Штайнзальц Адин

Простые слова

Предисловие к английскому изданию

Слова, слова, слова… Так много слов, произнесенных и написанных, напечатанных и нацарапанных на стенах, появляющихся в сети Интернет и звучащих с телевизионных экранов, — а ведь еще есть слова, которые лишь шепчут, и слова, вовсе не предназначенные для чужих ушей!..

Эта книга о словах, но не о таких сложных и заумных, как, скажем, «трансцендентность», или химических терминах с длинным названием типа «диметилформамид», а о простых словах, произносимых повседневно.

Впрочем, их простота кажущаяся, ибо они несут в себе глубокий смысл. И для его понимания не нужно доискиваться, какой в них корень — латинский или санскритский, — достаточно лишь четко уяснить самим себе, какую мысль мы вкладываем в то, что произносим. Научный подход, которым сегодня так принято козырять, всегда основывался на глубоком осмыслении терминов и понятий.

В книге рассматриваются некоторые общеупотребительные слова с точки зрения обычного человека, заинтересованно и пристально наблюдающего за этим миром. Глядишь, и знакомые слова вдруг обретут новые значения, границы понятий станут четче, а их содержание — глубже.

Эта книга не поучает и не проповедует. Ее главное назначение — помочь людям научиться понимать то, что они говорят. Скрытая мудрость простых слов может показаться поразительной, но не потому, что никто не ведает о ее существовании. Каждый из нас временами заново открывает ее для себя, но в суете буден она как-то сходит на нет, стирается.

Книга была задумана много лет назад, в 1982 году, во время моего пребывания в одном из институтов Принстона, где я имел удовольствие в одно и то же время официально бездельничать и напряженно работать. Именно там у меня зародилась идея этой книги, претерпевшая со временем некоторые изменения. Она возникла на основе бесед с аудиторией из Соединенных Штатов, проводившихся в телестудии; основная ее часть представляет собой обработку сказанного во время телеконференций, которые велись из Иерусалима.

Я хотел бы поблагодарить участников этих бесед за терпение, комментарии, критические замечания и даже за выражение их лиц во время этих дискуссий. Некоторые их высказывания вошли в эту книгу.

Адин Штейнзальц

Слова

Человечество можно определить как совокупность особей, обладающих даром речи. Традиционно природа подразделяется на четыре класса: неживая; флора, или мир растений; фауна, или животный мир; и, наконец, человечество, или «мир говорящих». Научное определение человека как «sapiens» уже нельзя считать достаточно точным: сегодня мы знаем, что многие животные (например, дельфины и обезьяны) тоже имеют высокоразвитый интеллект, вполне сопоставимый с человеческим. К тому же, претензии человека на разумность поведения далеко не всегда оправданы. Отличительным свойством людей, дающим нам неоспоримое преимущество перед всем живым в этом мире, является, несомненно, речь. Возможно, правильнее было бы назвать наш вид «homo garrulus» («человек говорливый»). Это определение — не шутка; оно не только четко выделяет людей из общей массы живых существ, но и подчеркивает, в чем состоит их превосходство.

Дело не только в том, что мы можем общаться, — общаться может все живое. Птицы, пчелы и даже растения передают друг другу определенные сигналы при помощи звуков, запахов, окраски, но вербальное общение между людьми принципиально отличается от всего перечисленного. Насколько нам известно, животные способны передавать только эмоции, своеобразный «отчет о состоянии», сообщения типа «я здесь», или «сейчас я нападу на тебя», или «я хочу за тобой поухаживать» — в зависимости от конкретной ситуации. Люди же создали и продолжают создавать слова, которые, по сути, являются символами для передачи информации обо всем на свете: о любом предмете, о времени и пространстве, о конкретных и абстрактных понятиях, об идеях, чувствах и сущностях. Мы даем названия всему, что вокруг нас.

Книга «Бытие» рассказывает о происхождении человека. В «Мидраш раба», сборнике толкований Библии, окончательная редакция которого датирована IV веком, говорится, что Г-сподь, решив создать человека, посоветовался с ангелами, и эта идея им не понравилась[1]. Соединение Б-жественной души с бренным телом казалось ангелам странной и неудачной комбинацией, обреченной на неудачу. Далее мидраш[2] рассказывает, что после сотворения человека Всевышний, показав ангелам новый мир и все наполняющее его, спросил: «Можете ли вы дать имя каждой вещи и сущности, что вокруг вас?» Ангелы ответили, что не могут. Тогда Он продемонстрировал им самое замечательное Свое творение — человека. Чтобы доказать его исключительность, Создатель приказал всему живому пройти мимо Адама, и тот давал имена каждому из них(«Бытие», 2:19), попутно назвав также себя[3], свою жену (там же, 2:23) и самого Всевышнего[4]. Это была наглядная демонстрация принципиального отличия человека от животных и ангелов, состоящего даже не в том, что он наделен даром речи, а в его способности осмысленно создавать новые слова. С тех пор некоторые из нас занимаются этим только в возрасте от двух до пяти лет, а иные — всю жизнь. Слова приходят из тех глубин сознания, где каждый из нас — демиург. Именно способность с их помощью аккумулировать и передавать друг другу и последующим поколениям свои знания и опыт позволяет нам двигаться вперед, являясь основой цивилизации.

Слова, произнесенные вслух, — лишь малая толика от используемых нами, ведь мы не только обращаемся с ними к окружающим, но и мыслим с их помощью. На первом этапе процесса мышления зачатки идей обычно еще не облечены в слова, представляя собой скорее хаотичное нагромождение образов, толчком к появлению которых могут послужить зрительные, осязательные или любые другие впечатления. Лишь потом начинается процесс формирования мыслей — завершающая стадия, отливающая их в слова.

Слова — действенное средство выражения идей. Пользуясь древней метафорой, связь идеи со словом можно сравнить с отношениями между всадником и лошадью. Лошадь намного сильнее и быстрее хозяина, но ее нужно держать в узде и указывать ей дорогу. Вместе они представляют собой нечто совершенно иное, чем каждый из них по отдельности. Ацтеки, например, были потрясены, впервые увидев человека верхом на лошади. Это богоподобное существо внушало им ужас.

Существует многоуровневая связь между самим процессом мышления, снами, мечтами и словами, которыми мы выражаем свое «Я», начиная от простого «я голоден», «я хочу», «я люблю» или «я ненавижу» и кончая сложнейшими мыслительными комплексами. Образ жизни, способ мышления, реакция на раздражители — все эти аспекты бытия влияют на формирование нашей речи, но в то же время и наш словарный запас оказывает влияние на все перечисленное. Умение оперировать им отличает людей друг от друга, ведь слова — это не только результат деятельности разума, они формируют личность. «Душа полна слов»[5], и многие настолько свыклись с этой мыслью, что в древности существовала теория, в соответствии с которой каждому в течение жизни отпущено определенное количество слов, и как только они кончаются, человек умирает.

Мы пользуемся словами, но зачастую забываем о том, какую великую силу они заключают в себе, даруя нам безграничные возможности для передачи мыслей, помогая сформулировать идеи таким образом, чтобы они были понятны, прежде всего — нам самим. Иногда нам не хватает слов, и не только по причине рассеянности — мы просто не можем найти адекватное воплощение для выражения своих чувств. Однако чаще всего мы обращаемся со словом небрежно, сами себя ограничивая в способности к самовыражению. Как по-разному оно может быть реализовано, сколько может вместить в себя! Все социальные, культурные, даже региональные особенности как в капле воды проявляются в лексиконе человека. Вечной темой для шуток стали жизненные коллизии, связанные со столь отличными друг от друга способами употребления и пониманием слов мужчинами и женщинами. В некоторых племенах, стоящих на низкой ступени развития, существуют диалекты отдельно для мужчин и для женщин, которые настолько отличаются, что леди и джентльмены почти не понимают друг друга. Но даже при использовании одного и того же языка разница между полами придает словам совершенно разные значения. Можно говорить об одном и том же предмете, пользоваться теми же терминами, и все равно не понять друг друга. (Иногда это проблема общего и частного. В некоторых языках существуют названия разных оттенков цвета, тогда как в других есть слова лишь для нескольких основных цветов. То же происходит и с оттенками значения: в некоторых языках они есть, в остальных эту же мысль приходится выражать в более общей форме или с помощью пространных объяснений).

Иногда взаимное непонимание возникает как результат ментальных или культурных отличий, несмотря на то, что используются одни и те же слова, а бывает и так, что их намеренно применяют с целью ввести в заблуждение. Талейран неоднократно повторял, что «речь была дана человеку, чтобы скрывать свои мысли». Чаще же люди лгут неосознанно или полуосознанно.

Слова бывают разные: крепкие, пустые, мудрые, двусмысленные… Есть и те, которыми мы злоупотребляем, часто произнося их не к месту. Наиболее ярким примером может служить слово «любовь», в которое вкладывают множество разных, иногда противоречивых, понятий. Одна из актуальнейших ныне языковых проблем состоит в том, что в повседневную речь все больше проникает жаргон: профессиональное, научное, молодежное и даже криминальное арго. С точки зрения филолога жаргон можно определить как способность словом или короткой фразой, принятыми в определенном кругу, выразить различные понятия, среди которых могут быть и достаточно сложные. В этом случае жаргон просто незаменим. Однако его надо использовать в рамках той или иной области деятельности, где люди точно знают и понимают, о чем идет речь и что они хотят сказать при помощи определенного слова или выражения. При неправильном использовании или в неоднозначном контексте профессиональный жаргон приводит к непониманию людьми друг друга.

В последнее время в Америке, а может быть уже и в Европе, язык перегружен терминами из сферы психологии, заменяющими привычные слова. Люди больше не испытывают любовь друг к другу — между ними «возникают отношения». Они не ненавидят, а «испытывают негативные эмоции». У них появляются не психологические проблемы, а «комплексы», которые получают названия, иногда довольно забавные. (Я сам ввел новое название одного широко известного комплекса: «а идише маме». Я назвал его комплексом Иокасты, в противоположность Эдипову комплексу.) В действительности все это — испокон века знакомые чувства и ощущения, среди которых могут быть и болезненные, как, впрочем, и любые другие. Марк Твен, критикуя своего собрата по перу, выделил 18 правил, которые тот нарушил, и одно из них гласило: «Используйте нужное слово, а не его ближайшего собрата», — что часто случается, когда речь идет о профессиональном жаргоне.

Мы используем заменители слов (их «двоюродных братьев»), при том, что очень часто их точное, специальное значение нам неизвестно. Попав в подобную ловушку, люди либо осознают, что говорят совсем не то, что хотят сказать, либо, что еще хуже, окончательно запутываются в терминах и собственных мыслях. Проблемы терминологии не ограничиваются вышеуказанными ситуациями. В известной книге Дж. Оруэлла «1984» описано, как можно сформировать образ мышления людей с помощью специального языка, из которого намеренно удален ряд понятий, а некоторым другим придано иное значение. Так создают людей, способных говорить, но не мыслить, по крайней мере на определенные темы. Ведь если в языке нет определения для какого-либо предмета или явления, человеку приходится придумывать подходящий термин самому, или же, что более вероятно, он просто не сможет думать на эту тему, так как не знает, как определить ее даже в мыслях.

С тех пор как люди стали пренебрегать привычными способами общения, нагромождения специальных терминов и жаргонизмы пришли на смену простым, понятным словам. Дело не в замене одних слов другими, более красивыми. Многие слова имеют синонимы, близкие по значению слова, разница между которыми заметна лишь опытному языковеду. Но жаргон подменяет собой не только само слово, но и его внутренний смысл, что, в конечном счете, влияет на образ мыслей. В результате люди стали использовать надуманные, громоздкие конструкции вместо естественных и понятных, сложные термины вместо простых слов, и теперь они не в состоянии адекватно выразить то, что накопилось в душе.

Приведем аналогию из другой области. Так, при желании мы могли бы избежать многих проблем с питанием, вводя все необходимые нашему организму вещества внутривенно. Это очень просто: машины сделают все практически безболезненно и эффективно, человек получит все питательные вещества в нужном количестве, но при этом лишится удовольствия от ощущения вкуса пищи и самого процесса ее приема. Другой пример — воспроизведение потомства искусственным путем. Этот способ намного эффективнее, позволяет добиваться заранее заданных результатов и предупреждает появление на свет нежеланных детей. Однако в обоих приведенных выше примерах это не просто замена одного способа другим — подобное действие неизбежно повлечет за собой кардинальные изменения в обществе. Мир станет совершенно иным, сама жизнь превратится в механический процесс. Но и речь в нашем бытии занимает отнюдь не последнее место. К счастью, жаргон еще не пустил столь глубокие корни в сознании людей, хотя мы используем его, а он, в свою очередь, — нас.

Даже умеренное применение профессиональной терминологии и жаргонизмов способно превратить повседневную речь в некое подобие синтетических фруктов: они и крупнее, и ярче, но по вкусу — жалкое подобие натуральных.

Проблемы возникают не только в связи с возможным непониманием и ошибками, простые слова тоже таят в себе множество загадок. Богатство и сложность содержания — в этом значимость понятий, которые мы знаем с пеленок. Ведь на деле они далеко не так просты, как это может показаться на первый взгляд. Их простота обманчива, как крохотный полевой цветок, который устроен сложнее самого современного механизма. Подобно ароматам свежевыпеченного хлеба, которые не сравнить с синтезированным искусственно запахом, в точности повторяющим химическую формулу натурального, простые слова могут иметь множество составляющих и дополнительных значений, несущих огромный эмоциональный заряд. Мы знакомимся с ними, будучи еще детьми, и осмысливаем в течение всей жизни. Как и все живое, слова растут — вместе с нами.

Слова, обозначающие такие ключевые понятия, чувства и действия, как «любовь», «ненависть», «дружба», «семья», «Б-г», «человек», «справедли-вость», являются для нас важнейшими. Этими категориями мы оперируем на самом примитивном, наиболее глубоком уровне сознания. Даже девочка, обрывающая лепестки цветка со словами «любит — не любит», должна прежде ответить самой себе на вопросы: «Что есть любовь?», «Какая она — любовь?» Говоря «я люблю тебя», «я тебя ненавижу», «я хочу жениться на тебе», «я хочу быть твоим другом», «я молюсь», «я богохульствую», мы зачастую употребляем слова, значение которых не совсем понимаем. Мы так давно знаем их, что уже не утруждаем себя выяснением их подлинного, глубинного смысла. Только сталкиваясь лицом к лицу с недоразумениями и проблемами, вызванными непониманием, мы наконец открываем для себя их настоящую сущность, зачастую начиная после этого по-новому относиться к себе и своей жизни. Понимание смысла слов по сути есть прозрение. Для каждого из нас они означают что-то свое, но что именно? Выяснение этого вопроса изменит не только нашу речь, но и чувства, и образ мышления.

В пьесе Мольера «Мещанин во дворянстве» главный герой произносит: «Честное слово, я и не подозревал, что вот уже более сорока лет говорю прозой». И это действительно так. Рассуждая о поэзии, философии или богословии, мы, не задумываясь, используем слова, которые произносим ежедневно; мы говорим много глупого и мудрого, сами того не замечая. Узнав сущность понятий, скрывающихся под простыми словами, мы станем другими людьми, мы возродимся.

Исследование простых слов, которое вы найдете здесь, — это в какой-то мере дискуссия о человеке. Вернемся к началу этой главы. В том же сборнике мидрашей говорится, что первоначально мужское и женское начало существовали в одном теле, потом Г-сподь разделил его на две части, создав отдельно мужчину и отдельно женщину[6].

Какое же великое открытие совершили Адам и Ева, получив каждый собственное тело, «…кость от кости моей и плоть от плоти моей…» («Бытие», 2:23)? Они заговорили друг с другом, а общаясь, сумели восстановить прежнее единство.

Не столь важно, на каком языке Адам говорил с Евой, с животными и ангелами, — в любом случае, я уверен, слова его были просты и понятны.

Природа

Слово «природа» — одно из тех, которые употребляются (иногда невпопад) для выражения множества самых разнообразных понятий и значений. Можно сказать, что природа и есть обычный порядок вещей. Однако есть случаи, когда это слово пишется с заглавной буквы. Благодаря атеистам (или агностикам), оно иногда принимает то же значение, что и «Всевышний». Одним из примеров подобной идеализации и персонификации природы можно назвать всем известное выражение «мать-Природа». Два других, более формальных определения тесно связаны между собой. Согласно одному из них, природа — вся совокупность бытия. Громадные галактики и мельчайшие атомные частицы, киты и блохи — все это часть природы. Второе — это определение природы как совокупности законов мироздания, правил, по которым функционируют все ее составные части и строятся отношения между ними.

Люди, занимающиеся изучением естественных наук, — из числа тех, кто редко пользуется словом «природа». Они так поглощены своей работой, требующей внимания к конкретным деталям миропорядка, что им некогда, да и незачем пользоваться столь всеобъемлющим и расплывчатым термином. Что такое природа и как взаимодействовать с ней гораздо больше волнует обычных людей. Ведь с ней можно жить в гармонии, или объявить ей войну, или вообще игнорировать ее — вот лишь некоторые из моделей совместного существования. Выбор одной из них — не абстрактная проблема, мы сталкиваемся с его необходимостью везде: при строительстве города, прополке огорода, зажигая сигарету или воспитывая ребенка.

Первое и основное, о чем нам не следует забывать: человечество — это часть природы. Иногда, в силу веских причин или из-за собственной небрежности и эгоизма, мы отделяем себя от остальных живых существ, противопоставляя понятия «люди» и «природа». Подобное разделение неверно. Не вызывает сомнения тот факт, что без человека природа была бы чем-то другим, и определяя ее как совокупность бытия (или совокупность законов, которые его регулируют), мы сами являемся его интегральной частью, составляя с ним единство.

Это утверждение имеет поразительное побочное следствие: если мы говорим, что природа идет своим путем, не заботясь о людях, что у нее нет намерений и цели и она бездумна, то раз мы — ее составляющая, все перечисленные качества присущи и нам. Природа, какой она представляется во время шторма в океане, не думает и не чувствует, но природа всего живого способна ощущать боль, влечение, удовольствие. Природа человека допускает возможность мыслить, писать стихи и молиться. Можем ли мы сказать, что человек — не мыслящее существо, только на том основании, что его руки и ноги не думают? Поскольку часть целого — мыслящая, мы делаем вывод, что человек способен мыслить и чувствовать. По этой же причине мы вынуждены признать, что природа чувствует, думает, имеет цели, может действовать, ошибаться или оказываться правой так же, как и человек.

С другой стороны, очевидно, что человек отличается от всех остальных живых существ. Даже не принимая во внимание теологический вопрос о наличии души только у человека и проблему существования высокоразвитого разума у других существ, не возникает сомнения, что люди принципиально отличны от всего живого мира.

Главное отличие состоит в том, что у человека есть свобода выбора. В то время как прочие представители живой природы связаны строгими рамками инстинктов и рефлексов, мы не ограничены заданными нам с самого рождения правилами. Коза не может вдруг начать охотиться и поедать других животных; даже самый благовоспитанный тигр не в состоянии стать вегетарианцем. Только мы, люди, способны самостоятельно решать, охотиться нам на других животных или пасти их. Более того, человек создает для себя орудия труда, и с момента их появления его возможности резко возросли. Он постоянно изменял окружающую среду в соответствии со своими потребностями. В результате у него появилась свобода передвижения, он может жить на земле и под землей, строить и разрушать, создавать артефакты, до него не существовавшие. Для общения с себе подобными человек создал слова. С этих пор он обрел способность делиться своим опытом с другими и обобщать его, что позволило человечеству вносить изменения в среду обитания.

Отличие человека от других живых существ проявляется и в его поведении. Мы делаем много такого, чего не делает ни одно животное, — например, носим одежду. Человек — единственный вид, в массовом порядке уничтожающий себе подобных (что уж никак нельзя назвать нормальным). С момента появления на земле человек постоянно развивал свои возможности, все более и более расширяя их. Наши желания иногда бывают довольно абсурдны и глупы, но в любом случае они заставляют нас действовать, пытаться осуществить свои замыслы, что часто, вне зависимости от исходных намерений, приводит к случайным открытиям. Нам удалось изобрести и уничтожить множество вещей, и мы до сих пор одержимы постоянным желанием придумать что-нибудь новенькое. Нам даже удалось превратить свои недостатки в достоинства, ведь с точки зрения биологии у человека нет определенной специализации и другие животные намного превосходят нас почти по всем параметрам: они лучше бегают, прыгают, плавают и дадут нам фору во многом другом. Все наши чувства по совокупности более развиты, чем у животных, но мы лишены целого ряда свойств, присущих им: не можем находить свой дом по запаху, как это делают собаки, не можем ориентироваться в пространстве, как птицы, не способны передвигаться в темноте, как летучие мыши. Несмотря на все это, нам удалось создать при помощи наших слабых пальцев машины и орудия труда, позволившие нам обгонять гепарда, летать быстрее орла и плести сети лучше паука.

Живую природу можно представить в виде оркестра, где у каждого животного есть своя партия. В этом оркестре нельзя заменить флейту барабаном. Паук может сплести нить, а пчела нет. Разум сделал человека существом, сочетающим в себе возможности всех животных. Мы способны строить и разрушать, убивать и возвращать к жизни. Все эти способности являются частью нашей необычной, разносторонней природы.

Та же свобода выбора, что позволяет нам совершать действия себе во благо, дает нам возможность делать то, что противоречит нашим интересам. Мы можем быть уверены, что яблоня не начнет плодоносить апельсинами, но никто не может гарантировать, что человек останется верен своим убеждениям и будет последователен в действиях. Философы античности утверждали, что наличие у человека как положительных, так и отрицательных качеств связано с тем, что он отделил себя от природы, от естественных инстинктов, получив взамен право на выбор, как правильный, так и неправильный.

Конечно, такой вопрос как «что естественно?» не очень важен для человека. Почему это должно нас волновать? Мы изменяем вещи, но на это способны и другие живые существа, начиная от микроба или вируса и кончая растением или высокоорганизованным животным. Пчела превращает пыльцу в мед, растения потребляют воздух, воду, почву и солнечный свет, и в результате вырастает плод. Саранча совершает опустошительные набеги на поля, а бобры в состоянии затопить целую долину. Почему все это считается естественным, а некоторые из наших поступков — нет?

Разница в том, что в течение многих веков наши возможности постоянно возрастали, в результате чего мы, превзойдя все живые существа, произвели столько изменений в природе, что их количество переросло в качество и привело к необратимым результатам. Изменяя ландшафт, истребляя биологические виды, мы движимы теми же мотивами, что и большинство живых существ, делающих то же самое, однако последствия наших поступков носят глобальный характер. Приспособляемость и свобода выбора позволяют нам даже в тесных рамках возможностей человека совершать такие вещи, которые не под силу прочим биологическим видам. Наш эмоциональный и духовный потенциал превышает физический, и поэтому мы сильнее духом, чем телом. Мы не знаем предела собственным возможностям и тем более не способны просчитать порой пугающие, иногда воодушевляющие, но неизменно удивительные последствия наших действий.

Неограниченная свобода выбора требует от нас особой осторожности, побуждая взвешивать каждый шаг. Если вводимые нами в окружающий мир изменения слишком резки, существует опасность того, что будет повреждена сама структура мироздания. Поэтому нам следует держаться в определенных рамках, иначе человечество может уничтожить само себя.

Заметим здесь, что крайности, в которые мы впадаем, могут стать причиной не мгновенной гибели человечества, но медленного его угасания, ибо природа не всегда реагирует сразу. Перед тем как упасть в пропасть, люди еще какое-то время пытаются, размахивая руками, сохранить равновесие; ребенок, играющий со спичками, зачастую успевает насладиться видом огня прежде, чем обожжется. Человек может причинить себе вред, не подозревая об этом до тех пор, пока результат его действий не начнет проявляться.

Именно поэтому нам так необходимо уяснить себе все законы природы — чтобы определить диапазон допустимого воздействия на окружающий мир. И если в области понимания физических законов ситуация более или менее терпима (хотя и тут еще далеко от идеала), то в вопросах экологии дела обстоят намного хуже. Эта наука становится все более популярной именно потому, что люди все же боятся нарушить границы дозволенного и нечаянно навредить себе.

В свете всего сказанного основной вопрос, стоящий перед нами, таков: вернуться ли нам «назад, к природе», оставаться ли на своем нынешнем уровне технологического развития или же продолжать развиваться? Следует ли нам корректировать или преобразовывать природу? Надо ли делать все то, что находится в пределах наших возможностей? Этот отнюдь не теоретический вопрос стал в последнее время одним из ключевых для человечества, так как наши руки обретают все большую силу. Принципиальность вопроса о естественности, может быть, и начинается с женского макияжа, но им отнюдь не исчерпывается. Позволительна ли пластическая хирургия? Нужно ли возвращаться к «естественным» повадкам, уподобившись безгрешным животным, или подобное поведение недостойно человека? «Натуральная» пища, которую в наше время принято считать прихотью богатеев и идеалистов, — роскошь или спасение? Справедливо ли платить вдвое больше за продукты, выращенные при помощи органики?

Вовсе не очевидно, что все естественные, природные вещи всегда лучше, — например, многие больше любят хлеб из муки, а не из отрубей[1]. Мы способны поглощать и переваривать сахар, хотя он не полезен для здоровья. Все большее число загадочных ингредиентов входят в наш рацион, делая его вкусней и аппетитней. Так должны ли мы «вернуться назад, к природе» и как далеко нам дозволено зайти?

Как видно, с появлением права выбирать сам факт наличия выбора становится проблемой.

Все это вопросы, которые должно решать человечество в целом, а не каждый индивидуально. У кого-то (вспомним философские взгляды Руссо) есть четкий ответ: все, что не претерпело вмешательства человека, естественно и, следовательно, правильно и хорошо; все, что создано людьми, несет на себе печать дьявола. Человеку всегда было свойственно идеализировать природу, под влиянием подобных идей была основана не одна философская школа. Более того, некоторые из крупных современных политических движений формировались под их воздействием. (Как ни странно, столь непохожие политические течения как коммунизм и нацизм связаны общей идеей возврата к первобытному строю, который они, однако, трактуют по-разному). Однако большинство попыток реализовать на практике такие идеи кончались плачевно (те, кто предпочитает найти подтверждение моим словам в художественной литературе, могут прочитать роман Уильяма Голдинга «Повелитель мух» или посмотреть фильм, снятый по этому произведению) — скорее всего из-за неопределенности понятий «природа» и «благо».

Даже если мы радикально решим «вернуться к природе», то заранее обречены на неудачу. Будучи одновременно частью природы и оторванными от нее, мы уже не в состоянии решить, что для нас естественно, а что нет. Еще более усложняет проблему тот факт, что у человека нет «парного» вида для сравнения. Так, в природе существуют полевые и домовые мыши, дикие быки и домашние, но нигде нет «диких» людей, сохранивших первоначальный, естественный образ жизни. Даже самые примитивные культуры уже не являются частью природы — их представители вовсю используют орудия труда.

Можно думать о перспективах взаимодействия с природой и рисовать его возможные модели, но при этом нельзя забывать, что наши планы могут не совпадать с ее законами и в таком случае лучше от них отступиться, проигнорировав свои желания или изменив их в соответствии с ситуацией.

Более того, слепое воспроизведение «естественного» поведения может быть просто опасным делом. Возьмем, например, дарвиновское учение о естественном отборе, в результате которого выживает сильнейший, — теория, уже в наше время использовавшаяся для оправдания жестокостей геноцида, так как «сильные уничтожали слабых, защищая развитие вида». Это не только преступно с точки зрения морали, но и являет собой наглядный пример того, как люди могут извратить идею, превратить ее в лозунг и затем использовать во зло.

Кроме того, прими мы сейчас решение жить по «закону джунглей», ничего бы не вышло, ведь джунгли населяют мириады живых существ, каждое из которых ведет себя по-разному. С кого именно следует взять пример? Тиранозавры и саблезубые тигры давно вымерли, тогда как, например, земляные черви сохранились как вид. Тигры как образец для подражания, вроде, эстетичней, хотя способность откусить голову не является критерием совершенства даже в самой что ни на есть дикой природе.

Какие же модели социального и внутрисемейного поведения можно считать правильными? Это не абстрактный вопрос. Всегда сложно прийти к общему согласию в вопросе о том, какими критериями следует пользоваться, решая, что считать лучшим. Природа очень многогранна и сложна, в ней заложено слишком много моделей, пригодных для человеческого поведения, столько возможных вариантов ответа, что выбор зависит исключительно от личности того, кто его делает. Мы можем заимствовать у природы лишь общие, очевидно прослеживаемые закономерности. В Талмуде говорится: «Даже если бы мы не получили Закон, мы могли бы научиться многому у животных»[2]. Развивая эту мысль, Талмуд продолжает рассуждение о том, что семейной жизни стоит поучиться у голубей: они преданы друг другу, образуют постоянные пары, и среди них намного меньше «разводов», чем среди людей, — а гигиеническим навыкам — у кошек, которые так мило и тщательно вылизывают себя. Однако модели поведения кошек и голубей не помечены ярлычками «это хорошо для человека» или «это плохо для человека». Можно допустить, что нам следовало бы заимствовать у кошки совсем не чистоплотность, а сексуальные привычки, а навыки гигиены — у голубя. Картина будет совсем иная, хотя и то и другое — имитация естественного поведения в полном согласии с законами природы.

Природу можно уподобить гигантской книге. В ней множество страниц, на каждой — какая-нибудь картинка, иногда противоречащая картинке на предыдущей, и всегда найдется страница, которая послужит доказательством какой угодно точки зрения. Многие пользуются для подтверждения своей позиции произвольно составленным сборником изречений и цитат из этой книги. Свобода выбора позволяет нам делать с природой все что угодно, а связь с ней выражается в вынужденном следовании ее законам с постоянными попытками их адаптации к нашим нуждам.

И все же, заглядывая в эту книгу, мы получаем некоторые преимущества. Она может оказать существенную помощь в поисках ответа на вопрос о том, что именно в нашем поведении, эмоциях и обычаях является плодами человеческой фантазии и условностями, которые исчезнут из нашей жизни, как только мы прекратим поддерживать их существование волевым усилием. Наше бытие должно быть вписано в контекст природы, а не противостоять естественному ходу вещей. Конечно, мы способны вести себя «неестественно», но неплохо бы осознать, что эти попытки обречены на неудачу. Понимание законов природы не обязывает нас слепо следовать им, но и игнорировать их мы также не вправе. Простое наблюдение за окружающим нас миром помогает понять, какой путь перспективен, а какой заканчивается тупиком.

В свете вышесказанного нельзя не отметить, что многие великие философские идеи есть не что иное, как попытки переложить законы природы, окружающей нас, на более понятный язык. Сама природа не обладает вербальными средствами выражения, но имеет для этого иные возможности. Это то же самое, что нам, наделенным даром речи, внимать собеседнику, который может изъясняться только при помощи знаков. Не обязательно искать скрижали с заповедями — все они нашли отражение в живой и неживой природе. Это касается не только таких глобальных понятий, как «жизнь», «взаимопомощь» и тому подобное; разглагольствования о прогрессе могут звучать современно и новаторски, но каждое дерево, выросшее из крохотного семечка, является наглядным примером прогресса.

Уроки природы могут сыграть не последнюю роль при решении многих задач и проблем. Мы можем не только полагаться на книжные знания и газетную идеологию, но и выстраивать отношения с подрастающим поколением по примеру зверей и птиц. Некоторые животные могут преподать нам хороший урок сексуального поведения, а уж тому, как вести себя во время конфликтов, нам следует поучиться чуть ли не у всех живых существ.

Таким образом, природа для человека — прекрасный наставник. Можно наблюдать, как некоторые красивые поступки, на которые, как принято считать, способны только люди, совершают животные — причем совершенно естественно, в то время как человек, привыкший «корректировать» свои врожденные инстинкты, доходит и в этом порой до нравственного уродства, — например, когда материнский инстинкт старой девы обращается на домашнее животное, или когда инстинкт самосохранения становится основой для идеологии, или в случае так называемых перверсий — половых отклонений. Это отнюдь не означает, что мы не можем искать и находить параллели между нашим поведением и многими ужасными, жестокими поступками представителей животного мира. Наоборот, было бы по меньшей мере странно, если бы таких параллелей не было. Если у какой-либо формы поведения человека нет природного аналога, она является выражением его абстрактных идей и не имеет права на существование из-за изначальной несовместимости с законами природы.

Не следует слишком далеко отклоняться от «грубых» ее законов, хотя в принципе и это возможно. В поисках нужной дороги мы можем оказаться в пустыне, и это должно подсказать нам, что мы выбрали не тот путь и заблудились. И, к сожалению, никакие знания не могут стать гарантией того, что модель поведения избрана верно, — ведь можно наизусть знать все правила, а поступать все равно ошибочно.

Все вышесказанное можно проиллюстрировать старой-престарой притчей[3]. Г-сподь, создав человека, сказал: «…создадим человека по образу и подобию нашему…» («Бытие», 1:26). По традиции считается, что Творец обращался к ангелам. Если это так, то Его замысел не слишком удался, ибо люди совсем не похожи на ангелов. В соответствии с другим толкованием, Он обращался ко всему живому, ко всей природе[4]. В этом случае слова «по образу и подобию нашему» означают следующее: пусть каждый внесет свой вклад в его создание, пусть и лиса, и голубь, и тигр, и коза, и паук, и пчела вложат в человека частицу себя (что сделали также и ангелы, и демоны). Мы, люди, сочетаем в себе многие качества других живых существ. Кому-то досталось больше черт от козы, кому-то — от лисы, но в целом в каждом, в разных пропорциях, заложены все свойства, существующие в природе. С этой точки зрения мы являемся итогом сложения всех ее компонентов. Мы обязаны учиться у «братьев наших меньших» и молиться о том, чтобы Б-жественная искра разума, дарованная человеку Г-сподом, помогла нам принимать верные решения.

