют ткачи и политтехнологи, которые советуют королю выйти голым…»

Кстати, кукловоды, манипуляторы общественного мнения, по признанию самого Филатова, наиболее отвратительные для него типы. Казалось бы, ХХ век о границах манипулируемости все уже сказал, такие примеры показал, что дальше некуда, – но оказалось, есть куда. Миру являют просто чудеса оболванивания людей. Но все равно в своих прогнозах обломились все: глебы павловские и иже с ним, политтехнологи всех мастей. «Русский народ нельзя прогнозировать, – был глубоко убежден Леонид Алексеевич. – Так же, впрочем, как и все осколки советского народа: то же самое можно и о киргизах сказать, и о белорусах, обо всех…» В «Голом короле» он вкладывал вынужденное признание-сожаление в уста одного из своих «мудрецов»:

Мы не учли специфику народа:

Такой народ планировать нельзя.

Под совершенно неожиданным углом драматург Филатов взглянул на хрестоматийнейший, казалось бы, светлый облик невинной Золушки в другой своей пьесе. Как выглядит эта сказка в оригинале? Идеальная мечта, как лотерея: раз – и человеку повезло. Может, так у кого-то и бывает. «Как и положено, сначала моя Золушка попадает во дворец, – раскрывал свои карты драматург. – Но во второй части она, вкусив денег и власти, оказывается невероятной стервой, и фея возвращает ее обратно. Потому что халява пользы для души не приносит…»

Где же она, стервочка, таких словечек-то поднабралась: «Держите руку выше. Не на жопе. Рука на жопе – это моветон. А ну-ка, не борзей!.. Ты че, в натуре?..»? Автор пытался объяснить подоплеку происшедшей метаморфозы:

Мир движется тихонечко, по фазе.

Ступеньки перепрыгивать нельзя.

А если кто из грязи сразу в князи —

Плохие получаются князья…

К любой мечте, считал Филатов, необходимо долго готовиться, так сказать, «тихонечко, по фазе». А воплощения ждать не как сам факт, а как некое продолжение. Иначе – плохо дело. Идея превращения Золушки в принцессу воспринимается как законченная. А что дальше? Счастье? Но разве счастье в этой мишуре, в тити-мити? Оно в гармонии, в ладе с самим собой, в любви. Только сказочный жанр мог определить счастье через материальное благополучие. В жизни так не бывает.

Со всем возможным для себя азартом Филатов работал над одной из последних своих пьес «Эликсир любви». Объяснял суть фабулы: «По-моему, это брехня старых кобелей, когда говорят: любовь – это обычная физиология… Можно любить, как Блок, который обожал жену – но несколько лет не ложился с ней в постель… Во всех пьесах у меня присутствует любовь, эротика… «Эликсир любви» – это такая средневековая фарсовая история: человек изобретает некий эликсир, чтобы его попробовала женщина – и влюбилась именно в него. И ему никак не удается заставить выпить этот эликсир… всего одну женщину, в которую он влюблен! Все кругом, весь город влюбились в этого изобретателя – кроме нее. Инквизиция арестовывает его как колдуна, готова сжечь на костре… Спасает его от верной смерти… та самая любимая девушка… У инквизиторов был негласный уговор: казнь будет отменена, если хоть одна из влюбленных женщин согласится разделить с изобретателем его участь – взойти с ним вместе на костер. Ни одна из «влюбленных» не соглашается, кроме… его возлюбленной: она, оказывается, тоже была без ума от него, без всякого эликсира. Но стеснялась признаться… И сделала это, только согласившись взойти с ним на костер! Была безрассудно готова на жертву… На это способна только любовь!»

Тщетны оказались усилия алхимиков. Любовь сильней.

Самая трогательная история о любви еще не рассказана, считал Леонид Алексеевич. Он очень хотел сделать такую историю по сказке Перро о спящей красавице: «Она засыпает и в это время не изменяется, а принц, с которым они обручены, – стареет. Я хочу продлить это время до невозможного – словно 100 лет прошло. То есть ей восемнадцать, а ему – 118 (допуски – они же всегда есть в литературе). Он ее воскрешает, а сам умирает, в любви…»

Чем в жизни можно пожертвовать ради настоящего чувства? Филатов знал: всем абсолютно. И Нина этому жертвенно и свято следовала.

Для осуществления своих творческих проектов – театральных, телевизионных, кинематографических – Филатов упорно искал и всегда находил единомышленников. Кроме уже названных, можно назвать Александра Адабашьяна, Владимира Машкова… К сожалению, не все и не всегда планы осуществлялись. По разным причинам. Но главным образом все упиралось в отсутствие средств, необходимых для постановки. Но денег Филатов принципиально не просил, объясняя: «Я в прошлой жизни насиделся по приемным больших начальников. Хватит, больше сил нет. Не надо обольщаться. Не стоит думать, будто я могу кого-то своим видом разжалобить. Сейчас всем отказывают, а я напрашиваться не умею. Тем более что мы живем в стране, где каждый второй готов назвать себя гением и талантом. Иногда я вижу на экране девочку, именующую себя звездой, и мне хочется ответить ей в рифму, но сдерживаюсь. Не понимает бестолочь, кто заслуживает звездного статуса…»

Называя себя «графоманом со стажем», Леонид Алексеевич, как водится, немножко ерничал, расшифровывая: «Графоман – это человек, который не может не писать. Это слово и комплиментарное, и уничижительное одновременно… Все люди пишут, но в определенном возрасте прекращают этим заниматься. А графоман не может остановиться. Главное для него – выявление своей природы. Графоман ценит богатство своего внутреннего мира, считает его интересным для окружающих. Поэтому спешит вылить то, что в нем горит, кипит. Он впервые что-то почувствовал, и ему кажется, что мир этого еще не слышал, не переживал…»

Леонид Ярмольник убежден, что «в книгах его многие до сих пор не разобрались. Некоторые считают их пародией, а это глубокая философия… Для меня Леня жив, потому что я все время его изучаю, учусь у него…» А Владимир Качан дополнял: «Так получалось, что он писал вещи, которые были интересны предыдущим поколениям и будут интересны следующим».

Впрочем, своим поэтическим дарованием Филатов никогда особо не обольщался и тем более не кичился. Но вот мама Клавдия Николаевна всегда придерживалась прямо противоположного мнения. А потому отнесла в свое время в редакцию ашхабадской молодежной газеты «Комсомолец Туркменистана» тетрадку со стихами 12-летнего сына. Отыскала работавшего там Юрия Рябинина, журналиста по должности и поэта по призванию. Стихи юного Лени он сразу оценил и сделал все, чтобы они как можно скорее были опубликованы.

«Это были басни, прощу прощения, – вспоминал Филатов. – Сами понимаете, та еще была сатира». Потом, собрав все опубликованное, он стал всерьез задумываться об издании сборника своих стихов и переводов. А пока любовно составлял самодельные книжки, сам же их оформлял (помните его выражение – «рисовальщик»?) и дарил дворовым друзьям на добрую память.

В зрелом возрасте, разумеется, стал максимально строг в оценке своего юношеского творчества: «Да раньше была вообще не писанина – отходы…» Не сдерживал своей извечной язвительности и качал головой: «Мы вообще страна писателей. Это – издержки ликбеза. Мол, почему бы не попробовать себя в писательском деле?..»

Начиная с 90-х годов прошлого века Филатова стали активно издавать. Автор своих рукописей никому не навязывал, следуя мудрому совету все того же Булгакова: ни о чем никого не проси. Сами придут и…

Так все и случилось. Одно известное московское издательство поступило дальновидно и скупило «на корню» все, что уже вышло и еще выйдет из-под пера «молодого писателя». Книги Леонида Филатова издавались солидными тиражами. В лавках шли нарасхват, с лотков сметались.

Как-то раз бравые издатели гордо сообщили автору, что по рейтингу продаж он вышел на второе место. А кто оказался на третьем? – поинтересовался польщенный Филатов. Оказалось… Пушкин. А чуть ниже находился Мандельштам.

Прокомментировал ситуацию на отечественном книжном рынке Леонид Алексеевич в свойственном ему, все том же горько-ироническом стиле: «Это не моя заслуга – это недостатки страны, что так получается… Откровенный идиотизм…» О своих книгах говорил с оттенком самоуничижения: «Хотелось, конечно, чтобы кто-нибудь прочитал, но я трезво смотрю на вещи. В сегодняшнем мире Блока не читает никто, мне ли обижаться? Кто-то прочитает, и слава Богу. Хотя бы товарищи… Раньше тщеславие бежало впереди меня, а сегодня я научился иначе относиться к собственной персоне. Конечно, признание желательно, но необязательно».

Ну, а как же естественное авторское честолюбие? Тут Филатов ссылался на слова мудрого писателя Виктора Астафьева, который, отвечая на вопрос журналистки: «Каково чувствовать себя гением, классиком?» – сказал: «Ну как тебе сказать, девочка, конечно, это приятно, порхаешь, летаешь, а потом приходишь домой, заходишь в кабинет, видишь на полках Пушкина, Гоголя, Толстого, Чехова и как-то… успокаиваешься».

В общем, «полезно включать себя в культурный контекст страны, в которой живешь, и тогда сразу понимаешь свое место. Спокойно. Не самоуничижаясь… Пишешь – и хорошо, – развивал астафьевские мысли Филатов. – Но не говори, что мастер. Подмастерье. Даже подмастерье подмастерья… Как можно заноситься? Не могу же я, как девица, которая сидит в трусах и на всю страну по телевизору рассуждает: «Я в моем творчестве…»

Первая его большая книга «Сукины дети» увидела свет в 1993 году. Знакомые бизнесмены предложили: давай проведем презентацию. Для помпезного мероприятия они определили зал столичного Театра эстрады. Накануне торжественного вечера Леонид Алексеевич дергался, переживал: «Поскольку билеты были дороги, то, видимо, присутствовали небедные люди. Хотя я всячески протестовал, выступая за более демократические цены, но понимал: что им мои протесты? Они – авторы презентации, им нужно покрывать расходы, у них там и банкет, и телевидение!!! Я готовился к тому, что будет ужасный зал, соберутся денежные мешки – и кому я нужен?.. Да и зачем мне, собственно, они нужны?! Я очень переживал, как это все сопряжется: приходят люди, далекие от всего этого… и Сережа Юрский, Аркадий Арканов, Сашка Градский… Но, слава Богу, все как-то уженилось, все получилось достойно».

Перечеркивая душевные сомнения и природную рефлексию Филатова относительно собственной творческой состоятельности, чудесный питерский драматург и поэт Александр Володин, которого нежно и трогательно любил сам Леонид Алексеевич, написал в предисловии к сборнику филатовских стихов «Уважайте удачу»: «Перед нами большой, ни на кого не похожий Поэт. Читаешь его стихи… и кажется, что он уже все сказал и о себе, и о нас, читателях… Но оказывается – нет: вот еще о себе и еще о нас… Все, что он делает – и печальное, и мудрое, – на радость нам. И все же он не разный в своих дарованиях. Он – единое явление. Его поэзия создает образы душевной жизни людей, не похожих друг на друга, даже противостоящих друг другу. Это свойство истинного искусства. «Мир – это театр», – по слухам, говорил Шекспир. Читая стихи Леонида Филатова, каждый может сказать: мир – это и поэзия».

Это сказал Александр Володин, «седой старик, белоголовый птенчик», которому Филатов, в свою очередь, посвятил такие изумительные слова, что впору как эпитафию на надгробном камне высекай:

Господь простит.

Володин не простит…

Леонид Алексеевич очень страдал от так называемого интеллектуального, культурного вакуума. «Конечно, я проглатываю огромное количество книг и журналов, стараюсь быть в курсе всего, что необходимо прочитать. Но это все ненормально. Глупо читать Набокова как газету… Многие… в угаре борьбы за утверждение идеи и собственного «я» уже не могут найти времени, чтобы остановиться и оглядеться вокруг. Остановиться и понять, почувствовать, как люди живут, как растут деревья и цветы, ощутить неповторимость этого яркого солнечного дня. И я понимаю, что сам каждый день мимо этой «живой жизни» прохожу.

А ведь актер, как и всякий человек искусства, не может в творчестве исходить только из собственных душевных переживаний. Он должен поглощать, вбирать в себя жизнь во всем ее многообразии. Для художника это так же необходимо, как вода и воздух – чтобы жить, дышать, творить».

Филатов сетовал, что телевидение, а следом за ним и всемогущий Интернет вытесняют книгу из нашей жизни. Но, будучи человеком трезвомыслящим, отдавал себе отчет в том, что как бы мы ни тосковали, ни грустили о «теряющемся аромате типографской краски и хрусте, шелесте странички в новой желанной книжке… придется приспособиться к наиболее удобной на данный момент форме потребления информации. А ее становится очень много. Печально, что за этим объемом молодые уже забывают Ахматову, Мандельштама, Шукшина. Еще каких-то 30–40 лет назад что угодно можно было отдать за до дыр прочитанные их произведения, которые брали на ночь, чтобы рано утром отдать другому читателю. А сегодня на развалах они лежат, пожалуйста, бери сколько хочешь. Но уже всё меньше хотят. А думали-то, вот народ начитается…»

Кстати, как человек, упорно плывущий против течения, Филатов считал заблуждением, мифом русской интеллигенции легенду о том, что русский человек испытывает извечную, неистребимую тягу к книге. Он был уверен в том, что «если бы русский человек был склонен к книге, он не натворил бы столько глупостей в собственной жизни. Как-то Маяковскому сказали: «Пушкина читали массы, а вас не читает никто». На что он ответил: «Неправда. Пушкинская масса не умела читать». Пушкина читала, да и читает ничтожно маленькая часть…»

Категоричность суждений и оценок Филатова никогда не перечеркивала надежд. Своим собеседникам (зримым и гипотетическим) он всегда прямо или косвенно предлагал возможность для сомнений. «Те, кто кричит: «Все пропало!» – разумеют в первую очередь себя, – говорил Леонид Алексеевич. – А ты, ты и ты – еще не все. Что пропало? Книжки стояли и стоят на полках. Их пока не жжет никто. А то, что наши дети не будут знать Пушкина, – ужасно, конечно, но это наша точка зрения. Почему бы не предположить, что технократическая генерация, как Атлантида, уйдет и появится новая культура, новые лица, новые имена. Да и сейчас есть ребята толковые и жадные до знаний. В какие это времена все поколение целиком шло в образованщину, в интеллигенцию? Никогда…»

Еще одно расхожее заблуждение не давало ему покоя. «У нас долгое время, еще с дореволюционной поры, был в ходу ложный тезис: бедность – это хорошо. Церковь проповедовала: подавляя плоть, уменьшая запросы, взращивайте духовное начало. Пусть плохо живем, зато мы духовны. Но в нищете никакой духовности быть не может. Да и потом, в свое время церковь была высокодуховна, а ныне она, к сожалению, сама оскудела мозгами, да и святостью… Но дело даже в другом. Особой духовности и на Западе не было никогда, как ее не было и в России. Были индивидуумы, фигуры: Пушкин, Тютчев, Толстой, Гоголь… Но и там было достаточно равнозначных фигур. А чтобы целое поколение удалось, не бывает такого. Другое дело, что благоприятные условия быта и жизни, образование, хорошее здравоохранение все-таки дают свои плюсы, способствуют рождению гениев. Но нищая Россия могла и может родить гения вопреки своей нищете. Тут нет прямой зависимости.

Но в общем – увы, нация деградирует. С русским языком хуже, с образованием… Да еще эта примитивщина и похабщина, которые людям сплошь и рядом навязываются под видом «культуры». В первую очередь, сам народ, конечно, тянется к этому, но и навязывают ему. Порочный круг. Богатые люди оплачивают то, что им самим нравится, то, что они считают культурой, и все эту «культуру» хлебают и спиваются… Сегодня думают не о том, что плохо или что хорошо, а что наказуемо или ненаказуемо. А такой «мелкий» грех, как вранье, – это как бы и не грех».

Не всякий интеллектуал рискнет публично признаться, что, мол, знаний недостает. Но только не Филатов. Он говорил: «Долгое время считал, что я человек вроде бы знающий. Потом, как выяснилось, не знающий, а – нахватанный. В сравнении же с людьми энциклопедически образованными – просто невежественный… Когда же «руки дойдут»?.. Библию взял совсем недавно, хотя вся мировая литература на ней построена. А без знания Библии много ли я понимаю в западной живописи, где действительно многое навеяно библейскими мифами? И, конечно, приходишь в ужас, когда осознаешь, как множится количество непрочитанных книг. А у тебя уже и времени, и жизни не хватает… И мало утешает, что ты не один такой… И хлеб должен быть, и мясо, и колбаса, и рыба, и сыр… Но уже перечисленное такое… как бы унижает перечисляющего. Неужто ни о чем тебе больше не мечтается? Ведь есть еще жизнь духа – такая субстанция, которая не поддается никакому определению. Когда человек творит или когда он отдает, делает добро, он счастлив…»

Будучи неизлечимо больным, Леонид вместе с Ниной все-таки пытались устраивать эдакие «домашние чтения», посиделки в старосветском духе. В доме Филатовых по воскресеньям собирались гости, чинно рассаживались, и Леонид Алексеевич принимался читать с листа свои новые произведения. Нина обносила гостей кофе, угощала мороженым, а муж хмурил брови, топорщил усы, как бы грозно и недовольно шикал на нее, чтобы, дескать, не суетилась без меры, не мешала уважаемым слушателям внимать. Он вообще любил на людях казаться ворчливым главой семейства.

Как правило, сначала он приносил гостям извинения за голос. Но очень скоро голос сам вспоминал – и театральные подмостки, и внимательную напряженность зрителей. Голос обретал отточенность, виртуозность блистательного актера. Едва рука Филатова с прочитанным листком замирала в воздухе, Нинина ладонь мягко подхватывала этот листок, как будто поддерживала мужа под локоть…

Однажды Филатов читал собравшимся свою новую – и весьма пространную – пьесу в стихах. Гости хохотали до слез, а когда «упал занавес», награждали автора бурными аплодисментами. А радушный хозяин, ни в какую не желая отпускать свою замечательную, такую чуткую, с тонким чувством юмора публику, невинно предложил: «Раз уж вам все так понравилось, давайте-ка я прочту вам еще одну пьеску, она небольшая, всего листов двадцать. С хвостиком…» После такого неожиданного предложения подуставшие гости сперва замерли в заметном смущении, но, уяснив, в конце концов, комизм и узнаваемость происходящей мизансцены, разразились гомерическим хохотом и добродушным дружным ревом: «И тут провел!»

Леонид Ярмольник потом недоумевал и даже возмущенно восхищался: «Настолько у него, больного, было больше желания жить, чем у нас, здоровых. И почему все так несправедливо?!.»

А ведь в той, прежней, жизни, как признавался сам Филатов, у нас в доме тусовки, шабаши, вечеринки многолюдные были не приняты. Они всегда и на людях появлялись редко. И нечасто собирали людей у себя в квартире на Краснохолмской набережной. Словно чувствуя, что времени ему отпущено немного, Леонид Алексеевич был непреклонно верен своим жизненным правилам: «Всякие «ужины», «посиделки» не люблю, потому что длятся они безумно долго».

Весьма печальным выдался филатовский «золотой» юбилей. «Я находился при смерти. Первыми мне позвонили Мария Владимировна Миронова и Зиновий Ефимович Гердт. Люди не моего поколения – кто я им? Зачем им звонить? – был наповал сражен юбиляр. – Но они посчитали, что сказать мне добрые слова – их долг». Потом прикатил Эльдар Рязанов, и Филатов вновь смущался: «Рязанов – человек с очень хорошей памятью. Ведь я у него артист, что называется, проходящий – из фильма в фильм вместе с ним не переходил. И вот когда у меня случился юбилей… он ко мне пришел. И что удивительно, ведь ко всему прочему я никого еще и не звал. А Эльдар Александрович, человек совершенно иного калибра, несравнимо выше меня, пришел, специально сочинил в мою честь стихи… Было очень трогательно…» Может быть, потребность «отдавать долги» и стала логичным продолжением филатовской передачи «Чтобы помнили»?..

Хотя сам Филатов считал, что применительно к нему – «отдавать долги» – это слишком громко сказано. Однако, может быть, Бог за это скостит с меня какие-то грехи, не знаю… – душою надеялся он.

Только вот юбилейная поздравительная телеграмма от первого президента России Ельцина как-то не показалась, особого впечатления не произвела. Ни на именниника, ни на его родных. «Царь Борис» сообщал мне, мягко улыбался Филатов, что «он с неизменным уважением относился к моей гражданской позиции. Писали, конечно, референты – сам-то он вряд ли был в курсе моей гражданской позиции…»

В тот день в доме Филатовых было тихо-тихо, по-домашнему. Самыми желанными гостями были люди в белых халатах со своими громоздкими приборами и неистребимым запахом лекарств.

…Когда измученного непрекращающимися хворями Филатова вывозили отдохнуть в благословенную Барвиху, его раздражало вынужденное ничегонеделание. Собственно Барвиха, конечно, очень хороша, не отрицал Леонид Алексеевич, но я тут не работаю, а потому тупею, скучаю и томлюсь…

* * *

О болячках своих он говорить не любил, стеснялся и чаще всего резко отнекивался: «Это уже неприлично. Не я один болею в стране, некоторые даже умирают. Мало кто, например, знает, от чего умер Булгаков – от той же болезни почек, что у меня. Но о Булгакове не говорят. А мы ним все-таки величины разновеликие. Надо поскромнее себя вести… Я уже всю страну затерроризировал рассказами о своих недомоганиях…

Это неинтересная тема. Инсульт. На почве почек… Болезнь была такая странная. Ничего, мог ходить. А потом вдруг все. Все блокировалось. Почки не выпускали шлаки. Интоксикация всего организма. Если бы не Ленька Ярмольник, который сунул меня в машину и отвез в Институт трансплантологии искусственных органов, где печень пересаживают, сердце, – совершенно напугав сначала… Не хотел ни анализ делать, ни вообще. Но некуда деваться…

Инсульт как бы сам по себе не был страшен. Слово страшное, а так ничего особенного. Только речь затормозилась, невнятная стала, согласные смазаны, и заторможенная реакция. Окружающие не очень понимают, что с тобой, а самому ощутимо… Ну, отвезли, знающие люди сказали: инсульт. Микроинсульт, слава Богу. Ни пареза, ни паралича. Но меня впечатлило. Потом я как-то свыкся, продолжал работать. А спустя некоторое время выяснилось, что это уже невозможно. Так что три года я как бы был вне жизни…»

Потом этот срок – «вне жизни» – увеличился до четырех лет, потом до пяти, потом до шести, потом…

«Мне очень противно было в это время, – рассказывал Филатов, – и, как бы не зная, куда переадресовать свою злость, я пытался в такой сантимент ее превратить. Так возникла идея сделать цикл телепередач «Чтобы помнили…». О молодых, безвременно ушедших, некогда любимых всеми, но оказавшимися на обочине, лишь временно знаменитыми актерами – Инна Гулая, Стас Хитров, Николай Рыбников, Владимир Ивашов, Сергей Филиппов, Елена Майорова, Глеб Стриженов, Люсьена Овчинникова, Федор Никитин, Изольда Извицкая, Юрий Богатырев, Людмила Целиковская…»

Всего с помощью Филатова на телеэкране «ожило» в нашей памяти более ста прежних героев отечественного киноэкрана. Кто будет следующим? – спрашивали его. «О, кандидатур очень много, – вздыхал автор передачи. – У нас работа не переводится».

Последним героем стал сам основоположник любимой программы. Финальный выпуск передачи цикла «Чтобы помнили…» вышел на канале ОРТ 4 декабря 2003 года, на сороковой день кончины Леонида Алексеевича Филатова. Друзья поминали автора.

После его смерти программа прекратила свое существование. Телебоссы долго судили-рядили относительно будущей судьбы популярного цикла. Время от времени телеканалы стали повторять старые выпуски. Но никто не брал на себя смелость продолжить начатое Филатовым дело, чтобы, как он завещал, «этот мир как следует запомнить, А если повезет, то даже и заполнить Хоть чьи-нибудь глаза, хоть сколь-нибудь собой!..». Остановиться нельзя, считал автор, потому что процесс ухода людей из жизни продолжается, этот цикл вечен, все время возникают какие-то долги по дороге…

«Я с трудом представляю, – говорила Нина Филатова-Шацкая, – кто бы мог вести «Чтобы помнили», кроме Лени. Вот вы можете назвать актера, который мог бы заменить его в этой передаче? Все они сегодня – звездные, известные, талантливые. И сытые. Сытые! С благополучными лицами. Нет того нерва, сострадания, той боли за людей, за жизнь…»

Сам Филатов рассказывал, что идея программы возникла у него именно от громадной обиды на жизнь. Когда трудился в Российской гильдии киноактеров, там что ни день возникали проблемы: «Умер тот-то, вчера похоронили того-то». А как хоронили? Пять человек за гробом, купленным на жалкие гроши Гильдии.

«Россия всегда была беспамятная страна. Но сегодня беспамятство беспрецедентное. Такого извращения, такой полярной перестановки черного и белого за свою, может быть, не очень большую жизнь я, честно говоря, не помню. И такой потери памяти, – каялся за себя и за других Филатов. – Из всего этого возникла идея телепередачи… Возникла она на полемической ноте: говорить не о гениях, а о людях «второго эшелона» (впоследствии, правда, появились главы и о великих актерах), которых забывают в первую очередь. Что, может быть, даже «справедливо» с точки зрения сурового естественного отбора истории. Но все-таки все во мне восставало против такой «справедливости». История-то совсем недавняя. И забвение тут приобретает этический характер. Мне вот пишут письма: спасибо, наконец-то родина вспомнила! «Родина слышит, родина знает…»

Не будешь же объяснять, да и благородно ли объяснять, что никакая не родина – всего лишь пять-семь сумасшедших, для которых это личная боль. А родине как было наплевать, так и осталось. И если где-то в актерской семье всплакнут: ну наконец-то вспомнили – это и есть для нас высшая награда. И наша сверхзадача, если хотите…» Совершенно случайно на окраине Москвы в хрущевке телегруппа обнаружила вдову некогда известного актера Валентина Зубкова. «Вы бы видели, – восклицал Филатов, – что с ней творилось! Она плакала и радовалась одновременно. Радовалась, что наконец о ее муже вспомнила страна».

Вначале перестройки появилось очень много горлопанов, таких оголтелых ребят, злился Леонид Алексеевич, обливающих черной краской всю нашу прежнюю жизнь. Никто не спорит, при социализме было много дурного, но ведь и хорошее случалось. Да возьмите всех наших великих писателей: Пастернака, Булгакова, Астафьева, Распутина, Абрамова, Можаева, Трифонова, Самойлова, – откуда они взялись, как не из той жизни? Из воздуха? Из жизни, истории которой не было? Да, они дышали идеологизированным воздухом той реальной, той трагической жизни, порой не соглашаясь с ней, порой идя на компромиссы. И эти нынешние полуграмотные нигилисты им могут быть судьями?

Нам сказали: все, чтобы было до 91-го года, – кровь и туфта. Предложили все забыть. Но плохого времени не бывает. Люди живут всегда. Вот их и жалко. А самые яркие люди – артисты. Многие заканчивали жизнь совершенно никому не нужные. А для артистов это особая трагедия. И он не то чтобы в знак протеста против этих «клопов», повылазивших из разных щелей, а от обиды… решил он сделать телепередачу «Чтобы помнили…».

Филатов пошел не просто против течения – против забвения. Следовал тому, что нашептали ему свыше ангелы:

В урочный час, назначенный для бденья,

В заветный час, секретный от семьи,

Слетаются ко мне, как привиденья,

Умершие товарищи мои…

Что же до беспамятства, напоминал Филатов, так этот вопрос задавал России еще Чаадаев. И как на него набрасывались! Безумец! Но говорил-то он вещи абсолютно внятные, точные. Так безумец или мудрец? А может, потому и безумец, что мудрец?

Короткая память, к сожалению, печальная закономерность. Когда минует несколько поколений, срабатывает гнусный и неумолимый закон «исторического отбора».

«Булгарин в свое время был знаменитейшим писателем. А что мы о нем сегодня знаем? Разве только то, что Пушкин его не жаловал, – грустно повторял раз за разом Филатов. – Но это все-таки дела давно минувших дней. А вот спроси у нынешних молодых, кто такой Шукшин, – многие не ведают. Да что Шукшин! Гагарина не знают. Начнут вас уверять, будто первым в космосе был американский астронавт… Конечно, не мы одни такие. В Англии опросили школьников насчет Шекспира. И он оказался известным парламентским деятелем и даже генералом Второй мировой войны. Но все же у нас сейчас мы сталкиваемся с беспамятством беспрецедентным…»

Позже Леонида друзья стали отговаривать, говорить, что вот, мол, ты и заболел, потому что передача у тебя такая, что вообще это вредно для здоровья – шастать по могилам. Ведь это как купаться в мертвой воде. Особенно его напугала фраза Ницше, что, когда долго всматриваешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя.

Но все равно он не остановился. Продолжал делать свои авторские передачи. Хотя даже Нина была категорически против, считая, что «они отнимают у Лени здоровье. Он страшно переживает. Все пропускает через себя, как будто каждая передача – о близком друге, вчера ушедшем».

Хотя Филатов соглашался, что охранительная функция, уводящая человека подальше во времени от пережитых трагедий, несчастий, потерь родных, конечно же, нужна. Но в то же время был убежден, что «не случайно в человеческом обиходе есть и такое словосочетание: вечная память. Нельзя диктовать: помните это, а вот это забудьте. Душа протестует, когда забывают вещи, которые нельзя забывать, людей, которых нельзя не помнить». По всем меркам, грех это великий.

Его на съемки порой даже в инвалидной коляске возили – самостоятельно передвигаться не мог. Когда он все-таки появлялся в студии, вся атмосфера мгновенно менялась. Это было просто какое-то чудо, вспоминала журналистка Ксения Ларина. Он всех помнил по именам. Гримеров, старших помощников, младших помощников, третьих режиссеров. И для каждого у него подготовлена своя шутка, кого ущипнет, того погладит, третьему даст подзатыльник, четвертому анекдот расскажет… А человеку физически тяжело и разговаривать, не говоря уже о том, что еще затрачиваться на какое-то общение. Но он себе это позволял.