Добро

В древности единым понятием «добро» определяли все, что представлялось людям хорошим, положительным и относилось к трем категориям явлений: приятное, полезное и моральное. До сих пор о приятном человеке говорят, что он «добрый малый», о пригожем парне — «экий добрый молодец!», о пище, вкус которой нам нравится, — «добрая еда», о резвом жеребце — «добрый конь». Полезные вещи и предметы тоже хороши, хотя и не всегда приятны, как, скажем, касторка, о которой говорят «хорошее лекарство».

Все перечисленные категории — эстетическая, функциональная и моральная — подчиняются определенной внутренней логике, но, к сожалению, никак не пересекаются. Так, например, красота может быть в нравственном отношении ущербна, непрактична или даже опасна. Кстати, и большинство ядовитых грибов намного красивее своих съедобных собратьев. С другой стороны, то, что нарушает законы эстетики, не обязательно аморально — так, некрасивый человек может приносить большую пользу обществу.

Эстетические и функциональные виды добра довольно легко определимы при помощи объективных, формальных признаков. При возникновении затруднений можно обратиться к эксперту, который подскажет правильный ответ. Что касается третьей категории — «морального добра», — то его не так-то легко идентифицировать или измерить. Тут вам не поможет ни один эксперт, да и обнаружить такого совсем не просто. А если вам и удастся найти подобного специалиста, то, скорее всего, выяснится, что его услугами пользуются нечасто. Что может помочь нам однозначно определить какую-либо вещь как хорошую или плохую? Может, у нас есть внутренний «моральный инстинкт», чувство, позволяющее отличать плохое от хорошего? Но даже если это так, насколько можно на него положиться?

Вопрос о выборе между «хорошим» и «плохим» не теоретическая проблема, нам приходится сталкиваться с ней ежедневно. Многие, правда, на протяжении всей своей сознательной жизни не задаются такими вопросами, обходясь без поиска критериев для этого. Но для большинства людей характерна потребность соотносить поведение, как свое, так и окружающих, с нормами морали. И немного найдется таких, кто во всеуслышание готов заявить, что проблемы добра и зла его не волнуют, — обычно люди отказываются руководствоваться моральными принципами, не акцентируя на этом внимание окружающих. Есть и такие, кто «перестал различать добро и зло, склоняясь, впрочем, в сторону последнего», подобно Саки, герою романа Г.-Г. Мунро «Тобер-мори».

Подобное безразличие, принятое как руководство к действию некоторыми политиками и «деловыми людьми», представляет собой, по сути, четкий выбор. Игнорируя постулаты морали, они тем самым выбирают зло, что не так романтично, как у Бодлера в «Цветах зла», зато практично.

Можно ли воспринимать закон как руководство для принятия моральных решений, как воплощение «морального добра», если на самом деле он создан для поддержания общественного порядка? Сегодня закон уже вовсе не претендует на право решать, что есть добро, а что — зло. До сих пор законодатели различных стран по привычке или в политических целях говорят о том, что правовые системы тесно связаны с моралью. Однако правда состоит в том, что эти системы заботятся в основном о своей внутренней непротиворечивости и об отражении настроений и желаний общества.

На самом деле наша повседневная реальность полна зла, никак не регулируемого законом, потому что он либо не заинтересован вмешиваться в происходящее, либо не может ничего изменить. Многие аспекты человеческой жизни, начиная от банковских операций и кончая поведением отдельной личности, являются вполне законными юридически и одновременно в той или иной степени противоречат общепринятой морали. Можно быть грубым, эгоцентричным и причинять неприятности людям, не выходя за рамки законодательства. Таким образом, мы не можем полагаться на закон как на моральный критерий.

Многие из нас верят в способность интуитивного распознавания добра и зла. Но якобы присущий нам от рождения внутренний голос обусловлен временем, местом, культурой и воспитанием, а также личностными качествами. Мы живем в агрессивной шумной культуре, которая буквально заваливает нас книгами, журналами, газетами, радио-, теле- и кинопродукцией, видеоиграми — все они пытаются руководить людьми, давать им советы и убеждать их. В результате подсказанные идеи, услышанные и увиденные нами, внедряются в нас на уровне подсознания. Нам кажется, что мы самостоятельно принимаем какое-либо решение, а на деле повторяем слова телеведущего, услышанные в одной из передач. Часто мы не осознаем того, что уже воспринято нами, однако сживаемся с навязанной мыслью и потом используем ее. Практически невозможно провести границу между подлинными чувствами и восприятием и теми, что «трансплантированы» в нас. И в более спокойные, чем ныне, времена люди не жили изолированно от влияния окружающих. Оно начинается с родителей, потом появляются друзья, круг общения, лидеры. Кроме того, личное участие и сопереживание неизбежно корректируют моральную оценку происходящего. Так, мы всегда пытаемся найти оправдание своим поступкам, даже признавая себя неправыми, и тем более тогда, когда, уверенные в своей правоте, укрепляем свои позиции при помощи многочисленных аргументов, чтобы убедить себя и других[1]. Эта скептическая точка зрения была представлена уже царем Соломоном, который говорил: «Все пути человека чисты в его глазах»[2]. Таким образом, на нашу объективность и «врожденную мораль» лучше не полагаться.

В небольших социальных группах существует негласное соглашение — «общественный договор», — именуемое обычно моралью, о том, что считать добром и что — злом, это помогает выработать четкие правила поведения. Чем многочисленней и пестрее общество, тем сложнее такая задача, потому что у каждой из составляющих его групп есть собственные представления об этом. Эталона добра, как впрочем и зла, который был бы принят всем человечеством, в нашем мире попросту не существует. Законы морали, принятые в обществе, обычно не зафиксированы на бумаге (так называемые «непи-саные» законы) и зачастую допускают разночтения, тем не менее, люди, как правило, соблюдают их, и не подозревая порой, что ведут себя в соответствии с императивом, выработанным этим обществом.

Представители разных культур, пытаясь при встрече найти точки соприкосновения в вопросах морали, убеждаются в том, насколько она относительна: правила, считающиеся сами собой разумеющимися в одной культуре, могут показаться глупыми или непонятными носителям другой. Например, большая часть человечества не поддерживает каннибализм, однако в некоторых странах ритуальное людоедство или его символическая замена в культовых целях практикуются вполне легально. Наше неприятие каннибализма не является следствием практической целесообразности, оно скорей проистекает из соображений традиционной морали. Можно предположить, что этот обычай вызывает у нас отвращение только потому, что грубо нарушает границы допустимого с точки зрения эстетики поведения.

Чтобы еще больше запутать читателей, добавлю, что есть поступки, которые считаются аморальными в одних условиях (место, время и т. д.), но в случае изменения ситуации эти же действия уже не воспринимаются как достойные порицания. Так, отношение к убийству, оказывается, вовсе не однозначно и зависит не только от норм поведения в конкретном обществе, но и от состояния, в котором оно находится в данный момент. Во время войн люди истребляют себе подобных; какие бы оправдания они для этого ни находили, уничтожение противника это не что иное как убийство, хотя и узаконенное моралью и правом. То же относится и к смертной казни. Вообще же привычное воспринимается людьми абсолютно некритически. Приведу простой пример: в годы Второй мировой войны затемнение на окнах в целях безопасности во время воздушных налетов было обязательным, и дети тогда свыклись с тем, что свет из окон не должен быть виден с улицы. Но война закончилась, и эти дети, увидев, что родители поздно вечером снимают светомаскировку, были шокированы «аморальностью» их поведения.

Следует ли из этого, что добро и зло относительны и, таким образом, все допустимо? Есть ли какие-нибудь метаморальные законы? Может ли заблуждаться в этих вопросах целое общество или эпоха? Вспомним Нюрнбергский процесс, на котором руководители нацистского движения были приравнены к военным преступникам. Однако, в соответствии с законами нацистской Германии, принятыми с полным соблюдением юридических норм, демократично и легально, все их действия не выходили за рамки дозволенного государством и обществом. (Этот пример может служить доказательством того, что и демократия не является гарантом морали.) На процессе подчеркивалось, что некоторые деяния нельзя считать оправданными и допустимыми, даже если законы разрешают их, так как они противоречат общечеловеческой морали. Этим решением был провозглашен приоритет морали над законами государства.

Однако ни на Нюрнбергском процессе, ни после него так и не прояснился вопрос о том, какими критериями следует выверять законы, которые были бы общими для всех. К какому абсолюту должен обратиться человек, который не может доверять никому вокруг, когда и командующий армией, и судья правы только с точки зрения закона, а их действия, будучи одобрены обществом, по сути являются злом?

Если мы верим в Б-га, то наше представление о добре соответствует определенным догмам. Правда, они во многом отличаются друг от друга в различных религиозных системах, но между ними всегда есть нечто общее: признание Высшей воли как Источника морали. Часто мы следуем этим представлениям не по внутренней убежденности в их правоте, а потому, что «полицейский смотрит». Мой прадед, хасидский Ребе из Ворки, ехал однажды по проселочной дороге. Вдруг кучер увидел яблоневый сад, соскочил с козел и начал рвать яблоки. Раввин закричал: «Тебя заметили! Тебя заметили!» Не раздумывая ни минуты, кучер вернулся и что было духу погнал лошадей. Через некоторое время, отъехав на порядочное расстояние, он остановился и сказал: «Но я никого не видел рядом!» На это прадед ответил: «Всевышний всегда наблюдает за тобой».

Даже формально неверующий человек может принять какие-то моральные ценности как абсолютные, поставив их над субъективными оценками и эмоциями. И тот, кто не приемлет Б-жественное Откровение, может провести анализ общих точек соприкосновения в мировоззрениях разных культур и религий и выявить те ценности, которые являются высшими для большинства человечества.

Точка зрения, согласно которой существует некий единый для всех категорический императив, основана как на религиозных взглядах, так и на наблюдениях за окружающим нас миром. У человечества есть общие корни (можно назвать их Адамом и Евой), частные проявления которых должны находиться в гармонии вне зависимости от места, времени и обстоятельств. Во внешнем облике человека это правило соблюдается: как ни велика разница между людьми в росте, весе, телосложении и цвете кожи и волос, все же есть достаточное количество признаков, по которым можно безошибочно определить видовую принадлежность каждой особи к человеческому роду. То же самое относится и к психологическим особенностям (навыкам, способностям), которые присущи всем людям, невзирая на их принадлежность разным культурам. Таким образом, если определенное общество не имеет, к примеру, письменности, то отдельные его представители, попав в среду, где она уже известна, с легкостью овладеют грамотой. Наличие фундаментальных моральных норм также связано с тем, что человечество представляет собой некую общность. Возможно, у разных народов эти нормы и формулировались по-разному, где-то они сохранились не в полном объеме, но главные, ключевые моменты всегда присутствуют. При обобщении и тщательном анализе обществ легко обнаружить, что подобные праморальные нормы образуют жизнеспособную систему, которая подчиняется логике, здравому смыслу и вполне функциональна.

Философы, мудрецы, пророки, проповедники и ученые, как евреи, так и неевреи, — все пытались отыскать и сформулировать абсолютные параметры морали, этические правила, позволяющие отличать добро от зла и регулировать поведение человека. Например, пророк Миха сформулировал три основных принципа: «О человек! Сказано тебе, что является добром и чего требует от тебя Г-сподь: действовать справедливо, любить милосердие и смиренно ходить пред Б-гом твоим» (6:8). Талмуд считает, что эти три требования в скрытом виде включают в себя все библейские заповеди[3]. К более позднему периоду относится предание о том, как некий нееврей пришел к мудрецу Гилелю[4] и попросил научить его всем законам Торы, пока он будет стоять на одной ноге. Гилель ответил: «Не делай другому то, чего не хотел бы для себя, все остальное — комментарии, иди и учись»[5]. Позднее мудрецы добавили, что под словом «другому» подразумеваются не только люди, но и Всевышний: мы должны вести себя по отношению к Нему так же, как хотели бы, чтобы Он относился к нам[6]. Еще через некоторое время немецкий философ Кант в книге «Критика чистого разума» определил мораль как основу этики, назвав ее тем, что «оди-наково хорошо для каждого». Разумеется, мы хотели бы получить четкие формулировки всеобщих моральных норм во всех сферах бытия, но любые попытки такого рода изначально обречены — настолько широк спектр определений добра и зла. У каждого человека есть свой индивидуальный набор маленьких странностей, особые вкусы и предпочтения, даже в вопросах добра и морали. Более того, именно в них нам крайне редко приходится выбирать между черным и белым, заведомо плохим и заведомо хорошим. Чаще всего выбор должен быть сделан между разными оттенками серого, т. е. между хорошим и еще лучшим, плохим и еще худшим.

Поскольку моральные постулаты носят общий характер, они не могут учесть все нюансы. Руководством при выборе модели поведения может стать лишь детально проработанный кодекс — ведь, как уже сказано выше, доверять самому себе, своей интуиции для определения того, что есть добро, а что — зло, крайне опасно.

В поисках добра надо в первую очередь избавиться от ненужного груза, навязанного нам: разнообразных «шумов» цивилизации, сиюминутных, эфемерных идей, возникших как результат деятельности различных общественных, политических, религиозных и даже коммерческих групп. На следующем этапе рекомендуется построить шкалу ценностей, жизнеспособную и стабильную схему приоритетов и градаций добра и зла, которая сможет существовать не конъюнктурно, без привязки к конкретным условиям времени и места. Она необходима для преодоления конфликтов между различными частными системами ценностей.

Обратимся к такому простому примеру: большинство людей согласны с утверждением, что убийство есть зло. Наравне с этим существует общественное согласие в том, что при самозащите оно допускается, несмотря на заповедь «не убивай» («Исход», 20:13). В связи с этим уместно задать несколько напрашивающихся вопросов: является ли самосохранение благом априори? Есть ли что-нибудь хуже смерти? Существуют ли принципы, за которые стоит отдать жизнь?

Семь заповедей, согласно нашей традиции, данных сыновьям Ноя[7], то есть всему человечеству, охватывают основные понятия морали не с точки зрения отдельной личности или сообщества — они претендуют на то, чтобы считаться абсолютными истинами, и представляют собой тот первичный минимум моральных норм, которыми следует руководствоваться людям. Собственно еврейское законодательство — Галаха — включает в себя во много раз большее число требований, регулирующих поведение людей в разных жизненных ситуациях.

Но любая система моральных ценностей должна быть последовательной и гармоничной. Внутренняя гармония является исходным требованием, общим для всех возможных разновидностей добра. Так же, как все части целого обязаны взаимодействовать согласованно, а все прекрасное непременно должно обладать внутренней гармонией, так и то, что воспринимается как благо, не может существовать изолированно от остальных представлений о морали, о добре и зле. Имея такую шкалу ценностей, мы можем оценивать правильность наших поступков, их приемлемость и ценность.

Эти утверждения стоит проиллюстрировать. Возьмем, к примеру, мосты. Построенные различными людьми, они могут отличаться по внешнему виду, назначению и материалам, из которых сделаны, однако основные принципы их сооружения всегда остаются неизменными. Следует соблюдать расстояние между опорами моста и его конфигурацию с тем, чтобы конструкция смогла выдержать определенный вес. Этот главный критерий допускает использование самых разнообразных форм и деталей, варьирование которых и позволяет строителям избежать единообразия. Однако необходимость учитывать не только эстетические вкусы человека, но и законы физики, приводит к конструктивной общности всех мостов.

Моральные принципы могут отличаться друг от друга, хотя у них также наблюдается некое структурное единообразие, позволяющее выдержать нагрузку (т. е. конфликт ценностей) и одновременно сохранять пропорции между материальным и духовным, земным и Б-жественным. Поиск системы моральных постулатов должен идти по трем измерениям. Во-первых, он должен быть достаточно широк, чтобы охватить все нюансы человеческого поведения; во-вторых, протяженным во времени, дабы заключить в себя прошлое, настоящее и будущее; и быть, наконец, возвышенным, указывая путь к совершенству. Эти измерения — не просто фигура речи или поэтический изыск, а конкретное предложение тем, кто всерьез озабочен поисками добра.

Основным принципом в создании такой всеобъемлющей и принятой всеми системы является необходимость в общности правил. Нельзя иметь отдельную шкалу ценностей для системы общегражданского права и отдельную — для системы религиозного мировоззрения, так как любое сужение сферы применения каждой из них подразумевает несоответствие исходному замыслу. В том случае, когда этот принцип не выдержан, речь может идти максимум о неком частном случае, но никоим образом не о каком-либо основополагающем законе морали.

Свод законов способен дать ответ на вопрос, как оформить контракт, что считается правонарушением, но ничего не скажет о том, можно ли желать зла ближнему и радоваться его горю, или о том, как справиться с ребенком, не желающим делать домашнее задание. Так же, как можно до мельчайших подробностей соблюдать ритуал, ни на йоту не приблизившись к пониманию механизма движений человеческой души.

Но недопустимо автоматически распространять нормы морали на любые условия в различных ситуациях. Некоторые из этих норм вполне применимы в цивилизованном обществе, но не действуют в нищей, разоренной войной стране. То же верно и по отношению ко времени. Ясно, что большинство моральных установок имеют ценность только в определенный период нашей жизни, да и можно ли советовать одно и то же ребенку и старику!

Что же касается устремленности системы морали ввысь (или вглубь, что по сути одно и то же), то и здесь нас ожидает проблема. Она заключается в том, что в большинстве своем принятые ныне моральные принципы, не являясь результатом глубокого внутреннего самоанализа, стали уж очень мелкотравчатыми. Может, они и не утратили актуальности, но очень жаль, что мораль такого низкого уровня удовлетворяет человека. Не пакостить окружающим, не вытаптывать газоны и платить налоги — неужели этим и ограничивается понятие о морали? А как насчет того, чтобы пожертвовать чем-либо ценным во имя идеалов, спасения чьей-нибудь жизни? Заземленная мораль, не ориентированная на возвышенные идеалы, может быть очень удобной и считаться нормальной, но в этом случае она приводит к равнодушию и стагнации, а в конце концов, к принятию зла.

В древнем сборнике поучений, посвященном вопросам морали, приведены четыре точки зрения на имущественные отношения. Вот одна из них: «[Тот, кто говорит] “Мое — мое, а твое — твое”, — обыватель; некоторые [авторитеты] считают, что таким было мнение жителей Содома»[8]. Такая мораль может привести к разгулу насилия и жестокости. Люди, для которых не существует понятие «Небеса», могут однажды обнаружить, что под ногами у них нет и той земли, по которой они могли бы уверенно ступать.

Легко ли постичь столь многомерное добро? Наверное, нет; но сам поиск его делает людей лучше.

Дух и материя

Мы, люди, — существа с двойственной природой. Подобно лягушкам, комфортно обитающим как в воде, так и на суше, мы живем в двух мирах: материальном и духовном — и ощущаем разницу между ними так же безошибочно, как самый крохотный лягушонок — разницу сред. Однако, несмотря на то, что мы постоянно скачем из одного мира в другой, мы никогда не уверены в результате прыжка, потому что один из этих миров ощутим и нагляден, а другой бесплотен и эфемерен.

В первом из них каждый человек из плоти и крови способен чувственно воспринимать материальные аспекты существования, и иногда нам представляется, что жизнь именно в этом мире — единственная реальная действительность. Мы воспринимаем запахи и слышим звуки, благодаря зрению узнаем окружающее, однако самым элементарным и надежным способом знакомства с ним остается осязание: раз это можно потрогать — это существует. Хотя в то же время нам точно известно, что не все объективно существующее мы в состоянии ощутить, — к примеру, радиоактивное излучение или вирус. Тем не менее, мы упрямо продолжаем считать реальными только те предметы, которые поддаются данному нам от природы чувственному восприятию.

С другой стороны, мы являемся частью нематериального мира. Этот абстрактный, неосязаемый мир не менее реален, чем первый, и мы обитаем в нем, одновременно пребывая в мире материальном. К сожалению, слово «духовный» стало одиозным, к тому же оно слишком часто звучит из уст всякого рода ненадежных людей, начиная от пожилых леди с затуманенными глазами, вещающих о духах, и кончая знахарями, торгующими «духовными» лекарствами и поделками, которые будто бы сделают нас мудрее, красивее, удачливее и стройнее. Вся эта болтовня о духовном мире порой доходит до полного абсурда, поэтому нет ничего удивительного в том, что многие стараются держаться от рассуждений о нем подальше.

Наш духовный мир естествен и реален. Не стоит сводить его к обиталищу привидений и духов, ангелов-хранителей и демонов. Первая и главная его функция — быть вместилищем мыслей, положительных и отрицательных эмоций, информации, полученной из книг, услышанной музыки, осознания собственного существования и своего отношения к другим. Все это невозможно ни потрогать, ни взвесить, однако нельзя отрицать, что способность к такой аккумуляции реальна и присуща большинству людей. Все вышеперечисленное и составляет в совокупности наш духовный мир.

На самом деле понятия «дух» и «материя» очень просты, в них нет ничего мистического. Мы все духовны и материальны одновременно: с одной стороны, каждый из нас наделен телом и теми органами чувств, которыми воспринимается материальное, с другой стороны, каждый является носителем духа, воплощенного в мышлении и эмоциях. Два параллельно существующих мира проявляются с разной интенсивностью в зависимости от ситуации. Проведенная выше аналогия с земноводными не вполне корректна, наша природа гораздо сложнее — ведь человек живет в обоих мирах одновременно: в одном находится его тело, а в другом — разум, постоянно взаимодействующие.

Восприятие мира и самого себя, основанное на том, что наше существование в первую очередь материально, а реальность осязаема, не присуще человеку от рождения и не является естественным, т. е. само собой разумеющимся. Такое восприятие основано на культурных максимах, которые мы впитываем с детства. С пеленок нам внушают, что мечты, мысли и сны не функциональны и не имеют практического смысла. Мы, в свою очередь, передаем нашим детям (и не только на словах), что реальностью считается только то, что можно потрогать и измерить, как бы говоря им: «То, что нельзя ощутить, — не имеет значения». В нашей культуре принято наказывать ребенка, разбившего чашку, волноваться, если он порезал палец, но его сны и мечты не привлекают наше внимание. Таким образом, мы ненамеренно, но последовательно приучаем дитя к мысли, что духовным можно пренебречь. Подобное воспитание имеет множество положительных сторон с точки зрения биологического выживания, ведь кошки, приматы и другие животные в естественных условиях просто не могут позволить себе жить вне материальных реалий, витая в мечтах (если они у них есть). Но крайне сомнительно, так ли необходимо подобное качество людям. Игнорируя значимость нефизического мира, мы обманываем самих себя. Если мне в голову лезут мысли об ангелах, их, эти мысли, можно, конечно, выбросить из нее, объясняя это тем, что данный вопрос нас сейчас не должен интересовать, однако вовсе избавиться от духовного аспекта человеческого существования нам не дано, ведь у нас есть сознание, а его сущность — духовная.

Что же такое духовность, что входит в это понятие? Религиозные и философские идеи, несомненно, являются частью духовной сферы существования, но ими отнюдь не исчерпывается определение. Термин «духовный» охватывает множество аспектов, включая и те, вполне материалистические, которые представляют собой конечный результат духовных процессов. Разум, понимание, расчетливость, способность вычислять и планировать, так же как способность любить и ненавидеть, — все это составляет наш внутренний мир, являясь частью нашей духовной сущности.

Все вышесказанное не является популярным изложением идеалистической (в противоположность материалистической) философии. При желании каждый может возразить, что названное мною духовным миром — как разум, так и чувственное восприятие, — это результат химических и физических процессов, происходящих в клетках мозга, и эта точка зрения не противоречит объективной картине мира. Но даже при этом подходе очевидно, что результатом мыслительного процесса могут явиться нереальные вещи, например сны, и необходимо постоянно допускать вероятность ошибок в рассуждениях и обмана чувств. Мы вынуждены контролировать, проверять и корректировать получаемую информацию, не полагаясь на свой внутренний мир, какая уж там реальность духовного!

Однако мнение, согласно которому духовный мир воспринимается только с помощью разума и никак иначе, ошибочно. Нельзя не согласиться с тем, что духовный мир открывается нам в результате электрохимических процессов в нашей плоти, но, как сформулировал однажды Анри Бергсон, тот факт, что одежда висит на вешалке, падает и перемещается вместе с ней, не означает, что вешалка важнее или что платье и вешалка теперь составляют одно целое. Является ли реальным духовный мир? Да, он так же реален, как все сущее. К сожалению, к нему нельзя прикоснуться и потрогать его, как невозможно потрогать запах или магнитное поле; его невозможно увидеть — он невидим, как звук трубы. И все же его можно почувствовать и измерить, проверить и определить при помощи адекватных ему инструментов восприятия и измерения.

Со школьной скамьи мы усвоили, что мышление — процесс, подчиняющийся определенным правилам и законам. Однако не стоит забывать, что хотя можно думать о высоком и прекрасном, о низком и недостойном, лениво мечтать или размышлять, невозможно не думать вовсе, пока наше тело функционирует нормально. Оба мира, материальный и духовный, настолько тесно связаны, что практически невозможно, находясь в сознании, пребывать только в одном из них, избегая при этом влияния другого.

Весь наш внутренний мир, не данный нам в ощущениях, может рассматриваться как духовное явление, и большая часть нашего «Я» попадает под это определение: характер, мысли, сны, мечты, чувства, — и это относится не только к гигантам духа, но к каждому человеку. С точки зрения материального мира все вышеперечисленное, не будучи материальным объектом, просто не имеет смысла.

Разговаривая друг с другом, люди производят звуки, которые сами по себе, вне человеческого сознания, не имеют значения и лишь будучи воспринятыми разумом, во взаимодействии с предшествующим опытом и ранее полученными знаниями обретают смысл. Рассказывая что-либо, передавая информацию, я тем самым знакомлю собеседника с некой нематериальной сущностью, до тех пор неизвестной ему. Таким образом, хотя общение представляет собой совокупность физических процессов, таких как речь, мимика и т. д., оно носит духовный характер.

Подданство и лояльность, социальная вовлеченность и отчуждение личности — все это нематериальные категории. Мы постоянно создаем и разрываем духовные отношения, хотя и не привыкли рассматривать их под таким углом зрения. В отличие от того, как это воспринимается массовым сознанием, материальный аспект не играет столь уж важную роль в отношениях между людьми. Даже партнерство в бизнесе есть не что иное, как духовное соглашение, а не сугубо материальная связь, как многие считают. Если мы видим двух людей, пожимающих друг другу руки, то должны понимать, что не сам процесс рукопожатия является основой их отношений. Чем интимнее отношения между людьми, тем большую роль играет в них духовный аспект.

Несомненно, что любовь — понятие нематериальное, так же как и отношения между любящими. Они могут иметь материальное выражение, но само чувство и связанные с ним эмоции лежат в сфере духовного. Именно на нематериальных отношениях основано понятие семьи. Ненависть, зависть, радость и все остальные эмоции не принадлежат материальному миру, хотя и могут быть направлены на материальный объект. Те, кого мы любим или ненавидим, имеют конкретное воплощение, но любовь и ненависть — часть духовного существования.

Успех, удачу, везение нельзя мерить материальными мерками — это духовные категории, оценка реальности как самим человеком, так и другими людьми. Сила вождя, лидера основана на духовном влиянии, а не на материальном, — сильный лидер не обязательно может быть способен поднять вес в сто килограммов. Даже такая исчисляемая вещь, как богатство, во многих отношениях нематериальна. Ведь это не только конкретные денежные суммы, но и понятие собственности, лежащее в области духовного, так же, как негласное соглашение о том, что деньги являются мерилом ценности других вещей.

Наша реальность имеет одновременно как физическую, так и духовную стороны. Нам, людям, эта двойственность восприятия присуща с рождения. Мы не выбираем, в каком из двух миров будем жить, выбор предопределен нашей природой и состоит для каждого из нас в решении вопроса о шкале ценностей, месте духовного начала на ней. Не вдаваясь в глубокие философские рассуждения, можно сформулировать его так: является ли человек изначально материальным существом, наделенным некой толикой духовного, или же духовная сущность человека первична и лишь раскрывается в четырехмерном физическом пространстве? Нам остается только выбрать, какой из этих подходов для нас предпочтительнее.

В физическом мире мы, как правило, сами избираем для себя место обитания. Я, к примеру, могу захотеть провести всю жизнь в подвале или, наоборот, в мансарде; в городе или деревне — все зависит от собственного выбора и обстоятельств. В другом же мире, духовном, где все имеют равные возможности, у нас несравненно большая свобода действия, ведь субъективная реальность нашего внутреннего мира включает в себя всю вселенную, которая по определению намного больше, чем собственно материальный мир. Границы физического присутствия не беспредельны, а законы, распространяющиеся на материальные объекты, намного строже и стабильней, чем законы нематериального, духовного существования.

Так, мое желание ударить кого-нибудь ограничивают как законодательство, так и собственные возможности. Намного свободнее я могу действовать в области духа: проклинать доступнее, чем оказать физическое воздействие. Многие аспекты материального существования находятся за границами возможностей воздействия человека и не подчиняются нашим желаниям и контролю. Мы не выбираем место своего рождения, а переезды не всегда даются нам легко. Дорога до ближайшего города может занять не один час, в то время как на путешествие в соседнюю галактику при помощи воображения уйдет мгновение. Чтобы совершить такое путешествие, не нужно даже шевелить пальцем. Нравится нам это или нет, но все люди — духовные существа. Где будет находиться мое тело — в саду или в сточной канаве, — зависит только от моего желания. То же относится и к духовному миру: каждый из нас сам выбирает, будет ли книга его жизни детективом, скандальной хроникой или священным текстом.

Существуют определенные духовные пределы, столь же реальные, как если бы это были физические границы. Некоторые из них можно преодолеть, некоторые нет, по крайней мере, в этой жизни. Например, в школе, нравится нам это или нет, мы вынуждены заниматься интеллектуальным трудом, чтением, которое представляет собой перевод материальных символов на язык духовного мира. Некоторые из нас терпеть не могут, когда ограничивают их свободу передвижения; другие точно так же не желают заниматься математикой.

Время нельзя остановить или повернуть назад, поэтому необходимо выбрать, чем именно его заполнить. Так же, в силу невозможности быть одновременно в нескольких местах, надо выбирать между поездкой в Непал и путешествием по Израилю. В сфере духовного происходит примерно то же самое: так как большинство из нас не могут одновременно думать о двух вещах, то неизбежно сталкиваются с необходимостью предпочесть одну из них. Скованные такими рамками, мы вынуждены делать определенный выбор в духовной сфере. Но есть и другие виды ограничений. Вот яркий пример: некоторые люди рождаются слепыми, глухими или лишенными обоняния, а есть те, кто страдает от ущербности духа — им приходится жить в ограниченном духовном мире из-за недостатка образования или интеллектуальной неспособности понять духовные реалии. Есть и принявшие решение не думать о чем-то, не пользоваться или не интересоваться чем-то. В таком случае, намеренно или нет, они делают себя духовно слепыми и глухими, калеками. Кроме того, существуют виды деятельности, которые требуют наличия определенных талантов. Для человека, не обладающего ими, они закрыты. Он может слушать музыку и наслаждаться ею, но при этом не уметь сочинять и воспроизводить ее. В этой сфере, в области музыкальных способностей, он «ущербен».

В духовной сфере люди ведут себя по-разному: некоторые уподобляются животным, другие же достигают значительных высот в раскрытии потенциала своей души. Человек может всю жизнь выглядеть прямоходящим, но духовно быть на уровне лошади: он тащит за собой телегу повседневных занятий, принимает пищу и выделяет отходы жизнедеятельности, совокупляется, спит; при таком образе жизни разница между ним и битюгом — только во внешнем облике. У обоих общие мечты, желания, да и восприятие мира у них может быть сходным.

Курица может провести всю жизнь в крохотном курятнике, там ее кормят, там она несет яйца, поблизости от него ее рано или поздно забьют на мясо. Ее можно пожалеть, но, скорее всего, имей курица способность говорить, она сказала бы, что вполне довольна своей судьбой. Ее жизнь спокойна и безопасна, без тревог и волнений. Человек, далекий от всего духовного, может вести такой же образ жизни и ни о чем не жалеть.

Это не вопрос о добре и зле — скорее, проблема выбора между деградацией или развитием. Например, мы всегда жалеем физически неполноценных людей. При виде умственно отсталых мы испытываем еще более острое чувство жалости. Те же чувства возникают у нас по отношению к слабоумному ребенку, но не из-за его внутреннего состояния (потому что он может ощущать себя абсолютно счастливым, как и любой другой ребенок). На самом деле мы сожалеем о том, что все они не способны использовать и развивать возможности, которые изначально дарованы человеку. Глядя на больного, впавшего в кому, мы не сочувствуем его страданиям (их в этом состоянии не бывает), но удручены деградацией дееспособной личности до состояния полной беспомощности. Духовная деградация порождает то же чувство жалости. Потенциальные духовные возможности каждого огромны; пренебрежение ими не является преступлением, но огорчает.

Если я в состоянии передвигаться, однако не могу реализовать эту возможность, возникает ощущение потери. Если я могу вознестись, но вместо этого ползаю, то чувство то же самое. Не повезло тому, кто вынужден вести подобную нищую жизнь. Такая форма духовной бедности не обусловлена ни материальной нищетой, ни наличием или отсутствием довольства собой и своим местом в мире. Можно жить очень напряженной духовной жизнью и все же не находить в ней удовлетворение, и, наоборот, — духовно нищее существование может сопровождаться ощущением полного счастья, особенно если человеку не с чем сравнивать или не из чего выбирать.

Если бы имелся какой-нибудь способ объективной оценки духовности, он бы позволил измерить несоответствие потенциальных возможностей их воплощению в жизнь. Определить, что такое физическое здоровье, очень просто: это состояние, когда все органы тела нормально и гармонично функционируют в соответствии с заложенным в них потенциалом. Но это в полной мере применимо и к другим сферам бытия. Цельной натурой можно назвать лишь того, чьи достижения соответствуют его способностям и возможностям.