Последние программы, рассказывала художественный руководитель передачи «Чтобы помнили…» Ирина Химушина, «мы записывали… этим летом (2003 год. – Ю. С.), он чувствовал себя очень неважно, хотя он это не показывал никогда. И мы иногда приезжали и говорили: Боже мой, Леня плохо выглядит. Камера его так любила, он всегда был такой красивый…»

К сожалению, Ирина и остальные те самые «пять-семь сумасшедших» создателей программы ошибались. Зрители видели: что-то не так происходит с их нежно любимым автором и ведущим…

«Если бы я не появлялся на экране, я бы, конечно, предпочел никому не сообщать о своей болезни, – говорил Леонид Алексеевич. – Но программа выходила, а разговариваю я еле-еле… Пошли письма: он что, с бодуна? Сначала я хотел уйти из передачи, настолько глупо и невозможно было мое там появление, но телегруппа предпочитала меня не отпускать. Говорили, что невозможно поменять ведущего, ведь другое лицо – это другая интонация. А какая может быть интонация, если я слов не выговариваю?.. Было время, когда я не мог не то что встать, а просто сидеть, меня снимали на больничной койке…»

Тогда на выручку пришел режиссер Александр Адабашьян и предложил другу: давай я сниму о тебе передачу и всё всем объясню. Филатов согласился, и вышла передача под названием «…И не кончается строка». Нет-нет, как мог сопротивлялся Леонид Алексеевич, я отнюдь не так патологически честолюбив, чтобы сниматься в полумертвом состоянии. Тогда я умирал, это было совершенно очевидно. Лечащий врач санатория, где я лежал, сказала: через пять дней он умрет, я бы не хотела, чтобы это случилось здесь. Меня увезли. А сейчас мне неудобно перед этим доктором: я-то выжил. Неловко (sic! – Ю. С.) получилось…»

В какой-то степени поддерживал его даже «черный юмор». Однажды Леониду Алексеевичу пересказали анекдот от его старого знакомого, однокурсника Александра Кайдановского. Дескать, в Доме кино тот мрачно пошутил: «Звонил Филатов. Предлагает сняться в передаче о Толе Солоницыне. У него случился инсульт, а у меня недавно был инфаркт. Получается, что два полутрупа снимают фильм о полном трупе…»

Смешно, не правда ли, смешно?..

А вскоре Леониду Алексеевичу пришлось делать свою скорбную передачу уже об ушедшем в мир иной Александре Кайдановском.

Желая оградить Филатова от опасного «некрофильства», «гробокопательства», друзья напоминали ему, как он первым в истории отечественного кино в рязановском фильме «Забытая мелодия для флейты» отважился сыграть роль человека, который, находясь в состоянии клинической смерти, в коме проносился по экрану в «тоннеле мертвых». Это, по их мнению, был очень нехороший знак судьбы.

Есть роли, которые убивают. Филатов как-то подсчитал, что из тридцати с лишним картин лишь в пяти его герои остаются в живых. Во всех прочих – их либо убивают, либо они сами помирают. В «Загоне» расстреляли из автомата. В «Избранных», «Европейской истории», «Берегах в тумане» – тоже укокошили. Выходит, прав-таки был Владимир Семенович, когда писал и пел о неизбежности в судьбе артиста: «Смерть тех из нас всех прежде ловит, кто понарошку умирал…»

Да, играть смерть нехорошо, это довольно глупое дело для актера, и если бы мне сказали ложиться в гроб, я б не стал, говорил Филатов. И тут же противоречил сам себе: «Хотя у Шекспира почти везде убивают, что ж тогда – не играть Шекспира?» Все подвергать сомнению – было одной из составляющих особого стиля мышления Леонида Алексеевича.

Далеко не все воспринимали филатовский мартиролог-идею на ура. Смехов рассказывал: «Я был свидетелем, с какими трудностями Филатов пробивал свою программу…» Рафинированный театровед Виталий Вульф всякий раз возмущенно фыркал: «Филатов показывает только артистов, умерших от водки». А в высоких «инстанциях» Леониду Филатову пытались попенять: ну, зачем, Леонид Алексеевич, дорогой вы наш, специально выискиваете и вытаскиваете на всесоюзный «голубой» экран столь трагические истории?

В том-то и дело, что не специально! «Специально хочется, наоборот, – изо всех сил сопротивлялся автор и ведущий, – хорошего, светлого человека, а начинаешь поглубже погружаться в его жизнь, там, как магма под застывшей коркой, – трагедия. Ну что поделаешь, что у нас куда ни ткни пальцем – такая судьба. От некоторых… даже могилы не осталось. Не в годы репрессий. В наши годы».

А что до водки… «Так получается, – искренне вздыхал Филатов. – Это не моя вина, не мой хлеб, не мое пристрастие – исследовать жизнь алкашей. Я не строю на этом биографию. Дело не в водке. Сам был артистом, знаю, что это такое: вроде работаешь, работаешь, уже надорвался, сил нет. А где же то, что я оставлю хотя бы детям…»

Еще в самой первой своей программе, посвященной судьбе Инны Гулая, он нарочито дерзко и грубовато обнажил суть начатого цикла «Чтобы помнили…»: страна у нас большая, полезных ископаемых много, талантов просто навалом, поэтому чего там их ценить, верно?.. Так и живем.

Он, разумеется, прекрасно понимал и отдавал себе отчет, что «бродить по кладбищам и исповедовать вдов – занятие не из самых приятных в этой жизни. Но что это так аукнется в его собственной судьбе, доведет буквально до грани жизни и смерти, конечно, не предполагал. Не предполагал и того, что во время съемок возникнут очень трудные для него нравственные коллизии… «Беседую со вдовой, – говорил он, – она начинает плакать, просит: «Выключите камеру». А я – впервые замечаю за собой такую репортерскую жестокость, это мне никогда не было свойственно – даю оператору знак: продолжай. Потому что успокаиваю, а может, обманываю себя: эти слезы – тоже память… Не изобрели ведь пока такого измерительного прибора, который однозначно определял бы: это можно, а этого нельзя».

Чуть ли не со слезами на глазах, терзая душу, он рассказывал жене ужасную историю замечательного актера Станислава Хитрова. «Вспомни же, Нюсь, вспомни! Шофер из «Мира входящему»! Паренек в кубанке в «Девчатах»! Помнишь, как он еще свою «кубанку» Рыбникову проспорил?.. Некрасивый такой, со смешным носом, но все равно герой тогдашнего времени. На съемках «Экипажа», когда в аэропорту жгли самолет, в массовке вдруг увидел человека с очень знакомым лицом. Мне говорят: «Что ты, это ж был знаменитый артист, Стасик Хитров. Очень больной человек, запойный, его, если честно, уже давно не зовут сниматься. Мы его вписываем в массовку, привозим, конечно, уважаем, и потому в кадр не пускаем. Так, галочку поставим, деньги заплатим и отвозим домой». Жена с ребенком его оставили, жил он вдвоем с еще более больной старенькой мамой. А умер в больничном коридоре – в палате не было мест, представляешь, Нин?!. Но самое страшное начинается дальше. Приехали к его бывшей жене, спрашиваем: где похоронен? Хотим показать, снять могилку. Она отвечает: «На Ваганьково, но где точно – не помню»… Поехали на Ваганьково, подняли всех на ноги: могила Хитрова, известный артист… Копались, копались, разыскать не могут… Выяснилось, что ее… срыли. Потому что если в течение десяти лет могила остается неухоженной, ее срывают. Мы все время повторяем: Мейерхольд, Мейерхольд, а тех трагедий, которые происходят совсем рядом, не замечаем. Жутко…»

В 1943 году на экраны вышла трогательная картина «Машенька», которая для фронтовиков и их подруг в тылу стала чем-то вроде симоновского заклинания: «Жди меня, и я вернусь…» Заглавную роль в фильме исполнила молоденькая актриса Валя Караваева. Вся съемочная группа (в том числе и Валентина) тотчас получила Сталинские премии. Казалось бы, всё, впереди прекрасная кинокарьера.

Но, как впоследствии оказалось, Машенька стала единственной главной ролью Караваевой. Так, мелькала иногда на экране, перебивалась с воды на хлеб в театре-студии киноактера. «Забыли о ней, как водится у нас в стране, – переживал Филатов, – никто ничего не помнит. Жива она или нет – никто не знает. А старушка варилась в собственном соку долгие годы, и вот о ней вспомнили. Приехала съемочная группа, а она ее отправила с порога вон, они только прихожую успели снять: «Вспомнили, когда мне уж скоро помирать надо». Мы узнали про этот случай и решили сделать передачу… Звоним Караваевой, а она уже умерла…»

А Люся Овчинникова? Со своей землячкой Филатов знаком не был. Но думал, что, видимо, живет прилично – снималась-то как много! Да ничуть не бывало, жила одна – в хрущевской коммуналке. К сожалению, водила большую дружбу с бутылкой. Так наедине с ней в обнимку и ушла.

Или взять Изольду Извицкую! «Когда она умирала, не ела ничего, – содрогался от ужаса он. – Во-первых, не на что было, а во-вторых, когда все время пьешь – уже не хочется есть, люди пьющие это знают. А из дома она выходить боялась, чтобы никто не сказал, что она алкоголичка… Изольда умерла одна, и еще десять дней пролежала в закрытой квартире. Таня Гаврилова, артистка, ее соседка, и в театр ходила, и в милицию: «Взломайте дверь». Наконец решились. А она… уже в такой стадии, когда ни смотреть, ни близко находиться нельзя. Даже люди из морга пришли в ужас. А это была блистательная красавица, которую знали во всем мире. «Сорок первый» видели все. Ей было всего тридцать с небольшим… Все это – слошное состояние ужаса… Да, ужасная страна! Но в стране кто живет-то? Мы живем. А где были знакомые, друзья, соседи?..»

О каждом таком ужасном случае он рассказывал Нине и, не в силах сдержать слез, горько плакал.

Первый выпуск передачи об Инне Гулая шел полтора часа. Меня тогда вызвали в «Останкино», рассказывал Филатов, и «поправили», оставили час. Потом формат передачи решили урезать вдвое. Хотя было понятно, что тридцатиминутная передача памяти ни по кому не воскресит. Когда делались первые выпуски, вспоминал Леонид Алексеевич, это был документальный фильм в миниатюре, нормального часового объема. А сейчас передача стала более информативная, менее эмоциональная. Шампур получается с нанизанными на него кусочками интервью, репортажей, фильмов и с трехминутными репликами автора. «Если бы мне кто-то дал час, – вздыхал Филатов, – о!..»

Тридцать минут, и все – таков был определен жесткий лимит на память. «Отношение телевидения к нам меняется – раньше специально спрашивали: можно мы поставим рекламу? – негромко, словно про себя, возмущался дурно пахнущей телекухней автор «Чтобы помнили…» – Ну что я смогу ответить, что могу рекламировать, разве что ритуальные принадлежности?.. Теперь уже никто ни о чем не спрашивает…»

Но все равно передача делалась и более-менее регулярно выходила в эфир. Для того чтобы, как объяснил ее автор, «толкнуть маленький камешек, который, может быть, вызовет обвал…» Хотя прекрасно понимал и другое: «Погружаться в эти истории, подходить к ним так близко, как близко подходить уже нельзя, просто не полезно для здоровья… Как это ни опасно… но делать «Чтобы помнили…» все равно надо».

Что там будет через сто лет, пусть потомки сами разбираются. Объективная оценка – она свыше. А на земле, уверял Филатов, все оценки субъективны. Наше дело – сохранить память о своих современниках, о том, что нас сопровождало и грело. Не дай Боже забыть!

Неужели он догадывался, что потом, почти три года после его кончины, Нине придется лихорадочно искать деньги на памятник своему любимому? «Мне неудобно ни у кого просить», – оправдывалась неведомо перед кем Нина Сергеевна. И плакала, совсем как те самые безутешные вдовы героев поминальных телепередач Леонида Филатова. А на открытие памятника на его могиле она приехала со свечой, которую купила за рубли, присланные какой-то незнакомой женщиной из дома престарелых.

Нина не могла забыть: «Сколько он помогал людям! Потому что переживал за них, умел сочувствовать. Не только за коллег-актеров – за всех. Смотрит по телевизору, уже больной, какой-нибудь драматический жизненный сюжет или судьбу – и слезы на глазах! А ведь он мужик был – настоящий, сильный… Еще он был доверчивый. Однажды – это уже даже смешно! – пришел к нам товарищ, и поныне известный в киношных кругах, и попросил деньги, чтобы похоронить жену. Мы отдали ему буквально все, что было в доме. Я деньги даю, но чувствую: не вернет… Он является на следующий день, рассказывает длинную историю о том, как забыл те деньги в такси, и просит еще! Тут уже я твердо говорю: «Больше у нас ничего нет». Вы бы видели, как меня потом Леня ругал: «Как ты могла, Нюсик! Это же такое дело святое!» А потом выяснилось, что жена, на похороны которой тот человек деньги собирал, жива-здорова!»

«Доброта наказуема», – вспоминала Нина Шацкая людскую мудрость. – К сожалению, наша жизнь наводнена разного рода мошенниками и аферистами, которые ловко пользуются доверием простодушных людей… «Не мерь, Нюська, по себе», – говорил в таких случая Леня. Теперь его нет, и меня можно обижать…»

О своей программе «Чтобы помнили…» Филатов, словно оправдываясь, говорил: «Передача печальная, а я вот комедии стал писать… на фоне своего умирания». Но в то же время думал о том, почему бы не создать актерское кладбище, куда люди могли бы прийти, положить цветы на могилу тех, кто заставлял их плакать и смеяться, кто составлял часть их жизни.

Рассказывают, Елена Сергеевна Булгакова стояла на коленях перед умирающим Мастером и обещала мужу, что непременно напечатает роман «Мастер и Маргарита». Ей показалось (это записано в ее дневнике), что к Михаилу Афанасьевичу на мгновение вернулось сознание и он сказал: «Да, чтобы помнили…» Видимо, так и про Филатова скажут: он сделал все, чтобы его самого и дело его помнили…

* * *

Заболев, Леонид Алексеевич поначалу изо всех сил храбрился, бодрился, но вместе с нахлынувшей ноющей, нестерпимой болью его порой охватывали тщательно скрываемые приступы отчаяния и полной безысходности. Однажды в гости к Филатовым заехал Леонид Ярмольник. Друзья устроились на кухне, больной делал вид, что он здоров, казался веселым. Нина, пользуясь моментом, за чем-то выскочила в ближайший магазин. «Как только захлопнулась дверь, – рассказывал Ярмольник, – он… выдал тираду. Это была исповедь минуты на три: что всё, кранты, он больше не может выносить жуткие боли, он не хочет жить. Я сидел в оцепенении и лихорадочно соображал – пытался найти верную реакцию. То, что Лене тяжко, я знал и раньше, но что он до ТАКОЙ степени отчаялся – был к этому не готов. И в ту же секунду животное чутье подсказало мне, как быть. Я все «сломал» – без пафоса. Подкалывая, что-то вспоминая, почти смеясь, стал говорить: «Ты что, в своем уме?! А как же девки, водка, друзья? А как же – писать, сниматься? А Нина? Если есть один шанс из миллиона – его надо использовать. «Туда» ты всегда успеешь!» Он внял. И с этого момента мы пошли в наступление и победили. Он прожил еще 8 лет».

В таком состоянии у каждого может возникнуть желание раз и навсегда покончить со всем этим, свести счеты. Но Филатов упрямо утверждал себя в вере: «Нет, ведь я христианин, во мне страх Божий… Как бы худо ни было – жить надо! Не жить – грех. Умереть можно только по чьей-то воле, по воле обстоятельств. А иначе нельзя. Надо держаться до последнего мгновения… Когда узнаешь, что тебе суждено вот-вот умереть, впадаешь в отчаяние, но, когда смерти ожидаешь годы, как-то свыкаешься с ее неизбежностью, относишься к ней спокойно, готовишься умереть тихо, благородно, без визга и истерик…»

Когда он первый раз попал в реанимацию, в животном ужасе был. «А уже когда второй, третий, четвертый, не будем считать, тогда я уж обвыкся. Однажды фиксировали, – спокойно пересказывал он свою «историю болезни», – что я умираю. Было ощущение невероятной легкости. Не плаксивости, ничего не жалко, нет, необычайная легкость. Люди живут, умирают, там много хороших людей» – такие вот нехитрые обрывки приходили ему в голову.

Филатову можно и непременно нужно верить. Человек, который заглянул ТУДА, автоматически становится другим. «Он не меняется во всем, все-таки его «я» остается, – рассказывал о тех своих новых, не слишком-то приятных мироощущениях Леонид Алексеевич, – но поиска какого-то экстрима уже нет, желания вступать в полемику тоже, это кажется чем-то лишним, суетливым. И уж совсем мерзкими выглядят намерения кого-то оскорбить или унизить. Я, особенно в зрелые годы, никогда патологически такого желания и не испытывал, но у меня бывали всякие срывы. А «вернувшись», ты психологически и даже биологически меняешься…»

Филатов почему-то любил напоминать, что клетки организма обновляются каждые семь лет. Стало быть, сколько раз ему уже приходилось изменяться? А так хотелось бы навсегда остаться самим собой. Но, увы, это невозможно! Еще в свои двадцать с небольшим он написал: «Я себя проверяю на крепость: Компромиссы – какая напасть! Я себя осаждаю, как крепость, И никак не решаюсь напасть».

Он безжалостно корил себя за все прошлые грехи: «Злой был. Может, это не выражалось ясно… В молодости это как бы еще оправдываемо. Но я был такой же противный в возрасте, когда уже нельзя, когда люди успокаиваются. Я был зол на весь мир и брезглив. Была целая серия интервью в газетах, пока я их не прекратил. Такая пора, когда я всех отторгал, всех обвинял. На каком-то этапе понял, что это смешно. Я делал такую стихотворную сказку по Гоцци, и там у меня принц, который болен ипохондрией. И он говорит про себя: «Я круглый идиот, я принц Тарталья, безумные глаза таращу вдаль я. В моей башке случился перекос: я ем мышей, лягушек и стрекоз, свободный от морали и закона, я принародно писаю с балкона». И так далее. «Какой болезнью я не одержим, повинен в ней сегодняшний режим». Это немножко автобиографично. Все плохо, все плохие, мир поменялся. А это не совсем так…»

Не зря же сам признавал:

…И жизнь не перестала быть желанной

От страшного прозренья моего!

«По-моему, только Нина верила, что я выкарабкаюсь…» – думал Леонид Алексеевич. А она вспоминала: «Он не верил, что все будет хорошо».

Нина не уставала повторять: «У меня была глубочайшая уверенность, что все будет нормально. Я и ему говорила: ты должен потерпеть 2–3 года, и у тебя все будет нормально… Я брала ответственность на себя… Ярмольник устроил нам санаторий «Сосны», когда Леня был совсем плох. Дома он дошел до такого состояния, что я его ночью руками переворачивала – он сам не мог повернуться… И я ему в «Соснах» говорю: давай сделаем анализы: ты и я. Я уколов боюсь жутко, но чтоб он сдал… Хорошо, что мы это сделали…»

Она знала, что он с детства ненавидел уколы, помнила, он рассказывал, когда в детстве болел и ему назначили уколы, врач, чтобы успокоить измученного хворью мальца, пообещал, что в следующий свой визит принесет ему самолетик. Но забыл, наверное. А мальчик так верил, так верил – целых полгода ждал самолетик. Так и не дождался, бедный мальчик.

А потом уколы и врачи для повзрослевшего и постаревшего мальчика стали круглосуточными спутниками по жизни.

Нина с ужасом вспоминала: «Почти каждый день такой пик давления. Я его держала на руках, мы оба на полу, и оба молились. Вызывали неотложку, он задыхался… Я ставила будильник на два часа ночи, на четыре, на шесть, чтоб, не дай Бог, не пропустить, когда зашкалит. И так многие месяцы…» Он был в таком состоянии, что даже позвать на помощь не мог.

Леонид Филатов восхищался своей женой: «Знаете, если честно, на поре ухаживания я думал, что Нина взбалмошная, беспечная, бесшабашная… Никогда не знал, что она окажется таким товарищем. До сих пор удивляюсь, что ее хватило… Ни разу ни истерики, ни слез, ничего…»

Он не уставал повторять: «Больше всех меня поразила жена. Да, мы любим друг друга. Знали: что бы ни случилось, будем вместе. Но я как-то полагал, что это прежде всего моя забота – проявлять сверхвнимание к этой красивой, очень красивой женщине. А когда со мной случилась беда, она взвалила на себя непосильную ношу и вынесла то, что и двужильному мужику было бы невмоготу. Отказалась от артистической карьеры, от всего. Предположить в ней человека такого жертвенного подвига я раньше вряд ли мог. Но теперь это факт».

Леонид Алексеевич по-доброму подшучивал над прежде легкомысленной Нюсей-бабочкой: «Женщинка этакая. Я не думал, что она меня тут же бросит, но думал, что буду ей сильно в тягость…»

Нет, в тягость он ей, конечно, не был. В клинике рядом с Лениной ей тоже поставили кровать.

«В больницах, где он до этого лежал, жить не пускали, и я к нему ездила каждый день, – рассказывала Нина. – Леня не мог есть больничную еду. Готовила для него дома и с кастрюльками в больницу. Так уставала, что иногда прилягу к Лене на кровать и сразу же отключаюсь. А через час встану – и опять домой на готовку. Было страшно уходить. Леня стоял у окна, смотрел мне вслед и плакал…»

Он и соглашался, и не соглашался с ней: «После болезни я стал плаксивым. Наверное, ослабли какие-то центры, за слезы отвечающие. Смотрю иногда телевизор и реву по-бабьи. Даже стыдно перед женой… Счастье, что, кроме Нины, этого никто не видит…» На что она тут же реагировала: «Когда Леня плачет перед телевизором, я начинаю смеяться над ним, совестить, и он сразу прекращает!..»

И все же Филатов именно до слез гордился героическим (иначе не скажешь) поведением своей Нюсеньки: «Знаете, бывают статические подвиги: зажмурил глаза – и прыгнул на амбразуру! А тут надо было собрать мозги в кулак, набраться мужества, не плакать, не хлюпать…»

Как тут вновь не вспомнить волшебную силу любви Елены Сергеевны Булгаковой, ее неистовую веру в гений своего Мастера. Современники писали о последних днях великого русского писателя Булгакова: «Дом их, словно назло всем враждебным стихиям, сиял счастьем и довольством!.. Хозяйка была энергична и безудержно легкомысленна. И жизнь перестала быть страшной».

Друг дома Владимир Качан постоянно твердил одно: «Нина была для него вообще всем, любовницей сначала, потом женой, другом, водителем транспортного средства «Жигули», нянькой, поварихой, буквально всем. Он без нее практически дышал с трудом… Когда она куда-то отъезжала по делам, он волновался, если она задерживалась на полчаса хотя бы. И если бы не она, он бы прожил меньше, потому что она следила поминутно, когда лекарство надо принимать. Нина выдержала все эти годы совершенно колоссальную жизнь».

Тосковала ли она по сцене? Да, безусловно, и очень. Конечно, хотела бы вернуть свои тридцать лет, не надо двадцать пять! Чтобы опять шалеть от радостей жизни, к чему скрывать, мечтала дореализоваться. Ее приглашали в различные антрепризы. Но она неизменно отказывалась. Только в начале 2001 года согласилась сыграть роль мадам де Воланж в спектакле «Опасный, опасный, очень опасный…» по пьесе мужа. Рецензенты были поражены ее неувядаемой красотой, женственностью и раскованностью мастерской игры, что, естественно, выделяло ее героиню на фоне только внешне эффектных соперниц.

«Я писал роль, конечно, не на нее, – рассказывал Леонид Алексеевич, – на нее и на себя писал я две главные роли. Отлично зная, что мы их никогда не сыграем. Просто мне нравилось нас представлять этими прелестными злодеями».

Постановка, правда, получилась не слишком-то удачной, рецензенты даже иронизировали, что, мол, режиссер Виноградов оказался опасен, опасен и даже очень опасен для драматургии Филатова, для всех актеров. Но для Нины случился все же хоть какой-то выплеск нерастраченной творческой энергии.

«Нельзя сказать, что меня это огорчает, – говорила она, – так как уже давно сделала выбор в пользу семьи…» А семья – это Леня. «Я на себя в зеркало смотреть не могу, – признавалась актриса (!) Нина Сергеевна Шацкая. – Дома хожу в чем попало, за фигурой перестала следить, но в хмурое состояние стараюсь не погружаться и Лене не позволяю. Вообще, в жизни нельзя думать только о плохом и помнить все обиды, нанесенные разными людьми».

Все окружающие на все лады восторгались умницей Ниной, ее мужеством, самоотверженностью, сжатой в кулак волей. А она была слабой, ранимой, сентиментальной женщиной. Могла горько расплакаться по поводу и без повода. Неделю рыдала, не переставая, никого не хотела видеть, когда неожиданно захворал да и помер старенький попугайчик, который жил в их доме. Маленький такой, спал на ладошке…

Лишь год спустя после смерти мужа режиссеру, художественному руководителю «Школы современной пьесы» Иосифу Райхельгаузу с помощью Владимира Качана удалось cломить упорное сопротивление Шацкой и уговорить ее прийти к нему в театр. До этого она отказывалась от любых предложений, считала, что после столь длительного театрального «антракта» ей появляться на сцене просто смешно. Но Райхельгаузу посчастливилось переубедить Нину. Правильно сделал. Она оказалась в замечательной форме. Спокойная и обаятельная, Шацкая отлично выглядела. Правда, немного пополнела, но это ей даже идет. А лицо по-прежнему было прекрасно.

Играла Полину Андреевну в трех «Чайках»: в мюзикле Андрея Журбина, в чеховской и акунинской пьесах. «Это отвлекает меня от грустных мыслей, – говорила Нина Сергеевна, – и я вновь, спустя десять лет, после перерыва в работе, чувствую себя актрисой… Тут многое зависит от коллектива, от общей атмосферы. А она у Райхельгауза прекрасная, не то, что у Юрия Любимова, где я постоянно доказывала, что могу играть главные роли, даже если приходилось вводиться в спектакль с одной репетиции…»

* * *

Поначалу врачи занимались не причиной, а следствием тяжкой болезни Филатова. В скольких больницах искали лекарства, чтобы хоть чуть-чуть понизить бешено прыгающее давление. Ставили какие-то диагнозы. В чазовском центре один из ведущих врачей сочувственно поинтересовался у новоприбывшего пациента: «Давно это с вами?» «Года два», – бодро ответил Филатов. Врач удивился – судя по анализам, человек был серьезно болен как минимум лет двадцать.

Что же все-таки стало причиной? «Никто не знает, – за всех отвечал на эти вопросы Филатов. – Может, простуда. Может, инфекция. И алкоголь повлиял наверняка. Началось с обычного пиелонефрита – и понеслось. Мое несчастье, что меня запустили, несколько лет боролись с последствиями, а не с самой болезнью». Он никого не упрекал и никогда не задавал себе вопроса «почему»? Говорил, это только «поросята» визжат: «Почему? За что?» А ты подумай. И тогда поймешь, за что. И нечего верещать: «Ну какие у меня грехи?! Ну, врал, ну, людей обижал. Но не убивал же, не воровал!» – не твое собачье дело, это оценивается не здесь. Есть инстанции, где лучше знают: обмануть – это больше, чем убить, или меньше…»

Да и к себе он относился не лучшим образом, не слишком ласково. Хотел бы себя полюбить, да все как-то не получается. «Гораздо больше люблю других, близких, – признавался Филатов. – А себя – нет. А оттого, что во многих вижу отражение себя, самого мерзкого, что во мне есть, – бываю нетерпим. Но кто мне дал право судить других людей?»

* * *

«Если б мне кто-нибудь сказал: проверь почки… – горевала Нина. – Когда ему стали делать искусственную почку, состояние чуть-чуть улучшилось, а потом стало резко ухудшаться. Тут они испугались: ну как делать операцию? Я говорю: я возьму ответственность на себя, ни вы, ни мама – я буду отвечать. Хотя маме Клавдии Николаевне я так за помощь благодарна. Я говорю: он сильный, чувствую, он справится… Мы утром встали, позавтракали – вдруг звонок! Быстрее, чтоб через 20 минут были здесь, через 40 минут операция. Я его собираю, мою, кладу на каталку, его везут – я быстро в часовню при больнице, а она закрыта. Мама родная! Я сажусь в машину, семь церквей объехала, везде поставила свечи и бумажки отдала, чтобы молились за Леню. Мне сказали: категорически не приезжать в первый день. Позвонила моя подружка, замечательная Танечка Горбунова, я говорю: Таня, приезжай, я с ума сойду. Приезжает. Вдруг звонок от нашего лечащего врача Галины Николаевны: Ниночка, все нормально, писать начал чуть не сразу, как почку поставили. Следом Ярмольник: а я был у него… Выпили с Таней. Да еще как выпили!..»

Она говорила: «Я – Рыба по гороскопу. Не ясновидящая, но что-то вроде. И очень хорошо чувствую Леню. Хотя он был в плохом состоянии, я знала, что все будет нормально».

В своем стихотворении Филатов, обращаясь к «анонимщикам» (понимайте – к тайным и явным своим врагам), писал: «А я живу. Хвораю, но не умер. Чуть реже улыбаюсь, но живу… Не то чтоб вы вложили мало сил, не то чтоб в ваших пулях мало яда, – Но есть помеха – мать, жена и сын. Разбуженные вашею пальбой, Они стоят бессонно за плечами – Три ангела, три страха, три печали, Готовые прикрыть меня собой…»

Когда хвори особенно сильно прихватили, «наверху» кто-то словно спохватился, и на распластанного, неподвижного, прикованного к постели Филатова вдруг посыпались звания, всевозможные премии и все прочие награды: народный артист России, Государственная премия, премии «Триумф». «ТЭФИ», Международная премия «Поэзия» в номинации «Русь поющая»… «В качестве подарка меня приняли в Союз литераторов, – с тусклой радостью сообщал Филатов. – Ну, спасибо. Только зачем мне это сегодня?..»

Создавалось впечатление, что все вдруг спохватились, стали торопиться, поспешая отдать долги. Или прежние грехи перед ним замаливали? Может быть. «Это все от нищеты, – зло усмехался Леонид Алексеевич. – Вместо того, чтобы платить художникам, им дают «заслуженный», «народный» – этакие «феньки» правительственные. Обласкать немножко – и опять вышвырнуть туда же, в твою нору!.. Звание – как бы ничего не значит, – это симпатия или антипатия начальства.