Понятие духовного роста означает, что человек сегодня достиг большего, чем вчера. Имея двойственную природу, он должен провозгласить еще одну Хартию прав человека, на этот раз — духовную. Продекларированная в первой хартии, принятой ООН, неограниченная свобода передвижения и выбора места жительства должна быть распространена и на духовный мир. Для того, чтобы сделать первый шаг, надо осознать, что это реально, оценить свои возможности и пересмотреть иерархию приоритетов в отношениях духа и тела. Это требует осознанного выбора. Нам решать, будут ли эти отношения враждебными, дружественными или нейтральными. Обычно, не желая попасть в неловкое положение, мы стараемся поддерживать равновесие, всячески пытаясь избежать конфликта, стараясь даже мысленно не произносить слово «духовность», потому что этот термин слишком всеобъемлющ и нас это пугает. Если вы поместите крохотное существо в огромном помещении, оно испугается, забьется в угол и не станет исследовать пространство, представляющееся ему безбрежным. Мы точно так же выглядываем из-за плинтуса, привыкая обходиться малым.

Нам самим выбирать, каким образом взаимодействовать с духовным миром. Нам решать, заниматься ли практически применимыми вещами, сконцентрироваться ли на абстрактных идеях или посвятить себя совершению добрых дел и поступков. Выбрав любой из этих путей, мы непременно расширим границы своего духовного «Я». Кто-то станет более продуктивно действовать на своем поприще, кто-то вырастет интеллектуально или эмоционально, научится сопереживать другим. Любой выбор дает толчок раскрытию духовной сущности человека. И интеллектуал, и человек, выбравший путь активного действия на благо окружающим, будут развиваться духовно. Не стоит пытаться решить, кто из них важнее, — это тема для другой дискуссии. Сейчас мы говорим о духе, а не о святости и доброте. Любой из них будет оценен по своей шкале: по влиянию на общество, по степени святости или просто по желанию других людей с ним общаться.

Духовность и все связанное с ней изначально не лучше и не хуже материального. И добро, и зло могут иметь как материальное, так и духовное выражение. Несмотря на это, представители некоторых философских и религиозных течений отождествляют духовность с добром, тело и материю — со злом, что в корне неверно. (Этой идее уже много лет. Наибольшее развитие она получила у манихеев и сильно повлияла впоследствии на некоторые религиозные течения, например, средневековые движения катаров или альбигойцев, а также на ряд более современных). Существует и духовное зло, например, нацистская идеология или обыденная жестокость, алчность и ненависть. Человеческое тело может стать источником всех видов зла, если мы того захотим, однако оно может быть и орудием свершения достойных восхищения дел и поступков.

Двойственность нашей природы — неоспоримый факт. Хотим мы того или нет, нам не уйти от этого. Мы способны понять законы развития личности и выстроить для себя порядок приоритетов. Имея в запасе неограниченное время, мы бы, несомненно, успели сделать все необходимые для этого расчеты, но… поскольку его нам отпущено немного, следует решить, что же все-таки является важным.

К сожалению, мы получаем в детстве довольно путаные объяснения по поводу того, что представляют собой дух и материя, и пребываем в неведении до тех пор, пока самостоятельно не определим настоящее, простое значение этих слов. Их восприятие целиком и полностью зависит от нас, и, возможно, наши дети получат более полную информацию по этим вопросам. Может быть, они станут другими людьми и откроют для себя иной мир, осознав материю как форму существования духа, а дух — как источник материи. Ведь перед нами открыты оба мира, и человек как существо двойственной природы может достичь максимального развития в каждом из них.

Вера

Среди людей есть и такие, кто с сожалением или с гордостью признается в своем неверии; само слово «вера» является для них неприемлемым, поскольку, по их мнению, подразумевает обязательную религиозность. На самом деле, оно выражает наше отношение не только ко Всевышнему, но и ко всему тому, что составляет нашу повседневную жизнь.

Есть люди доверчивые и есть скептики, но практически каждый человек в той или иной степени является верующим, даже самые упрямые материалисты. Многие совмещают гордыню с рационализмом, пребывая в блаженной уверенности, что их поступки и мысли основаны на точном знании, проверенных фактах и логически обоснованной точке зрения. На самом же деле мы принимаем на веру большую часть получаемой нами информации.

Вера настолько прочно укоренилась в нашей жизни, что мы не можем без нее обходиться, покорно принимая все, чему нас учат в школе и что слышим на улице. Львиная доля получаемой нами информации не только не проверяется нами, но и в принципе не подается проверке, однако, тем не менее, играет важную роль в нашей жизни. У нас нет ни сил, ни времени, ни возможностей самостоятельно выяснить правду обо всем том, что мы привыкли принимать на веру. Так, мы верим данным о высоте Эвереста, хотя даже те, кому посчастливилось подняться на него, не утруждали себя точными измерениями. Мы доверяем информации о машинах, электричестве, порядку подписания контрактов и правилам уличного движения. Мы принимаем как данность столь многое потому, что в какой-то мере доверяем и продавцу машин, и электрику и юристу, рассчитывая на нормальное, порядочное поведение этих людей.

Различие между «принимаемым на веру» и «неоспоримыми фактами» относится скорее не к области рационального, а к принятым в определенном обществе, социальной группе и исторической эпохе нормам. То, что «все знают», не нуждается, с нашей точки зрения, в проверке и принимается на веру.

Некий микробиолог, проводивший исследования в одной из африканских стран, нанял очень смышленого местного юношу посыльным. Однажды он попытался объяснить ему суть своих исследований, рассказывал про крохотных, не видимых невооруженным глазом микробов, живущих повсюду и способных сделать здорового человека больным или даже убить его. На это парень, воспитанный миссионерами, ответил: «Но, сэр, мы, христиане, в это не верим!» Где-то существование дьявола является общепризнанным фактом, каждый точно об этом знает; в других местах по тем же невнятным мотивам в него никто не верит. Поэтому, несмотря на то, что принятые верования различаются, будучи обусловлены разными причинами, природа их повсюду одинакова.

Кризис веры, индивидуальной или коллективной, является результатом культурных изменений, больших и малых. То, что нам выпало родиться именно в эту эпоху, несомненно, дело случая. В разные периоды отношение к вере менялось: то она была в моде, то, наоборот, — в опале. Мода в культуре так же непостоянна, как в одежде. Подобно тому, как дизайнеры вводят моду на женские платья и мужские галстуки, законодатели интеллектуальной моды решают, во что следует верить или не верить людям. Однако имена дизайнеров одежды нам известны, имена же стоящих за интеллектуальной модой зачастую остаются загадкой. (В последние годы Нобелевская премия по литературе потеряла вес в литературных кругах, став инструментом политических игр. Те, кто ее присуждает, имеют довольно странные критерии для определения наиболее талантливого и подающего надежды автора: мужчина, женщина, белый, черный, угнетенный, еще более угнетенный. Но даже в те времена, когда премии давались за чисто литературные заслуги, список награжденных наряду с действительно выдающимися писателями включал людей, которых сегодня никто не помнит. В то время, когда их награждали премией, все они пребывали на вершине славы; сейчас трудно вообразить, каким образом кто-то мог разглядеть в их сочинениях какие-либо литературные достоинства, хотя в свое время они, возможно, определяли модные интеллектуальные направления.)

В те времена, когда вера была в моде, не говорили вслух о своих сомнениях и опасениях, большинство их и не имело, поскольку вера считалась социальной нормой. Другое время — другие нравы. Впоследствии в моду вошел скептицизм, и все стали его последователями, ибо как не внять увещеваниям матери, стремящейся «идти в ногу с веком»: «Почему ты не можешь быть нормальным нонконформистом, как все остальные?» Таким образом, люди становятся приверженцами идей, считающихся правильными и современными в данную историческую эпоху. Лишь позднее, оглянувшись назад, они удивляются, как можно было верить в такую чепуху.

К примеру, не так давно в истории Европы и Америки были модны идеи коммунизма. В коммунисты или, на худой конец, в симпатизирующие им зачисляли всех пользовавшихся авторитетом интеллектуалов и законодателей моды — тех, кто, как предполагалось, знал больше остальных и критически относился ко всему окружающему. То был период, когда последователи этой идеи отличались твердостью убеждений, игнорируя при этом любое доказательство ее несостоятельности. Со временем мода прошла, и сейчас люди, верящие в коммунистические идеалы, выглядят неумными и несовременными. Те же нелогичные посылки, когда-то заставлявшие принять коммунизм, теперь заставляют отказаться от него. А ведь в действительности ничто не изменилось, просто мода прошла.

Мода в культуре влияет не только на понимание искусства, морали и политики — она определяет все аспекты нашей жизни. В соответствии с ней создаются предметы, которые мы покупаем, носим, используем, развешиваем на стенах. Нас не только призывают приобретать их, но и учат получать от них эстетическое наслаждение. Тот же самый закон моды меняет наш внешний вид и отношение ко многим утилитарным вещам. Приобретая дом или мебель, мы руководствуемся не здравым смыслом, а модой. Посмотрите, к примеру, насколько неестественно и странно выглядят небоскребы из стали, стекла и бетона. Иногда были объективные причины построить небоскреб в том или ином конкретном месте, иногда его возводили просто потому, что «сейчас все так строят». Мы сооружаем огромные конструкции из стекла, чтобы внутри было светло, а затем вешаем шторы, ограничивая тем самым доступ этого света. С тех пор как здания из стекла и бетона вошли в моду, мы продолжаем строить их, даже если это противоречит здравому смыслу.

Культурные нормы, принятые в наше время, дают некоторую свободу выбора собственного критерия красоты. В другие эпохи общество было настроено более решительно: поскольку правильным считался только один-единственный стиль, все прочие не подлежали обсуждению, равно как и принципы красоты. Картины древнеегипетских художников написаны в едином стиле, все объекты на них изображены в профиль, независимо от положения тела. Если бы мы мало знали об уровне цивилизации Древнего Египта, то могли бы предположить, что они были слишком примитивны и не умели рисовать. Однако изображения ими животных очень реалистичны, застывшими и неестественными выглядят только люди — все дело лишь в том, что художникам вменялось в обязанность изображать людей в соответствии с установленными правилами. Когда египетским художникам во времена Аменхотепа IV (которого еще называли Эхнатон) и правившего после него Тутанхамона дозволялось писать картины с натуры, это делалось мастерски.

Приверженность моде наблюдается также в архитектуре. У древних египтян не было ни одного здания с арками. Кажется странным, что такая передовая с точки зрения технологии цивилизация не использовала эту функциональную конструкцию. Оказалось, что египтяне знали ее, но применяли для прокладки канализации, и поэтому считали ниже своего достоинства обращаться к ней при возведении жилищ. Это было немодно, поэтому не использовалось.

Культурная норма, или, как ее часто называют, «дух времени», обладает настолько мощным влиянием, что воздействует не только на философию и эстетику, но и на точные науки. В каждой из них был период, когда тот или иной вопрос вдруг становился самым важным и многообещающим; затем он терял актуальность, но через определенный промежуток времени те же проблемы вновь интересовали ученых. Например, резкий скачок в развитии физики (особенно атомной и субатомной) в первой половине двадцатого века по сравнению со второй половиной того же столетия, быстрые темпы развития биологии, биохимии и биофизики, датируемые тем же периодом; в последнее время вдруг заинтересовались (и не только в научных кругах) экологией; все мы помним взлет и падение интереса к космонавтике, утрату и последующее возрождение интереса к синтетической геометрии… Во многих книгах авторы пытались найти объяснение этим переменам и причинам их возникновения. При этом все рассуждения, вне зависимости от того, верны они или нет, не ставили под сомнение факт наличия перемен как таковых.

Периоды существования в согласии с верой сменялись периодами скептицизма или безразличия, а следовательно, не оставалось прежним и отношение к ней. Когда она в моде, ею легко проникнуться. По сути дела, в такое время нет необходимости в вере как таковой; в определенные эпохи и в определенных обществах людям запрещалось даже упоминать о вере в Б-га, ибо факт ее наличия считался столь очевидным, что обсуждению не подлежал. Неверие считалось признаком ненормальности. Кстати, еще совсем недавно советская карательная психиатрия ставила диагноз «шизофрения» лишь на основе «болезненного сомнения» в величии советской власти.

Обычно мы признаем требования общества, не замечая этого. Принимая их как должное, мы спешим с выводами и без тени сомнения соглашаемся с общеизвестными фактами и ежедневными реалиями. Однако когда дело доходит до Веры с большой буквы, все усложняется, ибо многие просто не в состоянии постичь ее.

Конец двадцатого века нельзя назвать эпохой Веры. В общем-то, мы верим, полностью или частично, в тысячи вещей (часть из которых — сущая чепуха), но утратили Веру в высоком смысле слова. Так сложилось, что мы живем в эпоху не рациональности и скептицизма, а, скорее, — легковерия и доверчивости.

Различие между двумя уровнями веры: верой в условную мудрость и Верой в Б-га — носит не психологический, а социальный характер. Человек, который утверждает, будто он ни во что не верит, делает неосторожное заявление. По-настоящему неверующий не смог бы ступить и шагу, ибо в основе каждого действия лежит множество вещей, принимаемых нами на веру.

Все традиционные религиозные конфессии проповедуют идеи, в которые люди должны верить; в то же время они предостерегают от ересей, которым верить не следует. Когда организованная религия вышла из моды, а наука, подменившая ее с девятнадцатого века, стала куда менее догматической и самоуверенной, это открыло широкую дорогу суеверию. (Этому немало способствовали теория относительности, теория первозданного хаоса и квантовая механика.) Интеллектуалы, и в особенности псевдоинтеллектуалы, восприняли это не как несчастье, а, скорее, как естественное явление. Настоящий агностик всегда готов поверить в любое суеверие, ведь для него не существует ничего абсолютно невозможного, как нет разрешенных или запрещенных верований. Он открыт для любой идеи или теории, любого «изма», допуская любую возможность. Такая позиция не позволяет агностику верить во что-либо до конца, но он верит во все частично.

Однажды к одному из величайших физиков двадцатого века Нильсу Бору зашел посетитель. К своему огромному изумлению, он увидел подкову, повешенную у двери «на счастье». Спустя некоторое время между ними завязались дружеские отношения, и гость спросил профессора, верит ли тот в то, что подкова приносит счастье. Бор сказал: «Вовсе нет». На удивленный вопрос: «А зачем же она висит у двери?» — он ответил, что подкова помогает даже тем, кто в нее не верит.

Все мы знаем здравомыслящих, интеллигентных людей, которые не пойдут в синагогу, потому что существование Б-га не доказано. При этом они с энтузиазмом расскажут вам о паранормальных явлениях и экстрасенсах, лечатся при помощи кристаллов, стараются уберечься от злосчастной цифры 13, советуются с астрологом и изучают гороскопы. Конечно, не все образованные люди в наше время подвержены предрассудкам «нового поколения» — некоторые более консервативны: они твердо верят комментариям в «Нью-Йорк Тайм», психоанализу, полагаются на мудрость и вкус театрального обозревателя. Вера таких людей неиссякаема. Но это отнюдь не относится к вере в Б-га. Требуется определенное усилие, чтобы раскрыть Ему душу и разум. Современные общественные нормы во многом схожи с религией, ибо заставляют каждого из нас рассматривать все происходящее с определенной точки зрения и действовать строго соответствующим образом. Общество провозглашает: «Культурные люди этого не делают, так не говорят, в это не верят». Вспомните выражение «это не по-американски». (Есть еще более старое выражение: «не по-английски», — которое убивало в зародыше идеи и новые начинания во времена расцвета Британской империи.) Чтобы выпутаться из сетей общественного давления, человеку приходится применить всю свою способность сражаться, плыть против течения. Для этого нужны силы и решимость.

Несмотря на то, что способность верить у людей не стала меньше, существует глубочайшая пропасть между их верой во что угодно и верой в Б-га. Разница здесь скорее не в сфере рационального, а на уровне восприятия. Тысячи вещей, принимаемые на веру каждым из нас постоянно, не осознаются людьми как требующие веры — отношение к ним обусловлено «здравым смыслом» и «знаниями». По общему мнению, вера нужна там, где кончается знание или меняется норма общества и эпохи. Но Вера — это прорыв: в какой-то момент мы оказываемся перед необходимостью сделать вывод, не являющийся частью общепринятого и дающийся нелегко. Вера с большой буквы имеет гораздо более сложную природу, чем вера в окружающие нас повседневные реалии, и влечет за собой множество последствий, как мировоззренческих, так и практических. Ведь многое принимается нами на веру именно потому, что не воспринимается как важное и значительное. Например, если я спрошу, когда жил Александр Великий, то те, кто помнит историю, назовут приблизительные даты его жизни и смерти. Ни у кого не возникнет сомнений относительно того, существовал ли он на самом деле. Почему? Объяснение очень простое: есть предания и древние источники, которые, по мнению ученых, принадлежат к эпохе Александра Великого. Есть и косвенные подтверждения тому, что Александр Великий действительно существовал, но этот факт не столь уж и очевиден.

Тогда почему люди верят в существование Александра Великого? Причина лежит на поверхности: им все равно. Даже если такого человека и не было, а его кто-то придумал, от этого ничто не меняется, одним полумифическим персонажем больше, вот и все. Существовал он в действительности или нет, в нашей жизни это ничего не определит. Точно так же мы относимся к информации о площади Тихого океана или гареме султана. Вера в подобные вещи не имеет последствий, поэтому по большому счету неважно, верим ли мы в них. Настоящая, серьезная вера очень требовательна, она многое меняет в жизни человека, влияя на мировоззрение, поведение, моральные ценности, представление о добре и зле. Это не тот вид знания, от которого можно отказаться в любой момент. Признание существования Б-га имеет определяющее значение. До тех пор, пока люди не осознают, во что они верят, или пока ленятся быть последовательными в вере (а это относится почти ко всем), они позволяют себе делать что угодно, особо не задумываясь. Люди стараются поменьше думать, потому что так проще жить.

Принять принципы веры не составляет труда, сложнее потом смириться с последствиями этого решения. Можно провести некую аналогию. Есть состояния, существование которых для нас несомненно, хотя мы не можем подтвердить это на основе собственного опыта, и как только человек осознает их неизбежность для себя лично, он в корне меняет свою жизнь. Возьмем, например, смерть. Мы не можем узнать на собственном опыте, что это такое, вся информация о ней получена при наблюдении за другими, а это совсем иное дело. Мы живы и не приемлем мысль о том, что рано или поздно умрем. Когда же человек понимает, что смерть неизбежна (неважно, в каком возрасте такое понимание к нему приходит), его отношение к жизни становится иным: меняются планы, надежды, ожидания и приоритеты. И хотя сознание неизбежности смерти само по себе не есть что-то ужасное, порой бывает непросто, хотя и необходимо, смириться с этим.

Вторая проблема состоит в том, что вера действительно представляет собой скачок, резкое изменение в состоянии человека. На такой шаг нужно решиться самому; люди, как правило, сопротивляются, когда на них оказывают давление. Потребность в вере обычно появляется под влиянием неразрешимых вечных вопросов, зачастую носящих философско-экзистенциальный характер. И Декарт в «Рассуждении о методе»[1] и Льюис Кэрролл в «Алисе в Стране Чудес» рассматривают проблему реальности существования, хотя и с разных позиций. А пророк Исаия приступает к ее решению с принципиально иной точки зрения. Он говорит: «Поднимите глаза ваши к небесам и посмотрите: кто сотворил их? Кто выводит воинство? Он всех их называет по имени…» (40:26).

Однако глобальные вопросы о существовании Того, Кто создал вселенную и поддерживает в ней порядок, терзают лишь очень немногих. Большинство людей, особенно городские жители, вообще никогда не видят звезд. Вряд ли у них возникает желание поднять голову, а если оно и появляется, то вместо звезд они видят огни рекламных щитов. «Зачем все это? Для чего? За что?» — вот вопросы, приводящие к вере. Чаще всего на них нет ответов — до тех пор, пока мы не делаем шаг к ней. Каждый из нас задает их себе, и каждый — по-своему, в свое время. Порой они возникают в тяжелый, критический момент, но чаще всего человек вдруг спрашивает себя: «Моя жизнь расписана по минутам; я что-то делаю, бегаю с места на место, живу, ем, притворяюсь кем-то, но куда я спешу? Какова моя цель, зачем все это?» — и начинает искать ответы.

Идти по жизни — все равно, что блуждать по лабиринту, постоянно разыскивая выход, разгадывая загадки. Неприятно почувствовать, что ты заблудился, но самое страшное — прийти к выводу, что этот лабиринт вовсе не имеет выхода, что ты так и будешь всю жизнь бесцельно бродить по коридорам. Мы не всегда задумываемся о значении чего-либо или о цели, но раз возникнув, эти вопросы могут стать навязчивой идеей. Мы жаждем ответов на них, и ответов нетривиальных, но получаем только стандартные, такие, как «так уж получилось», которые не приносят удовлетворения.

Сама концепция цели существования изначально несет религиозный характер, поэтому поиск ее — духовный путь. Для кого-то это может стать неприятным открытием, в основном для тех, кто с пеной у рта доказывает свою принадлежность к атеистам или агностикам, не верящим ни во что. Даже тот, кто считает, что живет в замкнутом лабиринте, может, тем не менее, иметь достойное представление о жизни как о явлении, полном опасностей, испытаний, красоты, возможности любить, добиваться справедливости, создать семью и заботиться о других. Подобное существование отнюдь не кажется примитивным даже тем, кто верит в то, что смерть означает небытие, конец всего. Чувство прекрасного, благородство и приключения придают жизни особый вкус. Не поминая Б-га, такой человек все равно верующий; он свято верит в то, что жизнь, прожитая должным образом, обретает некий высший смысл.

В этом сущность веры как глубокого понимания и принятия тех понятий, которые нельзя доказать. Нельзя доказать красоту, достоинство, честь, прямоту, но можно прожить всю жизнь с этими нравственными ориентирами. Человек, который способен нестандартно ответить на вопрос, в чем цель и значение жизни, так или иначе говорит о Б-ге, даже если в силу каких-либо причин не хочет использовать это слово. Атеист, ведущий достойную, честную и духовную жизнь, на самом деле — верующий. Если бы не его богоборчество, то он бы понял, что может сформулировать свою веру, а если постарается облечь мысли и образы в подходящие слова, то получит упорядоченную теологию. Как ни назови розу, она всегда останется розой; как ни назови Б-га, Он все равно Б-г.

Кто-то может сказать, что вопрос о цели существования ненаучен. (Если быть точным, то они правы с точки зрения современной науки, однако долгое время ученые занимались этой проблемой, и некоторые телеологические теории появляются до сих пор.) На самом деле это так и есть. У каждой науки и у каждой сферы деятельности есть область приложения; все они — и физика, и математика, и право, и сапожное дело — занимаются определенными аспектами бытия и не могут и не должны касаться других. Тот факт, что на наши вопросы, касающиеся веры, невозможно ответить при помощи изучения перечисленных выше дисциплин, отнюдь не означает, что сами вопросы неуместны, не нужны и не требуют ответа. Влюбившись, человек непременно хочет знать, пользуется ли он взаимностью, и часами может размышлять на эту всеохватывающую тему. Проблема не имеет отношения к науке, но для него она актуальна.

Проблемы веры сугубо индивидуальны. Каждый должен найти свое, единственное их решение, и в тот момент, когда человек ставит их перед собой, он внутренне уже готов совершить переход к вере. Поняв суть вопроса и неизбежность поиска ответа, мы приближаемся к той грани, за которой — истинная вера. Другими словами, если вы оказались среди сплошных ям и рытвин, вам остается только прыгнуть, иначе вы умрете там, где стоите. Можно ли это назвать свободой воли? Конечно же, мы свободны в своем выборе, делая его в соответствии с собственными желаниями, и хотя он не всегда разумен, это — наш выбор.

Прыжок к вере можно осуществить несколькими способами. Для некоторых этот момент становится захватывающим, незабываемым откровением; Уильям Джеймс писал об этом в работе «Разновидности религиозного опыта». Большинство, однако, верят, не испытав ничего подобного. В реальной жизни как у грешников, так и у праведников вера не всегда является таким уж потрясающим, всепоглощающим переживанием. Некоторые даже не подозревают о том, что совершили переход к ней, — они просто сделали никем, даже ими самими, не замеченное движение — и очутились на другой стороне. Только те, кто постоянно занимается самоанализом, в состоянии уловить этот момент.

Многие верят неосознанно — это глубоко верующие люди, которые, тем не менее, не признают сам термин «вера». При определенных условиях или в некоторых социальных группах человеку проще назвать свою веру другим именем. Такие люди не обязательно подобны «марранам» (обращенным насильно), их никто не заставляет верить против воли, но они верят, сами о том не подозревая. Они могут всю жизнь даже не предполагать, что принадлежат к верующим, поскольку не считают себя таковыми.

Для некоторых из этих «бессознательно верующих» внезапно пришедшее понимание, откровение: «У меня есть вера, она была у меня всегда, возможно, я никогда не переставал верить с того момента, когда начал осознавать себя» — является шоком. Им непривычна эта мысль, им кажется, что с ними что-то не так. И, тем не менее, хотя общество и может недоброжелательно воспринимать этих людей, они начинают признавать этот аспект своего «Я» как неотъемлемый и естественный.

Вопрос о том, где больше верующих — в домах молитвы и храмах или вне их, мог бы стать предметом серьезного исследования. Некоторые глубоко верующие люди не принимают формальную молитву или же не поддерживают ни одну из существующих конфессий и поэтому никогда не участвуют в разного рода религиозных мероприятиях и не становятся последователями какой-то определенной религии. При всем том, Вера не является ни далекой, ни абсолютной. Лучше привести цитату из Библии: «Не на небесах она… и не за морем она… но очень близко к тебе слово это: в устах твоих оно и в сердце твоем, чтобы исполнять его» («Второзаконие», 30:12–14).

Добрые дела

Многие высоконравственные люди, включая и некоторых из тех, кто считает себя религиозными, говорят: «Неужели Б-г обращает внимание на всякие мелочи? Неужели Его волнует, что я делаю у себя на кухне, в спальне или на работе?»

В зависимости от культурного уровня и социальной среды каждый человек по-разному определяет понятие «мелочи». Однако чаще всего оно является отражением общепринятого подхода: значение имеют только важные, серьезные вещи, менее существенные не должны приниматься всерьез интеллигентными людьми. При этом мелкие вопросы не отрицаются в принципе. Это может быть нечто, к чему человек равнодушен или считает это полезным, но, тем не менее, незначительным, не стоящим внимания. Подобные «мелочи» есть в каждой религии. Возможно, это будут положительные поступки, такие, как, например, участие в общественной молитве или выполнение религиозных заповедей, или отрицательные: мелкая кража или мелкая ложь. Можно решить руководствоваться возвышенными идеалами и принципами, игнорируя при этом «детали».

Для некоторых такое отношение станет лишь прикрытием лени, однако в нем заложен глубокий религиозный подтекст. Кто-то может спросить: «Почему Всевышнего волнуют мои поступки — и хорошие, и плохие? Г-сподь управляет вселенной, где бессчетное количество звезд и планет движутся подобно крохотным точкам в мириадах вращающихся галактик. Что я по сравнению с этим? Я еще могу иметь какое-то значение в кругу семьи и друзей, но если взгляну на мир с точки зрения бесконечности времени и пространства, то само мое существование и любые действия представятся мне тщетными и несущественными, и я не думаю, что Повелитель вселенной обратит внимание на мой грешок. Какое может иметь значение, подаю ли я милостыню и помогаю ли нуждающемуся другу? То же самое относится к молитвам. Обращаясь за помощью к Б-гу, могу ли я рассчитывать “достучаться” до Него? Разве не слишком самонадеянно или даже дерзко верить, что моя молитва или просьба будет услышана?»

Этот вопрос волнует многих, осознанно или подсознательно. Некоторые ведут себя так, будто ответа не существует, других проблема раздражает или ставит в тупик. В любом случае подобное ощущение возникает из детсадовского представления о Б-ге, которое многие из нас невольно сохраняют, становясь взрослыми: старец с длинной белой бородой, сидящий где-то высоко на облаке, с кнутом в одной руке и пакетом леденцов в другой.

По мере взросления некоторые из нас заменяют этот образ (мы понимаем, что он инфантилен и неадекватен) образом «большого босса», наделенного правом казнить и миловать своих подчиненных; к нему можно обратиться с жалобой, высказать комплимент, вызвав его улыбку, и если он в добром расположении духа, то с пониманием отнесется к просьбе. В больших компаниях над непосредственным начальником всегда есть еще кто-то; этот человек не обращает большого внимания на мои слова, ибо со мной почти не общается. Я — лишь винтик в огромном механизме. Чтобы меня наказал кто-то с самых вершин власти, нужно сделать что-то действительно ужасное. Это должно быть чем-то из ряда вон выходящим, если я хочу, чтобы большой начальник запомнил меня как человека, который совершил это. Чем выше вверх по служебной лестнице, тем четче эта картина. Здесь мелкие детали не имеют значения. Вряд ли командующему фронтом доложат о потере одной боевой единицы или о незначительной перестрелке. Президент Соединенных Штатов на самом деле не знает точно, чем занимаются граждане страны на своих рабочих местах, да его это и не интересует. Если один из них напишет президенту письмо, то на него ответит секретарь; лишь немногие, великие и широко известные люди удостаиваются личного ответа. Несмотря на это, президент Соединенных Штатов управляет страной, хотя в космических масштабах власть и влияние, которыми он обладает, совершенно ничтожны. Если бы кто-нибудь был ответственным за нашу планету, или за солнечную систему, или за нашу галактику с миллионами звезд и планет, которые в ней существуют, или за другие галактики, то он наверняка не стал бы придавать значения мелким деталям. Что уж тут говорить о поступках одного человека! Какова вероятность того, что меня услышат и снизойдут до ответа?

Те, кто представляет себе Повелителя вселенной в виде «большого босса», полагают, что тем самым выражают свое уважение к Б-гу. Они думают, что ничем не напоминают тех ничтожных людишек, которые считают, будто у Всевышнего нет других забот, кроме как вникать в мелкие детали жизни каждого человека. Да разве знает отец о каждом мельчайшем поступке, совершенном его ребенком? Разумеется, нет, его волнуют лишь те подробности жизни сына или дочери, которые ему представляются важными для их судьбы. Представляя себя на месте Главного Распорядителя необъятной вселенной, человек убежден в том, что у Творца ни в коем случае не может хватить времени на мелкие детали. Но, утверждая, что Б-г не занимается мелочами, он таким образом низводит Его до себя и мерит своей собственной меркой. Сколько ни увеличивай этот портрет, он все равно останется портретом самого человека: Г-сподь велик, Он VIP — «очень важная персона», а следовательно, похож на самого большого начальника, на президента, на самого генерального из секретарей, — только Он еще больше. Человек может нарисовать себе Б-га самых колоссальных размеров, но все равно любая такая картинка останется всего лишь его собственным увеличенным портретом.

Причина невнимания начальника ко всему, что происходит в его конторе, — осознание им того бесспорного факта, что его интеллектуальные возможности изначально ограничены. В небольшой по размеру склад нельзя положить бесконечное количество предметов, что-то придется выкинуть или хранить в другом месте. Босс должен решить, что для него важно, а что нет. Он не может позволить себе забивать голову пустяками и незначительными деталями, иначе ему будет сложно управлять компанией. Чем крупнее начальник, тем больше деталей он опускает, а следовательно, и вопросы, которыми он сможет заниматься, должны становиться все более обобщенными. Поэтому, говоря, что Б-г не принимает во внимание то-то и то-то, мы тем самым низводим Его на уровень «крупного руководителя».

Однако, не в пример даже самым большим боссам, Всевышний бесконечен. Понятие бесконечности довольно сложно даже в математике. По отношению к Творцу оно еще сложнее. Бесконечность не имеет границ, поэтому не существует предела числу деталей, которые в ней заключены. Более того, в математике есть фундаментальный закон, из которого следует, что по сравнению с бесконечностью любое число равно нулю и все размеры равны. И один миллион, и две тысячи квадрильонов при сравнении с бесконечностью становятся равнозначны. С точки зрения теологии, утверждение, что Б-г бесконечен, означает, что все детали одинаково незначительны в сравнении с Ним, вне зависимости от их конкретного размера. Тогда галактика вместе со всеми ее звездами равна мельчайшей атомной частице.

Таким образом, если для Б-га имеет смысл забота о том, что происходит с галактикой, точно тот же смысл имеет для Него забота о том, что происходит с травинкой. В сравнении с Ним это явления одного порядка. Если Он заботится обо всей вселенной (а она, как бы ни была велика, все-таки ограничена), значит, все ее составные части одинаково важны для Него. Создатель принимает во внимание все происходящее и с огромной галактикой, и с букашкой. Сколько бы человек — тысяча, сто тысяч, пять миллиардов или всего один маленький ребенок — ни произнесли молитву, все они будут услышаны. Звезда ли поет или воробей — Г-сподь внимает им в равной мере.

В одной еврейской молитве говорится, что Б-г «неизменен, и заботится о малом так же, как о великом»[1]. Это лишь одно из возможных подтверждений тому, что разница между большим и малым, важным и неважным, красивым и безобразным не имеет значения для Того, Кто бесконечен, для Того, по отношению к Кому все ограничения бессмысленны. То же говорится в псалме: «Поднимусь ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты» (139:8). (Раввин Авраам Ибн Эзра (1089–1164), один из величайших философов и поэтов средневековья, писал, что этот псалом — самый важный во всей Книге псалмов.) Для Творца все едино: рай и земля, далекое и близкое, мрак и свет.

Проведем современную аналогию: компьютеры могут выполнять операции с большими числами. Не существует компьютеров, которые были бы способны выполнять операции с бесконечными числами, потому что даже самая мощная машина обладает ограниченными возможностями. Однако давайте представим, что такая машина существует. Возможно ли, что она будет оперировать огромными числами, но не сможет сложить два и два? Утверждая, что компьютер может выполнять только сложные операции, мы говорим, что он вообще не работает.

В главе 113 псалмов (особенно в стихах 4 и 5) выражается примерно та же мысль. С одной стороны, «высок над всеми народами Б-г; над Небесами слава Его». Далее в псалме говорится: «Кто подобен Б-гу, Всесильному нашему, обитающему в высотах, взирающему сверху на небо и на землю». Кто-то молится Б-гу с мыслью о Его безграничности, подразумевая при этом, что Г-сподь только там, на Небесах, а поэтому можно делать все, что угодно, и дома, и на работе. Г-сподь настолько велик, что можно тайком совершать «маленькие» неблаговидные поступки. Он может меня не услышать, но и не станет наказывать, поэтому я в безопасности.