Мне выдали всю порцию даже не за один год, а за несколько месяцев, рассказывал самый что ни на есть народный и много-многажды лауреат. Тогда ходили слухи, что Филатов не жилец, вот и спешили. Но слухи, кстати, не были лишены оснований. Через день меня возили через всю Москву на Волоколамку в шумаковский Институт трансплантологии. Туда трясешься на машине, оттуда трясешься, там полдня лежишь. В итоге ты уже ничего не хочешь – лишь бы в покое оставили. Так долго продолжаться не могло, окончательно в растение я превращаться не собирался. Очевидно, меня и пытались подбодрить, поддержать всеми этими наградами, но в том состоянии мне было совершенно безразлично, умру я заслуженным артистом или народным и похоронят меня на Ваганьковском или Новодевичьем.

Когда человек уходит, его беспокоит совсем иное… Я думал о другом: как бы не заорать от боли, не зареветь при маме, вести себя пристойно. Если говорить еще конкретнее, то больше всего я печалился, как бы покрасивше уйти. Понимал, что на героическую смерть не тяну, но хотелось не опозориться… Хотя бы перед теми же молоденькими медсестрами. Какая-то часть моего организма продолжала отмечать их свежесть и красоту. Может, ради них я старался выглядеть поопрятнее…

Конечно, он понимал: смерть – это физиология, боль, стоны. Но нельзя визжать, когда помираешь. Терпеть надо хотя бы ради окружающих, отплатить им своими последними минутами. Маленько кулаки сжать и понимать, что рано или поздно это пройдет: либо здесь, либо там… Точить слезу и отравлять всем жизнь – неприлично! Болеть – вообще дурной вкус! А умирать и вовсе преступно! Надо бултыхаться до последнего.

«Я старался держать себя именно так, – говорил Филатов, – и оградить от лишних забот и страданий своих близких, которым и без того страшно тяжело. Каково матери возить на коляске умирающего сына? Веры в то, что выживу, практически не было…»

Соблазн пожалеть себя в тяжкие минуты весьма велик. Лелеешь жалость к самому себе. Становишься противным. В том институте академика Валерия Ивановича Шумакова ему пришлось увидеть такое!.. «Даже жаловаться неудобно, – говорил Леонид Алексеевич, – когда рядом везут человека, которому хуже, чем тебе, в сто раз. Потом, когда приходишь утром на диализ, видишь пустую койку и все понимаешь, начинаешь вести себя скромнее. Так получается независимо от твоей воли».

В палате напротив лежал знаменитый актер Николай Афанасьевич Крючков. «Однажды вечером мы с ним пообщались, – горевал Филатов, – а наутро медсестра вошла ко мне и говорит: «Нет больше вашего соседа». Хоть криком кричи, ничего не изменишь».

Не менее печальной была и их последняя встреча с Роланом Быковым. Встретились в «Барвихе». Филатов уезжал из санатория, а Быков только-только приехал. Долго сидели, говорили по душам. «У Ролана был рак, – вспоминал Леонид Алексеевич, – он знал об этом и мне признался, но попросил никому не рассказывать. Может, примета есть такая или он просто стеснялся болезни, не знаю… О болячках мы не говорили, но Ролан постоянно повторял: «Мои десять лет отдай и не греши… Десять лет, как с куста… Червонец – на меньшее я не согласен»… Он был человек, способный поверить в свои заклинания. Не помогло. Через месяц его не стало…»

Зато потом, чуть-чуть придя в себя, Леонид Алексеевич позволял себе пороскошествовать, посибаритствовать, расслабиться, даже бороду отпустил. Седую. Оправдывался: «Никогда не любил бритье, но раньше приходилось… Если знаю, что не предстоит важных встреч вне дома, к зеркалу лишний раз не подхожу. Я знаю, что там увижу. Знаю и то, что эта картина меня вряд ли обрадует…»

Бриться Леонид Алексеевич, конечно, не любил, а вот слегка поизгаляться над собой, ядовито похихикать над собственным слабостями – это всегда пожалуйста!..

* * *

«Как-то лежу в палате, – рассказывал Филатов, – открывается дверь, и врач так радостно, прямо с порога: «Поздравляю, у нас рака нет!» Оказывается, и на это проверяли, только мне не говорили. После удаления почек я целый год был подключен к аппарату искусственной почки, а сейчас мне пересадили донорскую…» Мучился, пытаясь узнать у Ярмольника, от кого она ему досталась. Тот отвечал: «В банке органов. А зачем тебе знать, от кого?» – «Чтобы знать, за кого свечку поставить…»

Нина все видела и чувствовала его боль, как свою: «Когда он был на грани… когда ему казалось, вот-вот, и он переступит черту… глаза были такие, как будто он ничего не видел… Почему-то внутри я чувствовала, будто мой организм – это его организм, будто я могу влезть внутрь него и у нас один кровоток. И всегда знала, что все будет в порядке… И когда было совсем плохо, я говорила: все будет нормально…»

Трижды в неделю Нина садилась за руль, заводила измученный мотор их более чем пожилого «жигуленка» и везла его в больницу, где ему меняли кровь заново. Так механически на короткий срок убирали интоксикацию. Потом она вновь нарастала. Ее снова убирали. Вены на руках у него были исколоты, как у последнего наркомана.

«Со мной делали что хотели, – как нечто веселое беспечно вспоминал Филатов. – Я был бревно, мыслящий тростник. Голова профессора Доуэля, и то тупая… А вот после операции по пересадке почки, когда увидел улыбающегося хирурга, появилось ощущение, что жизнь вернулась!»

Хотя все давалось непросто, но Нина не унывала. И мужу не давала. Вдруг взяла и купила ему четыре удивительно красивых костюма. Специально, словно провоцировала. Знала ведь, что ему нравилось, когда он был красивый, элегантный джентльмен.

Незадолго до трагического дня смерти Филатова Нина приобрела участок на Николиной Горе. На месте прежней жуткой, полуразрушенной хижины сумела сотворить уютный, теплый дом для своего любимого Лёни.

Лишних денег на эту стройку, конечно же, не было. Пришлось отдать все премии, какие-то гонорарные накопления, продать старый загородный дом в Верее. Мотаться туда – 200 километров от Москвы – путь был неблизкий и нелегкий. «Да еще тот дом был рядом с местом, где повесили Зою Космодемьянскую, – уточнял Леонид Филатов. – А тут дыши – не хочу…»

«Вначале он и слышать не хотел ни о какой даче, – вспоминала Нина Сергеевна, – но когда я его привезла в двухэтажный деревянный дом, то он по достоинству оценил все прелести тихой загородной жизни. Начал гулять…»

Леонид Алексеевич многие свои слабости объяснял прямолинейно, без затей: лень-матушка. На свежем воздухе практически не бывал, московскую зиму (а позже и осень, и весну), промозглость (потом и летнюю жару) ненавидел еще со студенческих лет. Рассказывал, как поехали как-то с товарищем на «халтурку» в подмосковный сельский клуб. И застряли в сугробе. Дикий мороз! Что только не делали, пытаясь машину вытащить, – все напрасно. Думали, Богу душу от холода отдадут. Тогда-то филатовский приятель и произнес заплетающимся языком вещие слова: «Никогда, бля, в этой стране ничего не получится, раз тут такая зима!» Хотя зиму в России часто принято рассматривать как последнего защитника, усмехался Леонид Алексеевич, сначала Наполеона поморозили, потом Гитлера… Им, может, и поделом досталось, но мы-то за что страдаем?.. Нет, я определенно натура иного пейзажа. Не получается по-рубцовски плакать при виде березки. А сам писал, тем не менее надеясь:

Быть может, тишайший гравий,

Скамеечка и жасмин —

Последняя из гарантий,

Что выживет этот мир.

Неужто, погрязши в дрязгах,

Мы более не вольны

Создать себе общий праздник —

Мгновение тишины?..

Филатов старался не утруждать себя какими бы то ни было физическими упражнениями, слова «массажер-тренажер» для него звучали просто устрашающе. Даже непродолжительными пешими прогулками пренебрегал. Чтоб большую дистанцию пройти – необходимо много скамеек: посидел – пошел дальше. С напускным высокомерием любил повторять: «Ходить – здоровью вредить». «Учитывая, что я инвалид и имею права не выходить на улицу – не выхожу», – напоминал он. А вот мозгами поработать, пьеску сочинить, книжку стихов написать – всегда с удовольствием. «Сижу дома, чирикаю ручкой, царапаю. И все это делаю ленясь… Написал ерунду, но тогда, когда захотел… Занимаюсь в основном поддержанием в комнате определенного артистического беспорядка». Хотя, конечно, признавался: «Я не до такой уж степени неходячий, просто если можно чего-то не делать, то я не делаю».

Даже будучи молодым, сильным и здоровым, Филатов признавался, что терпеть не может каких угодно путешествий: «Не бывает мне в поездках хорошо – я с юности отравился этими гостиницами… Я бы и передвижениям по Москве предпочел телепортацию. Это самый красящий меня пункт: я бы и рад сказать, что «старость меня дома не застанет», но, увы…»

И потом, грех, конечно, так думать и говорить, но долгая и мучительная болезнь, физическая немочь как бы способствовали тому, что Филатов окончательно утвердился в избранной модели поведения, стиле и образе неспешной, «ленивой» жизни. И отшучивался: «Зато я делаю то, что хочу».

Или могу?..

«Выяснилось, что жить можно, – бывал порой исполнен легкого оптимизма Леонид Филатов, – правда, запросы мои довольно мизерны, жена уехала за границу в первый раз за двадцать, кажется, лет, сам я не пью и в казино не играю. Книжки расходятся… Бедный Пушкин умер в долгах, а сегодняшним нам, грешным, оказывается, худо-бедно можно прожить, просуществовать за счет литературного труда…»

«Я просто от природы тощий, – отмахивался он от праздных вопросов о возможном своем аскетизме. – Когда человек тощий, тщедушный, все думают, либо он монах, либо чахоточный, то есть несчастный. А я просыпаюсь поздно, потому что ложусь поздно. Смотрю телевизор, у меня есть «тарелка». Много барахла… В мире вообще много барахла, разве не так?» – с улыбкой говорил он, не требуя ответа.

Как флажками обложенный, лишенный на протяжении почти десяти долгих лет множества житейских удовольствий, отрешенный от «мирской суеты», он погружался в размышления о простых человеческих понятиях, о счастье, например. Считал, что это «понятие глубоко субъективное, для каждого свое. Потом счастье не бывает продолжительным. На день-два закружилась голова. Проходит время, и если прожил жизнь наполненно, интересно, смотришь, оборачиваешься: вот тогда было даровано счастье, а ты этого не понимал. Раз ты тогда не понимал, а теперь понимаешь, что такое счастье, какое же оно, счастье?..»

Когда ты проходишь по краю, уверял окружающих Леонид Алексеевич, некоторые вещи становятся тебе много дороже. И с этого момента начинается истерика: что еще не успел, не сумел…

С возрастом, считал он, не мудреешь, а слабеешь. По молодости, даже если не было особенной необходимости, казалось, что только так и нужно поступать. Теперь все больше думаешь: а зачем? Не лучше ли посидеть спокойно, не суетясь, подумать, чтобы дров не наломать ненароком…

«Мне кажется, что я стал мягче, – говорил он. – Хотя сорвался недавно. Моя жена сказала, что я в жизни ни с кем так не разговаривал. Ужасная сцена была, хотя я и чувствовал свою правоту. Но правота правотой, а о форме думать надо».

Довели, стало быть, до ручки, коль случилось такое.

* * *

Когда Нина впервые увидела после операции Леонида, он был беззащитен, как ребенок. «Маленький, родной. Наверное, у всех любящих людей такая связь. Он знал: что бы ни было, я тут. Я на полчаса в магазин, в ванную – Нюсенька, я соскучился… Вот будет совсем здоровым, будет немного другим. Самостоятельным…»

С трудом выговаривая слова, он напоминал Нине свои старые стихи:

…А женщина глядит, не понимая…

Она в своем неведенье права.

И я шепчу ей на ухо: «Родная!»

И каждый слог в отдельности: «Род-на-я!»

И медленно по буковкам: «Р-о-д-н-а-я!»

…О Господи, какие есть слова!..

Иногда они затевали между собой публичные шутливые пикировки. Леонид Алексеевич, напуская на себя строгий вид, тяжко-тяжко вздыхал и «жаловался» друзьям: «Нина, как ни странно, больше стала меня ревновать сейчас, после болезни…» – «Да? – задумывалась Нина. – Ну да, вообще-то… Бабы пошли какие-то беспардонные. Им разрешаешь поухаживать, а они прямо растекаются…»

Леонид Ярмольник придумал для своего друга и время от времени практиковал оригинальную, и надо признать, весьма эффективную, терапию. Загодя договорившись, заезжал за Филатовыми. И Леонид Алексеевич в безукоризненном костюме, начищенных штиблетах, при галстуке или даже «бабочке», в жилетке, весь такой небрежно-элегантный, брал под руку свою божественно красивую Нину, и они все вместе отправлялись в какой-нибудь экзотический китайский ресторан (но чаще всего – в «Династию» у метро «Парк культуры»). Восточную кухню Филатов просто обожал.

В ресторане они чинно устраивались за уютным столиком у окна, долго листали фолианты меню, придирчиво выбирали блюда, щеголяли мудреными названиями напитков, чуть-чуть манерничали, с легкой ехидцей подтрунивая друг над другом… Вышколенный официант парил над ними и с молниеносной готовностью исполнял любой каприз желанных гостей, и, наконец, они – медленно-медленно, никуда не торопясь, – начинали вкушать, наслаждаясь вкусом и удивительными ароматами. Ну просто записные гурманы, эдакие великовозрастные пижоны…

Только между сменой блюд Леонид Алексеевич позволял себе курить и, балагуря, заниматься «просветительством» масс:

–  В Китае, чтоб ты знала, Нюсенька, еду рассматривают как идеологию. Это самая сладкая из всех идеологий… Там есть кухня пекинская, сычуанская, шанхайская, это южная, с очень острыми и экзотичными блюдами… Мы ее пробовать сегодня не будем. Есть харбинская – это почти что наша: черный хлеб, икра, балык… Это тоже отложим на другой случай. Более изысканной считается шандуньская. Ее рецепты составляют основу конфуцианской кухни…

Пища, Нюсенька, должна быть не только вкусна и полезна, но и услажать взор и согревать душу. Не надо торопиться, иначе ароматы ускользнут от тебя… Стремление человека к пище совершенно естественно, а значит, не может считаться грехом. При этом необходимо гармоничное сочетание вкусов Инь – «теплых» продуктов, теплых цветов, и Янь – продуктов «холодных»… Не смейся.

В своей кухне китайцы используют все, что дает природа. Ты, Лень, со мной согласен?.. Хотя при чем тут я, это же еще старик Конфуций говорил!..

Зато Нина брала реванш дома. Пицца от Шацкой с грибами, помидорами, зеленью, всяческими специями имела среди близких бешеный успех.

–  Сначала я готовлю тесто: мука, очень маленькая чашка молока, яйцо и сода на кончике ножа. Из этой массы делаю три комочка и – в миску под марлю на 15 минут. За это время жарю килограмм шампиньонов… Беру кетчуп, майонез, сыр, помидоры, для Лени – зеленый лук, он не любит белый…

Ну и так далее. Через пятнадцать минут все готово. А если остатки поставить в холодильник – наутро объедение!