Тем не менее, в псалме Б-г могущественнее и величественнее. Бесконечность не имеет границ, и следовательно, небеса и земля едины. Для Творца архангел и мышь одинаково важны. Человек — крохотное и ограниченное существо, поэтому видит огромную разницу между норкой крота и горой. Для Б-га эта разница несущественна.

Другими словами, понятие «бесконечность» подразумевает способность различать детали, каждая из которых столь же важна, как и целое. Для Б-га нет слишком малого, как нет и слишком большого. Нет неважного, что прошло бы мимо Его взора, ибо Он всеобъемлющ и охватывает все; и думать, будто нечто имеет так мало значения, что останется не замеченным Им, — хуже, чем святотатство, это бессмыслица.

А может быть, Б-г вообще этим не интересуется? Разве Он обязан это делать? Для меня, человека, моя жизнь, работа или мои золотые рыбки имеют громадное значение. Поскольку я не безграничен, меня многое радует или беспокоит. Г-сподь бесконечен; тогда почему Всевышний должен заботиться обо всей вселенной, такой огромной с нашей точки зрения? Очень сложно ответить на этот вопрос с точки зрения Б-га, но можно с уверенностью сказать, что Он заботится о ней. По какой-то необъяснимой причине Г-сподь создал мир и правила его функционирования (которые мы сейчас называем «законами природы»), то есть Его волновало будущее этого мира. Может быть, для Творца мир был игрушкой или экспериментом, но Он, тем не менее, заботился о своем детище. Поскольку мир существует, нельзя утверждать, будто Б-г настолько велик, что не замечает этого и, в каком-то смысле, не печется о нем.

Если я совершу какой-либо неблаговидный поступок, то это деяние столь же важно, как вся моя жизнь; простая мысль не менее значительна, чем знаменитая эпическая поэма. Б-г слышит крик малыша, горько рыдающего в кроватке, так же ясно, как речь президента США, транслируемую от Западного побережья до Восточного. Только идолопоклонство, создающее божка по образу и подобию его примитивных и ограниченных адептов, приводит нас к вопросу «Не все ли Б-гу равно?» и вносит смятение в наши умы.

Более зрелое, абстрактное понимание Б-га парадоксальным образом не отдаляет Его от нас, а приближает к нам. Однако оно не дает простых и благостных ответов на множество вопросов, с которыми мы сталкиваемся в своих отношениях со Всевышним; расхождение между желаемым и действительным всегда было и будет. Настоящие ответы на мучающие нас вопросы могут оказаться совсем не такими, как нам бы хотелось, но более глубокое понимание сущности Г-спода уменьшит душевную боль из-за несбывшихся надежд.

Таким образом, даже если мы согласимся, что Б-г слышит все, включая наши молитвы, возникает другой вопрос: «Имеет ли смысл ждать ответа?» (Суть буддийского метода «дзен» — размышлять, сомневаться и задавать вопросы до тех пор, пока не обретешь спокойствие, в котором не нужны ни вопросы, ни ответы. Молитва — иной процесс.)

Почему-то люди привыкли считать, что ответ на молитву состоит в исполнении просьбы, которая в этой молитве заключена. Все мы знаем, что прошение можно получить, прочитать, но отказать в просьбе. То же самое может произойти с молитвой: всегда есть вероятность, что даже в ответ на искреннюю, горячую, по всем правилам произнесенную молитву ответ будет отрицательным. Очень часто у людей создается впечатление, что все, о чем бы они ни попросили Б-га, должно быть исполнено. Подобную точку зрения можно назвать «философией избалованного ребенка». Просьба того, кто ждет ответа или объяснения, не всегда должна быть удовлетворена. Крайне редко человек получает прямой и ясный ответ, а иногда он приходит к нам спустя много лет. (Обратитесь, например, к концу Книги Иова. Что касается людей, которые верят в такие ответы, то им следует знать, что прямые ответы получают очень редко. Поэтому чаще всего они — лишь иллюзия, которая может оказаться симптомом помешательства). Давний поступок может показаться несущественным, но впоследствии окажется, что он сыграл важную роль в нашей судьбе. Поступая дурно, я ожидаю, что

Г-сподь покарает меня в эту же секунду, однако, вероятнее всего, наказание придет в тот момент, когда я меньше всего к нему готов; как известно, Он долго терпит, да больно бьет. Зачастую ответом — причем самым достойным — является молчание. Хотя может пройти вся жизнь, а смысл этого молчания так и не будет понят (по крайней мере, в этом мире).

Желание получить объяснения естественно и понятно, мы надеемся услышать правду и уразуметь цель и причину конкретных событий, однако вместе с этим мы хотим, чтобы эта самая правда была проста и доступна нашему пониманию. В большинстве случаев оба эти желания взаимоисключающи. Наше мнение о собственных способностях обычно завышено, поэтому, даже получив объяснение, мы не всегда в состоянии понять его. Наш мыслительный процесс не только находится под сильнейшим влиянием наших желаний и склонностей, но изначально ограничен и полный ответ может быть неприемлем либо вовсе находиться за пределами понимания.

Это не означает, что спрашивать не нужно. Пророк Иеремия сказал: «Праведен будешь Ты, Б-г, если я стану судиться с Тобою; и однако же буду говорить с Тобою о правосудии…» (12:1). Другими словами, Г-сподь прав изначально, но человеку дозволено не согласиться с Ним и даже выразить это несогласие. Если нам больно и мы страдаем, то имеем полное право закричать. Притворившись, что это не так, мы лжем[2].

Древнейший еврейский ритуал, насчитывающий несколько тысячелетий, — седер, первый вечер праздника Песах, — как повелось издавна, начинается с вопросов, которые задают дети. Если они не могут придумать вопросы самостоятельно, то взрослые должны им в этом помочь. Нас с детства учат задавать вопросы, они не только разрешены, но всячески приветствуются.

Более того, перед лицом зла мы не только имеем право спрашивать и требовать ответа, но обязаны делать это. Однако никто не дает нам гарантию, что мы получим ответ или, получив, сможем понять его.

Вопросы, поставленные Катастрофой, почти не отличаются от тех, которые возникают после душераздирающей картины детской палаты онкологической больницы. Кто бы это ни был — евреи или маленькие мыши, — возникает вопрос: «Действительно ли для Б-га важно каждое живое существо?»

В Библии часто описывается концепция искупления через обновление. Оно приходит с болью, кровью и криком. Да, нам дозволено кричать, мы вправе сказать: «Возможно, Ты прав, но я хочу знать, почему!» Когда-нибудь каждый из нас перейдет в иной, лучший мир и получит более ясные представления о Всевышнем. Тогда мы либо сможем Ему пожаловаться, либо поймем, что в этом нет нужды.

В теологии и философ, и верующий задают одни и те же вопросы, но с разных позиций. Философ говорит: «Раз существует мир, то как может существовать Б-г?» Верующий подходит к проблеме с другой стороны: «Раз Б-г существует, то как может существовать мир?» Иногда они оба добиваются желаемого результата, находят нужные ответы и пути их пересекаются. Если они терпят неудачу, то каждый остается наедине со своей проблемой. Если бы можно было выбирать, с какой из них остаться, то «Я принадлежу Б-гу и не понимаю, как может существовать этот мир» предпочтительней, нежели «Я принадлежу миру и не понимаю, как может существовать Б-г».

Секс

О сексе сказано очень много. Для кого-то секс — высшее проявление любви, для других — грязное и постыдное занятие. В любом случае, он всегда притягивал и завораживал людей. Секс универсален, он отбирает у нас массу времени и сил и всегда сопровождается сильными эмоциями, как положительными, так и отрицательными.

В этой главе я не собираюсь рассуждать о любви, семье, морали, не хочу судить о норме и извращениях. Мое намерение состоит в том, чтобы попытаться понять природу нашей заинтересованности в сексе и отметить некоторые серьезные проблемы, которые возникают в связи с ним.

С чисто физиологической точки зрения определение секса очень простое и не представляет интереса для обсуждения. Оно будет выглядеть примерно так: взаимное воздействие на эрогенные зоны. Однако подобное определение не объясняет неуемный интерес к данному предмету, равно как и причину, по которой люди думают, мечтают, говорят о сексе и занимаются им. Все это основано отнюдь не только на физической стороне вопроса, ибо она — лишь часть понятия и поэтому не может ни объяснить, ни оправдать всеобщего интереса, зачарованности им.

Секс не является прерогативой человека, он распространен среди всех живых существ, красивых и безобразных: у пчел, пауков, газелей, обезьян, цветов и деревьев. Даже у одноклеточных, которые чаще всего размножаются простым делением, можно иногда наблюдать нечто вроде полового акта.

В биологии секс принимает различные формы, исследование которых может позволить нам лучше понять человеческую природу, выяснить, чем мы отличаемся от других живых существ и в чем подобны им. Такая информация имеет для нас огромное значение. Стремительно меняющиеся понятия о приемлемом в поведении лишь подчеркивают необходимость уяснить, что существенно, а что преходяще.

Для большинства биологических видов секс представляет собой процесс воспроизводства с целью продолжения рода. Конечно, есть и исключения, но это — общее правило. При всех своих многочисленных и разнообразных формах секс является одним из самых мощных и непреодолимых стремлений, свойственных всем живым существам. У некоторых животных страсть к совокуплению может быть сильнее всех остальных жизненных потребностей, сильнее даже голода и инстинкта самосохранения. Для мужских особей многих видов занятие сексом является опасным не с точки зрения морали, а чисто физически. Некоторые виды вынуждены месяцами добираться до тех мест, где протекает брачный период, другим приходится так жестоко соперничать друг с другом, что многие погибают в попытке найти себе пару. Нежная самка богомола просто откусывает самцу голову во время совокупления, а по окончании полового акта съедает все остальное. Более того, присущее всему живому сексуальное влечение вовсе не обязательно основано на приятных ощущениях в эрогенных зонах. У многих видов рыб, например, самцы и самки выполняют необычайно сложные ритуалы, при этом не прикасаясь друг к другу, а процесс оплодотворения происходит вне их тел. Их сексуальное наслаждение, если оно и имеет место, проистекает, вероятно, из сознания выполненного долга — в отличие от чисто тактильного удовольствия, которое считается главной характеристикой секса у людей. У многих млекопитающих (в основном у самок, но бывает и у самцов) существует период «течки» («гона»), во время которого они способны к оплодотворению и готовы к сексуальному контакту. В другое время эти контакты неосуществимы.

Человек существенно отличается от животных. Для нас секс не ограничивается только продолжением рода. На самом деле, это две независимые области жизни, каждая из которых имеет четкие границы. Человек может получать удовольствие от секса, не выполняя при этом биологическую функцию воспроизводства. (В некоторых примитивных обществах люди даже не знали, что существует связь между сексом и продолжением рода. Секс был сам по себе, а беременность объяснялась духовными причинами.)

В результате разрыва связи между половым актом и его биологической, репродуктивной задачей человек унаследовал очень сильное, почти непреодолимое желание, не имеющее определенной биологической цели. Вот почему мы боимся секса, по крайней мере, относимся к нему настороженно. Универсальная человеческая реакция на секс отличается от любых других эмоциональных реакций на иные физические потребности. Эта разница может выражаться по-разному: в тщательно продуманных публичных ритуалах, чувстве страха или неловкости. Скромность и огульное неприятие, стыдливость и кокетство — все это происходит от ощущения, что внутри нас сидит дьявол: беспорядочное, дикое желание, не имеющее естественных внутренних границ.

Человечеству известны множество цивилизаций прошлого и настоящего, не похожих друг на друга. Разница между ними порой огромна — в понимании мира, роли человека в обществе и самосознании, в оценке желаемого и отвратительного, важного и незначительного; в понимании вариантов отношений между людьми. Поэтому существуют общества, накладывающие определенные ограничения на еду, и общества, в которых таких запретов нет. Это объясняется тем, что процесс поглощения пищи имеет естественные границы: человек ест для удовлетворения физической потребности организма в энергии, и эта потребность предельна, поэтому он способен поглотить ограниченное количество пищи. То же самое относится ко сну и потребности двигаться.

Однако в каждом обществе существуют определенные табу в сфере секса. Они разные в зависимости от общества; какие-то запреты встречаются чаще, некоторые специфичны для определенной культуры, но, тем не менее, «сексуальные» табу есть всегда. Эти запреты и самоограничения — не биологические. Человек может заниматься сексом с кем угодно, можно даже сказать, с чем угодно, поскольку никаких биологических преград для этого нет. У него порой появляется сексуальное влечение к партнеру, не способному к воспроизводству, возникают желания, не ведущие к продолжению рода. В современном высокоразвитом обществе противозачаточные таблетки решили проблему кардинально, они послужили дальнейшему отделению секса от воспроизводства, сделав его легкодоступным и общераспространенным. Это случилось раньше, чем успели произойти изменения в общей культуре человечества. Последствия оказались непредсказуемыми.

У животных нет сексуальных табу или правил сексуального поведения, потому что в них нет необходимости. Для животных секс ограничивается природными инстинктами, их желание непосредственно связано с конкретной целью и проявляется только при соответствующих условиях, когда оно биологически оправдано. У нашего желания конкретных границ нет, поэтому нам приходится контролировать себя при помощи запретов и правил. Люди нуждаются в моральных, общественных и религиозных нормах, которые призваны ограничить и сдержать это желание, привязать его к определенному времени, месту и условиям.

В наше время, когда границы допустимого становятся размытыми, не такими строгими, как раньше, получили распространение разнообразные формы сексуального поведения. Как их ни назови — отклонениями или альтернативными видами, — они свидетельствуют о том, что связь между биологическим предназначением и сексуальной практикой становится все менее выраженной, половое влечение завоевало полную независимость от биологической целесообразности. Плотская сексуальность — удовольствие без цели — рекламируется повсюду и завоевывает все большую популярность в массовой культуре.

Человек — существо умное и проницательное, способное к абстрактному мышлению. Мы можем представить себе материю без формы и форму без материи, но эта наша способность отнюдь не означает, что они могут существовать. Поскольку в принципе сексуальный акт, лишенный какого бы то ни было эмоционального содержания, может быть исполнен в качестве физиологического упражнения с кем угодно и в любой форме, нам кажется, что мы способны отделить сексуальную активность от чувств не только в теории, но и на практике. Мы решили, что можно заниматься сексом без чувств и испытывать чувства без секса.

Однако такое полное разделение существует только в теории. В жизни эмоциональные отношения, психологические установки и сексуальная активность (или даже сексуальные фантазии) пересекаются и образуют неразделимое целое, которое больше, чем сумма составляющих его компонентов. Порознь они становятся одномерными монстрами. Потеряв значение и содержание, половой акт сводится к простому физиологическому процессу, банальному и ограниченному. В начале двадцатого века люди, считавшие себя очень современными, говорили, что заниматься сексом — это все равно, что выпить стакан воды. В конце концов секс и в самом деле становится процессом настолько же увлекательным. Хотя физиологически бесцельные половые связи в сексуальном поведении человека могут иметь место, ибо человек — многоуровневое существо как эмоционально, так и интеллектуально, в масштабе всего человечества это бессмысленно.

Сексуальность, выходящая за рамки эмоциональной значимости и смысла, самоуничтожается, и не с моральной, а с сугубо прагматической точки зрения. Когда люди отделяют сексуальные удовольствия от осмысленных отношений и превращают их в самоцель, то чем больше они преуспевают в этом, тем меньше удовольствия от секса получают. Ослабление и уменьшение эмоций и чувств приводят к потере смысла в самом процессе и положительных ощущений от него. Остается только физиологический акт, но очарование расточается, а вместе с ним и наслаждение; по правде говоря, иногда секс вообще теряет всякую привлекательность, становясь похожим на маленькое государство третьего мира: такой же бедный и неприглядный.

Сексуальность — понятие сложное, составное, все компоненты которого можно обнаружить в человеческом сознании. Культура и окружающая среда выдвигают какой-либо из них на первый план, делая заметнее, тогда как другие остаются всего лишь неясным ощущением или же полностью скрыты в подсознании. Некоторые из самых мощных первобытных инстинктов залегли настолько глубоко, что их уже можно считать частью архетипа, коллективного бессознательного.

Возможно, самой примитивной и могучей из этих составляющих является стремление выполнить биологическую задачу воспроизводства — то же самое стремление, которое мы можем наблюдать у всех видов без исключения, от самых примитивных до самых развитых. Именно оно заставляет цветок цвести, а грибы — разбрасывать споры. Ухаживание — ритуальная прелюдия к сексу — является еще одной универсальной, биологически запрограммированной разновидностью поведения, свойственной отнюдь не только людям.

Вслед за самыми примитивными и общими правилами сексуального поведения приходит черед правил более высокого уровня, которые требуют партнерских отношений, создают чувство близости и доверия. (Т. е. присущего видам, которые находятся на более высоком уровне развития по сравнению с другими). Желание иметь сексуальные отношения не с любым партнером, а только с тем, с которым есть эмоциональный контакт, — не просто романтическая прихоть, возникшая в результате культурного воспитания. Подобная потребность является частью другой, заложенной в самой примитивной области мозга, возможно, даже на уровне ДНК. Это желание соединиться с себе подобным дается от рождения и является неотъемлемой частью сексуального инстинкта. Другие желания — удовольствия, радости, любовных игр — служат дополнительными стимулами и соблазнами для усиления исконной жажды соединения. Стараясь усилить вышеперечисленные второстепенные аспекты и избавиться от первичной движущей силы, мы обманываем сами себя. В подобном противоестественном состоянии можно просуществовать какое-то время, но природа возьмет верх. Любовь — необходимый компонент сексуальных отношений. Возможно, говорить о любви у птиц и животных неправомочно и является пережитком антропоморфного мышления, но и они порой ведут себя таким образом, что если бы речь шла о человеке, то это считалось бы проявлением любви.

У человека физическое удовольствие способствует проявлению сексуальной активности, но оно не является обязательным компонентом интимных отношений, что подтверждается поведением некоторых живых существ, которые производят потомство, не соприкасаясь друг с другом. В физическом удовольствии не заложена репродуктивная цель, но оно помогает создать ощущение близости для дальнейшего развития сексуальных отношений. Для людей это чувство очень важно, оно придает сексу смысл, превращая его из физиологического акта в многогранное и сложное явление.

Хотя мы можем разделить секс и эмоции, их полноценное существование врозь невозможно. Если разбить внутренний мир человека на части, то станет понятно, что секс — это удовольствие на физиологическом уровне, возникающее вследствие раздражения нервных окончаний. Однако в этом случае теряется истинный смысл и целостность самого понятия «сексуальность». Оно не имеет отношения ни к морали, ни к религии, относясь исключительно к области биологии. Люди образуют пары, семьи, коммуны и общества, но любовь, семья и преданность не являются непременным результатом сексуальных отношений. Наши отношения регулируются человеческой природой, культурными традициями и религиозными правилами.

Некоторые толкователи Торы[1] считают, что грех Адама и Евы привел к тому, что они нарушили естественную связь между сексом и продолжением рода. Как мы уже говорили, потеря этой связи извратила понятие секса: он стал считаться чем-то предосудительным, и в результате во многих культурах секс подразумевает грех (что, однако, не уменьшает удовольствие, от него получаемое, во многих случаях делая его даже более интригующим и острым[2]). На самом деле, когда под влиянием определенных культурных процессов секс вырождается в физиологический акт, он перестает приносить удовлетворение и появляется необходимость добавить «перцу», острых ощущений. Грех и извращение (в любой форме) могут временно снять проблему, однако даже это не в состоянии полностью заменить подлинные чувства.

Подобный секс вновь становится тем, что он представляет собой на самом деле: физическим упражнением, приносящим лишь ограниченное удовлетворение.

Адам и Казанова олицетворяют две крайности. У Адама есть жена, единственная и неповторимая, «плоть от плоти» («Бытие», 2:23); она для него и друг, и мать его детей. У Казановы нет жены, зато есть много женщин; ему нужно разнообразие, непохожесть или причуды, для него половой акт — самоцель. Обе эти крайности уживаются в каждом из нас, и мы стараемся найти между ними золотую середину. Это не просто, тем более что для каждого этот процесс индивидуален, потому что у всех разные реакции на одни и те же раздражители, ведь любой человек уникален. Общение двух людей сопряжено с разногласиями и спорами. Даже в раю между Адамом и Евой возникали размолвки (в чем можно убедиться, прочитав первые главы книги «Бытие»).

Еврейская традиция не считает секс грехом; облагороженные осознанной целью, сексуальные отношения рассматриваются как обязывающая заповедь, как сила, соединяющая людей, ибо сексуальное удовольствие, в отличие от пищи и денег, не связано с правом собственности. Удовольствие появляется оттого, что человек отдает себя другому, соединяется с ним душой и телом. Подобное единение может стать наиболее осмысленным выражением любви. Сексуальное желание — одно из самых сильных человеческих желаний — может быть выражением святости.

Физическое единение усиливает духовный союз между мужчиной и женщиной. Более того, особая связь между ними, объединившая стремления давать и получать, становится орудием познания и помогает двум существам почувствовать свое единство. Выражаясь менее абстрактно, эта связь является парадигмой для многих видов деятельности человека, требующих от него полной самоотдачи и поднимающих его в то же время на иной, более высокий духовный уровень. Учеба, молитва и благотворительность тоже требуют страстности, сходной с эротической. Вот почему в кабалистической литературе любой вид глубокой, истинной связи определяется тем же термином, что и совокупление.

Как это ни странно, но, судя по всему, звери и птицы могут научить нас тому, что нам не стоит сводить интимные отношения на уровень физиологии, что наша сексуальность может иметь цель и предназначение, что человек способен дарить и принимать любовь и быть при этом святым. Возможно, наблюдения за миром животных помогут нам вновь обрести человеческий облик.

Cмерть

Смерть вызывает у нас страх. Сила этой эмоции может быть разной в зависимости от возраста, личностных качеств, обстоятельств и частоты столкновений со смертью, но для большинства людей смерть страшна. Есть три основные причины для этого. Во-первых, процесс ухода из жизни необратим. Есть что-то поистине ужасное в том, что ты покидаешь этот мир и уже никогда не сможешь в него вернуться. Во-вторых, впереди — полная неизвестность. Все неизвестное и непонятное вызывает испуг.

Но ни одна из названных причин не объясняет наш страх перед смертью по-настоящему — ведь многое в этой жизни необратимо. Все мы стареем, и как бы ни хотелось нам повернуть время вспять и выглядеть моложе, оно неумолимо. Смерть является частью нормального жизненного цикла, и мы, казалось бы, должны относиться к ней как к рядовому событию.

К тому же далеко не все неизведанное таит в себе угрозу, зачастую мы ждем встречи с неизвестным, обуреваемые не страхом, а совсем другими чувствами: беспокойством, настороженностью, любопытством, иногда с антипатией, жадным предвкушением или даже надеждой. Однако смерть обычно не связана ни с надеждой (за исключением, пожалуй, самоубийц), ни с любопытством или нетерпением.

Третья и самая страшная причина — небытие — это не просто перемена (новое событие или начало иного периода в жизни), это, скорее, конец существования: человек исчезает как личность. Собственное исчезновение очень трудно представить и еще сложнее свыкнуться с мыслью об этом. Существование означает: я здесь, я жив, я знаю, что со мной происходит. Человек не в состоянии смириться с тем, что все остановится, что его бытие (а оно для каждого из нас — центр мироздания) прекратится.

Конечно, понятие смерти соотносится лишь с одним аспектом нашего существования: физическим. Все мы знаем, что происходит с телом после смерти. Тем не менее, наше существование прекращается не полностью, ибо остается еще другая половина нашего естества: бестелесная. В смерти, как и в жизни, мы состоим из двух неравных, в корне отличных друг от друга частей. Одна из них, видимая, может двигаться и взаимодействовать с окружающим миром; другая, потаенная, во многом совпадает с тем, что принято называть «личностью», «своим “Я”». Пока мы живы, это «Я» возникает в результате сочетания души и тела и создает наше ощущение собственной индивидуальности.

Смерть — неожиданное и драматическое событие; «Я», которое при жизни принадлежало и телу, и душе, перестает соединять и объединять их и переходит в совершенно иную форму существования. Этот переход вызывает паническую боязнь смерти, ибо человеку не дано принять такие болезненные изменения без внутреннего сопротивления.

Ученые нашли каменную табличку с изображением, которую большинство из них датирует четвертым тысячелетием до нашей эры и относит к Минойской культуре (остров Крит). На одной стороне таблички нарисован идущий человек, потом лежащий, по-видимому, мертвый, и рядом с ним маленькая фигурка, похожая на птицу, которая, возможно, символизирует душу умершего. На другой стороне изображены гусеница, куколка и бабочка.

Подлинное назначение этой скрижали неизвестно, однако мне кажется, что художник запечатлел на ней именно драматический момент смерти. Для гусеницы превращение в бабочку — то же самое, что смерть для человека. Другими словами, гусеница не может представить себя бабочкой. Превращаясь в куколку, она умирает, то есть ее существование как гусеницы завершилось. Когда она рождается вновь в качестве бабочки, это вроде бы та же самая гусеница, но не совсем. Она полностью изменилась, у нее теперь другая жизнь и иное существование. Гусеница не знает о бабочке, а бабочка — о гусенице. Гусеница не может вообразить себя бабочкой, и наоборот, несмотря на то, что бабочка — это бывшая гусеница.

Эта табличка, подразумевал ли это минойский художник или это мой домысел, не что иное, как схематическое изображение происходящего с нами после смерти. Когда мы умираем, все, что имело отношение к предшествующей жизни, перестает существовать. Мы переходим в иную форму бытия, осознать которую в нынешней его фазе не способны. Сформированные нашим воспитанием и образом жизни, мы ощущаем душу не так явно, как тело. Да, мы знаем о том, что при жизни у человека есть душа, но она всего лишь часть его сущности, его «Я», и вне тела воспринимает себя совершенно иначе.

Сейчас люди, похоже, еще больше, чем когда-либо, боятся встречи со смертью. Хотя ее часто показывают по телевидению и в кино, они не хотят иметь с ней дела. Жизнь во многом стала более приземленной. Поскольку нас страшит даже мысль о переходе в нефизическое существование, мы стараемся отгородиться от нее всеми возможными способами. В этом одна из причин возобновления в последнее время древней практики бальзамирования умерших. Я бы не удивился, увидев на некоторых современных кладбищах утварь, домашних животных и даже супругу усопшего, готовую последовать вслед за ним в могилу. Хотя в наше время вера в эффективность подобных вещей не так сильна, как у шумеров или древних египтян, стремление хвататься за все материальное ничуть не ослабло.

Пока мы находимся, так сказать, на стадии гусеницы, любое наше представление о существовании после смерти может быть основано только на образах, метафорах, символах и картинах, которые в корне ошибочны. Так как мы глядим на окружающее сквозь призму нашего телесного бытия, то и жизнь, и смерть описываем при помощи все тех же физических образов; они обычно не соответствуют действительности, однако позволяют соприкоснуться с совершенно иным миром. В любой культуре символику нельзя воспринимать буквально, и если человек верит, что после смерти у него вырастут крылья, то ему следует понимать это сугубо аллегорически.

Наше представление о жизни после смерти является не истинной реальностью, но лишь символом иного существования. Человек не может описать что-то столь сильно отличающееся от его знаний и опыта — у него просто не найдется нужных слов. Люди, пережившие клиническую смерть, не в состоянии точно передать, что с ними происходило, потому что им приходится использовать образы земной жизни, взятые здесь, в этом мире, чтобы выразить то, что происходит в мире ином. Все, что они говорят, в какой-то степени бессмысленно, ибо между предсмертным состоянием и жизнью лежит непреодолимая пропасть. Созданные ими образы помогают определить отношение к смерти, однако они — не более чем эмоциональные реакции.

Несмотря на невозможность преодоления пропасти между телесной и бестелесной жизнью, мы, по крайней мере, пытаемся представить себе, что же там, на другом ее краю. Необходимо, насколько возможно, игнорировать конкретные образы и разработать абстрактные понятия. Это могут быть просто экстраполяции опыта нашего тела, зато они больше похожи на правду.

Хотя опыт физического существования приобретается в основном посредством органов чувств, в повседневной жизни мы часто сталкиваемся с несенсорным опытом. (Данный опыт не идентичен с экстрасенсорным восприятием — ЭСВ, которое является отдельным объектом изучения. В случае с ЭСВ приходится отделять правду от многочисленной лжи и сфабрикованных фактов). Эти формы восприятия относятся скорее к душе, чем к телу, хотя их носителем является вполне материальный мозг. Самыми распространенными из них являются память и воображение, которыми наделены все, хотя и в разной степени. Большинство людей помнят и даже в состоянии описать свой прошлый опыт (в основном это будут зрительные образы, но иногда — звуки, запахи и тактильные ощущения). Мы даже в состоянии представлять себе то, чего никогда не встречали в реальной жизни, а у значительной части людей это может вызвать физический отклик — не менее мощный, чем тот, что вызывается непосредственно чувственными ощущениями.

У каждого бывают сновидения, и все, что мы видим во сне, воспринимается нами как абсолютная реальность. Существует множество психологических теорий (от Фрейда до бихевиористов), объясняющих природу снов, но даже если предположить, что механизм их возникновения сугубо материален, то, что предстает в сновидениях, безусловно, имеет нематериальную природу. Поэтому все мы обладаем определенным опытом нефизической жизни, который может помочь нам вникнуть в суть бестелесного существования.

Давайте обратимся к некоторым аспектам понимания смерти у евреев. В момент смерти, каким бы он ни был — мучительно болезненным или радостным моментом выхода на волю, обретения свободы[1], — душа переносит все образы, полученные при жизни в теле, в иной мир. (Выражение «иной мир» имеет смысл только с нематериальной точки зрения. Нельзя говорить о другом мире так, будто он находится за соседней дверью, где-нибудь в стратосфере или в земной коре). Ведь все образы и мысли души связаны с жизнью тела, особенно если этому телу семьдесят или восемьдесят лет. Несмотря на то, что в смерти подобные «телесные» понятия не имеют смысла, существует определенный промежуток времени, когда душа ощущает себя так, будто она все еще находится в теле. На иврите этот воображаемый мир называется олам ѓа-димьйон — «мир воображения»[2].

Весь жизненный опыт — часть нашего внутреннего мира. С точки зрения философии, само существование мира вне нас недоказуемо. Поэтому после смерти человека остается жить его душа, попадая в олам ѓа-димьйон, где все продолжается как обычно. Душа идет на работу, встречается с друзьями, ведет полноценную, но «поддельную» жизнь, которая является продолжением предшествующей: встречи, брифинги, ссоры с супругом или супругой, проблемы с детьми, поломки в машине и т. д. Все нефизическое существование построено полностью на телесных образах, ни один из которых больше не является реальностью.

Подобное сильное ощущение реальности субъективно и иллюзорно. В качестве примера подобному явлению можно привести такой феномен, как фантомные боли. После ампутации какой-либо части тела человек зачастую чувствует боль или зуд в уже не существующей конечности. Хотя подвергшийся операции знает и может увидеть собственными глазами, что конечность отделена от его тела, в душе он не в состоянии изменить представление о самом себе и смириться с мыслью, что этой части у него уже нет. Подобная трансформация еще тяжелее, если связь сильнее и глубже, если речь идет о самом теле.

После смерти душа сохраняет фантомный образ своего существования. Душа, которая не готова к смерти, к переходу в другую форму бытия, может долго находиться в плену у этого фантомного образа. Есть множество рассказов о людях, застрявших в таком мире[3]: иногда душа знает, что тело, в котором она пребывала, мертво, иногда не понимает этого, но она не в состоянии освободиться от власти памяти о физической жизни.

Иногда это нелепо, иногда это — страшная виртуальная реальность. Так, человек, который при жизни больше всего любил управлять каретой, запряженной четверкой лошадей, на хорошей дороге, будет управлять этими же лошадьми на бесконечной дороге олам ѓа-димьйон.

Следующий этап нашего путешествия в мир души на иврите называется каф ѓа-кела — «праща»[4]. И, опять-таки, если воспользоваться сравнением из сферы материального, речь идет о метаниях души, как бы перебрасываемой из одного конца вселенной в другой. Исчезают физические границы возможностей мозга, которые могут помешать нам; душа вновь переживает каждое событие прошедшей жизни и воспринимает его с позиции другой, высшей формы бытия. При жизни человек помнит только то, что с ним уже было. Каф ѓа-кела позволяет заново пережить и оценить прошлое, уже зная, как оно отзовется в будущем[5].

На этапе каф ѓа-кела человек ощущает прожитую жизнь как бесконечную кинопленку, вновь и вновь показывающую один и тот же фильм. С каждым новым витком некоторые места размываются, а другие при этом высвечиваются ярче, душа все лучше понимает, чем она обладала и чего ей не хватало, что было важно и что не имело значения, что было правильно и что нет, к какому результату привели те или иные поступки. Теперь она смотрит на жизнь под совершенно иным углом и оценивает ее по другим критериям. О них ей могло быть известно еще в земной, материальной жизни, но тогда они казались неприменимыми.

Для многих людей в их земном существовании хорошее пищеварение было важнее вопросов о добре и зле. Лишившись тела, мы начинаем рассматривать жизнь как единое целое, и то, что раньше казалось столь важным, представляется глупым, ненужным и бессмысленным.

Примерно так же взрослые вспоминают о детстве. Повзрослев, мы смотрим на свои юные годы с позиции умудренного опытом человека, и занимавшие нас в детстве проблемы и заботы теперь кажутся либо забавными и несерьезными, либо постыдными и вызывающими неловкость, в лучшем случае — снисходительное умиление. В каф ѓа-кела мы видим каждую свою ошибку, каждый промах и глупость; мы вдруг осознаем, сколько времени, сил, энтузиазма — сколько жизни — потрачено впустую. Чем глубже мы чувствуем это, тем сильнее боль и сожаление. Все становится понятным и очевидным, но, увы, слишком поздно. Душа тщетно пытается совершить невозможное: изменить прошлые поступки или, хотя бы, заново проанализировав, каким-то образом исправить их. В некотором смысле старость готовит нас к отделению души от тела — ведь в этом периоде жизни тело уже немощно и не так важно для нас, как раньше. Именно поэтому для многих старость — время душевного покоя и безмятежности, ибо с угасанием тела и его желаний ничто не мешает проявлениям души. Для тех же, чья жизнь была подчинена удовлетворению потребностей плоти, старость — это время мук и страданий, ведь привычные желания их не покидают, но больше не могут быть осуществлены. Однако, рассуждая телеологически, старость во всех случаях смягчает последний удар, который наносит нам смерть.