А ведь прежде Леонид Алексеевич к «пище из духовки» был абсолютно равнодушен. В молодости, рассказывали друзья, он больше всего ценил рыбные палочки и бело-розовую пастилу, то есть самые дешевые, непритязательные и даже несколько оскорбительные для настоящего гурмана продукты.

Без тени смущения Филатов признавался, что, к сожалению, напрочь лишен редкого таланта разбираться в тонкостях сервировки, кушаньях и блюдах. По-студенчески, по провинциализму ли своему не усвоил, хотя согласен: это тоже момент прекрасного в жизни – еда.

Друзья по мере возможностей пытались отвлечь его от печальных мыслей, вернуть к публичной жизни. Крайне редко, но все-таки случались неафишируемые «выходы в свет». Например, на шумную премьеру, особенно, настаивал Филатов, если она с моими товарищами связана: «Нужна какая-то аттестация со стороны известных людей, чтобы заставить меня подняться». Кое-как собрался и выбрался в «Сатирикон» к Косте Райкину на «Трехгрошовую оперу», потом на концерт Саши Розенбаума… Следил за киноновинками.

Владимир Качан с Михаилом Задорновым пытались вытаскивать его на разные концерты. Первое их совместное выступление состоялось в театре «Школа современной пьесы». Именно руководителю театра Иосифу Райхельгаузу принадлежала идея устроить авторский вечер пишущих артистов. Поначалу Филатов ни в какую не соглашался, всячески отнекивался. В конце концов, уговорили. Объяснили, что поставят стул, он будет читать стихи сидя и, если хочет, даже курить, перед ним поставят столик с микрофоном и пепельницей. Скрепя сердце на это согласился даже люто ненавидящий табакокурение Райхельгауз.

«Когда… Леня вышел на сцену, жутко стесняясь своего состояния, весь зал встал, – вспоминал потом Владимир Качан. – И три минуты, что для сценического времени много, ему хлопали, ему устроили овацию за то, что он это сделал. И он вкус к тому выступлению почувствовал, все с удовольствием делал. Он не мучился, он жил…»

Подобные творческие вечера друзья стали потом называть «На троих». Только раньше-то вот одно делили на троих, горько сожалел Задорнов, теперь другое… Это были вечера для души.

Каждый прожитый им день он ценил как год. Ну и пускай, без сентиментальных вздохов и без расчета на сочувствие, говорил Филатов, больше я не могу стоять на сцене – теперь я на ней сижу. Иногда я выхожу минут на десять в концертах вместе с моими товарищами… Но о том, что прошло, я не жалею. Хотелось бы быть помоложе и поздоровее, но у меня нет ощущения, что я чего-то недоиграл.

Ярмольник вспоминал: «Последние годы он был прикован… Нет, не к кровати, но к дому. Башка работала замечательно. Леня мог ходить минут 30–40, но потом ему обязательно нужно было полчаса полежать. Просто сил не оставалось… Вообще люди с донорской почкой живут максимум 8–10 лет. Леня прожил в два раза меньше. В его положении любая простуда, любое даже легкое заболевание грозило катастрофой. Когда мы узнали, что у Лени двухсторонее воспаление легких, конечно, поняли – это трагедия. Его могло спасти только чудо. Но чуда не случилось – произошло отторжение почки. Даже если бы удалось вылечить пневмонию, с новой донорской почкой он бы жить уже не смог. И был бы обречен остаток дней провести на гемодиализе… А это мучение невероятное. Физическое для него, и душевное для нас, его близких. Наверное, так говорить – кощунство. Но, уверен, Ленька, если там, на небесах, сейчас слышит мои слова, меня поймет… То, что Лени не стало, у меня вызывает личную претензию к Всевышнему…»

Филатов мучительно пытался разобраться с первопричинами своей неукротимой, безжалостной болезни: «С почками проблемы давно начались – болезнь долго и потихоньку заигрывала со мной. Потом еще и инсульт… Мне в ту пору было уже немало лет, но я продолжал делать все, что нельзя. Да и с точки зрения морали был не всегда красив. Вот и поди сейчас разберись – за что мне досталось? За ошибки в первой половине жизни – тогда за какие? За то, что пил и допился? Нет, это слабовато, не хочу в это верить. Есть более веская причина: часто и легко врал женщинам. Оттого, что был молод, был жуткий дурак, провинциал, думавший, что именно так и надо жить. И кто знает, не поломал ли я кому-то судьбу? Хотя, надеюсь, глубоких ям после себя не оставил…»

Скорее всего, нет. Ни ям, ни ухабов. Оставил вершины и возвышенности. Последнее в представлении географов – явление самое что ни на есть обыденное, столько-то там метров над уровнем моря… А в жизни? «Возвышенные чувства», «Нас возвышающий обман»…

Чувствуете, читатель, разницу?

«Жизнь – это все-таки не то, что сделали с нами, – вслух размышлял Филатов, – а то, что умудрились сделать мы. Но что мы можем сами – вот вопрос? Мы – это ведь совокупность обстоятельств, людей, которые нас знали, событий, которые нас делали… Может, старость только тем и хороша, что начинаешь понимать, как много в тебе других, другого, сколь многим ты им обязан. И вместо того чтобы злиться, привыкаешь благодарить…»

«Из смерти меня вытащила простая мысль, что умирать нехорошо, неудобно – нельзя родных оставлять. Вытащили не какие-то высокие соображения, а самые что ни на есть бытовые дела, которые еще надо сделать на этом свете, – признавался Филатов. – И еще я боялся умереть некрасиво, жалко, поэтому терпел и держался за жизнь. Вспоминал, как Жуковский умирающему Пушкину говорил: «Тебе же больно, ты не молчи, ты кричи – легче будет», а Пушкин в ответ: «Неужели я не могу осилить этот вздор?» Никаких обезболивающих тогда еще не было, но он терпел, говорил: «Нет уж, там Наташа, дети. Неужели я не могу победить этот вздор?» Я видел очень много достойных людей, умиравших крайне жалко, истерично, озлобившись на весь мир, – и не хотел такой смерти… Смерть – вздор…

Это уход после завершения некоего жизненного предназначения. Человек его выполнил – больше ему здесь делать нечего… Смерть – это несчастье для близких умершего, а что она для него самого – кто знает?.. На моем пути оказался большой ухаб – почти смерть, но ведь это не смерть. Ухаб этот, как ни крути, уже позади… Иногда думаю: ну почему это г…но гуляет, а его никто не трогает? Несправедливо! Но потом отбрасываю эмоции и понимаю, что нельзя к Богу подходить с человеческими мерками, они к нему неприменимы. Раз не трогает эту шваль, значит, она ему пока не интересна. Но все равно однажды занавес опустится, и отвечать за все придется…»

ТАМ, говорил Леонид Алексеевич, уже много людей лучше тебя, крупнее калибром. Чехов, например, уходил довольно жестко, хотя он был мягкий человек, интеллигент. Но ни писка, ни звука не проронил… Если человек себя держит… Казалось бы, для кого, для чего? Для себя! Надо уйти тихо, достойно. И так хлопот с похоронами доставишь…

Несколько лет Филатов провел, как выражаются врачи, ближе к смерти. «Я люблю жизнь, но не хочу, чтобы ко мне относились с сочувствием и жалостью, как к калеке. Хочу, чтобы меня воспринимали как нормального человека, хотя понимаю, что это уже трудно сделать. Слава Богу, он не отнял у меня разум. Это главное. Как сказал Пушкин: «Не дай мне Бог сойти с ума…» Самое жуткое, что может быть, – это жить без башки…»

Если положить на чаши весов страдания физические и душевные, то, по мнению Филатова, уметь превозмогать боль – не самое главное. Гораздо страшнее думать, что ты теперь таким и останешься, или скоро умрешь. Чем больше проходит времени, чем меньше тебе врачи говорят оптимистических или утешающих вещей, тем яснее начинаешь понимать, что тебя уже перевели на другую территорию. Это ощущение особенно удручает. Но, с горькой усмешкой вспоминал Леонид Алексеевич, как сказал Достоевский, ко всему-то подлец-человек привыкает…

Он умел ценить жизнь, каждую ее драгоценную минуту. «Пойти поставить чайник – это жизнь, – отрешаясь от глобальных проблем, отбрасывая суету, рассуждал Филатов, – подумать и что-то придумать – это жизнь, жена пришла с рынка – жизнь, поехал я в театр, сделал премьеру – тоже жизнь…»

Но оставаясь наедине с самим собой, чистому листу бумаги исповедовался и с горечью признавался:

Опрокинуться в стогу,

Увидать Кассиопею —

Вероятно, не смогу,

Вероятно, не успею…

«Я – человек верующий, – в последние годы жизни часто повторял Леонид Филатов. – И считаю, что все нити судьбы держит Бог. И если Главный Режиссер захочет что-то поменять, он поменяет сам. И ты не можешь знать, как было и как стало. Ну, как стало, ты знаешь, потому что оно уже есть, а вот как было задумано… Господь иногда посылает очень жуткие кары. Может быть, я что-то сделал не так, и Господь меня поправил таким вот внятным образом, чтобы я понял. Это может быть наказанием, а может и испытанием… Человек никогда не должен считать, что он что-то из себя представляет. Я грешил, как и все нормальные люди. Не знаю, может быть, я слишком увлекался как бы клоунской деятельностью, слишком долго был артистом, а миссия у меня другая, вот и поправили в этом смысле…»

Рассуждая о вере, Леонид Алексеевич утверждал, что «каждый человек к этому идет долго. Вначале, на каком-то этапе, он начинает прозревать, что Бог не миф и не легенда, что мир не может существовать без некоего высшего начала, это есть нечто, что организует все сущее… Я не хожу ни в какую церковь. У меня есть духовник, он приезжает причастить меня, исповедать. Это происходит не часто… Он очень толковый человек, очень грамотный, с ним можно говорить на любые темы. Он блестяще знает Георгия Иванова, дружил с философом Алексеем Федоровичем Лосевым, много поездил, повидал. По профессии он врач-терапевт. В религию ушел сознательно, в зрелом возрасте… Духовник ругает мои далекие от цензуры пьесы. Хотя они не столько матерщинные, сколько несколько похабные, но пишу я их не от стариковского баловства…

Я ведь был некрещенный лоб до 33 лет. После смерти Володи Высоцкого пошел в церковь вместе с одним знакомым, который стал моим крестным. Надел чистую рубашку. Не сказать, чтобы было какое-то просветление, нет, ничего не понял я к тому времени в этом обряде. Был там какой-то молодой человек, который попутно меня интервьюировал: «А где вы сейчас снимаетесь?» Хотелось сказать: «Ну сделай хотя бы вид некой торжественности». К тому же в церкви стояли два гроба, вроде как она и церковь, и часовня. Гробы и здесь же крещение…»

Молча стоял и думал: все-все рядом, рождение и смерть, храм и часовня. Ну, окрестился и окрестился, вроде ничего в мире не изменилось, но внутренне все же что-то такое произошло. Ему стало казаться, что слушать его стали внимательнее, хотя говорил он по-прежнему тихо. Что внутреннее состояние стало возвышеннее.

А вот вся эта церковная бижутерия Филатова смущала и не вдохновляла. Не могу отделаться от ощущения, признавался он, что обряды, храмы, иконы и все прочее – творения и деяния рук человеческих. Сегодняшняя церковь напоминает ему большую игру – в Бога, с Богом. К тому же церковь и Бог – не одно и то же. Храм Господень – это все-таки нечто земное, и попытки священнослужителей сделать из него Богову приемную – полный бред. Среди попов – множество очень умных и толковых людей, но есть и темные, и даже дураки. Скажут: «Как можно: в церкви – и дураки?!» Почему же нет? Придурки есть везде, почему им там не быть?

…Говорят, Бога чувствуешь, когда беда, когда возникает такая ситуация, что не на что больше надеяться. Вот тогда ты вызываешь его на разговор. И хотя он тебе ничего не объясняет, но создается ощущение покоя, и начинаешь понимать, что если ты и уйдешь, то уйдешь не насовсем…

«Я человек и суетный, и грешный, – признавался Леонид Алексеевич. – Я еще не тот верующий, который сообщается с Богом каждую секунду. А если человек суесловит, прыгает, балбесничает, дурака валяет, а потом вдруг делает серьезную морду перед телекамерой и говорит: «Я верующий», – то это какая-то декоративная вера. Мы пытаемся приспособить церковь под себя, как институт, который нас облагораживает. Как бы говоря: «Облагораживайте меня». А церковь не должна тебя облагораживать. Облагораживайся сам.

Святые тяготились содеянным больше нас, тяготились, как кажется нам, пустяками. Грешники не тяготся ничем. А талант – он и есть приближение к Богу».

Была ли Нина верующей? На этот вопрос отец Дионисий (в миру Денис Золотухин) смущенно отвечал: «Ну как… Верующая. Я это называю интеллигентской верой. У нас в церковь люди когда приходят? Креститься и отпеваться. Артисты, как правило, люди эмоциональные, тонко чувствующие вообще всю жизнь, в том числе и моменты религиозные… А что касается церковности… Можно сказать много за и много против. У нас церковь достаточно архаична. Язык службы многим непонятен. Стоять в церкви долгие службы – тоже не многие выдержат…»

* * *

«Несмотря на то что Леня быстро уставал, – вспоминала о последних днях Филатова Нина Сергеевна, – он продолжал участвовать в концертах. Они ему нужны были не столько из-за денег, сколько из-за общения с публикой. Это придавало ему силы. Во время этих концертов я постоянно находилась за кулисами и внимательно наблюдала за ним. 10 октября 2003 года заметила, что у него дрожат руки, и очень удивилась, сказав: «Неужели ты по-прежнему волнуешься на публике?» Леня ответил, что ему холодно, но в последующие два дня был бодр, весел, много шутил, и ничто не предвещало беды. 13 октября ночью он попросил включить в его комнате обогреватель, сказав, что его знобит… Я ему поставила градусник, который показал 37,2, а утром вызвала «Скорую помощь». Что я пережила за тот час, пока медики ехали, трудно передать словами. Ленечке становилось все хуже и хуже. Приехавшие врачи обнаружили у Лени грозные хрипы в легких и отвезли его (уже в бессознательном состоянии) в Кремлевскую больницу. Когда в ЦКБ сделали рентген, доктора поразились: легкие у Лени были черные-черные… Подключили к аппарату искусственного проветривания легких… Мне больно на это смотреть. Я так боялась чего-то подобного, и вот… Уж как я Леню берегла, всегда следила, чтобы он тепло одевался, но…

Каждый день, сидя перед Ленечкой и глядя на него, я успокаиваю нас обоих, что все будет хорошо. И кажется, что любимый меня слышит. Когда он выпишется, мы будем еще больше его беречь. А пока Лене постоянно вводят лекарства, кормят через трубочку. Состояние его тяжелое, но, слава Богу, хоть ухудшения нет… Нужны большие деньги. Один день пребывания в больнице обходится в триста долларов, и необходимые лекарства тоже стоят безумно дорого: один препарат три с половиной тысячи долларов.

–  Я делал операцию Леониду Алексеевичу по пересадке почки шесть лет назад, – перебивал ее рассказ профессор Ян Геннадиевич Мойсюк, заведующий отделением пересадки печени и почки Московского НИИ трансплантологии, – и, как вы сами могли видеть, на протяжении всего этого времени Филатов жил, работал над новыми постановками, выступал на сцене… Но о хирургическом вмешательстве он не забывал ни на минуту. Ему ведь нужно было постоянно принимать препараты, позволяющие нормально работать пересаженному органу. А то ведь может случиться и отторжение… Из-за воздействия этих лекарств иммунитет снижается в сотни раз, и любая инфекция, даже самая легкая простуда, грозит самыми непредвиденными последствиями. Именно это и случилось с Леонидом Алексеевичем…

Началось воспаление легких, потом отек. Из-за того, что не давали лекарство для поддержания почки, она начала отторгаться, и спасти его уже было нельзя. В «Кремлевке» Ярмольник и Качан не отходили от кровати умирающего друга, плакали. У Филатова было багровое лицо, багровые отекшие руки. Он тяжело дышал, брови домиком, на лице – страдание. Потом ситуация вошла в пике. Доктор объяснял: донорская почка требует низкого иммунитета, а чтобы вылечить воспаление легких, следовало поднимать иммунитет. В итоге почка окончательно отказала, взлетело давление, на организм накинулись хищники – стафилококки, герпес и вся прочая погибельная нечисть. Остановилось сердце, но врачам удалось заставить его работать. Но через несколько минут сердцебиение вновь прекратилось. Запустить сердце уже не удалось.

«Впервые я почувствовала себя бессильной, – плакала Нина Сергеевна. – Я держала его руки, разговаривала с ним, но понимала, что он не слышит и все дальше уходит от меня. Это был такой ужас, что словами передать невозможно. 25 октября он скончался. Мне хотелось умереть вместе с ним…»

Друзья семьи потом говорили, что октябрь был самым нелюбимым месяцем Филатова.

Он не проиграл в своей долголетней борьбе с болезнью и смертью. Просто очень устал. Так, что не в силах даже был дотянуть до своих неполных 57 лет…

* * *

Юный Леня Филатов приехал из далекого-далекого Ашхабада покорять загадочную Москву. Мечтал стать таким, как Ежи Кавалерович, Анджей Мунк, Андрон Кончаловский или Андрей Тарковский, в такой же вызывающе легкомысленной кепочке, свитерочке, в дымчатых очках, мятежным, и чтобы массовка вся ему покорялась и чтобы на него молилась, а он был бы над всеми, проявлял свою безграничную власть, и толпа бы ему благоговейно и безропотно внимала.

И он обрел власть над нами. Как состоявшийся Мастер. На сцене, экране, в слове. А теперь мы, как пел Булат Окуджава, «вместе с ним посмеемся, и вместе поплачем…». Правда, пел Окуджава о другом поэте – о Высоцком. Но это не имеет никакого значения. Они – одной породы.

А сам Филатов пронзительные строки в «Записке на могилу» о Владимире Семеновиче:

Он замолчал.

Теперь он ваш, потомки.

Как говорится, «дальше – тишина».

…У века завтра лопнут перепонки.

Настолько оглушительна она…

«Помня о смерти, надо оглядываться назад, – говорил мудрый Леонид Филатов. – Умный человек с рождения живет с мыслью, что его пребывание на этом свете конечно. К кому-то это сознание приходит позднее. А я еще одно убеждение вынес с годами: нельзя понять, что такое счастье, не испытав страдания. Истинную цену понимаешь, познав боль, получив возможность сравнивать. Может, главная прелесть жизни и заключается в умении вспоминать, хранить в памяти самое дорогое? Во всяком случае, я так считаю. Хочется успеть сделать то, что еще по силам. И век свой дожить не толкаясь. Это трудно, но важно. Все остальное – фигня».

Примерно за год до смерти Филатов откровенничал: «Если завтра скажут помирать и спросят, в чем смысл жизни, – не отвечу. Может, если б мне было 300 лет, к третьей сотне коряво, но я бы ответил… Вот сижу, царапаю, никому сто лет не нужно, но это меня кормит…» И, как бы подводя итоги, говорил: «Счастье – понятие индивидуальное, и мне кажется, в пространстве оно не витает так, чтоб взять и уловить. Это секунды, минуты. Если сложить всю жизнь, может, минут пятнадцать счастья и получится. Но они все – твои…»

Он очень хотел написать книгу «Нина», прозу и большой стихотворный цикл. Осталось несколько строк:

…В некогда белом халате

Ты у кровати сидишь.

Топят в больнице не очень,

Воду дают не всегда.

Близится хмурая осень,

Злые идут холода.

В небе внезапно погасла,

Искры рассыпав, звезда.

Милая, ты не пугайся,

Я не умру никогда.

Он много думал о любви. Считал, что «про любовь надо всегда говорить. К несчастью, я слишком часто произношу это слово. Почему к несчастью? Затерто оно до чертей, но на каждом шагу говорят «люблю». Интимность слова стирается. Превращается в моветон… Слова – шелуха. Любовь – это результат долгого накопления человеком определенного опыта, и не будь этой категории в моей жизни, не будь моей жены…»

Иногда как бы спускался на землю и говорил, что «любовь – это совпадение не только возможностей. Это – совпадение еще и навыков, запахов и так далее. Тут так много компонентов должно «совпасть»!..»

Филатов верил, что любить – это значит позволить человеку всеми пазами войти в твою жизнь. Стать частью твоей жизни.

А для Нины любовь была доверием и терпением. Она говорила: «Для меня таких, как Леня, больше нет. Я в этом уверена. У-ве-ре-на… Он для меня был любимым мужчиной, другом, мужем. Всем. Нам жизнь подарила редкую, большую любовь. И он был очень верным человеком. Однолюбом. И я тоже…»

Отвечая на каверзный вопрос о том, что и кого бы он взял на необитаемый остров, Филатов спросил назойливого интервьюера: «А жену можно?.. Прекрасно!» В неведомом, другом мире, новой жизни, полагал он, только некоторым супружеским парам будет сделан исключительной ценности подарок – они узнают друг друга. А у остальных все будет, как в известном стихотворении (это, кстати, Лермонтов сам дописал, уточнял Филатов, – у Гейне такого не было): «И в мире новом друг друга они не узнали».

* * *

Измученная Нина уснула. Филатов вытянул из стопки старую книжку Аксенова. Так просто и здорово: «Инна положила голову на плечо мужу. Они сидят обнявшись и ждут. Напряженное ожидание большого зала прилетело к ним сюда по радиоволнам из Москвы.

И чудо свершается. Кажется, что кто-то нервный, прекрасный человек подсел к ним, положил им на плечи большие руки и смотрит в упор огромными, вбирающими весь мир, сводящими с ума глазами. Звучит рояль.

Удар, другой, пассаж, и сразу

В шаров молочный ореол

Шопена траурная фраза

Вплывет, как большой орел, —

вспоминает Саша. – Да-да, – шепчет Инна. И больше не нужно слов…»

* * *

Леонид Алексеевич Филатов был по-настоящему счастливым человеком. Нина тоже. Научилась быть одна. Она приходила к нему на Ваганьковское кладбище на свидания. Останавливалась у бронзового памятника трогательному и любимому человеку, стоящему у арки, вроде дороги в вечность. «И когда я вижу его руку, где каждая жилочка его, мне хочется целовать ее…»

Всякий раз, когда по телевидению демонстрируются фильмы с участием Филатова или старые выпуски передачи «Чтобы помнили…», Нина закрывала глаза, не желая смотреть на экран: «Больше я люблю слушать его голос, представлять его движения, улыбку, манеру держаться. Тогда и я начинаю улыбаться. Он был настолько светлым человеком, что все люди, которые находились рядом, тоже становились чуточку лучше».

На гранитном основании памятника Филатову начертана эпитафия – «Чтобы помнили». Другие слова не нужны. Ни ему, ни нам…

Действующие лица:

ШАЦКАЯ Нина Сергеевна — родилась в Москве 16 марта 1940 г. Окончила ВГИК. Работала в Театре на Таганке (с 1964 г.), с 1993 г. – в «Содружестве актеров Таганки». Засл. артистка РФ.

Роли в спектаклях: на Таганке – «Добрый человек из Сезуана», «Послушайте!», «Тартюф», «Что делать?», «А зори здесь тихие…», «Товарищ, верь…», «Мастер и Маргарита», «Деревянные кони», «Час пик», «Антимиры», «Жизнь Галилея», «Преступление и наказание», «Владимир Высоцкий», «Пир во время чумы», «Борис Годунов»; в «Содружестве актеров Таганки» – «Чайка»; антрепризном театре «Успех» – «Опасный, опасный и очень опасный».

Роли в кино и на ТВ – «Коллеги», «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Чрезвычайное поручение», «Саша-Сашенька», «Белый рояль», «Преждевременный человек», «Лесная песня. Мавка», «Инспектор Лосев», «Визит к Минотавру», «Время для размышлений», «Сукины дети», т/ф «Художник из Шервудского леса», «Воспоминания о Пушкине», д/ф «О, не лети так жизнь!..» и др.

ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич — родился в Казани 24 декабря 1946 г. Окончил театральное училище им. Щукина (1969).Работал в Театре на Таганке (1969), «Современнике» (85 г.р.), Театре на Таганке (1987–1993 гг.), театре «Содружество актеров Таганки».

Роли в спектаклях: на Таганке – «Что делать?», «Гамлет», «Товарищ, верь…», «Владимир Высоцкий», «Павшие и живые», «Перекресток», «Жизнь Галилея», «Десять дней, которые потрясли мир», «Час пик», «Дом на набережной», «Мастер и Маргарита», «Пристегните ремни», «Пугачев», «Пир во время чумы» и др.; в «Современнике» – «Близнецы», «Дилетанты»; в «Содружестве актеров Таганки» – «Чайка».

Роли в кино и на ТВ – «Город первой любви», «Капитанская дочка», «Ярость», «Берега в тумане», «Иванцов, Петров, Сидоров», «Экипаж», «Избранные», «Грачи», «Успех», «Забытая мелодия для флейты», «Голос», «Федерик Моро», «С вечера до полудня», «Шаг», «Чичерин», «Вам и не снилось», «Женщины шутят всерьез», «Исповедь его жены», «Кто заплатит за удачу?» «Из жизни начальника уголовного розыска», «Ярослав Мудрый», «Европейская история», «Город Зеро», «Сукины дети», «Алиса и букинист», «Благотворительный бал» и др.

Автор пьес для телевидения – «Пестрые люди», «Часы с кукушкой», «Художник из Шервудского леса», «Ярость» и др., текстов песен для телеспектаклей «Театр Клары Газуль», «Мартин Иден», «Когда-то в Калифорнии», «Геркулес и Авгиевы конюшни».

Народный артист России. Лауреат премии «ТЭФИ» Академии российского ТВ за цикл передач «Чтобы помнили…», «Триумф», Госпремии РФ (1986), МКФ в Карловых Варах и др.

Автор книг «Сукины дети», «Про Федота-стрельца, удалого молодца», «Нет худа без добра», «Театр Леонида Филатова», «И год как день», «Бродячий театр», «Лизистрата. Пьесы, песни и зонги, пародии, стихотворения» и др.

Библиография:

Абрамов Ф. К 60-летию Ю. Любимова//Советская культура. 1990. 24 февраля.

Акимов Б. Л. Филатов. Для тех, кого люблю…//Вагант. (Москва). 2003. № 10-13.

Аксенов В. Жаль, что вас не было с нами. М.: Советский списатель, 1969.

Андрюшин С. «Зона Кайдановского//Труд. 2005. 13 октября.

Арабкина Н. Звездный экзамен//Московский комсомолец. 2002. 11 мая.

Баринов А. Он ушел. Но ушел не насовсем//АиФ-Долгожитель. 2003. 6 ноября.

Белов Г., Кикнадзе К. Леонид Филатов//Неделя. 1989. 20 января.

Белый А. Л. Филатов: Таганка осталась на месте, а время ушло//Комсомольская правда. 1993. 11 августа.

Белый А. Тринадцатый «жигуленок» мушкетера Атоса//Комсомольская правда. 1996. 30 апреля.

Боброва Н. Герои и антигерои Леонида Филатова//Московская правда. 1988. 16 марта.

Богданова Т. Как снимали «Экипаж»//АиФ-Суперзвезды. 2004. 4 октября.

Буряков В. Живой?..//Неделя. 1989. № 11.

Буряков В. Л. Филатов. Дважды два не равно трем с половиной//Огонек. 1987. № 7.

Буряков В. Л. Филатов. Такая капризная профессия//Неделя. 1985. декабрь.

Быков Д. Балкон с видом на Лимонию//Собеседник, 1990. 23 июня.

Быков Д. Живой//Собеседник. 1996. № 30.

Быков Д. Л. Филатов. Мне нравилось представлять нас прелестными злодеями//Собеседник-www.sobesednik.ru.

Ванденко А. Весна патриарха//Итоги. 2004. 24 апреля.

Ванденко А. Л. Филатов. Человек, благосклонно воспринимающий комплименты, козел по определению//Факты и комментарии. (Киев). 1998. 31 декабря.

Васильев А. Хозяин положения//Московские новости. 1989. 19 февраля.

Васильева Е. Франконские «Мосты»//Независимая газета. 2000. 19 февраля.

Велигжанина А. Леонида Филатова Шацкая себе нагадала//Комсомольская правда. 2003. 30 октября.

Владимирова Т. Простой и сложный Бумбараш//Женский журнал (Москва). № 10.

Вознесенский А. Таганка-ХХV//Известия. 1989. 24 апреля.

Вознесенский А. Таганка – антитюрьма//Театр. 1989. № 4.

Волошина Н. Умирая, Филатов продолжал смешить гостей//Комсомольская правда. 2003. 1 декабря.

Галкин Б. Дар твой – это чистый янтарь//Вагант (Москва), 1997. № 4–6.

Гарина О. Графоман со стажем//narod.ru.

Горфункель Е. Вениамин Смехов – абориген Таганки//Дело. (Санкт-Петербург). 2004. 9 марта.

Григорьева С. Филатов сам накликал на себя беду//Комок. 2003. 24 – 30 ноября.

Гриневич Ал. На вопросы СК. отвечают актеры//Советская культура. 1989. 22 апреля.

Дардыкина Н. Бумбараш в роли Маркиза//Московский комсмолец. 1998. 26 августа.

Дементьева М. Примиритель Таганки?//Новые Известия. 1998. 7 апреля.

Джан В. Л. Филатов. Ашхабад – это навсегда//Независимый Туркменистан. 2003. 6 сентября.

Егорова Ж. Народные артисты//www.mtu-net.ru

Ермолаева О. – Л. Филатов. Это – целая философия…//Известия. 2001. 12 октября.

Ермолинский С. Из записей разных лет//сб. «Воспоминания о Михаиле Булгакове» – М.: Советский писатель, 1988.

Жуковская Ю. Звездные матери и отчимы//Комсомольская правда. 2005. 18 октября.

Жуковская Ю. Л. Филатов. Буду бултыхаться до последнего!//Комсомольская правда. 2002. 29 мая.

Журавлева Т. От двадцатых до двухтысячных. М., 2004

Задорнов М. Задорнов Энд Ко. – М.: Эксмо, 2004.

Зарембо В. Л. Филатов. Самое жуткое – жить без башки//Новый Сиэтл (США). 2000. 6 мая.

Заяц Н. В. Золотухин. На приемном экзамене в ГИТИС я был в сатиновых шароварах и дерматиновой шляпе и пел… матерные частушки//Факты и комментарии (Киев). 2002. 10 декабря.

Золотухин В. В границах нежности//Театральная жизнь. 1987. № 18.