Эта стадия, каф ѓа-кела, — своего рода прелюдия к следующей, которая причинит боль и поможет душе получить новую информацию о всей системе мироздания и исправить себя. Душа не может излечиться до тех пор, пока не признает себя больной и не поставит диагноз. Лечение подразумевает четкое представление о том, чего ей не хватает и что требует изменений.

Пересмотреть подобным образом всю свою жизнь очень нелегко и страшно, но это часть процесса освобождения души от тела, расторжения партнерства и перехода к иной форме существования. Наблюдая за своей жизнью уже отстраненно, мы можем увидеть собственное тело, с которым прежде себя идентифицировали и которое считали старшим партнером в симбиозе «тело-душа», как на довольно-таки нелепый обезьяноподобный сгусток протеина.

Отделившись от тела, мы понимаем, насколько сильно зависели от него. Представьте, что у вас есть машина, к которой вы привязаны всю жизнь. Ваш распорядок дня полностью подчинен ее обслуживанию: ее надо помыть, заправить бензином, водить и парковать. Вся ваша жизнь — обслуживание машины, а вы — всего лишь шофер. Когда душа с ужасом осознает это, то поймет, что, потеряв тело, обретает свободу и может существовать дальше, на ином уровне, уже без обременительной плоти.

Следующая ступень после освобождения души от влияния тела называется геѓином[6]— ад. В каждой культуре свое представление об аде. Евреи уделили этому понятию сравнительно немного внимания; в иудаизме ад — не наказание, а, выражаясь современным языком, нечто напоминающее интенсивную терапию. Человек посмотрел на свою жизнь извне, душа его освободилась от тела, он осознал весь ужас некоторых совершенных им деяний и поступков, но воспоминания обо всем этом еще болезненны и он хочет покончить с ними.

Второе освобождение от своих прошлых прегрешений как раз и является тем, что мы называем муками ада. Грех — не просто нарушение некого закона, записанного в книге: все наши дела оставляют отпечаток на душе. Осмыслить свою жизнь подобным образом все равно, что, проснувшись однажды утром, увидеть ужасные наросты на собственном теле: шипы, колючки, рога и другие чудовищные уродства. У человека возникает неистовое желание освободиться от них, отрезать их от себя, но пластической хирургией тут не обойтись — освобождение достигается только через боль осмысления. Это и есть ад. Чем сильнее проступок, тем глубже оседает он в душе; чем больше связь с миром, тем значительнее его влияние на душу, тем болезненнее будет проходить процесс очищения и тем глубже уровень, на котором она окажется в преисподней.

Процесс очищения нельзя измерить земными категориями времени. У евреев нет понятия вечных адских мук[7]. Время, требующееся для очищения каждой души, зависит от жизни, которую вел человек[8] в своем земном бытии. Для тех, кому нечего стыдиться, этот путь быстр и легок, ибо их души почти не запятнаны и чисты. Тем же, кто при жизни не смог и не успел измениться, придется провести в аду больше времени. Следующий этап — назовем его раем — может начаться только после полного завершения процесса очищения.

Как и в случае с адом, в еврейской философской мысли описанию рая уделено не слишком много внимания, поскольку иудаизм занимается главным образом тем, что происходит здесь и сейчас. И тут метафорические образы тоже не имеют смысла, так как мы рассуждаем о вещах, которые наш разум, скованный чувственным восприятием, не способен постичь. Тот, кто слеп от рождения, не может понять, что такое цвет; тот, кто обременен плотью, не в состоянии представить себе духовное существование[9]. Что бы ни рисовало нам воображение — крылья и арфы или прекрасные сады и тучные пажити, — все эти образы не только несовместимы с душой, они лишь сбивают с толку тех, кто мыслит буквально. Еврейская традиция говорит о «грядущем мире», где душа наслаждается светом Б-жественного присутствия. Те, кто испытал момент блаженства, высшую радость встречи с новым знанием или восторг глубокого духовного переживания, могут иметь хотя бы отдаленное представление о том, о чем идет речь.

У тела достаточно низкий порог не только боли, но и наслаждения, потому что рецепторы не позволяют перегружать мозг. Когда мы, став бесплотными, полностью освобождаемся, безграничны не только боль, но и наслаждение. Более того, точно так же, как в аду муки от осознания содеянного зла становятся все более тяжкими, в раю постоянно возрастают понимание добра и наслаждение им. Но, в отличие от ада, который является ограниченным, имеющим начало и конец этапом (ведь его задача — выправить и искупить то, что произошло за короткий срок нашей земной жизни), радости рая вечны и бесконечны. Если, опять-таки, прибегнуть к метафоре из области физики, абсолютный ноль в температуре имеет точное определение и пределы, но температура выше нуля может быть бесконечно высокой. Очищенная и освобожденная душа теперь может соприкоснуться с Б-гом, который есть абсолютная бесконечность и суть всего. Будучи привязанной к телу и материальному миру, душа не могла постичь это, но отныне, в другом существовании, она ничем не ограничена и получает возможность бесконечного вознесения[10].

* * *

Изречение, приписываемое нескольким еврейским мудрецам, гласит: «Тот, кто боится жизни, не боится смерти».

Зависть

Зависть, одно из самых распространенных и острых человеческих переживаний, проявляется в самом раннем возрасте. Даже маленьких детей обуревает это чувство; стоит ребенку увидеть у кого-то в руках что-то понравившееся ему, его первое побуждение — схватить и отнять. С годами объекты зависти, конечно, меняются, но сама ее природа остается неизменной. Становясь взрослыми, мы перестаем завидовать игрушке в чужой руке, но вместо нее появляется что-либо иное — скажем, солидный банковский счет. В общем, зависть носит настолько универсальный характер, что мы частенько либо не замечаем ее, либо не считаем, что она создает нам проблемы.

Не исключено, что изначально зависть — черная зависть, как ее иногда называют, — возникает из ощущения обездоленности, но чаще всего она связана с инстинктом собственника: у кого-то это есть, а у меня нет; я тоже хочу! Зачастую появляется желание получить какую-либо вещь не потому, что хочется ее иметь, а из-за того, что она есть у другого. У детей такой инстинкт далеко не всегда направлен на конкретный предмет. Попав в огромный магазин игрушек, малыш с горящими от жадности глазами просит купить ему все игрушки просто потому, что они тут есть. Его просьба не означает, что он мечтает о каждой из них. У многих людей есть опыт покупки подарка (ребенку или взрослому — все равно), совершенной только по той причине, что у них долго выклянчивали это или даже требовали. Но как часто бывало, что стоило им выполнить просьбу, как на их глазах долгожданную вещь откладывали в сторону, немедленно потеряв к ней всякий интерес! Иногда к ней вообще никогда больше не притрагивались, так как сама по себе она была не нужна, — точнее, нужна только потому, что кто-то другой имел такую же.

Зависть неразборчива. Она может быть вызвана чем угодно, подогреваясь осознанием статуса желаемой вещи как собственности другого, как знака отличия определенной общности, как символа принадлежности к какой-либо социальной группе. Объект зависти имеет мало отношения к реальным потребностям конкретного человека, он, скорее, указывает на место, которое тот хотел бы занимать в обществе. В некоторых примитивных цивилизациях женщины выбивают себе передние зубы, чтобы считаться красивыми. Нам это может показаться диким, но не нужно далеко ходить за примером из нашей собственной действительности: зайдите в любой спортивный клуб и вы непременно найдете секцию, в которой мужчины и женщины истязают собственное тело, чтобы придать ему желаемую форму. Ради достижения современного идеала красоты они истощают свою плоть настолько, что становятся похожими не на топ-модели, а на огородные пугала. Объективный результат этой физкультурной пытки значения для них не имеет, потому что людям в действительности не столь важно, как они выглядят, — их гораздо больше волнует соответствие моде, распространенной в конкретной социальной группе. Если мода диктует определенный внешний вид, то они считают необходимым добиться соответствия ей, даже если в глубине души не приемлют ее.

Мы начинаем испытывать зависть, если не хотим отставать от остальных. Кроме того, нам хочется иметь то, чему завидуют другие.

Иногда зависть легко удовлетворить: надо лишь приобрести то, что есть у других. В этом случае самая большая потеря — уменьшение толщины бумажника. Желание (которое порой превращается в навязчивую идею) во всем походить на соседа можно удовлетворить покупкой такой же машины, как у него, или даже более дорогой и престижной.

Но зависть может быть и не столь безобидной. Если человек не в состоянии получить вожделенный предмет конвенциональным путем, у него может возникнуть желание отобрать его у того, кто им обладает, и стать его полновластным хозяином. Зависть в таком случае может стать причиной преступления. Грешно желать чужую жену или имущество, принадлежащее другому, но еще хуже пытаться завладеть этим, ибо тогда зависть превращается в алчность. Зависть может быть тихой и пассивной. Алчность — это реализуемая зависть.

Логика алчности такова: если кто-то имеет то, чего у меня нет, значит, он меня в чем-то превосходит. Забрав у него этот предмет, я всего лишь восстанавливаю справедливое равенство. Поскольку я не в состоянии смириться с чужим превосходством, подобная «уравниловка» приносит мне огромное удовлетворение. Если я не могу подняться на его высоту, дайте мне низвести его до моего положения.

Иногда я могу отнять у ближнего его имущество даже вполне законным путем, но с моральной точки зрения это не может служить оправданием. В определенном смысле захват чужой собственности при помощи юридических механизмов может оказаться делом еще более омерзительным. Подобные деяния уголовно ненаказуемы, и поскольку человек, совершивший их, находится под защитой системы правосудия, он автоматически защищен и от угрызений совести. (В Талмуде, трактат «Гитин», 58а, есть история о человеке, который с помощью юридического крючкотворства отобрал у своего друга жену и имущество. Затем он женился на разведенной, а ее бывшего мужа взял себе в слуги. Хотя он не нарушил букву закона, Талмуд утверждает, что именно этот поступок стал той каплей в чаше зла на весах Небесного суда, из-за которой целый народ был приговорен к изгнанию и геноциду).

Зависть может принимать и публичный, политический характер. В большинстве случаев стремление воплотить в жизнь принципы эгалитаризма — движущая сила многих политических движений — лишь один из способов удовлетворить требование зависти: если у меня этого нет, пусть и у других не будет. Неравенство первично, и неважно, что лежит в его основе — полученное наследство или статус, которого добиваются благодаря таланту или тяжелому труду. Не каждому суждено жить во дворце и вести существование, напоминающее золотой сон своей мечты. Зависть может вызвать у нас стремление уравнять всех, уничтожить дворцы и сделать жизнь каждого одинаково жалкой.

Мысль о том, что у кого-либо есть то, чего хочется мне (неважно, что именно: собственность, свойство или положение в обществе), может точить нас без перерыва, не давая спать по ночам. Через какое-то время становится уже все равно, будет это моим или нет; остается одно лишь неистовое желание: отнять это у другого. Подобная разрушительная страсть уже никак не связана с первоначальным объектом зависти. На этом этапе раздражает уже само существование человека, который им обладает.

Есть старая сказка, один из героев которой завидовал другому. Однажды завистнику было дозволено попросить у царя все что угодно с условием, что его соперник получит вдвое больше. Подумав немного, он попросил, чтобы ему выкололи глаз.

В одной из притч об аде есть такой рассказ: группа голодных людей сидит за столом, перед каждым стоит миска с аппетитным супом и лежит ложка, слишком длинная, чтобы донести суп до своего рта. Единственный выход для сотрапезников — кормить своего соседа, однако, поскольку речь идет о грешниках, то они остаются вечно голодными. Все мы слышали о знаменитом суде царя Соломона («Вторая Книга царств», 3:16–28). Две женщины родили одновременно, но один из младенцев умер. Каждая пыталась доказать, что оставшийся ребенок — ее. Соломон предложил разрубить ребенка пополам. Самозванка с ухмылкой сказала: «Рубите — пусть он не достанется ни ей, ни мне».

Зависть не нуждается в подпитке со стороны и растет, постепенно превращаясь в ненависть, не находящую удовлетворения, пока не будет уничтожен человек, ее вызывающий. В книге «Ѓа-Йом — йом» сказано от имени раби Йосефа-Ицхака Шнеерсона, шестого Любавичского Ребе: «Любая ненависть излечима, кроме той, которая вызвана завистью». (Противоположность зависти — самодовольство. Еврейские мудрецы, трактат «Авот», 4:1, восхваляли человека, довольствующегося тем, что имеет. Однако удовлетворенность собой тоже может оказаться обоюдоострым оружием. Тот, кто удовлетворен своей долей, не стремится к большему, потому что у него нет стимула). Тот, кому завидуют, не может даже смягчить завистника, ибо чем добрее и щедрее он будет, тем большую зависть, а следовательно, и ненависть, вызовет. Его будут ненавидеть не за то, что он богаче или мудрее, а потому что он человечнее.

Самые безобразные тяжбы из-за наследства вызваны завистью, переросшей в ненависть. Часто они даже не связаны или почти не связаны с тем, что именно завещано. Даже если имущества хватает на всех, для некоторых людей невыносима сама мысль о том, что кому-то достанется больше, чем им. Тяжбы такого рода могут тянуться годами (между странами — даже сотни лет), но так и не прийти к завершению. Они по сути не являются имущественными спорами — это зависть, ставшая самоцелью, растет, а затем пожирает душу. Подобная борьба в ожидании падения и гибели соперника может стать единственным смыслом существования человека. Мания может зайти так далеко, что если одержимому ею наконец удается достичь вожделенной цели, он вдруг понимает, что жить ему больше незачем.

И удовлетворенная, и неудовлетворенная зависть разрушительна для всех, кто вовлечен в поле ее магнетизма, включая самого завистника. Он необязательно становится опасным для окружающих, ибо далеко не всякий человек, какими бы черными ни были его мысли и грешными — вожделения, способен перейти к непосредственным действиям, причинить кому-нибудь вред. Как правило, он все равно ограничен моральными нормами и законом. Но неизменным остается одно: неудовлетворенная зависть разъедает душу.

Обычно зависть считают чисто негативным чувством, однако, как и многие другие эмоции, она не однозначна. Потаканию ее аппетитам служат промышленные предприятия, целые отрасли индустрии, которые могут быть столь же велики, а может быть, и гораздо мощнее созданных по необходимости, в соответствии с нуждами населения. Вот два примера: машины и мода. Чем больше развита страна, тем больше средств вкладывается в «индустрию зависти». Бизнесмены делают все возможное для появления у людей новых потребностей, разрабатывается прямая и скрытая реклама, после чего создается продукт, призванный эти потребности удовлетворить.

Зачастую отвратительная и разрушительная, зависть, тем не менее, может способствовать рождению великого и прекрасного. Маймонид в предисловии к своему комментарию трактата «Авот» говорил, что если бы на свете не было бы завистников, наш мир бы не существовал. Он писал о людях, работавших не покладая рук, подвергавших свою жизнь опасности, и все это ради того, чтобы построить, например, прекрасную виллу, которая простоит не одну сотню лет, хотя хозяин сможет наслаждаться делом рук своих относительно недолго.

Зависть тесно связана с духом соперничества, который сильнее даже, чем желание обладать. Состязаясь, человек все делает лучше, чем делал бы, не имея конкурента. Соревнование заставляет нас стараться быть выше, богаче, сильнее противника. Дух соперничества, заставляющий нас стремиться к победе, заложен в нашем подсознании. Он присущ даже животным и является для нас и для них очень мощной движущей силой. Даже стихии — огонь и вода, земля и небо — могут быть представлены как силы, непрестанно соревнующиеся друг с другом[1]. То немногое, что нам известно об ангелах, позволяет предположить, что и им не чужд какой-то элемент соперничества и ревности[2].

Зависть нельзя игнорировать, но можно использовать в благих целях. Еврейские мудрецы считают, что всякая зависть — зло, за исключением зависти ученых к успехам коллег (кинат-софрим[3]). Такая зависть в состоянии подвигнуть человека на самоусовершенствование, поможет подняться на новый, более высокий уровень. Соперничество наблюдается и в спорте, и в стремлении к приобретению материальных благ, однако точно так же оно способно стимулировать тягу к познанию мудрости или даже достижению святости.

Подобного рода зависть может стать созидательной силой. На конференциях, коллоквиумах и симпозиумах, где собирается большое количество ученых, используют, среди прочего, и этот механизм для продуцирования и развития новых идей. Благотворительность тоже в значительной степени подпитывается конкуренцией и завистью. Разумеется, здесь присутствует и доля (порой значительная) эгоизма, но в общем и целом результат всего этого положительный.

В Книге притчей Соломоновых (23:17) говорится: «Пусть не завидует сердце твое грешникам; но да пребудет оно всегда в страхе пред Богом». Человек рождается с большим потенциалом желаний, которые мы не можем, да и не должны подавлять. Проблема не в зависти, а в том, на что она обращена. Наша задача состоит в том, чтобы определить, как управлять нашими эмоциями и как распоряжаться природными склонностями. Их можно использовать в качестве материала для духовного роста или как сильнейший яд, который уничтожит все живое вокруг. Мы завистливы от природы, однако свобода воли позволяет нам избрать объект зависти. Можно завидовать негодяю и хотеть превзойти его в пороке, но можно завидовать и тем, кто интеллектуально выше нас, благороднее и добрее. Стремясь превзойти их, мы растем духовно.

К сожалению, люди чаще всего завидуют тем, кто богаче, и получают удовлетворение от сравнения себя с теми, кто беднее духовно. Среди нас есть люди, слишком гордые для того, чтобы грешить, и мы могли бы брать с них пример в этом и воздерживаться от уродливого чувства зависти. Мы можем решить, что нам не к лицу подобные низкие чувства, что это ниже нашего достоинства.

В этом и заключается разница между завистью к духовному богатству и тем же чувством, направленным на материальное. Ведь завидуя первому, мы не захотим, чтобы его стало меньше у ближнего. Хотя движущей силой и такой зависти остается эгоизм, это эгоизм сублимированный. Можно спорить по поводу исходной чистоты и благородства этого чувства, однако это та самая зависть, что заставляет людей стремиться к большему и достигать его, преобразует эгоистичное желание в движущую силу для превращения нашего мира в место, более пригодное для обитания. (Но все-таки и в эту сферу может проникнуть зло. Зависть к учености и даже к праведности может обернуться стремлением завоевать более высокое общественное положение посредством попытки принизить достойного человека, который выше завистника во всех отношениях, чтобы выглядеть более мудрым и порядочным, чем он (см., напр., Маймонид, «Мишнэ Тора», кн. «Сефер ѓа-мада», разд. «Ѓильхот деот», 6:4).

Мне бы хотелось закончить эту главу рассказом о хорошей зависти. Великий хасидский Ребе, больше известный как Святой Еврей[4], говорил, что всеми своими достижениями обязан кузнецу. В детстве он жил по соседству с очень трудолюбивым кузнецом, который каждое утро вставал на работу ни свет ни заря. Однажды, услышав звук молота, Святой Еврей сказал себе: «Этот человек работает за деньги. Я изучаю Тору, что намного возвышенней. Если кузнец может заставить себя недосыпать и вставать на работу так рано, то почему я не могу делать это?» И он стал вставать на занятия немного раньше. В тот же день кузнец, услышав голос йешиботника, учащего вслух Тору, подумал: «Я зарабатываю деньги, а этот молодой человек за свои занятия не получает ни гроша. Если он может вставать так рано, то я должен подниматься еще раньше». Так он и поступил. Тогда Святой Еврей стал вставать вообще чуть свет. Так они соревновались долгое время. Потом Святой Еврей рассказывал, что это соперничество помогло ему стать ученым.

В таком состязании ни кузнец, ни Святой Еврей ничего не потеряли, оба только выиграли. Завидуя друг другу, они искали путь к максимально эффективному использованию времени и заочно соревновались в этом, занимаясь каждый своим делом. У них даже появился дух соперничества, желание победить, стремление стать первым, и это заставило двух людей разных профессий и ведущих разный образ жизни добиться большего.

Голливуд

Голливуд — это не просто место на географической карте, это целый мир. Он совершил настоящее чудо: создал новую, великую и успешно функционирующую религию. Удачливые миссионеры — голливудские кинофильмы — распространили ее по всему земному шару, и она вербовала себе адептов быстрее, чем любая другая религия.

Конечно, голливудские фильмы — это еще и бизнес, и развлечение, и весьма эффективный способ проводить (даже убивать!) время. Однако с этой точки зрения кино не слишком отличается от любого другого бизнеса или индустрии развлечений. Голливуд преуспел не только в этом, добившись гораздо более серьезного результата: он влияет на повседневное существование людей, формирует их образ мыслей, определяет стиль жизни. Под его воздействием люди ставят перед собой те или иные задачи, выбирают определенный тип поведения. Мальчики копируют у кинозвезд осанку, походку и манеру разговора, а девушки готовы потратить последние сбережения, лишь бы их свадьба была «как в Голливуде».

Кроме того, Голливуд создает образы мира земного и мира небесного; он порождает желания и мечты. Какими бы ни были эти мечты — совершенно недостижимыми и эфемерными или вполне исполнимыми, — они овладевают умами и душами людей. В этом и состоит формирующее влияние религии, имя которой — Голливуд.

Как в большинстве языческих верований, у Голливуда есть идолы, поклоняющаяся им паства, жрецы и служители культа. Представители высшего голливудского духовенства не носят пышных титулов вроде архиепископа или Великого Ламы, но четко подразделяются на касты актеров, режиссеров, продюсеров и директоров картин. В своем мире они — абсолютные владыки и принимают законы, которые покорно выполняют те, кто стоит ниже их на иерархической лестнице.

Голливуд — религия синкретическая; в ней сосуществуют одновременно язычество, христианство и собственно «голливудские» элементы. Подобная разновидность верования не нова и не особенно плодотворна. Она призвана облечь в новую форму хорошо известные идеи с целью сделать их более доступными. Элементы язычества здесь очевидны. У этой религии нет основоположника, подобного Моисею для иудаизма и Мухаммеду для ислама. Вместо этого у нее есть целый сонм творцов, из которых одни безусловно признаны, а о других остались лишь смутные воспоминания. В Голливуде тот же пантеон, что и в античной древности: Бааль-Юпитер, верховное божество власти и денег; Марс-Один, свирепый воин и борец; Венера-Астарта, богиня плодородия (а в наше время — в основном, секса). Эти боги, как и их помощники, — абстракция, которая находит свое материальное воплощение в кинозвездах, фигурах в высшей степени мифических.

Подобно истуканам древности, идолы кино ничего не видят, не слышат и не чувствуют. Они — всего лишь образы, марионетки в руках продюсеров и директоров, жрецов Голливуда, несущих миру свою «благую весть». Этим мини-богам, звездам поклоняются миллионы. Они становятся предметом мечтаний и грез. Многочисленные фанаты носят с собой и целуют фотографии и плакаты с изображением кумира, замирают от восторга, прикоснувшись к нему или увидев вблизи. Поклонники кинозвезд, как и звезд рока, устраивают беспорядки, пышные вакханалии и предаются разгулу, как в древности.

Подобно многим религиям более раннего периода (Древнего Египта, Вавилона или Древней Греции), культ Голливуда не имеет определенной цели или миссии — он просто существует сам по себе. Его догматы туманны, а множество принципов (среди которых неписаные законы составляют большинство) не были систематизированы в новом «священном писании». Это еще одна черта, сближающая голливудскую религию с десятками других древних, примитивных, но, тем не менее, распространенных в свое время верований со всего мира. Они обходятся без «священных писаний», свода законов или теологии, однако имеют предельно четкие обряды служения, ясные принципы и формы поведения.

Подобно христианству (особенно протестантизму), религия Голливуда придает большое значение намерению и чувству. Поступки имеют второстепенное значение. До какой-то границы желательные эмоции могут оправдать любой результат. Главное, что имеет значение, — это добрые намерения героя, а то, каким образом он достигнет своей цели, играет несравнимо меньшую роль. Обаятельный мошенник, добросердечная проститутка, даже благородный наемный убийца при определенных обстоятельствах могут стать и становятся героями. Тем не менее голливудский герой — в отличие от голливудского же злодея — не совсем свободен от ограничений. Религия, которой он служит, загоняет его в довольно тесные рамки и не терпит людей или событий, слишком далеко выходящих за них. Ее внутренний моральный кодекс требует, чтобы некоторые преступления ни в коем случае не остались без наказания, однако если намерения твои чисты, ты влюблен, предан родине или стал жертвой окружения и тяжелого детства, если сама душа твоя чиста, то все остальное уже не важно.

В Голливуде верят в неотвратимый счастливый финал. Это обстоятельство сближает его с такими монотеистическими религиями, как иудаизм, христианство и ислам. Но, в отличие от них, он упрощает смысл идеи. Счастливый конец наступает быстро (он по определению должен быть в конце фильма) и почти не связан с деяниями героя — разумеется, если не считать исходно подразумеваемой «чистоты души». Смысл такого послания прост: жизнь подобна волшебной сказке и в конце все будет хорошо (только вот непонятно, благодаря какому трюку).

В фильмах могут быть приключения и напасти, взлеты и падения, но все это похоже на аттракционы в луна-парке. Никто не будет кататься на американских горках или чертовом колесе, если есть вероятность упасть и покалечиться, а возможно, и погибнуть. Вы будете наслаждаться остротой переживаний, потому что твердо убеждены в том, что непременно сойдете на землю целым и невредимым. Неважно, сколько времени и сил будет потрачено, но счастливый конец непременно наступит, потому что он не может не наступить. Плохие парни в конце концов будут побеждены и уничтожены; хорошие парни победят и будут счастливы. История в каких-то местах может оказаться трогательной и даже душераздирающей, но конец просто обязан быть не только положительным, но по-настоящему счастливым. Даже когда счастливый конец не встроен в историю (некоторые истории в принципе не могут оканчиваться счастливо, исходный материал не дает такой возможности), в голливудском пересказе она окончится счастливо, отступление от этой традиции сочтут святотатством.

В этом религия Голливуда отличается от языческих верований, которые придавали меньше значения морализаторству, оправдывали реальную жестокость и не внушали людям надежду на счастливый финал. (Во многих языческих верованиях представление о конце дней крайне пессимистичное: обязательно наступит конец света и мир будет уничтожен. Греческие и скандинавские боги были смертны и изначально не могли решить все проблемы. В таких религиях мифы буквально пропитаны жестокостью и ощущением нерешенного конфликта). В греческих трагедиях нет ни решений, ни счастливого конца, а некоторые из них оканчиваются гибелью всех и вся. Голливуд не приемлет такого негативизма, и не только потому, что людям это не понравится, — просто последний идет вразрез с сущностью его религии.

В чем же она состоит? Только не в сексе. Несмотря на то, что он так или иначе присутствует практически в каждом фильме и лишь очень немногие голливудские постановки можно считать полностью лишенными всякой сексуальности, секс не является главным. Во многих языческих религиях секс — один из центральных обрядов. В соответствии с моральным кодексом Голливуда, секс возможен только в том случае, если между партнерами возникает любовь, пусть и иллюзорная. Даже в самых откровенных постановках секс имеет хотя бы внешнее сходство с любовью. Каждый, кто занимается «чистым», лишенным любви сексом, безусловно является злодеем. В любом случае, даже там, где секс носит вопиюще откровенный характер, он не самоцель. Секс передает очарование героя или является той наградой, которую он получает за свой успех.

Главный догмат Голливуда можно выразить одним словом: счастье. Счастье составляет цель и смысл всего. Кому-то для его достижения достаточно сидеть в одиночестве и смотреть на деревья, кому-то важно работать не покладая рук и добиваться результата — но эти примеры не подходят под определение «счастье по-голливудски». Здесь счастье — в комфорте в этом мире. Это земное счастье, а не небесное, оно весьма далеко от ощущения райского блаженства. Материальные блага, дом, образ жизни — вот счастливый конец, венчающий полтора часа борьбы и страданий. Успех имеет сугубо материальное выражение, и достижения определяются по стоимости приобретенного. За каждой голливудской историей стоит погоня за таким счастьем, которое герои в конце концов и обретают.

Сложив все вышеуказанные элементы и соединив их со стремлением охватить как можно больше людей, мы получим еще один важный аспект голливудского культа: восхваление посредственности. Выдающиеся достижения в любой области человеческой деятельности не представляют интереса для этой религии. Голливудская мечта — это не значит быть первым в своем деле, завоевать всемирное признание, славу или принести что-либо человечеству. Основная цель — обеспечить себе комфортабельное положение в определенных слоях общества. Исключительность просто не вмещается в рамки данной религиозной доктрины.

Мечта состоит в том, чтобы стать преуспевающей посредственностью. Голливуд не прославляет ни гениев, ни дураков, он почитает обычных людей. Выдающиеся исторические фигуры принижают до нужного уровня, чтобы они не выделялись среди остальных, вливались в общий поток. Голливуд заставляет обыкновенного человека поверить в то, что герой похож на него самого, каким он предстает в своих мечтах, только чуть-чуть сильнее, умнее, красивее, и даже если этот герой наделен сверхъестественными способностями — за всем этим маскарадом на самом деле кроется удачливый обыватель.

Подобно олимпийским богам, голливудские герои — обычные люди, ничем не замечательные, ничего особенного собой не представляющие, но наделенные неким гипертрофированным свойством, не лишающим их, впрочем, заурядности. Хвала простым, ничем не примечательным людям. Красавица должна быть улучшенной версией девочки из соседнего дома. Поэтому голливудский стиль красоты не выходит за рамки нормальной привлекательности. Люди с нестандартной, необычной красотой (воспетой, к примеру, Модильяни или Рубенсом) здесь не популярны. Голливудский герой должен быть возведенным на пьедестал простым человеком, он обязан оставаться в рамках нормы.

Это справедливо в отношении всех видов кинопродукции, даже мультфильмов Диснея, которые используют те же образы. Герои таких лент создаются по тем же лекалам, что и люди-кинозвезды; по правде говоря, они получаются даже лучше, потому что упрощены. Прекрасным примером этому является «Алладин»: немного чудес, немного юмора; все очень мило и прелестно, все отлично упаковано. Между Алладином и Бэмби нет практически никакой разницы — у них даже глаза одинаковые.

Цель Голливуда — создать хорошо спланированный, технически безупречный сон наяву, тихо нашептывающий: «У меня все хорошо; у тебя, в основном, тоже все хорошо, не считая небольших отклонений; у нас все будет хорошо. Ты ведь тоже герой; посмотри на этих кинозвезд — внутренне ты очень похож на них; может быть, не так красив и силен, но можешь помечтать о том, чтобы стать такими же, как они».

Эта религия не требует от своих адептов и даже от жрецов ничего сверхъестественного. Созданные Голливудом образы не обязательно плохие, но они изначально неглубоки. Поверхностность — их неотъемлемая черта: все должно быть понятно, доступно аудитории, подогнано под ее уровень восприятия, все должно соответствовать ожиданиям зрителей. В Голливуде не могут снять хороший фильм о святом, потому что тот изначально стоит выше обывательской нормы. Святой не является частью обычного общества — он посторонний, он изгой, и поэтому зритель не может отождествлять его с собой. Вот почему хорошее, как бы оно ни изображалось, никогда не бывает очень хорошим — ведь тогда придется слишком много менять в себе.

Функции Голливуда — как в рекламной кампании: восхвалять дух Америки. Очень часто самым интересным и творчески оформленным разделом в журналах является реклама, ибо требуются недюжинные интеллектуальные усилия и талант, чтобы как следует преподнести товар. Явно или нет, но любая реклама утверждает, что если вы купите, к примеру, это платье, то будете в нем так же неотразимы, как модель, которая его рекламирует. На самом деле манекенщица может быть не менее красивой и в другой одежде, а большинство покупательниц, приобретших платье, не станут такими же красивыми, как манекенщица, даже когда наденут его.

Подобно всякой эффективной рекламной компании, Голливуд очень профессионален и прекрасно умеет добиваться поставленных целей. Он настолько преуспел, что создал целый мир: идеалы, людей, которые хотят ими руководствоваться, декорации, подходящие для того, чтобы вести голливудский образ жизни — грубое воплощение «американской мечты». Кроме того, между Америкой и Голливудом взаимовыгодные отношения: Голливуд черпает образы из Америки и одновременно воссоздает Америку по своему собственному образу и подобию. Он изображает не какую-то отдельную ее часть, а общество в целом, рисует картину фундаментального национального чувства оптимизма. Голливуд изображает мир как парк развлечений, и этот образ адресован демократической аудитории. Она важна не только потому, что платит за билеты и таким образом оказывает материальную поддержку религии, но и по той причине, что, по сути, воплощает в себе мечту и образ.

С этой точки зрения, Голливуд — это фабрика грез, причем очень мелких грез. Об упрощенном рае, о жизни, которая претендует с экрана на то, чтобы быть реальной, но на самом деле таковой не является. Настоящая жизнь не похожа на кино. В скольких голливудских фильмах вы видели, как делают уборку в доме или купают ребенка, в особенности перепачканного по-настоящему? В голливудском мире вам демонстрируют результаты, но не показывают трудовой пот, вы не видите настоящей черной работы. Подумайте, насколько отличаются реальные отношения между мужчиной и женщиной от тех, что мы видим на экране. Мы знаем, что в жизни не всегда и не все получается так, как в мечте. Однако Голливуд приучил нас верить в то, что все каким-то непонятным образом закончится хорошо, что жизненные неудачи — не более чем мелкие неполадки. Мы склонны думать, что если что-то не идет на лад, то лишь по нашей собственной вине: значит, мы с самого начала поступали неправильно или не нашли верное решение. Даже те немногие фильмы, где нет счастливого финала, мы склонны интерпретировать в традиционном духе: нам кажется, что неудачи и провалы случайны и не достойны внимания. Нам кажется, что беда исчезнет сама собой, благодаря удаче, действиям героя — да как угодно. Люди, конечно же, понимают, что все это — иллюзия, но тем не менее верят, что когда-нибудь она станет реальностью. Воистину, Голливуд — «опиум для народа».

Будучи вполне самодостаточной, религия Голливуда по сути своей не революционна, скорее наоборот. Она не старается изменить существующие нормы и уж точно не насаждает новые, но лишь отражает существующие тенденции, усиливая их. Когда актеры и герои фильмов ведут себя так, как несколько лет назад нельзя было даже представить, то подобное поведение — результат эволюции общественных моральных норм. Голливуд поддерживает статус-кво, провозглашает его идеалом мечты американского обывателя и таким образом сводит на нет возможность перемен.

Практически каждое революционное движение последнего времени несло и несет в себе некое мессианское видение преобразований, которые оно намерено привнести в мир, чтобы сделать его лучше. Поистине революционные взгляды непременно дол-жны включать в себя понятие борьбы, в ходе которой преодолеваются трудноразрешимые проблемы и облегчаются тяжкие страдания. Все это не те темы, с которыми хотел бы иметь дело Голливуд, не производящий революционные фильмы и не отображающий подлинные бедствия человечества. Иногда на экране проскальзывают страдания, но настоящие трагедии и истинно революционные события остаются за кадром. (Даже воистину революционные темы в Голливуде звучат приглушенно. К примеру, в фильме Сесиля Б. де Милля «Десять заповедей» Моисей и даже Сам Всевышний представлены на слащавый голливудский манер).

Голливудская мечта нужна зрителям кинотеатров и тем, кто сидит дома у экрана телевизора, предаваясь мечтам. Религия Голливуда с успехом проникает в жизнь и настолько сильно влияет на массовую культуру, что практически каждый хотя бы немножко верит в чудеса (однако и этой полуверы вполне достаточно, ведь основная идея так убедительна и трогательна).

Все это делает религию Голливуда достаточно сильной, чтобы постепенно разрушать, а потом и полностью уничтожить другие религиозные верования и культы. Так, похоже на то, что Голливуд сыграл более значительную роль в крахе коммунистических режимов, чем вся военная машина Соединенных Штатов. Голливудская мечта проникала сквозь щели в «железном занавесе», но этому факту не придавали особого значения — и зря: она создала новое сознание, в котором мечты о всеобщем равенстве и братстве сменились характерными для посредственности грезами о комфорте и материальном эквиваленте счастья.

Не исключено, что и религия Голливуда умрет, подобно многим другим, и сам он, конечно, может уменьшиться в размерах или переехать на другое место, — но это не значит, что его идеи исчезнут. Сейчас Голливуд крепко стоит на ногах и, пустив глубокие корни в реальной жизни, снабжает мир грезами наяву.

Маски

С давних времен актеры пользуются театральными масками, комическими либо трагическими, однако и все те, кто составляет публику, носят в своей повседневной жизни самые различные маски — символы тех ролей, которые они играют в пьесе жизни. Роли могут меняться — сегодня одна, завтра другая, — но маска будет на лице всегда. Человек никогда не снимает ее.

Наши маски меняются с возрастом. Став взрослыми, мы надеваем на работу маску профессионала; придя домой — родителя или супруга. Некоторые маски подразумевают полную смену костюма. Собственно говоря, почти весь гардероб человека — это и есть его маска, необходимая для исполнения определенной роли: «я — соблазнительная молодая девушка»; «я — деловой человек»; «я собираюсь в деловую поездку, на охоту, на прогулку…» В каждом случае я наряжаюсь соответственно обстоятельствам. Внешний вид говорит о том, какую роль я играю в данный момент. Солдат, полицейский, служащий корпорации и дворник, подметающий улицу, — все одеваются для исполнения своих ролей.

Мы меняем маски не только в зависимости от ситуации и образа действия, но и при общении с разными людьми. У каждого человека множество масок, и он способен менять их с удивительной скоростью. Каждый раз при сознательной или бессознательной смене ролей мы меняем и их символы — маски. Общаясь с одним человеком, я играю одну роль и надеваю ту маску, которая для этого требуется, с другим — роль и маска для нее иные. У кого-то такие перемены не вызывают затруднений. Возможно, вам доводилось встречать людей — на вечеринках, например, — умеющих менять маски с молниеносной быстротой. Наблюдать за человеком, умеющим вращаться в обществе, когда он переходит от одной группы к другой, все равно что наблюдать за великим актером, мгновенно входящим в новый образ. Иногда разница между масками почти не заметна, иногда различия настолько резки, что бросаются в глаза. Сменив маску, один и тот же человек внезапно предстает перед вами в новом образе: серьезного работника, шутника, влюбленного, циника или энтузиаста.

Некоторые маски мы надеваем сознательно: среди мало интересных нам людей улыбаемся, смеемся глупым анекдотам и притворяемся, что внимательно слушаем, когда наши мысли витают далеко; на похоронах делаем грустное лицо. Иногда, конечно же, маска отражает истинные, спонтанные переживания: мы можем смеяться от счастья и плакать, потому что у нас горе, — но даже в этом случае наши жесты и мимика, соответствующие моменту, не являются врожденными, а приобретаются в очень раннем возрасте путем подражания. Даже некоторые самые элементарные формы самовыражения — например, кивок в знак согласия — не универсальны, а приняты лишь в том или ином этносе. Коллекции масок у большинства людей просто поражают своим богатством: их тысячи!

Привычка носить маску дается нам с рождения. С самого раннего детства, задолго до того, как ребенок произносит первое слово, он учится кричать не от боли, а чтобы привлечь внимание родителей, улыбается, чтобы снискать чье-либо расположение, и вообще разыгрывает спектакли. Нас с детства приучают вежливо говорить с посторонними людьми, потому что это — часть человеческих отношений. Общественное давление заставляет нас держаться в рамках приличий. Мы не вправе ударить того, кто нам не нравится, но не можем позволить себе и изъявления любви к каждому, кто нам симпатичен, — опять-таки из-за светских условностей. Порой мы надеваем комическую или трагическую маску, маску скуки или безразличия, уверенности в себе или насмешки — все это маски, принятые в обществе.

Мы привыкли вести себя при общении друг с другом так, будто разыгрываем пьесу, зная свои роли назубок, при этом наши манеры служат нам такой же маскировкой, как и одежда. «Извините, пожалуйста», «Как поживаете?», «Желаю приятно провести время» — все эти слова — лишь навязанная нам окружением маска вежливости. Точно рассчитанный формальный поклон является непременным атрибутом социального поведения у японцев, тогда как в какой-нибудь другой национальной среде ту же роль выполняет похлопывание по спине.

Общество, как правило, заставляет людей казаться хуже, чем они есть на самом деле, хотя мы не всегда осознаем это. Порой мы демонизируем себя только для того, чтобы быть принятыми в определенном кругу. В милитаризированных кругах нужно казаться жестким, суровым и мужественным — только в этом случае тебя примут за своего; так называемый «высший свет» требует от человека быть остроумным, беспринципным и циничным. Ношение маски — это не только способ самоутверждения, но и необходимое условие для создания близких, интимных отношений. Много лет назад ко мне пришла накануне своей свадьбы молодая женщина с рядом вопросов, касавшихся брака. Незадолго до того она стала соблюдать еврейские традиции, но психологически и эмоционально принадлежала поколению шестидесятых. Мы говорили о том, какими она представляет себе свои отношения с мужем. Поскольку она прошла школу хиппи, ее идеал супружеской жизни был основан на полном доверии и открытости. Я сказал ей (хотя это может показаться не слишком похожим на совет раввина), что состоять в браке еще не значит, что вы постоянно находитесь в зале суда, где клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. (Нет, по правде говоря, это был настоящий совет раввина — см. Вавилонский Талмуд, «Йевамот», 65б).

Нет необходимости выкладывать друг другу всю подноготную о себе, что-то можно и пропустить. Примерно через полгода я встретил ее супруга и понял, что она не вняла моему совету. Невооруженным глазом было видно, как он страдает. Она не только говорила ему все, что думает о нем в каждый конкретный момент, но и подробно рассказала о своем прошлом. Я понял, что бедный муж не вынесет столько правды.

Положительная сторона ношения маски состоит в том, что она служит защитой нашего внутреннего «Я», а иногда защищает от него окружающих. Мы вынуждены носить ее, чтобы поддерживать нормальное течение жизни общества, беречь других людей, а не вредить им. Ведь резкое, грубое и бесцеремонное слово вполне способно уничтожить человека. Одну и ту же мысль можно выразить в разговоре с ним и жестко, безапелляционно, и более мягко, щадя его чувства.

У маски очень много функций, и снимать ее опасно. Иногда маска, подобно одежде, прикрывает наготу; иногда она — щит, а иногда — массивные железные латы. Тело необходимо защищать как от перегревания или ожога, так и от сильного переохлаждения. Физическая и психологическая нагота имеют много общего: в обоих случаях и маска, и одежда дают преимущество для выживания. Это не ложь, а щит, броня, часть необходимых мер, которые человек вынужден принимать, чтобы не погибнуть.

Каждый носит маску, и все знают, что это не подлинное лицо человека. Совершаем ли мы, надевая ее, подлог, фальсификацию? Какие отношения связывают с ней человека? Маска обнажает и прячет одновременно. В каком-то смысле каждое слово — маска какой-либо идеи.

Между внутренним «Я» (если оно существует) и его личинами всегда сложные и запутанные отношения. Мы не безмозглые существа, мы обладаем сознанием и пользуемся масками по собственному выбору, который, однако, отражает нашу внутреннюю сущность. Всякий раз, когда человек надевает маску, — сознательно или бессознательно, — она никогда не бывает полностью чужда ему и неизбежно отражает хотя бы часть правды о его подлинном «Я».

Мы надеваем маску как нечто обращенное ко внешнему миру, однако выбор ее — следствие внутренних процессов, их результат, даже если мы думаем, что при этом подражаем кому-либо. Избранный человеком образ, в котором он хочет предстать перед окружающими, не менее важен для понимания его личности, чем исследование внутреннего мира. Так как наши личины являются следствием перманентных изменений, связанных с возрастом, статусом, требованиями общества, то у нас не существует избранного раз и навсегда, фиксированного облика — наша маска эволюционирует вместе с нами. Где кончается оболочка и начинается сущность? Панцирь черепахи — ее дом? Убежище? Можно ли представить себе черепаху без панциря? Конечно, между ней и человеком огромная разница: черепаха не может менять панцирь по своему желанию. Человек — существо более сложное, и поэтому способен менять и действительно меняет свои маски. Однако мы создаем образ, а он, в свою очередь, влияет на формирование личности. В художественной литературе немало произведений на тему о том, как человек, проносивший маску достаточно долгое время, не может ее снять, а если и снимает, то обнаруживает, что его лицо без маски сохранило с ней сходство, хотя он больше и не хочет ее носить.

Если возможна смена образа, то должно существовать и истинное «Я», которое это делает. А есть ли оно вообще, можно ли полностью избавиться от маски? Человека нельзя увидеть без нее даже в его спальне. Он всегда играет какую-либо роль — и находясь среди хорошо одетых людей, и лежа голым под одеялом, — хотя, конечно, речь идет о совершенно разных ролях. Маска будет иной, но все равно останется таковой. Кажется, нам никогда не удастся до конца избавиться от личин.

Во многих культурах существует страх перед физическим обнажением, но еще больший страх вызывает обнаженность духовная. Мы чувствуем, что внутри нас много плохого, способного вызвать у других отвращение, раздражение или смех. Поэтому мы продолжаем играть роли, опасаясь выйти из образа и обнажить то, что скрывается внутри. Годы жизни и учебы добавляют новые слои к защитной оболочке нашего существования. Их можно снимать один за другим, как слои луковицы, но что останется в конце концов? Нас пугает мысль о том, что все наше существо напоминает луковицу и если снять с него слой за слоем, то в результате ничего не останется.

С другой стороны, мы стремимся раздеться. Воин, возвращающийся с поля брани, хочет снять доспехи, бизнесмен, оказавшись дома, — сбросить пиджак и галстук. Точно так же нас утомляет множество покровов вежливости или респектабельности, у нас может появиться стремление обнажить то, что скрыто под ними. Мы надеемся, что оголившись, обретем легкость, свободу, даже счастье. Порой нам кажется, что если бы мы были способны сбросить маски образованности или интеллигентности, то обнаружили бы под ними нашу внутреннюю суть. Это ощущение основано на предположении, что простые люди являются более правдивыми, подлинными, настоящими, безыскусными. Так ли это? «Голый» человек, первобытный человек, человек без маски — честнее ли он и естественнее ли, чем в маске? Является ли она навязанной или так же натуральна, как и известные только нам самим аспекты личности? Правильно ли считать голого человека более естественным, чем хорошо одетого джентльмена? «Настоящий Адам» — голый или одетый?

Так что же происходит, когда люди снимают «одежду» и высказывают то, что думают? Давайте выразим ту же мысль по-другому, чтобы она выглядела более живописно. Предположим, я говорю кому-то: «Я хочу увидеть тебя таким, какой ты есть на самом деле. Раздевайся!» Человек раздевается, остается совершенно голым. Тогда я говорю: «Нет, этого мало. Ты все еще одет. Сними всю плоть. Надо дойти до самой глубинной сути. До костей». Неужели скелет подлинней, чем человеческое тело с плотью и кровью? Это ли суть человека? Разве так лучше видно «настоящую личность»?

Но действительно ли человек, подвергающийся психоанализу, познает истинного себя? Снимание всех слоев, одного за другим, открывает вовсе не «подлинную» сущность личности, а всего лишь иную ее грань. Все это — частичная реальность. Маленький ребенок, научившись снимать одежду с куклы, начнет раздевать всех кукол, какие попадутся ему под руку. Затем он попытается раздеть собаку. Возможно, дети обладают истинно научным любопытством: они хотят видеть правду, знать, что находится внутри каждой вещи.

Что стоит за этой метафорой? В чем истинная сущность человека? Разве одеяния, которые мы носим, став взрослыми, хуже данных нам от рождения? Если лишить человека всего приобретенного им в течение жизни и оставить только исходно присущее ему, он не станет от этого чище. Чистая духовная сущность личности принадлежит другому миру; это не все его внутреннее «Я». Личность носит комбинированный характер и включает в себя плоть, кровь, чувства, разум, темперамент, душу и… маски.

Истинного «Я», скорее всего, не существует. Его поиск состоит не в том, чтобы ответить на вопрос, возможно ли обнажиться полностью, и не в том, выявляет ли такое обнажение подлинную правду. Главное — понять, можно ли считать подобное срывание покровов достижением. То обнаженное существо, что предстанет перед нами, — лучше ли оно прежнего человека? Или же наоборот: измененный, цивилизованный, подтянутый человек выше по своему уровню?

Приведу историю о встрече между раби Акивой и римским правителем Палестины Тиннеем Руфусом (которого иудеи прозвали тираном Руфусом), иллюстрирующую этот запутанный вопрос. Между ними состоялся философский диспут, который был связан, с одной стороны, с духовным крахом язычества в самом Риме, а с другой — с политическими трениями между еврейским населением и римскими правителями. (Это произошло примерно в 130 году н. э., перед восстанием Бар Кохбы против римлян. Раби Акива был одним из величайших мыслителей своего времени, да, в общем-то, и всех времен. Тинней Руфус не одержал победу в этом споре; он завершил его позже, попросту приказав казнить своего оппонента).

Римлянин спросил раби Акиву: «Что выше — природа или то, что с ней делают люди?» Раби Акива ответил, не задумываясь: «Выше то, что делают люди». Римлянин задал следующий вопрос: «Может ли человек создать небо и землю?» «Нет, — сказал Акива, — мы не можем создать небо и землю, но то, что люди умеют делать, у них получается лучше. Взгляни, с одной стороны, на стебелек льна, а с другой, — на ткань, сделанную из него; взгляни на ворох пшеницы и на каравай хлеба. Какое из этих творений выше?» Не найдя ответа, римлянин спросил: «Скажи мне, почему ты обрезан?» Тинней Руфус хотел доказать, что природа более совершенна, чем творения рук человеческих, тем самым опровергая одно из основных положений иудаизма, которое гласит, что человек — соучастник в деле Творения, он несет ответственность за этот мир и обязан преобразовывать его, делая лучше. Раби Акива не дал ему развить эту мысль. Он не собирался шутить, и его слова не были тактической уловкой. Из позиции, представленной раби Акивой, следуют далеко идущие выводы. Природный, естественный объект не обязательно является более высоким или совершенным. Человек, который одет, а следовательно, более приспособлен, переходит на другой, более высокий уровень совершенства.

Библейская заповедь в отношении священнослужителей гласит: «И сделай им нижнее платье льняное, чтобы прикрывать наготу, от талии до колен» («Исход», 28:42). Эта заповедь не призвана приучить священнослужителей к скромности, дабы никто не мог увидеть интимные части их тела обнаженными (они носили длинные рубахи до самых щиколоток). Она, по всей видимости, преследует иную цель: скрыть наготу священников от них самих.

Это платье имеет символическое значение и необходимо для проведения некоторых ритуалов, однако оно имеет и психологический смысл. У каждого человека есть то, что лучше скрывать от всех, и от себя в том числе. Желание обнажить сокрытое не всегда похвально. Одежда не помогает нам избавиться от своих секретов, а только прячет их. Постоянно обращаясь к ним и выставляя на всеобщее обозрение, можно причинить себе сильный вред. В личности каждого человека есть негативные аспекты, которые следует подавлять и прятать поглубже, чтобы не возник соблазн развивать их и даже сделать доминирующими. В каждом из нас скрыта порочность, чего мы зачастую даже не осознаем. До тех пор, пока зло спрятано, человек еще может как-то бороться с ним, но когда оно обнажено, хрупкое равновесие его «Я» нарушается и зло становится опаснее, чем тогда, когда оно пребывало в латентном состоянии. Французский философ Монтень писал, что если бы людей наказывали за их мысли, то каждый заслуживал бы повешение по нескольку раз на дню.

Такое подавление можно рассматривать не только как защитный механизм против посторонних — он защищает людей и от них самих.

Есть такое арамейское выражение: «То, что сердце не открывает рту»[1]. Точно так же существуют вещи, которых сердце не открывает даже самому себе. Лишь исключительные люди могут без дрожи заглянуть в бездну своей души. Вглядываться в нее — все равно что пробивать корку запекшейся лавы в кратере: раскаленная масса может вырваться наружу и испепелить все вокруг.

Таким образом, маска целомудрия — не что иное, как средство самозащиты. Снимать ее следует с большими предосторожностями и как можно реже. «Лукавее всего сердце человеческое и крайне испорчено; кто познает его?» — сказал пророк Иеремия (17:9). Б-г, естественно, знает об этом; некоторые из людей подозревают, что это так, но удобней находиться в неведении. Прикрытие — не обман, а скорее способ сдерживания и контроля. Все в человеке должно находиться во взаимодействии друг с другом, ему следует разумно использовать то, чем он обладает, но прежде всего надо держать своих внутренних хищников в клетке.

На одном из диспутов о милосердии мудрецы говорили о тех, кто притворяется нуждающимся в пожертвованиях, а на самом деле может обойтись без них[2]. Они утверждали, что человек, прикинувшийся хромым и просящий на основании этого милостыню, не умрет до тех пор, пока не охромеет на самом деле, а того, кто притворялся больным, сведет в могилу та самая болезнь, которую он симулировал. Маска станет реальностью. Маска оказывает очень большое влияние на человека, даже против его воли. Один из участников этого диспута сказал: «Так бывает с тем, кто прикидывается хромым. А что тогда ждет того, кто притворится святым?» Ответ такой же: он не умрет, пока не станет святым. И это действительно наказание, потому что жизнь святого неизмеримо тяжелее жизни святоши. Но это и награда — за то, что человек надел именно такую маску.

Мидраш говорит, что на горе Синай Г-сподь появлялся перед каждым в том обличии, в каком Он представлялся до этого человеку[3]. По еврейским понятиям, лидер — это человек, способный найти индивидуальный подход к каждому. Может быть, это дар Б-жий: уметь появляться перед человеком таким, каким он хочет тебя видеть.

Вероятно, коренной вопрос заключается не в том, может ли человек обнажаться, и не в том, надо ли ему это делать, а в том, какую маску ему нужно носить. Каким способом мне следует принарядить свою личность, чтобы она выглядела наиболее возвышенной? Человек и его маска, природа и артефакт, рука и инструмент — все это взаимосвязано. Человеческая природа уникальна: нам дарована способность самим выбирать себе маску — демона или ангела.

Дружба

Понятие «дружба» не универсально, в разных обществах и культурах в него вкладывают свой смысл. Каждый согласится с формулировкой, согласно которой друг — это человек, который не является вашим врагом (или враг вашего врага). Но за рамками этого определения «от противного» дружба охватывает широкий круг человеческих отношений.

В некоторых странах слово «дружба» применяется очень свободно. Там другом называют человека, сидящего напротив в кафе, коллегу по работе, тогда как в другой стране эти люди будут называться просто знакомыми. Понятие «дружба» настолько расплывчато, что в английском языке, к примеру, слова «друг» и «подруга» могут подразумевать отношения, которые дружбой уж никак нельзя назвать. В России под влиянием скорее культурных норм, а не политической и общественной систем, к дружбе относятся очень серьезно: друзей связывают крепкие узы, которые важнее любых других, включая семейные. Можно сочетаться браком несколько раз в течение жизни, но друг — это навсегда.

В современном английском языке нет разницы между «ты» и «вы». В немецком, французском, русском и многих других языках есть уважительная форма «вы», которая служит для обращения к равному или вышестоящему человеку и является показателем формальных отношений, а фамильярное «ты» приберегается для друзей и членов семьи. (Например, vous (вы) и tu (ты) во французском, sie (вы) и du (ты) в немецком и «вы» и «ты» в русском). Переход от «вы» к «ты» означает изменение отношений с формальных на близкие. Во многих европейских странах люди отмечают этот переход от официального общения к интимному особой церемонией, зафиксированной в национальной традиции. К этому можно относиться серьезно или воспринимать как шутку, но в любом случае начало более доверительных, душевных отношений между людьми считается событием.

Лингвистические различия подчеркивают тот факт, что содержание понятия «дружба» выходит далеко за рамки слова, которое может означать все что угодно; это больше, чем приятная компания или близость интересов. Дружба — глубокие, искренние отношения, включающие в себя целый комплекс эмоциональных полутонов и обертонов.

Помимо разночтений, связанных с культурными традициями, различные интерпретации понятия «дружба» отражают также личность человека, его способность к дружбе и жизненный опыт. В любой культуре есть несчастные люди, не имеющие понятия о том, что означает слово «друг», если не считать его определения, вычитанного в толковом словаре. Они никогда не испытывали глубокого чувства дружбы, поэтому даже не подозревают, чего им в жизни не хватает. В некоторых случаях единственным другом человека становится собака — конечно, это не человек, но, по крайней мере, между псом и хозяином возникает взаимная привязанность.

Многие знают о существовании такого явления как дружба, но дружить не умеют. Врожденная потребность в этом остается неудовлетворенной. Зачастую причиной тому служит непонимание человеком ее природы. Лишь уяснив, что такое дружба, он получает возможность реализовать себя в ней. В противном случае если дружба и возникает, то только случайно, и, бывает, не ценится должным образом, пока не распадется, а разница между просто знакомым и другом осознается, когда уже слишком поздно.

У сефардских евреев есть баллада, которой уже около 150 лет, в ней анализируется природа понятия «друг». В балладе отец ругает сына, который тратит слишком много времени и денег на друзей. Он спрашивает его: «Сколько у тебя друзей?» Сын отвечает, что около ста. Пораженный отец удивленно восклицает: «Я прожил намного дольше, чем ты, но у меня только полтора друга».

И тогда они решили проверить своих друзей. В полночь сын пришел к одному из них и сказал, что только что убил на дуэли наследного принца, и теперь нужно закопать тело, а ему самому придется где-то спрятаться. Друзья один друг за другим выбрасывают его за порог без дальнейших разговоров, ни один из них не желает рисковать, оказывая ему помощь. Сын возвращается к отцу и говорит: «Теперь я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил о моих друзьях, но разве твои лучше?» Отец посылает его сперва к тому, кого считает другом лишь наполовину. Сын стучится к нему в дверь в полночь; выслушав его историю, тот говорит: «Ты поступил очень дурно, но ты сын моего друга, поэтому входи. Я похороню убитого и сделаю все, что в моих силах, чтобы тебя спрятать».

Смысл этой истории состоит в том, что одним из основных критериев дружбы является доверие, и высшая его степень — доверить другому свою жизнь. Такая дружба часто рождается в экстремальной ситуации, особенно во время войны, когда людям приходится во всем полагаться друг на друга. Если они становятся братьями по оружию, между ними возникает связь, которая основывается на взаимозависимости и доверии. Так, солдаты Древней Греции стояли плечом к плечу, держа щит в левой руке, а меч в правой. Они давали клятву драться, не обращаясь в бегство и никогда не лишая защиты товарища, стоящего слева. Взаимовыручка была необходимым условием боеспособности войска.

Доверие играет огромную роль не только во время войны, но и в повседневной жизни. Так, например, в бизнесе мы должны быть уверенными в честности наших партнеров — иначе попросту не сможем работать вместе с ними. Мы верим также, что бензин, который мы покупаем, — действительно бензин, а рубашка сделана именно из того материала, который указан на ярлыке. Однако все это — не дружба. Можно заниматься бизнесом и подписывать политические договоры с человеком, о котором известно, что он плут, — нужно только предпринять определенные меры безопасности. Иногда вести дела с мошенником даже проще, ибо будучи готовыми к возможным проблемам с ним, мы сформулируем все пункты договора таким образом, чтобы не оставить ему лазеек для махинаций.

Несмотря на то, что деловые отношения не предполагают одновременно и дружеские, дружба часто влияет на бизнес. Предприниматель совсем иначе чувствует себя, когда знает, что есть как минимум один человек, у которого он может взять взаймы, который не обманет. Одно из коренных различий между бизнесом (будь то коммерция или общественные связи) и дружбой состоит в том, что в основе первого лежит обмен ценностями, купля-продажа. Друзья также обмениваются подарками, но никогда не интересуются их стоимостью. В честных коммерческих отношениях партнеры принимают решения совместно, поэтому они всегда следят за соблюдением паритета. В дружбе такого нет: отношения «я — тебе, ты — мне» могут быть и не сбалансированными, одна из сторон может давать другой гораздо больше, чем получать от нее.

Более того, одним из оселков, на которых проверяется дружба, становится как раз выяснение того, ведет ли одна из сторон учет такого рода. Как только один из друзей начинает этим заниматься, то если взаимоотношения в какой-то форме и продолжатся, они приобретут сугубо деловой характер, перестав быть дружескими. Таким образом, многие так называемые «дружеские отношения» (в том числе отношения между «другом» и «подругой» в американском понимании) на самом деле являются коммерческими предприятиями, в которых одна сторона дает, а другая расплачивается соответствующим поведением, влиянием или чем-нибудь еще. Как только у одного из друзей возникает мысль о неравноценности обмена, о том, что он недополучил что-либо от другого, хотя имеет на это право, — неважно, деньги, улыбку или поцелуй, — можно считать, что дружба умерла, а ее заменили деловые отношения.

Хотя в дружбе всегда кто-то больше дает, чем получает, дружба все же основана на взаимности, друзья должны поддерживать друг друга. В Библии сказано: «Двоим лучше, нежели одному, потому что у них есть доброе вознаграждение в их труде. Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого, кто поднял бы его, нет» (Екклесиаст, 4:9,10). Это не глубокое психологическое определение, а просто констатация факта: друг всегда протянет руку помощи, вызволит из беды. Даже если мне никогда не пришлось воспользоваться его помощью, я могу положиться на него: он не подведет, не оставит меня одного в трудную минуту. На иврите «рука» будет «яд», а слово «друг» — «ядид» — образовано удвоением слова «яд»: «рука-рука», что означает «рука об руку». Паразит, потребитель не может быть другом.

Дружить — это добровольно делиться с другим тем, что важно для меня, будь то моя собственность или чувства, время или тайны. Делиться не всегда означает давать, скорее, это желание позволить другому соучаствовать в том, что тебе дорого. Маймонид в своем комментарии к трактату «Авот» идет еще дальше, считая, что высшее проявление любви — стремление к одним и тем же целям. И в самом деле, крепкая дружба подразумевает общие идеалы, жизненные ориентиры и даже общие представления о прекрасном.

Доверие укрепляет дружбу, делает ее прочнее. Проверка на прочность и силу дружбы есть по сути проверка на уровень доверия. Можешь ли ты доверить ему свое имущество? Жизнь? Можешь ли доверить важную тайну или только малосущественный секрет? Если я могу доверить кому-либо только сумму в пятьдесят тысяч долларов, то такой человек может быть хорошим деловым партнером, но не другом. Если я действительно доверяю ему, то доверяю безгранично. Я знаю, что друг не бросит меня в беде и поможет в любой ситуации, даже если он не согласен со мной или считает мои действия глупыми или порочными.

Если дружеские чувства имеют определенные границы, это свидетельствует о том, что речь идет не о настоящей дружбе. Каждый из нас имеет товарищей и приятелей для совместных развлечений, бизнеса, в качестве «жилетки», в которую плачутся, но истинный друг — это друг на все случаи жизни. Есть библейские строки, описывающие все степени дружбы по возрастающей: «…брат твой, сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, или жена твоя, или друг твой, который для тебя, как душа твоя…» («Второзаконие», 13:7). «Друг твой, который для тебя, как душа твоя» — это и есть тот самый, настоящий.

Примерно 150 лет назад раби из Коцка сказал, что у каждого человека должен быть хотя бы один друг, которому можно доверить все тайны, даже самые постыдные. Секреты, которые мы не хотим раскрывать, делятся на два типа. К первому принадлежат те, которые мы страшимся обнародовать, чтобы не сделаться посмешищем или не выслушивать оскорбления, чтобы не вызвать финансовые или социальные затруднения или просто не причинить себе вред. Второй тип — это те, которые вызваны застенчивостью, нежеланием сделать наш внутренний мир всеобщим достоянием. Чем крепче становится дружба, тем шире распахивает человек свою душу перед другим.

На самом деле люди в большинстве случаев не стыдятся своих мыслей и поступков; лишь страх, что кто-нибудь о них узнает, заставляет нас краснеть. С другой стороны, есть переживания и размышления настолько личные и деликатные, что поделиться ими — все равно, что пожертвовать частью души. В настоящей дружбе, когда чувствуешь другого как самого себя, можно рассказывать обо всем без стеснения.

Одно из основных различий между дружбой и любовью состоит в том, что дружба может быть крепкой и нежной, но она исключает вожделение. Дружба — это любовь без желания интимной близости. Дружеские отношения иногда перерастают в любовные, но если этого не происходит, друзья могут обниматься или идти рука об руку, не пробуждая друг в друге желания, тогда как любовь постепенно усиливается и ее потребность во все более сильных средствах выражения обычно приводит к физической близости. (Вряд ли платоническая любовь существует на самом деле — разве что в книгах (главным образом, не в очень хороших) да в голливудских фильмах, где она служит вуалью для отношений совсем иного рода).

Другое отличие любви от дружбы — в том, что дружить можно сразу с несколькими людьми. Большинство из нас не делятся любимыми с другими, но с легкостью делятся друзьями. Группа друзей может объединяться внутренними отношениями разной степени близости, но ревность при этом внутри ее не возникает. Кроме того, дружба часто бывает не подверженной обычному влиянию времени и расстояния. Люди могут разговаривать друг с другом лишь изредка, быть в разлуке в течение многих лет — и все-таки оставаться очень близкими друзьями. Подобное постоянство — отличительная черта дружбы.

Хотя друзья могут сильно любить друг друга, придавать своим отношениям большое значение, их дружба, в отличие от любви, не слепа. Я могу видеть физические или личностные недостатки моего друга, он может быть невыносимым, скучным или еще что-нибудь похуже. Тем не менее друг есть друг, верный и надежный, несмотря на все его недостатки. Более того: даже заядлый врун никогда не станет лгать другу, а лентяй сделает ради друга невозможное. Выбирая друга, мы ищем не богиню или рыцаря на белом коне, а человека, на которого можно положиться, с которым нас свяжут тесные отношения и сделают единым целым.

Дружба, как и любовь, может принимать различные формы. Бывает «дружба с первого взгляда», когда между людьми — порой имеющими мало общего, если смотреть со стороны, — мгновенно возникает глубокое и взаимное чувство внутренней близости. В других случаях люди начинают определять свои взаимоотношения как дружеские только в результате длительного процесса узнавания и притирания друг к другу.

Как все дорогое, дружбу очень сложно приобрести — ведь за нее нельзя заплатить ничем, кроме ответной дружбы. Бывает так, что человек точно знает, с кем он хочет подружиться, но процесс «ухаживания» занимает много времени, прежде чем тот согласится принять дружбу. Завоевать дружбу непросто: ее нужно холить и лелеять, ибо она хрупка, как любовь. Боль от предательства друга может быть даже сильнее, чем от предательства любимой.

Дружба представляется менее эмоциональной, чем любовь, но во многих отношениях она более уязвима. Поруганную дружбу труднее восстановить, чем любовь, — ведь в любви присутствует желание, которое некоторым образом скрепляет обломки. Дружба — как яйцо: если уж разбилась, то разбилась. Если человек вдруг понимает — пусть даже ошибаясь при этом! — что тот, кому он верил, больше недостоин доверия, то все — дружбе конец. Бывшим другом можно продолжать восхищаться и любить его, но раз нет доверия, дружба невозможна. Обманутое доверие очень тяжело завоевать вновь.

Это, однако, не означает, что между друзьями не бывает размолвок, напротив: они могут ссориться, оставаясь при этом друзьями. Правда, это может вынести не каждая дружба. Обычно друзья знают границы дозволенного и если возникают какие-либо проблемы, то могут их снять, обсудив. Если же люди не могут больше разговаривать друг с другом на любую тему, они перестают быть друзьями.

Мы живем во время беспрецедентной мобильности и доступности общения посредством самых разнообразных средств связи. Почти каждый из нас знакомится с большим количеством людей, чем раньше, как при личном контакте, так и с помощью других способов. Это вовсе не означает, что мы завязываем больше тесных отношений. Наоборот, в толпе человек может чувствовать себя одиноко, как в пустыне, или даже хуже. В нашей повседневной жизни, не меньше, чем во времена войны или тяжких испытаний, мы испытываем потребность в стабильных, надежных дружеских отношениях. Друзья совсем не должны быть похожими. Возможно, потом у них появится что-то общее, но в принципе в основе дружбы лежит не сходство двух людей, а их совместимость, независимо от пола, расы, языка, культуры и т. д.

Если у нас нет друзей и мы не знаем, как их завести, мы нанимаем профессионалов, которые заменили бы друзей: охранников, которые будут нас защищать, психологов или адвокатов, которые будут хранить наши секреты. Но все эти отношения построены на коммерческой основе. Мало кто удостаивается счастья встретить настоящего друга, а не просто человека, с которым можно поговорить о проблемах.

Как только мы осознаем важность дружеских отношений, слово «друг» приобретает иной смысл, значение и глубину. Если жизнь — лотерея, то истинный друг — огромный приз.

Семья

У каждого из нас есть кто-то, с кем мы связаны семейными узами. Люди по-разному воспринимают понятие семьи вообще и собственную семью в частности. Для многих само это слово очень много значит, ибо воскрешает в памяти воспоминания детства, самое сильное из которых — ощущение заботы и любви. Есть люди, для которых семейные узы — не только самые сильные из всех существующих, но и единственные, которые действительно важны. Такие люди могут часто менять место жительства, политические и коммерческие пристрастия, но всегда остаются верными семейным связям. Другие могут быть равнодушны к семье, относясь к ней как к жизненной реалии, которую приходится принимать как данность. Есть и такие, кто не любит ее или даже ненавидит. Какими бы ни были взаимоотношения внутри семьи, с ее существованием приходится считаться каждому.

Семья — это основная единица общества. Из семей создаются более крупные структуры: племена, кланы, народы и нации. Самая крупная из них, нация, уничтожает, часто намеренно, другие объединения, старается разрушить или, по крайней мере, ослабить влияние более старых групп, из которых состоит, — например племен и кланов. Однако даже самые развитые нации подразделяются на мелкие ячейки: семьи. Семья осталась основной ячейкой общества не потому, что она самая маленькая, а потому, что наиболее стабильная. Она существовала до того, как появились другие формы организации людей, и не теряла своего значения на протяжении всей истории человечества. Представление о семье как одной из основ нашего существования так глубоко заложено в подсознании каждого из нас, что время и меняющиеся условия жизни могут внести в него лишь некоторые коррективы, но не изменить кардинально.

Семья существует с древних времен, однако это не означает, что она является наиболее эффективной из социальных структур. С точки зрения использования рабочей силы и экономических ресурсов, раскрытия индивидуальных способностей, семья не оптимальная структура. Неэффективность семьи в качестве рабочей единицы происходит от ее разнородности. Поскольку члены семьи — люди разного пола, возраста и их не так много, она не может справиться с каким-либо заданием быстро и четко. Ее стабильность и сплоченность часто вступают в противоречие с государственными нуждами или религиозными идеями. Самые преуспевающие группы общественных насекомых с социальной иерархией (муравьи, пчелы, термиты) состоят из бесполых особей — рабочих и солдат. Это доказывает эффективность бессемейного, однородного рабочего общества.

У семьи есть особые социальные интересы, которые она отстаивает даже за счет более крупных общественных структур. Например, традиция передачи собственности или власти по наследству порождает неравенство, в результате чего недостойные люди приобретают зачастую непропорционально большое влияние в обществе.

Даже для целей воспроизводства семья не слишком эффективна: ведь при выведении породы с улучшенными свойствами отбираются только качественные производители. В то же время, как мы знаем, немало людей имеют генетические аномалии. Даже процесс воспитания ребенка в семье не всегда проходит успешно.

Семейные узы мешают развитию личности. Забота о детях, обеспечение потребностей семьи, необходимость уделять внимание супругу или супруге, ведение домашнего хозяйства — все это приносит кому-то моральное удовлетворение, но требует от каждого огромных затрат времени, сил и эмоций. Очень сложно быть великим художником, заниматься наукой или разводить тарантулов, если семья не разделяет твои интересы.

Вот почему было много попыток разрушить институт семьи или хотя бы ограничить его роль в обществе. Так, рабовладельцы намеренно разбивали семьи, чтобы получить максимально дешевую и производительную рабочую силу. Один из древнейших способов создания еще одной группы людей, лишенных семейных связей, — кастрация мужчин. Евнухов использовали не только в качестве слуг в гаремах — они были воинами, дослуживаясь даже до генералов, занимали и высокие политические посты. (Например, генерал Нарсес (478–568) в Византии. В Китае долгое время (с античности до падения Китайской империи в XX веке) существовал обычай назначать евнухов на высокие должности. В древней Персии и Риме тоже существовала такая традиция). Представители духовенства, давшие обет безбрачия, и монахи представляли собой еще две многочисленные группы людей, не обремененных узами семьи. Янычары, элита молодой Османской империи, были рабами, давшими обет безбрачия. Такой же обет давали и казаки Запорожской Сечи. История знает немало примеров попыток уничтожить институт семьи со стороны тоталитарных режимов[1]в завоеванных ими странах и в их собственных государствах.

Все дело в том, что намного сложнее управлять и манипулировать семьями, нежели индивидами, лишенными семейных связей. Для достижения определенных целей необходимо уничтожить семью как единицу общественного строя, но иногда подобное желание исходит изнутри ее. Во многих современных обществах разрушение семьи чаще всего вызвано растущим стремлением человека беспрепятственно заниматься самим собой.

Несмотря на все попытки уничтожить семью, предпринимавшиеся на протяжении истории, этот древний институт — именно в силу своей простоты и укорененности — существует и сегодня. Он настолько соответствует природе всего сущего, что не является прерогативой человека, семьи создают и многие другие живые существа. Более того, семьи есть не только у высокоразвитых биологических видов, но и у сравнительно примитивных, например, у птиц.

Тот факт, что животные тоже создают семьи, доказывает, что это не навязанная извне социальная конструкция, но естественная потребность. Она может быть нерациональной и неэффективной, неудобной и проблематичной, но продолжает существовать потому, что в основе ее лежит нечто большее, чем простой здравый смысл. Хотя инстинкты можно притупить, искоренить их нельзя. Отдельные индивидуумы могут жить — и даже в немалых количествах, если культура общества и дух времени это позволяют, — обходясь без семейных уз, но человечество в целом все равно будет опутывать себя ими. Культурная мода по сути своей эфемерна, а вот инстинкты — вечны.

На первый взгляд, семья начинается с простого удовлетворения сексуальных потребностей. Половое влечение является очень сильным биологическим стимулом, о существовании которого мы хорошо знаем, хотя и не полностью понимаем его природу. Однако само по себе оно не может считаться достаточным условием для создания семьи. Подобного рода отношения, преследующие одну-единственную определенную цель, не приводят к образованию семей ни в животном мире, ни у людей.

Семья начинается там, где родители сохраняют свой союз, дабы воспитать потомство. Подобное желание обусловлено инстинктом и является очень мощным стимулом, имеющим мало отношения к сексу. Самцы птиц, летающие в поисках корма для самки и еще неоперившихся птенцов, или львица, вышедшая на охоту за пищей для своих детенышей, руководствуются при этом вовсе не половым влечением. Во многих случаях семейные узы — явление временное: они сохраняются до тех пор, пока молодняк не начинает жить самостоятельно. Такие союзы формируются путем отбора или случайно, но все они не имеют продолжения. Например, синица обычно живет и даже совершает перелеты в однополой стае, образуя своего рода временную семью исключительно в период размножения. Подобное поведение характерно не только для синиц, оно встречается и у других биологических видов, включая человека.

Возникает впечатление, что для животных и особенно для людей секс и воспроизводство потомства не являются основными факторами при создании семьи. Несомненно, размножение играет важную роль, и потомство может стать центром в семье, но не это главное. И секс, и воспроизводство могут существовать — и широко практикуются! — вне семейных уз. Следовательно, семья — это нечто такое, что включает эти элементы, но не ограничивается ими.

Если сожительство сохраняется, даже когда партнеры уже не занимаются сексом и воспитанием потомства, то, вероятно, именно это можно считать одним из основных признаков семьи. Подобные долговременные семьи существуют не только среди людей; у многих видов животных и птиц очень сильны семейные узы, сохраняющиеся на многие годы (например, лебеди и гуси), а иногда и на всю жизнь.

У некоторых птиц, имеющих социальную иерархию (например, у галок), можно наблюдать удивительное поведение, которое принято называть «человеческим»: они образуют постоянные пары, их социальное положение меняется в зависимости от «брака», у них есть период ухаживания (определенное время непосредственно перед началом сексуальной активности), в течение которого они не расстаются и воспринимаются как пара остальными членами стаи. Даже детали построения птичьей семьи, диктуемые, на первый взгляд, только социальными условностями, заложены глубоко в подсознании, на биологическом уровне. Кроме того, члены семьи — будь то пара, родитель или родители, птенцы или другие родственники — защищают и поддерживают друг друга в пределах, значительно превышающих принятые по отношению к другим особям своего вида.

Однако все это внешние, биологические или социальные аспекты семьи. Что же представляет собой психологически-эмоциональный внутренний аспект, лежащий в ее основе?

Существуют определенные, порой очень сентиментальные и романтические, представления о семье. Самое общее из них состоит в том, что семья — мир, в котором царит взаимная любовь. Это, безусловно, может быть правдой: во многих случаях родственники действительно наслаждаются семейным общением, испытывают симпатию и даже любовь друг к другу, но очевидно, что родство не всегда является синонимом любви. «Голос крови» может быть сильным и непреодолимым даже в том случае, если люди не так уж и любят своих близких. Для многих из нас за пределами семьи существуют и другие, более значимые объекты любви: друзья, товарищи, единоверцы. Эротическая любовь, к примеру, зачастую намного сильнее родственной, хотя и не столь долговечна.

Случается, что члены семьи вообще терпеть не могут друг друга. Фрейд в «Общем введении в психоанализ» писал: «Если есть на свете человек, которого женщина ненавидит больше, чем свою сестру, то это их мать». Подобное явление, конечно же, не универсально, но встречается достаточно часто и доказывает, что в основе семьи и родственных связей лежит не только любовь.

Хотя семья не всегда является средоточием взаимной любви, близость и сплоченность можно рассматривать как отличительные черты семейной ячейки. Может показаться, что они — результат тесного сосуществования в течение длительного времени. Однако скученность отнюдь не является гарантией нежных чувств, скорее уж наоборот. В любом случае, продолжительное совместное проживание приводит к возникновению между людьми определенных отношений. (Подобное можно наблюдать, например, когда встречаются родственники (даже очень близкие), не общавшиеся долгое время. Родственная связь, которая юридически может быть довольно тесной, не приводит к эмоциональной близости).

Сплоченность объясняется двумя причинами. Во-первых, зная человека с самого детства, невольно привязываешься к нему, между тобой и им возникает связь, которая становится крепче от сознания, что она никогда не порвется.

Другая, не менее важная причина возникновения близости состоит в том, что члены одной семьи генетически (а, следовательно, физически и психологически) похожи друг на друга. Это сходство само по себе создает основу для взаимопонимания, (Близнецы, особенно однояйцовые, являются широко известным примером такой тесной связи, которая существует, даже если они воспитывались отдельно). которое не всегда является залогом взаимной любви. У нас может возникнуть чувство обиды по отношению к родственникам, и это недовольство, в свою очередь, зачастую является результатом критического отношения к себе, как сознательного, так и — чаще всего — бессознательного. Многие люди, критически оценивающие, к примеру, своих отцов, начинают понимать, как сильно они похожи на них и что им самим свойственны те же недостатки, которые их так возмущают в родителях. Такого рода близость определяет внутреннюю, эмоциональную жизнь семьи.

Однако, помимо всех этих явных и неявных признаков семьи, ее главной характерной чертой является наличие договорных отношений. Это в равной степени относится как к семье человека, так и к семье у животных. Между членами семьи существуют четко разграниченные отношения, определяющие их обязанности друг перед другом. Эти взаимные обязательства и формируют семью, а если их нет, это может быть страсть или племенной завод по выращиванию потомства, но никак не семья.

Понятие «договор», конечно, человеческий термин; к животным он не относится. Даже среди людей, способных договориться, подобные соглашения чаще всего носят неписаный, неформальный характер. Понятно, что семья, состоящая из птиц или обезьян, основывается на невербальном общении, которое, тем не менее, позволяет партнерам понимать друг друга и соблюдать условия совместного проживания. С другой стороны, и старомодные, с подписанием брачного контракта, супружеские отношения с течением времени могут сильно измениться — не только от поколения к поколению, но и за время существования одной семьи. Однако, постольку, поскольку существует взаимный договор, который обе стороны принимают и соблюдают, семья остается семьей. Все остальное для ее создания и сохранения не обязательно.

Каким бы ни было семейное соглашение, оно всегда основано на взаимном доверии. Ни одна семья не сможет нормально существовать, если один из партнеров смертельно боится другого. У пауков нет семей, потому что паучиха не прочь подзакусить самцом. С другой стороны, волк и волчица, живущие вместе, несмотря на то, что являются хищниками и способны достаточно сильно покалечить друг друга, заключили соглашение этого не делать, равно как и договор о том, что они вместе будут действовать во благо семье и совместно защищать ее, не прибегая к услугам нотариуса. Таким образом, птица-самец без всяких официальных бумаг кормит самку, пока та высиживает яйца, — каждый из партнеров соблюдает свою часть договора.

Чтение вслух ктубы — брачного контракта — является неотъемлемой частью еврейской свадебной церемонии. Существование подобного контракта отличает брак от сожительства, а семейные отношения — от любовной интрижки. Хотя есть стандартная форма этого контракта, состоящая в основном из перечисления обязанностей мужа по отношению к жене, он может быть разным как по форме, так и по содержанию. (Например, в «Тосефте» («Ктубот», 4:7) говорится о сыне великого мудреца раби Акивы, который вызвал свою жену в суд, чтобы уладить какие-то денежные проблемы. В суде он заявил: «Я здесь не для борьбы. Будет лучше позволить ей говорить, и она сама расскажет все факты». В соответствии с показаниями жены, по условиям брачного контракта она должна была кормить мужа, одевать его и дать возможность учить Тору, только в этом случае он на ней женится. Это было очень странное брачное соглашение, но, тем не менее, оно считалось законным). Значимо только то, что контракт этот бессрочный и его условия должны соблюдаться обеими сторонами. В книге пророка Осии о таких отношениях говорится: «И сказал я ей: “Много дней оставайся у меня; не блуди и не будь с другим; так же и я буду с тобой”» (3:3).

Этот основной закон, который должна соблюдать семья, — верность договору, — обязателен для отношений не только между супругами, но и между родителями и детьми, братьями и сестрами. Они образуют семью не потому, что любят друг друга, не из-за кровной связи, а оттого, что принимают и соблюдают взаимные обязательства.

Вспомните — в Десяти Заповедях не сказано «люби отца своего и мать свою». Разумеется, нетрудно предположить, что родителям очень хочется любви; некоторые из них могут требовать ее и даже превратить жизнь детей в сплошной кошмар, если им кажется, что те их недостаточно сильно любят. Однако любовь нельзя вытребовать или управлять ею, и заповедь гласит: «Почитай отца своего и мать свою…» («Исход», 20:12). Любовь в семье — это хорошо, но написано «почитай» — другими словами, выполняй свои формальные и неформальные обязательства по отношению к родителям. Так же следует относиться и к братьям и сестрам. Взаимные обязательства сильней, чем любовь и биологическое родство, и именно они связывают людей.

Я хотел бы обратить на это особое внимание, потому что мы живем в такое время и в такой культуре, когда понятия «долг» и «любовь» часто подменяются одно другим. Под влиянием романтической литературы, наряду со многими иными причинами, мы склонны думать, что семья зиждется на любви. Да, любовь может сделать семью поистине замечательной, но надо помнить, что именно соблюдение тех или иных правил — а они меняются от одной культуры к другой, от одной семьи к другой, — создает семью. Семья, основанная на эмоциях, какими бы сильными они ни были, по сути, основана на фикции. Романтическая любовь может быть мощнейшим стимулом, люди мечтают о ней и иногда даже умирают во имя ее. Однако большая часть этой романтики основана на культурных клише и скоротечных химических процессах в организме. Любовь, которая рождается и поддерживается благодаря внешним факторам (форме носа, красивым ногам, чарующему голосу), не продлится долго. Ларошфуко не без основания заметил, что если бы не сентиментальные романы, многие так никогда бы и не влюбились.

Любовь всегда сопровождается взаимной идеализацией, и семейные отношения, построенные лишь на ней, будут союзом не двух реальных людей, но фантомов, порожденных фантазией. При удачном стечении обстоятельств на смену романтической любви приходит более долговечное (хотя и менее острое) чувство к другому человеку, сопровождающееся готовностью мириться с его недостатками и выполнять свои обязательства по отношению к нему. Если отношения в семье не получат такого развития, она останется таковой только номинально, пока не распадется; эмоциональный ее фундамент не выдержит реальных нагрузок. Супруги станут искать утешение вне семейного круга, меняя партнеров в поисках новой любви.

По мере того, как подобного рода иллюзии укореняются в обществе, семейная ячейка становится все менее стабильной. Мечты вскоре рассеиваются, и на их место приходят другие, столь же эфемерные, или наступает явное безразличие. Инерция или что-либо ей подобное может сохранить семейные узы на какое-то время, но рано или поздно проблемы и стрессы, которые непременно появятся, постепенно приведут к развалу семьи. Примеры тому можно видеть в США, в России и по всей Европе — везде семьи рушатся под воздействием разного рода неблагоприятных факторов.

Бремя обязанностей не означает, что человек обречен на постоянные страдания в семье. Общение с родными может доставлять ему огромное наслаждение, радость и счастье, семейный очаг будет согревать его теплом любви. Однако это состояние является непременным следствием кропотливой подготовительной работы и правильного распределения приоритетов. Совместные обязательства — это основной элемент строительства семьи, та почва, на которой произрастают любовь, взаимопонимание и душевный покой. Чем глубже понимание того, что семья связана правилами и соглашениями, тем более прочной и стабильной она окажется. Люди, входящие в любую социальную группу (и семья не исключение), могут не соглашаться друг с другом во многом и даже во всем. Тем не менее, пока они придерживаются единых правил взаимоотношений внутри нее, она устоит.

Каждый из нас обладает способностью или даже склонностью затевать семейные ссоры. Некоторые даже жить без этого не могут, считая, очевидно, хороший скандал естественным и необходимым элементом существования. Ссоры часто напоминают дуэль шпажистов: ты пытаешься уколоть меня, я — тебя; ты говоришь плохое обо мне, я — о тебе. Оба спорщика, однако, знают при этом, что кровь не прольется и никто никого не убьет. Семейная ссора может принять неистовый характер, но в основе ее лежит понимание того, что семейный контракт все еще в силе. В каком-то смысле это проверка соглашения на прочность. Испытание далеко не всегда носит шутливый характер, иногда это делается совершенно всерьез, и все его участники переживают глубокую обиду. Если сестра ссорится с братом, то ее позиция при этом примерно такова: «Я сейчас влеплю ему пощечину, и он действительно этого заслуживает, но, если потребуется, я пожертвую жизнью, чтобы отвести грозящую ему опасность».

Если структура стабильна, то никакие размолвки и скандалы не разрушат ее. Когда же в ней появляются трещины, ссоры только расширяют их, что приводит к распаду семьи. Супруги уже не говорят: «Мы ссоримся, но все равно мы — одна семья». Вместо этого от них можно услышать: «Мы не согласны друг с другом и поэтому не можем больше быть вместе».

В последнее время стало модным понятие «семейные ценности». Что они из себя представляют? Речь идет о тех самых базовых соглашениях, которыми определяется персональное поведение и межличностное общение. В сущности, это те же самые ценности, только благодаря которым и может существовать любое общество, все ячейки которого основаны на соглашениях того или иного рода, открыто провозглашенных или подразумеваемых. Согласие дает возможность функционировать любым его структурам — от самых крупных и разветвленных до самой маленькой: семьи.

Предложенное определение понятия «семья» и слишком узко, и одновременно слишком широко: узко, потому что не оставляет в ней места для излишней сентиментальности; широко, потому что предполагает серьезное отношение к этому институту.

Любовь

Слово «любовь» употребляется в разных контекстах, несет в себе тысячи смысловых оттенков и охватывает широчайшую гамму эмоций — от физиологии до утонченной философской идеи. «Уж я-то знаю, что такое любовь», — думает каждый из нас, но именно потому, что слово это используется так часто и во многих значениях, оно стало расплывчатым, темным, обессмысленным. Оно обозначает эмоции широчайшего спектра, от низменных до самых высоких, и различной интенсивности: от склонности до всепоглощающей страсти. Любовь к Б-гу, любовь к родной стране, любовь к супругу, любовь к детям и любовь к копченой селедке — все это называется любовью, хотя совершенно ясно, что это не одно и то же чувство. Даже выражение «заниматься любовью» относится к акту, который зачастую не имеет никакого отношения к любви, да и к любому другому чувству тоже.

Слово «любовь» используют постоянно. Поэтому обсуждение данного вопроса следует начать с наиболее простого и общего определения термина.

Первый отличительный признак любви любого вида: о каком бы ее объекте ни шла речь, он должен волновать. Не может быть любви, если человек равнодушен. Настоящий антоним любви не ненависть, а безразличие, хотя эмоции любви и ненависти действительно противоположно направлены: в то время как любовь означает влечение к предмету, вызывающему это чувство, ненависть — бегство от него. Однако и то и другое начинается с возникновения личного отношения, когда человек задет за живое и в нем начинает развиваться эмоциональный процесс, положительный или отрицательный. Вот так и получается, что людей иногда обуревают смешанные чувства любви и ненависти. Во многих случаях эмоциональная вовлеченность обратима: страстная любовь может порой превращаться в не менее страстную ненависть. Так бывает, когда наступает разочарование в любви. Ревность — это еще один распространенный случай трансформации любви. Как говорится в «Песни песней»: «Всевластна, как смерть, любовь, жестока, как преисподняя, ревность» (8:6). Но это — улица с двусторонним движением: ненависть тоже может превратиться в любовь. В любом случае, эмоция возникает тогда, когда вы принимаете что-то близко к сердцу. С другой стороны, когда интерес пропадает, объект становится ничего не значащим, не вызывает ни ненависти, ни любви. Равнодушие убивает эмоции.

Заинтересованное внимание — основа любви, но само по себе оно еще не чувство. Интерес к чему-либо может перерасти во что-то другое, не обязательно в любовь — например, в уважение или восхищение (это часто происходит при общении с выдающимися людьми). В результате возникает определенная эмоциональная реакция, но она не имеет отношения к любви. С другой стороны, можно обратить внимание на что-то опасное или вредное: на пропасть у дороги или на тигра, встретившегося на пути. Реакцией будет страх и желание избежать опасности, но не ненависть.

Любовь начинается тогда, когда заинтересованность «перерастает» стадию объективной оценки и превращается в личную склонность, а объект — уже не просто вещь или человек, оцениваемые сами по себе, но предмет привязанности. Некоторые психологические и эмоциональные реакции можно наблюдать повсеместно. К их числу относятся внимание и интерес, без которых наше существование обессмысливается. А вот любовь существует на ином уровне — похоже, что это нечто такое, чему человек должен научиться. Младенец думает только о себе, поскольку не имеет точного представления о том, что такое внешний мир. По мере взросления он начинает осознавать, что есть и другие люди, — сначала как отражение своего собственного образа, а затем как самостоятельные фигуры. При виде существа, отличающегося от них самих, но все же чем-то похожего, они начинают завязывать с ним отношения; так возникает интерес к другому.

Способность любить может быть врожденной, но она не всегда находит должное развитие. Возможно, потребуется немало времени и опыта, пока это произойдет. Интерес и внимание могут превратиться в сочувствие (что буквально означает «испытывать чувство вместе с другим»). Сочувствие растет, эмоциональная заинтересованность становится все глубже и постепенно перерастает в любовь.

Следовательно, любовь — это чувство влечения к объекту, к любимому. Но это влечение не является однозначной, четко определенной эмоцией. В силу большого количества личностных особенностей, различий в объектах любви и многозначности самого термина существует множество типов отношений, которые люди называют любовью.

На этот счет есть еврейская народная притча, которая показывает, насколько расплывчато значение термина «любовь», и демонстрирует, какие проблемы часто возникают при употреблении фраз типа «я тебя люблю». Однажды рыбак поймал огромную щуку. Вытащив рыбу из воды и увидев, что она очень большая, он воскликнул: «Отлично, я отнесу ее пану — он любит щук!» Бедная рыба подумала про себя: «У меня еще есть надежда». Рыбак принес рыбу в помещичий дом, и гайдук спросил его: «Что там у тебя?» «Щука», — ответил тот. «Отлично, — сказал гайдук, — пан их любит». Рыба подумала, что все складывается не так уж плохо. Рыбак зашел в дом, и, хотя рыба уже едва дышала, она не оставляла надежду: ведь пан любит щук. Ее принесли на кухню, и все повара стали говорить о том, сколь сильна любовь пана к щукам. Когда рыба очутилась на столе, вошел сам пан и стал давать указания: «Отрежьте хвост, голову и разделайте ее так-то». На последнем издыхании рыба в отчаянии воскликнула: «Почему вы лгали? Вы же любите не рыбу, вы любите себя!»

У бедной рыбы возникла проблема лингвистического характера: она спутала два разных значения одного слова. Отсюда вопрос: разве эти значения действительно так уж сильно отличаются друг от друга? И разве люди не совершают ту же ошибку, когда думают и говорят о любви? Есть «любовь к рыбе» и есть Любовь с большой буквы. Совершенно ясно, что это не одно и то же. У них не только разная сила эмоционального заряда — сами по себе это разные типы эмоций.

Разные виды любви отличаются друг от друга как количественно — то есть в том, насколько сильным и неодолимым является чувство, — так, и это главное, — качественно, в зависимости от объекта любви и ее характера. Обычно люди инстинктивно стараются разграничить отдельные виды любви, но порой их все-таки смешивают, и тогда чувство становится смешным, нелепым или даже извращенным. Например, у влюбленного человека часто образуется сентиментальная привязанность к предметам, принадлежащим любимой. Однако, когда чувство к туфле любимой женщины становится идентичным чувству к самой женщине, мы имеем четко выраженный случай извращения (на языке психиатрии — фетишизм). Если один из супругов испытывает к детям точно такое же чувство, как к другому супругу (или, наоборот, к супругу такое же, как к детям), это тоже безусловно можно квалифицировать как душевное расстройство.

Несмотря на эмоциональную разницу, у всех типов любви много общего. Любая любовь подразумевает сильное позитивное чувство и влечение к своему объекту, будь то человек, идея или неодушевленный предмет. Что общего между «любовью к рыбе» и Любовью? Существуют три компонента, характерных для всех разновидностей любви, от самых возвышенных до самых прозаических: субъект (любящий), эмоция (любовь) и объект (возлюб-ленный). Природа любви зависит от каждого из этих компонентов и от их соотношения между собой.

Большинство людей знают о возвышенной любви только понаслышке. О ней пишут поэты и философы, говорят влюбленные, остальные томятся в ожидании. Мало кому выпадало счастье ее испытать. Такая любовь полностью ориентирована на объект: любящего не волнует, последует ли ответная реакция на его чувство. Эмоциональный заряд и радость любви заключены в ней самой. Я люблю что-то (или кого-то) таким, как оно есть, люблю просто потому, что оно существует, мне не нужно обладание этим предметом или ответное чувство. Иногда единственное, чего хочет любящий человек, — быть как можно ближе к предмету своей любви. В более возвышенных формах любви нет даже этого желания, ибо чувство возникает уже от одного сознания, что любимый существует, и этого достаточно.

Абстрактный пример чувства подобного рода — любовь к горным пейзажам. Неважно, что горы мне не ответят тем же, что они не любят меня. Я не хочу взять их с собой. Я могу восхищаться горами, испытывать сильную любовь к ним, но желания обладать предметом восхищения не возникает. Я не жду от гор ничего.

В большинстве случаев любовь не такая «отстраненная». Если я люблю цветы и вдруг вижу красивый цветок, как мне лучше выразить свои чувства: сорвав или сохранив его? Если я действительно люблю цветы ради них самих, их красоту, аромат, то ответ очевиден. Это и есть любовь, ориентированная на объект. Однако чаще всего люди срывают цветок, тем самым доказывая, что хотят не только любить его, но и обладать им, и готовы уничтожить его ради собственного удовольствия. Это тоже любовь, но другого сорта: она ориентирована на субъект, на того, кто любит, и более эгоистична.

Различие между любовью, ориентированной на объект, и любовью, ориентированной на субъект, может быть очень тонким. Дело усложняется тем, что все можно использовать не по назначению, как в случае с эгоистичной любовью. Из истории с щукой все просто: пана вовсе не волнует судьба рыбы, ее жизнь и благоденствие. Ему нравится вкус щуки, он любит себя и, чтобы доставить себе удовольствие, намерен съесть ее. Применительно к отношениям между людьми все далеко не так просто и ясно. Каким бы ни был объект любви, всегда возникает вопрос: «Что именно я люблю? Действительно ли ее (его) или это любовь к себе и я всего лишь хочу удовлетворить свои желания за счет любимой (любимого)?»

Эта проблема особенно отчетливо проявляется, когда речь идет о чувственной любви. Любит ли один человек другого как личность или же любовь — это повод для занятий сексом, чтобы получить удовольствие за счет партнера? Другими словами, не сталкиваемся ли мы и здесь с ярким примером «любви к рыбе»? Встречаются и более запутанные случаи. Например, некоторые люди говорят, что любят своих детей, но на самом деле они используют их для собственного развлечения. Это удовольствие не физиологического плана — возможно, им нравится вмешиваться в чужую жизнь или иметь живую игрушку. В любом случае, такие родители думают только о себе, а не о детях. Если мне, скажем, нужна какая-либо вещь, я содержу ее в порядке, чтобы можно было воспользоваться ею в любой момент. Сама по себе она меня не очень интересует, главное, чтобы приносила пользу или удовлетворение, — короче, любого рода выгоду. В таком случае это не идеальная, бескорыстная любовь.

Подобное исследование природы любви может доставить нам огорчение — ведь личная заинтересованность принимает как самую грубую материальную, так и очень тонкую духовную формы. Каждый должен спросить себя: «Какую роль в моей любви играет эгоистическое начало?» Любовь к Б-гу может быть такой же, как любовь к щуке, — например, в том случае, когда религиозность основывается на потребности человека в ощущении безопасности, выполняет функцию костыля для хромого или движима принципом «ты — мне, я — тебе».

В каждом признании «я люблю тебя», что бы ни имелось в виду под словом «люблю» и под словом «тебя», на первом месте стоит местоимение «я»; без него это чувство существовать не может. Даже когда любовь требует полного самоотречения, ей по-прежнему необходимо «я» как источник эмоции. Любовь не может быть полностью лишена личностного момента, потому что кто-то должен быть ее носителем.

И в самом деле, сила любви, как и всякого чувства, зависит в равной мере и от субъекта, и от объекта. Некоторые люди обладают очень пылким, страстным темпераментом, их переживания сильны и остры. Другие не испытывают потребности в душевных бурях, предпочитая тихую, спокойную жизнь. Еврейские источники описывают два вида любви: «любовь, подобную огню» и «любовь, подобную воде»[1]. Первая сжигает, пожирает человека, тогда как вторая успокаивает его и умиротворяет.

На первый взгляд может показаться, что «любовь, подобная огню» — это желание, а «любовь, подобная воде» — его утоление. Но это не так, имеются различия в самой природе чувства. Человек, «пылающий в огне любви», постоянно горит стремлением делать что-то ради этой любви, и поэтому она не приносит ему ни радости, ни счастья. Страсть его обречена на неутоленность. Мученичество самопожертвования является предельным выражением подобной любви, потому что это всепоглощающее чувство. В «любви, подобной воде», наоборот, для счастья достаточно осознания того факта, что любимый существует.

Точно так же, как личность любящего влияет на природу чувства, ее определяет и сам объект любви. Любить красивые вещи или вкусные блюда — не одно и то же, так как обе группы объектов играют в нашей жизни разные роли.

Кто-то настолько любит деньги, что его буквально трясет от желания обладать ими. Скупец, не тратящий накопленное, получает огромное удовлетворение от одного сознания, что сидит на полной кубышке. В этом случае деньги становятся абстрактным понятием, символом идеала. Кто-то скажет, что любовь скупца — очень тонкое чувство: ему ничего не нужно от ее объекта, он даже не использует его. Однажды мне рассказали о старом скряге, у которого жила молодая девушка. Все говорили ему, что она любит не его самого, а его деньги. Он ответил на это: «Я прожил всю жизнь, делая деньги и думая о них. Это было единственное, что меня интересовало. Что такое я? Я — это мои деньги. Если она любит мои деньги, она любит меня». Он настолько слился со своими деньгами, что они больше не были предметом, которым он обладал, но стали его внутренней сутью.

Мудрецы Талмуда проводят различие между обусловленной и безусловной любовью[2]. При обусловленной любви удовлетворение часто знаменует собой ее конец. Амнон, сын царя Давида, безумно влюбился в свою сводную сестру Тамар. Он заманил девушку в спальню и, несмотря на ее мольбы, изнасиловал. После этого Амнон люто возненавидел Тамар и выгнал ее из дома. Его ненависть была даже сильнее предшествовавшей ей любви. Этот пример (а подобное случается довольно часто) показывает, как глубоко могут заблуждаться люди, принимая одно чувство за другое. Амнон считал, что любит девушку, тогда как на самом деле им двигало лишь очень сильное сексуальное желание. Он жаждал удовлетворить его, и как только добился своего, Тамар стала для Амнона чем-то вроде использованной тряпки, грязной и ненужной[3].

Любовь Амнона была явно обусловленной. В большинстве случаев провести подобную грань не так просто. Если я люблю кого-то, потому что предмет моей любви красив, умен, могуществен или обладает какой-либо иной характеристикой, то кого я люблю — человека или какие-то из его свойств? Рациональна ли любовь, и будет ли она сильнее, если он станет лучше, красивее, умнее и т. д., или любовь слепа?

Похоже на то, что никакой реальной зависимости между любовью и ее объектом нет; по крайней мере это не является обязательным. Давайте рассмотрим самый распространенный вид любви: любовь к себе. Конечно, такая любовь обычно сильно отличается от влюбленности в другого человека. Если не считать патологических случаев (крайний нарциссизм), подобный вид любви не предусматривает никаких бурных эмоций. И все-таки это чувство несет в себе все элементы любви: привязанность, причастность, желание удовлетворить малейший каприз любимого (в данном случае самого себя) и так далее. Поскольку эта любовь является врожденной, она не выражается во внешних проявлениях, зато отличается устойчивостью и продолжительностью.

Любовь к себе предоставляет нам неопровержимые доказательства существования двух важных, широко трактуемых ее аспектов. Во-первых, она слепа, ведь большинство людей любят себя, хотя знают о себе больше неприглядной правды, чем кто-либо другой когда-либо смог бы откопать. Чаще всего такая любовь — полноценное, неизбывное чувство, которое совершенно не зависит от каких-либо качеств ее субъекта-объекта.

Обожая человека, вещь, идею или что-либо еще, я могу ошибаться: возможно, я ослеплен эмоциями, предрассудками, гормональным взрывом. Тем не менее, до тех пор, пока воображаемое качество, вызвавшее мою любовь, для меня существует, чувство живет. Пусть красота объекта, на который оно направлено, — лишь порождение моей фантазии, но для меня она безусловна. Влюбленные становятся слепыми, не замечая кривого носа или слабых умственных способностей любимого. В этом случае красоту видит в нем только сам любящий человек. Так для самца бородавочника — уродливого животного из семейства свиней — нет существа прекрасней, чем его самка. Лишь когда иллюзия рассеивается, человек начинает понимать: да ведь там ничего и не было кроме того, что я себе нафантазировал, я был влюблен в иллюзию!

Второй аспект любви, ярко проявляющийся в любви к себе, — снисходительность. Даже люди, не склонные прощать, — по религиозным соображениям или по своему характеру, — готовы простить себе почти все и навсегда забыть об этом. Склонность прощать не означает, что человек попросту не замечает собственные недостатки, но он продолжает любить себя, несмотря на все свои грехи и провинности. Почему это происходит? На определенном этапе, когда у человека формируется осознание собственного «Я», он влюбляется в себя и перестает предъявлять себе какие-либо требования — ему достаточно самого факта своего существования. Любовь не нуждается в искажении фактов, она лишь изменяет наше отношение к ним. Чудесным образом, если дело касается меня, они воспринимаются иначе и обретают иное значение.

Если я люблю — ребенка, жену или кого-нибудь другого, — я вижу всего человека, включая его недостатки, но не принимаю их близко к сердцу. До тех пор, пока человек смотрит на объект любви и не видит в нем серьезных изъянов, все в порядке. Как только он начинает останавливаться на деталях, цельное восприятие нарушается и любовь больше не способна скрыть эти недостатки.

Пример возвышенной любви мы находим в книге «Бытие»: «И служил Яаков за Рахель семь лет, и они показались ему несколькими днями, потому что он любил ее» (29:20). На первый взгляд, это может показаться парадоксальным не только потому, что семь лет — немалый срок. Находиться вдали от любимой тяжело, и один день кажется долгим как целый год. Здесь же говорится об обратном: семь лет пролетели как семь дней.

Если любовь к другому эгоистична, тогда разлука с ее объектом вызывает страдание; чем сильнее чувство, тем медленнее тянется время. Если же я действительно люблю бескорыстно, просто потому, что любимый человек существует, а не оттого, что хочу от него что-то получить, тогда семь лет пролетят как семь дней. От любви я получаю только любовь, значение имеют сами отношения, а не выгода, которую можно из них извлечь. Любимый есть, и поэтому все хорошо; мне ничего другого не надо — ни улыбки, ни взгляда в ответ на мое чувство. Мне даже не нужно, чтобы он обращал на меня внимание. Теоретически, чем сильнее любовь, тем больше она концентрируется на объекте и тем меньше — на субъекте. Идеальная любовь сконцентрирована на любимом полностью.

Высшая любовь — любовь к Б-гу — описана в Книге Иова. Там говорится: «Вот Он убивает меня, но я жажду Его…» (13:15). Когда я знаю, что Ты, Б-г, находишься здесь, все в порядке — не потому, что мир совершенен, или в моей жизни все течет как надо, или это делает меня удачливей или богаче. Жизнь хороша, потому что Ты существуешь, и это само по себе делает меня счастливым.

Некоторые люди наделены от рождения огромным потенциалом любви, в то время как другим приходится учиться ей, начиная с основ, возможно, трансформируя любовь к себе в любовь к другим. Наконец, для третьих научиться испытывать это чувство — тяжкий труд, и чтобы он принес хоть какие-то плоды, им приходится проводить глубокие структурные перемены в своей душе, а к четвертым любовь приходит лишь на краткий миг… Только немногие (скорей всего, те, кто от рождения владеет этим даром) могут и способны достичь абсолютно безусловной любви.

Б-г

Многие из нас совершенно искренне говорят: «Я бы хотел верить в Б-га. Если бы только я мог увидеть что-нибудь, что убедило бы меня в Его существовании, я с радостью поверил бы». К сожалению, когда речь идет о Творце, то, что большинство людей может увидеть, не имеет отношения к делу, а то, что и впрямь существенно, увидеть невозможно.

Есть народная песня на идиш, которая имеет прямое отношение к данной проблеме и в которой суть ее, несмотря на легкомысленность формы, передана очень глубоко:

Скептик спрашивает верующего:[1].

«Что есть Б-г? Что есть Б-г?»

Верующий отвечает скептику:

«Ах ты, несчастный осел!

Нет мысли, которая могла бы Его охватить,

Нет места, которое не было бы наполнено Им»

Скептик спрашивает верующего:

«Где Б-г? Где Б-г?»

Верующий отвечает скептику:

«Нет места, которое не было бы наполнено Им,

Нет мысли, которая могла бы Его охватить».

Однако существует другой вопрос, имеющий значение как для верующего, так и для неверующего: во что именно ты веришь или не веришь? Это вопрос не из области высокой теологии, он относится к каждому в его повседневной жизни, будь то интеллектуал или простой человек. Непритязательная песенка отражает всю остроту проблемы веры в Б-га. Для тех, кто верит, нет вопросов, а для тех, кто не верит, не имеют значения ответы.

Возможно, наибольшей трудностью для нас в отношениях со Всевышним является наша врожденная неспособность сформировать хоть сколько-нибудь отчетливое представление о Нем. Несмотря на миллионы доводов, высказанных устно и письменно как в пользу Его существования, так против этого, несмотря на все богословские книги и молитвенники, очень многое из сказанного по-прежнему остается в области пустых словопрений. Само слово «Б-г» широко используется — и в публичных молитвах, и в обращении к Нему отдельного человека, в обычном разговоре и в проклятьях — с одинаковой бессмысленностью. Для большинства людей оно означает все — и ничего.

Причина такой путаницы заключается, несомненно, в самом предмете обсуждения. Однако, используя слово «Б-г», мы, не задумываясь об этом, еще больше усугубляем проблему. Мы доверяем разного рода умозрительным конструкциям, которые должны, по идее, служить нам удобными подпорками, костылями, но на самом деле именно они делают нас инвалидами.

Одним из самых широко используемых костылей можно считать антропоморфизм. Психологически очень трудно составить эмоциональное отношение к чему-либо абстрактному, ни в чем не похожему на человека, и мы наделили Б-га человеческими чертами. Антропоморфизм помогает нам познавать окружающий мир. Как мы воспринимаем других людей, животных, растения, неодушевленные предметы? Экстраполируя самих себя на все, что наблюдаем. Верен он или ошибочен, но это единственный для нас способ понять окружающее. Чтобы постичь его эмоционально, мы все подгоняем под человека: возносим низкое и принижаем высокое[2].

К примеру, те, у кого есть собака или кошка, наделяют их элементами своего собственного образа, очеловечивают их, благодаря чему по отношению к ним возникает особое эмоциональное отношение. Даже инопланетяне и роботы в научно-фантастических фильмах наделены человеческими качествами. Разработчики придают голоса людей машинам и компьютерам. Зачем? В этом нет особой нужды, но для нас более приемлемы те предметы, которые обладают нашими собственными характеристиками. Это нерационально, возможно, в какой-то мере ограничивает человека, однако потребность в антропоморфизме глубоко заложена в нашей психике.

Испытывая необходимость в эмоциональном отношении ко всему, что нас окружает, мы создаем образы — вот почему их так много в поэзии. Чем ярче образ, тем сильнее эмоции. Но представьте любовное письмо математика, где он, описывая глаза любимой, называет их эллипсоидами. С математической точки зрения такое сравнение может быть и точным, но оно вряд ли пробудит сильный эмоциональный отклик у адресата. Нам необходимы образы; они являются частью нашего эмоционального достояния, но ограничены по определению. Поэзия прекрасна, но не следует ожидать, что Б-г будет подстраиваться под созданный человеком образ.

И все-таки мы ожидаем этого. Для очень многих людей образ Б-га однозначен: огромный седобородый старец, сидящий на троне высоко в небе. В одной руке у него дубинка, в другой — пакет со сладостями, и он попеременно потчует нас то одним, то другим. Многие молитвы и горькие жалобы в сущности сводятся к одному: дай мне побольше сладостей, поменьше тумаков. Вы можете сказать, что подобная идея инфантильна и смехотворна, но ответьте-ка на такой вопрос: многие ли люди в реальной жизни продолжают развивать свои религиозные представления, выйдя из детского возраста?

Несмотря на всю привлекательность, подобный образ Б-га-дедушки несет в себе зерно саморазрушения. Просыпающийся в каждом десятилетнем ребенке атеист или агностик не может — и с полным основанием! — продолжать верить в такое определение Всевышнего. К сожалению, подросток может вместе с этим детским образом выбросить навсегда и саму идею Б-га. Если у него нет возможности или желания менять инфантильные представления, то он останется атеистом или агностиком на всю жизнь. Когда первые советские космонавты вернулись из космоса, Хрущев спросил их: «Вы видели кого-нибудь там, наверху?» Космонавты ответили, что никого не видели. Хрущев радостно объявил: это, мол, лучшее доказательство, что Б-га не существует.

Более умудренные люди, не ожидающие увидеть Всевышнего старцем, гуляющим по облакам в длинных белых одеждах, просят о чуде в доказательство того, что Он есть. Если Б-г хочет доказать Свое существование, почему бы Ему не сотворить что-нибудь этакое, безусловно впечатляющее? С точки зрения философии (как было справедливо указано много лет назад Маймонидом[3]), чудо ничего не доказывает. Оно означает, что произошло нечто экстраординарное, и ничего более. Чудо, которое опровергает то, что мы называем законом природы, вызывает оторопь, удивление или восхищение, может быть, еще и страх, но это и все. Оно не несет внутреннюю смысловую нагрузку. Превращение стакана вина в цветок можно считать потрясающим и зрелищным, но это не доказывает, что дважды два будет пять с половиной или что Б-г существует. Одно к другому не имеет никакого отношения.

Несостоятельность чуда в качестве доказательства существования Всевышнего отмечалась во времена, когда наука была более суровой и непреклонной. Для наших современников это менее очевидно. Чем отличается ученый девятнадцатого века от ученого двадцатого? Если бы перед первым появился дьявол, тот заявил бы: «Ты не существуешь». В двадцатом веке ученый, взглянув на дьявола, сказал бы: «Ты феномен» — и записал, что наблюдал феномен с такими-то характеристиками. Однако изменения в научном подходе к различным вещам не играют роли, когда речь идет о вере. Даже если сегодня люди не отвергают понятие «чудо» и не борются с ним, это не меняет их мировоззрение. Они могут столкнуться с ним, зафиксировать и пойти своей дорогой, так что увиденное никак не повлияет на их жизнь. Другими словами, несмотря на то, что наука претерпела определенные изменения, это не отразилось на ее отношении к чуду.

С давних времен многие из нас сожалеют о том, что мы больше не видим чудес, а другие просто удивляются, почему их больше нет. Возможно, они случаются до сих пор, но мы их не наблюдаем, а если все-таки замечаем, то они кажутся нам неубедительными. Чтобы стать свидетелем настоящего, значительного чуда, нужно уверовать в эту его значительность. Без этого мы не увидим в нем ничего чудесного. Убедительность чуда в качестве доказательства не присуща ему самому, она зависит от нашей готовности принимать его в таком качестве. Если человек не хочет считать определенное событие чудом, то оно таковым и не станет, — о нем будут говорить, что это совпадение, необъяснимый феномен или просто случайность, и дальше этого дело не пойдет. Если же я верю, что события важны и кроме самого факта своего существования имеют какое-либо значение и смысл, то, чтобы увидеть чудо, мне не нужны экстраординарные, сверхъестественные происшествия. Я могу идти по улице, смотреть на солнечный свет, и этого будет достаточно. Но если я не готов к нему, вид тридцати танцующих ангелов не произведет на меня впечатления. Я их сфотографирую, отошлю фото в газету, и на этом все закончится.

Между прочим, это относится практически к любой отрасли знания. Для начала мы должны поверить в то, что факт или цепь событий имеют значение, и только тогда мы можем интерпретировать их каким-то образом. Если они не осмысленны в наших глазах, то воспринимаются как данность и никак иначе — мол, а почему бы и нет? Мой покойный дядя однажды сидел в поезде и читал научно-популярную книгу под названием «Почему горит огонь?» Спустя некоторое время его сосед напротив спросил: «Вы похожи на интеллигентного человека. Почему вы читаете такие глупые книги? Одно название чего стоит!» Дядя спросил: «А что здесь не так?» Незнакомец воскликнул: «Что это за вопрос? Если вы не зажжете огонь, он не будет гореть; если вы его зажжете, то почему он не должен гореть?» Если какой-то конкретный вопрос покажется нам бессмысленным, мы не обратим на него внимание. Попытка выстроить идеи или события в осмысленном порядке зависит от веры в то, что такой порядок существует.

Дабы проиллюстрировать эту точку зрения, давайте обратимся к понятию «письменность». Человек, умеющий читать, попытается расшифровать строчку текста на другом языке, даже если там много непонятных знаков. Тот, кто не знаком с понятием «письменность» и никогда прежде с ней не сталкивался, примет буквы за узор или пятна. Если вы заранее не готовы согласиться с тем, что тот или иной вопрос имеет смысл, вы не станете его задавать.

С этой точки зрения, каким бы ни было чудо: сверхъестественным, или не вступающим в противоречие с законами природы, или даже привычным, — оно полно значения только тогда, когда человек готов воспринимать его, готов «читать книгу». Если я не верю в то, что в чуде скрыт некий тайный смысл, мне и в голову не придет искать его. Не факты изменили бы мое мнение, а наоборот: оно повлияло бы на интерпретацию фактов. Мои представления о том, что следует искать, будут определять то, какие вопросы я буду задавать.

Некоторые люди, обладающие более интеллектуальным складом ума, ищут Б-га с помощью философских доказательств. Есть множество доказательств Его существования — как, впрочем, и обратного — в различных книгах по философии и теологии. Однако ни одно из этих не будет убедительным[4], если человек сам не захочет, чтобы его убедили. Человека, который не желает верить в Б-га, невозможно превратить в верующего — и наоборот. Что бы он ни узнал, ничто не сможет убедить его до тех пор, пока этот человек не будет готов воспринимать увиденное как доказательство. Если он еще не готов к этому, в ответ вы услышите: «Ну и что? Какое это имеет значение?»

Готовность принять новые аргументы и доказательства зависит от уже сформированных убеждений человека, но не ограничивается одной лишь сферой религиозных верований. Нечто подобное случается и в других областях человеческой деятельности. Один юрист описывает в своих мемуарах, как он пережил подобную ситуацию. Он был стажером у окружного прокурора, и ему было поручено выступать в суде с обвинением по определенному делу. Посреди процесса его стажировка закончилась, и он был принят на работу младшим партнером в частную адвокатскую фирму. Первое же дело, которое было ему поручено, оказалось защитой того самого человека, которого он до этого обвинял. «Тогда, — пишет он, — я начал понимать, насколько все субъективно. Доказательства были у меня перед глазами, но мне пришлось занять позицию по другую сторону, и это изменило весь процесс моего мышления».

Такая проблема существует не только для юристов; в любых ситуациях мы обнаруживаем, что ни один глухой не может быть так глух, как тот, кто не хочет слушать. При всем этом следует помнить, что доказательства или вера имеют мало общего с реальной действительностью. Если я буду убеждать человека скептического склада ума в существовании жирафа, он может сказать, что это выдумка; существование такого животного кажется ему иррациональным: судя по описанию, ничего такого на свете быть не может, поэтому он в него и не верит. Но жирафу-то это все равно, наша вера или неверие никак не влияют на него. И микроб, и Альфа Центавра, и жирафы все равно существуют, и их абсолютно не интересует, верим мы в них или нет. Аналогичным образом, существование Б-га ни в малейшей степени не зависит ни от нашей веры или неверия, ни от наличия или отсутствия доказательств.

Разумеется, очень трудно примириться с представлением, не основанном на нашем собственном опыте. Поскольку людям свойственно интерпретировать неизвестное, проецируя его на уже известные факты, мы запутываемся в своих ограниченных знаниях. В арабской литературе существует притча, применимая к данному случаю (хотя изначально она была предназначена для совершенно иных целей). Старый философ оказался выброшенным на берег вместе с молодым учеником. Он воспитал мальчика и обучил его всему, что знал сам. Когда мальчик вырос, он спросил философа: «Как ты появился на свет?» Старик объяснил ему. Молодой человек, несмотря на хорошее воспитание, ответил: «То, что ты мне сейчас рассказал, просто сказка, в это нельзя верить. Из собственного опыта и экспериментов я знаю, что если не буду дышать в течение двух минут, то умру. А ты мне говоришь, что я не дышал целых девять месяцев! Это невозможно с точки зрения логики и является лучшим доказательством того, что весь твой рассказ — чистейший вымысел».

Дело в том, что даже если теория выглядит неправдоподобно, это никак не влияет на ее истинность. Верим мы в нее или нет, в состоянии ли объяснить, считаем разумной или абсолютно иррациональной, дети все равно рождаются, и никакие мнения не влияют на реальный ход событий.

И тем не менее, хотя наша вера (или отсутствие таковой) может не иметь значения для Б-га, она очень много значит для нас самих, изменяет наши социальные установки, наш подход к реальности, наше поведение. Вот почему вопрос о ней всегда злободневен.

Религия — это формализованные взаимоотношения между людьми и Б-гом. Кто-то пришел к этому через глубокие убеждения, кто-то — по инерции, для других религия — общепринятая общественная норма. Вера носит менее формальный и в то же время куда более общераспространенный характер. С другой стороны — за исключением отдельных личностей — она менее постоянна и стабильна. Когда у нас все в порядке, нам всегда не хватает времени или желания подумать о Б-ге. Если мы счастливы и довольны, то лишь изредка благодарим Его, но обычно это просто затверженная формула. Во времена кризисов и катастроф появляется очень мощная и острая потребность в понимании происходящего. Это еще не обязательно вера, но хотя бы желание верить. Порой люди оказываются в ситуации, когда им приходится опираться на Б-га, существует Он, в их понимании, или нет. Человек, однажды переживший землетрясение, описал подобное состояние так: «Больше всего мне было необходимо во что-то поверить: в Б-га или в идола, — на что-то опереться, ибо мир рушился».

Когда рушится мир — в буквальном смысле или в метафорическом, — у нас появляется потребность в чем-то таком, что не будет уничтожено во всеобщем хаосе. Это «нечто», хотя оно не всегда приносит утешение и не всегда является ответом на вопрос «почему?» или «за что?», тем не менее, удовлетворяет эту потребность в постоянстве и надежности. Поэтому во время личной или всеобщей катастрофы вера прибывает, как морской прилив. С точки зрения философии, бедствие — не основание для веры. Даже на уровне теологии это не самая лучшая причина, хотя по-человечески это можно понять. Подобная вера, порожденная критическими обстоятельствами, с окончанием кризиса обычно пропадает. Иногда люди стесняются неожиданно появившейся веры, но, даже если это не так, она носит у них временный, а не постоянный характер.

Тяготы или благоденствие ничего не доказывают в вопросе о существовании Б-га, но наглядно показывают, что жажда веры увеличивается и уменьшается в зависимости от ситуации. То, что происходит с людьми в тяжелые времена, свидетельствует о наличии внутреннего источника веры, который обнаруживается, когда в нем появляется потребность. В такие времена даже те, кто давным-давно забыл свои детские молитвы, внезапно вспоминают их, а никогда не молившиеся и не собиравшиеся это делать пытаются сформулировать свое обращение ко Всевышнему. Самое интересное, что в душе «неверующего» находится достаточно веры, чтобы надеяться. Точно так же человек, попавший в беду, кричит: «Мама!» Вовсе не обязательно, что мать его жива или что она сможет ему помочь. Просто она олицетворяет для него надежность и преданность.

От этой внутренней веры можно отмахнуться, найдя для нее сколько угодно рациональных объяснений. Ее можно назвать примитивной, сказать, что она отражает древние атавистические страхи, но нет возможности заставить это чувство исчезнуть, ибо оно является неотъемлемой составной частью человеческого существа. Голод, страх, половое влечение и стремление к общению — категории того же порядка. Эти присущие нам черты можно как-то регулировать, изменять, ограничивать и привязывать к определенным рациональным принципам, но от них невозможно избавиться. Более того, эти примитивные желания и эмоции, существовавшие изначально и существующие вне зависимости от любых культурных влияний, являются частью самой сущности рода человеческого. Они связаны с нашим разумом и лежат в основе любого процесса познания.

Вера в Б-га может быть наивной и детской, изысканной и утонченной. Имеющиеся у нас представления о Нем могут быть просто вздором или же виртуозно выстроенными философскими конструкциями. Тем не менее, суть этой веры, очищенная от лишних слов, проста: наше существование имеет смысл. Иногда человек может полагать — возможно, ошибочно, — что он точно знает, в чем этот смысл заключается, в то время как другие люди лишь задумываются о нем. В любом случае у него имеется твердое убеждение, предвосхищающее любую мысль, рациональную или иррациональную, в том, что окружающий мир имеет смысл. Опытным путем, с помощью разума или эмоций, мы способны воспринять лишь отдельные факты, не видя связи между ними. То, что мы каким-то образом соединяем эти разрозненные частицы информации, вытекает из нашей изначальной веры в существование связи между ними — изначальной, потому что вера предшествует разуму.

Согласие с вышесказанным станет первым, наиболее ответственным «шагом к вере». Нужно именно поверить, а не согласиться на основе личного опыта. Конечно, люди не назовут это «религиозной верой» и не сочтут за веру как таковую. Тем не менее, если должным образом проанализировать данное убеждение, оно оказывается — для людей, боящихся этого слова, — предельно близким к вере в Б-га. Она подобна вере в существование мира, являясь основой нашего отношения к чему бы то ни было, а в некотором смысле даже более фундаментальна[5]. Эту глубокую врожденную веру можно обнаружить, отвергнув навязанные нам в детстве представления и зачеркивая, стирая все, чему нас учили относительно веры. Потом мы должны найти ответ на вопрос «что есть Б-г?» не на философском уровне, требующем объективных дефиниций, а в виде попытки по крайней мере понять, «что есть Б-г для меня?» Для этого необходимо избавиться от предвзятых и заученных понятий и стереотипных образов, лишь затемняющих подлинную веру. Мы должны очень глубоко погрузиться в себя, в самые первичные свои мысли — одним словом, в самом деле начать сначала.

Человек начинает думать задолго до рождения. Плод способен думать, имея достаточно развитый мозг, на последних месяцах беременности. Ученые считают, что ребенок видит сны в утробе матери: импульсы его мозга соответствуют импульсам взрослого человека, которому что-то снится. Что он может видеть во сне? На этот вопрос никогда не будет точного ответа, потому что мы забываем свои внутриутробные сны, какими бы они ни были. О чем думает зародыш? Возможно, у него появляются первые зачатки самосознания, ибо, несмотря на то, что он все еще является частью материнского тела, у него есть собственный мозг и сознание. Однако единственной темой, которую зародыш в чреве матери мог бы обдумывать, является теология. В таком контексте этот термин может вызвать улыбку. Очевидно, плод не формирует свои мысли при помощи слов, ибо его разум еще не способен использовать их. Слова становятся значимыми только в зрелом возрасте, и то не всегда. Однако теология — это не обязательно тяжеловесная терминология и громоздкая манера изложения (такие книги никогда не читают). В своей основе она — знание о Б-ге или любая система размышлений о Б-жественном.

У плода, не имеющего жизненного опыта за пределами материнской утробы, могут существовать две отправные точки для мысли: «я» и «все остальное». Если попытаться выразить это другими словами, получится примерно следующее: «Я поглощен целостностью существования: она во мне и вокруг меня. Она — пища, убежище, матрица всего, бесконечность». Потом мы скажем, что это была всего лишь материнская утроба, но для плода это вселенная, весь его мир. Мы начинаем жизнь с опыта «недифференцированного целого». Рождаясь, ребенок сталкивается с массой отдельных деталей, каждую нужно идентифицировать и каким-то образом интегрировать в сознании. (На этой стадии каждый ребенок переходит от чистой теологии к гносеологии: выделяет частности, отличает истинное от ложного, определяет главное значение существующих вещей). В каком-то смысле ребенок утрачивает то, что знал до сих пор. (Та же самая идея описывается в Талмуде («Нида», 30б), только в более поэтической форме. Там сказано, что в материнской утробе проходит самый счастливый период жизни: плод видит весь мир и изучает Тору. Когда ребенок рождается, ангел шлепает его, и тот все забывает). Позднее, когда мы становимся старше, способность соединять воедино смысл разрозненных понятий возрастает, но в основе ее лежит предродовой опыт.

Вера в то, что все сущее каким-то образом сочетается в едином целом, имеющем смысл, — это самая примитивная, самая первичная вера, причем парадоксальным образом она же, вероятно, является и самым изощренным абстрактным верованием. Она настолько первична, что предшествует самой вере в Б-га. Понятие об осмысленности мира, об исходной посылке всего сущего настолько просто и очевидно, что мы даже не осознаем это как исток веры.

Насколько нам известно, такова же и вера самых примитивных племен: монистическое или монотеистическое восприятие Целого. Политеизм не изначален, он — результат более поздней попытки дифференцировать, разбить основное понятие унифицированной целостности на отдельные части: они конкретнее, их легче определить. Подобное развитие деструктивно, поскольку разрывает наше базовое интуитивное понимание на фрагменты. Чтобы обрести смысл, политеизм должен развивать мифологию и давать объяснение каждому феномену в отдельности. Должно смениться много поколений, прежде чем человек вернется к целостному восприятию[6].

В конечном счете, высокая теология и философия могут ответить на вопрос «Что есть Б-г?» только так, как это сделал бы новорожденный:

«Б-г — это единство всего сущего». Мистические письмена говорят о Б-ге то, что знает каждый ребенок. Как сказал «Зоѓар»: «Г-сподь, Ты — совершенная полнота всего»[7]. Понимание Б-га как «полноты всего» является очень простым и ничего общего не имеет с антропоморфным представлением о Нем, это не образ, который может получить зрительное воплощение, — оно настолько естественно и целостно, что почти не воспринимается разумом.

С другой стороны, это очень абстрактное понятие, его сложно передать словами. Дети не способны выразить свою веру; к тому времени, как у них развиваются речь и сознание, они начинают воспринимать мир только в виде отдельных разрозненных частей. Возможно, на ранней стадии ребенок понимает целостность, единство, и если никто не разрушит эту веру, он сохранит ее, где бы и как бы он ни жил. Секрет веры состоит не в том, чтобы ожидать чудесных видений или грандиозных мистических переживаний, а скорее в том, чтобы сохранять врожденное чувство, с которым мы появляемся на свет. Вместо того, чтобы добавлять к нему что-то еще, следовало бы убрать все лишнее, ненужные слова и идеи. Если добраться до самой сути и осторожно развить самые основополагающие отправные точки нашего разума, то можно обнаружить, что Б-г всегда существовал внутри нас.

Примечания

1

См. «Брейшит раба», 8:4.

[2]

Там же, 17:4.

[3]

Там же, 17:5.

[4]

«Мидраш Танхума», гл. «Шмини», 8.

[5]

Раби Йонатан Эйбешюц (1690–1764), «Яарот дваш», 2:12.

[6]

Мидраш «Ваикра раба» (17:1); сходную мысль можно найти в «Симпозиуме» Платона.

[1]

См. «Мидраш Танхума», гл. «Тазриа», 5.

[2]

Вавилонский Талмуд, «Эрувин», 100б, комм. к Книге Иова, 35:11.

[3]

См. «Сефер ѓа-икарим» раби Йосефа Альбо (в книге представлены доказательства бесконечной природы Торы), ч. 3, гл. 1.

[4]

«Авот де-раби Натан», гл. 1

[1]

См. Книгу притчей Соломоновых, 12:15.

[2]

Там же, 16:2.

[3]

Вавилонский Талмуд, «Макот», 24а; в этом разделе есть некоторые другие примеры на данную тему.

[4]

Ѓилель (70 г. до н. э. — 10 г. н. э.) — один из самых значимых еврейских ученых всех времен.

[5]

Вавилонский Талмуд, «Шабат», 31а.

[6]

Раши, см. там же.

[7]

См. «Бытие», 9:1–7. В Библии эти законы изложены не очень явно; см. Вавилонский Талмуд, «Санѓедрин», 56б-6Оа, в котором есть более детальное их описание.

[8]

Трактат «Авот», 5:10.

[1]

И современная философия, и современная математика берут начало в работах Декарта. Его аналитический метод мышления, акцентировавший внимание на самом процессе познания, занимает философов до сих пор. «Рассуждение о методе» было опубликовано в 1637 г.

[1]

Из повторения хазаном молитвы «Мусаф» в Дни трепета.

[2]

Вавилонский Талмуд, «Йома», 69б.

[1]

Напр., раби Овадья Сфорно (Италия, 1470–1540).

[2]

См. Книгу притчей Соломоновых, 9:17, более подробно — в Вавилонском Талмуде, «Санѓедрин», 75а.

[1]

См. Вавилонский Талмуд, «Брахот», 8а; «Моэд катан», 28а; «Ктубот», 77б.

[2]

Если в утверждениях спиритов есть хоть гран правды, они должны контактировать с душами на этом промежуточном этапе.

[3]

См., напр., книгу «Шивхей-ѓа-Бешт» («Хвала Бешту») о жизни и славе раби Исраэля Бааль-Шем-Това, основателя движения хасидов. В ней содержатся истории о душах, помещенных в олам ѓа-димьйон.

[4]

См. Вавилонский Талмуд, «Шабат», 152б; «Зоѓар» (осно-вополагающая книга по кабале), ч. 1, 217б и далее.

[5]

Этот вопрос обсуждается в «Сефер ѓа-икарим» раби Йосефа Альбо, разд. 4, гл. 33.

[6]

См. «Торат-ѓа-Адам», «Шаар ѓа-гмуль» («Доктрина человека», глава о награде и наказании) Нахманида (1194–1270), где он обсуждает многие проблемы, связанные с посмертным существованием.

[7]

За некоторыми исключениями; см. Вавилонский Талмуд, «Рош ѓа-шана», 17а, «Бава меция», 58б и во многих других местах.

[8]

Вавилонский Талмуд, «Шабат», 33б.

[9]

Маймонид, предисловие к комментариям к трактату «Авот».

[10]

Вавилонский Талмуд, «Брахот», 64а.

[1]

См. «Тикуней-Зоѓар», с. 196.

[2]

«Мидраш раба», гл. «Брейшит», 12:8.

[3]

Вавилонский Талмуд, «Бава батра», 22б.

[4]

Раби Яаков-Ицхак Рабинович (1765–1814).

[1]

«Коѓелет раба», 12:9, «Мидраш теѓилим», псалом 9.

[2]

Мишна, «Пеа», 8:9.

[3]

«Шмот раба», 5:9.

[1]

Очень хорошее художественное описание этого явления можно найти в книге Олдоса Хаксли «О, дивный новый мир».

[1]

«Тания» (основная книга хасидского движения Хабад, написанная его основателем раби Шнеуром-Залманом из Ляд), гл. 9; см. также многие другие работы этого же автора.

[2]

Трактат «Авот», 5:16.

[3]

См. «Млахим», 13:1-19.

[1]

Последние две строчки являются цитатой из «Тикуней-Зоѓар», 17а.

[2]

См. комм. раби Авраама ибн Эзры к «Шмот», гл. 20.

[3]

«Мишнэ Тора», кн. «Сефер ѓа-мада», разд. «Ѓильхот йесодей-ѓа-Тора», 8:1.

[4]

Данный вопрос хорошо освещен в работе Канта «Критика чистого разума», где он в списке парадоксов обращается к этим доказательствам.

[5]

См. Декарт, «Рассуждения о методе».

[6]

Ср. это с точкой зрения Маймонида в «Мишнэ Тора», кн. «Сефер ѓа-мада», разд. «Ѓильхот авода зара», гл. 1.

[7]

«Тикуней-Зоѓар», с. 176.

Content

Штайнзальц Адин Простые слова

Предисловие к английскому изданию

Слова

Природа

Добро

Дух и материя

Вера

Добрые дела

Секс

Cмерть

Зависть

Голливуд

Маски

Дружба

Семья

Любовь

Б-г

Примечания