Золотухин В. На плахе Таганки. – М.: Алгоритм, 1999.

Золотухин В. Таганский дневник. – М. ОЛМА-Пресс, 2002.

Золотухин В. Ужасно, когда твою жену называют б…//Бульвар (Киев). 1997. июнь. № 22.

Зоркина Е. МК-Телекухня//МК-Воскресенье. 2006. 16 июля.

Иванов В. Л. Филатов. Мир движется тихонечко…//Литературная Россия. 2001. 7 сентября.

Иванова А., Тыркин С. Федота-стрельца погубили «инородцы»//Комсомольская правда. 2002. 30 января.

Ивойлова И. А. Митта. Мое невежество спасло «Экипаж»//Труд. 2003. 23 марта.

Изгаршев И. С. Соловьев. Вместе с совестью мы теряем Бога//Аргументы и факты. 2006. 16 августа.

Ильина М., Клюевская К. Ю. Любимов. Я надеюсь…//Ленинградская правда. 1989. 27 апреля.

Исканцева Т. Наши юбиляры. Эльдар Рязанов//Труд. 1987. 17 ноября.

Исмаилова Н. А. Эфрос. Жизнь вообще очень драматична//Известия. 1987. 18 января.

Каменская Н. Л. Филатов. Робеспьеров до черта, а работать некому//Культура. 1991. 12 октября.

Камышанова М. Леонид Филатов: Немилосердная любовь//Студенческий меридиан. 1987. № 8.

Капшеева П. Ю. Любимов. Рыдаю, когда слышу про фашистов…//Обнаженная натура (Израиль). 1994. 28 апреля.

Качан В. Бурные, продолжительные…//Вагант (Москва). 1999. № 4–6.

Качан В. Поэтисы//Вагант (Москва). 2000. № 4–6.

Качан В. Улыбайтесь, сейчас выскочит птичка!//Октябрь. 2000. № 4–5

Князев А. Гуру обманул актера//Труд. 2005. 26 октября.

Коваленко Ю. Ю. Любимов. Поэзию труда выдумали бездельники//Известия. 1994. 25 июня.

Кожемякин В. Л. Ярмольник. Россия под танком фашизма//Аргументы и факты. 2006. 5 апреля.

Костюкович М. Проказы «Голого короля»//Московский комсомолец. 2001. 24 декабря.

Котова Н. Высоцкий был моим крестным отцом//Теленеделя. 2000. 27 июля–6 августа.

Котова Н. Л. Филатов. Единственное, напечатанное при жизни стихотворение Высоцкий подносил к лицу, вдыхал запах бумаги…//Антенна (Москва). 2000. 15 июля.

Кравченко А. Б. Галкин. Без сбивчивого сердцебиения в нашей профессии нельзя!//Сегодня (Киев). 2005. 17 сентября.

Кравченко А. Л. Филатов. Кто такой Филатов? Я не стал знаменитым на весь мир//Сегодня (Киев). 2005. 28 октября.

Кравченко А. Л. Филатов. Это не моя заслуга, это – недостатки страны!//Сегодня (Киев). 2004. 2 ноября.

Крюкова А. Житие Леонида Филатова//Труд. 2000. 10 ноября.

Кузьмин Г. Л. Филатов. Отвечать творчеством//Советская Россия. 1987. 31 июля.

Кучкина О. В столице появился памятник Филатову//Комсомольская правда. 2006. 27 июля.

Кучкина О. Когда Леониду Филатову было совсем плохо, жена держала его на руках//Комсомольская правда. 1998. 8 августа.

Кучкина О. Л. Филатов. Высоцкий не лежал. Он ходил, он кричал от ломки//Комсомольская правда. 1999. 26 января.

Кучкина О. Л. Филатов. На том свете хорошая компания…//Комсомольская правда. 1996. 8 мая.

Кучкина О. Л. Филатов. Червячок внутри показывает, что ты еще жив//Комсомольская правда. 2002. 17 сентября.

Кучкина О. На памятник Филатову нет средств//Комсомольская правда. 2005. 15 декабря.

Кучкина О. Эликсир любви для Леонида Филатова//Комсомольская правда. 2003. 22 сентября.

Кучкина О., Хавкина Л. Чтобы помнили…//Комсомольская правда. 2003. 27 октября.

Ларина К. Алла Сергеевна – это стиль//Театральные Новые Известия. 2006. 25 августа.

Ларина К. В. Качан, И. Семушина. Человек из телевизора//Эхо Москвы. 2003. 1 ноября.

Ларина К. В. Смехов. Дифирамб//Эхо Москвы. 2005. 3 сентября.

Ларина К. О. Яковлева. Дифирамб//Эхо Москвы. 2005. 2 июля.

Ларина К. Т. Догилева. Дифирамб//Эхо Москвы. 2006. 29 апреля.

Ларина К., Венедиктов А. В. Смехов. Дифирамб//Эхо Москвы. 2000. 21 мая.

Лебедина Л. В. Золотухин. Зов крови – он самый сильный//Труд. 2006. 21 июня.

Лебедина Л. Н. Шацкая. Мне хотелось умереть вместе с ним//Труд-7. 2005. 3 ноября.

Лебедина Л. Пертурбации на Трубной//Труд. 2004. 3 августа.

Лебедина Л. – Л. Филатов. Отдаю долги тем, кого люблю//Труд. 2001. 26 декабря

Лебедина Л. – Н. Шацкая. Я хотела умереть вместе с ним//Труд-7. 2005. 3 ноября.

Леонов П. Юрий Любимов репетирует «Бориса Годунов»//Театр. 1989. № 2.

Лолаева С. Н. Губенко. Каждый должен заниматься своим делом//Деловой мир. 1993. 16 марта.

Лордкипанидзе Н. Ю. Любимов. Играйте так, чтобы спектакль закрыли//Экран и Сцена. 1990. 19 июля.

Лукиных Н. Л. Филатов. Люблю, когда остается вопрос//Советская культура. 1984. 12 деаабря.

Лунькова О. Как я выжил, будем знать только мы с тобой//Огонек. 1999. 15 марта.

Любимов Ю. Рассказы старого трепача. – М.: Издательство Новости, 2001.

Мамаева Т., Гези-Лугинская Е. Л. Филатов. Нас заставли играть в политику//Аргументы и факты. 1991. июль. № 29.

Матевосова Д. Леонид Филатов перехитрил смерть//Аргументы и факты. 2001. 17 октября.

Мельман Д. Временно ушедший//Московский комсомолец. 2003. 3 ноября.

Мельман Д. Л. Филатов. Я не про алкашей//Московский комсомолец. 1999. 11 февраля.

Мельман Д. Л. Филатов. Я не про алкашей//Московский комсомолец. 1999. 11 февраля.

Мельман Д. Л. Ярмольник. Его уход – как разлука//Московский комсомолец. 2003. 4 декабря.

Мельман Д. Прощай, артист…//Московский комсомолец. 2003. 30 октября.

Мельман Д. Человек-праздник//Московский комсомолец. 2002. 18 ноября.

Мельман Д. Чтобы вспомнили//Московский комсомолец. 2004. 26 октября.

Минкин А. Юрий Любимов начал репрессии//Московский комсомолец. 1992. 7 апреля.

Митта А. Знать этого человека было счастьем//Парламентская газета. 2003. 28 октября.

Михалева Э. Леонид Филатов: запоздалый портрет к 50-летию//Вагант. 1997. № 1–3.

Мурадов Б. Л. Филатов. Не жить это грех!//Аргументы и факты. 1999. 3 февраля.

Мурзина М. Н. Шацкая. Таких, как Леня, нет!//АиФ-Москва. 2003. 21 декабря.

Мухин В. Л. Филатов. Мужчина должен что-то сделать сам…//Комсомольское знамя (Киев). 1989. 8 сентября.

Назаров В. Пионер советского киносекса//Аргументы и факты. 2003. 9 декабря.

Невзорова М. «Голый король» опять в героях?//АиФ-Москва. 2001. 02 мая

Невзорова М. А за позой – пустота//АиФ-Москва. 2001. 24 января.

Невзорова М. Влюбленная Маргарита//АиФ-Москва. 2002. 15 мая.

Невзорова М. Завещание «Стрельца»//Аргументы и факты. 2003. 29 октября.

Невзорова М. Леонид Филатов – человек своего времени//АиФ-Москва. 2001. 21 марта.

Некрасова М. Н. Шацкая. Леня смотрел мне вслед и плакал//Вечерний клуб (Москва). 2000. 18 марта.

Николаева И. Л. Филатов. На темы Аристофана//Октябрь. 1998. № 9.

Нузов В. Л. Филатов. Есть правота, но есть и правда//Вечерняя Москва. 2001. 1 ноября. Вестник (США). 2001. 20 ноября.

О спектакле «Владимир Высоцкий»: приложение к журналу Вагант. Вып. 1995. № 55–56.

Окулова Т. Л. Филатов. В искусстве нужны потрясения//Советская культура. 1986. 14 июня.

Павлович М. Один съемочный день//Сельская молодежь. 1988. № 3.

Панюков М. М. Задорнов: Я полгода лечился от пьянства//Экспресс-газета. 2005. 24 октября.

Перевозчиков В. Живая жизнь. – М.: Московский рабочий, 1988.

Петренко Т. Леонид Филатов – возмутитель спокойствия//ТВ Парк. 2000. № 26.

Петров В. Магическое поле//Огонек. 2001. № 31.

Плешакова А. Старшие дети простили Валерия Золотухина//Комсомольская правда. 2004. 15 декабря.

Плошко Т. Л. Филатов. А нужна ли она – добродетель?//Театральная жизнь. 1986. № 12.

Покровский В. «Сукины дети-2»//Деловой мир. 1992. 3 апреля.

Поминов А. Н. Губенко. На круги своя//Московские новости. 1987. 22 марта.

Проторская Н. Таганка молодости нашей//Трибуна (Москва). 1999. 23 апреля.

Расторгуева Т. Режиссер Сергей Соловьев о Леониде Филатове//Время новостей. 2003. 28 октября.

Романенкова К., Алексеева Т. В. Золотухин. Роман не должен кончаться//akter.spb.ru.

Рост Ю. Н. Губенко. В правлении не искушен//Московские новости. 1989. 26 ноября.

Ростова Т. Леониду Филатову нужна помощь//Версия. 2003. № 41.

Рычкова О. А. Дементьев. Мы – скаковые лошади азарта//Труд. 2003. 15 июля.

Самошин С. Театр на Таганке: вместо спектаклей – видеозаписи скандала//Коммерсантъ. 1992. 6 апреля.

Сапрыкина О. Грехи молодости//МК-Атмосфера. 2006. 1 сентября.

Сергеева М. Л. Филатов. Сочувствую своим героям…//В мире книг, 1985. № 9.

Серикова В. Л. Филатов. Надо уйти тихо, достойно…//Правда. 13 ноября. 2003.

Симанович Г. А. Митта. Открываю дверь на все звонки//Советская культура. 1990. 21 июля.

Смелянский А., Яковлев Е. Кончина//Московские новости. 2003. №42.

Смехов В. В один прекрасный день… – М.: Советский писатель, 1986.

Смехов В. Живой, и только… – М.: СП «Интерконтакт», 1990.

Смехов В. Скрипка Мастера//Театр. 1988. № 2.

Смехов В. Театр моей памяти – М.: Вагриус. 2000.

Смехов В. У весны нет альтернативы//Московские новости. 1988. 28 февраля.

Смирницкий Я. Как я устал, а я ведь не из стали//Московский комсомолец. 2006. 20 сентября.

Смирнов К. Забыть или помнить?//Новая газета. 2001. 18 октября.

Смирнов К. Чтобы помнили//Новая газета. 2003. 30 октября.

Смирнова Д. Л. Филатова. Не дайте звездам погаснуть//Правда. 1990.

Соломонов А. Л. Ярмольник. Было бы обидно за державу…//Известия. 2004. 21 января.

Соломонов А. О. Яковлева. Никто не простил Эфроса//Известия. 2004. 7 сентября.

Сосина Н. Вопрос актеру//Советский экран. 1984. № 7.

Сурков Е. Спор о человеке//Правда. 1985. 7 февраля.

Тараян В. «Про Федота-стрельца…»//Известия. 1988. 25 февраля.

Троицкий Н. Н. Губенко. «Таганка» должна возродиться//Неделя. 1987. 22 марта.

Тыркин С. Федота-стрельца погубили «инородцы»//Комсомольская правда 2002. 30 января.

Ульяшев П. А. Гребнев. Актеры – родственные души//Труд. 2000. 17 июня.

Феклюнин С. О роли ржавой кровати//Московский комсомолец. 2004. 8 октября.

Филатов Л. Быть Дон Жуаном – подвиг!//Десница (Брянск). 2003. 28 января.

Филатов Л. Жизнь артиста//Театр. 1988. № 8.

Филатов Л. Козероги не любят путешествовать//Арт-фонарь. 1994. № 1.

Филатов Л. Лидер//Театральная жизнь. 1987. № 22.

Филатов Л. Несколько замечаний на злобу дня//Правда. 1987. 14 августа.

Филатов Л. Он стал моим «крестным отцом», то есть вывел меня на сцену с пародиями//Коммерсантъ. 1998. 24 января.

Филатов Л. Семейный альбом//Ах!.. 2005.

Филатов Л. Что такое студийность?//Театр, 1980. № 1.

Филатов Л. Я хотел набить Золотухину морду…//Бульвар (Киев). 2000. № 3.

Филатов Л., Гафт В. Жизнь – театр. М.: ЭКСМО-пресс», 1998.

Филиппов А. В. Золотухин. Мы прожили два собачьих века//Труд. 1994. 5 мая.

Филиппов А. Л. Филатов. У меня нет ощущения, что я чего-то недоиграл//Известия. 2000. 30 декабря.

Филиппова Т. «Сказ про Федота-стрельца» – это история загадочной русской души//Комсомольская правда. 2001. 21 марта.

Фридштейн Ю. О. Яковлева. Если у вас есть близкие люди, думайте о них, пока они живы//Советская культура. 1991. 12 января.

Хуммедов C. Время потребления глупости. Л. Филатов. Я устал реагировать на частности//Московский комсомолец. 2002. 23 декабря.

Хуммедов С. В. Высоцкий. Поехали драться!//Комсомольская правда. 2003. 25 января.

Цитриняк Г. И Свидригайлов, и Раскольников//Независимая газета. 1988. 16 января.

Цыганов А. Непродажная «Таганка», или Последний спектакль Юрия Любимова//Комсомольская правда. 1992. 18 января.

Черных Е. Последний поклон Леониду Филатову//Комсомольская правда. 2003. 29 октября.

Чупринина Ю. И жизнь не перестала быть желанной//Общая газета. 2000. 2 апреля.

Шацкая Н. Он влюбил в себя всех женщин страны//Комсомольская правда. 2006. 25 августа.

Эфрос А. «На дне» и другие премьеры//Литературная газета. 1984. 12 декабря.

Эфрос А. В трех залах на Таганке//Литературная газета. 1986. 23 апреля.

Эфрос А. Из записных книжек//Театральная жизнь. 1987. № 18.

Яковлев Е. Встреча//Московские новости. 1988. 22 мая

Ямпольская Е. Главная сказка Леонида Филатова//www.yampolskaya.ru

Content

Юрий Сушко
Самая лучшая сказка Леонида Филатова

Действующие лица:

Библиография: