Сергей Пономаренко

Час Самайна

От автора

Уважаемый читатель!

Предлагаю вашему вниманию новый МИФ-роман. Почему именно МИФ?

В нем есть Мистика — событий, отношений, любви, совпадений, случайностей, разочарований и надежд.

В нем рассказывается История — реально существовавшей юной девушки, жившей в начале XX века, дневник которой случайно попал ко мне; реальных известных и неизвестных личностей прошлого, которые на страницах романа будут говорить «своим» языком, дошедшим до нас в письмах, дневниках, воспоминаниях современников, в материалах уголовных дел.

В нем присутствует Фантастика — реальных событий прошлого и просто выдуманных.

Несмотря на то что в романе «Час Самайна» нет ни одного персонажа из романа «Лик Девы», они органично связаны, и читатель без труда это заметит.

Что касается названия, то в нем заключена динамика романа. Час Самайна согласно кельтской мифологии, не так давно любезно подарившей нам праздник Хеллоуин, — это время соприкосновения двух миров, темного и светлого, когда разделяющая завеса между Верхним Миром людей и Иным Миром истончается. И на волю вырываются силы хаоса…

Часть 1. Дневник

— 1 —

— Можете подходить прощаться с покойным, — хорошо поставленным голосом произнесла распорядительница, женщина лет сорока, безрезультатно пытающаяся обилием косметики повернуть ход времени вспять, но в результате добившаяся аляповато-вульгарного вида, никак не вяжущегося с обстановкой траурного зала. У гроба выстроились родители, дяди- тети и дальше по степени убывания родства, затем друзья, знакомые и просто любопытные, убивающие время до следующих похорон. Зоряна, студентка последнего курса филфака университета, двигалась в толпе студентов, входящих в категорию друзей, и размышляла:

«Истинное горе рвется из души наружу, словно вулкан… А большинство, судя по всему, пришли лишь для того, чтобы соблюсти приличие».

— Ты чего? — спросил грустный Мирчик, который и привел Зоряну на похороны, так как покойный был его однокурсником. Полное имя Мирчика — Мирослав — было слишком длинным и солидным для этого худого долговязого шатена с буйной непослушной шевелюрой и глубокомысленным выражением лица. Зоряна вопросительно на него посмотрела, и он тихонько добавил: — Улыбаешься…

— Поняла, — так же тихо произнесла Зоряна. Они приблизились к гробу с покойным. Грим сделал свое неправедное дело, и тот лежал как живой в строгом сером костюме, веселой желтой рубахе, воротник которой был выпущен поверх пиджака. Словно разбитной парень, погуляв ночку, решил отдохнуть и не нашел лучшего места, как устроиться в красном гробу с белыми оборочками. Зоряне стало невыносимо жаль его, незнакомого и постороннего, случайно зацепившего своей смертью ее жизнь, и глаза невольно наполнились слезами. Она поспешила пройти дальше, раствориться в толпе. Когда прощание закончилось, двое мужчин из присутствующих прикрыли гроб крышкой. Заиграла печальная музыка. Гроб стал медленно опускаться вниз, и покойник отправился в свое последнее, огненное путешествие.

— Все же это ужасно… — произнесла Зоряна, выходя из траурного зала крематория. — Как представлю, что он сейчас направляется прямо в печь, мурашки по коже бегут. Бр-рр! И скоро от него останется кучка золы, которую сгребут, особенно не разбирая, вместе с золой сожженных раньше, поместят в горшок с крышкой… И все…

— Кто его знает, что лучше: могильные черви или огонь? Второе, по-моему, благороднее, — возразил Мирослав.

— Нашли мы тему для разговора… — заметила Зоряна и попросила: — Давай на поминальный обед не поедем, а прогуляемся пешочком вниз.

— Принимается. Думаю, Миша не обидится, — согласился Мирослав.

— Миша? — переспросила Зоряна.

— Покойного звали Мишей.

— Ах да. Помню, ты говорил. Миша… И у него была передозировка наркотиков…

— Он рассказывал, что был на игле уже пять лет, в системе.

— Это рано или поздно заканчивается печально. Давай больше не будем об этом. Земля ему пухом!

Они шли по асфальтовой дороге вниз, мимо кладбища, притаившегося за красной кирпичной стеной.

— Байковое кладбище, — протяжно произнесла Зоряна. — Ты здесь бывал?

— Нет. Оно очень старое и было закрыто еще при царе Горохе. Разве что иногда хоронят кого-нибудь из знаменитостей или из тех, у кого толстый кошелек.

— Любопытно взглянуть. Говорят, здесь такие же монументальные склепы, как на Лычаковском кладбище во Львове. И похоронено много известных людей. Леонид Быков, например…

— О’кей. Пойдем посмотрим. — И Мирослав произнес дрожащим голосом, который должен был изображать испуг: — Если не боишься кровожадных вампиров и упырей!

— Да ну тебя… Вампиры и упыри днем отдыхают, а вот ночью… — Зоряна закатила глаза и протянула скрюченные пальцы к Мирчику. Тот, словно в испуге, проскочил через железную калитку на кладбище и спрятался за черной гранитной стелой.

На дорожке показались две похожие друг на друга седенькие старушки, одинаково чистенько одетые. У одной в руке были детские грабельки, у другой — капроновое ведерко. Зоряна, остановившись у стелы, за которой прятался Мирчик, притворилась, что изучает надпись. Старушки, проходя мимо, одновременно молча укоризненно покачали головами, словно фарфоровые фигурки китайских мандаринов.

— Леопольд, подлый трус, выходи! — потребовала Зоряна, когда старушки вышли через калитку.

— Не выйду. Боюсь!

— Как хочешь, Мирчик. Я пошла! — И Зоряна зашагала по дорожке в ту сторону, откуда пришли старушки. Мирослав догнал ее, обнял за плечи.

Вокруг них в зеленом убранстве лета, погруженное в тишину, простиралось кладбище. Раскидистые деревья тенистых аллей дарили прохладу и покой. Это было царство безмолвия, в котором время невластно… Кладбище напоминало старый заброшенный парк, если бы не могилы. Облупленные, со следами ржавчины кресты соседствовали с памятниками, обелисками, стелами из гранита, мрамора, камня. Одни могилы были ухожены, другие — в крайне запущенном состоянии. За некоторыми оградками лежали целые семьи — словно, при жизни привыкнув к неудобствам малогабаритных квартир, не желали расставаться и после смерти.

Лица с фотографий, портретов на керамике, на камне настороженно наблюдали за непрошеными гостями. Зоряне стало не по себе, когда она подумала, что здесь лежат люди со своими удавшимися и не очень судьбами, по-разному умершие: одни на подъеме, полные сил и энергии, другие — от старости-дряхлости. Особенно угнетала мысль, что места упокоения никто не избежит — от него не спрячешься, будь ты хоть властелин мира. Неподкупные, неумолимые Время и Рок разыщут в назначенный час… Имена, даты рождения и смерти, застывшие лица заставляли ценить жизнь — даже в двадцать лет, как было этим молодым людям, случайно забредшим на кладбище.

Они оказались на очень старом участке. Начали попадаться вырезанные на потемневшем сером граните надписи на латыни и немецком языке. Зоряна с Мирчиком прошли мимо полуразрушенной кирхи в поржавевших лесах, которые установили многие десятилетия назад, но так ничего и не сделали. С немецкой части кладбища перешли на польскую, католическую, и обнаружили старинный серый склеп прямоугольной формы. По размерам он значительно превосходил размеры дачи, разрешенной в советские времена. По фронтону теснились бетонные фигурки, местами неплохо сохранившиеся, которые изображали существ явно не миролюбивых, — видно, хозяин рассчитывал, что после смерти они будут его верно охранять. Вошли в склеп. Здесь было пусто, через отверстие в полу виднелась каменная лестница, круто уходящая вниз.

— Отпевание происходило наверху, а захоронение проводили внизу, — пояснил Мирослав. — Там должны быть ниши с гробами. Спускаемся?

— Хватит на сегодня. Уходим! Особенно смотреть здесь нечего. Снаружи он впечатляет больше.

Рядом со склепом они обнаружили установленную на черном пьедестале изящную мраморную статую полуобнаженной женщины.

— Интересная дамочка, — сказала Зоряна, любуясь статуей, и не поленилась, раздвинула кустарник, чтобы прочитать надпись на мраморе, когда-то покрытую золотом, а сейчас наполовину стертую. Ее ожидало разочарование — надпись была на латыни.

— Ты с латынью знаком? — поинтересовалась Зоряна.

— Гомо гомини люпус эст, — с готовностью ответил Мирослав.

— Поняла. Кто-то кого-то ест.

— Почти угадала. Человек человеку — волк. Но это все, что я знаю по-латыни.

— Плохо. Теперь будет чем занять свободные вечера.

— Посмотри, по памятнику стреляли!

— Может, это просто след времени?

— Нет. Думаю, это отметина от пули. Похоже, в прошлом здесь разыгралась какая-то драма.

— Пойдем дальше. Мне не нравятся места, где, возможно, пролилась кровь, — сказала Зоряна. — А памятник очень интересный, в нем чувствуется…

— Любовь, разочарование, смерть, — добавил Мирослав.

— История, которую мы, к сожалению, никогда не узнаем.

Они вышли на аллею и начали спускаться. Года на памятниках менялись: пятидесятые, шестидесятые, семидесятые…

Справа и слева оградки могил настолько прижимались Друг к другу, что практически уничтожили проходы. Лишь внимательно приглядевшись, можно было заметить кое-где узкие тропинки.

— Неужели по ним можно добраться до могил, которые находятся у стены? — недоуменно спросил Мирослав. — Как же за ними ухаживают?

— А мы сейчас сыграем в игру «Лабиринт Минотавра»! — загорелась Зоряна. — По моей команде отправляемся в путь и встречаемся у последнего ряда могил. Только, чур, через оградки не перелазить, идти только обходными путями. Победитель заказывает выполнение желания!

Пробираться по узким проходам между могилами было делом непростым — они образовывали настоящий лабиринт с тупиками, обходами, движением по кругу. Но это была игра, азарт, и молодые люди, забыв, что находятся на кладбище, подбадривали друг друга радостными криками, нарушавшими тишину и спокойствие здешних мест. Мирослав первым достиг последнего ряда и торжествующе поднял руки. Зоряна теперь уже не спеша добралась до юноши, который от нетерпения чуть не подпрыгивал на месте.

— Я выиграл! — гордо заявил он. — Загадываю желание, и только попробуй его не выполнить!

— Выиграл? Что именно? — притворно удивилась Зоряна.

У последнего ряда могил места оказалось больше. Здесь даже росли развесистые деревья, за которыми прятался ров, поросший непроходимыми кустами, словно колючая проволока. Мирослав увлек Зоряну к небольшому столику со скамейкой под ивой и принялся жадно целовать. Его поцелуи становились все настойчивее, а руки — смелее.

— Мир-р, ты чего?.. Здесь же кладбище… — сопротивлялась Зоряна.

— Смотри, как тихо, безлюдно… Укромный уголок… Нам никто не помешает… Я выиграл… — жарко дышал он ей в ухо. — Мы далеко от аллеи, и дерево прикрывает… Как будто специально придумано…

Руки Мирослава и жаркие поцелуи сделали свое дело. Зоряна чувствовала, как ею овладевает желание, которое не хочет считаться ни с местом, ни с временем. Ее охватила легкая дрожь, а когда Мирослав, добравшись до ее груди, жадно припал к соскам, она прикрыла глаза и сдалась. Вдруг высоко на дереве осуждающе каркнула ворона. Зоряна отскочила от Мирослава и принялась поправлять одежду.

— Ты что, обалдел?! — раздраженно крикнула она, оглядываясь по сторонам. Острое желание уходило не спеша, гораздо медленнее, чем хотелось. Разгоряченный Мирослав снова обнял ее, пытаясь вернуть на место.

— Ой, Мирчик, смотри! Что это? — воскликнула Зоряна, яростно сопротивляясь.

Удивление в ее голосе сработало. Мирослав обернулся, слегка ослабил объятия, и этого оказалось достаточно, чтобы вырваться. Через три могилы на металлическом столике, покрытом «серебрянкой», под солнечными лучами алым огнем горели коралловые бусы. Зоряна поспешила туда. Мирослав понял, что проиграл и пора обижаться.

— Непонятно, почему они здесь лежат? — задумалась Зоряна. — Может, их просто сняли, когда ухаживали за могилой, и забыли? Или это какой-то обычай?

— Не слышал о таком. — Мирослав подошел и взял бусы. — А ничего, красивые. И, похоже, старинные.

— Дай! — потребовала Зоряна, не раздумывая, надела бусы и застегнула их на шее. — Говори честно, мне идет?

— Сейчас увидишь! — Он достал мобильный телефон и щелкнул встроенной камерой. — Красиво-то красиво, но лучше такие вещи на себя не надевать!

— Мирчик, ты что, суеверный? А я нет! Хочу, чтобы ты меня ещё сфотографировал! Будет здорово: необычное место, необычные бусы, необычная я!

— А я хочу тебя целовать, обнимать и приставать!

— Не будешь! Здесь место открытое. Да и я не хочу!

— Посмотрим! — пообещал Мирослав и метнулся к ней.

Зоряна успела отскочить в сторону, и он, зацепившись за железный ящик, который заменял скамейку, упал.

— Ой-ой-ой! — простонал Мирчик, сидя на земле и потирая ушибленную ногу. — Прямо косточкой… И джинсы порвал…

— Давай помогу, — сжалилась Зоряна.

Мирослав прислонился к столику, рассматривая дыру.

— Неприятно как! — пожаловался он.

— Зато джинсы выглядят продвинуто! Надо только лоскут, который висит языком, срезать, и будет вполне художественная дырка, — смеясь, посоветовала Зоряна.

— Не смешно! Ты забываешь, что я пока еще на содержании родителей и моя продвинутость их не обрадует. Джинсы маман только в прошлую субботу купила.

— Ладно, не переживай. Отнесешь в мастерскую, зашьют так, что предки и не заметят. Вот только этот лоскут… Надо бы его как-то закрепить. Была бы иголка с ниткой… И булавки нет. Случаем, не носишь с собой подобных вещей?

— К сожалению… Посмотрю, что в этом чертовом ящике. — Мирослав поднял крышку и начал перебирать сложенные там вещи. — Лопаточки, баночки… Ничего подходящего, — бубнил он. — А это что? — И достал из ящика большую прямоугольную разрисованную жестяную коробку, явно очень старую, потемневшую, поцарапанную и в некоторых местах потертую. — Посмотрим. Вдруг здесь мое счастье: нитки и иголка!

Коробка поддалась не сразу, но там обнаружилась только толстая тетрадь.

— Жаль, а я так надеялся… — вздохнул Мирослав. Он открыл тетрадь, просмотрел первые страницы и удивился: — Ого, этой тетрадочке лет и лет… Еще с «ять». Похоже, дневник.

— Дай посмотреть, — заинтересовалась Зоряна и взяла тетрадь. — Да, верно, с датами. Дневник. — И вслух прочитала написанное на первой странице детским корявым почерком: — «Дневникъ Жени Яблочкиной». Странное место для хранения дневника… — Перевела взгляд на могилу, на железный крест, аккуратно покрашенный «серебрянкой», как и столик. Прочитала надпись черной краской на табличке: — «Евгения Яблочкина. Родилась в 1900 году». Понятно, автор дневника. Дата смерти отсутствует. Не похоже, что стерта.

— А могила аккуратная, ухоженная…

— Странно держать в руках личный дневник, которому почти сто лет и автор которого покоится в могиле… — Зоряна с интересом рассматривала тетрадь. — Но зачем хранить дневник на кладбище, в таком неподходящем месте? Наверное, я его возьму. Почитаю и верну. А коробку здесь оставлю. — Она свернула тетрадь в трубочку и скомандовала: — Погуляли, пора и честь знать. Пойдем домой.

К выходу они добрались, основательно побродив по аллеям кладбища. Мирослав проводил Зоряну домой, по дороге узнал, что завтра днем она занята — встречается с однокурсниками, а вечером будет «никакая». Девушка пообещала, если что-нибудь изменится, перезвонить. Но она сказала не всю правду — на вечер у нее была намечена встреча с еще одним бойфрендом, Ильей.

— 2 —

Дома, переодеваясь, Зоряна почувствовала, что что-то лежит в кармашке юбки, и достала красные бусы.

«Не помню, чтобы я их туда клала, — подумала она. — Дневник с кладбища взяла, а бусы… Ладно, все равно собиралась, как прочитаю, вернуть дневник на место. Посмотрим, чем интересовалась продвинутая молодежь начала прошлого столетия… Женя Яблочкина! Я буду читать твой дневник, узнаю, что тебя волновало, возможно, узнаю твои потаенные мысли и желания. Прости меня за это! Когда в следующий раз приду к тебе на могилу, обязательно принесу цветы».

И Зоряна раскрыла старую тетрадь. Детский, корявый почерк… С каллиграфией Женя явно не дружила.

Петроград. 16 декабря 1915 года

Ты не радуйся, мой дневник, что я наконец-то обратила на тебя внимание — это просто глупая прихоть. Признаться, что-то я волнуюсь, и сердечко у меня как будто замирает. Это объясняю тем, что завтра буду держать экзамен на курсах пишущих машин. Все-таки неприятно будет прийти домой и заявить, что не выдержала экзамен. Конечно, это беда небольшая: придется пожертвовать еще пять рублей и поучиться лишний месяц. Вот и все. Только как-то не хочется покидать курсы, они мне нравятся даже больше счетоводных. Скоро придется собираться туда.

Моя жизнь во многом изменилась. Я не хожу в четырехклассное, не встаю рано, не сижу за уроками до 12 часов. Хотя и теперь меня гложет маленький червячок заботы, но все-таки я чувствую себя свободнее.

Ах! Поскорее бы поступить на место. Тогда у меня были бы свои деньги и я могла покупать, что захочу. Еще скажу, что с нетерпением жду Рождества, собираюсь кое-куда сходить. В субботу мама приведет Лиду, и мы поедем в воскресенье к Нюшке.

Петроград. 21 декабря 1915 года

Утром встала в хорошем расположении духа. Ведь я сегодня именинница! Сюрпризы, конечно, меня не ждут, потому что подарки получила накануне. Мама подарила мне свои красные коралловые бусы — теперь я настоящая барышня. Они очень красивые, таких нет ни у кого из моих подружек. Маме пообещала, что буду надевать их только на большой праздник. Ближайший — Рождество. Подружки, увидев их, умрут от зависти. И Таня тоже.

Ходила к Спасителю. Весь день ждала Лиду, хотела по секрету рассказать о бусах, но она не пришла. Собиралась пойти на всенощную к Самсонию, но мама велела не ходить. Завтра пойду. Надеюсь, встречу там Лиду, возьму ее к нам, потом пойдем к крестной маме.

Вечером ходила к Тане, она украшала елку. Меня всегда так тянет к ней, а придешь, встречаешь холодность и равнодушие. В конце концов расстраиваешься и теряешь хорошее расположение духа.

Еще забыла один интересный эпизод. Утром понесла письма в кружку, вдруг выходит N и тоже идет к вокзалу. Опустил письма, проходит мимо меня и не думает даже поклониться. Тоже сюрприз!

Петроград. 3 февраля 1916 года

Вот и праздники закончились. Уже больше месяца прошло, как я беседовала с моим дневником. И столько за это время накопилось всего! Теперь мне есть, что написать.

Начну описывать события, как говорят, в строго хронологическом порядке.

В первый день Рождества мои планы немножко, не в точности, но исполнились.

Лида не пришла, и я, надев коралловые бусы, отправилась в Церковь. Ее там не было. И тут случилось то, что заставило меня задуматься.

Впереди меня стоял один молодой человек. Он все оглядывался и, конечно, каждый раз не забывал взглянуть и на меня.

Меня это заинтересовало. Я внимательно рассмотрела его лицо. Большие синие глаза. Длинный острый нос с маленькой горбинкой. Тонкие губы. Бледные щеки. Одет он был крайне просто. Драповое пальто, из-под воротника которого выглядывал ворот черной сатиновой рубашки. я забыла сказать… В общем, его лицо очень походило на лицо N, но этот мне понравился гораздо больше. В выражении его проскальзывало что-то мефистофельское.

По одежде я решила, что он принадлежит к рабочим. «Наверное, заводской», — подумала я. И даже пожалела, что он заводской. «Артист» скорее подошло бы ему.

По окончании службы мы вместе вышли из церкви, и, к моему удивлению, он надел фуражку с зеленым околышем и значком торговой школы. У меня сразу отлегло от сердца. Все-таки он воспитанник учебного заведения, а не заводской. Я пошла к Лиде, а он остался кого-то ждать.

Прихожу на Крапивный. Дома один дядя Егор. Он сказал, что Лида с мамой и Галей поехали к Нюсе.

Я вернулась домой и отправилась к крестной маме. Пошла к трамваю. Стоят N и Т. О чем-то разговаривают. Я трамвая не дождалась, пошла пешком с Таниной прислугой и старушкой, которые оказались мне попутчицами.

На второй день утром пришла Лида. Я, конечно, принялась ее ругать, что она не исполнила своего обещания, и надела коралловые бусы. Лида порадовалась за меня. Каждый день мы ходили на вокзал с надеждой встретить того, кто нас так заинтересовал.

Накануне Нового года ходили в Народный дом, потом в церковь. Погода была ужасная, сильный мороз. Узнать имя «торгашика» не получилось.

Я пошла в церковь к Самсонию. Там встретила Лиду. Опять видела того «торгашика». Лида пошла к нам. Потом мы поехали на Васильевский остров. Были у Нюши. Потом пошли к Всеволоду Ильичу. Он всех нас отправил в кинематограф.

Петроград. Август 1916 года

Вот и лето проходит. И так оно незаметно пролетело! Да, есть о чем вспомнить… Столько было веселых деньков! С печалью я почти не зналась и так поправилась, что, пожалуй, петроградские удивятся, потому что ни в одно лето так не поправлялась. Начну воспоминания с самого моего приезда.

Приехала в Галич, и против ожидания меня никто не встретил. Пришлось ехать на квартиру к Виноградовым. Приехала, представилась. Катя Виноградова оказалась очень хорошей, простой барышней. Мы с первой встречи стали друзьями. Это было накануне Троицы. На следующий день мы вместе пошли в церковь, а затем отправились гулять. Приехала за мной Александра Семеновна, и пришлось возвращаться домой. Сначала в деревню, где мне показалось очень скучно. Все было таким устоявшимся, неинтересным. Одна только мысль меня преследовала.

Пойду в поле прогуляться, и полезут в голову воспоминания о петроградской жизни. Наши прогулки на вокзал, к Самсонию, разочарование в «торгашике». Знакомство с Лялькой и прогулки с нею. Новые знакомства с помощью Ляльки: Коля, Галя, Ваня Румынов, Мартов из лицея дорожников.

Как я с Лялькой разошлась… Из-за чего? А просто так. Надоели друг другу. Она такой уж человек. Для нее нет ничего святого, над самыми чистыми чувствами смеется. Этот человек никогда не испытывал любви. Я сначала верила ей, доверяла свои сердечные тайны, а она все мерила на свой аршин и все, чего не следовало открывать, выдала. Да еще кому! Конечно, когда я ее раскусила, то почувствовала, что она не так и нужна, и сразу порвала с ней.

Вот в Алене я не обманулась. Она меня познакомила со своей сестрой, а та была знакома с тем, с кем я целых полгода мечтала познакомиться. И так далее… Встречи, свидания, и я не знала, где возьму силы, чтобы уехать из Петрограда. Но все-таки уехала и вернулась в деревню. И даже не хочется отсюда уезжать. Только теперь я поняла, что это была совсем не любовь, а просто мимолетное увлечение. Теперь я хладнокровно вспоминаю, как о самом обыкновенном знакомстве. А сначала так скучала! Ничто не было мило! И вот настал наш праздник и развеял всю мою тайну, всю мнимую любовь.

На праздник с Лидой пошли в Палкино гулять. Гулянка была недурная. Кавалеров набралось порядочно, были среди них и симпатичные. Особенно Сережа, такой милый мальчик. Там опять была Шура, галицкая портниха. Погуляли и пошли домой. Почти у самой деревни встретили Олю Опалевскую. Зазвала ее к себе. Подходим к дому и видим два велосипеда. Я сразу догадалась, что приехали галицкие кавалеры. Оля ушла очень скоро, а мы вчетвером — я, Лида и их двое — отправились к роднику. Всю дорогу, туда и обратно, было очень весело. Этот техник мне очень понравился. Он попросил сплести ему венок из васильков. Я сплела маленький веночек, и он сказал, что сохранит его на память. Вечером снова ходили гулять в Палкино. Все время были вдвоем. Так было хорошо, что не хотелось уходить домой.

Так прошел наш праздник, очень весело. Мне так понравились деревенские гулянки, что я стала ожидать случая, чтобы можно было опять погулять. Меня пригласили в Елганино на Петров день. И я стала ждать этого дня с нетерпением.

И вот Петров день настал. Но гулянье оказалось неважным, кавалеров было мало, и я осталась недовольна этим праздником. За мной ухаживал Алексей Флегонтыч, и мне очень хотелось узнать, что он за птица. С первого взгляда и первых слов он мне показался интересным, даже загадочным, потому что угадывал мои чувства.

Потом опять потекли скучные, однообразные дни, пока не поехала с Олей в Галич. Ходила гулять с двумя Шурками. Пошли в сад. Гуляли там до закрытия. Потом нас собралась большая компания, потому что добавились еще Надя и Катя с кавалерами. Все вместе поехали кататься на озеро. Была тихая лунная ночь. В ночной тишине было приятно слушать плеск воды и звуки скрипки под аккомпанемент гитар, на которых играли кавалеры. Настроение у меня было прекрасное. Саша Белов попросил меня спеть, и я согласилась без всяких ломаний, как обычно бывает. Эту ночь я никогда не забуду!

Вскоре после этого Оля уехала, а за нею папа. Наша семья вновь убавилась.

Я стала ждать Макарьева дня, потому что страшно хотела побывать в Загайнове. Моя мечта исполнилась, хотя и с большим трудом. В Загайнове мне понравилось. Кавалеров было много, девиц мало. Познакомилась с хорошенькой барышней Шурой, она тоже из Петрограда. Опять танцевала с Сережей и с другими кавалерами. Гуляли, пели, было очень весело. Когда начало темнеть, компания разделилась на несколько группок. Я все время ходила с Сережей. И что только мы не мололи…

Он все-таки молодец — умеет поговорить! Долго гуляли, пока не настало время расходиться. Наконец расстались и мы, довольные друг другом.

На следующее утро, как только все собрались, начали танцевать. Меня пригласил солдат, который был самым интересным, но, конечно, после Сережи. Я решила воспользоваться случаем и испытать Сережу. Ему не пришлось танцевать, потому что он играл. Я сделала вид, что очень интересуюсь своим кавалером, завела оживленный разговор, а сама следила за Сережей. Я была удивлена, до чего он неопытен! Совершенно не умеет скрывать свои чувства. На его лице, кажется, можно было прочитать все мысли.

Меня взял задор, страшно захотелось его поддразнить Конечно, мне это блестяще удалось, потому что солдат пошел меня провожать. Я позвала его к нам гулять. Он обещал прийти в следующее воскресенье, но обещания своего не исполнил.

Жизнь моя опять потекла по-старому. По будням то шью, то брожу по лесу. По праздникам хожу в Палкино, там устраиваются маленькие гулянья, приходят кавалеры. Несколько раз была в Галиче, но он утратил свою первоначальную прелесть и интерес. И я больше не намерена ходить туда. Дома лучше. Жду воскресенья, в Палкино опять будет веселье.

Почерк меняется, следует приписка:

Боже мой, неужели я была так наивна? Уже третий год шла кровопролитная война, медленно и неуклонно толкающая Россию в пропасть, а я в своем дневнике о ней ни разу не вспоминаю. Сейчас читаешь воспоминания тех лет и кажется, что революционный Питер никого не мог оставить равнодушным, не отправить на ту или другую сторону баррикад будущей братоубийственной войны. А я хотела просто жить, радоваться, любить — может, это только я была такой несознательной? По малолетству и ветрености недопонимала этого? Но мои родные, знакомые, друзья… Неужели все они не замечали надвигающихся великих ПЕРЕМЕН? И когда они наступили, безропотно приняли их как само собой разумеющиеся…

Петроград. 1 августа 1917 года, вторник, 9 часов

Лето прошло, а я его и не видела. Так мало было отрадных дней. Только несколько деньков оставили у меня сильные, неизгладимые впечатления и светлые воспоминания. Правда, прошлая неделя была такая бурная. От нас чуть не ушел отец, к приятельнице мамы Серафиме-Симе, но вовремя одумался.

Эта семейная революция так повлияла на меня, что эти тяжелые воспоминания тревожат сладкие впечатления, под которыми я сейчас нахожусь.

У меня начался роман, только не знаю, какой он будет: большой или маленький. События покажут. Сначала я своему чувству не придала большого значения, а теперь волнуюсь, как бы оно не превратилось в слишком серьезное. Начну сначала. Некий Шурочка Кожушкевич, товарищ наших хороших знакомых, познакомил нас со своим братом Вовочкой, юнкером технического артиллерийского училища. С первого знакомства я не обратила на него внимания. А потом, когда стала проводить с ним время, гулять, а Шура вместе с Таней, он начал мне нравиться. Я сначала не придала этому значения — нравится он, но могут нравиться и другие. Мы стали все чаще встречаться, конечно, на вокзале, больше разговаривать, были солидарны во многих вещах друг с другом. А потом мы с Таней захотели немного пожеманиться и перестали ходить на станцию.

В Троицын День поехали мы на Удельную, до вечера гуляли довольно скучно. Наконец собрались поехать домой поездом в 11 часов и направились на станцию. Уже близко к станции слышу, что кто-то меня окликнул. Оказалось, что это наша вокзальная шатия: Ганя, Коля Чулов, Шура и Володя Кожушкевичи. Конечно, они нас уговорили остаться погулять с ними. Таня, Лида и Коля пошли вперед, а я с Ганей, Шурой и Вовой отстала. Зачем-то им понадобилось свернуть с дороги на лесную тропинку. Коля, Лида и Таня ушли от нас дальше, а мы так и остались вчетвером. Пришли на поляну, выбрали укромное местечко между елочками, Вова разостлал свою шинель, и мы уселись. Через некоторое время Ганя с Шурой ушли, а мы остались вдвоем. Но тут рыжий Вовка начал безобразничать. Нашел меня очень интересной, сказал, что я ему нравлюсь и т. д. Но в любви не признавался, как, думаю, в таких случаях делают многие. Я кокетничала, а Вовка не оставлял меня ни на минуту, и в результате получилось, что опоздали на самый последний поезд. Я вспомнила о Тане, начала беспокоиться. Мы пошли на станцию в надежде встретить Таню и Таню. Подходим к железнодорожному полотну и встречаем их. Я очень обрадовалась что они еще не уехали домой. Теперь наша компания была в полном сборе. Решили ждать первый поезд и отправились опять в парк. Тут опять начались безобразия, а мы держали себя довольно раскованно. Потом дело дошло до двусмысленных намеков. В особенности Таня перехватил край своей запиской, которую прислал нам с Вовочкой. И мы решили уйти, и ушли, не попрощавшись. Итак, мы оставили их с носом.

После им было стыдно показаться нам на глаза. и наши отношения долго были какими-то натянутыми, неопределенными. Они чувствовали себя виноватыми. Потом все как-то уладилось.

Дальше нам пришлось быть на вечере у Ольги, 8-го июля. Сколько у нас было к нему приготовлений! Но ничего хорошего там не было — скучища страшная, потому что гости слонялись как маятники или сидели как куклы. А хозяйка не думала о гостях, всецело была поглощенная братьями Кожушкевичами и не давала им покоя своими ухаживаниями. Весело стало только в парке, где мы и порезвились.

Потом, после Ольгиного вечера, у нас ничего особенного не было. Ходили несколько раз в кинематограф всей шатией. Вовочка Кожушкевич подходил, садился с нами, а потом вместе уходили из кинематографа.

Родители Тани дали согласие устроить у них встречу. Мы с Татьяной старались вовсю. Пригласили всех, кого хотели увидеть. Дождались желанной даты, и наконец гости начали собираться. Было довольно много гостей и очень весело. Играли в «почту». Вовочка писал мне многозначительные письма.

Пришли Ольга с Нюрой и надулись. Мы с Вовой устроили заговору решили свести Олю с Колей Чуловым. Я вывела во двор Олю, а Вовик — Колю. Мы их оставили одних, но ничего не вышло: Оля убежала. Потом у меня с Вовой был большой разговор. Встали у комода рядышком, близко друг к другу, и он попросил объяснить, что значит Олино отношение к Коле. Я ему объяснила, что Коля надоел Оле.

Я сказала:

— Что это Коля так гоняется за Олей, неужели больше нет барышень?

— Так он же ее любит! — говорит Володя.

Я сказала, что не верю.

— Не веришь?! Я тоже не верю, — согласился Володя. Подходит Коля Чулов и пристраивается к нам. Володя его

гонит, а он говорит:

— Дайте мне послушать, о чем вы разговариваете. Наверное, признаетесь в любви.

Вова ответил утвердительно. Коля потянул мою руку к губам, но я вырвала и сказала:

— Вон Оля. Идите и лучше поцелуйте руку у нее.

Я сыграла на его больной струне, потому что не только поцеловать руку, но даже как заговорить с ней, он не знал. Коля ушел. Мы еще долго разговаривали вдвоем. Оля раз десять проходила мимо нас в надежде обратить на себя внимание Володи, но ее мечты разбились в прах. Она надулась. Потом Шура вызывал меня на пару слов, мы прошлись с ним по двору. Он говорил на ту же тему, насчет Оли и Коли. Николай опять ввязался в наш разговор. Он просил у меня совета и помощи. Я ему посоветовала оставить Олю в покое, если у него есть хоть капля самолюбия. Он согласился со мной. В это время все начали расходиться. Так закончился наш вечер.

Чулов Коля звал в субботу к себе на вечер. Теперь у меня одна мечта — попасть туда.

Далее вновь вклеенная страничка.

Поражаюсь, насколько я была замкнута в своем мирке, хотя наивно считала, что мне принадлежит весь мир… Рушилась громадная империя, отрекся от престола император Николай, Да что империя, рушился сам уклад нашей жизни, шла кровавая война, начинались прелюдия катастрофы невиданных размеров в увертюре перемоловшая в своих жерновах миллионы судеб и жизней. А я, живя в самом центре этих событий, их просто не замечала. Или не хотела замечать. Подобно страусу, зарывшемуся головой в песок и считавшему, что если он не видит угрозы, то ее не существует. В голове только кавалеры, танцульки и приятное времяпрепровождение. Такое ощущение, как будто я жила в другой России, не образца 1917 года. Уже позже прочитала высказывание китайского философа Конфуция, где он предупреждает, что «нет ничего хуже, чем жить во время перемен». Какое емкое и всеобъемлющее изречение! Но все равно память оставила как самые яркие воспоминания тех лет робкие ухаживания Володи Кожушкевича. Тогда мне казалось великой смелостью и дерзостью с его стороны взять меня за талию, робко поцеловать в щечку или в темноте кинематографа неловко сжать мою руку, чтобы передать жар своего влюбленного сердца. Но наступало время перемен, которое диктовало свои законы, напрочь отвергая имеющиеся…

Бывает, я себя спрашиваю: неужели я не видела надвигающихся перемен? И какие они — первые важные признаки их наступления? Видела и замечала, но не задумывалась. А самый первый признак их — это появление очередей за продуктами. А так как очереди до сих пор продолжаются, то, видно, еще грядут перемены.

Моя первая любовь — Вовочка Кожушкевич, юнкер технического училища. Невысокий, моего роста, рыжеволосый, с немного рябоватым, но открытым и приятным лицом. Его брат-двойняшка Шурка, полная ему противоположность — и внутренне, и внешне. У него хищный нос, придающий ему сходство с коршуном, продолговатое лицо, всегда «себе на уме», холодно и трезво оценивает обстановку. По семейному преданию он младше Вовочки на пару минут, но среди них — лидер. Думаю, Вовочка расстался со мной не без его стараний.

Петроград. 4 августа 1917 года

Все получилось прекрасно. Вчера были в кинематографе и получили приглашение от Коли. Условились встретиться с ним на старом месте в 10 часов. Придется звонить на телефон к Люде, чтобы она меня выручила. Все уже готово. Осталось уломать мамашу. Придется говорить, что едем к Люде. Да, что-то меня тревожит. Неужели мои мечты разобьются в прах?

Петроград. 5 августа, суббота

Мои предчувствия в отношении мечты чуть не исполнились, но, видно, судьба-злодейка все-таки сжалилась надо мной.

Прихожу со службы, объявляю маме, что Люда пригласила к себе на вечер, а она разозлилась, что хоть святых из дома выноси. Папа тоже не соглашался отпустить, главным образом из-за кануна праздника. Пришла Люда. Мама ее отчитала как следует. Поплакать мне пришлось здорово.

Решила прибегнуть к помощи папы. Тот скоро сдался и даже согласился уговорить маму, а та предъявила ему ультиматум: я или она. Как ни просили мы вдвоем, никак не дает своего согласия. Я решила пойти в церковь, помолиться как следует.

Пришла со всенощной, и в тот же час, с первой попытки, мама меня отпустила. Я, конечно, с радостью стала собираться. К десяти мы были готовы. Идем на излюбленное место, встречаем Николая. Конечно, его радости не было конца, что мы пришли. Приходим к нему и глазам своим не верим. Вопреки всем ожиданиям, какая чудная квартира! Входим в зал. Там Шура, Володя и Миша. Конечно, начали дурить. Шура и Миша пошли за гитарой и мандолиной, Володя сел за рояль, а мы с Колей пели. Потом Володя пошел встречать Олю и Нюру. Вскоре пришел Таня, а за ним Володя с целым табуном. Пошли за стол, а затем начали играть в «почту». Володя прислал мне три письма, в которых угрожал покончить жизнь самоубийством. Я ему ответила только на последнее. Миша прислал штук пять писем, из которых я ничего не поняла. Николай в своем письме благодарил за посещение. Анатолий выразил пожелание, чтобы я была веселой и ветреной. Конечно, я последнее слово не поняла. Потом ушла в сад. Слышу шум шпор, выходит Володя. Садится рядом и умоляет не сердиться. Потом стал просить прощение.

— Женечка, только один поцелуй!

Я долго не сдавалась, а потом так разошлась, такую драму разыграла.

— Женечка, ты не сердишься на меня?

— Третий акт, пусть комедия остается комедией! — отвечаю ему.

— Неужели это только комедия? — опять спрашивает Володя.

Он спрашивал, люблю я его или нет. Я отвечала:

— Сегодня — да!

— А завтра?

— А завтра не знаю!

— Скажите, нравлюсь ли я вам?

Я ничего не ответила, а просто поцеловала его в лоб.

— Женечка, это ответ?

Я тихо ответила:

— Да!

Он называл меня самыми ласковыми именами. Благодарил за то, что не избегаю его, что не боюсь. А слова «Женечка, моя дорогая детка» я никогда не забуду. Он называл себя моим другом и просил не стесняться его и сказать все, что я хотела бы ему сказать. Я отмалчивалась. Он настаивал. Пришлось сказать, что он первый, которому я дарю свои ласки, и он должен это ценить. Он спрашивал: неужели у меня не было таких случаев? А раньше мне приходилось увлекаться? Я сказала, чтобы он не воображал, что я им увлеклась. Вот так сидим порядочное время, а под скамейкой, на которой сидим, ворчит Колина собака. Уж кого из нас она ревновала, осталось тайной.

Оля не выдержала — видно, в зале ей было скучно — и вышла к нам на террасу. Володя попытался ее сплавить назад, но она не ушла и все время нам мешала. Поэтому мы вернулись в зал. Играли в потемках. Ганя погасил свет и сидел возле выключателя, никому не давал его включить. В потемках мы бродили, как призраки. Кто-то схватил меня за руку. Оказалось, это Таня.

Долго мы так слонялись из угла в угол. Потом играли при свечах.

Таня и Толя все время сидели на диванчике. Володя вертелся около них. Я сидела в столовой на диванчике с Ганей и Колей. Играли на гитаре и пели. Потом пришел Володя и пристал к нам. Я ушла в будуар. Там был Шурка с Нюрой. Увидев меня, они ретировались. Я страшно хотела спать и решила прилечь на диванчике. Но лежать не пришлось — пришел Володя. Предварительно закрыл дверь и в замочную скважину засунул бумагу, чтобы никто не подсматривал. Потом уселся ко мне на диван. Уже светало. Звонили крайней обедне. А мне так было жаль минувшей ночи, что я не сдержалась и сказала:

— Бог знает, повторится ли такая ночь еще!

И какая-то неодолимая сила потянула меня к Володе, но тут в дверь начали стучать. Пришлось открыть.

В шесть часов пошли домой. Колина собака проводила нас до ворот, напрашивалась к Тане, но та не позволила. Володя и Шура пошли провожать Олю домой. Мы пришли к Тане, я легла спать, в 9 часов встала. Дома сказала, что вернулась вчера вечером, ночевала у Тани. Потом ходила в церковь. После обеда спали. Потом пошли к Лиде, но ее не было дома. Прямиком отправились в парк, затем вернулись домой.

Петроград. 7 августа, понедельник

Весь день ходила как чумная. Володя не выходил из головы. Приходила Таня Иванова, приглашала в кинематограф, но я отказалась. Решила пойти в пятницу.

Петроград. 17 августа 1917 года, четверг

Днем стояла в очередях. Вечером пошли гулять. Зашли на станцию, увидели Морозова и Носова. Пошли обычным маршрутом. Я все вспоминала Володю. Не знаю, хватит ли у меня терпения, хотя до нашей встречи остается всего один день. Завтра пойду в кинематограф, увижу его и, конечно, «назначу». Сама не знаю, что со мной творится: когда он близко, около меня, я его не ценю и он даже перестает мне нравиться. А когда долго не вижу, то скучаю по нему.

Чтение утомило Зоряну: все в жизни Жени Яблочкиной, жившей в эпоху потрясений, было буднично, однообразно. Не было взрыва эмоций, опасных событий, непредсказуемых поступков. Все постно, приглажено, как и ее желания! Единственное достоинство дневника в том, что он написан почти сто лет тому назад. Зоряна подумала, что это ведь не роман, и события, которые описывала Женя, имели ценность только для нее самой. Она выступала автором и единственным читателем одновременно. Описывала свою жизнь так, как видела, выделяла в ней то, что считала ценным. Если судить по припискам, она сама через много лет отнеслась к нему критически. Ведь порой кажущиеся катаклизмы нашей жизни представляются другим бурей в стакане воды. Мало что-то услышать, прочитать — его надо пережить, и тогда событие обретет истинные очертания, откроет свою значимость.

Шестнадцатилетняя Женя хотела любить и быть любимой, а все остальное было малозначимым и не всегда заслуживало того, чтобы остаться на страницах личного дневника. Зоряна зевнула и выключила свет.

— 3 —

Утро следующего дня оказалось дождливым, пасмурным и началось с телефонных разговоров. Заранее планируемая вылазка с однокурсниками отменялась, а предложение заменить «природу» походом «на пиво» Зоряне не понравилось, и она отказалась. Она чувствовала назревающее раздражение, причем без видимых причин. Ничего не хотелось делать, но и дома сидеть желания не было.

Посмотрела на себя в зеркало и решила сходить в парикмахерскую, слегка подправить прическу. Длинные волосы были маминой и ее гордостью. Раз в месяц, на растущую луну, она их слегка подравнивала. Пока прибрала в квартире, собралась — погода изменилась, робко выглянуло солнышко. Впрочем, от этого настроение у Зоряны не улучшилось — ее мучило странное предчувствие надвигающейся неприятности.

Она вышла на улицу. Вымытый недавним дождем тротуар блестел на солнце. Было свежо, дышалось приятно — автомобильный смог еще не успел уничтожить прелесть начинающегося дня. Зоряна решила зайти в недавно открытый салон красоты, в котором еще не была.

Небольшая комната с недавним евроремонтом вмещала четырех мастеров — трех парикмахеров и одну по маникюру- педикюру. На стенах висела пара абстрактных картин без видимого сюжета, на стеклянном журнальном столике лежало несколько красочных журналов, с помощью фотомоделей рекламировавших одежду и прически. Играла тихая музыку У самого окна оказалось свободное кресло, в нем скучала мастер — искусственная блондинка с «барашком» ниспадающих длинных волос, отличной фигурой, проглядывающей через розовый пеньюар-халат, и сильно подкачавшим вытянутым лицом. Зоряна вопросительно на нее посмотрела.

— Вы записаны? — спросила мастер скучающе.

— Нет. Я в первый раз, — ответила Зоряна. Ей расхотелось стричься. Она уже знала, какой будет ответ.

— Извините, у нас в основном по записи. И на сегодня, к сожалению… Если хотите, можно договориться на любой другой день.

Зоряна с облегчением вздохнула, но вдруг парикмахерша проявила излишнюю инициативу.

— У меня клиентка задерживается… Будьте добры, подождите минутку — я сейчас с ней свяжусь. Присядьте, посмотрите журнал. Может, что-нибудь понравится.

Зоряна послушно устроилась за столиком и раскрыла первый попавшийся журнал. Неожиданно всплыла мысль: «Хочешь избавиться от однообразия в жизни — поступи не так, как обычно, выйди из уже созданного алгоритма поведения. И тогда…»

— Вам повезло. Клиентка не может прийти, договорились на другой день. Я к вашим услугам. Присаживайтесь в кресло, — прозвучало над головой.

Зоряна кивнула и устроилась в кресле. Хотела вспомнить что-то важное, но не могла сосредоточиться. В голове туманилось, мысли разбегались.

— У вас очень красивые волосы… — заметила блондинка, наблюдая за ней в зеркале. — Что будем делать?

— Короткая стрижка… Как можно меньше волос. На ваш вкус, — ответила Зоряна одеревеневшим языком, решив, что мастер сразу грохнется в обморок, в крайнем случае будет уговаривать не делать подобной глупости. К ее ужасу, та спокойно отреагировала на пожелание, бесцеремонно повернула ее голову из стороны в сторону и сообщила, что сверхкороткая стрижка будет не очень, а вот короткая… И неплохо бы сделать волосы темнее, с небольшим мелированием. Зоряна кивнула и закрыла глаза.

— Вот и все, — произнесла мастер примерно через час.

Все это время Зоряна старалась не смотреть в зеркало, автоматически отвечая на вопросы — не больше и не меньше, чем требовалось. Ей казалось, что режут не волосы, а ее тело, и на пол падают окровавленные куски. К своему удивлению, в зеркале она увидела не садистски ухмыляющегося палача в окровавленном прорезиненном фартуке, а блондинку, внимательно наблюдающую за выражением ее лица. Конечно, это был шок!

Волос, как она и просила, по бокам и сзади было по минимуму, зато спереди искусственно закрепленная лаком длинная прядь прикрывала правый глаз, создавая впечатление, что девушка все время подмигивает.

— Нравится? — спросила садистка-мастер, но Зоряна не нашла что ответить — туман снова начал заполнять голову, прогоняя мысли и чувства.

— Ничего, привыкнете, — пообещала мастер и добила окончательно: — А волосы были красивые, жалко.

«Похоже, перед тем как явиться домой с такой прической, надо вызвать реанимационную для родителей, — подумала Зоряна. — Особенно это будет ужасно для мамы! Сколько себя помню, она просто в восторг приходила, когда расчесывала мои волосы. Хорошо, что они с отцом сегодня ночуют на даче — скандал откладывается!»

Девушка тяжело вздохнула, встала с кресла и, отойдя, посмотрела в зеркало. Выше среднего роста коротко стриженная брюнетка… Словно чужое отражение. Зоряна заметила, что и выглядеть стала взрослее, женственнее, словно рассталась не только с волосами, а и с девичеством. Единственное, что осталось от нее прежней и служило утешением, — стройная фигура, которую подчеркивали словно влитые льняные бриджи, а обтягивающая майка сообщала, что с грудью у нее все в порядке, и даже очень. Пожалуй, с учетом новой стрижки имидж получился откровенно-вызывающим.

Прежде чем выйти из салона красоты, Зоряна еще раз оглядела себя в зеркальной входной двери, и настроение от этого не улучшилось. Она шла по улице, терзаясь вопросом, на который никак не могла найти подходящий ответ: «Зачем было это делать?»

Вопрос был мучительным, словно боль в расковырянном дупле зуба. Так мы порой с вожделением орудуем зубочисткой, с замиранием сердца предчувствуя боль, а когда она приходит, лезем на стенку и спрашиваем себя: «Зачем это было делать?!»

Погода за час в очередной раз изменилась. Начался ливень — не по-летнему холодный и брезгливый, вызывающий депрессию чувств, дистонию желаний и аморфность поведения.

«Наверное, небо оплакивает мои чудесные волосы!» — подумала Зоряна и, открыв зонтик, направилась в ближайшее кафе.

Чашка двойного кофе плюс сигарета с ментоловым привкусом, развеяв туман в голове, вернули ее к жизни. От страданий по утраченным волосам Зоряна перешла к мыслям о Мирчике и Илье.

«Оба разные, оба нравятся. Они словно дополняют друг друга и этим затрудняют выбор. И никого из них я не люблю, — размышляла она, затягиваясь сигаретой. — Илья не красавец, но и не урод, к нему очень подходит слово «средний». У него средний рост, средняя, не бросающаяся в глаза внешность — едва заметные залысины, умные карие глаза. В меру упитан, в меру говорлив, в меру уступчив. Встречи с ним приобрели регулярный характер — сродни тому, что обязательно надо ходить в институт и вовремя возвращаться домой. Нельзя сказать, что они сильно «грузят», или я им не рада, или скучно. Но так обыденно! Возможно, именно борясь с этим, я и пожертвовала волосами. Жизнь в повседневности призрачна — она есть, и в то же время ее нет. А Мирчик чудо! Главное в нем — ненадежность, и этим он оригинален. Его внешность скрывает в себе потенциальную ловушку — дает возможность увлечься другими. Любит ли он меня? Если Ильей хочу, но не могу увлечься, то им — боюсь, стараюсь особенно не сближаться. Чувствую, что он может просто, без объяснений исчезнуть, оставив боль в сердце. Чувства — это предательская лакмусовая бумажка, она выдает желаемое за действительное».

Ее размышления прервал звонок мобильного телефона. Это был Илья. По голосу Зоряны он сразу понял, что что-то не так, и встревожился.

— У тебя проблемы, малыш?!

— Нет, все в порядке. — Об «эксперименте» в парикмахерской Зоряна решила пока не говорить — пусть будет «сюрпризом».

— Я же вижу… — начал было Илья.

— Не вижу, а слышу. Поход на природу с однокурсниками сорвался, вот и переживаю. Приглашали на пиво, отказалась. Так что свободна и не знаю, куда себя деть.

— Я пока занят… — заколебался Илья. — Завтра должен сдать статью в журнал, сижу в библиотеке. Мы же договаривались на вечер…

— Можем не встречаться, если ты занят, — фыркнула Зоряна.

— До шести я закончу. Хочу тебя увидеть.

— Хорошо, если до вечера никто меня не украдет…

— Тогда я приеду прямо сейчас. Ты где?

— Я пошутила. Никто не украдет, потому что буду сопротивляться. Встретимся в восемь в метро, где обычно. Пойдем на дискотеку. Я за это время придумаю куда. Хочу танцевать до утра. Возражения?

— Принимается, — со вздохом ответил Илья, по натуре «жаворонок». Ночные похождения были ему не в радость, но он терпел и молчал.

Дождь закончился. Зоряна, выйдя из кафе, спустилась на Крещатик и пошла по направлению к метро. Было свежо, на тротуарах стояли большие коричневые лужи.

Она любила главную улицу столицы с ее всепогодной толчеей, сказочно красивую всегда, а не только тогда, когда цветут каштаны. Девушка шла в толпе людей, похоже, ни на что не обращая внимания, а на самом деле искоса наблюдая, как идущие навстречу мужчины «фотографируют» ее взглядами. Это улучшило настроение, и в метро Зоряна вошла полностью успокоившись.

Вернувшись домой, она устроилась на диване и достала старый дневник с красными коралловыми бусами вместо закладки. Особого желания читать у нее не было, но это давало возможность скоротать время.

Петроград. 18 августа 1917 года, пятница

Вечером зашла к Тане, Ане и пошли в кинематограф. Сели в самую заднюю ложу. Впереди сидел Шурка Длинный с Катей и Маруськой. На вторую часть приходит Володя. Садится с нами. Пришел Шурка Кожушкевич, но ему не хватило места с нами, и он сел рядом с Шуркой Длинным. Вышли из кинематографа вместе: я, Таня, Аня, Шура, Володя, Коля и Регина. Мы с Володей немного отстали от компании. Он пригласил меня на спектакль 21-го числа, дал свою визитную карточку.

Пришли на станцию: Аня попросила проводить ее до Удельной. Было 11 часов, поезд отправлялся в 11:30, а обратно в 12:18. Я сначала заколебалась, а потом решила, что наплевать, все равно. А поехать было так соблазнительно! Я и Володя прошли на платформу, немного прогулялись. Он спросил, была ли я в воскресенье. Я ответила, что дождь помешал прийти. Он сказал, что в тот день ждал меня целый час. Пошли к поезду. Остальная компания была уже там. Регина и Володя поехали отдельно в вагоне 2-го класса. Шура стал просить меня сказать ему, что я хотела. Ответила, что сегодня не могу. Тогда он начал спрашивать, когда я ему все скажу. Назначила на воскресенье, опять там же. Приехали на Удельную. Проводили Аню до дома и отправились обратно на станцию. Регина и Володя шли вместе.

Я заговорила о самоубийстве. Просила у Коли револьвер. Володя меня уговаривал, просил объяснить, что меня толкает на самоубийство. Я ответила, что до воскресенья он ничего не узнает.

Поезда долго не было. Мы все время ходили по платформе: Таня с Шурой, я с Региной, Володя пошел искать дежурного, чтобы узнать, когда будет поезд, а Коля был один. Он все время приставал то к нам, то к ним, жаловался на свое одиночество и подтрунивал над нами. Пришел Володя. Коля Чулов подошел к нам и спросил:

— Господа, вы любите друг друга? — Володя ответил утвердительно, но Коля не унимался: — Так докажите свою любовь — поцелуйтесь!

Володя пошутил над ним и отправил к Оле. Коля обиделся и замолк. Наконец подошел поезд. Мы с Володей сели отдельно. Всю дорогу ворковали как голубки, пока не добрались до Петрограда.

Мама ругалась, когда открывала мне двери. Половина второго ночи. Я долго не могла уснуть, все думала о прошедшем вечере, о том, как хорошо мы провели время. Уверенная, что Володя любит меня, я уснула.

Петроград. 20 августа 1917 года, воскресенье

С самого утра начались приключения. Я у Тани гладила платок. В дверь тихонько постучали. Таня подошла к двери с ложкой, потому что мешала кашу. Услышала голос и поняла, что пришел Коля. Таня не знала, куда деться, чем прикрыть свою грязную кофту. Чуть было не надела пальто, да попался передник, и им прикрыла свой «роскошный» наряд. Пришлось впустить гостя. Он был не один, а с Гришей. Пришли ко мне на кухню. Коля стал подкалывать, что я глажу. Мы с Татьяной страшно боялись, чтобы не услышала мама, что Николай у нас, но, слава богу, они сидели тихо. Коля хотел вместе с нами пойти завтра в театр, и мы договорились, что он будет ждать в половине седьмого. Наконец они ушли. Мы пообедали, и Таня пошла спать, а я принялась штопать чулки. Пришла Аня и разбудила Таню. Стали болтать. Аня рассказала, что вчера Оля с Анатолием провожали трактирщика Костю на позиции, а она ходила на миниатюры в Народный дом. Там были Володя и Шура. Она все время подтрунивала надо мной. Раскритиковала Володю так, что у меня пропала всякая охота идти на свидание с ним. Я ушла домой пить чай.

Было 35 минут седьмого, когда мы пришли на станцию. Таня пошла на поезд, а Володя ожидал меня на платформе. Мы с ним устроились в отдельном купе. Он снова начал признаваться мне в любви. Наконец мы доехали до Удельной и отправились в парк. Забрались далеко в лесную чащу. Володя расстелил шинель, и мы уселись. Сначала я говорила, что не верю ему, потом оказалось, что поверила. Он был так уверен в моей любви, что этой уверенностью и я стала заражаться, хотя его вовсе не любила. Мое чувство уже не то, что на вечере у Коли. Ту ночь я никогда не забуду! Самые прекрасные минуты в моей жизни! Тогда я была так довольна, что моя мечта исполнилась. Я не хотела большего и не рассчитывала на повторную встречу. А затем мне захотелось испить чашу до дна, и последовали еще встречи. Теперь это уже не так интересно. Но Таня советует мне «поволынить», и я продолжаю играть роль. Удивляюсь, как это искренне выходит: ни у кого нет и капли подозрения.

Володя просил сказать ему, что я хотела. Я долго колебалась, но потом пришлось сделать его своим другом и посвятить в нашу семейную тайну. Он принял такое горячее участие во мне! Его интересовало мое положение. Он просил пока потерпеть, а когда закончит учиться, то я стану его женой. Что же, пусть мальчик помечтает, а мы еще посмотрим. А все- таки я его ценю. Правда, как друга и человека, но не как возлюбленного. Я совсем не ожидала, что он так серьезно влюбится, — всегда считала его ветрогоном. Время шло. Пора было на поезд, и мы пошли на станцию. Распрощались до завтра.

Петроград. 21 августа 1917 года, понедельник

В условленное место пришли поздно, Коля не дождался и ушел. Поехали в театр втроем: я, Таня, Люда. Коля и Володя были уже там. Повели на наши места. Начали смотреть. Артисты Народного дома играли недурно. Пьеса «Бог Мести». Я сидела рядом с Володей, только в разных ложах. Нас разделял лишь барьер, и мы были очень близко друг от друга. Он все время жал мне руку, и Николай делал ему замечания. На второе действие появились Оля, Толя и Аня, расположились рядом в ложе 7. Пришли с фасоном и конфетами. Оля поздоровалась с гримасой. Но мы с Татьяной им не уступали и тоже держали фасон. Николай подсмеивался над их красными платками. В театре была Володина мамаша с какой-то дамочкой. Я заметила, что она на меня обратила свое «благосклонное» внимание. Когда проходили мимо меня, то раз десять обернулись и оглядели с ног до головы. Мне тоже было интересно на нее взглянуть, и я обернулась. Интересно, какое я произвела на них впечатление? Вернулась в ложу.

Во время представления Володя, ни на кого не обращая внимания, не оставлял меня в покое. Коля все время делал ему замечания. Таня вовсю кокетничала с вольноопределяющимся визави. Было очень весело! После представления отправились домой. Решили пойти до Удельной, а оттуда, кому нужно на Петроград, поездом. Вначале хотели идти парком. Хотя мнения разделились, но большинство отстояло парк. Только Оля и Аня остались при своем мнении и отправились на «лыже».

Мы шли парком. Я с Володей под руку, Таня с Толей, а Люда с Колей — правда, держались друг от друга на расстоянии. У них что-то не «клеилось», поэтому Коля то и дело пристраивался к нам. Брал меня под руку, шептал разные «романтические дыхания», а потом расхрабрился и обнял за талию. Володе поведение Коли не понравилось, и он его все время пытался отослать, но тот не обращал на него внимания. Одним словом, наша прогулка была «куда с добром», только мешал дождик. Проводили Люду домой и отправились на станцию. Поезда долго не было, а когда пришел, то распрощались с Анатолием. Двумя парами прошли в дальний вагон в поисках мест. В 1-м классе нашлись свободные купе, уселись по парам отдельно. Конечно, Володя сорвал поцелуй. Все время целовал мне руки и просил назначить свидание. Я сказала, что если хочет меня видеть, то пусть каждый день приходит к восьми часам на вокзал, а я когда-нибудь приду. Он с радостью согласился. Пришла домой.

Мама сердито открыла мне дверь и отругала. Я уснула спокойная и довольная.

Петроград. 25 августа 1917 года, пятница

Стояли с Таней в очереди на Симбирской, в городской лавке. Юнкера здорово зашпандокивали из окон.

Вечером были в кинематографе. Пришли Оля и Нюра, звали нас к себе в ложу, но мы не согласились. Пришел Коля с Шуркой Длинным, в их ложе оказалось два свободных места, и они пригласили нас. Мы согласились. Здорово мы поддразнили Олю! Не знаю, как это им понравилось: к ним не пошли, а к Коле Чулову пошли. Потом пришли Шурка и Володя. Шурка Длинный ушел, и Шурка сел на его место, а Володе поставили стул. Итак, мы сидели в фасонном окружении, а Оля с Нюрой остались с носом.

Нам было уже пора уходить, но пожалели мальчиков, иначе они бы ушли вместе с нами, ничего не посмотрев. Мы посмотрели дивертисмент еще раз и решили идти домой. Мальчишки собирались было смотреть еще драму, но Володя заявил, что ходит в кинематограф не для драмы. Мы уговаривали их остаться, но ничего не помогло. А Оля и Нюра, конечно, не смогли остаться — не досмотрев, ушли вместе с нами. По дороге Таня проговорилась, что мы завтра идем на Геслеровский танцевать, и все согласились прийти тоже. Мы с Колей пошли домой, а Шура и Володя отправились провожать барышень.

Петроград. 26 августа 1917 года, суббота

Выбрались из дому без особых затруднений. Пришли на Геслеровский. Увидели там двух молодых людей — Яшу и Бронислава. Мы с ними познакомились на вечере у Оли, но они нас не узнали. Через некоторое время появились Вовочка, Шурочка и еще один гимназист Витя, с которым они нас познакомили. Конечно, они не оставляли нас ни на минуту. Витя вскоре после прихода получил письмо от какой-то барышни № 35, которая желала с ним познакомиться. Мальчики нашли ее и приклеили ярлык старой мегеры: говорили, что этой барышне семнадцати лет не хватает до ста. Действительно, барышня была пожилая. Володя пригласил ее танцевать, а потом сплавил Вите, и тот не знал, как от нее избавиться. Пришло время идти домой. Вите было неудобно провожать свою барышню. Он занялся нами и как будто забыл о ней, а затем незаметно сумел удрать не попрощавшись. Она с недовольной миной ушла одна.

Я говорила Володе, зачем он навязывает жалких особ, которые ему самому не нравятся. Он смеялся и подтрунивал над Витей. Я встала на защиту Вити, и мы вместе, разговаривая, пошли домой. Я разрешила Виктору взять меня под руку. Сзади шел Володя и грозил:

— Ладно, Витечка, мы с тобой еще посчитаемся.

Тот отвечал, что всем хватит места и он может идти рядом с нами. Но Володя ждал этих слов от меня, а я ничего не говорила, делая вид, как будто он нам мешает. Все время приятно беседовали. Мы шли по одной стороне, а Таня и Шура по другой. Таня звала Володю к себе, но тому хотелось пристроиться к нам. Когда он приближался, я умолкала, как будто мы говорили о том, чего он не должен был слышать. Мне страшно хотелось подразнить «товарища», отомстить за «кисаньку», которую он пригласил на танец.

Ему так и не удалось к нам пристроиться, и он пошел с Таней и Шурой. А мы шли с Витей, весело болтая. У самых ворот Володя отозвал меня на пару слов и спросил, пойду ли я в понедельник в кинематограф. Я сказала, что нет, и он печальным тоном произнес:

— Что делать, повинуюсь вам.

Мне было так его жаль! Я знала, что он надеялся увидеть меня в кинематографе, а я отказалась. Что делать, я не могу так часто ходить в кинематограф, да и «финансы поют романсы». Мы попрощались.

Петроград. 30 августа 1917 года

Пришла к Тане. Мы приоделись. У нее все так ухоженно, все прибрано. Мамаша ее занималась стряпней. Я пошла на станцию встречать гостей. Поезда долго не было. Мне пришлось ждать около часа. На станцию пришла Ольга. Мы ее не звали на вечер, и она, видно, хотела посмотреть, кто к нам приедет. Подкатилась ко мне мелким бесом, сказала, что встречает подругу. Пришел поезд. Никакая подруга к ней не приехала. Смотрю, вышли из вагона Севочка, тут же Шура Длинный и Саня, Жорж, Вовочка, Шурин товарищ Копя. Подходят ко мне Таня и Нюра. Я была разочарована. Я ждала юнкеров, а никого нет, кроме Кожушкевичей! И мы отправились к месту назначения. Вовочка пристал ко мне, но потом его место занял Жорж, и Вовочке пришлось пристраиваться к Ольге. Приходим к Тане, а она сообщает, что меня уже ждут: Коля Чулов приехал, а с ним два товарища — Миша Михайлов и Митя Рауб. Оказывается, они поехали вместе с Аней, и она довела их до дома. Радости моей не было конца.

Но что это? Кожушкевичи исчезли! Оказывается, они ушли к Ольге. Эта змея их заманила к себе! Таня послала Ольге приглашение с Маней, потому что нам не хотелось быть перед ней в долгу. Наконец появляются Оля и Аня, а за ними Кожушкевичи. У нас начались танцы.

Юнкера такие славные ребята, так хорошо себя держат, просто не налюбуешься на них. Во время танцев трое молодых людей ускользнули незаметно, потому что им надо было домой. Это были Саня, Жорж и Коля. Начали играть в «почту».

Сразу получила письмо от Володи. Спрашивает, почему мое отношение к нему изменилось. Я пишу в ответ, что это так кажется — я все та же Женя. А он отвечает, что не отрицает, что я все та же Женя, но мое отношение к нему абсолютно изменилось. Тогда я пишу, что мое отношение к нему остается прежним. Он спрашивает: осталась ли я его верным другом? Я ответила утвердительно. И он стал уверять меня в своей любви.

Миша Михайлов все время за мной ухаживал. Играли в «почтальона». Я вызвала его, он долго торговался, но я все равно два поцелуя от него получила. Он притворялся таким наивным, будто ничего не понимает. За столом все время сидел со мной и ухаживал. Володя с грозным видом сидел напротив, ни с кем не разговаривал, только все время косился в нашу сторону.

Потом начались танцы. Оля с Шурой Кожушкевичем перешли в большую комнату. Там было темно, и они устроились на оттоманке. Володя позвал меня туда, мы уселись на плетеном диванчике, поговорили и задремали.

Петроград. 1 ноября 1917 года

Задумали мы трое — я, Аня и Таня — отправиться в юнкерское училище. У ворот училища останавливают красногвардейцы с ружьями. Мы долго колебались, потом вызвали через юнкера Кожушкевича и Сальцевича. Вскоре выходит другой юнкер и говорит, что Сальцевич в отпуске. Нам больше ничего и не надо было, мы ушли. Представляю, как после нас к воротам выходит Володя и узнает, что никого нет, да вдобавок второй юнкер ему говорит, что нам нужен был не он, а Сальцевич. Воображаю, как он обозлился! Наверное, сразу понял, что мы издевались над ним. Так ему и нужно. Удивительно, как у меня это вышло, без всякого умысла. Я ему отомстила за то, что он начал козни против нас и «сажал в галошу». Никогда не забуду тот вечер на Яблуновском, когда мы по его милости оказались обманутыми и он один был у нас, как бельмо в глазу. Это он мстил за мое равнодушие, за то, что я его раньше «сажала в галошу». И вообще он не может перенести, что мы познакомимся еще с каким-то юнкером.

Удивительно, какая я непостоянная! От прежнего чувства к Володе не осталось и следа. Теперь смешно и досадно, как я могла так заблуждаться. Думаю, и тогда мне только хотелось удовлетворить свое самолюбие и испытать силу воли. Пока довольно об этом!

Узнала страшную новость — Коля Чулов умер! Оказывается, еще 29 октября. Произошли ужасные события в училище, и он погиб. Как сейчас его вижу живого… Оказывается, я в это время была с Таней и Аней в кинематографе. Как страшно! Мы смотрели кино, смеялись, строили планы, а он в это время умирал… Завтра же в церкви и поставлю свечку за упокой его души.

Вновь вклеена страничка.

Как сухо и просто написала о смерти Коли Чулова, словно это сводка с фронта! Не стало насмешника Коли, очень ранимого, которому не везло с барышнями, постоянного члена нашей вокзальной шатии, а для него в моем дневнике нашлось лишь несколько слов… В городе узнали о неудачном юнкерском восстании, как и я, на следующий день, ходили смотреть на развалины Владимирского училища. Страшные, закопченные руины, а в моих мыслях не было места о том, что там погиб весельчак и балагур Коля Чулов. Какими они были, его последние минуты? Кого вспоминал он перед смертью: гордячку Олю, недотрогу Аню или, может, маму?

Многие люди, с которыми меня свела жизнь, умерли не своей смертью. А с чьим именем буду умирать я, если в скором времени придется?..

Зоряна закрыла дневник. Позднее раскаяние за сухие строчки… Дневник начал раздражать ее скудостью и нищетой мыслей. Неужели, когда все переворачивалось с ног на голову и летело кувырком, Женя была такой пустой и ветреной, в голове одни кавалеры и вечеринки? Даже для смерти друга, имя которого встречалось почти на каждой странице дневника, не нашлось слов, только констатация факта…

«Молодость жестока в своей слепоте, которая проходит вместе с молодостью… Не помню, кто сказал, — подумала Зоряна. — Она упомянула восстание юнкеров в Петрограде, в котором погиб Коля Чулов и которое произошло буквально через несколько дней после Октябрьского переворота. А ведь в учебниках истории об этом ничего не сказано».

Зоряна встала и подошла к книжному шкафу. Здесь была библиотека, собранная отцом. Вооружившись справочниками и энциклопедиями, она так увлеклась, что, если бы не заблаговременно поставленный будильник, опоздала бы на свидание.

Быстренько собравшись, заглянула в зеркало: черная просвечивающая блузка, розовые в обтяжку бриджи, красные «шпильки». Чего-то не хватало. Нужен был последний штрих, подчеркивающий индивидуальность. На глаза попались красные бусы-закладка. Достала, примерила и осталась довольная.

«Никто не знает, что они с кладбища. Зато как идут мне!» — подумала она и, бросив последний взгляд в зеркало, вышла из дому.

— 4 —

Опоздав на положенные десять минут, Зоряна издали увидела Илью, стоящего на платформе и нетерпеливо посматривающего на часы. Медленно направилась к нему. Он мельком взглянул и отвернулся.

«Неужели все так плохо?» — в панике подумала Зоряна, остановившись в двух шагах. Встретилась с молодым человеком взглядом и увидела, как зрачки у него расширились от удивления.

— Зоряна, ты? — спросил пораженный Илья. Он что-то мямлил о погоде и прочей ерунде, не сводя глаз с ее прически. Зоряна расстроилась.

«На его месте я бы просто спросила, все ли в порядке у меня с головой», — подумала она.

Наконец вопрос прозвучал, но какой-то вялый, неловкий.

— Тебе что, моя прическа не нравится? — сразу бросилась в атаку Зоряна.

— Да нет… Вполне современная стрижка. Тебе идет… — Но дальше не удержался и все испортил: — А с длинными волосами было гораздо лучше.

— Мешали они, слишком много шампуня уходило! — со злостью в голосе заявила Зоряна, и Илья благоразумно перевел разговор на другое.

Весь в мигающих огнях, грохоте музыки зал был полон молодежи. Все столики были заняты. Оглушительная музыка исключала беседу, притягивала, даря полный «драйв». Диджей Клиника, худощавый парнишка в оранжевой майке, дергался за пультом, словно через него пропускали триста восемьдесят вольт, и хрипел какие-то пошлости. Музыка была сплошной «банзай», и Зоряна очертя голову окунулась в веселье! В танце она отрешалась от мира, словно впадая в экстатическое состояние, в котором, не замечая никого и ничего вокруг, сливалась в единое целое с музыкой. Она знала, что привлекает внимание окружающих, и гордилась этим. Зоряне часто делали комплименты, говорили, что она очень пластична, и девушка отшучивалась, ссылаясь на увлечение художественной гимнастикой.

Зазвучала любимая композиция «Armin Van Buren», и она словно окунулась в другой мир. Вернул ее пробившийся сквозь грохот музыки голос Альки, подружки.

— Зоряна, привет! — крикнула Аля, дергаясь в такт музыке. — Ты обалдела?! Что ты сделала с головой?! Я тебя еле узнала!

Зоряна не ответила, лишь загадочно улыбалась, а на душе скребли кошки. Она не нашлась, что сказать, чтобы не стать посмешищем в глазах других. Настроение испортилось, музыка перестала завораживать, но Аля пришла на помощь, потянув к себе за столик, чтобы продемонстрировать кавалера в дорогом темном костюме в полоску. Мужчина явно давно перешагнул сорокалетний рубеж, у него были седые виски и вальяжная внешность. Он представился Петром Андреевичем, Алька звала его Питом. Ему было явно не по себе, но он не сдавался, сыпал анекдотами, не всегда смешными, чаще сальными, и заказывал дорогую текилу. Мексиканская водка вскоре оказала свое чудесное действие. Компанией овладело веселье, и молодые люди снова ринулись на танцплощадку, прихватив с собой Петра Андреевича. Цветные блики метались по танцующим, и Зоряну вновь унес низвергающийся водопад музыки.

С дискотеки ушли во втором часу ночи. Спать не хотелось. Пит остановил такси, и вскоре компания оказалась на набережной Днепра. Завлекая, мигал облитый разноцветными огнями теплоход-двухпалубник, стоявший на вечном приколе. Это было казино — место, где искушают судьбу в тщетной надежде ухватить ее «за рога». Но разве у судьбы могут быть рога? Тогда это будет черт, а не судьба!

Разгоряченный Пит повел компанию мимо гордо замершего на постаменте обвитого цветными лентами темно-синего «форда» — главного приза в розыгрыше сегодняшней ночи. Хмурый охранник внимательно ощупал их взглядом.

Они сошли по трапу и попали в ярко освещенный зал с множеством игральных столов, покрытых зеленым сукном, и рулеток. Для столь позднего времени здесь было довольно многолюдно. Радостно улыбающиеся девушки-официантки, которым только работать моделями, разносили напитки. Встали в очередь за фишками. Впереди молодой человек в светлых брюках и рубашке небрежно взял двадцать фишек по тысяче долларов каждая. Зоряна, взглянув на Илью, заметила, как тот начал бледнеть и трезветь. Выручил Пит. Он взял девушкам и себе по пять фишек, каждая по двадцать долларов. Илья с расстроенным видом купил лишь одну. Зоряна незаметно сунула ему три фишки из своих. Пит с Алькой направились к покерному столу, Зоряна с Ильей — к рулетке. Минут десять наблюдали за игрой и наконец решились сделать ставки. Зоряна выбрала «чет», Илья «нечет».

— Ставки сделаны! — объявил крупье, и на вращающемся колесе с цветными квадратиками заскакал шарик. Колесо остановилось.

Зорянина фишка исчезла у крупье, а Илья оказался в небольшом, но выигрыше. Следующий поворот колеса, и Зоряна расстается с последней фишкой, а Илья снова в выигрыше. Он предложил фишку Зоряне. Она отказалась. Но удача отвернулась от Ильи, и через десять минут он был «пустой».

— Я сейчас, — лихорадочно шепнул он, глядя в сторону кассы с приторно улыбающейся девушкой и нащупывая бумажник. Но Зоряна его задержала. — Я понял систему… Перед этим совершил ошибку, потому и проиграл… — бормотал Илья, порываясь пойти к кассе.

— Мы уходим, — твердо заявила Зоряна и потянула его к выходу, не слушая рассуждений о теории игры. Разыскали Алю и ее кавалера. Они играли на одну руку, и, судя по горке фишек, Питу везло.

— Аля, пока! Нам пора, — сказала Зоряна.

— Подождите с полчасика, мне чертовски везет! Перейдем в другой зал, послушаем музыку, — предложил разгоряченный Пит.

— Посмотрим стриптиз, — добавила Аля. — Здесь так здорово!

— Спасибо, но мы пойдем. Пока-пока!

Зоряна и недовольный Илья сошли по трапу на берег, покинув мир иллюзий и разочарований.

Молча прошлись по каменной набережной. Где-то внизу плескалась река. Оба находились под впечатлением вечера и мысленно вели диалог с воображаемым собеседником, который лишь отдаленно соотносился с идущим рядом.

Зоряна спустилась по ступеням к воде. На противоположном берегу светились огни вечно празднично отдыхающего гидропарка. Вдруг небо осветило зарево, взлетели разноцветные ракеты, беззвучно взорвавшиеся фонтаном огненных брызг. Салют. Они остановились, завороженные красочным зрелищем.

— Какая густая тишина… — тихо сказала Зоряна, и, словно в опровержение ее слов, с набережной донесся гул автомобиля, за ним еще одного. И снова наступила тишина.

Илья притянул девушку к себе и начал целовать. Она отвечала вяло — было скучно, хотелось просто любоваться ночью. Очарование нарушилось. Свежесть от воды и легкий ветерок вызвали легкий озноб. Из арки тянуло устоявшимся запахом мочи, вокруг был мусор…

— Уходим! — потребовала Зоряна, вырвавшись из объятий. Поднялись наверх и остановили такси. Молча устроились на заднем сиденье, и Зоряне показалось, что ее спутник обижен. У дома, несмотря на возражения, Илья отпустил такси.

— Мне сейчас нельзя появляться дома, — объяснил он. — Родителям не нравятся мои ночные прогулки по городу. Волнуются, как бы чего не вышло. Я сказал, что иду на день рождения к товарищу и останусь там ночевать. Ты не беспокойся. До рассвета только два часа, погуляю по городу, дождусь, пока откроется метро, и домой, — сказал Илья с несчастным видом, и Зоряне стало его жаль.

— Ладно. Но только в виде исключения… Родители на даче, побудешь у меня, пока откроется метро. Но это в первый и последний раз. Мои принципы ты знаешь… Просто я, как и твои родители, волнуюсь, чтобы ты во что-нибудь не влип по дороге.

Они поднялись в квартиру, где Зоряна жила с родителями. Она постелила в разных комнатах, но легли они в одну постель. После непродолжительного секса Илья заснул крепким сном, даже слегка всхрапывал. Зоряне спать не хотелось.

«Лучшее средство от бессонницы — неинтересная книга. А что может быть скучнее старого дневника? — подумала она и решительно перешла в другую комнату. — Почему я так отношусь к Жене? Она жила в свое время и хотела радоваться жизни как могла. И она не виновата, что революция вторглась в ее жизнь, заставив заметить себя. Живи она сегодня, проводила бы время, как мы. Впрочем, чем мое времяпрепровождение отличается от ее? Лишь уровнем технической мысли. Каждое время диктует свои законы, и горе тому, кто их неправильно истолкует».

За этими размышлениями она незаметно заснула.

— 5 —

Хроника Плачущей Луны 29 октября 1917 года

Большой зал Михайловского технического артиллерийского училища постепенно наполнился взбудораженными ранним подъемом юнкерами. Здесь же присутствовали и дежурные офицеры. Громко строились различные предположения.

— Господа! Я понимаю ваше возмущение столь ранним подъемом, но для этого есть чрезвычайно важные причины. Я послан к вам из Владимирки, меня здесь многие знают, — еще формирующимся басом выкрикнул низкорослый юнкер Николай Чулов из Владимирского пехотного училища, отыскивая в толпе знакомые лица. Увидев братьев Кожушкевичей, Владимира и Александра, Сальцевича, приветственно махнул им рукой. Встреча с друзьями придала ему уверенности, голос окреп. Он не был оратором, не претендовал на роль заводилы и еще несколько минут назад не знал, с чего начать. Теперь необходимые слова появлялись сами, в основном почерпнутые из недавно прочитанной редакционной статьи эсеровской газеты «Дело народа». — Господа юнкера! Большевики Петрограда вопреки воле революционного народа 25 октября арестовали Временное правительство. Насилие над правительством революционной России, совершенное в дни величайшей опасности от внешнего врага, — неслыханное преступление против родины. Мятеж большевиков наносит смертельный удар делу обороны и отодвигает желанный мир. Гражданская война, начатая большевиками, грозит ввергнуть страну в кошмар анархии и контрреволюции, сорвать Учредительное Собрание, которое должно упрочить республиканский строй и навсегда закрепить за народом землю. В связи с этим образован Всероссийский комитет спасения родины и революции, который призывает всех граждан встать на защиту родины и революции! Нам оказана большая честь… — Он сделал паузу, чтобы придать значительности своим словам. — Но вначале разрешите зачитать приказ № 1 войскам Петроградского гарнизона. — И продолжил дрожащим голосом: — «Петроград, 29 октября, 2 часа утра. По поручению Всероссийского комитета спасения родины и революции я вступил в командование войсками спасения. Приказываю: во-первых, никаких приказаний Военно-революционного комитета большевиков не исполнять; во-вторых, комиссаров Военно-революционного комитета во всех частях гарнизона арестовать и направить в пункт, который будет указан дополнительно; в-третьих, немедленно прислать от каждой отдельной части одного представителя в Николаевское военно-инженерное училище (Николаевский инженерный замок). Все, не исполнившие этот приказ, будут считаться изменниками революции, изменниками родины. Командующий войсками Комитета спасения генерального штаба полковник Полковников. Полковник Халтулари». Я этой ночью не сомкнул глаз и спешу вам доложить: восстание против власти большевиков началось! Уже выступили Владимирское и Павловское пехотные училища, захвачен Михайловский манеж с находящимися в нем бронеавтомобилями, телефонная станция, военная гостиница. В ближайшее время должны присоединиться Николаевское казачье училище, самокатчики Петропавловской крепости. С Пулково на Петроград движется Керенский с верными казачьими частями генерала Краснова. Власть господ большевиков пошатнулась и должна пасть от наших объединенных усилий!

Он хотел продолжить, рассказать об избиении юнкеров и насилии над женщинами во время взятия Зимнего дворца, о расстреле девушки перед зданием Думы, но поднялся невообразимый шум, крики, кто-то свистел. В этой какофонии звуков Николай не мог понять, поддерживает его большинство присутствующих или категорически не согласно. Когда шум начал стихать, прозвучало несколько хаотичных выступлений — как в поддержку Комитета спасения родины и революции, так и против. Точку поставил старший преподаватель капитан Плотников Ростислав Иванович, фронтовой офицер, лишь недавно начавший преподавать в училище после тяжелого ранения, но пользующийся любовью и уважением юнкеров.

— Господа юнкера! — Его громовой голос перекрыл шум в зале. Наверное, так он командовал батареей во время боевых действий на фронте. — Не кажется ли вам, что вас толкают в братоубийственную авантюру, которая должна привести именно к гражданской войне? Правительство Керенского своей политикой спровоцировало развал армии на фронтах, поощряя так называемые солдатские комитеты. А пресловутый Комитет спасения революции принадлежит к эсеровской партии, которая около восьми месяцев правила Россией и травила нас, офицерский состав, как контрреволюционеров, а теперь распустила слюни и требует от нас помощи. Так за кого и во имя чего мы должны проливать кровь? Поэтому, господа, я предлагаю занять выжидательную позицию. Вы знаете, я не трус и мои боевые награды тому подтверждение, но идти воевать, чтобы взять власть у одной партии для другой, уже показавшей свою несостоятельность…

Поднялся невообразимый шум. Из выкриков, выступлений Николай понял, что юнкера не выступят из училища и будут соблюдать нейтралитет. Никто из товарищей его не поддержал. Оставаться здесь было бессмысленно. Ясно, что юнкера Михайловского училища будут следить за развитием событий, сидя в казарме, в то время как судьба революции решается на улицах города.

Никто из товарищей к нему так и не подошел, и он, махнув рукой, поспешил прочь. И как раз вовремя, чтобы не столкнуться с приближающимся отрядом матросов и красногвардейцев. Переждав, он поспешил дальше. Город просыпался. Открылись булочные. Показались прохожие, которые, не обращая на далекую россыпь выстрелов никакого внимания, спешили на службу. Николай заметил людей, столпившихся возле театральной тумбы. Его сердце забилось, когда, подойдя, он увидел свеженаклеенную листовку: «Воззвание Комитета спасения родины и революции, Петроград, 29 октября. Войсками Комитета спасения родины и революции освобождены все юнкерские училища и казачьи части. Занят Михайловский дворец. Захвачены броневые и орудийные автомобили. Занята телефонная станция, и стягиваются силы для занятия оказавшихся благодаря принятым мерам совершенно изолированными Петропавловской крепости и Смольного института — последних убежищ большевиков. Предлагаю сохранять полнейшее спокойствие, оказывая всемерную поддержку комиссарам и офицерам, исполняющим боевые приказы командующего Армией спасения родины и революции полковника Полковникова и его помощника подполковника Краковецкого, арестовывая всех комиссаров так называемого Военно-революционного комитета. Всем воинским частям, опомнившимся от угара большевистской авантюры и желающим послужить делу революции и свободы, приказываем немедленно стягиваться в Николаевское инженерное училище (Инженерный замок). Всякое промедление будет рассматриваться как измена революции и повлечет за собой принятие самых решительных мер. Председатель Совета республики Авксентьев. Председатель Комитета спасения родины и революции Гоц. Комиссары Всероссийского комитета спасения родины и революции при командующем армией спасения; член военного отдела Комитета спасения родины и революции Синани и член военной комиссии Центрального комитета партии социалистов-революционеров Броун».

Подошел патруль из красногвардейцев и солдат с красными повязками, и люди начали расходиться. Высокий солдат с перекошенным от злобы лицом сорвал листовку, в то время трое других задержали юнкера Пажеского училища, совсем еще мальчишку. Коля пожалел, что его выпустили из училища без оружия, а лезть с голыми руками на вооруженных солдат было глупо и бессмысленно, и поспешил уйти, пока не заметили его юнкерскую шинель. Уже на самом углу улицы он обернулся. Солдаты повалили юнкера на землю и избивали его ногами. Кровь застучала у Николая в голове, но он пересилил себя, сдержался. На подходе к училищу он услышал впереди выстрелы, изменил маршрут и вместо главной проходной поспешил в хорошо знакомый тупичок, где стена была не такая высокая и которым пользовались тогда, когда надо было уйти из училища незамеченным. Дальше он прошел к черному входу на кухню, через который и попал в здание. Стрельба усилилась, послышалась пулеметная очередь. Поднявшись на второй этаж, Коля увидел вооруженных юнкеров, которые вели перестрелку с невидимым противником. Пулеметная очередь прошила оконный проем, брызнули стекла, посыпалась штукатурка. Юнкер у окна, охнув, выпустив винтовку и повалился навзничь. Коля бросился к нему. Пуля, попав юнкеру в челюсть, прошила голову насквозь, вывалив кусок черепа. В густой крови плавали беловатые кусочки, и Коля понял, что это мозг. Его стошнило.

Он знал этого юнкера, тот был старшекурсником и на следующий год готовился к выпуску. «Смерть — это когда ничего нельзя изменить! — пришло Николаю в голову. — Этот юнкер уже не пойдет на лекции, не получит офицерский чин, не будет встречаться с барышнями. Он упокоится на глубине двух метров в сырой земле и единственными его соседями будут белые черви, напоминающие маленькие слизистые шарики в кровавой луже, расползающейся из-под головы». Надо было прикрыть юнкеру глаза, но где взять силы, чтобы протянуть руку к залитому кровью лицу?

— Чулов?! — услышал он и, обернувшись, увидел Егора Батюшкина, однокурсника. — Вы уже ничем не можете ему помочь. Скорее к окну. Они идут!

Николай поднял винтовку убитого юнкера, передернул затвор, дослал патрон в патронник и занял место у окна. Пачки с патронами лежали на полу.

Ворот на проходной не было. Точнее, они валялись на земле, сорванные с петель, и по ним, вдавливая в грязь, бежали серые фигуры в шинелях. Черными пятнами выделялись матросские бушлаты. Броневик во дворе непрерывными очередями бил по окнам. В ответ послышались винтовочные выстрелы со стороны училища, которые опрокинули первые ряды наступающих и заставили остальных искать укрытия. Пулемет на броневике замолк. В это время атакующие предприняли новую попытку прорваться к училищу. Коля прицелился, выстрелил в матроса в черном бушлате, но тот продолжал бежать, размахивая наганом и гранатой. Юнкера охватила злость, и он продолжал посылать в эту ненавистную фигуру пулю за пулей, пока матрос не упал. Теперь он, успокоившись, удобнее взял винтовку и стрелял точно, как в тире. Почти после каждого выстрела серая или черная фигура опускалась на землю. Ожил пулемет на броневике, но атака захлебнулась, и красногвардейцы отступили за ворота, оставив на земле несколько десятков убитых и раненых. Вдруг раздался взрыв гранаты возле броневика, за ним другой. Впрочем, они не нанесли ему вреда. Броневик уже не стоял на месте, а двигался вдоль здания училища, держась на расстоянии чуть больше броска гранаты. Вскоре к нему присоединился еще один бронеавтомобиль, и атаки красногвардейцев возобновились.

Коля, к своему удивлению, ничего не чувствовал от того, что убил несколько человек — ни радости, ни сожаления, ни раскаяния. Среди юнкеров тоже были значительные потери. Раненых переносили в столовую, убитых — в учебные кабинеты. Полковник Куропаткин, возглавивший оборону училища, постоянно был среди юнкеров, подбадривая, вселяя уверенность. По рядам юнкеров пробежал слушок, что из Михайловского замка получено сообщение по телефону: к ним на помощь отправили бронеавтомобиль. Настроение сразу повысилось, послышались шутки и даже смех — хотя, может, немного нервный.

Стрельба по наступающим красногвардейцам теперь стала для Коли привычным занятием. Прицелился, выстрелил, перезарядил. Снова прицелился, выстрелил, перезарядил. Он уже даже не считал, сколько человек упало после его выстрелов. Другое дело, все время надо было быть настороже, не пропустить момент, когда раскаленный ствол пулемета на броневике повернется в его сторону. Стрельба красногвардейцев была не столь эффективна и в основном направлена на защитников первого этажа, которые и несли основные потери. Когда очередная атака была отбита и стороны вступали в беспорядочную перестрелку, Коля, как правило, в ней не участвовал, считая это лишним расходом патронов, количество которых катастрофически уменьшалось.

К двенадцати часам дня броневик для поддержки юнкеров не появился. Красногвардейцам подвезли два трехдюймовых орудия, которые установили на прямую наводку, и началось… Первые два снаряда с оглушительным грохотом взорвались на втором этаже, разрушив толстые стены, до этого дававшие ощущение безопасности, и количество потерь среди юнкеров резко возросло. Грохот взрывов, от которых болели перепонки, а на губах ощущался пресный привкус штукатурки, еще стоял в ушах У Коли, когда он, поддавшись чувству самосохранения, оказался на лестнице. Орудия продолжали вести методичный обстрел верхних этажей училища. Раненых поспешно опускали в подвал.

Правда, там оказались тела первых из погибших юнкеров, и это вызвало приступ истерии, выразившейся криками и мольбой о помощи. Грохот взрывов сюда едва проникал, лишь чувствовалось, как дрожат стены. Вдруг все стихло.

Послышалась команда: «Все, кто может стрелять, срочно наверх!», и Коля оказался на первом этаже. Вместе с ним у окна встали четверо юнкеров. Во двор училища влилась новая толпа красногвардейцев, кто-то скомандовал: «Пли!», и смертоносный залп положил на землю первые ряды. Выстрелы следовали беспрерывно и остановили нападающих всего в десятке метров от стен училища. Атакующие вновь откатились за ворота. Несколько раненых на земле попробовали отползти к своим, но послышались одиночные выстрелы и они затихли.

Коля возмущенно выкрикнул:

— Господа, зачем же так? Это ведь раненые! Имейте сострадание!

— А они будут иметь к нам сострадание, когда окажутся здесь? — хмуро бросил долговязый курсант, стоявший рядом с Колей у окна.

— Их здесь не будет! Мы этого не допустим! — твердо заявил Коля.

Со стороны ворот показалась делегация из двух человек — матрос и молодой парень в кожаной куртке с красной повязкой на рукаве, державший белый флаг.

— Парламентеры! — прошелестело по рядам. — Идут диктовать условия сдачи!

Прогремело несколько выстрелов, матрос упал. Кто-то закричал:

— Не стрелять! Это парламентеры!

Парень в кожаной куртке бросился назад и скрылся за воротами.

— Полковник Куропаткин убит, отсюда и беспорядки. Каждый делает, что хочет, — сказал юнкер справа.

— Куропаткин убит? — переспросил Коля. — Кто же нами командует?

— Один Бог знает. Наше дело стрелять и не допустить врага в училище. Но долго мы не продержимся!

Прогремел орудийный залп, за ним другой. Снаряды, прошелестев, взорвались на втором этаже. С потолка посыпалась штукатурка.

— Все вниз, оставить только дежурных! — раздалась команда, и юнкера поспешили в подвал.

Артиллерийский обстрел длился долго, и в результате обрушилась крыша. Практически остался только первый этаж, все остальное превратилось в руины. Но и первый этаж сильно пострадал. Воздух казался пропитанным гарью и пороховым дымом.

— Все наверх! — послышалась команда.

Коля был как в тумане, его сознание отключилось, он словно наблюдал за происходящим со стороны. Машинально стрелял и перезаряжал винтовку, особенно не целясь. Рядом свистели пули, но пока они его щадили. Из четырех юнкеров, прежде стоявших с ним у окна, невредимым остался лишь один, тот самый долговязый курсант. Остальные были ранены и спустились в подвал. И на этот раз атака была отбита, однако патроны были на исходе. После атаки обычно следовал артиллерийский обстрел, но на этот раз было относительно спокойно. Велась вялая перестрелка, но и та вскоре стихла. По рядам юнкеров пробежало: «Ведутся переговоры! Нами отправлены парламентеры обговорить условия сдачи».

«Капитуляция? Значит, все жертвы напрасны? Где обещанная Полковниковым помощь из Михайловского замка? Где войска, идущие с Керенским, которые ранним утром были в Пулково? Ведь оттуда до Петрограда рукой подать!» — терялся в догадках Николай. Поступила команда сдать оружие, и он выполнил ее, не испытывая сожаления, что расстается с винтовкой.

Безоружные юнкера начали выходить во двор, навстречу отрядам красногвардейцев. Те шли, ощетинившись штыками, под охраной двух броневиков, готовые при малейшей опасности открыть огонь. Вдруг послышался шум. Группа красногвардейцев бросилась вперед и принялась колоть штыками безоружных юнкеров, но командиры быстро навели порядок. Проходя возле того места, Коля увидел пять неподвижных окровавленных тел в юнкерских шинелях, распластанных на земле. Двор перед училищем был усеян телами погибших красногвардейцев — их было очень много, больше сотни.

Угрюмая колонна юнкеров под конвоем красногвардейцев вытянулась длинной извилистой змеей. Многие в окровавленных бинтах, тяжелораненых несли на носилках. Коля шел почти в самом хвосте колонны. В голове пустота, страха за свою жизнь не было. Когда колонна проходила по набережной вонючего канала Мойки, из переулка показался отряд красногвардейцев. Они с яростными криками вклинились в колонну, отрезав группу юнкеров, в которой находился и Коля. Он увидел матроса с дико вращающимися белками глаз, который с криком «Это тебе за братка Андрея!» вонзил в него штык. Коля почувствовал, как огнем опалило живот, и время для него остановилось. Повинуясь штыку и напору матроса, он сделал несколько шагов назад и, схватившись за рану, увидел и почувствовал, как штык с болью выполз из раны, освободив место струе крови. Сознание покинуло его. Когда он пришел в себя, то увидел, как небо стремительно уносится вверх, и почувствовал, что падает. Ледяная вода встретила его, на мгновение успокоив боль. В следующий миг, борясь с удушьем, Коля открыл рот, и зловонная вода ринулась в легкие, изгнав сознание и жизнь теперь уже навсегда.

Из редакционной статьи «Позиция нашей партии» эсеровской газеты «Дело народа», 29 октября 1917 г.:

«Целый день по всему городу происходили стычки между юнкерами и красногвардейцами, битвы между броневиками…

Залпы, отдельные выстрелы, резкий треск пулеметов слышались повсюду. Железные ставни магазинов были опущены, но торговые дела шли своим чередом. Даже кинематографы с потушенными наружными огнями работали и были полны зрителей. Трамваи ходили, как всегда. Телефон действовал…»

— 6 —

— Вставай, лежебока! Уже шесть часов утра, — разбудила Зоряна Илью. Тот присел на кровати, глядя на нее невидящим взглядом пытающихся закрыться глаз. Но Зоряна, предполагая подобную реакцию, захватила бутылку с холодной водой, из которой щедро плеснула на парня.

— Ты что?! — возмутился тот, окончательно проснувшись.

— Собирайся и уходи. Скоро весь дом поднимется. Не хватало, чтобы кто-то из соседей тебя увидел! Да и родители, неровен час, приедут!

— Здесь что, женский монастырь или… — Он не успел закончить фразу, как снова попал под душ из бутылки.

— Уматывай! — раздраженно прикрикнула Зоряна. — Да поскорее!

Больше, чем вода, на Илью подействовал грозный вид Зоряны, и через несколько минут он, все еще зевая, был уже за дверьми, сопровождаемый строгим напутствием вызвать лифт на два этажа ниже.

Отправив кавалера, Зоряна прилегла на кровать, но спать не хотелось. И она потянулась к верному средству от бессонницы — старому дневнику.

Петроград. 7 ноября 1917 года

Во вторник вечером, часу в восьмом, приходит Аня и зовет меня в юнкерское училище. Подходим к воротам и спрашиваем, можно ли пройти в училище. А нас спрашивают, кто нам нужен. Мы называем фамилии всех знакомых нам юнкеров, и все они оказались в отпуске. С нами разговаривали двое юнкеров и красногвардеец. На мое удивление, что он знает всех юнкеров, ответил, что и сам является юнкером. Он расстегнул шинель и показал под ней юнкерские погоны. Аня написала Сальцевичу письмо и не знала, кому из юнкеров его отдать, чтобы передали. А те наперебой хотели его заполучить. Они начали нас стращать, хотели обыскать, отвести в караульное помещение, но, конечно, отпустили, хотя и неохотно. Наконец мы вырвались, но не успели дойти и до угла Симбирской, как слышим., что за нами кто-то бежит. Оказывается, нас догоняют юнкер-красногвардеец Николай Ефремов и сам Сальцевич. Они нас вернули, привели в приемную. Мы устроились на деревянных лавках и начали болтать. Я заметила напротив барышню, сидящую с юнкером, она оказалась сослуживицей по банку. А Сальцевич был ее хорошим знакомым. К нам подошел еще один юнкер, который бывал с нами у костра. Потом вышли все вместе из училища. Сальцевич где-то застрял, и на смену ему к нам припаялся хорошенький юнкер. Проводили нас на вокзал, а сами пошли на трамвай. Не успели осмотреться, как является тот самый медик, с которым мы познакомились в воскресенье на вокзале. Подходит к нам и начинает болтать. Он назначил Ане свидание у себя на квартире, говорил пошлости и прочий вздор. Аня решила поехать на 10:30; и мы остались с ней. Явилась Ольга. Уселась рядом с нами. Очевидно, она хотела, чтобы мы познакомили ее с медиком, но я и не думала. Я ей стала говорить, что Таня переехала и хочет сделать вечер. Она спросила, кого Таня будет приглашать. Я сказала, что теперь у нас много знакомых юнкеров. При слове «юнкера» Оля сделала замечательную гримасу. Очевидно, ей не по нутру, что у нас так много знакомых, да еще и юнкера, которыми она очень бедна.

В половине одиннадцатого мы распрощались. Домой я шла с медиком Колей. Аня назначила ему завтра на вокзале, потому что идти к нему на квартиру не намерена. Для него это кажется очень простым, потому что он вращался в кругу курсисток.

Петроград. 8 ноября 1917 года, среда

Сегодня была у меня на службе Аня. Она написала письмо этому медику. Просила его прийти на вокзал, так как она не может пойти к нему домой. Вернувшись со службы, я отдала письмо соседскому мальчишке Миньке, и он отнес его по адресу. Но Николая не оказалось дома. Я поехала к Тане на Удельную. Танина квартира мне не понравилась. Комнаты маленькие, неуютные. Вообще вся обстановка убогая. Да им самим квартира не нравится. Таня пошла провожать меня и по дороге я рассказала о вчерашнем приключении, просила ее поехать со мной в Петроград. Но она не согласилась.

Петроград. 9 ноября 1917 года, четверг

Со службы позвонила в училище. Николай Ефремов обещался прийти с товарищами на вокзал. Когда ехала со службы, то, не доезжая до Литейного моста, трамвай остановился. Пришлось идти пешком через мост. На мосту встретила Сальцевича с вольноопределяющимися. Вечером пришла Аня, и мы пошли на вокзал, но юнкеров там не было. Но я этого и ожидала. Без интриг не обойдется! Завтра получу пособие, будет веселей.

Петроград. 10 ноября 1917 года, пятница

Аня пришла ко мне на службу, и мы решили позвонить в училище и спросить, были они вчера на вокзале или нет, — якобы мы не были. Позвонили. Аня говорила с Ефремовым. Тот сказал правду, что не был, будто бы у них была очень важная лекция. Одним словом, причина нашлась. Аня сказала, что мы квиты, так как тоже не могли попасть на вокзал.

Аня дала мне письмо для медика. В нем она назначала ему свидание на вокзале. Я пришла со службы и послала письмо с Минькой. Тот приносит обратно ответ, что медик просит Аню прийти к нему домой. Будет ждать в восемь часов. Аня пришла ко мне, и мы вдвоем отправились туда. Позвонили. Николай открыл двери сам. Был довольно интересный в студенческой тужурке. Очень мило нас принял. Просил нас раздеться, но мы не могли этого сделать, так как у Ани была грязная блузка. Все время очень весело болтали, хохотали, потом случилась оказия и нашего веселого настроения как не бывало. Николай вырвал у Ани проездной билету где была ее фотография. Она начала его отнимать, произошла возня, и хозяйка сделала замечание. Конечно, сразу испортилось настроение. Мы ушли. Он обещался через несколько минут нас догнать, потому что хотел объясниться с хозяйкой по поводу инцидента. Мы пришли на вокзал. Сели на скамейку. Подошел Коля Петрову потом Костя. Студента долго не было, и я уже решила, что он не придет. Но он пришел, сердитый и расстроенный. Сказал, что в объяснении с хозяйкой зашел очень далеко и чуть было ее не убил. Что глубоко оскорблен замечанием, потому что для него гость священная особа и т. д. Потом он все время молчал. Мне стало скучно, и я уехала.

Петроград. 17 ноября 1917 года, пятница

Весь день шила, ходила на Финляндский вокзал. Звонила к Ефремову, но мне сказали, что он в отпуске. Вечером пришла Аня, и мы отправились в юнкерское, а маме я сказала, что пошли к Аниной тетке на Сергеевскую. Пришли в училище. Послали юнкера за Ефремовым, а сами прошли в приемную. Там сидел Киргейм с еще одним юнкером и барышней. Он сейчас же подсел к нам. Вскоре пришел Ефремову сказал, что наверху портняжничал. Я послала его за Олениковым. Тот пришел, уселся с нами, потом появился Кожушкевич. Володя опять мало говорил. Я угостила всех папиросами, потому что у меня была с собой коробочка. Когда юнкера пошли пить чай, Володя опять испарился. Ефремов попросил мой телефон. Я дала ему свою визитную карточку и написала на ней номер телефона. Нас познакомили с забавным юнкером шотландцем. Он так быстро говорит, что ничего не поймешь. Олеников стащил со стола мой портмоне, начал рассматривать и, конечно, утилизировал мою визитную карточку. Потом начал листать мою книжечку, нашел там мой локон, показал Герману. Ефремов подарил мне стихотворение «О забавном». В конце концов наши мальчишки так расшалились, куда с добром. Только надо было идти домой. Герман взялся проводить Аню на станцию. При прощании Олеников вытащил у меня из кармашка вуаль, примерил ее и положил обратно. Конечно, здесь главную роль играла не вуаль и не кармашек, а его месторасположение. Ефремов принялся жать Ане руку, и та тотчас же запищала. Когда он стал жать руку мне, то приложил все усилия, а я и глазом не моргнула, чему он очень удивился. В дверях снова встретили вольноопределяющегося, его фамилия Федоров. Он пошел нас провожать. У Финляндского вокзала я с ними распрощалась и пошла домой, а они на вокзал. Когда ложилась спать, то долго думала, кто из юнкеров мне больше всех нравится. Удивительно то, что они все одинаково симпатичные, даже интересные, ни одного нет несимпатичного. Сначала, с первого знакомства, мне больше понравился Федоров, но теперь, пожалуй, Олеников. Вообще я люблю такие типы. Еще у костра я обратила на него внимание. Мне кажется, что он страшный нахал, а я люблю нахалов. Не думаю, что на этот счет я обманусь. Не обманулась же в Володе. Попробуем испытать свои силы.

Петроград. 20 января 1918 года, воскресенье

Вот уже больше месяца я саботирую записи в дневник. Много событий произошло за это время, и я никак не могла собраться, чтобы хоть кое-что записать.

На Рождество Анька устроила у себя вечер, потому что ее мечтой было видеть юнкеров у себя. Как она ни звала, никто к ней не приехал, кроме одного летчика. Пошли все в клуб на маскарад. Мы с Таней были в маскарадных костюмах, и было довольно весело. Шатия Булыгиных все время к нам приставала. Потом нам надоели маски, и мы пошли домой, сняли костюмы, надели платья и пришли без масок. Почему-то стало еще интереснее. Мы познакомились с Анатолием Булыгиным. Ивановы со своей компанией все время вертелись перед нами, а в конце вечера вдруг исчезли. Мы решили, что они ушли домой. Через некоторое время вдруг подбегает Аня и зовет нас к себе. Мы пошли, о чем потом пожалели. Было скучно, потому что Аня плохая хозяйка, не умеет сделать весело.

После праздников Таня поступила на службу в кинематограф. Мы с ней задумали назло Ивановым устроить вечер, но только не такой, как был у них, а гораздо лучше и чтобы на нем обязательно были юнкера. Мы все хорошо обдумали и решили устроить его 16 января.

Несколько вклеенных страничек сообщают, что дальше следует приписка и разъяснение.

Здесь на страницах дневника я пытаюсь обмануть себя, стараясь пройти мимо события, которое в дальнейшем повлияло на мою судьбу. В декабре 1917 года я познакомилась с Иваном, командиром пулеметной команды красногвардейцев, стоявшей в Левашово. Он совсем не соответствовал моему идеалу возлюбленного: был круглолиц, коренаст и даже полноват, светловолос, простоват в обращении. По привычке я по-прежнему называю юнкерские училища, хотя на тот момент они уже не существовали, а были созданы военные школы, курсы красных командиров. Часть юнкеров была отчислена, часть бежала, чтобы вступить в формирующиеся отряды белой гвардии. Однако значительная доля их осталась. Так уж получилось, что почти все мои знакомые продолжали здесь учиться, называясь уже не юнкерами, а слушателями, курсантами. Изменился и их облик — исчезли шпоры и погоны. Иван проходил обучение на краткосрочных двухмесячных курсах красных командиров при бывшем Павловском училище. По сравнению с моими знакомыми, теми же братьями Кожушкевичами, он резко проигрывал. Однако я его недооценила, как и себя. Отсутствие качеств, которые, как я считала, должны быть у моего любимого, компенсировалось его неуемной энергией, граничащей с наглостью. В первый же вечер нашего знакомства он признался мне в любви, но не робко, с надеждой на ответное чувство, как мне до этого приходилось слышать, когда я могла манерничать и заставлять мучиться, а просто и почти грубо. В ответ на мой смех он прямо сказал: «Смейся не смейся, а будешь моей!»

Таня была в ужасе от его манер и просила, чтобы его не приглашали на наши встречи. Но он о них узнавал и приходил. Он старался не показывать свой настоящий нрав, учась вежливости и корректности. Словно волк примерял овечью шкуру. Интуитивно я это чувствовала, но разум был глух.

Я старалась его не замечать, но он упрямо добивался моей благосклонности. И когда ночью он мне приснился, я испугалась. Испугалась себя и его наглости. Наверное, поэтому о нем в моем дневнике в тот период нет ни строчки. Я старалась, как могла, мучила его, заявляя, что между нами пропасть, которую не перейти. Однажды так получилось, что мы вдвоем провожали Нину и, возвращаясь, шли мимо Летнего сада. Помню, как он был тогда нежен со мной. А когда мы шли через мостик Фонтанки, он взял меня за талию, приподнял, уверяя, что бросит в воду, но потом бережно отпустил и сказал, что ему меня жалко. Я вполне понимала его: ему хотелось избавиться от меня как от своей мучительницы и жаль было меня, потому что любил он свою мучительницу. У него не было и мысли утопить меня. Все это была только шутка, но шутка очень правдивая.

На меня это произвело громадное впечатление, от нахлынувшего незнакомого чувства закружилась голова. Мило воркуя, мы шли все дальше до набережной. Там на скамейке, несмотря на сырость и холод, сидела влюбленная парочка. Ваня предложил и мне посидеть немного. Мы сели и принялись мечтать. Он обжигал меня поцелуями и спрашивал, почему я не согласна стать его женой. Было уже часа три ночи, а в шесть Ване нужно было идти на пост. Было тихо-тихо, лишь изредка проезжал автомобиль. Мне хотелось спать и не хотелось уходить. Было так хорошо! Ваня просил позволения пойти ко мне и подождать у меня, пока ему надо будет идти на службу. Но я отказывала ему так как знала, зачем он хочет пойти ко мне.

Я боялась, что не устою. Я не призналась, что угадала его мысли, а только сказала, что буду ему плохой собеседницей, потому что хочу спать. Он говорил, что это не мешает, что я могу спать в его присутствии, но я все-таки отказала. Ночь так действовала на меня, и я боялась…

Я пришла домой и, счастливая, улеглась на кровать. Так приятно было чувствовать, что я любима… Но себе я не могла дать отчет в своем чувстве. Я не знала, люблю ли его. Казалось, что не люблю, но все-таки что-то меня к нему тянуло.

Иван заставил меня привыкнуть к себе, усыпив мою бдительность видимостью подчинения мне. А затем взял меня ласками и силой в февральскую ночь, перед тем как окончить курсы, привязав этим к себе. Но довольно уходить в воспоминания, возвращаюсь к дневнику.

Зоряна оторвалась от чтения и задумалась.

Интересно, для кого делала эти приписки Женя Яблочкина? Похоже, дневник становится интересным: чуть ли не детские ухаживания юнкеров, людей воспитанных, и приписка о красном командире, который взял ее силой и наглостью, словно символизируя наступившее новое время.

Петроград. 20 февраля 1918 года

Давным-давно забросила я свой дневник, а сколько у меня было всяких приключений с тех пор и одна страшная тайна, о которой из стыда я не могу никому поведать…

В четверг я с Маруськой ходила в Михайловское училище. Была очень довольна, не пожалела. Как только вошли, встретили старых знакомых из вокзальной шатии. С Марусей стало твориться что-то несуразное. Встретила свою прежнюю любовь, ну, конечно, настроение сразу переменилось. Встретили техников. Был Руяцкий, Володька и много других. Я расстроилась, что у меня нет кавалера, — не хотелось этого показывать Володьке. Наконец судьба сжалилась надо мной. Поднимаясь по лестнице из танцевального зала в гостиную, я встретила знакомого курсанта. Но это был знакомый, которого вовсе не было оснований считать таковым.

Когда-то летом я случайно познакомилась с ним на улице. Он меня проводил до дома, спросил мое имя и адрес. Тем и окончилось наше знакомство. С тех пор я с ним не встречалась, а если и виделись, то не здоровались. Итак, он ко мне обращается с такими словами:

— Мне кажется, мадемуазель Яблочкина?

Я дала утвердительный ответ, хотя была поражена: что его заставило вдруг вспомнить, что мы знакомы? Как это не было странно, мы разговорились. Он оказался не курсантом, а помощником лекаря. Мы с ним мило разговаривали. Он угостил меня конфетами, пригласил пить чай. Я познакомила его с Марией, и мы втроем пошли пить чай. Потом Мария заявила, что хочет есть, и он предложил своего хлеба, но за ним нужно было идти на квартиру. Он пригласил меня в спутницы. Пришлось идти через спальню курсантов. Это длинная комната, по обеим сторонам кровати. На некоторых уже спали юнкера. Он привел меня в докторский кабинет, где и оставил. Он вскоре вернулся, и мы отправились обратно. Стали пить чай, уже с хлебом.

Потом Мария оставила нас одних. Мы пошли в гостиную Нашли укромный уголок и уселись. Мария сидела за роялем. Возле нее собралась кучка курсантов. Один из них аккомпанировал, а Мария пела. Было так хорошо и уютно! А собеседник развлекал рассказами и все время жал мне руки. Мы сидели близко друг к другу. Плечо к плечу. Его близость так приятно ласкала меня. Вообще он мне понравился. Нравились его черты. Он темный шатен или даже брюнет, красивый рот, мягкие черненькие усики. Мне страшно хотелось его поцеловать. Все время вспоминался Иван, и воспоминания казались кошмаром. Да и Маруська подготовила почву к этому. Еще в буфете, когда он ходил за чаем., она сказала, что Саша гораздо лучше Ивана и очень хорошо себя держит. И если я не живу с Иваном, то она советовала бы отказать ему. Мне стало обидно, что Иван с моей честью забрал у меня и свободу. И за что я все это отдала? Ведь я очень редко слышу от него ласковые слова, да и те какие-то грубоватые, совсем не то, что мне хочется услышать. Он так груб и, наверное, будет бить меня, если я выйду за него замуж.

Итак, мне стало жаль себя и свою разбитую жизнь. И зачем я только встретилась с Иваном и села не в свои сани? Этого не случилось бы, если бы я поменьше доверяла ему. И все это произошло потому, что я слишком мало видела людей и никогда не встречалась с подобными личностями.

Я сидела с Александром и думала об Иване, сравнивала одного с другим. А может, и этот такое же золото? Впрочем, я очень мало его знаю. Да и вообще ни о чем серьезном и не думаю. Просто поволынить я не прочь. Сидела как в угаре, так хотелось хоть немного отвести душу. Может, музыка на меня подействовала? Я сама не могла определить свое душевное состояние. Душа так и разрывалась на части от жалости к себе. Так хотелось плакать и выплакать всю душу! Боже! А что ждет меня впереди? Гибель, гибель! Или же я вознесусь, буду иметь хорошее материальное положение, или упаду совсем низко.

Шура что-то рассказывал, а я все думала. Пора было домой, но он не отпускал меня. Пошли в зал. Там все еще танцевали.

А времени было около шести. Потом он пошел надеть пальто, а я принялась искать Марию. Искала, искала и нигде не могла найти. Пришел Шура в пальто, и мы продолжили поиски. Нашли ее в буфете. Она сидела с юнкером в сторонке, так что их было трудно заметить. Мы пошли домой, а Шура нас проводил и обещал навестить.

Пришла домой как в угаре. Легла поспать пару часов и встала под впечатлением вечера. Шура не выходил из головы. И на службе сидела и думала о нем. Иван казался кошмаром, не хотелось думать о том, что он существует.

Дальше следует поздняя приписка.

Позднее, через несколько лет, я часто вспоминала тот вечер и неожиданное внимание со стороны Александра. Ведь до этого мы неоднократно встречались, но он не проявлял ко мне такого интереса, как тогда. Думаю, это судьба предлагала мне выбрать более верный путь, чем тот, по которому я шла. Ведь я догадывалась, что ожидало меня в совместной жизни с Иваном, и, зная свой характер, понимала, что буду это терпеть до поры до времени. А я не заметила знака судьбы, не воспользовалась ее подсказкой и пошла по пути, который привел меня в этот поезд, летящий в НИКУДА.

Петроград. 25 февраля 1918 года

В пятницу прямо со службы я поехала к бабушке и осталась там ночевать. Мама тоже была там. Мне невыносимо хотелось спать, я даже заснула на стуле. Получила письмо от Ивана. Оно порядком растрогало меня, таким теплом от него веяло. Он так ласково ко мне обращался, что мне даже стыдно было того, что я думала о нем. Иван, как бы он ни был груб, все-таки любит меня. И любит так, как больше никто не полюбит.

Какой он милый и родной! И мне жаль, очень жаль было бы с ним расстаться. И сразу образ Шурки потускнел!

В субботу пришла домой. Мама уже уехала. Квартира пустая и разваленная. Я первым делом выстирала кое-что, вымыла пол на кухне, а уборку комнаты оставила на воскресенье. Кто-то постучал, но я даже не подошла к двери. Не хотелось, чтобы кто-нибудь помешал моей работе и одиночеству. Так хотелось заглянуть поглубже в себя. Все думала, люблю ли я Ивана. И мне отвечало два голоса. Один говорил, что вовсе я его не люблю и что моей любви он не стоит, что я могу найти более подходящую пару. А другой голос уверял, что лучшего друга, чем Иван, мне не найти. Что любить меня больше его никто не будет. И вообще он очень хорошо ко мне относится, а кроме него у меня уже никого не может быть. Я старалась прислушаться к второму голосу, заставить себя следовать только ему. Досадно, что я не могу укрепиться ни в одной мысли. Например, задаться целью выйти замуж за Ивана и стараться всеми силами исполнить это.

Но, думаю, успею еще пожить семейной жизнью, хотелось бы немного «попорхать». Все еще не верится, что крылышки уже обожжены. Ну почему я никого не люблю? Если бы любила, то знала бы, что делать: выходить замуж по любви или по расчету? А теперь не знаю. У меня есть немного любви и немного расчета. Кажется, так. Но так боюсь себя: а вдруг я кого-нибудь другого полюблю? Ведь я быстро влюбляюсь и быстро забываю.

Петроград. 27 февраля 1918 года

Вчера послала письмо Ивану. Захотелось хоть какое-нибудь общение с ним иметь. Написала, что приеду в субботу Не знаю, как дождаться субботы, так соскучилась по нему.

Вчера со службы приехала домой, открыла свою комнатку. Так мне дома понравилось. Пахнуло таким уютом. У бабушки хоть и большая комната, но ничего не стоит. Как-то холодно и неуютно. Пошла в кооператив, получила хлеб и картошку. Хлеб съела, так как была страшно голодна, а картошку привезла бабушке. Она меня накормила, напоила, и часов в восемь мы с нею завалились спать. Хорошо, если бы так все время продолжалось: приходила бы к готовому обеду и встречала бы меня бабушка, которая накормит и напоит, уберет все за мной. Да только это недолго будет продолжаться — бабушкины запасы уже истощаются.

Сегодня встала рано, но на службу все-таки опоздала. Очень волновалась. Никак не могла попасть в трамвай, так много желающих ехать. Я зашла в какую-то контору, позвонила на службу, чтобы сдали мою карточку. Слава Богу, все обошлось.

В прихожей встретила сослуживицу, которая недавно вернулась из отпуска. Я сказала, что она поправилась и очень хорошо выглядит. А она ответила, что теперь у нее есть дочка. Значит, я не ошиблась, когда думала, что она была в интересном положении до отпуска. Позавидовала ей. Мне страшно захотелось быть на ее месте. Такая молодая и уже мать. У нее есть теперь близкое существо, ребенок, и муж. А разве можно мне считать Ивана близким? Ведь он слишком близок в моих мыслях и слишком далек в своем Левашово. Сейчас три часа, скоро четыре. Поскорее хочется к бабушке, пообедать и заняться работой. А сейчас, пока нечего делать, напишу Тане. Давно я ей не писала.

Петроград. 1 марта 1918 года

Вот и суббота. Сегодня надо ехать к Ивану. Но почему-то у меня пропало всякое желание туда ехать. И видеть его не хочется. Опять кажется, что я его совсем не люблю. И представляется он мне очень далеким.

Отчего это: забыть не могу, потому что связана с ним неразрывными узами той ночи, или из-за того, что все-таки люблю? Иногда так хочется, чтобы он был рядом. Одним словом, я скучаю по нему. Из этого могу заключить, что Ивана все-таки люблю, потому что больше, чем о нем, ни о ком не думаю.

Иной раз меня привлекает семейная жизнь. Хотелось бы иметь свой уголок заниматься хозяйством. А жизнь, которой я теперь живу, ничего не стоит. Живешь только настоящим днем, как будто перед смертью, когда иного исхода нет, как только выйти замуж.

Но такой же заманчивой мне кажется и другая жизнь. Шумная, веселая, полная наслаждений. Хотелось бы играть роль в обществе, а не прозябать, как теперь. У меня есть талант и не хотелось бы его зарыть, но придется, если выйду замуж, потому что муж не согласится, чтобы его жена училась петь и стала артисткой. При своем ревнивом характере этого Иван не допустит. Впрочем, даже если я не выйду замуж, то все равно не придется учиться, потому что обстоятельства не позволяют. Ах, если бы мы жили все вместе, как в прошлом году, тогда я могла бы исполнить свою мечту! И была бы честной, порядочной девушкой, а не тем, что я теперь!

В воскресенье я прибрала все как следует. Стало так уютненько, хорошо в квартире, и я была довольна, что нет Маруськи. Жаль только, что не придется мне больше жить здесь. И опять я вспомнила Ивана. Была бы я его женой, была бы эта квартирка нашей… Я не променяла бы ее ни на какую другую. Она такая маленькая, уютная. У меня был бы добрый, хороший муж. И строили бы маленькое счастье, и было бы у нас тепло и уютно. А теперь мне приходится жить у бабушки, но она не больно гостеприимная. Или у нее такой характер?

Моя соседка Эльза Карловна все плачет. По всему видно, о женихе. Бедная! Она, наверное, сильно его любит. А он далеко, может, в белой гвардии. Как бы я хотела любить так, как она. Порой мне кажется, что я могла бы полюбить, но не Ивана. Если бы я любила Ивана, то была бы счастлива.

Господи! Что это со мной делается? То люблю его, то не люблю! Когда-нибудь что-то определенное я решу? Сегодня шла на службу и мечтала, как приеду к Ивану и категорически заявлю, чтобы он готовился к свадьбе. Заказывал себе френч и тому подобное. Представляла, как в наряде невесты буду садиться в автомобиль. Как соседи станут глазеть из окон. В особенности сестры Ребровы с завистью будут смотреть на меня. Ведь им давно уже пора замуж. Но напрасно они будут мне завидовать…

Я буду далеко не счастливая невеста. Ах! Если бы на месте Ивана был бы кто-нибудь другой, тот, кого я рисовала в своих девичьих грезах. Высокий стройный брюнет, миловидный, благородный, воспитанный, чуткий. Который следил бы за каждым движением моей души, читал в каждом моем взгляде. Мне нужно то, что называют родством душ. Наверное, следствием этого будет любовь. Но у нас с Иваном этого и близко нет.

Ах! Если бы Иван был хоть немного понежнее, хоть на капельку больше джентльменом. Я знаю наперед, что буду его стесняться. Наружность у Ивана удовлетворительная, единственное — у него не хватает манер. А он не хочет этого признавать, не хочет исправляться. Ну выйду за него замуж, а что дальше? Жизнь, полная мучений. Замучает меня своей ревностью, грубостью и наконец опротивеет как собака. Ах, если бы был иной выход! Хоть какой-нибудь. Я бы ухватилась за него, как утопающий за соломинку! Удивляюсь своему спокойствию! Почему я ко всему так спокойно отношусь? Другая на моем месте иссохла бы вконец. А мне хоть бы что. Удивительные нервы! Ведь я знаю наперед, что моя жизнь разбита, и равнодушно смотрю на это. Пожалуй, я охладела к жизни.

Если бы мне сказали, что я сейчас умру, я бы очень спокойно отнеслась к этому, только пожалела, что придется умирать без покаяния. Такое уже было. Когда Иван тогда сказал, что сейчас убьет меня, я первым делом подумала: «Это избавление!» А потом: «Какой будет страшный скандал, если он убьет меня!» Но в ту минуту я пожалела, что он не убил меня, потому что оскорбление было так велико, так смертельно, что его могли выдержать только стальные нервы. Я начала биться, как раненый зверь. Спазмы сжали мое горло, потом я разрыдалась. И Иван понял свою ошибку, но не знал, как ее загладить. Другой бы на его месте вымолил прощение! А Иван находит унизительным просить прощение и даже рассердился, когда я стала его отталкивать. Это было все равно что властелин в гареме: сначала отколотил свою рабыню, потом приласкал, и рабыня должна быть бесконечно счастлива.

Но я была далеко не счастлива. Скрепя сердце я уступила его объятиям. В ту минуту я не знала, что бы с собой сделать. Я хотела убить себя, чтобы избавить от мук оскорбленное самолюбие. Я искала пистолет у него за поясом, но увы — его там не было. Он лежал на стуле у письменного стола, и нужно было встать, чтобы взять его, но тогда Иван понял бы все. Тяжелое, тяжелое воспоминание! И никогда я не прощу ему оскорбление. Главное в том, что чем я ему доказывала свою любовь, свое доверие, то он и кинул мне в лицо!

Сегодня будет жалованье. Надо бабушке дать деньжонок, а то она жалуется на бедность. Только что меня вызывал к себе комиссар, пробирал за вчерашнюю историю: вечером я удирала из банка по черному ходу, охранник меня узнал и наябедничал. Комиссар меня здорово пробрал и пригрозил, что это мне зачтется.

Зоряна вздохнула. Женю терзали вопросы, актуальные, наверное, во все времена.

«Что лучше: стабильность, определенность брака по расчету или любовь — с неопределенностью статуса и будущего? Впрочем, что это за настойчивые мысли о замужестве? Я еще молода и впереди меня ожидает встреча с ним».

И Зоряна вернулась к дневнику, точнее — к очередной вклеенной приписке.

Удивительно, что сейчас, вспоминая об Иване, я не переживаю никаких эмоций, а ведь он был моим первым мужчиной! И страшное оскорбление, которое он бросил тогда, что у меня в жизни были мужчины до него и, возможно, сейчас есть, так как он находится далеко и не может проследить, сегодня кажется дуростью ревнивого самца. А тогда я несколько дней не могла в себя прийти, искала, как доказать, что он не прав. Не понимала, что это такой человек: что ему ни говори, ни доказывай, он будет думать по-своему. Он сыграл в моей жизни роль черта, который заставил меня свернуть в сторону со своей дороги. Выйди я замуж за Володьку Кожушкевича, моя жизнь могла сложиться по-иному. Хотя кто знает: на жизненном пути много тропинок, но большинство из них ведут в ад.

Петроград. 8 марта 1918 года

В субботу поехала к Ивану на шестичасовом поезде. Приехала в Левашово, но никто не изволил меня встретить. Решила пойти пешком, но прежде надо было узнать, там ли находится пулеметная команда. Когда проходила по вокзалу, было темно, хоть глаз выколи. Какой-то красноармеец ходил взад-вперед. Лица нельзя было рассмотреть, а по фигуре и по походке он был очень похож на Ваню. Но я решила, что ошибаюсь. Раз здесь нет лошади, то и Ивана быть не может. Пошла в штаб и спрашиваю, где стоит его команда. Сказали, что все там же, на Черной речке. Я отправилась в путь. С воодушевлением зашагала по дороге. Мне так хотелось поскорее его обнять, моего Ванюшу! Воображала, как он будет рад и удивлен, если не получил моего письма.

Долго я шла при свете луны. Бесконечная лента шоссе среди полей и лесов. Я была совсем одна, но, как ни странно, не боялась. Вдруг впереди я заметила какую-то кучу, присмотрелась. Похоже на автомобиль. Но откуда здесь может быть автомобиль, понять не могу. Подхожу поближе. Действительно, броневик с фургоном. Иду дальше. Слышу сзади скрип полозьев, оборачиваюсь — санки. Обгоняют меня два чухонца. Иду, иду… Наконец узнаю Черную речку, мостик. Уже близко цель моего путешествия. Но вдруг в голову пришла мысль: а что, если застану его с женщиной? Как я тогда поступлю и как поступит он? Я, конечно, сразу бы вернулась домой и больше никогда не приехала сюда.

Вхожу в деревню. Вижу свет в какой-то избе. Там много солдат, и все они кричат. Иду дальше. Вижу большой красный флаг, это пулеметная команда. Еще осталось пройти с полверсты. Наконец знакомая дача. Вхожу. В комнате сидит организатор, двое солдат, которые были раньше, и еще новенький — молоденький, совсем мальчик. Я спрашиваю, где Иван, а мне говорят, что он в Петрограде.

Это был такой удар! Вот тебе и радостная встреча. Что же, ничего не поделаешь, придется ждать. Я расположилась как дома. Солдаты приготовили чай, дали мне сахару и хлеба. Потом разрешили лечь спать, и все ушли из комнаты. Даже телефонист не стал дежурить. Но мне почему-то спать не хотелось. Читала, потом прилегла, но спать не могла. Уснула лишь поздно ночью.

Утром меня накормили блинами. Потом один из солдат поехал встречать Ивана, а я осталась. Ожидание было томительным. Я читала, спала, опять читала. Моему приезду Иван несказанно обрадовался, был нежный и обходительный, как никогда. Чудесно провели время! Иван любит меня, а я его. Не хотелось возвращаться в Петроград, но службу не оставишь.

Петроград. 24 марта 1918 года, понедельник

В четверг у мамы была операция. В пятницу я ходила ее навестить. Я так волновалась, когда шла в больницу. Все время казалось, что когда я приду, то мама окажется в покойницкой. Еще больше я испугалась, когда, войдя в палату, увидела, что ее кровать пуста. Но мне объяснила какая-то больная, что маму перевели в другую палату. У меня отлегло от сердца. Пришла к маме, убедилась, что у нее все благополучно, и со спокойной душой отправилась домой.

В пятницу я осталась ночевать в Питере. Пришла домой из больницы часов около семи. Стала заниматься хозяйством. Потом долго читала книжку «Ольга Орг». Когда уж собиралась ложиться спать, приехал Ванин вестовой и привез кое-какие вещи. Пришлось его накормить и уложить спать. В субботу нужно было остаться в Питере хотя бы до вечера, чтобы помыться и постирать. Эта мысль так сверлила мой мозг при возвращении домой, что я уже хотела преспокойненько идти на поезд: невыносимо хотелось обнять моего Ваню, так уже успела соскучиться.

Пришла домой, начала греть воду, потом стирать. Боялась из-за стирки не попасть на поезд и все-таки опоздала. Было досадно до слез, что не увижу Ваню.

В воскресенье утром отправилась в Левашово. Я нервничала, раздражало все: то, что поезд долго не трогается, а потом, когда тронулся, что очень медленно едет. Наконец добралась в Левашово.

Не иду, а прямо лечу со станции. Вхожу в дом, все как будто на своих местах, даже писарь за работой. Вхожу в нашу комнату. Чистенько, уютно, Ваня все прибрал к празднику. Но… Вани нет: Наконец он появился. Я думала, он будет рад моему приезду. Думала, и он порядком соскучился, но он первым делом принялся меня ругать, почему я не приехала вчера, т. е. в субботу. Почему-то вообразил, что я была на вечере. Потом все уладилось, и мы мирно ворковали как голубки. Только одно обстоятельство, нездоровье, очень огорчило меня и его.

Но все-таки вчера я была очень счастлива. Сапоги для меня готовы, только не очень нравятся. Я говорила Ване о своей любви, о том, как соскучилась за эти два дня, а он сомневался и не верил.

Петроград. 1 июля 1918 года

Днем была на службе. Обратно пришлось ехать на семичасовом. Перед поездом зашла к Вере Федоровне узнать, не готово ли мое платье, но оказалось, что она его еще не начинала Просила подождать еще недельку. Приехала домой. Ваня был очень рад. Вероятно, за день без меня соскучился. Но ворвались посторонние люди и разрушили наше счастье. Как я ненавижу, когда нам мешают! Мы так редко бываем одни, вечно кто- нибудь является. Так и тут. Пришел Кряжев, потом Леднев, а затем появилась и Маруся. А Ваня почему-то все время лезет к ней. Мне это страшно неприятно.

Я не ревную, но обидно, что ему все можно, а мне нет. Я бы ему никогда ничего не сказала. Пусть бы дурил. Ведь его от этого не убавится. И изменить с ней он не изменит, я в этом уверена. А раз уверена в нем, то из этого следует, что и ревновать не могу. Но обидно, что мне запрещается лишний раз посмеяться с кем- нибудь, пошутить, а он бесцеремонно обнимает женщин в моем присутствии. Но он уверяет, что делает это с целью поддразнить меня. А Маруську я прямо органически не перевариваю. Это такая хитрая бестия… Вышла замуж, а сама вешается на каждого встречного мужчину. Я всегда на таких женщин смотрю, как на животное, которое не может управлять своими чувствами. А я совершенно другой человек. У меня рассудок на первом плане. Ваня меня хвалит за это и всегда со мной осуждает Маруську. Хоть она и говорит, что любит мужа, но мне кажется, что вовсе не любит, а вышла за него только из интереса и при первом случае сбежит. Она так равнодушна к нему; что кажется, будто они очень давно женаты и уже успели охладеть друг к другу. Между прочим, они поженились не так давно. Она чувствует, что я ей не симпатизирую, и стала ко мне меньше лезть. Мне кажется, она с удовольствием отомстила бы мне. Но ее злоба бессильна. Она знает, что я жена начальника ее мужа.

Ваня был дежурным по полку и собирался идти сменять караул. Мне это очень не понравилось, потому что и так мы ужасно мало времени бываем вместе. Я просила его поскорее идти и побыстрее вернуться. Ему не понравился мой тон, и он грубо сказал, что не любит, когда я скулю, вернулся в компанию и сосредоточил все внимание на Маруське, которая в это время буянила с Ледневым. У меня так защемило сердце, что даже слезы полились из глаз.

Вот и неизбежное пришло… Кому может не надоесть жена, которая все время трясется за своим мужем? Этих мужчин никогда и никто не сможет устроить. Им нравятся женщины веселые и полные сил, как Маруська. Но ведь и я была такой, могла даже дать сто очков вперед Маруське. Но ему не нравилось это…

Зачем я обращаю на себя внимание мужчин? Жена должна быть серьезной и, кроме мужа, не должна видеть никого. Иначе он меня выгонит. Он добился своего и теперь отворачивается от меня. Конечно, идеальная жена скучна и назойлива. Ему нужна женщина, будоражащая кровь. Никогда он не будет доволен. Я это предвидела, но противиться не могла. Если он замечает, что я разошлась, то обрывает меня. А если не обрывает, то потом устраивает скандал, от которого уже не раз пострадала моя физиономия — если я начинаю оправдываться. И мне поневоле приходится забиваться в угол и быть идеальной женой, хотя мы не расписаны и не венчаны.

Петроград. 6 июля 1918 года

Какая досада! Сегодня не удалось поехать в Левашово. Еще когда я ехала на службу, поговаривали, что сегодня больше не будет поездов, но что-то не верилось. Когда я пришла на вокзал после службы, оказалось, что поезд есть, да не про мою честь. Всего только один поезд, в шесть часов. В него пускали только военных и железнодорожных служащих. Многие службисты, живущие по Финляндской желдороге, отправились домой пешком. А мне пришлось идти не солоно хлебавши в свою холодную квартиру. Я вернулась расстроенная. Было обидно, да и неизвестность мучила: долго ли еще придется сидеть в Питере? Я так разнервничалась, что даже заплакала. Да и Ванюшу жалко, будет обо мне беспокоиться. Только я собралась варить кашу из остатков крупы, как в дверь постучали и входит Иван Евгеньевич, который приехал из Вятской губернии. Он меня успокоил, что голодная я не буду, дал мяса и картошки. Я сварила чудный суп. Затопили печку в комнате. Было тепло и хорошо. После сытного ужина я сладко заснула, а перед сном думала о Ване.

Петроград. 8 июля 1918 года

Сегодня, возвращаясь со службы, зашла на вокзал и к своей великой радости узнала, что поезда начинают ходить с семи часов. На поезд идти было еще рано, и я поехала к маме в больницу. У нее была бабушка. Она обижалась, почему я к ней не прихожу. Мама поправляется и, наверное, скоро выйдет. Просила приходить почаще и принести хлеба. Я сидела у мамы недолго, торопилась на поезд. Со мной вместе ушла бабушка. Она все звала меня к себе и просила принести чечевицы на пост, потому что у нее ничего такого нет.

Я села в трамвай и отправилась на вокзал, но все-таки опоздала. Сходила на квартиру. Получила письмо от Оли. Пишет, что очень весело гуляет, пользуется успехом, но жениха взяли в солдаты. В ожидании поезда я села в зале второго класса и принялась читать роман Горького «В людях». Он так ясно и правдиво описывает всю грязь и мелочи жизни. Жизнь бедного, мелкого народишка. И свою жизнь среди того народа. Добралась до Левашово благополучно. Вечером ходила в баню. Я так устала за день, что еле добралась до постели и заснула как убитая.

Петроград, 16 июля 1918 года

Спали сегодня очень долго, за чай сели уже в первом часу. За чаем поругалась с Ваней из-за браслета. Я его пожурила, что так небрежно его носит, даже почернел камень, а он рассердился на меня и стал говорить, что я дала его ему, а теперь укоряю. И папиросы припомнил, которые я ему когда-то подарила. Потом, мол, буду укорять. Конечно, я не думала его укорять, такой привычки у меня нет. А он все меряет на свой аршин! Он очень любит припомнить все то доброе, что для меня делает, как будто я бесчувственное животное и ничего не понимаю. Недаром он за это не понравился маме. Ругались мы долго. Ему не нравилось, что я не уступаю, но я не давала себя в обиду. Мне было так противно, что из-за такой дряни, такой мелочи, получаются такие крупные разборки. К вечеру буря улеглась, и выглянуло солнышко. Мой Ваня стал таким милым и хорошим! Ах, как я его люблю! Всегда любила. Не так, как он любит меня — только когда я во всем уступаю. А я всегда его люблю, даже во время ссоры. Мне хочется подойти к нему, обнять, успокоить, но самолюбие удерживает меня. Я знаю, что он меня оттолкнет, и мне остается только сражаться.

Петроград, 22 июля 1918 года

В субботу после службы я не поехала в Левашово, а зашла домой. Ваня тоже приехал. Мы хотели в этот день пойти в кинематограф. Тут он обнаружил пропажу своих вещей, которые украл тот инвалид, что приехал с Иваном Евгеньевичем, а Ваня начал обвинять в этом меня и моих родных. Это было страшно неприятно и оскорбительно слушать, потому что за своих родных я могу поручиться головой, что они честны, несмотря на то, что бедны. Конечно, был огромный скандал, но к вечеру все успокоилось.

Мы отправились в кинематограф, но последний оказался закрыт, поскольку не было света. Я предложила Ване прогуляться, но он огрызнулся и добавил ругательство, каким ломовики погоняют ленивых лошадей. Я высказала предположение, что ему со мной неинтересно гулять, а он начал утверждать, что в такую слякотную погоду не гуляют, и повторил ругательство. Выдернул руку и быстро пошел вперед. Было унизительно бежать за ним, и я пошла в обратную сторону.

Я дошла до Михайловского училища, чтобы узнать, открыт ли театр. Оказалось, что представление уже закончилось. Повернула назад, к дому. Смотрю, Иван идет мне навстречу. Он подошел и сказал, что во дворе меня отколотит! Я заявила, что в таком случае не пойду домой. Он сказал, что тогда мне же хуже будет.

Я пошла вперед, а он за мной. Когда прошла ворота, он меня остановил и потащил во двор. Он просто кипел от злости, даже задыхался. Как я ни упиралась, он затащил меня во двор и разделался по-своему. Так больно! А еще обиднее переносить подобное унижение.

Ах, в другое время он не посмел бы меня и пальцем тронуть, а голод и нужда заставляют все терпеть! Он пришел домой и начал собираться в Левашово. Я его остановила — если бы этого не сделала, то мне было бы еще хуже. В это время пришла Анька и стала звать в Техническое училище на вечер. Я, конечно, отказалась, теперь меня эти вечера совершенно не прельщают. Анька ушла, а мы помирились и улеглись спать.

Петроград, 31 июля 1918 года

Ваня сделал мне приятный сюрприз, подарил шелка на три блузки. Реквизированные три чудные рубашки, почти новые, и еще кое-что. Я была очень рада, это то, что мне нужно. Но Ваня обиделся, когда я сказала, что одна из рубашек из подкладочного шелка. Он вообразил, что шелк мне не нравится. А я вовсе так не думала. Наоборот, это чудный шелк, но все равно подкладочный.

Вчера я поздно приехала домой. Слышу шум на чердаке. Подумала, что, наверное, кто-нибудь пошел с бельем так поздно на чердак. Я заперла покрепче свою дверь. Думаю, пусть шляются, где хотят, и делают, что хотят, лишь бы меня не трогали. Долго там стучали и не давали мне спать. Наконец я уснула.

Снится мне, как будто в то время, когда я сплю, приходят Ваня и Степанов. Я спрашиваю, как они сюда попали, ведь дверь закрыта изнутри. А они говорят, что не могли меня добудиться и оборвали цепочку на двери. С этой мыслью я проснулась. Стук на чердаке прекратился, и я снова уснула.

Утром я даже забыла про ночное происшествие. Вечером в четверг собралась гладить белье. Вдруг стучат. Это пришли соседки и сообщили, что все чердаки сломаны, в том числе и мой. Я пошла посмотреть. Большой сундук с посудой открыт, но, похоже, ничего не взяли. Пришлось всю посуду перенести домой. Часов в одиннадцать приехал Котик и привез мне дров. Я обрадовалась, что будет с кем ночевать. Забыла написать, что получила от мамы письмо и дала ответ. Потом улеглась спать.

Петроград, 14 августа 1918 года

В субботу после службы поехала в Левашово, хотелось поскорее обнять Ванюшу.

Подхожу к нашей даче и вижу, что в окнах темно, даже у писаря нет огня. Я сразу подумала, что Ваня и писарь уехали в Питер. Я вошла в дом, спрашиваю Котика и узнаю, что Ваня не уехал, а ушел в команду. В этот момент является Ваня, и у меня сердце готово было выскочить от радости. Ваня был рад не меньше моего. Он принялся меня кормить, расспрашивать, как жила эту неделю в Питере, не изменяла ли ему. Он осыпал меня поцелуями, чего давно уже не было, и я была счастлива. На другой день утром было опять все хорошо, как будто мы только что поженились. Только вышел маленький конфуз с Кряжевым, после чего мне было стыдно с ним. встречаться. Он оказался свидетелем нашей интимной жизни. Но Ваня меня успокоил, сказав, что ничего стыдного нет — всем известна супружеская жизнь. Ходила вместе с Ваней в команду. Погода была чудная. Тепло, солнце ярко светило, пахло весной.

Когда вернулись домой, приехала Маруська. Я пошла к ней в комнату, и мы начали вспоминать прошлое. В наш разговор ввязался Ваня. Мы говорили о положении женщины как жены в двух планах — в интеллигентном и в простом, где женщины пользуются большей свободой. Когда мы вернулись в свою комнату, Ваня начал ругать меня, что я недовольна своей судьбой и что мне нужна еще какая-то свобода. Я стала его уверять, что мне ничего не нужно, что я всем довольна. В разговоре я не касалась личностей, говорила о женщине вообще, но он понял, что я намекаю на себя. Он заявил, что если я хочу пользоваться свободой, то и он будет вести себя соответственно, но тогда я не должна обижаться, если он на моих глазах приведет к себе женщину. Он сказал, что дает мне свободу, не понимая, что сам же ее и ограничивает. Наконец мы договорились, что ни у него, ни у меня не может быть свободы. Потом я уснула и проспала почти до 11 часов. Встала, поставила самовар, напоила Ваню чаем, и мы опять улеглись спать. На другой день я хотела уезжать вечером. Весь день мы то ругались, то мирились. В этот раз уже на экономической почве. И опять к вечеру все уладилось. Домой мне ехать не хотелось, и я осталась до утра. Я страшно беспокоилась за свою квартиру, но все обошлось.

Во вторник я хотела пойти в кинематограф, но он оказался закрытым. Пошла к Маруське.

Петроград, 30 августа 1918 года

Боже мой, как тяжело писать о предательстве любимого человека, о коварстве подруг! Но лучше все по порядку. Субботу и воскресенье была в Левашово. Как обычно, у нас то и дело случались мелкие ссоры по пустякам, а к ночи мирились. Ваня стал еще раздражительнее. Вечером в субботу пришли на чай Кряжин и Леднев. При них Ваня начал делать мне оскорбительные замечания, которые я терпела, а затем не выдержала и разрыдалась. Вместо того чтобы успокоить, он стал меня еще больше ругать, а когда я случайно перевернула кипяток ему на брюки, то совсем разошелся и дал мне пощечину. Свидетели этой безобразной ссоры, Леднев и Кряжев, вскоре ушли, оставив нас одних. Я думала о том, как буду завтра с ними встречаться, и сказала Ване, что уеду в воскресенье рано утром. Попросила, чтобы он распорядился отправить меня на станцию. Это вызвало с его стороны бурю злости, и он сказал, что я уеду, когда он посчитает нужным.

В постели я не ответила на его ласки, полночи ревела, а он злился и курил. Он все-таки распорядился, и меня доставили на станцию.

В поезде, обратив внимание на мое заплаканное лицо и красные глаза, ко мне подсел командир в кожаной куртке и всю дорогу до Петрограда успокаивал. Нам оказалось по пути, и он проводил меня до самого дома.

Понедельник, вторник, среду я была сама не своя на службе и дома. Получила замечание от комиссара банка. Вечером пошла к бабушке, но легче не стало. В четверг раздумывала, поехать в Левашово на выходные или подождать, пока Ваня сам надумает приехать ко мне. Решила ехать. С этими мыслями пошла в кинематограф, там встретила Аньку. Та удивилась, увидев меня одну, и сказала, что вчера видела Ваню с Маруськой в Петрограде. Я возмутилась, и после кинематографа мы пошли к этой змее подколодной. Та открыла двери, и, как она ни упиралась, мы вошли в комнату, потому что я заметила на вешалке шинель. Ваня оказался там, без гимнастерки и сапог. Он вначале испугался, заметив меня, а потом начал кричать, что где это я шляюсь по ночам. Оказывается, его вчера командировали на несколько дней в Петроград, а он не нашел моей записки и ключей от комнаты, поэтому ему пришлось остановиться у Маруськи. Я не поверила, так как Маруська знала, что эти дни я ночевала у бабушки. Я разрыдалась и ушла одна домой. Вскоре пришел он. У нас был серьезный разговор, и Ваня обещал больше не общаться с Маруськой. А я вдруг подумала: могу ли я по-прежнему любить его? На следующий день вечером он уехал в Левашово.

В субботу я все же приехала к нему. Он был удивительно спокоен и даже не придирался ко мне, как обычно. Но все равно во мне словно что-то умерло. Может, в том, что произошло, я сама виновата, ведь мы до сих пор живем с Ваней не венчанными? Но он этого не хочет.

По дороге назад снова встретила командира, как и в прошлый раз. На этот раз он был в простой шинели. Всю дорогу весело болтали. Оказывается, он из Одессы и, несмотря на молодость, уже успел повоевать в Украине на высоких должностях, а еще недавно служил в Москве. Здесь лечится после ранения. Я заметила, что он прихрамывает. С ним было весело и легко. Он гораздо выше и крупнее Вани, очень веселый. Он проводил меня домой и пообещал, что в следующий раз заглянет на чай. Но это он шутил, так как знает о Ване.

Петроград, 10 сентября 1918 года

После службы зашла к бабушке, узнала о ее здоровье и поужинала у нее. Она снова стала одолевать меня всевозможными просьбами, рассчитывая, что Ваня все может и поможет. Но после того вечера в наших с Ваней отношениях образовалась трещина. Он ведет себя по-прежнему, как будто ничего не произошло, впрочем, иногда, заметив мой угрюмый вид, срывается. А с чего мне радоваться? Маруську с тех пор не видела, хотя внутри клокочет огонь, который может обрушиться на нее при встрече. Специально к ней идти не хочу, пусть это будет случайная встреча. Хотя, возможно, к тому времени костер перегорит. Бабушка предложила переночевать у нее, но я спешила домой — надо снять белье, развешанное на чердаке, не оставлять же его там на ночь.

Прошла по Литейному. Изменился облик города, его жители, другой стала и я сама. Вспоминала недавние девичьи куражи, прогулки по паркам, поездки в Удельную, Галич. Теперь все это для меня в прошлом, к которому нет возврата. Жаль стало того времени, тех веселых вечеров, походов нашей вокзальной шатии Неужели так стремительно проходит молодость? Мне еще неполных восемнадцать лет, а кажется, что за прошедшие несколько месяцев я стала старше на добрый десяток лет.

Когда уже подходила к двери своего дома, за спиной услышала негромкое; «Женя!» Обернулась и растерялась. Это был знакомый по поездке из Левашово, который меня успокаивал и смешил. Вспомнила, что его зовут Яков. Вид у него неважнецкий. Он был какой-то бледный и, похоже, очень нервничал. Совсем не похож на того, прежнего. Одет он в старую шинель, небрит. Выглядел он гораздо старше своих лет, и, встретив его на улице, я могла бы пройти мимо, не узнав.

— Я пришел напроситься на чай, — криво улыбаясь, сообщил он.

Я растерялась, представив, как мы сидим, чаи гоняем, а тут приезжает Ваня. Картина будет, как в водевиле, за исключением того, что мне станет не до смеха. Он понял мое состояние, словно прочитал мысли.

— Извините, Женечка, — сказал он. — Похоже, я некстати. Не хочу нагружать вас своими проблемами, но так получилось, что мне некуда идти. Может, подскажете, где я мог бы снять комнату на несколько дней?

Несчастный вид Якова растрогал меня, и я рискнула пригласить его к себе, пока буду думать, где ему устроиться. Чай у меня ненастоящий, морковный, зато было немного сахара и хлеба. Пока я хлопотала с самоваром на кухне, он заснул, сидя на стуле. Я не стала его будить — знаю, что в такой позе долго не поспишь. Интересно только то, что он представлялся при встрече, будто занимает очень ответственный пост, и вдруг такой несчастный вид и эта просьба. Что у него приключилось? Решила подробно расспросить, когда проснется. Пошла на чердак, сняла белье, возилась на кухне, а он никак не просыпался. Ситуация была двусмысленная. Было уже довольно поздно, мне хотелось спать, но не буду же я ложиться, когда в комнате за столом дремлет мужчина. Кроме того, он просил куда-нибудь определить его на ночь. Можно к бабушке, у нее две комнаты, да и от денег она не откажется, хотя лучше продуктами. Но что сейчас делать: составить компанию Якову и отвести его к бабушке, а потом мучиться с ней вдвоем на кровати или возвращаться ночью одной? Подбросила дровишек в печку, полюбовалась немного разгорающимся пламенем. Решилась и постелила Якову на полу, но будить не стала. Сама, не раздеваясь, прикорнула на кровати. Снился какой-то сумбур, много событий и знакомых лиц. Сон забылся, как только проснулась.

Было раннее утро. Яков сидел на корточках перед печкой и подбрасывал в нее дрова. Заметив, что я проснулась, извинился, что потревожил шумом. Он мне кого-то все время напоминал, и только сейчас я поняла, кого именно. Володю Кожушкевича. Такой же рослый, крупный, только гораздо выше ростом, с широким круглым лицом, темными глазами и детскими пухлыми губами. Исключительно вежливый и обходительный. Интересно, как бы повел себя Ваня, ночуя в одной комнате с незнакомой девушкой? А как он поступил, когда я, поверив его словам, впустила вечером к себе? Лучше об этом не думать — себе дороже. Встала, нагрела самовар, напоила Якова чаем и отправилась с ним к бабушке. По дороге все время думала: если бабушка не захочет взять его к себе, то куда еще определить?

У Люды тоже две комнаты и отсутствие всяческих комплексов, но что-то мне не хочется вести его туда. Как ни странно, бабушка согласилась, но устроила форменный допрос: кто, откуда и почему? Яков сказал, что работал в Московской ЧК, а сейчас переведен в Петроград, и даже махнул перед ее носом каким-то мандатом. После ранения ему разрешили несколько дней отдохнуть, восстановиться. Говорил он очень убедительно, а страшное слово «ЧК» так подействовало на бабушку, что она стала чрезвычайно обходительной. Не знаю, кто он и что, но только он говорил неправду. Если бы он работал в ЧК, то проблем с тем, где поселиться, у него не было бы. Я оставила ему свой служебный телефон, предупредила, чтобы не пугал меня больше неожиданными визитами, и ушла, раздумывая, кто он на самом деле.

Петроград, 20 сентября 1918 года

Наверное, я дура. Похоже, что я… — дальше следовало слово, старательно зачеркнутое. — Надо прекратить наши встречи — они ни к чему хорошему не приведут.

И вновь вклеенные листочки.

Тогда я не доверила дневнику все то, что узнала от Якова, неожиданно вторгшегося в мою жизнь. С этого времени даже в своем дневнике я не могла свободно высказаться, как, впрочем, и вся многострадальная страна. С этого момента я его писала уже не для себя, а для других — тех, которые могли в любой момент бесцеремонно вторгнуться в мою жизнь, все переиначив по своей тайной задумке или и вовсе оборвав ее.

В тот сентябрьский вечер 1918 года мне, романтической девчонке, одной ногой еще стоявшей в прежней жизни, глубоко оскорбленной изменой близкого друга, открыл свою страшную тайну незнакомец, нашедший приют у моей бабушки. Не припоминаю, что предшествовало этому. Помню только треск сосновых поленьев в печурке, горящую свечу на столе и себя, лежащую в постели с ним, Яковом Блюмкиным. Трудно сказать, что тогда толкнуло меня в его объятия: желание отомстить Ивану за измену и перенесенные мною унижения, а может… Впрочем, нет. Только не любовь. Да, Иван два дня как уехал со своей пулеметной командой на передовые позиции против Юденича. С тех пор он исчез из моей жизни. Навсегда.

— Моя фамилия Блюмкин, — внезапно сказал Яков, когда мы отдыхали после бурного секса. Я была в противоречивых раздумьях, верно ли поступаю. Я, конечно, понимала, что поступаю неправильно, но не всегда правильно то, что правильно.

— Хорошо, я запомню. А моя фамилия Яблочкина, — простодушно ответила я.

— Ты не поняла? Моя фамилия Блюмкин. Вспомни, ты должна была ее слышать. — Его голос напрягся. Мне даже показалось., что он немного обиделся.

— Извини, но я ее никогда не слышала, — честно призналась я. — Я даже редко газеты читаю, мне из-за этого комиссар в банке сделал замечание.

— Ты потрясная простушка! — рассмеялся он, а я задумалась, обидеться на «простушку» или нет. Слово обидное, но в его интонации звучал неподдельный восторг. Решила все же обидеться.

— Конечно… — начала я, но он меня прервал:

— Я Яков Блюмкин, человек, который совершил убийство германского посла Мирбаха! Убийство эрц-герцога Фердинанда в Сараево вызвало мировую войну, но последствия моего теракта не менее важны. Хотя партия социалистов-революционеров, в которой я состою, сейчас в опале, ряд руководителей арестован, а меня разыскивает ЧК, то, что я совершил, большевикам на руку. Им больше всех выгодно, точнее, только они получили выгоду от этого убийства. Теперь у них развязаны руки. По логике, они должны были меня наградить, а не преследовать. Среди их руководства многие это понимают, поэтому я до сих пор на свободе. Но обстоятельства меняются… Я получил известие от надежных людей, что мне опасно здесь оставаться и надо срочно исчезнуть. Поэтому обратился к тебе, а не воспользовался своими партийными связями и явками. Завтра я уеду в Украину. Мне свыше это предназначено, я чувствую. Я уже вошел в историю, но это только начало. Предлагаю тебе отправиться вместе со мной. Что тебя держит? Твой возлюбленный, который бьет тебя, подбрасывая взамен немного продуктов и дров? Ты еще не видела жизни, а мир огромен и многогранен. Здесь ты держишь себя в добровольном карцере, а там дорога в мир! Я еврей, может, не совсем правоверный, но мечта каждого еврея совершить паломничество в Иерусалим, прислониться к Стене плача, пройтись по последнему пути Спасителя на Голгофу. И я там буду! Я обещаю открыть тебе дверь в мир, в котором ты найдешь себя и обретешь свет, вырвешься из забитости и дикости.

— Хорошо. Я подумаю, — сказала я, в душе замирая со страха. Покинуть эту милую квартирку, город, в котором выросла, где много друзей, мама, бабушка, и отправиться в никуда, не зная зачем? Даже Иван с его грубостью казался милым и родным. Для чего я сказала, что подумаю? Неужели я смогу все бросить и отправиться… к черту на рога? Наверное, это я специально сказала, чтобы не сразу произнести «нет». — Зачем я тебе? Ведь ты меня не любишь, да и я тебя не люблю. По крайней мере, сейчас.

— Чувства — это пережиток прошлого. В новой жизни мы должны быть свободны от всего этого, подчиняясь лишь целесообразности. Ты мне нужна, очень. Ты будешь моей тенью — всегда неотрывно рядом и никогда слишком близко.

— Я не понимаю. Объясни!

— Придет время, сама все поймешь. Я пойду к твоей бабушке, надо кое-что забрать. Скоро вернусь. Утром независимо от решения дождись меня. Обязательно дождись. А пока прощай.

Он собрался и ушел, оставил меня со своими думами.

Я сказала ему неправду. На самом деле я была влюблена в него, достаточно было тех нескольких встреч. Я вообще очень влюбчива, но знаю, что это чувство быстро проходит. Володя Кожушкевич, Ваня… Оба внушали мне сильное чувство. Но проходило время, и у меня над чувствами главенствовал разум. Хотела ли я остаться с Иваном? Наверное, нет. Ничего хорошего в будущем с ним меня не ожидало.

Но я по-настоящему влюблена, очарована, безумна, готова следовать за Яковом на край света. Всю прошлую жизнь я ждала именно его — авантюрного и осторожного, самоуверенного и внимательного, витающего в облаках и приземленного, мужественного и трепетного. За этот неполный месяц я узнала его так, как не знала тех, с которыми общалась годами.

Жизнь с Ваней была кошмарным сном. Я была его наложницей, рабой, и он все время это подчеркивал. Ему нужно было только мое тело, душа его не интересовала. Он покупал меня за дрова, пайки, отрезы материи. Неужели я так дешево стою?

Яша открыл мне глаза, дал возможность вдохнуть полной грудью, не дал мне прожить подобно мышке-норушке. Мы с ним родственные души, оба любим искусство: я петь, он писать стихи. Вместе много раз ходили на поэтические вечера в Петрограде.

В июле была заваруха в Москве [1], отблески которой донеслись и до Питера. Так Яков был первопричиной этого! Убить человека не по-христиански, но ведь сейчас война?! И не корысти ради, а за идею! Ведь за идею можно?! Его тоже пытались убить, даже ранили. Хотели арестовать, расстрелять, но он сумел спастись.

Яша доверился мне, поняв, что я не предам. Сейчас ему оставаться в Питере никак нельзя. Ему об этом сообщили друзья. Иначе…

Он едет в Украину. Я видела, как он мечется, словно тигр в клетке, не находит себе места. Даже рядом со мной, с любимым человеком. Центр революционных событий сейчас там — так он считает. Чувствую, что он задумал что-то великое и в то же время ужасное. Я поеду вслед за ним!

Ване оставлю записку, все объясню. Слава Богу, мы с ним не венчаны! Прощай, Питер!

Когда куда-то уезжают, расстаются с прежней жизнью, то берут самое дорогое, что у них есть. Я оставляю Петроград, друзей, дом, Ваню, лживую Маруську, бабушку, подружек, размеренную, относительно спокойную жизнь и забираю с собой только дневник.

Киев. Осень-зима 1918 года

В Киев добралась в середине октября. Дорога сюда заняла больше недели и измотала до предела. Я не один раз себя ругала за то, что предприняла путешествие в столь тревожное время. Наслушалась рассказов, как бандиты, которых развелось множество, останавливают поезда, грабят пассажиров, убивают строптивых, уводят с собой молоденьких девушек. Под впечатлением этих рассказов намотала на себя по-бабьи теплый платок и перестала мыть лицо. «Николаевки» спрятала на себе подальше, «керенки» поближе — в случае чего все равно надо будет что-нибудь отдавать.

Как-то ночью проснулась. Поезд стоял на станции. Вдоль вагонов двигались четверо немецких солдат в стальных остроконечных шлемах и тонкий, как глист, офицер в отутюженной зеленой шинели. Было странно смотреть на него, на такого чистенького и выхоленного, после того, что пришлось увидеть в дороге, особенно когда проезжали места, где еще недавно бушевала война, дымились пепелища. Слова Якова «Украина теперь у немцев, они там хозяева, получили ее по Брестскому миру» обрели реальность. Вспомнила, что Яша как раз и боролся против этого позорного мира, пускай явно нехристианскими методами. Сердце сжалось: получается, он бежал из огня да в полымя! Ведь если немцы здесь его поймают, то разговор будет короткий: припомнят ему посла, убитого в Москве. Большевики заочно осудили его на три года исправительных работ, а здесь верная смерть.

И зачем его сюда потянуло? Разве мало мест, где спокойно можно было переждать, пока в стране установится порядок? В Сибири, или, лучше, у тех же чухонцев в Финляндии, спокойнее и ближе. А тут прямо к волку в пасть…

Доехать удалось только до Фастова. Там немцы без лишних разговоров реквизировали наш паровоз для собственных нужд, а вагоны загнали в тупик. Из Украины они эшелонами гонят в фатерлянд продовольствие, зерно, и им требуется все больше вагонов и паровозов. До Киева двое суток добирались с остальными пассажирами на скрипучих подводах, запряженных изможденными лошаденками.

Я очень переживала, что не найду Яшу. Денег почти не осталось, потратилась в дороге. В город попали вечером, почти перед комендантским часом, но все обошлось. В сумерках город показался мне мрачным и таинственным, затаившимся. Опасность, казалось, скрывается за каждым углом. Улицы были полупустые, а если кто и попадался, то военные или в полувоенной одежде, в основном мужчины. По указанному адресу в трехэтажном облупленном доме на Большой Васильковской Яши не оказалось. Дверь открыла пожилая женщина со строгим лицом — видно, что из барынь.

— Здравствуйте, я Мира, младшая сестра Яши, приехала из Одессы, — сказала я, как он научил меня в Питере.

— Здравствуйте, барышня! Яков о вас предупредил. Проходите, будем чай пить. Меня зовут Ольга Илларионовна. Вещи кладите пока здесь. Как Одесса?

— Тяжело, — односложно ответила я, решив отказаться от чая, так как начнутся расспросы, а я ничего не знаю. И чего это Яше взбрело в голову выдавать меня за свою сестру, да еще из Одессы?

— А где легко? В один миг обрушилось то, что казалось могучим и незыблемым. А знаете, откуда началось то, что привело к нынешнему положению?

— Нет. Откуда?

— Отсюда, Мира. Здесь, в Киеве, был убит Столыпин. Великий человек. Он бы не допустил подобного безобразия. Мы хоть окраина, не Питер и не Москва, но у нас происходят вещи, которые там и не снились. Знаете, у нас уже четыре раза власть менялась. Сплошные митинги и аресты. Страшно! Не только ночью, а уже и днем страшно. Да что я все говорю, чай обещала, а не готовлю! Прислуги нет. Накладно да и опасно по нынешним временам, приходится все делать самой.

— Спасибо, Ольга Илларионовна. Мне что-то чаю не хочется.

— Никаких возражений, смертельно меня обидите. Мне ваш брат Яков очень нравится. Хороший постоялец, только редко бывает — весь в работе, разъездах. Ваши комнаты рядом находятся.

— Давайте тогда я самоваром займусь.

— Очень меня обяжете, если честно. Не привыкла я к этому… Всю жизнь прислуга была, муж, а теперь никого.

— А муж, простите за вопрос, где?

— В Москве. Войной его туда занесло, и он не спешит назад выбираться. А мне страшно покидать дом и отправляться неизвестно куда. Он там революционными делами занимается, и, как я понимаю, нескоро его здесь ждать.

Общими усилиями накрыли на стол. Хозяйка достала к чаю банку вишневого варенья и немного хлеба. Мне было крайне неудобно, поскольку за дорогу полностью поиздержалась и ничего не могла ей предложить. Но голод не тетка, и вскоре я с удовольствием пила настоящий чай, ела серый хлеб с душистым вареньем.

— Как немцы, не притесняют? — Я старалась сама задавать вопросы, чтобы хозяйка не вздумала расспрашивать об Одессе.

— Немцы? Нет. Хоть какой-то порядок установился после всего этого кошмара. Конечно, неприятно, что германские сапоги топчут нашу землю, но… Я думаю и надеюсь, что это временно. Официальная власть у генерала… гетмана Скоропадского, которого избрали на Хлеборобском конгрессе. На вид он очень представительный и важный. По крайней мере, лучше этих выскочек — Голубовича, Ткаченко и прочих. Винниченко, конечно, не в счет. Очень умный политик, профессор, глава Украинского Национального Союза… Скоропадский снова ввел Винниченко в правительство. Это хороший знак.

— Так чего вы боитесь, Ольга Илларионовна?

— Вы не представляете, что здесь было, когда город взяли большевики под командованием Муравьева… Они учинили страшную расправу над офицерами, которых было много в городе. Их легко узнавали по обмундированию. Кого убивали на месте, а многих согнали в Царский парк и там расстреляли. Счет шел на тысячи. Но не только офицеры пострадали. Погибло много патриотически настроенных молодых людей. Они пали жертвой романтических, националистических настроений, в результате которых обрили головы, оставив «чубы» и «оселедцы», следы которых не так легко было уничтожить. На коже оставались светлые пятна, по которым большевики легко узнавали «гайдамаков». Проводили повальные обыски и, если находили бумаги о службе в воинских частях Центральной Рады, расстреливали на месте. Расскажите, Мира, а как в Одессе?

— Ничего хорошего. Все то же, что и здесь. Благодарю за чай, Ольга Илларионовна. Если не возражаете, я хотела бы прилечь — очень устала с дороги.

— Конечно, Мирочка! Можно мне вас так называть?

— Как вам будет угодно.

— Идемте, я вас провожу в комнату. Ночью пока еще не очень холодно, поэтому не топим. Я положила прекрасное пуховое одеяло. Вам будет очень тепло.

Город оказался большим, впечатляющим, зеленым, хотя уже стояла поздняя осень, и каким-то напуганным. Магазины и лавки работали, на прилавках много такого, о чем в Питере можно только мечтать. Чтобы познакомиться с городом, пошла пешком. Скоро Большая Васильковская перешла в Крещатик. Было воскресенье, на улицах довольно людно.

Большие, красивые дома стояли по обе стороны улицы, множество деревьев охраняли-обрамляли мостовую, по которой двигались конки, экипажи, автомобили. Не верилось, что этому городу пришлось многое пережить.

Прошли несколько гайдамаков, опереточно одетых в широкие шаровары, серые жупаны, шапки со шлыками, с кривыми саблями на боку. Рассмотрев их лица, я поняла, что опереткой здесь не пахнет и лучше не попадаться им на пути. Прошла мимо наглухо закрытого здания цирка, а здание городской думы сразу узнала по острому шпилю. В самом конце Крещатика вышла на площадь, как оказалось, называвшуюся Европейской. Здесь начинались центральные парки — Купеческий, Царский, Шато де Флер. С удивлением увидела публику, направляющуюся туда. Целый день гуляла, знакомилась с городом, побывала на Владимирской горке, откуда открывался замечательный вид на Днепр, прокатилась на трамвае, двигающемся на гору и с горы по рельсам и канату и носящем необычное название «фуникулер».

Вечером у Ольги Илларионовны меня ждал сюрприз — Яша. Выпили с хозяйкой чаю с вишневым вареньем. Яша так самозабвенно и с юмором рассказывал о своей работе в земледельческом комитете, что я даже поверила, что здесь он только этим и занимается. Потом уединились в его комнатке.

— Как тебе здесь, привыкаешь? — улыбаясь, спросил он, когда я, повисев немного на его шее, дала ему передохнуть.

— Я сегодня увидела кусочек города! Он прекрасен, и главное — в нем находишься ты! Объясни, зачем весь этот маскарад: сестра из Одессы, Мира? Я там сроду не бывала. Хозяйка расспрашивает, а я не знаю, что отвечать.

— Так надо. Идет война…

— Какая война? Ведь с немцами мир.

— Он будет недолго продолжаться. В Германии неспокойно, там назревает революция.

— Так, значит, все, что ты рассказывал за столом…

— Плод моей фантазии. Ты знаешь, что я здесь не для этого. У меня очень важная миссия, и я ее выполню.

— А если немцы тебя поймают?

— Я верю в судьбу. Кроме того, у меня есть амулет, его здесь называют «оберег».

— Какой амулет?

— Потом расскажу и покажу. Главное, Женя, будь осторожна. Если после обеда будешь прогуливаться по Крещатику, то ни в коем случае не с правой стороны.

— Почему?

— Потому что там без спутника ходят только проститутки!

— Ты смеешься надо мной?

— Я забочусь о тебе, поэтому и предупреждаю.

— Ты хочешь сказать, что…

— Сейчас поведу тебя ужинать, так как одним чаем с вареньем, даже если оно вишневое, сыт не будешь.

— Ты своими шутками все время уводишь меня в сторону. Скажи, у тебя очень важное задание?

— Очень и очень, важнее не бывает. Но… на голодный желудок невыполнимое. Да, еще. Завтра переедешь на другую квартиру — я тебе уже подыскал. Видеться будем, когда у меня будет время, а его у меня…

— Никогда не будет!

— Но я его найду… И запомни: ни с кем не откровенничай, никому не говори, что ты из Питера, ни с кем не сближайся, в разговоре не молчи. Говори, много говори, но ничего конкретного. На прямые вопросы не отвечай, увиливай, политические симпатии и антипатии вслух не высказывай. Да, сейчас у меня другое имя — Антон Вишневский. А теперь поехали. Мы должны как следует отметить твой приезд!

— Не возражаю, Антон Вишневский!

Яша большой конспиратор, он засекретил все, в том числе и наши отношения. Мы с ним живем на разных квартирах, видимся нечасто, ведь для него дело — прежде всего. Для меня снимает крохотную двухкомнатную квартирку на Трехсвятительской улице, это почти центр города. Дни похожи друг на друга как близнецы, и я начала путаться во времени. Яша весь в революционных делах, здесь у него масса знакомых, друзей, товарищей по партии. А я не у дел, целыми днями свободна, предоставлена сама себе. Единственная моя обязанность — вечерами быть дома, авось Яша освободится от революционных забот и вспомнит обо мне. Я полностью на его содержании, завишу от него. Он платит за квартиру, дает мне небольшие деньги на питание — материально я обеспечена, но духовно. Дай общение… По его требованию я изолирована от всех его друзей, связей. Редкие вечера мы проводим вместе, только вдвоем Я знаю, он человек общительный, любит пошуметь, повеселиться, но правило, которое он навязал мне, касается при наших встречах и его. Впрочем, с моей стороны неправильно жаловаться на свою участь. Я уже знаю, что он готовит покушение на самого гетмана Скоропадского.

Один раз я видела гетмана Скоропадского проезжающим в автомобиле по Крещатику — красивый представительный мужчина в белой черкеске, смерти которого хотят здесь очень многие. Яша сожалеет, что удавшееся покушение на германского генерала Эйхгорна произошло до его приезда. Немцы после расстреляли много заложников… Стараюсь об их судьбе не задумываться. Пострадать за чужую вину? Знать, что через несколько мгновений навсегда померкнет свет, и все из-за того, что кто-то реализовывал свою революционную идею, которая тебе глубоко безразлична, а ты просто оказался не в то время и не в том месте и за это должен ответить своей жизнью? Что чувствовали приговоренные к смерти за чужую вину, можно лишь догадываться. А вот что чувствовали те, кто реализовал свою идею, из-за которой погибли другие? Или те, которые за вину одних расстреливали других?

Впрочем, думаю, Яша никогда об этом не задумывается. Когда я завела разговор о гибели невинных заложников, он перевел все в шутку. Разве это предмет для веселья?

Его интересует лишь конечный результат, реализация идеи, а не цена этого. Недавно вскользь обмолвился, что уже одну попытку покушения на гетмана провел, но неудачно. Я задумалась: хорошо это или плохо? И не смогла дать однозначный ответ.

Появления Яши внезапны и подобны урагану. Он подхватывает меня, едем на извозчике в какой-нибудь ресторанчик, каждый раз новый, удаленный от центра. Однажды встретили его старого товарища по Одессе. Тот уже изрядно набрался и много болтал. Я узнала, что Яша несколько лет учился в одесском хедере[2]. Я видела, что все это Яше было крайне неприятно слушать, он несколько раз пытался перевести разговор на нейтральную тему. Но когда знакомый, никак не желая успокоиться, громким шепотом начал вспоминать, как они, служа в «железном» отряде, взяли банк в Славянске, а Лазарь[3] неправильно себя повел, Яша встал и взялся проводить товарища до туалетной комнаты, чтобы тот немного взбодрился. Назад он вернулся один, расплатился с официантом, и мы уехали.

Прогнозы Яши оправдались. В Германии революция, немецкое командование начало выводить войска. Как раньше эшелонами уходило туда продовольствие, так сейчас грузится военная техника и солдаты. В городе повисло тревожное ожидание, все чего-то боятся. Большинство магазинов закрылись, цены на продукты сразу возросли. Яша уехал на Подолье по революционным делам, я осталась одна. Не знаю, на сколько хватит денег, которые он оставил.

Ищу работу, пока ничего не получается. Люди стараются реже выходить на улицу и передвигаются чуть ли не бегом. Улицы полупусты, редко увидишь кого-нибудь, праздно беседующего. Выходные дни такие же серые, как и будни. Стало известно, что к городу движутся войска Симона Петлюры, объявившего о создании Директории и поднявшего восстание против гетмана. С уходом немцев у Скоропадского шансов почти нет, ходят слухи, что воинские части одна за другой переходят на сторону Директории. Гетман мечется, делая ошибку за ошибкой. Назначенный командующим генерал Келлер разгромил Украинский клуб на Прорезной, бьет бюсты Шевченко, вызывая этим бурю возмущения среди населения. Скоропадский сместил его и назначил на его место князя Долгорукого, который не пользуется авторитетом у войск. Это лишь ускоряет агонию власти.

Киев. Январь 1919 года

Как рассказывала хозяйка квартиры, очевидица прошлых смен власти, обычно этому предшествует орудийный гром, пожары и бесчинства победителей. Я не знала, что делать. С Яшей связи не было, неизвестно, жив ли он. Денег осталось совсем мало. Я уже подумываю переехать на более дешевую квартирку, но боюсь, что мы потеряем друг друга.

В середине декабря гетман отрекся от власти и с помощью немцев бежал. Поэтому без артиллерийской канонады, практически не встречая сопротивления, в пасмурный декабрьский день в город вошли войска Петлюры, большую часть которых составляли бывшие гетманские войска. Войска сечевых стрельцов-галичан, «серожупанников», «синежупанников» по Большой Васильковской, Бибиковскому бульвару двигались в направлении Софиевской площади, на которой они приняли присягу на верность Украинской Народной Республике.

И началась охота на контрреволюционеров и бывших гетманцев, которых препровождали в здание Педагогического музея на Владимирской улице, где раньше заседала Центральная Рада. Когда количество пленных значительно превысило тысячу, их куда-то отвезли. Слышала, что с ними поступили гуманно — отпустили под честное слово.

С квартиры на Трехсвятительской я все же съехала, перебралась в район улицы Батыевой. Здесь квартирки подешевле, но убожества и насилия больше. В сумерки на улицу лучше не выходить. Узнала, что в «Яме» Куприна описана именно эта улица, только тогда она называлась Ямской. Соседка Нюра, моя ровесница, дочь Пелагеи Петровны, хозяйки квартиры, рассказала, что в конце прошлого столетия жители Ямской обратились к генерал-губернатору с просьбой разместить на их улице публичные дома, переносимые с Андреевского спуска. Их просьбу удовлетворили, и улица какое-то время процветала. Но когда перед самой войной 1914 года улица, опять-таки благодаря этому «промыслу», опустилась, стала пользоваться дурной славой, привлекая отбросы общества, и порядочные люди обходили ее десятой дорогой, жители вновь обратились к генерал-губернатору с просьбой сменить ее название, словно дело было только в нем. Их просьбу и на этот раз удовлетворили, но, словно в насмешку, дали улице название Батыевой, что никак не послужило упрочению ее положения и изменению репутации. Зато здесь были самые дешевые квартиры, оплату одной из которых я могла свое позволить, работая санитаркой в Георгиевской городской больнице.

Киев. Февраль 1919 года

Я уже почти четыре месяца живу здесь странной, непонятной для себя самой жизнью. Яков изредка появляется, задерживается не более чем на день, а то лишь на несколько часов, и исчезает на недели, которые порой складываются в месяцы. Во мне зреет решение покончить с этой неопределенностью, наконец выяснить, кто я для Якова и каково мое место в его жизни. Отправила два десятка писем в Петроград, мучилась неизвестностью, как там мама, бабушка. Сердце рвется обратно в легкомысленно покинутый Петроград, где живут мои родные и друзья.

Когда поздно вечером постучали, я испугалась и даже засомневалась, стоит ли подходить к двери. Но посчитала, что двери не будут преградой для тех, кто имеет злой умысел. Да и снова вспомнила давний сон, когда снились два вора, которых мне удалось упросить, чтобы не забирали ценные вещи. Но когда из-за двери откликнулся Яша, радости моей не было предела. Открыла дверь и увидела его. Но в каком виде! Сильно похудел, зарос густой бородой, в которой, к моему ужасу, блестели несколько седых волосков. Но и это еще не все. У него оказались выбиты четыре передних зуба, из-за чего появилась легкая шепелявость. Я радостно повисла у Якова на шее. Пусть без зубов, но живой! Он принес немного продуктов, и я по-быстрому состряпала ужин. Но еще до того, как сели за стол, мы оказались в постели. Я пребывала на вершине блаженства, сердце готово было вырваться и улететь прочь. Как я соскучилась по его ласкам!

Когда встали, то заметили, что в печке даже угли прогорели, — мы были настолько разгорячены, что не обратили внимания на холод в комнате. Пришлось по-новому разжигать печку. Я поверх ночной сорочки набросила теплый платок и налила горячего чаю из самовара. Яша, оказывается, все это время организовывал отряды сопротивления войскам Директории на Киевщине и Полтавщине. Один раз попал в руки петлюровцам, лишился зубов и заработал от удара шашкой громадный шрам на груди. Но это было еще не все. Оказывается, его, избитого до полусмерти, в беспамятстве бросили на рельсах. В последний момент ему удалось увернуться от приближающейся громадины, превозмогая боль и напрягая последние силы, вскочить на подножку вагона и таким образом спастись.

Все это он рассказывал с шутками-прибаутками, словно о ком- то другом, будто не ему все это пришлось пережить. Я только дивилась его мужеству.

— В Петрограде я спасся от пули, здесь — от петли, шашки и паровоза, — смеялся он, — Ведь перед тем, как бросить на рельсы, петлюровцы обсуждали план меня повесить, да только неохота было искать веревку. Паровоз казался надежнее и проще…

Я расплакалась, начала просить, чтобы он больше не искушал судьбу, ведь она и так к нему благосклонна. А он смеялся и говорил, что заговорен от смерти. Рассказал, как в Одессе участвовал в отрядах самообороны от черносотенцев„громивших районы Пересыпи и Молдаванки, в основном населенных евреями. Там ему в благодарность за спасение цыганского табора от бесчинств старая цыганка подарила старинный амулет, который хранит своего владельца от смерти.

Я стала слезно просить, чтобы он показал мне амулет. Он вздохнул, но согласился. Сказал, что эта штучка слишком ценная, чтобы болтаться на шее и вводить в искушение всякого, кто ее увидит, поэтому он зашил ее в исподнюю сорочку. Взял нож, подпорол карманчик с внутренней стороны сорочки и достал небольшую серебряную фигурку. Это была женщина, отвратительная неопределенностью лика, с ярко выраженной грудью и прочими женскими принадлежностями, ее руки и ноги переходили в длинные щупальца. Я сказала, что это похоже на какое-то ужасное языческое божество и что носить его с собой большой грех, а зайти с этой фигуркой в церковь — святотатство!

Яша рассмеялся и напомнил мне, что в церковь он никогда не ходил, — по религии ему определено посещать синагогу, но и там он не бывает.

— Яхве далеко, — он показал на небо, — а она всегда со мной и уже не один раз спасала от смерти. Тем более, что я атеист. — Он снова спрятал фигурку в потайной карман и зашил его, отказавшись от моей помощи. — Представляешь, этому божеству много тысяч лет. Это богиня Дева давно исчезнувшего народа тавров. Божество, которое очень любило кровавые человеческие жертвы.

— Она некрасивая и страшная, — сказала я.

— Зато меня оберегает… Революция освободила нас от совести и религии. Цель оправдывает любые средства, поэтому от нас требуется только действовать, не задумываясь о сопутствующем мусоре. — Мне захотелось узнать, что он подразумевает под словами «сопутствующий мусор», но он продолжил: — Чем активнее мы будем действовать, тем быстрее построим бесклассовое общество всеобщего благоденствия. Понесенные во имя цели жертвы воздадутся сторицей. Что касается этого, — он коснулся рукой места на сорочке, где спрятал амулет, — то хоть уже несколько лет я являюсь атеистом, но не отвергаю того, что существуют некие силы, не подвластные разуму.

Я подумала, что мало верится, будто этот амулет достался Яше в качестве подарка, а не каким-то другим образом. Потом мы снова занимались любовью, и Яша ушел ранним утром, не сказав, когда придет в следующий раз.

Зоряна с сожалением увидела, что дневник закончился. Только стали появляться интересные события, а тут конец. Получается, как роман, в котором вырваны страницы. Фамилия Блюмкин — кроме того, что он убил германского посла, — о чем- то напоминает, еще что-то читала или смотрела. Вспомнила — смотрела. В фильме «Есенин» Блюмкин показан как один из участников убийства Сергея Есенина в гостинице «Англетер». Показан неврастеником, позером, самовлюбленным типом. Неужели в такого можно влюбиться? А Женя влюбилась и последовала за ним в оккупированный немцами Киев. Если она была близка к нему, то, возможно, многое знала…

Интересно, что это за фигурка таинственного языческого божества, которая, по мнению Блюмкина, спасала его в экстремальных ситуациях?

Чтобы отвлечься, Зоряна встала и подошла к книжному шкафу. Порылась среди книг, но ничего о Блюмкине не обнаружила. Тогда включила компьютер, прошлась по Интернету и вскоре нашла информацию о Якове Блюмкине, настоящее имя Симха-Янкель Гершев. Две фотографии. На одной лобастый, словно затаившийся — сжатая пружина, готовая в любой момент выпрямиться, — с внимательным изучающим взглядом чекиста человек, выглядит старше своего возраста, далеко за тридцать. И вторая, тюремная, на которой он же в разорванном френче, с изможденным лицом, заросший бородой, но с упрямым, дерзким взглядом человека непоколебимых убеждений, фанатика. Родился то ли в 1899, то ли в 1900 году, расстрелян в 1929 году как троцкист. Получается, прожил не больше тридцати лет. Также нет определенности и с местом его рождения. Человек-тайна, долгие годы проработавший в ЧК и разведке. Ореол таинственности окутывал его жизнь: участие в революции в Иране, налаживание резидентуры на Ближнем Востоке, поиски загадочной страны Шамбалы. И домыслы о его причастности к смерти Сергея Есенина, с которым Блюмкин был в дружеских отношениях и которого неоднократно освобождал из-под ареста, а также к самоубийству Савинкова. Дневник девушки, которая была любовницей столь неординарной, загадочной личности, становился все интереснее.

«Не может быть, чтобы не существовало второй части дневника Жени Яблочкиной, — подумала Зоряна, внимательно рассматривая тетрадь. В ней оставалось несколько чистых листов, но было заметно, что много листов с конца аккуратно вырвано, так, чтобы тетрадь не рассыпалась. — Возможно, существовали записи, которые Женя вела с конца тетради, словно в книге-перевертыше, которые она или кто другой по какой-то причине удалил, — предположила Зоряна, которой овладел зуд исследователя. — По-видимому, они касались какой-то тайны. Не исключено, что эти записи где-нибудь хранятся. Возможно, у человека, который ухаживает за могилой. Надо выйти на него».

Почему ей так захотелось найти продолжение дневника и что с ним в случае удачи делать, Зоряна не задумывалась. В ней все больше зрела уверенность, что находка дневника на кладбище неслучайна, что она означает начало событий, которые должны куда-то привести. Но куда? И почему на столике лежали красные бусы, словно на что-то указывая? Может, есть связь «бусы — дневник»? Хотя дневник обнаружился совершенно случайно, когда Мирчик порвал джинсы и загорелся бредовой идеей найти в ящике иголку.

Зазвонил мобильный телефон. Это оказался Мирослав.

— Зоряна, привет! Не спишь? — с какой-то необычной интонацией спросил Мирослав и добавил: — У тебя все в порядке?

— Не сплю. Уже день на дворе. Только что дочитала дневник. Тот, который нашли на кладбище. И у меня все о'кей. А у тебя почему такой голос?

— Помнишь, я тебя фотографировал на кладбище, ты еще красные бусы прикладывала к шее?

— Помню, конечно.

— Ты там никого не видела?

— Ты что, Мирчик, поехал, что ли? Там было так безлюдно, что жуть брала, и у тебя даже странные желания появились. Глупые и не к месту.

— Сегодня я решил распечатать снимки. Сбросил их на компьютер, просматриваю — и жуть взяла! Из-за твоей спины старуха какая-то выглядывает, зубы скалит в улыбке. Снимок я распечатал. Хочешь увидеть?

— Не просто хочу, а горю желанием. Чертовщина какая-то… Давай через час, нет, через полтора встретимся. Фото захвати с собой.

— Где встретимся?

— Как где? У центрального входа на кладбище, внизу. Все. До встречи.

— 7 —

Хроника Плачущей Луны Июнь 1919 года. Яков Блюмкин

Блюмкин по Лабораторной перешел на Батыеву улицу. Небольшую, грязную, в которой уже ничто не напоминало о былом великолепии «улицы красных фонарей», роскошных борделей конца прошлого столетия, так и не ставшую киевским аналогом парижской Плас Пегаль. Редкие двухэтажные дома соседствовали с обычными хатами, проезжая часть мостовой, выложенная серым булыжником, разбитая, с непросыхающими лужами, была в выбоинах, словно не так давно подверглась артиллерийскому обстрелу.

Сгустившиеся сумерки и отсутствие действующих электрических фонарей делали передвижение по ней делом опасным, грозившим вывихом лодыжки, а то и переломом ноги.

Но это было не самое страшное, что могло ожидать путника на этой пустынной улице. Время было неспокойное, голодное, и бандиты хозяйничали на отдаленных от центра и патрулей улицах города. Но Блюмкин прекрасно чувствовал себя в темноте, чудесно в ней ориентировался, ни разу не оступившись там, где и в дневное время надо было внимательно смотреть под ноги. Да и револьвер за поясом внушал уверенность. Впрочем, детство и юношество, проведенные в Одессе, когда приходилось самоутверждаться в многочисленных уличных драках, которые не всегда заканчивались после первой крови, выработали твердость характера и умение постоять за себя. Он твердо уяснил, что наносить удар нужно всегда первым, никогда не поворачиваться к противнику спиной, а если он упал на землю, то не удовлетворяться этим, а бить до тех пор, пока враг не затихнет. Незазорно спастись бегством, но если уже ввязался в драку, то стой до конца, используй все средства, какие сможешь, и оставь страх противнику. Побеждают не только силой, ловкостью и умением, но и решимостью идти до конца. Это он усвоил в драке в одном из глухих одесских дворов, где его подкараулили трое. Они были сильнее, их было больше. Якова сбили с ног, и тогда он, вцепившись одному в ногу, прокусив штанину, отхватил кусок мяса. Такого страшного вопля он никогда прежде не слышал! И они опешили на мгновение, в растерянности наблюдая за кричащим от безумной боли товарищем и не зная, то ли оказать ему помощь, то ли продолжать драку. Это дало Якову возможность подняться на ноги и бесстрашно, с дикими воплями, выплевывая чужую кровь, броситься в драку, горя желанием убить. Вскоре ошеломленные противники отступили и даже обратились в бегство, на ходу поделившись мнением о нем: «Это же бешеный!» Кличка «Бешеный» сохранилась за ним надолго… Затем участие в отрядах самообороны, защита еврейских районов от погромов и первое убийство человека.

Впрочем, ничего особенного Яков тогда не почувствовал. Он видел, как мужчина бежал — краснолицый, что-то кричащий, огромный. Наган дернулся в руке, и человек, словно споткнувшись, упал. Пуля попала ему прямо в сердце. Это Яков увидел потом, когда, подойдя, рассматривал его тусклые, как у дохлой рыбы на Привозе, глаза, застывший пузырек окровавленной слюны в уголке рта. Небольшое входное отверстие на серой рубашке, слегка набухшее кровью. И никакого особого чувства — ни сожаления, ни радости. Просто так надо.

«Хочешь жить — ешь, хочешь выжить — убивай, — подумал он. — Это просто работа, которая не требует ни ненависти, ни радости, ни особых раздумий. Лишь умения. В следующий раз именно ты можешь оказаться на его месте».

И Блюмкин научился быстро и метко стрелять, хорошо владеть холодным оружием, будь то нож или штык, освоил приемы рукопашного боя.

В мыслях Яков теперь представлял себя новым Иудой Макковеем[4], и учеба в Талмуд-Торе, нравоучения старого ребе Менделя Мойхер-Сфорим, детская несбыточная мечта об учебе в ешиботе — все оказалось в позапрошлой жизни, даже не в прошлой. Он не раз сталкивался со смертью, убивая и рискуя быть убитым, когда участвовал в боях в составе только что сформированного 1-го Одесского добровольческого «железного» отряда. Здесь он почувствовал, что, несмотря на юный возраст, может руководить, и приписал себе два лишних года.

Его умение организовывать, думать, сохранять спокойствие и принимать решения в экстремальных ситуациях заметили другие, и скоро Яков сумел подняться до должности помощника начальника штаба 3-й Украинской советской одесской армии. Затем размолвка с командующим, эсером Лазаревым, на почве экспроприированных в банке денег и уход из армии, больше похожий на бегство. В Питере в ЦК левых эсеров его приняли, особенно те деньги, которые он привез с собой и сдал в кассу.

Вскоре он уже был начальником отдела недавно созданной, но уже грозной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и бандитизмом. Чувство власти над жизнью и смертью пьянило сильнее водки, да что водки — наркотиков, всего на свете! Но чувство власти пьянило не только молодых парней, впервые почувствовавших ее, но и целые партии. Омрачало только то, что эту власть надо с кем-то делить…

Конфликт между большевиками и левыми эсерами назревал. «Власть» — это слово в единственном числе, и все демократии в истории заканчивались диктатурой. А тут еще грабительский Брестский мир, отдавший Германии территорию большую, чем занимала она сама. Большевики слишком легко на него пошли, подтвердив этим разговоры о германских деньгах, полученных на революцию.

На теракт Яков вызвался сам, подготовив план убийства Мирбаха, которое должно было разрушить этот позорный мир. Перед терактом, не зная, останется ли живым, он оставил записку: «Черносотенцы-антисемиты с начала войны обвиняют евреев в германофильстве и сейчас возлагают на них ответственность за большевистскую политику и сепаратный мир с немцами. Поэтому протест еврея против предательства большевиками России и союзников в Брест-Литовске имеет особое значение. Я как еврей, как социалист беру на себя совершение акта, являющегося протестом».

Многие большевики молча поддержали поступок, направленный на разрыв мира с немцами, благодаря чему ему, раненому, удалось бежать из больницы, благополучно уходить от вялых розысков ЧК, особенно не скрываясь в Петрограде и его предместьях, а позже официально быть оправданным за убийство империалиста-капиталиста немца Мирбаха[5].

Блюмкин спокойно шел в сгущающейся темноте и чувствовал себя частью ночи: уверенный и сильный не только телом, но и духом, не сомневающийся, что все, что он делает, правильно. По дороге решил на обратном пути зайти к Жене. Прикинул, что уже две недели к ней не показывался. То, что она любит его, не вызывало сомнений, но мало ли женщин его любили? Ему было недостаточно любви женщины. Он хотел многого. Того, чего был изначально лишен по факту своего рождения в семье бедняка-еврея: власти, денег, обожания толпы.

Две женщины любили его сейчас: товарищ по партии эсеров Лида Сорокина и Женя Яблочкина. И у обоих не было шансов на ответное чувство. Хотя Яков и провозглашал себя интернационалистом, но в душе был националистом и знал, хотел, не подвергал сомнению того, что его женой могла быть только еврейка. Следовательно, и полюбить он мог только еврейку.

Чернобровая Лида Сорокина одолевала его своей ревностью. Кроме того, после их встреч оставалась какая-то опустошенность, словно она лишала его энергии. И он не мог найти этому объяснение. Она была настоящей красавицей. Невысокая, крепко сбитая, с нежным румянцем, большими черными глазами и густыми волосами, заплетенными в длинную косу. Многие хотели бы оказаться с ней в постели, да и он сам со стороны «поедал» ее глазами, но после близости наступала полная апатия и бессилие. Возможно, причиной этого была старая цыганка, предсказавшая, перед тем как он ее пристрелил, что его смерть будут звать Лиза. А имена Лиза и Лида созвучны. Цыганка была глупая и жадная и, если бы ни эти недостатки, не умерла бы от его пули…

Он совершил ошибку, увлекшись на короткое время Лидой Сорокиной, и, когда наступило охлаждение, почувствовал себя в ловушке. Он не мог ее бросить, не мог не видеться с ней, ведь она была товарищем по партии. Друзья шутливо поговаривали, что пора бы сыграть партийную свадьбу, и Лида воспринимала их слова всерьез…

С Женей было проще. Яков решил, что в какой-то момент просто перестанет к ней ходить и на этом все закончится. Но тело Жени неудержимо манило его, а ее образ незримо присутствовал рядом, даже если она была далеко. Ее страстность и покорность привязывали к себе. От нее Яков выходил полный энергии и сил, словно она подпитывала его своей любовью. Блюмкин тщательно скрывал ее присутствие в своей жизни — о ее существовании никто из партийного окружения не знал. И сейчас это было ему на руку.

Слишком напряженными стали отношения Якова с товарищами по партии после того, как он съездил в Москву и добился оправдания по делу убийства Мирбаха. Там Блюмкин встретился с Дзержинским, который дал ему ряд ответственных поручений и вручил мандат за своей подписью. Левых социалистов-революционеров в Москве практически не осталось — похоже, они проиграли. Здесь, в Украине, они еще сохранили за собой некоторые позиции, но, видимо, ненадолго. Теперь злятся на него за близость к большевикам, косятся на его деятельность в объединенном центре социалистов Украины, стоящих на платформе советской власти, — большевиков, части левых эсеров-боротьбистов, максималистов, борьбистов, анархистов. Похоже, назревает разрыв с товарищами по партии. Впрочем, Блюмкин уже был к нему внутренне готов.

Его отношение к партии левых эсеров словно отображало взаимоотношения с Лидой Сорокиной: и бросить нельзя, и поддерживать тяжело. Несколько раз он, опустошенный и обессиленный, уходил от Лиды в ночь, сославшись на неотложные дела, несмотря на ночные патрули, добирался через полгорода к Жене и оставался у нее. Приходил смертельно уставший и заявлял, что будет только спать, потому что день выдался очень тяжелым. Но, оказавшись в постели, чувствовал к Жене непреодолимую тягу, словно и не было перед этим опустошительной любви с Лидой. У Жени было удивительно притягательное тело — с нежной кожей, прохладное и одновременно горячее, страстное, мгновенно зажигающее его. А утром, после ночи с двумя женщинами, обладающими неистовым темпераментом, Яков шел по делам свежий и полный сил. Вчера тоже хотел уйти ночью от Лиды, но она не отпустила. В ее поведении чувствовалась какая-то странность, нервозность, словно сквозь любовь просматривалась злость и обида. Якову даже на мгновение показалось, будто она с ним прощалась.

Теперь, вспоминая прошлую ночь, он снова явственно видел эти странные перемены настроения — от язвительной колкости до сентиментального плача… Она с ним прощалась! Да и Бог с ней… Ходили слухи, будто к ней неравнодушен Арабаджи.

Сумерки уже сгустились, когда Блюмкин оказался на католическом участке Байкового кладбища. Место и время для встречи было выбрано символично. Направился к польскому склепу с двумя ангелами, по привычке шел в обход. Вроде все было тихо. Арабаджи и Поляков курили, рядом стояла Лида Сорокина. Ее присутствие и крепкий дым самосада подействовали на Блюмкина успокаивающе. Он расслабился, потерял бдительность, и под ногой предательски хрустнула ветка. Незаметно подойти с тыла не удалось. Мужчины вскочили как на пружинах, в руках наганы. Блюмкин успокаивающе помахал им.

— Здравствуй, Живой, — неприязненно сказал Арабаджи. — Как бы ты сейчас махал руками, если бы мы пульнули сразу? Пришлось бы менять кликуху на противоположную.

— Мертвяк, — радостно подтвердил Поляков.

— Ладно, — примирительно сказал Блюмкин. — Замнем. Не забывайте, дорогие товарищи по партии, что я стреляю гораздо лучше вас. Но перейдем к делу…

— Можно и к делу, — согласился Поляков. — Только давай сначала погутарим о другом. Тебе не кажется, что в последнее время у нас слишком много провалов? Много наших товарищей забрала ЧК.

— Много, — согласился Блюмкин, насторожившись. — Слабая конспирация. Вот, например, сегодняшняя встреча обязательно должна была быть на кладбище поздно вечером? Ведь возвращаться придется во время комендантского часа. Можем напороться на патруль, да и хозяйке квартиры подозрителен жилец, который шастает по ночам. Мы могли бы спокойно встретиться в более людном месте, днем — тогда меньше шансов «зарисоваться».

— Возможно, ты и прав, Живой, но похоже, что среди нас завелся провокатор. Последний арест группы Ирины Каховской[6] наводит на размышления. Уж Ирину не назовешь небдительной — сколько германская контрразведка, гетманская «варта» и петлюровская ни пытались ее изловить, ничего у них не получалось.

— И это не исключено. «Сколько на свете чудес, мой друг Гораций…» — согласился Блюмкин настороженно, с аппетитом чихнул и полез в карман за платком. Руки Арабаджи и Полякова сразу оказались в карманах, где топорщились наганы. Блюмкину стало ясно — место и время были выбраны неслучайно. А Лида знала об этом и, когда он засомневался, идти ли на встречу, горячо убеждала, что пойти надо обязательно. Непонятно только ее присутствие здесь. Она вроде не из тех, кто любит присутствовать на эксах, тем более любимого человека.

Неужели старая цыганка была права и рядом стоит его смерть, с которой он еще недавно делил постель? Теперь понятно, что в конце разговора последует приговор товарищей по партии. Револьвер за поясом, под пиджаком, но, похоже, при неосторожном движении они начнут стрелять. Надо как- нибудь отвлечь их внимание.

— Ты это о чем? — недоуменно спросил Поляков.

— Это Шекспир, мой необразованный друг. Классику надо знать.

— Стишки пописывать, — насмешливо сказал Поляков. — И не только…

— Может, объяснишь, с чем был связан твой демонстративный приход в ЧК в апреле и весь этот балаган вокруг твоего оправдания большевиками? — спросил Арабаджи с видом человека, который знает ответ на поставленный вопрос. — Весь этот шутовской революционный суд в Москве, который тебя оправдал. Странно только, что товарища Александровича и еще триста членов нашей партии, активно участвовавших в июльских событиях в Москве, расстреляли, Попова заочно приговорили к смерти, а тебя как одного из убийц германского посла Мирбаха лишь заочно осудили на три года, а сейчас и вовсе оправдали. Ты вроде член нашей партии социал-революционеров, а заигрываешь с большевиками, дружишь с максималистами, выполняешь поручения борьбистов. Наш пострел везде поспел.

— Я работаю на революцию. А с кем и как, выбираю сам. Цель оправдывает средства.

— Не все средства и пути хороши, — вмешалась Лида, до этого молча стоявшая в сторонке. — Есть недостойные средства, которые бросают тень на нашу партию и подрывают ее авторитет. А есть действия, которые вообще ведут к уничтожению партии.

— Что ты хочешь этим сказать? Говори прямо, глядя мне в глаза, — разозлился Блюмкин, но взял себя в руки: ситуация была не та, чтобы давать чувствам волю.

— Она хочет сказать, что провокаторов развелось видимо- невидимо, все они из ведомства товарища Дзержинского и их надо давить, как крыс, — снова вмешался Арабаджи. — Еще после июльских событий, когда вроде вся ЧК сбилась с ног в поисках тебя, нам донесли о странной фразе Ленина в адрес Блюмкина и Андреева — «искать и не найти». Мы тогда не придали этому значения, поскольку ты для нас был героем!

— И это ты говоришь мне, добровольно вызвавшемуся совершить теракт против германского посла и рисковавшего жизнью? Мне, прибывшему в Украину для подготовки теракта против гетмана Скоропадского? Если бы не технические неисправности бомбы, он был бы успешен! А то, что я, попав в руки к петлюровцам, чудом избежал смерти? А моя деятельность как члена подпольного Совета рабочих и солдатских депутатов во время гетманщины и петлюровщины? А подготовка вооруженных выступлений против петлюровцев в селах Киевщины и Подолья?!

— Товарищ Гамбург тебе знаком? — спросил Арабаджи, демонстративно поигрывая в кармане наганом.

— Речь идет о Кудельском? Да, он мне знаком еще по Одессе. Работал журналистом в газетах «Одесский листок» и «Гудок», я там печатал свои стихотворения, — ответил Блюмкин, без малейшего волнения изучая и анализируя обстановку.

«Лица напряжены. Понятно, они ждут, когда я с возмущением начну спрашивать, уж не подозревают ли они меня как провокатора. Тогда они достанут наганы, сунут мне их под нос и будет поздно что-то предпринимать. Надо как-нибудь отвлечь их внимание».

— А тебе известно, что он сейчас работает в киевской «чрезвычайке»? — продолжал допытываться Арабаджи.

— Известно. Ну и что?

— А были у тебя с ним встречи в последнее время? И с товарищем Лацисом, твоим знакомым по Москве, ныне возглавляющим киевскую ЧК?

— Были, — спокойно ответил Блюмкин и выпустил платок, который держал у носа. Как он и ожидал, их взгляды на долю секунды отвлеклись, чтобы проследить путь платка до земли. Да и неправильно держать наганы в карманах — прицельно не выстрелишь, а чтобы их достать, нужна еще доля секунды. Этого времени Блюмкину хватило, чтобы рвануться в сторону, под прикрытие гранитных надгробий, на ходу выхватить из-за пояса револьвер и наугад выстрелить. Это дало ему небольшую фору во времени, но сзади уже пришли в себя, началась пальба. Блюмкин больше не стрелял, чтобы не выдать свое передвижение. Пули то и дело рикошетили рядом по каменным надгробиям, но темнота и, самое главное, удача были на его стороне. Пока оторвался от преследования, насчитал восемь выстрелов. Решил, что домой возвращаться нельзя, там может ждать засада. Очередной раз похвалил себя, что правильно поступил, не «засветив» Женю и ее квартиру. Теперь у него было место, где можно выждать время. По крайней мере, эту ночь.

— Кто там? — почти сразу отозвалась Женя на осторожное постукивание в глухое окно. Словно ожидала его.

— Кудлатый, рыжий, бездомный пес, ищущий приют и хозяйку.

— Яша, ты?! — радостно вскрикнула она, и послышался скрип двери.

Блюмкин на мгновение прислушался к темноте. Было тихо — лишь где-то вдали побрехивали собаки, шумел ветер в деревьях, — и осторожно подошел к крыльцу. Лязгнул запор, открылась дверь, и показалась Женя, держа в руках горящую дрожащим неуверенным огоньком тоненькую церковную свечку. Блюмкин поднялся на крыльцо, заставил ее посторониться, и с похолодевшей спиной, ожидая выстрела сзади, быстро прошел внутрь. Лишь прикрыв дверь, почувствовал себя в относительной безопасности. В глубине дома глухо закашляла хозяйка, словно подавая знак, что его приход не прошел незамеченным.

Женя приоткрыла свою дверь и пропустила его вперед, в полумрак комнаты, освещенной такой же свечкой, какую держала в руках. Она, как всегда, была рада его приходу. Стояла в ночной сорочке, смотрела счастливым взглядом серых глаз и куталась в теплый шерстяной платок. Блюмкину полумрак комнаты, где в темном углу могла спрятаться смерть, вдруг показался враждебным.

«Лида предала меня, вдруг и эта предает?» — подумал он, нащупывая рукоятку револьвера за поясом.

— Ты одна? Никого у тебя нет? — напрягшись, шепотом спросил он и увидел, как девушка болезненно вскинулась, намереваясь резко ответить. Это его успокоило. А Женя, овладев собой, сдержанно ответила.

— Никого нет и быть не может. Я жду только тебя.

Блюмкин, пройдя в комнатушку, все же обвел ее взглядом. Здесь даже при желании трудно было спрятаться, разве что в углу, за одеждой, но там было явно пусто, и он убрал руку с револьвера.

— Не возражаешь, если я перебуду у тебя несколько дней? — спросил Блюмкин, и глаза Жени засветились счастьем. Она, не спрашивая, бросилась накрывать на стол, хотя стояла ночь, а он ее не остановил. Нехитрая закуска в виде нескольких холодных вареных картофелин «в мундире», полфунта серого, словно замешанного на пепле хлеба и четверть мутноватого самогона.

«Сегодня смерть восемь раз мчалась вдогонку, но не догнала. Пару стопок водки будет в самый раз», — подумал Блюмкин. Нервное напряжение постепенно покидало его, оставляя взамен дрожь внутри. Ему захотелось поскорее выпить, почувствовать, как на смену огню, подаренному самогоном и разносящемуся кровью по телу, придут покой и расслабленность. Блюмкин сел на табурет и снял сапоги, давая отдых ногам. Вытащил револьвер, дослал патрон и спрятал оружие под подушку. Подумал — внутренний дверной крючок не внушал ему доверия — и подстраховал его веревкой, а заодно поставил перед дверью пустое ведро. Женя, слегка побледнев, спросила:

— Яша, неужели все так плохо? Знаешь, а я чувствовала, что ты придешь сегодня. Ждала, не могла уснуть.

— Женечка, радость моя, напротив, у меня все очень хорошо, — рассмеялся Блюмкин. — Хотя бы то, что я жив и здоров. А это так, на всякий случай.

Налил полную граненую стопку, одним глотком выпил ее, не закусывая, и увлек Женю на кровать, чувствуя через тонкую полотняную рубашку пылающее внутренним огнем желанное тело.

— Видишь, я не заставил тебя долго ждать, — шепнул он сбрасывая одежду и припадая к девичьему телу. После им овладело удивительное спокойствие и желание спать, внутренний голос подсказывал, что этой ночью ничего не должно произойти. Женя попыталась заговорить с ним, но Яков уже не на что не реагировал.

Следующий день он провел в комнате, не выходя из дому. Валялся на кровати, сочинял стихи, рифмуя слова: ночь, кладбище, стрельба, предательство. Яков решил немного выждать. Возможно, Арабаджи и Поляков действовали по собственной инициативе, не информировав руководство о своих планах, и теперь лихорадочно ищут его по городу. Не найдя, занервничают, начнут допускать ошибки.

Женя, отпросившись с работы, вернулась домой рано, рассчитывая вечером сходить с Яшей в какой-нибудь неприметный ресторан. Однако Блюмкин не захотел никуда идти и дал Жене денег, чтобы она купила продукты на ужин.

День взаперти подействовал на него угнетающе, а выпитая за ужином бутылка водки не принесла успокоения. Яков то и дело «срывался» на Жене, словно она была виновата в том, что он сидит здесь, словно зверь в норе. Женя обиделась, замолчала и принялась раскладывать пасьянс «Пиковая Дама», задумав, что если он получится с первого раза, то у нее с Яшей все будет хорошо.

Полураздетый Яков лежал на постели и хандрил. Ему было душно и тоскливо в добровольном заточении в этой маленькой комнатушке с глухим окошком. Энергия его требовала выхода, он напоминал скакуна, который застоялся в конюшне. Блюмкин смотрел на Женю, такую хрупкую, задумчивую, очень домашнюю и близкую, поглощенную раскладыванием карт на столе, и сравнивал ее с Лидой — внешне более эффектной, прямолинейной, бескомпромиссной.

В том, что Лида его любила, Яков не сомневался. Но ведь переступила через любовь, даже не намекнула, чем должна закончиться встреча на кладбище! Если бы не удача, наверное, сидела бы сейчас возле его тела и лила слезы в три ручья. Интересно, чем она занимается? Мучается угрызениями совести, что чуть не помогла убить любимого, или принимает активное участие в его поиске, чтобы довести начатое ночью до конца? И то, и другое было бы вполне в ее характере. Трудно отдать предпочтение чему-то одному.

Женя, говорил ему внутренний голос, не такая. Она сделала бы все, чтобы спасти любимого, переступила бы через свои убеждения, через мнение других, через высокие цели. На нее можно опереться, с ней очень хорошо в постели, она заботливая и хозяйственная. Такая может стать прекрасной женой… но она не еврейка.

Блюмкину стало скучно, он поднялся, смахнул карты со стола и, нетерпеливо стягивая с Жени одежду, увлек ее на кровать.

— Рано. Хозяйка… — прошептала Женя, уступая жарким губам и рукам Якова.

— Дверь на запоре… — сдерживая дыхание, успокоил он и навалился на нее всем своим сильным телом.

На следующий день Блюмкин решил выйти из дому. Предварительно через окно изучил обстановку на улице. Все спокойно. Светило яркое летнее солнце, давило жарой и духотой, вызывая тоску по прошедшему неделю назад дождю. Воздух был напоен зноем, пылью, потом и вонью конских яблок. Редкие прохожие — хмурый ремесленник с деревянным ящиком для инструментов, круглолицая толстая баба с испитым лицом, несмотря на жару закутанная в цветной шерстяной платок, девчонка-молочница с плутоватым взглядом голубых глаз в простеньком легком платьице, пьяный инвалид солдат на костылях и с гармошкой за плечом, — очумевшие от жары брели по грязной улице, словно спеша спрятаться от солнца и от взгляда Якова.

Блюмкин, внутренне напряженный, в расстегнутом пиджаке, чтобы иметь доступ к револьверу, по привычке заткнутому за пояс, вышел на улицу. У него на этот день заранее было намечено несколько встреч. Недавнее покушение при свете дня выглядело каким-то несерьезным.

«Возможно, это отсебятина со стороны Арабаджи, с которым давно уже не складывались отношения. Вот только присутствие Лиды настораживает. Что это было: фанатизм революционерки или ревность женщины? Но разве я давал повод для этого? — подумал Блюмкин. — О существовании Жени она не знает, иначе эсеровские боевики были бы уже здесь. Правда, было несколько случаев с другими, о чем до нее могли дойти слухи. Хотя бы красавица Ребекка из Чернобыля или Улита из Житомира…»

Дневная жара действовала одуряюще, но он не прятался от солнца, заставляя себя не думать о нем, не замечать, словно вызвав на поединок «кто кого» и держа тело в расслабленнотревожном состоянии. Он был молод, силен, умен, хитер, вынослив и хотел покорить мир. Он любил женщин, деньги, власть и, не сомневаясь в успехе, уже начал восхождение на вершину. Он был рад, что живет в это время, очень опасное и одновременно привлекательное безграничными перспективами для людей предприимчивых, энергичных, лишенных сомнений, морали и привязанностей.

Что ожидало бедного еврейского паренька, отучившегося в Талмуд-Торе и Техническом училище, в то, старое время, когда незыблемым казался царский трон? Ничего хорошего: работа за гроши до седьмого пота! Поначалу ему захотелось славы, и он стал писать и печатать стихи. Но это был слишком долгий и тернистый путь, надо еще уметь прогибаться, а он этого не хотел и не умел. Яков желал независимости, но независимость стоила больших денег, и он стал «делать» деньги, подделывая «белые билеты», дающие освобождение от армии. И чуть было не попался! Чудом удалось уйти от суда и тюрьмы. Наступало новое время, и он его почувствовал, связал свою судьбу с социалистами-революционерами и отправился от них агитатором в далекий Симбирск.

За что он ни брался, ему во всем сопутствовал успех, и Блюмкин был уверен в безграничности своих сил. Вот только левые эсеры отжили свое, в их деятельности было слишком много от прошлого, много априорий, которые не выдержали испытание временем, но от которых эсеры не хотели отказаться, напоминая язычников с их идолами. Он попытался их спасти, вдохнуть новое в их деятельность, но они не поняли этого и решили его уничтожить. Если это так, то он с ними расстанется, и это будет не бегство с тонущего корабля, а вынужденная мера самосохранения.

Яков прошел Полицейский садик, взял извозчика на Большой Васильковской, возле костела Святого Николая, и направился на Европейскую площадь. Двуколка тарахтела по давно не ремонтированной из-за частых смен власти мостовой. Большинство лавочек были закрыты глухими ставнями.

«Удержатся ли здесь большевики надолго? Хотелось бы, хотя особой поддержки у населения они не имеют. Перебои с питанием, дневная норма обеспечения хлебом упала до фунта, народ ропщет. Многие лавки закрыты, из-за постоянных облав на рынок ходят с оглядкой, по той же причине селяне боятся везти в город продовольствие. А товарищ Раковский устанавливает памятники деятелям революции — Ленину, Троцкому, Свердлову. Впрочем, не забыл он и о Марксе с Энгельсом, — неодобрительно думал Блюмкин. — Очень много болтовни и недостаточно действенных мер».

Двуколка въехала на Крещатик, проехала мимо Бессарабского рынка, цирка. Везде царило запустение. Обычно многолюдная, нарядная улица была почти пустынная и серая, словно припавшая пылью. Среди прохожих были преимущественно люди в солдатских шинелях.

Бывшая Думская площадь оказалась гораздо оживленнее. Здесь стояла серая масса людей, местами пестревшая красным кумачом: красные повязки и платки, плакаты с лозунгами, флаги. Видно, собирался очередной митинг.

Блюмкин вышел напротив бывшего дома Гинзбурга, самого нарядного в городе, впечатляющего великолепием своих восьми этажей, украшенных художественной лепкой и множеством изящных балкончиков. Сейчас его красота была до неприличия броской, выделяющейся, напоминающей о буржуазии, пока еще существующей, затаившейся.

Встреча у Якова была назначена гораздо дальше, на Европейской площади, но он решил пройтись пешком, осмотреться: а вдруг его ждет засада «друзей», которые решили закончить начатое ночью дело при свете дня? Обычно для встреч Блюмкин выбирал места, где была возможность осмотреться, заметить опасность издалека, хотя он уже не был в подполье — в противовес многим товарищам по партии эсеров.

Он прошел мимо трех серых семиэтажных домов, словно слитых вместе, отличающихся архитектурой, но при этом похожих, словно братья, резко выделяющихся среди малоэтажек- лилипутов, и вышел на площадь. Блюмкин внимательно смотрел по сторонам, но пока не заметил ничего подозрительного. На Европейской площади, посреди неухоженной клумбы, был установлен гипсовый бюст Тараса Шевченко, сменивший на пьедестале памятник Николаю II. Здесь Яков собирался встретиться с Левой Броницким, который мог пролить свет на события на кладбище, поскольку был не последним человеком в партии левых эсеров.

Прошло полчаса, а Левы все не было, и Блюмкина это насторожило.

«Лева человек пунктуальный, и для его опоздания должны быть сверхвеские причины. Не мог он не слышать о позавчерашней стрельбе на кладбище. Он должен был быть здесь со словами осуждения действий Арабаджи и Полякова, а его нет. Выходит, Арабаджи действовал не самостоятельно, а имел на это полномочия — поэтому Лева не пришел. На меня объявлена охота… Посмотрим, кто кого! Больше стоять здесь нет смысла, да и опасно», — решил Блюмкин.

Следующая встреча у него была назначена через два часа на Софиевской площади, возле монумента-шпиля Октябрьской революции, с товарищами из партии анархистов. С ростом и успехами армии батька Махно на юге Украины эта партия все больше набирала вес и силу. Недаром большевики заключили союз с крестьянской армией батька Махно.

Перед новой встречей Блюмкин решил немного прогуляться, выпить пива или кваса. Пройдя мимо заколоченного здания Искусственных минеральных вод, он увидел возле дома бывшего Купеческого собрания, а ныне Пролетарского дома искусства, столики открытого кафе и подумал, что из-за желания товарища Раковского установить строгий контроль везде подобные заведения стали редкостью.

Яков направился к столикам, предвкушая запотевший бокал знаменитого пенистого киевского пива завода на Подоле. Рядом прогрохотал трамвай, отправившись по Владимирскому спуску на Подол. Показалась группа музыкантов. При виде их Блюмкин вспомнил, что сегодня воскресенье. Возле гостиницы «Европейская», расположенной у подножия Владимирской горки, установили импровизированную сцену. Похоже, ближе к вечеру здесь будут читать агитки и исполнять музыкальные произведения под политические лозунги.

Блюмкин устроился за столиком, нетерпеливо махнул половому и изобразил в воздухе бокал. Тот кивнул и исчез в палатке. Тотчас из нее появился еще один половой с перекинутым полотенцем через одну руку и бокалом пива в другой. Он неторопливо направился к Блюмкину, глядя прямо ему в глаза. Нехороший, пристальный взгляд, который, казалось, говорил: «Смерть!» Блюмкин еще не успел оценить ситуацию, как его рука уже нырнула под пиджак и выхватила револьвер. Но поздно! Из полотенца полыхнул огонь, предвестник свинцового шквала. Первые оглушительные выстрелы Блюмкин еще слышал. Он почувствовал, как раскаленные прутья протыкают его грудь, затем что-то взорвалось в голове, и свет для него померк.

Часть 2. В борьбе обретешь ты право свое!

— 8 —

Начало лета 1919 года выдалось в Киеве очень жарким и сухим Возможно, в этом были виноваты горячие речи, провозглашаемые перед жителями древнего города новой властью, установившейся в апреле. Но киевлян они не зажигали. Гораздо сильнее действовал рост цен на продукты и массовое закрытие мелких лавочек. Селяне прекратили везти продукты в город на рынок, так как их объявили мешочниками и применяли к ним жесткие меры военного времени. Непродуманная ценовая политика чуть было не парализовала торговлю в городе. Неоднократная смена власти в течение последних двух лет научила жителей молчать и ждать. Правда, неизвестно, чего именно ждать, так как к каждой новой смене власти подходило выражение: «Из огня да в полымя». Молчать было разумно, потому что власть без репрессивного аппарата существовать не может, как и репрессивный аппарат — без новых жертв, которые оправдывают его существование. Проще было подавлять, чем убеждать: словам уже не верили, а дела оставляли желать лучшего.

Неделя безветренной, душной, жаркой погоды превратила комнатку с глухим окошком на Батыевой улице в настоящее чистилище — не хватало только чертей-надзирателей, но и за ними бы дело не стало в то неспокойное время. Возвратившись из больницы, Женя допоздна просиживала на скамеечке в небольшом саду, примыкавшем к дому — к вечеру здесь было немного свежее — и с трудом заставляла себя идти на ночь в душную комнату. Ночевать в садике было опасно, так как по ночным улицам, несмотря на комендантский час, шаталось немало разного люду. Иногда по ночам раздавались выстрелы… А сколько кровавых историй ей пришлось выслушать в очередях или от всезнающих соседок!

Комнатка Жене нравилась. Из нее можно было сразу попасть в сени, а оттуда, минуя хозяйскую половину, на улицу. Это обстоятельство было ценно тем, что когда Блюмкин ее навещал, то мог это делать незаметно.

В ночь на пятнадцатое июня к ней пришел Яша, но на этот раз он был очень встревожен. Скупо сообщил, что в очередной раз избежал смерти — в него стреляли его товарищи, однопартийны эсеры — и теперь несколько дней проживет у нее, скрываясь. За это время она должна подыскать две квартирки — одну для него, другую для себя, и они снова будут жить порознь. Женя, которая давно готовилась к разговору о их отношениях, заметив его нервное состояние, решила отложить обсуждение этого деликатного вопроса на потом.

В то утро, когда Блюмкин решил отправиться в город, у нее было плохое предчувствие. Она просила Якова не выходить, побыть еще несколько дней в комнатке. И с хозяйкой уже договорилась, чтобы никому о нем не рассказывала. Хозяйка женщина добрая, понятливая, все сделает как надо. Женя рассказала Якову, что видела во сне его окровавленного у себя в больнице. Блюмкин только смеялся над ее страхами, как она ни настаивала, как ни упрашивала, даже из-за этого с опозданием ушла на работу.

Предчувствие беды не отпускало Женю. И когда в Георгиевскую больницу привезли тяжело раненного Якова, она внутренне была готова к этому. Он получил четыре пули в упор, одна из них по касательной в голову, — чудом было, что он до сих пор жив.

Женя упросила Ивана Григорьевича Матюшкина, лучшего хирурга больницы, оперировать Якова. Операция продолжалась три часа. После ее окончания Иван Григорьевич сообщил, что больной будет жить, что в нем, как в кошке, заложено семь жизней, и поинтересовался, кем этот мужчина ей приходится. Женя помедлила с ответом… Заметив ее смущение, хирург ушел, не мучая ее вопросами.

Женя вернулась к Якову и ни на минуту не покидала его. Предчувствие беды ее по-прежнему не отпускало, и она знала, что это будет связано с больницей. Она терялась в догадках, откуда возникла такая уверенность. Вечером ее смена закончилась, но она не пошла домой, оставшись возле Якова. Он пришел в себя, но был очень слаб, ласково с ней разговаривал, даже пытался читать стихи. Жене было так хорошо! Как тогда, при первых встречах в Питере.

Третьи сутки Женя безотлучно находилась в больнице, каждую свободную минуту навещая Якова. Ночевала тут же, рядом: главный врач разрешил занять свободную кровать.

Кровать Якова стояла у окна, которое было постоянно открыто, так как жара не спадала. Ранним утром, когда кроме него в палате находились еще трое больных, лежащих у противоположной стены, Женя собралась пойти на кухню и принести что-нибудь поесть. Предчувствие беды в то утро было особенно сильным, и она никак не могла оставить его одного. Неожиданно в распахнутое окно влетел черный сверток и упал прямо на кровать, противно шипя и издавая неприятный запах. Женя не успела испугаться, как Яков, несмотря на свое состояние, вскочил и с силой дернул ее за руку, увлекая за собой. Они перекатились через соседнюю кровать и оказались у следующей, под которую заползли. Грянул взрыв, больно ударив по ушам. Жене на мгновение показалось, что она потеряла сознание. Палата была затянута отвратительным дымом, так что ничего не было видно. В дыму кашляли и ругались больные. Услышав их голоса, Женя обрадовалась: значит, живы. Она взглянула на Якова и испугалась. Глаза у него закатились, изо рта показалась тоненькая струйка крови. Он был без сознания. В палате появился испуганный Иван Григорьевич с санитарами. Кровать Якова оказалась развороченной — если бы он так быстро не среагировал, ему и Жене пришел бы конец.

Якова переложили на другую кровать, привели в чувство, и Иван Григорьевич, отозвав Женю в сторону, сказал:

— Мадмуазель Яблочкина, кхе-кхе, я все сделал, чтобы этот больной выжил. Но если в него бросают бомбу, то тут уж медициной не обойдешься… Да и это смертельно опасно для других больных… Так что, мадмуазель Яблочкина, если он вам дорог, потихоньку забирайте его и лечите дома. Так ему будет спокойнее, да и больнице тоже. У меня есть знакомый извозчик, который поможет его перевезти, а вы можете три дня не выходить на работу, находиться рядом. Лекарствами я вас обеспечу, да и сам буду наведываться, если не возражаете. Состояние у больного стабильное, он идет на поправку. Необходимо только время.

И началась в жизни Жени очередная круговерть. Покушение подействовало на Якова, и они каждые три дня меняли место жительства. Он стал болезненно подозрителен, особенно боялся окон, требовал, чтобы их закрывали ставнями, и в комнате даже днем царил полумрак. Но Женя была счастлива: Яков находился рядом и, как казалось, все больше привязывался к ней. Его выздоровление затянулось на целый месяц, и Женя все откладывала разговор об их отношениях, к которому так давно готовилась.

Неожиданно Женя получила весточку из Петрограда — письмо трехмесячной давности от мамы. Все на тот момент были живы и здоровы, только с продовольствием совсем плохо. Мама ругала ее за то, что бросила Ивана и отправилась черт знает куда, а в конце просила прислать с оказией продуктовую передачу, она слышала, что в Украине продовольствия в изобилии. Женя только улыбнулась: фунт хлеба стоил в Киеве пятнадцать рублей, а получала она в госпитале всего пятьсот.

Яков стал потихоньку выходить из дому. Женя надеялась, что после последних событий он больше не будет искушать судьбу, и они заживут спокойной семейной жизнью. Она рассчитывала уговорить его вернуться в Питер и там начать совместную жизнь. От Якова она знала, что весной он ездил в Москву и был оправдан большевиками за убийство империалистического агента германского посла Мирбаха.

Но ее планам не суждено было исполниться. Однажды, вернувшись из больницы, она не обнаружила Якова дома. Его не было вечером и ночью. Утром Женя бросилась на поиски. Безрезультатно! Ее сердце разрывалось от страданий, но в глубине души была уверенность, что с ним все в порядке. А еще через три дня она получила весточку от Якова. Он сообщал, что служит в 13-й армии уполномоченным Особого отдела по борьбе со шпионажем. По возможности постарается ее навестить.

В конце августа произошла новая смена власти. На этот раз в город вошли войска Петлюры в составе Галицийской армии генерала Антона Крауса, а с левого берега подступили добровольческие войска Деникина во главе с генералом Бредовым.

В тот жаркий солнечный день Женя, подобно многим жителям города, пришла к зданию городской думы посмотреть на приход очередной власти. Думская площадь была окружена толпами любопытствующих, а на самой площади выстроились конные сотни галичан, готовясь к торжественному параду. Одеты они были в легкую полевую форму австро-угорского образца, с «мазепинками» на голове, на которых выделялся трезуб на желто-голубом фоне. Рядом выстроился отряд гайдамаков в широких шароварах. Неожиданно со стороны Печерска показался конный эскадрон добровольческой армии, который встал рядом с ними. Вскоре на здании думы рядом с желтоголубым флагом появился российский имперский флаг. Но мирное сосуществование продолжалось недолго. На площади началась неразбериха, стройные ряды войска, выстроенного для парада, смешались. Вскоре послышались оружейные выстрелы и пулеметная дробь. Народ, приученный ко всяким неожиданностям, начал разбегаться от греха подальше.

От соседки Женя узнала, что утром добровольческие войска генерала Деникина, находящиеся в Никольской и Предмостной слободке, неожиданным броском захватили цепной мост и разоружили стоящий там «запорожский» полк петлюровцев. Затем возник инцидент на Думской площади.

От двоевластия ничего хорошего не ожидали, город замер.

На следующий день Женя осторожно пробиралась по притихшему, почти безлюдному городу к Георгиевской больнице. Но страхи оказались напрасными. Стороны пришли к договоренности, и петлюровские войска мирно покинули город, отойдя на тридцать километров, к Василькову.

Деникинцы объявили войну памятникам, установленным большевиками, при этом разбили и бюст Тараса Шевченко на Царской площади. Свои памятники они устанавливать не стали, очевидно, предчувствуя, что продержатся здесь недолго. Женино сердце рвалось в Петроград, но это было невозможно из-за линии фронта.

На смену красному террору пришел террор белый. Ходили слухи об облавах в рабочих районах, о заложниках и расстрелах. Человеческая жизнь за последние годы потеряла цену. Обесцененные бумажные ассигнации — николаевки, керенки, рубли — имели по сравнению с ней большую ценность. Очередная власть, появляясь в городе, произносила демагогические речи о том, что она пришла с добром и справедливостью, которые в итоге оборачивались злом.

Женя все больше утверждалась в мысли, что между добром и злом нет большой разницы, раз они существуют так близко друг с другом. «Зло есть меньшее добро» — учил блаженный Августин. После очередной смены власти она убеждалась, что каждая несет лишь новые беды и тяготы жизни. Деникинский период был самым тяжелым в жизни города, и когда в октябре на смену ему пришли большевики, их встретили с неподдельной радостью. Но уже через день они вновь отступили.

Жить в прифронтовом городе, где происходила бесконечная чехарда со сменой власти, постоянными облавами, поисками врагов — притом что сегодняшний враг завтра мог стать хозяином — было очень страшно.

Женя работала в больнице, куда при каждой смене власти приходили представители новой власти и с пристрастием допытывались: почему вы, такие-сякие, лечили больных из противоположного лагеря? Как будто больные и раненые различаются в зависимости от того, под каким флагом воюют и какую веру исповедуют! Добрейший хирург Иван Григорьевич попал в мясорубку междувластий и сгинул.

Наконец в декабре снова установилась советская власть, и Женя начала поспешно готовиться к отъезду, не веря, что и на этот раз власть закрепится надолго. От Якова она больше не получала весточек и рассчитывала, что в Питере ему будет проще ее отыскать. Но уехать оказалось делом непростым. Пришлось обойти массу инстанций, вытерпеть унижения, а порой и прямые оскорбления, пока оформила документы на отъезд.

Единственным, что удерживало ее здесь все это время, было желание увидеть Блюмкина, но от него по-прежнему не было известий. Образ его постепенно тускнел, а желание вернуться к родным зрело в Жене все больше. И после оформления документов она отправилась в Петроград. Дорога была короче и спокойнее, чем когда она ехала в восемнадцатом году.

— 9 —

Дома оказалась лишь на Крещение. Начинался 1920 год.

Мама очень обрадовалась ее возвращению. Сердце Жени сжалось от жалости, когда она увидела, какой мать стала маленькой и хрупкой. Бабушка умерла голодной весной, и теперь мама жила в ее квартирке. Женину служебную квартиру по решению домкома передали семье рабочих.

Женя поселилась с мамой. На прежнем месте службы, в банке, ей отказали, пришлось встать на биржу без особой надежды на работу. Жене не верилось, что она отсутствовала чуть больше года: казалось, прошла половина жизни, настолько много было перемен. Жизнь в городе налаживалась, стало гораздо спокойнее, но призрак голода прошлой зимы еще жил в воспоминаниях питерцев. Но самое главное, Женя ощущала тот же недостаток общения, который преследовал ее в Киеве. Почти все ее знакомые оказались за пределами Петрограда, а те, кто остался, женились и остепенились. Из вокзальной шатии не было никого. Юноши воевали на фронтах, причем по разные стороны, девушки разлетелись кто куда. Жить вдвоем на жалкие гроши, которые получала мама, работая уборщицей, было невозможно. Положение иждивенки тяготило Женю. Каждый день она ходила на биржу в поисках работы, но, кроме разовых нарядов, нигде не могла получить места.

Однажды вечером, когда в очередной раз внутренний голос брюзжал о никчемности ее существования и о недопустимых ошибках, допущенных в прошлом, мама вернулась с работы на удивление радостная.

— Женечка, я нашла для тебя место! — с порога заявила она. — Правда, пока всего на месяц, но если себя хорошо покажешь, можешь остаться там постоянно.

— Мамочка, я тебя люблю! — радостно воскликнула Женя и обняла мать. — Где и кем?

— В учреждении, где я убираю, — в Институте мозга. На временную работу требуется машинистка, а ты ведь окончила курсы, работала в банке. Я уговорила Лидию Петровну, которая ведает этим вопросом, а ты завтра с самого утра беги на биржу, бери направление и скорее в институт, пока никто не перехватил это место.

Ночью Женя с трудом заснула. Никогда не думала, что столь прозаическое событие, как поиск места работы, может взволновать!

И вот она уже работает в Институте мозга и высшей нервной деятельности, которым руководит академик Бехтерев. В небольшой комнатке вместе с ней пять машинисток. Работы много, простаивать не приходится, к концу дня голова просто раскалывается от шума. Но Женя довольна: у нее есть работа, она не сидит на шее у мамы, у которой совсем плохо со здоровьем.

Все однажды происходит впервые… Так и случилось. В конце дня Лидия Петровна, старшая машинистка, подвела к Жене крупного мужчину в гимнастерке, в очках, лет сорока, с проседью в волосах.

— Знакомься, Женя. Это Александр Васильевич Барченко. У него срочная работа. Я не могу заставить тебя печатать после окончания рабочего времени, знаю, что по этому поводу скажет профсоюз, но если ты изъявишь желание… Словом, Александр Васильевич, договаривайтесь с Женей сами. — Она развернулась и ушла.

Мужчина стоял рядом с Женей и молча смотрел на нее. У него были черные, очень глубокие глаза, которые, казалось, пронизывали ее насквозь. Но это не был тяжелый, оставляющий неприятное ощущение взгляд, скорее, дружелюбнолюбопытный, словно говорящий: «Вот ты какая!»

— Что у вас? — первой нарушила молчание Женя. Он протянул ей листы, исписанные мелким разборчивым почерком. — Одиннадцать, — сосчитала она. — Это часа на полтора работы. Устраивает?

— Вполне. Желательно закончить до семи часов, а то у меня на восемь назначена лекция.

— Постараюсь. Лишь бы «ундервуд» выдержал, не подвел, — улыбнулась Женя. Хотя и придется задержаться на работе, но хочется сделать приятное этому человеку с таким располагающим лицом.

— Буду вам очень признателен. — Он поклонился и вышел. Мужчина напоминал манерами бывшего царского офицера а может, так оно и было.

Обычно когда Женя печатала текст, то старалась не вникать в содержание. Так проще. Текст разбивался на отдельные слова, не связанные между собой логической цепочкой, и в памяти ничего не оставалось. Но сейчас, сама того не желая, Женя начала вникать в содержание текста, настолько он был необычен.

«Фамилия Барченко мне знакома, — вертелось у нее в голове. — Что не встречались прежде, это однозначно, но фамилия… И текст статьи — видно, что только-только подготовленный, но незнакомый и знакомый одновременно».

И память не подвела. Петроград 1918 года. Отношения с Яшей в стадии развития. Они возвращаются с поэтического вечера, живо обсуждая творчество Георгия Иванова и других футуристов. Неожиданно Яша говорит:

— Я познакомился с очень интересным человеком, Александром Барченко. Все, что он рассказывает, необычно — фантастично и реально одновременно. Он не пустой прожектер, делами старается подтвердить сказанное.

— Чем же он тебя поразил? — рассмеялась Женя.

— Лемурией, Шамбалой, — серьезно ответил Яков. — Он еще и писатель. Я специально захватил один из его ранних романов. Думаю, тебе будет интересно.

— А что такое Шамбала?

— Ты прочитай книгу, а потом поговорим.

Толстенный роман «Из темноты» Женя «проглотила» буквально за ночь, так он ее заинтересовал, но дальнейшие события помешали вернуться к разговору на эту тему.

Барченко пришел за работой без четверти семь. Женя как раз заканчивала вычитку напечатанного текста.

— Я принес вам немного сахара. К сожалению, с конфетами сейчас трудности, — сказал он.

— Спасибо, не надо. Мне доставило удовольствие оказать вам услугу. Знаете, я ваша поклонница! Год тому назад прочитала роман «Из темноты», и он произвел на меня огромное впечатление. Ночь не спала. Жаль только, что конец трагический.

— Очень приятно это слышать! Разрешите поцеловать вашу трудовую руку. — И прежде чем Женя пришла в себя, он нежно поцеловал ей руку.

— А сейчас вы что-нибудь пишете?

— Увы, только научные статьи, на беллетристику не хватает времени. Человеку, к сожалению, отведено так мало времени на этом свете, что постоянно приходится чем-нибудь жертвовать.

— Завидую. Вам не хватает времени, а мне — событий!

— Да, по глазам заметно, что вы очень одиноки. В них столько трагизма и боли. Не переживайте, все образуется. Вы так молоды и красивы.

— Знаете, с романом я познакомилась благодаря тому, что мой… знакомый… с вами познакомился и рассказал много лестного. Извините, коряво выразилась: знакомый — познакомился.

— А как звали вашего знакомого? Это не секрет?

— Уже не секрет. Яков Блюмкин.

— Блюмкин… Помню. Очень эпатажный молодой человек. Позже я узнал, что он убийца посла Мирбаха. Сейчас, по-моему, Яков в Москве.

— Вы слышали о нем и знаете, где он находится?

— Слишком смело сказать, что знаю. У меня есть знакомые в поэтических кругах, которые связаны с московскими поэтами. Слышал, что он не последний человек в ЧК и при этом близок к поэтам-имажинистам. Даже подписал вместе с Мариенгофом, Шершеневичем, Кусиковым воззвание имажинистов. Он вас интересует?

— Нет. Впрочем, да. Хорошо, что он жив, а то я думала Последний раз я виделась с ним в Киеве в девятнадцатом году.

— Знаете, Женя, пойдемте со мной на лекцию. Я читаю их для экипажей кораблей Балтфлота. Я скажу, что вы моя ассистентка. Впрочем, а что мешает вам и в самом деле стать моей ассистенткой?

Женя, недолго раздумывая, согласилась пойти на лекцию.

В небольшом переполненном моряками зале табачный дым стоял столбом, было очень шумно. На возвышении находилась грубо сколоченная трибуна, за которой стоял Барченко. Шум не смолкал. На правах ассистентки Женя сидела в первом ряду, возле самой трибуны. Она осматривалась в растерянности: грубые, насмешливые лица людей, которых ничем не проймешь, которые не боятся ни крови, ни начальства. Женя в душе очень переживала: неужели Александр Васильевич сможет их увлечь чем-то не приземленным, не привязанным к реальной жизни?

Барченко строго постучал ручкой по графину, требуя внимания, и начал лекцию еще до того, как утих шум в зале. Голос у него был сильный и красивый.

— В незапамятные времена сто сорок четыре тысячи лет господствовала на земле Великая Всемирная Федерация народов. Благодаря накопленным знаниям царил на нашей планете Золотой век, созданный на основе чистых идей коммунизма. Но, овладев универсальными знаниями, научившись творить чудеса, люди стали считать себя выше Бога. Они создали идолов-великанов и заставили их служить себе, а потом разрешили идолам брать в жены дочерей своих. «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время. И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем». И сделал так, чтобы темные быстрые воды очистили землю от скверны и гордыни человеческой. Единственным местом, которое не затронул мирный потоп, остался небольшой участок горных вершин. А девять тысяч лет назад те, кто уцелел, попытались возродить Федерацию. Так появилась в глубине Азии, на границе Афганистана, Тибета и Индии, страна чародеев Шамбала, страна махатм («великая душа»). Восемь снежных вершин, как лепестки лотоса, окружают ее. Великие вожди чародеев скрыли страну от всевидящего ока Господа кольцом густых туманов, а новым землянам, населившим планету, передали: «Географ пусть успокоится — мы занимаем на Земле свое место. Можно обыскать все ущелья, но непрошеный гость путь не найдет». Эта эпоха известна в легендах под именем похода Рамы… Рама — культура, овладевшая полностью как дорической, так и ионической наукой. Рамидская Федерация, объединившая всю Азию и часть Европы, существовала в полном расцвете около 3600 лет и окончательно распалась после революции Иршу..

Увлеченная лекцией, Женя не обращала внимания на окружающих и потому поразилась мертвой тишине, стоящей в зале, где господствовал лишь голос лектора. Ей даже показалось, что и табачного дыма стало поменьше. Моряки, затаив дыхание, слушали рассказ об Атлантиде и Лемурии, о таинственной стране Шамбале, где обитают мудрецы-махатмы, обладающие абсолютным знанием.

Когда лекция закончилась, зал взорвался оглушительными аплодисментами. Они не смолкали, пока на сцену не выскочил разбитной чернявый матросик и не поднял руку, требуя тишины. Когда шум утих, матросик, обращаясь к Барченко, с воодушевлением сказал:

— Огромное спасибо, товарищ лектор! Вы нам прочистили мозги. Может, не всем, но большинству точно.

Послышались крики:

— Это кому же не прочистили? Выражайся конкретно!

— А тому, у кого их вообще нет! — заявил матросик. — мы тут с товарищами из экипажа «Отчаянного» посовещались. Товарищ лектор, становитесь во главе нас, показывайте дорогу, и мы будем с боями пробиваться на Тибет, в удивительную страну Шамбалу для установления связи с ее великими вождями. Ведите нас, а мы вас не подведем!

Поднялся невообразимый шум, и уже стали составляться списки желающих принять участие в экспедиции. Барченко поднял руку, и шум утих.

— Товарищи матросы! Благодарю вас за доверие и за желание добраться до Шамбалы. Но это очень серьезный вопрос, который требует решения руководства Балтфлота.

Снова поднялся шум, и было принято решение написать письмо руководству флота. А лектор никуда не денется: надо будет — поведет их в Тибет. Барченко и Женя покинули это собрание.

— Просто здорово! После лекции они словно стали другими людьми! — не удержалась Женя. — Ответьте честно, Александр Васильевич, вы сами верите в то, что рассказываете?

— Если бы не верил, то не читал бы лекции. Археологические открытия постоянно говорят — нет, кричат — о том, что существовала раса, которая находилась на более высокой ступени развития, чем мы сейчас. Надо лишь отыскать ее следы!

А еще более важная задача — вступить в контакт с сохранившимися ее представителями.

— По-моему, все это слишком фантастично…

— Вы не правы. Реальная жизнь порой преподносит такое, что фантастика бледнеет от зависти. Женечка, предложение стать моей ассистенткой очень серьезное, так что подумайте.

— Спасибо, Александр Васильевич, я подумаю. А над чем вы работаете в институте?

— Если коротко, то основная цель — создание нового универсального учения о ритме, одинаково применимого как к космологии, космогонии, геологии, минералогии, кристаллографии, так и к явлениям в общественной жизни.

— А это возможно?

— Приходите ко мне работать, и вы увидите много такого, что не поддается рациональному знанию.

Через две недели Женя со своим «ундервудом» оказалась в комнате, где работал Александр Васильевич и двое его помощников. Каким образом Александру Васильевичу удалось убедить директора института, академика Бехтерева, взять еще одну штатную единицу, было неизвестно, но она стала работать там. Работа была интересная, а еще интереснее — быть рядом с такой неординарной личностью, как Александр Васильевич. Он ставил опыты по передаче мыслей на расстоянии, используя как проволочную, так и беспроволочную связь. Пока наиболее успешными были эксперименты с проволочной связью. Два добровольца, обритые наголо, в алюминиевых шлемах, соединенные друг с другом медным проводом, сидели спинами друг к другу, каждый имел перед собой доску с гладкой отражающей поверхностью. Один, медиум, был передающий, другой, реципиент, — принимающий. Передавали слова, символы, картинки. При передаче символов и определенных картинок был наиболее высокий результат попаданий. Александр Васильевич, довольный, разрабатывал схему более сложных опытов, и вдруг как гром с ясного неба…

В тот день Барченко пришел на работу не ранним утром, как обычно, а уже перед обедом. Женя предложила чаю, но он отказался. Хмуро осмотрел помещение, помощников и объявил:

— Завтра можете не выходить на работу. Лаборатория ликвидируется, расчет получите сегодня.

— Что случилось?

— Это неважно. Главное, лаборатории больше нет.

— Может…

— Ничего уже нельзя. Если бы можно было, то… сегодня Бехтерев скрепя сердце подписал приказ о ликвидации лаборатории. Мы уволены.

Женя выбрала момент, когда они остались вдвоем. Барченко ковырялся в столе, отправляя большую часть бумаг в корзину.

— Александр Васильевич, так что все же произошло?

— Враги, Женечка, враги. Они кругом и всюду, исподтишка наблюдают, чтобы нанести удар в спину.

— Что же теперь вы будете делать? Ой, извините, я не то сказала…

— Как ни говори, а суть одна… Может, это судьба, Женечка. Засиделся я за столом, нужна живая работа. Сколько теоретические выкладки ни строй, а без практического подтверждения они выеденного яйца не стоят. Перехожу от теории к практике. Как рекомендовали матросы на лекции.

— Во главе матросского отряда отправитесь искать страну Шамбалу?

— Почти. Кроме врагов, у меня есть и друзья. Стараниями нашего директора я избран членом-корреспондентом ученой конференции от института и командирован в Мурман на должность заведующего Мурманским морским институтом краеведения.

— Ого! — только и сказала Женя.

— Это только звучит громко — должность. Институт не тянет даже на скромную лабораторию. Но это не главное… Моя цель — организация экспедиции на Кольский полуостров, в самое сердце Лапландии. Думаю, не позже весны она отправится на поиски следов дорической культуры. Кое-какие сведения я имею, осталось все исследовать и научно обосновать. Так что со мной все понятно. А ты, Женечка, что будешь делать?

— У меня только один путь — на биржу. Бедная мама, она будет так переживать…

— Женечка, а ты не хочешь поехать со мной? Я еду с женой в Мурман, затем в экспедицию. Не присоединишься к нам?

— Не хочется маму оставлять одну… Но если уж выбирать между экспедицией и биржей, то я выбираю экспедицию.

— Может, подумаешь, с мамой посоветуешься?

— Уже подумала и посоветовалась. Мама будет против, но… Хочется посмотреть мир, а что я здесь увижу? Разве только повезет, и снова буду стучать на машинке с раннего утра до позднего вечера. Мама меня простит и поймет.

— Тогда в путь! Нас ожидает небольшой крюк, тебе, думаю, он будет приятен. Мы сначала должны заехать в Москву. Там пробудем два дня, потом вернемся и двинемся на Мурман. Ты довольна?

— Кажется, что, несмотря на двадцать лет, я уже прожила несколько жизней, точнее три. Первая — это то, что происходило со мной до октябрьской революции, вторая — моя жизнь в Питере, а третья — в Киеве. Сейчас я готова начать новую жизнь и не знаю, есть ли в ней место для старой.

— Ты обижена на Блюмкина?

— Да. Он мог бы разыскать меня в Питере. Адрес бабушки он знает, здесь одно время жил. Не искал — значит, я ему не нужна.

— Трудно сказать, что лучше, а что хуже… Якова я видел один раз, но могу сказать, что это человек, который не успокоится, пока не свернет себе шею. Быть рядом с ним — значит, подвергаться такой же опасности.

— Тем более в это время.

— Час Самайна. Я его так называю.

— Что такое Самайн?

— Самайн, согласно кельтскому календарю, это время соприкосновения двух миров на пути уходящего бога, когда разделяющая завеса истончается. Он соединяет две половины года, темную и светлую, соединяет два мира — Верхкий Мир людей и Иной Мир. Вот так и наше время балансирует между тьмой и светом, добром и злом и не имеет между собой четких границ.

— Мы все находимся на границе между злом и добром, светом и тьмой… Верно подмечено.

— От знакомых я узнал, что Блюмкин учится в Москве в академии РККА, но в данный момент находится в длительной командировке[7].

— Дважды в одну реку не входят и дважды одной жизнью не живут. Поэтому я как-то переживу… А в Москве побываю с удовольствием, ведь я там никогда не была!

— 10 —

Москва встретила их теплом уходящего лета. Барченко отпустил Женю на целый день для знакомства с городом, предупредив, что завтра ранним утром надо выезжать обратно в Петроград. «А там сразу на Мурман. Дорога предстоит неблизкая».

Женя в первую очередь побывала у Кремля, на Красной площади, полюбовалась цветными куполами храма Василия Блаженного. Людей на улицах было много, и все куда-то спешили. Среди москвичей Женя чувствовала себя неуютно. Впечатление от сравнения с Питером сложилось следующее: Москва обстоятельнее, солиднее — как умудренный опытом человек, а Питер изящнее, подвижнее — как сама молодость.

Гуляя, с Красной площади вышла на какую-то улицу, затем на другую и запуталась в их хитросплетении. Увидев тумбу с объявлениями, остановилась узнать, какие проблемы волнуют Москву и москвичей. На глаза попался серый листок, украшенный хитрыми загогулинами. Из него узнала, что сегодня вечером в большом зале консерватории состоится суд над имажинистами, в котором будут участвовать поэты Шершеневич, Мариенгоф, Есенин, Кусиков. Женя посмотрела на часы. До начала оставалось совсем немного времени, а она была в незнакомом городе, где ничего не знала. Решилась и взяла извозчика, сказав, что торопится. Извозчик свистнул, щелкнул кнутом, изможденная лошадь повернула голову, посмотрела на них с укором и не спеша тронулась с места. Всю дорогу извозчик щелкал кнутом, но, похоже, делал это для видимости, жалея лошадь.

Возле входа в консерваторию толпилось много людей, но еще больше было внутри. Пришедшие, а это была в основном молодежь, полностью заполнили зал и балкон, стояли в проходах. Жене каким-то чудом удалось протиснуться к самой сцене. Суд уже начался. На сцене стоял молодой парень в пелерине, изображающей судейскую мантию, и читал стихи:

Какое мне дело, что кровохаркающий поршень

Истории сегодня качнулся под божьей рукой,

Если опять грустью изморщен

Твой голос, слабый такой?!

На метле революции на шабаш выдумок

Россия несется сквозь полночь пусть!

О, если б своей немыслимой обидой мог

Искупить до дна твою грусть!

Содержание стихов слабо доходило до ее сознания, но захватывало новизной и смелостью эксперимента. Выступающего под восторженный рев зала сменил другой поэт, на этот раз без пелерины, и, помогая себе яростной жестикуляцией объявил: «Принцип кубизма».

В обручальном кольце равнодуший маскарадною маской измятой

Обернулся подвенечный вуаль

Через боль…

Но любвехульные губы благоприветствуют свято

Твой, любовь, алкоголь.

Это стихотворение было еще сложнее для восприятия. Сухая дробь слов никак не хотела доходить до Жениного сознания. Окончание выступления было встречено новым шквалом возгласов, назначение которых было непонятно: то ли публика беснуется от радости, что поэт наконец ушел, то ли довольна тем, что услышала.

«Если верно второе, значит, я безнадежно отстала», — подумала Женя.

На сцену вышел парень с волосами цвета спелой пшеницы.

В короткой курточке, руки в карманах, блестящие башмаки. Хитро прижмурился и звонко, раскатисто начал читать стихотворение «Хулиган»:

Дождик, мокрыми метлами чисти

Ивняковый помет по лугам.

Плюйся, ветер, охапками листьев.

— Я такой же, как ты, хулиган.

Зал взорвался! Это был не беспорядочный рев, когда шумят лишь для того, чтобы выпустить эмоции, не обращая особого внимания на повод, как было с предыдущими чтецами. Это был многократно умноженный вопль восторга, единый порыв, который срывал с мест и гнал к сцене, отключив сознание, оставив лишь чувства. Ему кричали, его молили, рядом какая- то девчонка плакала от восторга, протягивая к нему руки.

— Еще! Еще! — слышалось со всех сторон. — Прочитай что-нибудь!

Вышедший на сцену следующий поэт, увидев беснующийся зал, не стал рисковать и удалился.

— Есенин, еще! Мы тебя ждем!

И снова на сцену выходит золотоволосый парнишка, все так же хитро прижмуриваясь, вновь читает «Хулигана».

По окончании такая же буря восторга! Рядом с Женей черноволосая девушка, похожая на грузинку, глотает слезы и повторяет, словно в трансе:

— Это бесподобно! Это просто немыслимо! Я никогда ничего подобного не слышала!

Понемногу толпа успокоилась. Набравшись храбрости, вышел следующий поэт и начал читать стихи, похожие на первые, но его мало кто слушал. Зал будоражило от предыдущего выступления. Понемногу народ начал пробираться к выходу. Женя поняла, что дальше ничего интересного не будет, и сама заспешила. Выйдя из консерватории, она опять увидела черноволосую девушку, похожую на грузинку. У нее было очень выразительное лицо, большие голубые глаза прекрасно гармонировали с темными волосами. Ее лицо показалось Жене знакомым.

«Где-то я ее видела. Но где и когда?» — подумала она. Память и в этот раз не подвела. Вспомнила, как Шурка Кожушкевич попытался ухаживать за этой девушкой в Народном доме на танцах, а она ответила категорическим отказом. Так и простояла одна, отклоняя все приглашения. Значит, она из Питера.

— Прошу прощения, вы ведь из Питера? — спросила Женя. — По-моему, я встречала вас на танцах в Народном доме.

— Питер… Я там училась в женской Преображенской гимназии… Это было так давно… Вам понравился вечер в консерватории?

— Если честно, то кроме Есенина там некого было слушать. Я старательно вслушивалась в содержание стихов, но не могла уловить смысл.

— Это новое направление в поэзии. Посмотрите на рисунок маслом: издали он передает законченный образ, а подойдешь ближе, и он превращается в цветное бесформенное пятно. Так и со стихами имажинистов: не стоит вникать в их содержание, надо ловить их ритмику, нарисованный крупными мазками образ. Но то, что читал сегодня Есенин, бесподобно!

— Он очень выделялся среди других поэтов. Остальные были серыми на его фоне, — согласилась Женя.

— Знаете, я его сегодня второй раз слышу и вижу. Первый раз в Петрограде, в 1915 году, в знаменитом подвальчике «Бродячая собака». Вы там бывали?

— Нет. Мне в ту пору было всего пятнадцать лет.

— Я старше вас на три года и училась тогда в Преображенской гимназии. Ах да, я об этом уже говорила… Я была там с подругой Лизой и ее товарищем Сергеем. Так получилось, что в первый и в последний раз… Публика там собиралась разношерстная: наряду с писателями, художниками, артистами были и торговые нувориши, спекулянты, и просто богатый сброд, который ходил туда для «престижу». На сцену вышел золотоголовый юноша в голубой вышитой рубашке, темных брюках и сапогах. Это был Сергей Есенин. Он удивительно задушевно читал свои звонкие чудесные стихи. Все слушали, затаив дыхание. Вдруг послышались гиканье, свист, звон разбитых бокалов, на сцену полетели апельсиновые корки. Есенин замолчал, на лице его застыла растерянная, по- детски беспомощная улыбка. А публика бесновалась, одни аплодировали и кричали «бис», другие свистели и ругались. Внезапно шум перекрыл глубокий спокойный голос: «Стыдитесь: перед вами прекрасный, настоящий поэт. Быть может, будущий Пушкин!» С этими словами Александр Блок обнял Есенина за плечи и увел со сцены.

— Думаю, сейчас Есенин не стоял бы на сцене с растерянной улыбкой и не смотрел, как в него летят корки. Скорее, корки полетели бы обратно, а кое-кому досталось бы и покрепче, — рассмеялась Женя. — Мне его стихи очень нравятся, читала их в Питере. А услышать, как он их читает… Это просто бесподобно! Но я слышала и то, какой погром он устроил в каком- то московском кафе.

— В кафе «Домино». Мне тоже об этом известно. До сих пор от его выступления не могу прийти в себя… Слышала, что он вместе с другими имажинистами регулярно бывает в кафе «Стойло Пегаса», читает там стихи… Кафе мне не очень импонирует, но ради того, чтобы услышать Есенина, придется сходить. Не хотите составить мне компанию?

— С удовольствием, но, к сожалению, я здесь только проездом. Завтра уезжаю на Крайний Север, в Мурман. А то с удовольствием посетила бы кафе. Возможно, встретила бы там одного своего знакомого, он вроде очень близок с имажинистами.

— А как его фамилия? Я знаю многих из них.

— Блюмкин. Яков Блюмкин.

— Блюмкин? Представьте себе, знаю такого… С другой стороны, назвать Блюмкина поэтом можно с большой натяжкой, хотя он пишет стихи и даже иногда печатается. Но кто сейчас не пишет… Вы знаете, где Блюмкин работает?

— Мне сказали, что он учится в академии РККА.

— Да, это так. Он сейчас… в командировке. По приезде смогу его увидеть. Может, ему что-нибудь передать на словах или записку, письмо?

— Передайте… Меня зовут Женя Яблочкина… Скажите, что я уехала с Александром Барченко в Мурман. И еще… Нет, ничего. При желании… мой питерский адрес он знает. Простите, а вас как зовут?

— Галя Вениславская. Обязательно передам, когда увижу. А вам счастливой дороги. Может, когда и встретимся вновь. Впрочем, возьмите номер моего домашнего телефона, будете! здесь — перезвоните. Расскажите, как живется на Крайнем Севере. — Она открыла сумочку, достала блокнотик, карандаш, написала несколько цифр, вырвала листочек и протянула Жене.

— Спасибо, — поблагодарила Женя. — Вам удачи и… любви. Прощайте!

— 11 —

В Мурмане, молодом городе, родившемся лишь в 1916 году, семейство Барченко и Женя прожили несколько месяцев, занимаясь изучением морских водорослей агар-агар и их применением при откорме домашнего скота. Городок был небольшой, ему исполнилось всего пять лет. При «рождении» его назвали Романов-на-Мурмане, сейчас осталось только Мурман.

Женя жила в небольшой комнатке на Водопроводной улице. Зима здесь была ужасно холодная, но больше всего угнетало, что вечером некуда выйти. Единственные «увеселения» бесконечные митинги и собрания. Женя чувствовала себя здесь как в тюрьме. Работа ее не особенно увлекала, так как очень отличалась от того, чем приходилось заниматься в Институте мозга. Единственное приятное времяпрепровождение — вечер в семействе Барченко. Александр Васильевич был прекрасным рассказчиком, а его жена Наташа отлично готовила. Если бы не они, Женя прозябала бы в одиночестве.

Зимой ей часто снились мужчины, знакомые и незнакомые. Вспоминала Яшу, Володьку Кожушкевича, даже Ивана.

«Наверное, физиология… — решила она и задумалась: — А как бы сложилась моя жизнь, если бы я осталась с Иваном? Как мужчина он вполне меня устраивал, но я вряд ли бы долго терпела его кобелиные выходки, рано или поздно все равно бы сорвалась».

В Мурмане — наверное, от скуки и физиологии — Женя «закрутила» роман с одним политработником, но вскоре к нему приехала жена, хотя он до последнего твердил, что холостой…

«Вот сволочь! — подумала она, встретив счастливую парочку на прогулке. — И глянуть не на кого. Главный бич у здешних мужиков — пьянство. Женщины в основном тихие, молчаливые и терпеливые или сварливые и голосистые до невозможности. С нетерпением жду лета, когда мы отправимся в экспедицию в центр Лапландии. Иначе сойду с ума от одиночества!»

За зиму Женя два раза получила письма от мамы, которая горевала, что дочь снова покинула ее.

«Я тоже жалею, что уехала из Питера. Ощущение такое, словно отбываю здесь наказание за провинность», — думала Женя.

— 12—

В конце весны, когда сошли снега, подсохла почва и тундра стала проходимой, из деревянного Мурмана отправилась экспедиция. В состав экспедиции Барченко, кроме Жени, входила жена Наташа, его единомышленник и поддержка во всех начинаниях, удивительно приятная женщина, помощницы из Мурмана Юля Струтинская и Лида Шишелова-Маркова, питерцы Александр Кондиайн, астроном, и репортер Семенов. Женщин было большинство, но они делали все, чтобы это не отразилось на скорости продвижения экспедиции.

Ближайшая цель экспедиции — Ловозерский погост, находящийся в двухстах километрах от Мурмана. Каждый день проходили по тундре не больше полутора десятков километров, а то и меньше. Дороги практически не. было. Край был очень красивый, но настолько же дикий и негостеприимный. Поверхность тундры пружинила, оставляя ощущение, что она живая. Карликовые березы, словно передразнивая красавиц берез средней полосы, путались в высокой траве. Периодически попадались участки заболоченной тайги — лопари, местные жители, называли ее тайболой. Тогда движение замедлялось, а на привалах то и дело приходилось сушить одежду.

За это время Женя выучила множество местных слов. Лопари — это название коренной народности Лапландии, саами. Зимой и летом они передвигаются на санях, которые называются кережки, лодка у них — карбас, жилище — вежа, селение — погост, колдун — тойн, шаман.

Женя не ожидала, что дорога по тундре окажется столь трудной. Каждый вечер она, обессиленная, забиралась в палатку, чуть не плача от усталости и не зная, сможет ли утром заставить себя продолжать путь. Но на следующий день собиралась с силами и без жалоб отправлялась в путь. «Вечер» — это сильно сказано. Началось полярное лето, солнце не заходило ни днем, ни ночью. Это было удивительно даже для питерцев, привыкших к белым ночам.

Самое ужасное, что постоянно сопровождало экспедицию, что было страшнее тяжелейших переходов по болоту, что не давало нормально отдохнуть даже ночью, — это комары и мошки. Особенно мошки, которых здесь называли гнусом. Почти микроскопическое насекомое обладало удивительной способностью пролезть куда угодно, чтобы откусить крошечный кусочек мяса. Их любимые лакомые места — вокруг глаз и ушей. После укуса гнуса оставалась лишь небольшая точка. Но так как их было невообразимое количество…

Первой жертвой гнуса пал Семенов. Вокруг его глаз виднелось множество точек, словно это сидели мошки, но на самом деле это были их «следы». К вечеру лицо распухло, как он пошутил, «удвоилось», поднялась температура. Но надо отдать должное, Семенов продолжал молча переносить тяготы экспедиции, ни разу не сославшись на свое состояние. Барченко дал два дня передышки в стойбище лопарей и оказался прав, так как гнус, размножившись до безобразия, переживал брачный период.

Эти дни участники экспедиции просидели в лопарском туве у горящего комелька, который хоть как-то отпугивал этих кровожадных тварей. Постоянно под накомарником гудела пара десятков ненасытных комаров, доводя путешественников до нервного срыва. Особенно сложно было с горячей пищей, когда вместе с полной варева ложкой под накомарник попадало невообразимое количество гнуса, который охотно забирался в рот, нос, уши. Через две недели к нему не столько привыкли, сколько приняли как неотвратимое зло, и уже не очень обращали на это внимание.

Из-за трудностей перехода и насекомых-кровососов участники экспедиции не особенно смотрели на прелести окружающей девственной природы, на невообразимо красивое чистое небо, на непривычную для городского жителя тишину. А когда начинался ветер, наступал праздник — ветер давал передышку от бесконечного пиршества комаров и мошек.

По пути им попадалось очень много ягод и грибов, которые были основным подспорьем в питании.

Тундра — это обманчивый зеленый ковер из растений и кустарников, в котором при желании может спрятаться всадник с конем. Но этот край не для лошадей, поскольку он слишком заболоченный и эти животные здесь бесполезны. Груз экспедиции везли на местном транспорте — олешках запряженных в кережки.

Олешек размером с большую поджарую собаку, он неприхотлив в пище, очень вынослив и является здесь основным гужевым средством. Однако при переходе многочисленных болот, тайболы, основную часть груза приходилось переносить на себе, иногда пробираясь в жидкой грязи по пояс.

Целью экспедиции было достичь Ловозера, находящегося в самом центре Кольского полуострова. Основная задача заключалась в исследовании района, прилегающего к Ловозерскому погосту, населенному лопарями. Здесь был почти не изученный центр русской Лапландии. Проводниками служили два местных жителя, лопари Василий и Федор, которые подрядились за умеренную плату. Как и все лопари, живущие в этом негостеприимном крае, которые испокон веков, на протяжении тысячелетий, пасли оленей и ловили рыбу, они были пастухами. За все время продвижения к Ловозеру экспедиции лишь раз встретилось стойбище лопарей, человек восемь, на берегу небольшой речки, где они и пересидели нашествие гнуса. Вода в речке, когда Женя набирала ее в котелок, оказалась необычного красноватого цвета, словно компот, но на вкус обыкновенной, приятной.

Вечерами у костра Александр Васильевич проводил для членов экспедиции небольшой ликбез, знакомя их с особенностями края и с тем, с чем предстоит столкнуться. В день, когда на горизонте показались сопки, засиделись у костра благо дул ветер, давая передышку от крылатых вампиров.

— Мы находимся в удивительном крае, полном загадок и еще предстоящих открытий, — рассказывал Барченко. — Возможно, здесь находится прародина человечества… Но об этом поговорим позже. Нам предстоит изучить явление мерячения, его еще называют «эмерик», — необычное заболевание, которое порой охватывает целые семьи, даже поселки на Крайнем Севере, за полярным кругом. Что это, массовый психоз или возбудителем является психическая зараза? В конце прошлого столетия сотник Нижне-Колымского казачьего отряда описывал это заболевание так. — Александр Васильевич достал записную книжку и придвинулся к костру, чтобы было удобнее читать. — «Болеют какою-то странною болезнью в Нижне-Колымской части до 70 человек. Это их бедственное страдание бывает более к ночи, некоторые с напевом разных языков, неудобопонятных; вот как я, каждодневно вижу пять братьев Чертковых и сестру их с девяти часов вечера до полуночи и далее; если один запел, то все запевают разными юкагирскими, ламаутскйми и якутскими языками, так что один другого не знает; за ними их домашние имеют большой присмотр». — Он закрыл записную книжку и продолжил: — Мерячение может продолжаться от одного-двух часов до целого дня или ночи и повторяться в течение нескольких дней, бывают и более тяжкие случаи. Местные жители объясняют припадки порчей или вселением в тело злого духа, «мэнэрика», и потому в таких случаях говорят: «Бес мучает». Про «мэнэриков» ходят среди населения разные истории. Например, что они могут прокалывать себя насквозь ножами, и это не оставляет следов. Могут плавать, не умея этого в обычном состоянии, петь на незнакомом языке, предсказывать будущее. Одержимый «духом» во многом подобен шаману, обладает его силой и способностями, что, несомненно, роднит мерячение и шаманство. Различие между ними состоит лишь в том, что «мэнэрик» вселяется в больного против его воли, а шаман вызывает «духа» по своей воле и может повелевать им. Поэтому болезнь связывают с кознями тундровых шаманов, разгневанных на людей, которые тревожат их покой. Русские, испытавшие это состояние, называли его лангутским припадком или арктической истерией. Вот с таким заболеванием нам предстоит встретиться, изучить его и описать. Вопросы есть?

— Страшно как-то. А вдруг это в самом деле зараза и мы ее подхватим? — боязливо спросила Лида, тихая девушка невысокого роста, с молочно-белой кожей.

— А мы ее спиртиком! — рассмеялся рыжеволосый тридцатилетний Семенов, за время путешествия отрастивший такую же рыжую бороденку, за что члены экспедиции за глаза прозвали его попиком. И сделал вид, как будто собирается обнять девушку. Лида испуганно отодвинулась, подтолкнув сидящую рядом Юлю, и та разлила чай.

— Семенов, опять вы! — с досадой произнесла Юля.

— Извини, я нечаянно! — покраснела Лида.

— При чем здесь ты? Ты только следствие! — взвилась Юля, высокая, спортивного сложения девушка, с правильными чертами лица. Женя еще раньше заметила, что Семенов к ней «неровно дышит», но боится подступиться.

— В дороге есть всего две напасти: комары и Семенов. И не знаешь, какая из них хуже…

— А гнус? Он, по-моему, хуже комаров! А Семенов… — смущенно добавила Лида, вызвав взрыв истерического смеха. Смеялись долго, до слез. Даже Лида, вначале покрасневшая, поддалась этому всепоглощающему хохоту.

— Видите? — сказал Александр Васильевич, первым успокоившись. — Первый звоночек. Если разобрать ситуацию, ничего смешного не произошло, ничего смешного не было сказано, а у Юли даже на глазах слезы выступили. Это признаки истерии… Никто из нас не почувствовал, как она незаметно подкралась и в один миг овладела всеми. Поэтому если эмерик может вызываться волей, искусством шамана, то это страшное психическое оружие. Когда будут созданы приборы, которые смогут управлять волей людей на значительном расстоянии, пушки и аэропланы станут бессильными.

— Александр Васильевич, вы что-то начали говорить о колыбели человечества… — напомнила Юля.

— У меня есть одна гипотеза… Я считаю, что человечество возникло на Севере, за полярным кругом, в местах, где царил Золотой век. В те времена здесь были благоприятные климатические условия. Уважаемый Александр Кондиайн, скромно отмалчивающийся, может подтвердить, что десятки тысяч лет назад климат был совершенно другим, чем ныне. Но примерно девять-двенадцать тысяч лет назад все изменилось. Произошли космические катаклизмы, вызвавшие потопы. Тогда и случился массовый исход ариев (прапредков нынешних индоевропейцев) из районов, прилегающих к Кольскому полуострову, на юг. Так погибли древние цивилизации, так погибла Гиперборея — страна, о существовании которой знали древние, передав эти знания нам.

— Гиперборея? Расскажите о ней, — попросила Женя, и остальные ее поддержали.

— Гиперборея дословно обозначает «народы, живущие за северным ветром — Бореем». Этимология и топонимика слова свидетельствуют о том, что этот центр находился здесь, на Кольском полуострове. А рассказывать нечего. Это была страна чудес, для них обыденных, так как создавались на протяжении тысячелетий. Гиперборейцы обладали летательными аппаратами гораздо современнее нынешних, расщепляли атомное ядро и использовали его энергию, но самое главное — обладали способностью передавать мысли на расстоянии, мысленно воздействовать на физические тела. Страшная катастрофа уничтожила их цивилизацию и технические достижения, а удивительные способности немногих спасшихся гиперборейцев нашли свое продолжение в традициях, возможностях шаманов Севера. Больше рассказывать не стоит. Надо идти и искать. Если не ошибаюсь, вскоре мы столкнемся со следами исчезнувшей цивилизации Гипербореи. А может… Впрочем, нам давно пора спать. Надо отдохнуть перед Я завтрашним днем, который не обещает быть легче предыдущих. Спокойной ночи.

Раздосадованная столь резким окончанием интересной беседы, Женя долго не могла уснуть, ворочаясь в «женской» палатке.

— Ладно, Женька, открой рот и выплесни эмоции, — сказала Юля, которой, видно, надоели ее бесконечные повороты с боку на бок.

— Девочки, а вы в Гиперборею верите? — спросила Женя.

— Я верю Александру Васильевичу, — сразу сказала Лида.

— А я… соглашаюсь с Александром Васильевичем, что завтра будет тяжелый день и надо выспаться. А посему, Женька, выбирай: засыпаешь или идешь кормить голодных комаров? — твердо произнесла Юлька.

— И гнуса! — торопливо добавила Лида. — А вообще Гиперборея…

— Лида готова составить тебе компанию, — прервала ее Юля, — для кормления комаров и гнуса на свежем воздухе.

— Спокойной ночи, — вздохнула Женя, пытаясь расслабить тело, как учил Александр Васильевич, по примеру йогов.

— Надеюсь! — с вызовом заявила Юля, и Женя неожиданно для себя быстро заснула.

— 13 —

Когда вскоре экспедиция вступила в зону сопок и тайги, то столкнулась с первым посланником из далекого прошлого — массивным прямоугольным гранитным камнем, явно обработанным человеком. Проводники-лопари с опаской и почтением подошли к нему. Василий снял с пояса нож с костяной ручкой в кожаном чехле и положил у подножия камня. Они обнажили головы и что-то затянули на языке саами. Барченко, едва дождавшись, пока они закончат свой странный ритуал, спросил, указывая на камень.

— Что это?

— Это сейд[8], — ответил Василий.

— А что вы делали?

— Принесли жертву богу Солнца, сейд — его посланник. Попросили даровать нам защиту от местных злых духов.

— Сколько лет этому сейду?

— Много, очень много жизней он здесь стоит.

— А что за злые духи, от которых ты просишь защиты?

— Те, которые живут под землей и появляются ночью.

— Посмотрите, Александр Васильевич! Это просто чудо! — раздался голос Кондиайна. — Этот древний сейд ориентирован точно по сторонам света. Как это возможно, если саами не знали компаса?

— Чудеса только начинаются, а разгадка их скрыта в глубокой древности, — ответил Барченко. — Будем продолжать путь, чтобы дотемна дойти до Ловозера. Уже недалеко.

Чудеса произошли и с гнусом, которого стало поменьше. Зато комаров больше, причем особой породы — очень большие, злобные, спокойно пробивающие своим хоботком полотняную рубашку, так что приходилось укутываться, несмотря на теплую погоду.

На берегу Ловозера, длинным языком вытянувшегося между сопок и берегов, поросших тайгой, обнаружился небольшой поселок — цель экспедиции. Рядом с лопарскими тувами, вежами, здесь стояли русские избы. Прибытие экспедиции вызвало у местных жителей настоящий ажиотаж.

Здешние лопари были несколько другими, чем те, с которыми экспедиция встречалась до сих пор. Одни из них чертами напоминали ацтеков, как отметил всезнающий Кондиайн, другие были явно монгольского типа. Женщины — с выдающимися скулами, слегка приплюснутым носом и широко расставленными глазами. Жили здешние лопари очень бедно. Почти все они были неграмотными, хотя в поселке уже открылась изба-читальня.

Здесь обнаружилась православная церковь, Богоявленская, а рядом с ней — ухоженное кладбище. Неподалеку в избе проживал отец Михаил с очень известной фамилией — Распутин.

Знакомясь с членами экспедиции, он сразу сообщил, что с тем великим грешником, Гришкой, в родстве не состоит. К их удивлению, отец Михаил был еще и председателем недавно созданной кооперации и горячо ратовал за советскую власть, а при необходимости мог и «Интернационал» спеть. Он был очень колоритной личностью, имел свои стада оленей и даже небольшое персональное озеро, прозванное Поповским, в котором удил рыбу, отправляя остальных на Ловозеро. О нем местные жители даже сочинили песенку:

Сам читаю, сам пою,

Сам кадило подаю,

Сам звоню и водку пью

За гостей и попадью.

В беседе с местными лопарями узнали интересную вещь: посередине озера находится священный Роговой остров, весь устланный оленьими рогами — жертвами богу Солнца. На него имеют право ступать только шаманы, тойны. Если непосвященный проникнет туда и тронет рога, это к буре или к другому несчастью. Но хуже всего, если это сделает женщина. Тогда несчастье удвоится.

Дальше, за противоположным берегом Ловозера, находилось священное Сейдозеро. На просьбы Барченко побывать на Роговом острове, подкрепленные обещанием поделиться спиртом, лопари ответили категорическим отказом. А потом и вовсе потеряли интерес к беседе об острове Роговом и находившихся там рогах. Спирт, который здесь ценился дороже золота, потерял свою магическую силу — видно, уступил место истинной магии.

— 14 —

Лопари, очень дружелюбный и услужливый народ, были глухи к посулам и просьбам руководителя экспедиции Барченко отправиться на Роговой остров. А члены экспедиции тем временем собирали информацию о случаях заболевания здесь «эмериком». Случаи такие были, и неоднократно. Местные жители связывали их с проделками недавно умершего тойна Данилова, единственного, кто мог посещать заповедный остров Роговой. После его смерти случаев больше не было, но живы его жена и брат, также обладающие силой, способной наслать «эмерик» на провинившихся. Об этом лопари говорили шепотом и с оглядкой.

Дело с поездкой на остров Роговой разрешилось лишь к вечеру седьмого дня, у отца Михаила, за…надцатой рюмкой неприкосновенного запаса спирта.

— Саами здесь православные, крещеные, отец Михаил? — спросил Барченко.

— Православные, слава тебе Господи, — ответил священник, перекрестившись.

— Но если они веруют во Христа, то почему языческие ритуалы? Жертвы приносят идолам, сейдам? Может, они язычники? — поинтересовался Барченко.

— Прав ты! Истину глаголешь: неразумные они и грешники, одним словом, язычники, — согласился отец Михаил.

— Так они православные или язычники? — уточнил Барченко.

— И то, и другое. Господи, открой глаза этим дитятям природы! — снова перекрестился отец Михаил.

— И никак не удастся уговорить их переправить нас на Роговой остров?

— Никак. Они шаманов боятся больше… — Священник взглянул в левый угол, на икону, и пробормотал: Прости меня, Господи, грешного…

— Что же нам делать, отец Михаил? Лето проходит, осенью уже могут быть морозы.

— Молиться Господу. Он, может быть, поможет.

— У тебя ведь есть парусная лодка, отец Михаил. Свози нас на остров. Ты же шаманов не боишься? У тебя Господь защитник! А это придаст тебе авторитету. Съездил на остров, и ничего не произошло.

— А если произойдет?

— От кого я это слышу, отец Михаил? Может, и ты языческие верования признаешь?

— Не признаю. Но живу здесь уже более десятка лет и такого насмотрелся… Особенно эти Даниловы… Ладно, дам вам лодку, сына старшего за капитана — негоже мне у вас кормчим быть. С Богом, давай по последней, пока черт спит!

Утро встретило путешественников хмурой гримасой пасмурного дня. Протрезвевший отец Михаил вместе со старостой Поликарпом пытался отговорить их от поездки или хотя бы перенести ее на более благоприятный день, но Барченко спешил. Свое слово отец Михаил все же сдержал, дал лодку и старшего сына Ивана. Когда увидел, что в лодку садятся женщины, запротестовал:

— Бабы на корабле к несчастью! Оставь баб на берегу!

— Да ты что, отец Михаил! Женщины у нас полноправные члены экспедиции. И ты веришь во все языческие глупости? Да и не корабль у тебя, а лодка… Все будет хорошо, отец Михаил!

— Не к добру это! Хоть пообещай мне, что на остров бабы ногой не ступят, из лодки не выйдут… Сынок мой, Иван, едет с вами — беспокоюсь о нем…

— Хорошо, обещаю.

— Крещеный?

— Да.

— Целуй крест!

— Вот пристал… Смотри! — Александр Васильевич расстегнул гимнастерку, достал висящий на шее золотой крестик и поцеловал его.

— Отъезжаете?

К Барченко подошел морщинистый саами, Данилов, проживающий на Умбозере и прибывший сюда по одному ему известным делам за день до прихода экспедиции. Он был братом здешнего шамана Данилова, умершего недавно. Хотя он не был посвященным тойном, но заговоры знал. Поговаривали, что мог и порчу наслать или сумасшествие, «эмерик». Местные лопари его очень боялись. Барченко предполагал, что, возможно, эта боязнь перенеслась на него из-за умершего брата, настоящего шамана, ранее проживавшего в этих краях.

О шамане вспоминали с почтением и страхом. Рассказывали, что он мог лечить болезни, насылать порчу, отпускать погоду, а однажды, взяв задаток за оленей у шведов (чуди), наслал на них сумасшествие и они уехали ни с чем. Этот Данилов одевался как все лопари и не носил неотъемлемые атрибуты шамана: бубен, меховую шапку с клювом орла посередине, ожерелье из когтей диких животных. У него было широкое, морщинистое, словно печеное яблоко, лицо, выдающиеся скулы и узкие щелки глаз, за которыми прятались черные зрачки.

— Собираемся, — кратко ответил Барченко. Видно, ему был неприятен неожиданный приход местного «авторитета». За день до этого он пытался поговорить с ним об «эмерике», но Данилов, не отвечая на вопросы, молча удалился.

— На остров собираетесь?

— По пути, может, заедем.

— Не боитесь, что наши духи могут разгневаться?

— Мы их не трогаем, с чего бы им гневаться! Они сами по себе, и мы сами.

— Духи не спрашивают, они и так все знают… Топор захватите, пригодится! — произнес он, окинул всех пронзительным взглядом и ушел, не оглядываясь.

— Ходют тут всякие, настроение портют! — сказал, кривляясь, Семенов, но никто даже не улыбнулся.

— При чем здесь топор? — испугалась Лида.

— От комаров отмахиваться, Лидуся! — с иронией сказала Юля.

— Отчаливаем? — спросил Кондиайн, нетерпеливо посматривая на часы.

— Ну, с Богом! — напутствовал их отец Михаил и, когда лодка отчалила от берега, начал читать подорожную молитву. Экспедиции благоприятствовал попутный ветер, до острова было на глаз не более трех верст. Когда были уже довольно далеко от берега, ветер усилился, нос лодки то и дело нырял в волну. Водяная пыль, брызги, пронизывающий ветер делали путешествие крайне неприятным. Вскоре на озере разыгрался настоящий шторм, и все по-настоящему испугались.

Вода в озере была ледяная, и в случае, если бы лодка перевернулась, путешественники недолго продержались бы на поверхности, даже умея плавать. От постоянных «прыжков» вверх-вниз с Лидой случилась морская болезнь, ее стошнило. Она сидела, судорожно вцепившись в борт лодки, совсем зеленая.

Мрачные черные тучи закрыли небо, сразу стемнело. Волны перекатывались через борт и заливали лодку. Все работали как одержимые, вычерпывая воду, и уже жалели, что не послушались отца Михаила: возвращаться было далеко, а остров все приближался, да и ветер гнал лодку прямо туда. Испуганный Иван не спускал парус, стремясь побыстрее добраться до острова, чтобы укрыться там от непогоды. Кондиайн и Семенов на всякий случай приготовили весла. Александр Васильевич помогал Ивану управлять парусом. До острова оставалось всего саженей триста, и все надеялись на счастливый исход.

Неожиданно направление ветра изменилось, и резкий порыв наклонил борт лодки почти к самой воде. Все сгрудились у противоположного борта, но это ничего не дало. Казалось, через несколько мгновений лодка уйдет под воду.

— Господи, я не умею плавать! — запричитала Лида, и у Жени сердце ушло в пятки.

— Это все чертов шаман! — со злостью крикнула Юля.

Жене припомнились недобрые глаза Данилова, но тут она увидела, что Александр Васильевич рубит топором мачту, стоя по колено в воде. Всего несколько ударов, и мачта полетела за борт. Лодка сразу выпрямилась. Барченко, продолжая рубить снасти, удерживающие мачту около лодки, крикнул:

— Женщины вычерпывают воду, мужчины на весла!

Лодку бросало как щепку посередине волнующегося озера, которое в тот миг стало морем-океаном. Берегов не было видно из-за непогоды. Остров Роговой, который недавно был совсем рядом, тоже исчез. Женя ничего не замечала, вычерпывая чайником воду, — отрешенно, бездумно, не чувствуя усталости. Мужчины не столько гребли, сколько старались удержать лодку носом к волнам. Рядом с Женей без устали черпали воду Наташа и Юля. Лида, обессиленная морской болезнью, сползла со скамейки и сидела прямо в воде. Она что-то шептала, наверное молитву.

Как ветер утих, превратившись из штормового в просто сильный, Женя не заметила. Только услышала возглас Кондиайна:

— Земля!

Сильный толчок — и лодка, зацепив дно, по инерции проползла немного вперед. Все повыскакивали прямо в воду.

Это было прекрасное чувство — почувствовать под ногами твердую землю! Воды было чуть выше, чем по колено, так что у Жени сразу намокли сапожки. Общими усилиями вытолкали лодку подальше на берег. Никто не предполагал ночевать на острове, поэтому не взяли с собой ни палаток, ни теплых вещей. К тому же начался сильный дождь, так что разжечь костер не удалось, и мужчины принялись сооружать из веток ели шалаш. Пока управились с постройкой, женщины уже окоченели, но, к счастью, дождь закончился. Разожгли большой костер. Попеременно снимали с себя часть одежды и чуть подсушивали. Доводили до полусырого состояния, — как невесело пошутил Семенов, специалист по иностранным словечкам, до «полуфабриката». Возвращаться назад на веслах было бессмысленно и опасно, шторм утих, но волны и ветер были еще довольно сильными. Поели, забрались в шалаш и тесно прижались друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Это была настоящая ночь, от которой уже отвыкли, — из-за непогоды стало достаточно темно.

Женя была в полубредовом состоянии, когда трудно определить, где галлюцинация, а где реальность. Не лучше чувствовали себя и другие участники экспедиции. Лида была совсем плоха.

Наступившее утро было хмурым, ветер никак не хотел стихать. Мужчины спорили, разделившись на две партии. Семенов доказывал, что надо возвращаться назад на веслах. Кондиайн заявлял, что это бесполезно, поскольку надо будет грести против ветра, и предлагал обследовать эти места, пока ветер не переменится. Барченко хранил молчание. Ясно было, что второй вариант ему больше по душе, но Лида…

— Парус! — вдруг закричал Кондиайн, и теперь уже все заметили парус, который медленно приближался. Рассчитывать на то, что парусник пристанет именно здесь, было маловероятно, поэтому спустили лодку на воду и отправились ему навстречу. А когда приблизились, удивлению не было предела. Там был старик Данилов с Поликарпом и двумя проводниками, Василием и Федором, которые вчера наотрез отказались ехать на остров Роговой.

— Страху натерпелись? — спросил Данилов, когда пришвартовался к их лодке. — Мы вам вещи привезли. Поняли, что пригодятся.

— Так что, вы специально нам вещи везли? А как вы узнали, что у нас беда? — спросил Кондиайн.

— Земля слухами полнится… Легко отделались, что вас остров только не принял… Могло быть хуже.

— Когда отъезжали, ты поинтересовался у Александра Васильевича, взял ли он топор, и сказал, что пригодится, — взахлеб говорил Семенов. — И он пригодился! Если бы Александр Васильевич не срубил мачту, мы все были бы на дне! Получается, ты знал, что с нами приключится? Откуда?

— Вещи вам доставил, проводников тоже. Сейчас пристанем к берегу, пойдете на Сейдозеро, а я Ивана отбуксирую домой. Святой отец места себе не находит, жалеет, что поддался уговорам, отправил сына на остров Роговой… Когда надумаете возвращаться, зажгите рядом два костра из сырой сосны. — Данилов сделал вид, что не услышал Семенова, даже повернулся к нему спиной.

— Из этого следует, что на остров Роговой нам дорога заказана. Никто больше не повезет, — произнес Барченко. — Очень жаль… Было бы любопытно взглянуть на это таинственное место.

— Ничего таинственного там нет. Остров как остров. Птица летает, мелкий зверь живет. Больше ничего.

— Так почему мы не можем на него попасть?

— Это духи. Вначале предупреждают, а потом плохо становится, совсем плохо… Вчера они вас предупредили, а потом и предупреждать не станут… Вот и берег. Счастливого пути, пусть вам сопутствуют только добрые духи!

Пристали к берегу. Снова пришлось высаживаться прямо в воду, но теперь у путников были теплые вещи и палатки. Александр Васильевич принял решение сделать остановку на целый день — отдыхать, приводить себя в порядок, а сам с Кондиайном куда-то ушел.

Следующим утром тронулись в путь. К концу дня подошли к небольшому лопарскому погосту, где жило не более пятнадцати человек, и заночевали там. Днем у южной оконечности озера неожиданно обнаружили вырубленную в тайге просеку — широкую, местами словно мощеную дорогу, по которой даже автомобилем можно ехать. Вскоре тайга закончилась и началась болотистая тундра, прорезанная скальными образованиями. Пройдя по дороге версты полторы, вышли прямо к Сейдозеру. По пути обнаружили менгир[9], и на этот раз Федор положил свое подношение к его подножию. Заинтересовавшись, Женя подошла и увидела, что это простая расческа.

Дорога закончилась возвышенностью, с небольшой площадки которой открылся чудесный вид. Прямо перед ними озеро сужалось, образуя узкий коридор, версты две шириной, справа и слева ограниченный гигантскими отвесными скалами до версты высотой. Перешеек между горами порос чудесным лесом — елью, роскошной, стройной, высокой, до пяти-шести саженей. Кругом были горы. Слишком короткое полярное лето и подступающая осень разукрасили склоны желто-зеленым цветом лиственниц вперемешку с пятнами серо-зеленого цвета, яркими березами, осинами, ольхой. Кругом сказочным амфитеатром раскинулось ущелье, в середине которого находилось Сейдозеро. На противоположном берегу на вертикальной, белой, словно расчищенной поверхности одной из скал виднелась громадная фигура человека с распростертыми руками. Контуры темные, словно выбиты в камне.

— Это Старик! — радостно сказал Александр Васильевич. — Слышал о нем, и вот довелось увидеть! Эта площадка, дорога к ней — все указывает на то, что их целью был Старик! Думаю, что на этом месте, где мы стоим, находился алтарь-жертвенник, где поклонялись, ублажали Старика.

— Что это за Старик? — заинтересовалась Юля.

— Существует предание, будто в далекие времена на саамов нападал великан Куйва. Они никак не могли одолеть его, хотя сражались храбро, и попросили помощи у своих богов. Те, пораженные бесчинствами великана, метнули сноп молний и испепелили его. На скале остался отпечаток его тела, который назвали Стариком Куйва.

Проводники Василий и Федор дополнительно сообщили, что это «плохое, страшное место», где Старик Куйва выходит ночью на поверхность и затаскивает неосторожных путников к себе в пещеру. Кроме того, здесь под землей живет маленький народ — чахкли, чахклинг. Это маленькие, голые, обитающие под землей и под камнями люди, очень суетливые, очень переимчивые, добрые, но иногда своим озорством они приносят человеку вред. Они часто резвятся на песчаных берегах озера, ныряют из-под земли на поверхность, потом опять под землю. Их непоседливость вошла в поговорку. Суетливого человека с иронией спрашивают: «Чего ты ныряешь, как чахкли?» Юля первой заметила, что, развернувшись, с площадки можно увидеть Ловозеро и остров, на котором так и не удалось побывать, — Роговой. Создалось впечатление связи острова Рогового и гигантской фигуры Старика размером с Исаакиевский собор. Всезнающий Кондиайн, увлекающийся йогой определил, что Старик находится в позе падмаасана. Путешественники разбили лагерь прямо на площадке и, разделившись на группы, начали обследовать берега озерам близлежащие ущелья. Их ожидало новое открытие-загададка. В одном из ущелий обнаружилась желтовато-белая колонна в виде гигантской свечи, а рядом с ней кубический камень, явно обработанный рукой человека. На другой стороне горы, с севера, виднелась гигантская пещера, саженей двести, а рядом нечто вроде замурованного склепа. Жене почему-то сразу вспомнился роман Барченко «Из темноты», в котором ради внутреннего совершенствования люди позволяли навечно замуровать себя в склеп. Она так ярко представила это себе, что как будто оказалась вблизи склепа и увидела, как из небольшого отверстия тянутся исхудавшие руки-плети. Мороз пошел по коже… Вид гигантской колонны, сейда, произвел огромное впечатление на участников экспедиции и вселил в них непонятный ужас. Лида, наиболее чувствительная, даже закричала от страха и забилась в истерике, но объяснить, что именно ее напугало, не могла. Ее удалось успокоить, но настроение у всех было подавленным. Кондиайн отметил, что возле колонны наблюдаются геомагнитные аномалии, стрелка компаса пляшет как сумасшедшая. Александр Васильевич объяснил, что подобные камни — менгиры — обычно располагаются над точкой пересечения двух и более подземных водных потоков. У их подножия люди испытывают слабость и головокружение или безотчетное чувство страха, некоторые даже галлюцинируют.

Чудеса на этом не закончились. При дальнейшем исследовании местности поблизости обнаружили несколько возвышенностей чуть больше человеческого роста, похожих на пирамиды. Они казались ограненными отнюдь не природой.

— Возможно, это древние захоронения исчезнувшей цивилизации? — предположил Барченко, но времени на раскопки не было.

В лагере Кондиайн, произведя расчеты, выяснил, что остров Роговой и фигура Старика расположены на одной прямой, а кроме того отметил специфические геомагнитные феномены. Эти места, несмотря на красоту, внушали членам экспедиции страх, особенно ночью, словно легенда о Старике, живущем в подземелье, имела под собой реальное основание.

Не удалось исследовать изображение Старика поближе. Здесь повторилась та же история, что и на Ловозере. Барченко с Кондиайном вернулись в лопарский погост, чтобы договориться о лодке, на которой можно было подплыть поближе к Старику. Но лопари, узнав, для чего она нужна, наотрез отказали, и пришлось ни с чем вернуться назад. Поистине, край преданий, сказок, загадок и суеверий!

Им еще раз довелось столкнуться с необычным посланием из глубины тысячелетий. На расчищенной скальной площадке обнаружили выложенную из небольших камней двойную спираль, частично заросшую вереском и мхом, около шести метров в диаметре и высотой с полметра. Если двигаться между извилинами каменной спирали, каждый раз совершая почти полный, однако так и не замыкающийся круг, попадаешь в центр, откуда уже нет выхода. Сам центр обозначен выступающим большим камнем.

Находка озадачила даже Барченко, и так ожидавшего найти здесь много необычного.

— Я уже сталкивался с подобными каменными лабиринтами на берегах Белого моря, — рассказал он, когда все уселись передохнуть. — Случается, их диаметр достигает более тридцати метров. Их находят не только у нас, но и в скандинавских странах, даже в Англии. Предназначение этих лабиринтов непонятно Раскопки под ними не позволяют предположить, что здесь были захоронения или приносились жертвоприношения. Существует гипотеза, что это ловушки для рыбы, используемые при отливах. Но то, что они найдены здесь, на расстоянии сотен километров от моря, показывает абсурдность этой гипотезы. Ученые заметили, что эти лабиринты очень схожи с изображением лабиринта на монетах с острова Крит. Возможно, между ними и существует связь, но только эти лабиринты значительно старше. Интересно и то, что их еще называют вавилонами. Откуда здесь появилось это название, неизвестно, как и то, имеет ли оно отношение к легендарному Вавилону. В кельтской мифологии известен Авалон, где обитают феи, «остров блаженных», который открывается только избранным. Я знаком с фантастической гипотезой, что эти каменные лабиринты являлись указателями на близость иных пространств и измерений, вот только неизвестен «ключ». Интересно, что во всех странах, где обнаружены подобные каменные лабиринты, существуют предания о маленьком народе, живущем под землей: феи, гномы, а здесь чахкли, чахклинги… Поговорили, отдохнули, а теперь за работу! Лида, ты зря сегодня не осталась в лагере. Вижу, тебе совсем плохо. Юля, отведи Лиду в лагерь. Семенов! Пойдете с ними. Дорога дальняя, не с руки им быть одним в этих безлюдных местах. Здесь и медведи попадаются, а у вас есть ружье. Наташе скажите, чтобы занялась лечением Лиды, она в этом деле мастерица.

Барченко, Кондиайн и Женя двинулись дальше по ущелью, а недовольная Юля и ослабевшая Лида в сопровождении важного, но от этого не менее разговорчивого Семенова вернулись в лагерь.

Больше ничего интересного, кроме красоты дикой природы исследователи не встретили и глубокой ночью вернулись в лагерь.

Полярное лето закончилось. С каждым днем дни становились короче, а воздух прохладнее. Женя чувствовала себя неважно: видно, последствия бури на Ловозере давали о себе знать. Вечно веселый Семенов и тот приуныл, стал молчаливее. Состояние Лиды ухудшилось, и вскоре члены экспедиции наяву увидели, что такое северный «эмерик».

Лида вдруг забилась в судорогах, затем, успокоившись, затянула какую-то заунывную песню на непонятном языке — если это вообще был язык. Потом без всякого перехода она начала кричать, биться головой о кровать, рвать на себе волосы. Ее связали, и она вроде успокоилась. Затем начались конвульсии. Лида сжалась, на ее лице отразился ужас, тело сотрясала мелкая дрожь, а на коже появились пупырышки, словно девушка замерзла.

Вечером, когда укладывались спать, раздался жуткий вопль. Все выскочили из палаток и увидели трясущуюся от ужаса Юлю и смущенного Семенова.

— Я вышел из-за скалы, ходил по надобности, а она как закричит! — объяснил он. Но Юля не хотела поверить, что ее напугало появление Семенова.

— Я видела его! Страшный, безобразный старик… А вонь… — твердила она, с испугом оглядываясь.

— Видимо, «эмерик» начал косить наши ряды, — озабоченно сказал Кондиайн. — Пора собираться в обратный путь.

— Похоже, что так, — согласился Барченко. — Через два дня отправляемся назад, на Ловозерский погост, а оттуда на Мурман. Осень здесь короткая, сразу наступает зима, надо спешить.

Вернувшись в палатку, Женя неожиданно почувствовала страх, подобный тому, какой пережила у колонны-сейда, страх, изгоняющий рассудок и взамен наделяющий непреодолимым желанием бежать, бежать куда угодно. Наташа хлопотала возле Юли, которая никак не могла прийти в себя от пережитого ужаса, Лида находилась в отдельной палатке, и возле очереди дежурили члены экспедиции. Вдруг Наташа обернулась и встревоженно спросила:

— Женя, что с тобой? Ты такая бледная!

— Ничего. Все в порядке. Высплюсь, и все пройдет.

И Женя провалилась в глубокий сон без сновидений.

Проснулась ночью. В палатке никого не оказалось, и это ее встревожило. Выбралась наружу и увидела, что в лагере пусто. Стоят палатки, лежат вещи, а людей нет. Женя стала кричать, звать — никто не откликался.

«Неужели они бросили меня?!» — подумала Женя. Ее охватил ужас. Она сорвалась с места, но далеко убежать не удалось. Какая-то невидимая сила начала ее пеленать, и вскоре Женя оказалась закутанной в кокон. В голову полезла всякая чертовщина: гусеницы, коконы, пауки, которые ими питаются, высасывая содержимое. Возле себя она рассмотрела вход в пещеру, которого раньше не замечала, и увидела, как в глубине ее зажглись два красных уголька глаз. В ужасе Женя что есть силы ворочалась в коконе, пытаясь освободиться, но ей это не удавалось. А глаза-угольки все приближались.

— Только бы не паук! Не паук! — молила Женя. — Все, что угодно, но не паук!

Но ее мольбы были напрасны! Это и в самом деле был громадный жирный паук с покрытыми шерстью лапами. Его рот одновременно напоминал и клюв, и хоботок гигантской мухи. От него несло зловонием. Паук приблизился к Жене, и его ужасный хоботок-клюв потянулся к ней. Она кричала от ужаса, извиваясь в коконе, а он все тянулся, внимательно изучая ее глазами-угольками. И вдруг ей показалось, что это не паук, а старик Данилов, скрывающийся под его личиной.

«Старик Данилов… Старик Куйва… — пронеслось в голове, и Женя оставила попытки сопротивления, пытаясь понять что-то важное. — Старик Куйва… Старик Данилов — земное воплощение Старика?!»

Вдруг она почувствовала, что освободилась от кокона. Точнее, ее тело находилось там, а некая эфирная сущность покинула физическую оболочку и устремилась ввысь. Вонючий паук с сожалением посмотрел на удаляющуюся эфирную Женю (похоже, ее физическое тело его не интересовало) и вернулся в пещеру. А Женя поднималась все выше и выше.

Неожиданно она увидела внизу что-то сияющее голубым светом и, заинтересованная, начала спускаться. Пролетела сквозь облака, сырые и вязкие, как белок в яйце, и увидела горы, точнее, вершины гор. Восемь снежных вершин, плавающие в облаках, словно лепестки лотоса, окружали зеленый ковер долины далеко внизу. Женя спускалась все ниже и ниже. Она уже увидела вечно цветущие сады, светлые, праздничных расцветок дома, расположенные концентрическими кругами вокруг громадной голубоватой сферы, прозрачной и непрозрачной одновременно. Женя смотрела сквозь нее и ничего не видела, хотя знала, что там находится самое главное.

«Еще немного, и я буду в этой чудесной стране», — подумала Женя и вдруг увидела, что от ее ноги тянется тонкая нить- паутинка, скрывающаяся среди облаков, и два следящих за ней красных глаза-уголька. Она попыталась разорвать нить, но она оказалась крепче стального каната. И Женя поняла: ей только казалось, что она убежала от паука. Это он подстроил ее бегство, незаметно привязав к себе нитью, чтобы, когда она попадет в чудесную страну, последовать за ней и утолить там свой ненасытный аппетит. Не раздумывая, Женя начала набирать высоту, с замирающим от страха сердцем летя навстречу все увеличивающимся глазам-уголькам.

— Прощай, мама! — прошептала Женя, врезаясь в облака.

Вонь все усиливалась. Женя открыла глаза, вздрогнув от ужаса и омерзения. Над ней склонилось морщинистое монголоидное лицо старика Данилова, и в самом деле похожего на паука. Женя лежала связанная в палатке, больше никого здесь не было. Данилов внимательно наблюдал за ней красноватыми глазами. На его голове была мохнатая шапка с орлиным клювом, в руке бубен.

— Очухалась? — спросил он неприятным голосом.

— Что вы здесь делаете? — испуганно спросила Женя. — Почему я связана?

— Злые духи овладели тобой…

— Немедленно развяжите меня! — потребовала она, но старик зловеще ухмыльнулся. Женя увидела у него на груди ожерелье из когтей и клювов, а посередине небольшой медальон размером с царский пятак. Она уже видела его раньше…

— Откуда у вас этот медальон? Яша был здесь? Что вы сделали с Яшей? — закричала она, и в палатку зашел Барченко.

— Как себя чувствует больная? — спросил он, мельком глянув на Женю.

— Он убил Яшу… — заплакала Женя. — Освободите меня, он и меня убьет. Это паук! От него дурно пахнет!

— Завтра утром будет здорова, — сказал старик и взглянул на девушку. Его красные глаза-угольки внушали ей ужас. Казалось, они прожигают насквозь. Она потеряла сознание.

— 15 —

Женя проснулась. Рядом спали Наташа, Юля и Лида.

«Похоже, Лида выздоровела, если находится здесь», — подумала Женя и вышла из палатки.

Было сумрачно, над озером поднимался туман, и Старика на скале не было видно. Неожиданно ее кто-то схватил за руку.

«Шуточки Семенова! Видно, он впал в детство, если таким образом хочет меня напугать», — подумала Женя и не спеша обернулась. Теперь она испугалась по-настоящему — ее держал за руку старик Данилов.

«Как он здесь очутился? — подумала она, с омерзением вырываясь из его холодных рук. — Значит, он не приснился мне, все было наяву. Похоже, я болела…»

Старик был одет в оленью доху, ожерелья у него на шее не было.

— Откуда вы взяли серебряный медальон, который прицепили на свое дурацкое ожерелье? — спросила она, стараясь не выдать страх.

— Какой медальон? — Данилов сделал удивленное лицо, но Женя знала лопарские уловки: если не хотят отвечать, строят из себя непонятливых.

— Серебряный. С чудовищной женщиной, у которой лицо дебила, а руки, как щупальца, создающие ореол, как у бабочки!

— Ничего не знаю.

Старик, потеряв интерес, повернулся, собираясь уйти, но Женя схватила его за шиворот и крикнула что есть мочи:

— Помогите!

Из палаток показались сонные члены экспедиции, Барченко даже с наганом в руке.

— Что случилось?! — крикнул он, увидев, как барахтается Данилов, пытаясь освободиться из рук Жени.

— У него медальон Яши, и он не хочет рассказать, как он к нему попал! — воскликнула Женя.

— Отпусти его, — попросил Барченко.

Женя его послушалась, и вскоре все выяснилось. Старик Данилов показал ожерелье с медальоном-амулетом. Оказывается, это было изображение одной из древнейших саамских божеств — богини Матери. Этот древний амулет насчитывал

многие тысячи лет, передавался в их семье по мужской и к нему попал после смерти брата-шамана. Насколько Данилов знал, больше ни у кого на земле саами такого амулета не было. По преданию, этот амулет являлся ровесником сейдов, а может, был еще древнее.

— Вместо того чтобы спокойно разобраться, сразу хватаешь за шиворот! — рассмеялся Барченко. — Ты Данилова благодарить должна, он тебя за три дня от «эмерика» вылечил. А мы уже не знали, что делать: за Лидой заболела ты, Юля была уже на подходе, думаю, заболевание распространилось бы и дальше. Неожиданно приходит госпо… товарищ Данилов и начинает лечить. С тобой было хуже всего — самая буйная оказалась. Вырвалась из палатки и ходу… Еле догнали… А сильная… Теперь, когда все живы-здоровы, будем возвращаться. Товарищ Данилов нам за эти дни во многом помог, даже разобраться с механизмом заболевания. Оно возникает в непосредственной близости менгир, сейдов по-ихнему. Имеет ту же природу, что и кликушество. Человек — стадное существо и, находясь возле заболевшего, резонирует это заболевание у себя. Все зависит от степени внушаемости. Данилов подтвердил, что опытный шаман может вызвать это заболевание у человека, но тогда оно будет иметь другую природу. Заболевший человек окажется во власти шамана и будет выполнять все, что тот прикажет. Я слышал, что аналогичная практика встречается у шаманов на другом континенте, американском. Там человек, управляемый шаманом, называется зомби. Это еще раз доказывает, что в доисторическую эпоху был один народ, единые верования, которые со временем трансформировались в зависимости от местных условий. Но не будем терять времени, приступаем к свертыванию лагеря. На все про все даю два часа, сюда входит и завтрак. — Барченко взял Данилова под руку, и они, о чем-то оживленно беседуя, отошли в сторону, а члены экспедиции начали собирать вещи.

Старик Данилов вместе с экспедицией вернулся до Ловозера, в русско-лопарскую деревушку, откуда начался поход на Сейдозеро, и там распрощался, направляясь на Умбозеро, свое постоянное место жительства. На Ловозере пробыли неделю и отправились в обратный путь. Еще не закончился сентябрь, а уже зима застала их в пути, накрыв белым покрывалом землю.

Однажды Александр Васильевич, идя рядом с Женей, разговорился.

— Очень полезный был поход. И дело даже не в том, что мы, возможно, обнаружили следы легендарной Гипербореи. Я увидел, что возможности человека безграничны, их только следует разбудить. Этот Данилов показал такие чудеса… Ведь он заранее знал, что мы попадем в бурю и нас спасет только то, что мы срубим мачту. О том, что у нас вспыхнет «эмерик», он тоже знал, поэтому и пришел. Показывал он мне погружения в летаргический сон: у него не прощупывался пульс, не слышно было биения сердца, не было дыхания, а через несколько часов он пришел в себя. А искусственный «эмерик» — это не что иное, как управление человеком на расстоянии! К сожалению, он не захотел никого посвящать в тайны шаманского искусства.

Я предполагаю, что лапландские шаманы являются представителями последних жрецов древней таинственной цивилизации, которую мы называем Гипербореей. Я задал ему вопрос: любой ли человек может стать шаманом после соответствующей подготовки? Ответ отрицательный: для этого должны быть врожденные задатки, которые нужно развить. А на вопрос, видит ли он кого-то в нашей экспедиции, кто мог бы стать шаманом, знаешь, на кого он указал?

— Интересно, на кого? Знаю точно, что не на Семенова.

— Правильно. На меня и на тебя, хотя шаман у саами — это сугубо мужская профессия. О тебе сказал, что ты шаман в юбке, у тебя большие задатки и ты могла бы быть сильной колдуньей.

— Я колдунья? Очень смешно!

— Да, смешно. Когда вернемся, думаю, стоит проверить твои способности… Данилов из тех людей, которые не будут просто так говорить.

— 16 —

В Петроград вернулись осенью 1922 года. Женю ждал страшный удар — после долгой болезни за месяц до ее возвращения умерла мама. Боль утраты и чувство вины вызвали у Жени глубокое нервное расстройство. Она была на грани безумия, и только поддержка Александра Васильевича и Наташи спасли ее от опрометчивого шага. Она испытывала вину перед мамой, которой не уделяла должного внимания и с которой с семнадцатого года практически жила врозь. Две недели, которые Женя прожила в общежитии у Барченко, прошли словно в тумане. Она каждый день ходила на кладбище и часами сидела возле могилы. Когда немного пришла в себя и навестила квартиру, где раньше жила с мамой, а до них бабушка, оказалось, что там уже поселились другие люди. Квартирный вопрос стоял в Питере очень остро, впрочем, как и в других городах, а мздоимство в новой пролетарской стране отменить не удалось, так как оно неподвластно указам.

Председатель домового комитета сделал вид, будто видит Женю в первый раз, потребовал предоставить свидетелей а когда они нашлись, начал прикрываться инструкциями, распоряжениями, ордером на поселение.

Теперешние жильцы, довольные полученным жильем и новой экономической политикой, которая сулила им, весьма предприимчивым в базарной торговле, обеспеченное будущее пообещали спустить Женю с лестницы, если еще хотя бы раз ее увидят. Из вещей, которые находились в двухкомнатной квартире, они собрали только небольшой чемодан и выбросили его за дверь. Женя присела на чемодан и задумалась:

«Можно вернуться к Барченко… Нет, у них своя жизнь, а у меня своя». — Она поднялась и пошла без всякой цели. Непонятным образом оказалась на вокзале. Он всегда вызывал у нее ностальгию по юности, по вокзальной шатии. Жене казалось, что сейчас она встретит здесь лучшую подругу Таню, вечно шепчущихся братьев Кожушкевичей, гордячку Аню, даже насмешника Колю, давно уже покинувшего этот мир. Но вокруг были чужие люди, занятые своими проблемами, спешащие по делам, и никому не было дела до одинокой девушки с чемоданом. И Жене захотелось уехать из города, в котором у нее больше не было родных, друзей детства, работы, дома. Вот только куда?

Зашла в дамскую комнату посмотреть содержимое чемодана. Ценным был только альбом с семейными фотографиями, остальное ерунда. Неожиданно обнаружила нераспечатанное (и на том спасибо!) письмо с обратным московским адресом. Оно оказалось от Якова Блюмкина, годичной давности. Он писал, что Галя Бениславская ему рассказала о приезде Жени и поисках его. Сообщил, что помнит, горит желанием встретиться, но работа бросает в самые горячие точки. В случае посещения Питера обещал навестить.

«Это судьба направляет меня в Москву», — подумала Женя. У нее еще оставались деньги, и, больше не раздумывая, она взяла билет на московский поезд.

В Москву приехала под вечер. Вспомнила свой первый приезд, радостное ожидание того, что увидит древний город, о котором много слышала и читала. Сейчас было лишь тоскливое чувство, что опять поступает неправильно. Кого она здесь собиралась встретить? Свое прошлое? Якова? Неизвестно, как он отнесется к ее приезду. Возможно, письмо в Питер было лишь импульсивным порывом, не более. А сейчас куда, в какую гостиницу?

Денег не так много, желательно найти недорогую, чтобы их хватило, пока она найдет выход из положения. Если найдет…

Добралась до почты и позвонила Гале Бениславской, надеясь, что та подскажет, в какой гостинице лучше остановиться.

— Кого вам надо? — раздался в трубке хриплый, раздраженный голос, явно не Галин.

— Галю Бениславскую, пожалуйста, — попросила Женя.

— Галка, тебя к телефону, иди скорее, рука болит трубку держать.

Вскоре послышался запыхавшийся голос Гали:

— Говорите, на проводе Бениславская.

— Здравствуйте, Галя. Это Женя Яблочкина. Я в Москве, только приехала. Прошлой осенью мы познакомились на вечере имажинистов, в консерватории, помните? Вы еще от меня передавали привет Якову Блюмкину.

— Да, Женя, помню. Вот что. Приезжайте ко мне. Возьмите извозчика и приезжайте, я сейчас адрес продиктую.

— Спасибо, Галя. Я только что с поезда, хотела вначале устроиться в гостинице. Не подскажете, в какой лучше, чтобы недорого?

— Женя, приезжайте ко мне. Никаких возражений, запоминайте адрес. Брюсовский переулок, дом Правды. Вы будете очень кстати.

Через полчаса Женя уже была возле указанного дома. Только позвонила, как дверь сразу открылась. Галя почти не изменилась, разве что поменяла прическу. Раньше у нее были чудные длинные густые волосы, теперь она их подстригла и разделила пробором. Ее большие голубые глаза, прекрасно гармонирующие с темными волосами, смотрели грустно, и в то же время в них поблескивали искорки бесшабашной веселости. Похоже, она была немного пьяна.

— Проходите, Женя, — радушно пригласила она. Длинный широкий коридор, заставленный всякой рухлядью, и много дверей. Галя шла впереди, показывая дорогу. Ее квартирка состояла из двух комнат. Здесь было чисто и уютно. Видно, что хозяйка любит порядок. На круглом столе, застеленном скатертью, стояли два прибора, начатая бутылка вина, несколько тарелочек с закуской и длинная желтая роза в высокой хрустальной вазе.

— Женя, очень хорошо, что вы именно сегодня приехали, — сказала Галя, помогая гостье раздеться и пристроить чемодан во второй комнате. — Сегодня, третьего октября, у меня праздник — день рождения!

— Простите, Галя, а я без подарка, — смутилась Женя. — Поздравляю вас! Желаю…

— Женя, вы не так меня поняли. День рождения не у меня… Я только праздную его, потому что этот человек находится очень далеко от меня… Да вы знаете его…

— Галя, вы меня удивляете… Только один человек является нашим общим знакомым, и у него день рождения не сегодня.

— Вы имеете в виду Блюмкина? Нет, речь совсем не о нем.

— Так кто же он?

— Это поэт Сергей Есенин. Помните его выступление в консерватории, которое нам тогда понравилось? Мы с ним вскоре познакомились. Я начала постоянно посещать кафе «Стойло Пегаса», их книжную лавку, перезнакомилась с имажинистами, ходила на все выступления Сергея. Стихи Есенина захватывали меня не меньше, чем он сам. Поэтому каждый литературный вечер был двойной радостью — стихи и он. Что мы так сидим? Давайте выпьем за его здоровье, пожелаем ему долгой жизни, творческого вдохновения и чтобы он долгое время радовал нас своими творениями. — Она налила вино, они чокнулись и выпили.

— Завидую я вам, — искренне сказала Женя. — Быть знакомой с самим Сергеем Есениным… Какой он? Неужели скандалист, как пишут в газетах и рассказывают сплетники?

— Просто он весь на виду… Что думает, то и говорит. Правда, его поступки… Некоторые из них трудно понять… Но если он участвует в скандале, то не ради ссоры, а чтобы добиться справедливости.

— Галя, извините, но, похоже, вы влюблены в Есенина.

— Да, я люблю Сергея Есенина. До Сергея я не любила никого… Думала, что мне это не дано. Да и не хотела. Но Есенин… Когда разобралась в своем чувстве, то поняла, что всем могу пожертвовать ради него, даже принципом не выходить замуж… Отдать тело — чего до тех пор не могла даже представить, — теперь не только могу, но и хочу этого! Знала, что этим сразу же поставлю крест на своей мечте о независимости, и — подчинилась… Настоящая любовь — это жертва!

— А он знает… о вашем чувстве к нему?

— Теперь уже знает… Знаете, а Сережа был женат… Когда он развелся с Зинаидой Райх, своей второй женой, ему негде было жить, и он жил у меня. Это было прекрасное время! Знаю, что буду любить еще и еще, не один раз загорится кровь, но так я никого не буду любить — всем существом, ничего не оставив для себя, все отдавая. И никогда не пожалею, что так было! Хотя сейчас скорее больно, чем хорошо. Но «радость — страдание — это одно». Знаю, что в будущем буду бороться с этим чувством и разогревать в себе малейшее расположение к другим, лишь бы освободиться от Сергея, от этой блажи, этой болезни…

— Он на ваше чувство не ответил?

— Все складывалось хорошо. Он жил у меня, мы проводили много времени вместе. Казалось, что пришло взаимопонимание и что я ему небезразлична. Но ровно год назад, в день своего рождения, он зашел в мастерскую художника Якулова. Собралась компания… После выступления к Якулову привезли известную американскую танцовщицу Айседору Дункан. Она прямо с вечеринки увезла Есенина к себе… Больше он ко мне не вернулся. А я попала в клинику нервных болезней.

— Вы к этой танцовщице испытываете ревность?

— Хотела бы я знать, кто сказал, что можно не быть ревнивым! Ей-богу, хотела бы посмотреть на этого идиота! Ерунда! Можно великолепно владеть собой, можно не подавать вида, более того, разыгрывать счастливую, когда чувствуешь, что на самом деле ты вторая. Можно, наконец, себя обманывать, но все-таки, если любишь по-настоящему, нельзя быть спокойной, когда любимый восхищенно смотрит на другую. Значит, мало любишь. Нельзя знать, что он кого-то предпочитает тебе, и не испытывать от этого боли. Словно тонешь в этом чувстве… Знаю одно — глупостей я себе не позволю. Но что тону, захлебываясь, и хочу выпутаться — мне и вовсе ясно. И если бы кроме меня была — это еще ничего. И это очень хорошо. Но только она… И все же буду любить его, буду кроткой и преданной, несмотря на страдания и унижения.

Книга юности закрыта,

Вся, увы, уж прочтена.

И окончилась навеки

Ясной радости весна…

Уехал, улетел с Айседорой этой весной. Она вернется, как сказали в студии, через год. Значит, и он тоже. Как ждать, когда внутри все горит? Я больна… Такая тоска по нему… Как верная собака, когда хозяин ушел, положила бы голову и лежала, ждала его возвращения.

Галя заплакала, Женя, как могла, успокаивала ее. Чтобы поменять тему, сказала:

— А знаете, Галя, вернувшись в Петроград, я получила письмо от Яши Блюмкина!

— И вы все бросили и примчались сюда, чтобы его увидеть? Вы такая же сумасшедшая, как и я!

— К сожалению, в моей жизни произошли печальные события, и мне захотелось сменить город… Последние пять лет я это часто делаю. — И Женя рассказала о смерти матери и обо всем, что произошло с ней в Петрограде.

— Примите мои соболезнования… Я понимаю, как вам тяжело, но, к сожалению, должна сообщить неприятную новость. Дело в том, что Яков Блюмкин не так давно женился на Татьяне Файнерман, дочери известного толстовца Тенеромо. Семейка еще та… Ее папаша, известный «плодовитый» писатель, в результате шапочного знакомства с Толстым произвел на свет невообразимое количество брошюр и статей. В его честь журналисты даже выражение придумали — «тенеромить». Дочь вся в отца! Отучившись в медицинском, она после замужества почувствовала тягу к искусству, и теперь они с Блюмкиным пытаются заниматься литературой. Блюмкин сейчас в секретариате у Троцкого, особо доверенное лицо, живут у поэта Кусикова.

— А я и не рассчитывала на что-то… Если любишь, живешь этим человеком, ощущая его каждую секунду. Как бы он ни был далеко, мыслями ты всегда рядом. Но он смог летом девятнадцатого года просто уйти, не обернувшись, не попытавшись выяснить, что со мной… А ведь я уехала в Украину ради него, терпела лишения, рисковала жизнью. Когда тяжело раненный лежал в больнице, кормила с ложечки. А он ушел и вычеркнул меня из своей жизни. Во мне все давно перегорело, от прежних чувств остался только уголь. Что я чувствую, узнав о его женитьбе? Только досаду. И понимаю, что письмо он мне отправил, будучи, очевидно, сильно пьян.

— Женя, не переживайте так. Давайте выпьем за любовь! Она не всегда бывает счастливой…

— А я и не переживаю. Что касается любви… Может, по- другому быть не может? Мне что, чувства мои перегорели… А у вас они еще полыхают…

— Да, но мое отношение ко всему преобразилось, именно преобразилось. Я поняла, что в жизни не один Есенин. Что его можно и нужно любить как главное, но любить бескорыстно, не жадной любовью, ожидающей чего-то в ответ, а так, как любишь, к примеру, лес, — не требуя, чтобы он жил, сообразуясь со мной, или был там, где я. Вы меня понимаете?

— Да, но я бы так не смогла.

— Никто из нас не может сказать, что может, что нет. Оставим эмоции, чувства в стороне, поговорим о… Пожалуй, нам пора уже быть на «ты», после того потока душевных страстей, который мы вылили друг на друга. Не возражаешь?

— Нет, Галя, с большим удовольствием.

— Поговорим о тебе. Понимаю, что обратно в Питер тебе в ближайшее время вернуться не захочется. Я права?

— Меня ничего туда не тянет.

— Тебе надо устроиться на работу. Что ты заканчивала, какая у тебя специальность?

— Перед революцией окончила курсы машинисток, работала по специальности в банке. В Киеве была санитаркой, в Институте мозга — ассистенткой, помогала проводить опыты. В Мурмане и в экспедиции приходилось заниматься всем понемногу.

— Перечень длинный, но не впечатляющий. Трудновато будет… Хотя есть идея. Работа с перспективой получить собственное жилье. Пусть нескоро, но если продержишься, то точно… Пойдешь на мое место — я как раз увольняюсь, перехожу в газету «Беднота».

— А что за работа?

— Потребуются рекомендации… Одну дам я, вторую найду, есть кого попросить… В секретариат ГПУ!

— Ты что, работаешь в ВЧК?!

— Пока работаю… Секретарем. Работа очень ответственная, непростая. Между прочим, Блюмкин до секретариата Троцкого работал в ВЧК.

— Мне бы что-нибудь попроще… Что-то не тянет в это учреждение… Уж очень мрачная у него репутация… Извини, Галя, вырвалось.

— Тем не менее, Женя, туда попасть непросто. Рекомендуя тебя, я очень рискую, ведь в случае чего мне придется нести за тебя ответственность… Там рекомендация — очень серьезное дело. Впрочем, как хочешь… Поищем тебе другую работу, но сразу скажу, это будет сложно. Жить будешь здесь. Видишь, какие у меня хоромы — целых две комнаты!

— Это ты в ГПУ получила?

— Они распределением квартир не занимаются, но подобные вопросы для своих сотрудников решают быстрее, чем в других учреждениях.

— Галя, я подумаю, но, скорее всего откажусь. Не хочется мне там работать.

— 17 —

Через месяц Женя уже работала в ГПУ секретарем, а Галя перешла в редакцию газеты «Беднота». Впрочем, ничем страшным и опасным заниматься ей не приходилось. Печатала на машинке, как в любом другом учреждении, только эта информация была секретной, и в случае чего Женю могли привлечь за ее разглашение. Жила у Гали. Часто ходили в кафе «Стойло Пегаса» на выступления поэтов-имажинистов.

Было в Гале что-то необычное. То тихая и скромная, а то найдет на нее — и такое порой вытворяет… Однажды, не предупредив, она затащила Женю на квартиру к Якову Блюмкину. Зашли большой «поэтической» компанией, и Блюмкин не сразу разглядел Женю. Надо отдать ему должное, когда узнал, то по-приятельски кивнул и спросил:

— Как дела, Женя? Давно здесь?

А Женя просто онемела. У Якова была большая комната, в которой он проживал с женой Татьяной. Она Жене не понравилась: манерная, много о себе воображающая. Женя ей тоже не понравилась — почему-то из всей компании она ее сразу выделила.

Яков встретил гостей в красном шелковом халате и турецкой феске, посасывая длинный чубук, от которого шел приятный аромат. В комнате было много удивительных вещей: кальян, сабли на восточном шерстяном ковре, висящем на стене, инкрустированное с позолотой резное кресло красного дерева, тоже явно восточного происхождения. По рассказам Якова, краем уха услышанным Женей, его очень сильно помотало по белому свету.

— Вы, обездоленные служители Пегаса, — кричал он, даже не будучи сильно пьян, — посмотрите на это кресло! В нем сидели наследные принцы монгольской династии, перед ним коленопреклонялись, а теперь сижу я, Яков Блюмкин из Одессы!

Галя слегка подтолкнула Женю и глазами указала на раскрытую книгу. Недоумевая, что в ней особенного, Женя внимательно посмотрела и даже прочитала несколько абзацев. Похоже, работа Ленина.

— Она всегда открыта на одной и той же странице, — шепотом объяснила Галя. — Позер, работает на публику! Но в большом фаворе у высокого начальства. Он знает, что секрет «одной страницы» раскрыт, но демонстративно продолжает держать книгу открытой именно на ней.

Блюмкин сильно изменился, поправился, выглядел гораздо старше, появились залысины надо лбом. Волосы он красил в жгучий черный цвет. Изменилось и его поведение. Раньше был просто самоуверенным (Женя даже замечала самовлюбленность), а сейчас из него просто лился поток слов, которыми он подчеркивал собственную исключительность и никчемность присутствующих. Мужчины слушали его с почтением и даже, как показалось Жене, страхом. Поэт Вадим Шершеневич громогласно провозгласил Яшу романтиком революции, себя — террористом в политике, а Есенина — террористом в поэзии.

— Вы писаки, возомнившие себя великими поэтами! А у кого из вас есть книга с автографом и посвящений Максима Горького, великого пролетарского писателя? — завелся Блюмкин.

— Мы не признаем авторитетов, мы низвергатели авторитетов! — заявил поэт Анатолий Мариенгоф.

— Толя, вы их низвергаете, потому что у вас самих нет авторитета! — рассмеялся Блюмкин. — А Горького не трожь! За него кого хочешь застрелю, ты меня знаешь! И Маяковский мне нравится, и он меня любит. Тоже книги подписывает. Смотри! «Дорогому товарищу Блюмочке. Вл. Маяковский».

— Я тебе тоже книги подписываю, товарищ Блюмочка!

— Да, подписываешь. Разница только в том, что Маяковского будут помнить, а тебя, Толя, нет!

Жена Блюмкина Татьяна многозначительно заявила, что нет таких вершин, на которые бы не взобрался Яша. Сейчас он на короткой ноге с самим Троцким. При этом она делали вид, словно это ее заслуга. Жене стало противно, и, против обыкновения, она выпила вина больше, чем обычно. Стало легко и комфортно. Пошлые анекдоты уже казались смешными, захотелось танцевать. Откуда-то появилась гитара, и Женя спела романс «Очи черные», потом какую-то новомодную песенку. Послышались аплодисменты, Крики «браво».

Вдруг все закружилось у нее перед глазами: разгоряченные лица, лоснящиеся щеки, жадные руки. Чтобы прийти в себя, она пошла в ванную комнату умыться. Неожиданно там оказался Яша. Он набросил крючок на двери и, заключив Женю в объятия, принялся жадно целовать. Она не выдержала и ответила на его ласки. Но когда почувствовала, что он срывает с нее одежду, стала сопротивляться. Несколько раз кто-то дергал дверь и уходил, а молчаливая борьба все продолжалась. Наконец Якову это надоело, и он просто взял Женю силой, грубо, стоя. Когда все закончилось, за дверью послышался пьяный голос Татьяны:

— Яшенька, где ты?! Мне опять плохо! Я напилась, как… — Она подергала дверь, и они замерли. — Мне надо сюда! — громко сказала Татьяна капризно. — Почему я не могу попасть в ванную комнату?

Она дергала что есть силы, и хлипкий крючок мог не выдержать. Женя поспешно приводила себя в порядок. Алкоголь полностью выветрился, она мгновенно протрезвела. Было противно и стыдно, давило ощущение надвигающегося скандала. Яша толкнул ее в угол, за висящее рядом с какими-то тряпками корыто, и, прежде чем она успела сообразить, что к чему, открыл дверь.

— Яша… ты?! А что ты там делал?

— Мылся! Ты же знаешь, что я всегда вечером моюсь. Пойдем к гостям.

— Они не гости… Они сброд! Гнать их надо в шею!

— Все правильно, Танюха! Пойдем их выгонять!

— Мне надо туда…

— Выгоним, а потом пойдешь!

— Почему ты меня не пускаешь? Там кто-то есть? Ты был не один?!

Послышался шум. Татьяна пыталась силой пробиться в ванную, Блюмкин ей не давал. Потом шум начал удаляться — видно, он применил силу, — и далекое эхо ее слов:

— Ты подлец! Отпусти, мне больно!

Женя, кое-как приведя одежду в порядок, выскочила из ванной комнаты. Почти бегом промчалась по коридору, сорвала с вешалки пальто и выскочила на площадку. Там стояла Галина, куря длинную дамскую папиросу, и молодой парень лет двадцати со слегка вьющимися волосами и легкой щетиной, грозящей со временем перейти в бородку. Он кого-то напоминал, но Жене было не до того, чтобы над этим раздумывать.

— Женя! Куда ты? Я тебя искала! Где ты была? — спросила Галя, заступая ей дорогу.

— Я хочу уйти! Мне здесь плохо!

— Подожди, я с тобой! — сказала Галя, зашла в квартиру и вскоре вернулась в наброшенном зимнем пальто с каракулевым воротником и теплом платке, который заматывала на ходу. Они оказались на улице и минут пять шли молча.

Была прекрасная безветренная зимняя погода, с небольшим морозом — градусов семь, от которого снег под ногами приятно поскрипывал. Снежинки, лениво кружась, укрывали одежду белым холодным мехом. Свежий воздух прогнал остаток алкогольного дурмана, и Женя, невольно залюбовавшись косым дождем снега в фантастическом свете уличных фонарей, замедлила шаг.

— Что произошло, Женя? — требовательно спросила Галя.

Как могла, Женя рассказала о случившемся.

— Блюмкин тебя изнасиловал, — подвела итог Галя. — Почему ты не кричала, не звала на помощь? Я думаю, он бы сразу отстал, твое молчание подстегивало его.

— Не знаю, Галя. Я ни о чем не думала. Возможно, была слишком пьяна, чтобы правильно оценить ситуацию.

— А может, Женя, ты этого хотела?

Женя не ответила и ускорила шаг. Ночью ей приснился Блюмкин. Он был нежен, они занимались любовью, и ей было очень хорошо. Проснулась среди ночи, и так тоскливо стало от одиночества, от холодной постели. Ей захотелось чуда… Вот-вот раздастся звонок в двери, и придет Яша. Скажет, смущаясь (что на него непохоже), что с Татьяной произошел разрыв и он пришел сюда, потому что ночевать негде. Она сделает вид, что смертельно обижена случившемся. Потом Галя постелет у нее в комнате, хотя бы на полу, но ей станет его очень жаль… Выдуманный образ никак не вязался с Блюмкиным реальным: скорее, если даже он и уйдет после скандала от Татьяны и явится сюда, то поведет себя по-другому. Заявится, конечно, смертельно пьяным, не заметит ее обиженного вида, лишь спросит, где постель, упадет на нее и крикнет: «Женя, что ты там копаешься! А ну иди сюда…» А когда ему надоест звать, встанет и грубо потащит ее на кровать…

Женя решила встать, чтобы попить, и вдруг услышала из комнаты Гали странные звуки. Прислушалась и поняла, что та плачет.

«Пойти к ней и успокоить?» — подумала Женя, но решила, что не стоит. Любовью, как и горем, нужно переболеть, другого средства от нее нет. И чем острее будет проходить заболевание под названием «любовь», тем скорее наступит выздоровление. Процесс долгий и мучительный, но небезнадежный.

Чуда не произошло. Ни этой ночью, ни в следующую Блюмкин не появился в квартире Бениславской. А через две недели она увидела его — чем-то занятого, бегающего по кабинетам. Здесь Блюмкина знали все, в коридорах опасливо жались к стене, когда он порывисто, словно вихрь проносился мимо. В стенах этого учреждения он преобразился. Исчезла его барская надменность, излишняя болтливость. Он выглядел целеустремленным, напористым человеком, занимающимся важными делами, ценившим время, и если задавал вопрос, то требовал конкретный ответ. Из его лексикона в беседе с руководством была исключена фраза «Это невозможно сделать», он постоянно искал пути, как выполнить задание. Жене было понятно, за что ценят Блюмкина — за его неуемную энергию, подчиненную достижению цели любыми путями. Он был трудоголиком и порой сутками работал над решением проблемы. Но если отдыхал, то тоже с полной отдачей — громко, шумно и порой безобразно.

Теперь, работая в ГПУ, она кое-что еще узнала о предыдущей деятельности Якова Блюмкина. В Украине, во время гражданской войны, он одно время командовал бригадой в боях с белогвардейцами, затем руководил карательными отрядами, проводящими «чистку» в Крыму после освобождения от войск Врангеля (было уничтожено более сорока тысяч пленных офицеров), участвовал в разгроме и «чистке» бывших «союзников» — анархистов армии батька Махно, с эскадрой под командованием Раскольникова совершил рейд по захвату иранского города-порта Энзели и скрывающихся там кораблей бывшей флотилии Врангеля. Когда вспыхнуло восстание против иранского шаха, принял участие в качестве советника, затем подготовил свержение Кучук-хана и создание советской иранской республики, а также иранской коммунистической партии, стал членом ее ЦК. Одно время был военным советником в Китае, затем в Монголии, боролся с бароном Унгерном. Действовал всегда решительно, жестко и жестоко.

У Жени голова пошла кругом от всей этой информации. С одной стороны, Яков — герой революции, с другой — палач, у которого руки не то что по локти в крови, а гораздо выше.

При каждом возвращении в Москву Блюмкин вел богемный образ жизни, покровительствуя поэтам-имажинистам, при необходимости спасая от подвалов Лубянки. Жизнь и деятельность Якова Блюмкина заслуживала двойственной оценки, таким же было и отношение к нему Жени. С одной стороны, она его почти ненавидела, а с другой — ее к нему тянуло. И она никак не могла разобраться, чего было больше: ненависти или влечения, может, даже любви?!

Ее бесило его невнимание — ведь должен был подойти, расспросить, как она выбралась из Украины, почему оказалась здесь! А он проходил мимо, словно она была обычным сотрудником, с которым ничего не связывало в прошлом.

Работы у Жени было очень много, часто приходилось засиживаться до позднего вечера и возвращаться домой ночью.

Когда появлялось время, она составляла Гале компанию на вечерах поэзии. Иногда заходили в кафе «Стойло Пегаса», облюбованное имажинистами. Там она как-то увидела Блюмкина и стала свидетельницей безобразной сцены.

В кафе было полно народу. Блюмкин пировал в большой компании, где было немало женщин. Женя с Галей сидели за столиком в самом углу, стараясь не привлечь его внимание. Внезапно поднялся шум, и Женя увидела, что Блюмкин стоит перед столиком возле окна и целится из револьвера в бледного от страха круглолицего полноватого молодого человека в сером костюме. Его уговаривают не стрелять. Наконец он соглашается и возвращается за столик, презрительно бросив на ходу:

— Хамов надо убивать! Иначе ничего не выйдет. Революция погибнет!

От официанта они узнали, что молодой человек, комедийный актер немого кино Игорь Ильинский, начал вытирать ботинки бархатной портьерой, а Блюмкин это увидел и чуть было его не застрелил.

— Неужели он мог это сделать? — удивилась Женя. — Неужели он так изменился?

— Он был таким и прежде, ты просто этого не замечала. Любовь слепа. А может, не было подобной ситуации, чтобы разобраться… Как-то в ресторане, пьяный, он вытащил пачку ордеров и сказал, что ему достаточно вписать туда имя человека и того расстреляют. Потребовал у пьяной компании назвать фамилию, чтобы вписать ее в ордер. Мандельштам подскочил к нему, выхватил ордера и порвал. А потом даже ходил к Дзержинскому жаловаться на Блюмкина. А одной поэтессе Блюмкин даже предлагал поехать с ним, чтобы заняться любовью на трупах расстрелянных… Есенину предлагал поучаствовать в расстреле, чтобы почувствовать, что значит убить человека…

— Выходит, я знала другого человека, а не того, который сидит там, — сказала Женя и увидела, что на колени к Блюмкину взгромоздилась рыжеволосая девица и целуется с ним. — Я хочу отсюда уйти.

— Хорошо. Пойдем, — согласилась Галя.

Они вышли на улицу.

— Галя, тебе не кажется, что мы дуры? — спросила Женя. — Жертвуем собой в ожидании чего-то несбыточного, иногда бывая неискренними даже с самими собой. Ведь на самом деле я приехала в Москву из-за Якова, хотя пыталась объяснить это более вескими причинами. Ты была права: тогда, в ванной, я его хотела и поэтому молчала, понимая, что с его стороны это лишь тяга пьяного мужика к своей собственности, какой я была все это время. После Якова у меня никого не было, если не считать кратковременного романа, если можно его так назвать, на Крайнем Севере с одним ничтожеством. Но это только от одиночества, когда хочется выть, рыдать, рвать на себе волосы, лишь бы изменить что-нибудь. Скажи, разве я дурнушка и не могу рассчитывать на ответное чувство?

— Женя, ты настоящая красавица! Мне бывшие сотрудники при встрече говорят, мол, хорошую, красивую замену ты себе нашла, но недоступную. К ней, говорят, не подойдешь.

— Они не понимают, что женщине, кроме физического влечения, и даже больше его, требуется духовное, правильнее сказать — любовь. Я была гражданским браком за красным командиром Иваном. Сейчас понимаю, что нас соединяла только страсть, физическое влечение. Когда он меня предал, у нас ничего не осталось. А Яков вначале завоевал мою душу, лишь потом тело. И даже теперь, увидев его совсем другим, зная о нем много неприятного, я все равно не могу сказать, что полностью вычеркнула его из своей жизни. И если он вдруг сделает попытку все вернуть, то… Но это большая глупость! Уходя надо уходить, дважды в одну реку не войти, ибо это невозможно, доказано еще великим мудрецом древности!

— Женя, и я над этим не один раз думала. Но что делать, если среди окружающих я не вижу интересных людей, все они мне скучны? Когда Сергей покинул меня и уехал, я в отместку пыталась изменить ему с другим. Сейчас мне смешно это вспоминать. Разве можно изменить человеку, которого любишь больше, чем себя? Я изменяла от злости, малейшее движение чувственности старалась раздувать в себе. Правда, к этому примешивалось любопытство… В итоге пусто внутри, и нет ничего, чем можно эту пустоту заполнить. И изменить что-либо — иллюзия!

— Разве мы не заслужили другой любви? — спросила Женя.

— А может, мы наказаны любовью? — ответила Галя. — Надо прекратить терзаться прошлым и вернуться в настоящее. Сергей женился на Айседоре, Яков на Татьяне — они свой выбор сделали. Даже если мое женское естество проснулось благодаря ему, надо быть искренней до конца и не только на словах признавать, что это не дает мне никаких прав на него. Если же, несмотря ни на что, я страдаю, значит, я хочу иметь эти права. Неужели же это стремление и есть любовь? Я часто раньше думала: не является ли самым большим доказательством моей любви победа над физической потребностью? Мне казалось, что, сохранив физическую невинность, я принесу самую трудную жертву любви к Сергею. Никого, кроме него. Но не было бы это одновременно доказательством того, что я ждала и что этим вызвано мое отношение, моя преданность именно этой искусственной верности? Если я хочу быть женщиной, то никто не смеет мне запретить этого или упрекнуть меня! Это его слова… Подруга Аня познакомила меня с одним человеком. Он гораздо старше меня, женат на женщине с ребенком, много перенес, бывший политкаторжанин, знакомый Есенина. Я начала встречаться с ним, чтобы погасить боль в сердце, и мне стало легче!

— Галя, значит, у тебя кто-то есть! Ты можешь сказать, кто он?

— Нет. Это не только моя тайна, но и этого человека. Мы встречаемся без каких-либо обязательств, предоставив друг другу право уйти, точнее, не прийти по желанию или необходимости. Ты спрашивала, ревнива ли я? Да, я ревнивая! Ревную не только Есенина, который далеко от меня, но и своего друга, который рядом. Но он каждый день возвращается к жене… Не могу не ревновать. Это гадко! Ведь если ему хорошо, то какое я имею право не хотеть этого? Наоборот, если я по-настоящему люблю, то должна радоваться… Быть может, со временем я научусь довольствоваться этим.

— 18 —

В начале лета 1923 года Женя получила служебную комнатку в большой коммунальной квартире. С одной стороны, ей было жаль уезжать от Гали, с другой — теперь у нее было собственное жилье. Какая бы Галя ни была хорошая подруга, у нее были свои странности, свои суждения, которые не всегда соответствовали Жениным, и приходилось уступать.

Обустройство занимало все свободное время. Женя перестала видеться с Галей, и когда та позвонила в конце августа, то очень обрадовалась.

— Как это называется? — строго спросила Галя. — Словно птичка вылетела в форточку, свила гнездышко — и с глаз долой, из сердца вон?

— Галя, милая! Прости великодушно! Вить гнездышко оказалось непросто, ты же знаешь! Даже чтобы подобрать занавесочки из ситца, пришлось изрядно побегать. Но теперь могу пригласить к себе в гости. Ты сегодня вечером не занята?

— Спасибо за приглашение, но с посещением повременю. Лучше приходи в «Стойло Пегаса». Там ждет сюрприз! Заодно и поболтаем.

После работы Женя, заинтригованная, поспешила в кафе. Зал оказался забитым людьми. Слева несколько столов были сдвинуты — видно, там праздновали какое-то событие. увидела много знакомых лиц, и среди них Галю. Та приветственно махнула рукой, и Женя направилась к столу. Подойдя поближе и увидев знакомую шевелюру цвета спелой пшеницы, догадалась: Есенин вернулся. Он был без Дункан и о чем-то оживленно рассказывал. Внешне он изменился — вид у него был очень болезненный.

— Что вам рассказать об этом ужаснейшем царстве мещанства, граничащего с идиотизмом? — услышала она звонкий голос Есенина. Галя показала на стул рядом с собой, и Женя присела. — Кроме фокстрота, там почти ничего нет. Они только жрут и пьют — и опять фокстрот. Человека я там не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать! Высшее достижение — мюзик-холл. Даже книг не захотел там издавать, несмотря на дешевизну. Никому это не нужно. Ну и я их тоже с высокой лестницы по-нашенски! Куда же нам со своей непристойной поэзией? Это так же невежливо, как коммунизм!

— Но там ведь порядок… — раздался чей-то голос.

— Да, порядок, — хитро прищурился Есенин. — Все выглажено, вылизано и причесано, как голова у Мариенгофа. Птички какают только с разрешения и сидят, где положено. Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую там за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину.

Вопросы сыпались со всех сторон. Есенину это надоело, он встал и в свойственной ему манере, звучно, энергично, размашисто продекламировал:

Пустая забава,

Одни разговоры,

Ну что же,

Ну что же вы взяли взамен?

Пришли те же жулики,

Те же воры

И законом революции Всех взяли в плен[10].

Садиться за стол он не стал. Его отозвал в сторонку Мариенгоф, и они о чем-то тихо беседовали.

— Ну, довольна, что пришла? — спросила Галя, сияя счастливыми глазами.

— Спасибо, Галя. А ты… Почему он приехал?

— Он русский поэт и за границей не остался бы. Я об этом знала. Ему там душно и тесно. Сегодня днем он был в Кремле по поводу издания альманаха произведений крестьянских писателей. Идем, я тебя с ним познакомлю.

Они подошли к Есенину. Он только что закончил беседовать с Мариенгофом, который весь в красных пятнах от злости на красивом выхоленном лице направился к выходу из кафе.

— Сережа, познакомься. Это Женя Яблочкина, моя подруга и твоя поклонница.

— Очень приятно, — сказал Есенин. — А кто из современных русских поэтов вам нравится?

— Блок, Клюев, Андрей Белый, — ответила Женя.

— Ранний Клюев — да, но не теперешний. Клюев стал совсем плохим поэтом, как и Блок. Я не хочу сказать, что они незначительны по внутреннему содержанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев, некогда потрясенный им, не сумел отойти от голландского романтизма. Но все-таки они значат много. Пусть Блок по недоразумению русский, а Клюев воспевает Россию по летописям и ложной зарисовке всех проходимцев, они кое-что сделали. Причем сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их главным образом как мастеров языка. Блок — поэт бесформенный, Клюев тоже. У них нет фигур нашего языка. У Клюева они очень мелкие («туча ель, а солнце белка с раззолоченным хвостом»), а Блок чувствует простое слово исключительно по Гоголю: «слово есть знак, которым человек человеку передает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем».

— А вот «Рим»… — безуспешно попыталась вставить Женя.

— «Рим» Клюева производит гнетущее впечатление. С точки зрения формы безвкусно и безграмотно до последней степени. «Молитв молоко» и «сыр влюбленности» — это же его любимые Мариенгоф и Шершеневич со своими «бутербродами любви». Знаю, в чем его сила и в чем правда. Выбить из него эту оптинскую дурь — и он бы написал лучше, чем «Избяные песни». Поэтическое ухо должно быть магнитом, который соединяет в один звуковой удар слова разных образных смыслов, только тогда это имеет значение. Андрей Белый — это величина!

— Ваши стихи мне очень нравятся, они понятны. А стихи других имажинистов — нет, у них все размыто! Не понимаю я имажинизм, — набравшись храбрости, сказала Женя.

— Дело не в имажинизме, который притянула нам Венгерова в сборнике «Стрелец» в пятнадцатом году, а мы взяли да немного его изменили. Дело в осознании, преображении мира посредством образов. И каждый художник слова рисует картину по-своему.

Как яйцо нам сбросит слово

С проклевавшимся птенцом.

Тут Есенина оторвали от беседы и чуть не силой потянули за стол. Женя издали наблюдала за ним. Он пил немного, за этим следила Галя, неотлучно находившаяся рядом.

— Скучаете? — услышала Женя и обернулась. Невысокого роста, лет тридцати, взгляд как будто исподлобья, приятная внешность.

— Меня зовут Алексей Ганин. Лучше просто Леха, так меня зовут друзья. Тоже поэт, но непризнанный. Пока непризнанный.

Гонимый совестью незримой

За чью-то скорбь и тайный грех,

К тебе пришёл я, край родимый,

Чтоб полюбить, прощая всех[11].

Женя с Ганиным разговорились, и весь вечер он не отходил от нее. Читал стихи, отрывки из своей поэмы «Русалка», где были «зеленые косы», «синеглазые ночи», «златокудрые дни» и печаль в конце.

Не вспенится звездное эхо

Над мертвою зыбью пустынь,

И вечно без песен и смеха

Я буду один и один.

Поздним вечером он проводил Женю домой и остался у нее ночевать. Чем-то Ганин ей напоминал Блюмкина, хотя внешне и по манере разговора они были абсолютно разными, в этом Ганин был больше похож на Есенина. Невысокий, приятное лицо с по-детски пухлыми губами. Постепенно она поняла, что сходство их заключалось в неуемной энергии, в желании покорить мир, показать свою исключительность, в вере в незыблемость провозглашаемых идеалов и целей. Оба были националистами, только Блюмкин оставался в душе евреем, а Ганин — крайний русофоб. Будучи знакомы, они не переносили друг друга.

Возможно, последнее обстоятельство и привлекло Женю больше всего, ибо любовь в конце концов порождает желание досадить, а в итоге перерастает в ненависть. Ганин то появлялся в ее жизни, то исчезал, и Женя подумала:

«Неужели это мой крест, что мужчины, с которыми у меня завязываются отношения, не могут жить со мной постоянно вследствие особых обстоятельств или идей?»

Вскоре Айседора Дункан отправилась в турне по югу России. Есенин остался в Москве и поселился у Галины Бениславской. Туда же приехали его сестры.

— 19 —

Глубокой осенью Женя заглянула к Гале. В квартире произошло много изменений, она выглядела богаче из-за нового стола и изящных венских стульев. Иначе выглядела и Галя. Исчезла ее депрессия и скептицизм, она просто светилась от счастья. Указав на новую мебель, сказала:

— Это все Сережа. Он сделал выбор — порвал с Изидорой. Так он зовет Айседору Дункан. По его просьбе я отправила Дункан в Крым телеграмму, за своей подписью, что Есенин к ней больше не вернется. Та от злости в отместку прислала телеграмму, в которой обозвала меня прислугой. Сережа набрался мужества и сам составил телеграмму. Написал, что все кончено, он любит и счастлив. Женя, он любит меня! Мы опять вместе! Недаром все это время я ждала его!

— Завидую тебе! Ты дождалась своего счастья.

— Я взяла на себя основную часть работы по связям с издательствами, он дал мне доверенность. Это занимает очень много времени. Поражаюсь, как он успевал вести ее и еще писать стихи. Сережа очень талантливый человек и, если бы не друзья-выпивохи, мог бы добиться большего. Друзья паразитируют на нем, на его имени, на его деньгах. Толя использует Есенина, а в душе завидует его таланту и ненавидит его. Иван Приблудный, Йося Аксельрод… Да много таких, кому нужны только его деньги и имя. А Леха Ганин просто заведет его в беду, — Галя осеклась. — Извини. Как у тебя с ним?

— Ничего определенного.

— Свою «Русалку» он тебе читал?

— Да, еще в первый вечер.

— Он посвятил ее Зинаиде Райх, когда та была его невестой Ты удивлена? Потом они втроем отправились в путешествие на Соловки, и Райх стала женой Есенина.

— Неприлично отбивать невесту у друга.

— Они оставили за ней право выбора, и это никак не отразилось на их дружеских отношениях. Дружба оказалась выше этого. Ты что-то спала с лица, случаем не болеешь?

— Я тоже это заметила… И не только… Галя, я жду ребенка от Алексея!

— Сумасшедшая! Ты просто сумасшедшая! И от кого… От Ганина! На что ты рассчитываешь?

— Ни на что. На собственные силы. Думаю оставить ребенка. Пока ничего не буду ему говорить, у него и так всего хватает. Дождусь лучших времен… Ты же дождалась!

— И не говори, Женя. Я не верю своему счастью! Яна смотрит на это скептически, не верит в постоянство Сергея. Аня очень рада за меня. Только вы трое — мои настоящие подруги!

— Как думаешь, правильно я делаю, решив оставить ребенка?

— Не знаю. Время покажет. Наверное, правильно. Удачи и счастья тебе, Женя! Леха, впрочем, неплохой человек… если бы не его идеи о переустройстве мира. Извини, но он мне напоминает голодного, которого не пустили за богатый стол, и он пытается накрыть свой, но не знает, где взять продукты.

— Ты слишком нетерпима. Впрочем… Меня мучают плохие предчувствия. Помнишь, я тебе рассказывала, что чувствовала перед покушением на Блюмкина в Киеве? То же происходит в отношении Алексея. Смутно, но чувствую… Рада была тебя увидеть. Я пойду.

— Удачи, Женя! Подожди, я что-нибудь наброшу и немного тебя провожу.

— 20 —

На следующий год в июне Женя родила дочку. Назвала ее Анютой, в честь матери. С Ганиным состоялось объяснение, после которого он стал навещать ее еще реже. Жене было очень трудно одной с новорожденным ребенком. Работу бросить она не могла, потому что это было единственное средство к существованию, и самое главное — жилье. Пришлось взять няню, которая присматривала за ребенком, пока Женя была на службе. Значительную помощь, в том числе и материальную, оказывала Галя Бениславская. Да и другие знакомые и друзья не остались в стороне.

Вскоре узнала, что у Блюмкина родился сын, которого он назвал Мартином. С женой он фактически не живет. Блюмкин выполнял новое ответственное задание — в качестве уполномоченного ГПУ в Закавказье подавлял восстание в Грузии.

Галя регулярно навещала Женю, делилась новостями. Практически все время она занималась делами Есенина, заключала договоры с издательствами, смотрела верстки, готовила материал для новых сборников, посылала деньги Есенину, который путешествовал по Закавказью, собираясь посетить Персию и Турцию. Есенин постоянно писал ей, отправлял свои новые произведения и давал указания, как правильно ими распорядиться. Сообщила, что Есенин окончательно порвал с Мариенгофом и имажинистами, с их журналом, а взамен организовывает свой журнал «Вольнодумец». Прочитала выдержку из письма, присланного Есенином.

«Со “Стойлом” дело нечисто. Мариенгоф едет в Париж. Я или вы делайте выводы. Сей вор хуже Приблудного. Мерзавец на пуговицах — опасней, так что напрасно радуетесь закрытию. А где мои деньги? Я открывал Ассоциацию не для этих жуликов».

В одном письме он вспомнил и о Жене, написав: «Как Женя? Вышла ли она замуж? Ведь ей давно пора. Передайте ей, что она завянет, как трава, если не выйдет. При ее серьезности это необходимо. (Ха-ха! Представляю, как она злится.)»

Галя с горечью заметила:

— Он думает о твоем будущем, забывая, что я старше тебя на три года. А какое у меня будущее?

Прежний оптимизм в ней угас, так как то и дело доходили слухи о новых увлечениях Есенина. Но Галя все стоически переносила, ожидая, когда он вернется.

Однажды вечером Женя, кормившая грудью ребенка, услышав стук в дверь и решив, что это пришла соседка Соня или Галя, крикнула:

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге показался неожиданный гость — Александр Васильевич Барченко.

— Здравствуй, Женя! — сказал он, оглядывая скудную обстановку комнатушки.

Женя растерялась, не зная, что делать: кормить ребенка при госте или попросить подождать за дверью? Барченко сориентировался быстрее.

— Женя, ты продолжай… А я посижу на стуле, посмотрю твою библиотеку, — сказал он и, не дожидаясь ответа, сел к ней спиной и начал перебирать те несколько книг, что лежали на этажерке.

— Живется тебе вижу как… А вот как работается? — спросил он, не оборачиваясь.

— Работа как работа. Другой нет, — ответила Женя. — Кормит, поит и дает крышу над головой.

— А я к тебе по этому же делу. Хочу предложить работать у меня. Работа интересная — продолжение того, чем занимались в Институте мозга, только с перспективой.

Александр Васильевич, вы меня каждый раз удивляете. Я слышала, что вы с Наташей поселились в дацане, организованном в Петрограде, и занялись серьезным изучением буддизма А сейчас меня каким-то странным образом находите и прямо с порога предлагаете работать. Где? В какой лаборатории?

— Женечка, отвечаю по порядку. Знаю, где ты живешь, потому что знаю, где работаешь. Лаборатория, в которую предлагаю пойти работать, создана при вашем ведомстве, входит в спецотдел, которым руководит Глеб Иванович Бокий. Слышала о таком?

— Да. Политкаторжанин и соратник Ленина. Он руководил петроградской ЧК после гибели Урицкого и сейчас занимает важные должности в ОГПУ.

— Все верно. Лаборатория входит в его ведомство, абсолютно засекреченная, находится здесь, в Москве. Я подбираю сотрудников. Сделал запрос и узнал, где ты работаешь и живешь. Если согласна, я устрою твой переход. Ты ничего не потеряешь, даже выиграешь. Будешь получать более высокую зарплату. Но что деньги — ты будешь заниматься очень интересной работой!

— Все же, чем именно, Александр Васильевич?

— Изучением человека, его необычных возможностей. И самое главное — готовится экспедиция на поиски Шамбалы!

— Но ведь это…

— Да, Женечка, отправимся в Тибет! Но для этого надо хорошо подготовиться. Средства под эту экспедицию Глеб Иванович пробил большие. Я уже докладывал на коллегии и получил положительный отзыв. Нужно спрашивать, согласна ли ты?

— Александр Иванович, но у меня же маленький ребенок…

— Женечка, впереди целый год, за это время ребенок подрастет… немного. Мало одной няни, будет две! Женечка, ты мне нужна!

— Зачем, Александр Васильевич? Почему именно я…

— Хочу понять, что в тебе рассмотрел шаман Данилов и чего не заметил я. У меня предчувствие, что он был прав в отношении тебя. Согласна?

— Можно подумать до завтра?

— Нет, Женечка, никаких завтра. Сию минуту! Ты подумай — Шамбала! Страна мудрецов, махатм. Сверкающие снегом и льдом горные вершины, уходящие в фантастическое небо, какого больше нигде не увидишь!

— Я согласна, Александр Васильевич.

— Отлично, Женечка! Я в тебе не сомневался. Твой переход я завтра устрою. — Он направился к выходу, по-прежнему не оборачиваясь. Женя продолжала кормить ребенка. На пороге Барченко остановился и сказал: — До свидания, Женечка! Было приятно тебя увидеть.

Он исчез за дверьми, а Женя продолжала сидеть, размышляя, что это было: галлюцинация, возвратный «эмерик» или реальность?

— 21—

Барченко исполнил обещание, и Женя оказалась в его только что созданной лаборатории. Вместе начали поиски людей, обладающих сверхъестественными способностями, и проведение с ними экспериментов, искали применение их возможностям. Работали с людьми, утверждающими, что могут предсказывать будущее, двигать предметы на расстоянии, читать мысли, обладающими даром гипноза. После экспериментов большая часть их отсеивалась, но остававшиеся в самом деле обладали уникальными способностями. Постоянный состав лаборатории был разнообразным: медики, психологи, биологи, химики, физики, специалисты оккультных наук.

Сама же лаборатория входила в состав секретного отдела под руководством Глеба Бокия. Этот отдел делился на несколько подотделов, в которых никто не знал, чем занимаются соседи. Спецотдел занимал привилегированное место в ГПУ, фактически не подчиняясь его руководству, так как находился в прямом подчинении ЦК партии. Личность Глеба Бокия была неординарна. Шептались, что при относительно невысокой должности Глеба побаиваются и ищут его расположения самые высокие партийные руководители, так как еще при Ленине он создал сверхсекретную службу, собирающую компромат невзирая на личности. Глеб Бокий еще до революции прославился тем, что составил шифры, которые, несмотря на все старания, не смогла дешифровать царская охранка, и подготовил правила конспирации, позволяющие более эффективно вести нелегальную работу.

Жене было интересно работать под руководством Барченко. Им удалось полностью разобраться в механизме «эмерика», с которым они столкнулись на Крайнем Севере и даже научиться вызывать его искусственно. Но методика была слишком громоздкой и недостаточно эффективной. Проводили опыты с гипнозом. Барченко научил Женю проводить мгновенный гипноз, познакомил с психологическими практиками, которые узнал во время жизни в дацане, организованном в Петрограде.

Женя изредка виделась с Галей, которая по-прежнему занималась делами Есенина, находящегося на Кавказе. Та с гордостью показывала письма, в которых Есенин называл ее ласковыми именами и давал различные поручения.

— Тебе не кажется, Галя, что Есенин просто использует твою любовь? — как-то спросила Женя. — Ты ему нужна только как помощник, секретарь, делопроизводитель. И все.

— Женя, милая, что ты говоришь? Вот почитай, что он пишет: «Ради Бога, не будьте миражом вы. Это моя последняя ставка и самая глубокая. Дорогая, делайте все так, как найдете сами…

Я слишком устал и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра». Понимаешь, Женя, я ему нужна! И это связывает сильнее, чем… — Она запнулась, подыскивая слово.

— Любовь, — подсказала Женя.

— Если не я буду заниматься его делами, то кто? Катя?[12]Она недостаточно опытна для этого. А он… неожиданная радость. Как птичка — прилетит и тут же упорхнет… Не гонись, все равно не догнать, жди… Быть может, вернется… Знаешь, когда очень плохо или хорошо, всегда вспоминаю из «Песни песней» «Сильна, как смерть, любовь».

— Галя, дорогая моя подружка, — сказала Женя, — не замыкайся в себе и в своем чувстве. Так можно с ума сойти. Слухи о его похождениях долетают и сюда. И если половин даже четверть их правда, все равно будет много. Любовь — болезнь, говорят, даже отрава, и как всякая болезнь требует лекарства, может, противоядия. Есенин на Кавказе ведет отнюдь не ангельский образ жизни… Почему бы тебе не применить «противоядие»? Понимаешь, о чем я говорю?

— 22 —

Хроника Плачущей Луны. Дача в Подмосковье

В большом зале возле горящего камина собралось тринадцать человек.

— Товарищи, — сказал невысокий худощавый мужчина с продолговатым лицом и черными пронзительными глазами, одетый в военный френч. — Кое-кто заметил и мне шепнул, что нас тринадцать, — в народе имеется мнение, что это несчастливое число. Но мы, коммунисты, не верим в приметы. А пошло это из глубокой древности — Иисус Христос и двенадцать апостолов, всего тринадцать. Что произошло после тайной вечери, вы все прекрасно знаете, но, думаю, среди нас нет Иуды.

Возникло некоторое оживление, но мужчина поднял руку, и все стихло.

— То, что нас тринадцать, получилось потому, что двух предполагаемых участников я не пригласил по некоторым соображениям. Мы не делаем ничего предосудительного, не организовываем заговоры, но нас волнует, что происходит в стране, в каком направлении она движется после смерти Ильича. Большинство из нас занимают значительные посты, но все равно являются лишь винтиками громадной машины, которая называется государством. О цели нашего собрания я говорил с каждым лично, все присутствующие информированы. Речь идет о создании тайного общества, братства, которое проповедует высокие нравственные принципы. Поэтому вначале я недаром упомянул об апостолах, абсолютно не претендуя, однако, на роль Христа. Наша деятельность будет подобна апостольской миссии. Такое братство уже создано в Петрограде, прошу прощения, в Ленинграде, в моем родном городе, колыбели революции. Поэтому передаю слово нашему гостю из Ленинграда, теперь уже москвичу. В целях конспирации прошу тех, кто не знаком, обменяться прозвищами, не называя настоящих имен. Достаточно, что всех знаю только я. Итак, предоставляю слово Профессору.

Поднялся крупный мужчина лет сорока, в сером штатском костюме, с заметно пробивающейся проседью, и начал говорить хорошо поставленным голосом профессионального лектора:

— По мере поступательного движения революции возникли картины крушения общечеловеческих ценностей, картины ожесточенного физического истребления людей. Передо мной встал вопрос: как, почему, в силу чего обездоленные труженики превратились в озверевшую толпу, уничтожающую интеллигенцию, проводника общечеловеческих идеалов? Как бороться с враждой между простонародьем и работниками мысли? Как разрешить эти противоречия? Стало быть, кровавые жертвы революции оказались напрасными, впереди еще большие кровавые жертвы новых революций и еще большее одичание человечества? Многолетний опыт изучения истории человечества, знакомство со знанием тайных и религиозных обществ, существующих долгое время, подсказало: ключ к решению проблем находится в Шамбале-Агарти, этом конспиративном очаге, где сохраняются остатки знаний и опыта общества, которое находилось на более высокой стадии социального и материально-технического развития, чем общество современное. Поэтому необходимо выяснить пути в Шамбалу и установить с нею связь. Но от имени кого? Государства, которое, не успев появиться, уже поражено недугом античеловечности? Поэтому мы, единомышленники, пришли к мысли о необходимости создания тайного общества «Единое Трудовое Братство», стоящего на платформе отрицания классовой борьбы, включающего людей без различия их классовой, политической и религиозной принадлежности, свободных от привязанности к вещам, к собственности, свободных от эгоизма, то есть достигших высокого нравственного совершенства.

Горячее обсуждение затянулось до ночи. Не все были согласны с услышанным, но путем компромиссов пришли к единому решению — образованию тайного общества Московского центра Единого Трудового Братства.

— 23 —

Ранней весной 1925 года в лаборатории Барченко царило радостное оживление — экспедиция в Шамбалу становилась реальностью. Глеб Бокий добился под нее немалых средств, согласия и поддержки народного комиссара иностранных дел Чичерина, и подготовка шла полным ходом. Барченко разработал подробный план экспедиции по Тибету, в чем ему помог Агван Доржиев[13], и держал его в строгом секрете. К нему было допущено ограниченное количество сотрудников, непосредственно те, кто участвовали в разработке. Единственным, кто не чувствовал радости, была Женя. Дочка была слишком мала, чтобы оставить ее на столь продолжительный срок — экспедиция, предполагалось, продлится около двух лет. И самое главное, в ноябре прошлого года Алексея Ганина арестовало ОГПУ. До этого у него было несколько мелких приводов в московскую милицию, но сейчас дело было намного серьезнее.

Несколько попыток Жени что-либо выяснить окончились ничем. Единственное, чего добилась, — узнала, что его обвиняют в антисемитизме, в создании организации «Орден русских фашистов» и самое страшное — в государственной измене. Вроде бы Ганин с группой товарищей готовил государственный переворот и лично им был составлен какой-то манифест. Ей было смешно и страшно. Чем мог непризнанный, нищенствующий поэт угрожать власти, которая победоносно прошла через горнило гражданской войны, с которой не смогла справиться ни внутренняя контрреволюция с громадными армиями и прославленными белыми генералами во главе, ни страны Антанты? Скорее всего, речь шла о резких высказываниях в адрес советской власти в кругу собутыльников, чем Алексей грешил, и один из них оказался сексотом.

Отношения с Ганиным в последнее время стали более ровными. Он приходил, по несколько дней жил у Жени, помогал по хозяйству, играл с дочкой, а потом снова исчезал. В ответ на совет Жени остепениться, найти работу, прекратить вести полубогемный, полубродячий образ жизни он заявил:

— Я поэт и не могу смотреть на все, что творится вокруг… На этот гнойник! Мое оружие — поэзия, а чтобы творить серьезные вещи, надо много увидеть, пережить, пропустить через себя, через свои чувства, выкристаллизовать в словах, чтобы они звучали набатом… Сережа себя нашел, а я пока в поиске. Но чувствую, что мое время приходит!

— Но пока между тобой и Иваном Приблудным[14] разницы нет — разве что в возрасте. Его еще можно понять, это молодость в нем играет. Но тебе уже за тридцать и у тебя дочь, Анюта!

— Для поэта главное не возраст, а то, что он собой представляет. Можно найти себя в двадцать лет и не найти в сорок. И наоборот. Я такой, какой есть, и другим не буду. Воспринимай меня без иллюзий, реально, приземленно… Укажешь мне на дверь — я уйду. Но уйду с любовью к тебе и Анюте.

Женя не хотела рвать с ним окончательно — он был отцом ее дочери, и хотя подобное положение ее тяготило, она надеялась, что Алексей все же возьмется за ум. И вдруг арест…

Поняв, что собственными силами Ганина не вызволить, она пошла к Якову Блюмкину. К ее удивлению, он не удивился просьбе встретиться вечером в кафе.

Женя надела красные коралловые бусы, подарок покойной матери, которые доставала только в исключительных случаях, словно надеялась, что они помогут ей осуществить задуманное. Она шла на встречу, как на свидание, волнуясь, и пришла на двадцать минут раньше назначенного времени. Блюмкин вился с опозданием почти на час. Пришел как ни в чем не бывало как будто они виделись каждый день, и после дежурных, ничего не значащих слов Женя перешла к делу.

— Яков, в следственной тюрьме ГПУ находится поэт Алексей Ганин. Ты его знаешь. Пожалуйста; помоги ему. Он ни в чем не виноват: наверное, по пьяни что-то ляпнул, а из него делают контрреволюционера. Знаю, ты близок к Троцкому, и это в твоих силах.

— Женя, хотя я работаю в министерстве внешней торговли, но знаю, за что Ганин находится под следствием. Это не пустяк, а настоящий заговор. Они даже сформировали собственное правительство на случай прихода к власти. Кстати, там есть и другие наши общие знакомые, к примеру Сергей Есенин. Ему даже прочили пост министра культуры. Хотя он отказался и туда наметили новую кандидатуру, Ваню Приблудного, но почему не поставил нас в известность о готовящемся заговоре?

— Яша, — как можно мягче сказала Женя, — ты же сам прекрасно знаешь, что никакого заговора не было и быть не могло. Это все выдумки. Какой заговор, когда у Ганина нет денег даже на жизнь!

— Ты не права. Он уже все рассказал следователю, дал показания на членов своей организации. Положение у него очень тяжелое. Расстрельное это дело!

— Яша, ты же можешь ему помочь. К тебе сам Троцкий прислушивается!

— Предположим. Но чем я буду мотивировать перед Троцким свою заинтересованность в спасении жизни контрреволюционера?!

— Ганин — поэт. Ты можешь сказать, что он твой друг и ты хочешь…

— Это не пройдет. Лев Давыдович такого не поймет. У революционеров нет друзей среди контрреволюционеров.

— Что ты предлагаешь?!

— Ничего. Дело Ганина безнадежно.

— Не может быть, чтобы не было выхода! Придумай, Яшенька! Ты же такой умный, я все для тебя сделаю. Все, что захочешь.

— Есть шанс… Ты на все пойдешь, чтобы спасти Ганина?

— На все.

— Хорошо. Вот тебе бумага, ручка. Пиши… Я, Яблочкина Евгения… Как тебя по отчеству?

— Тимофеевна.

— Тимофеевна, добровольно становлюсь секретным сотрудником органов ЧК. Обязуюсь добросовестно выполнять все поручения, сохранять в тайне полученные задания, бороться с врагами революции. Ставь подпись. А дата… Когда ты вернулась из Украины в Петроград?

— В январе двадцатого года.

— Ставь подходящее число двадцатого года.

— А почему так?

— Дело в том, что человек, работающий в структуре ГПУ, не может быть секретным сотрудником. А ты, приехав в Москву, сразу начала работать в секретариате. Поэтому ставим более раннюю дату.

— Ставлю двадцатое января двадцатого года. Подпись. Достаточно? И объясни, зачем это нужно.

— Я скажу, что ты выполняла мои поручения, была моим агентом… Но это будут только слова, и меня могут уличить во лжи. Тебе нужно написать несколько рапортичек на мое имя, тогда все встанет на свои места.

— Каких рапортичек?

— Ничего сложного и страшного. Ты ведь работала в Институте мозга, в лаборатории Барченко, потом с ним поехала в Мурман, вместе были в экспедиции? Вот и опиши свою работу в лаборатории, затем в Мурмане, в экспедиции. Дай характеристику людям, с которыми сталкивалась. Дня два хватит?

— Я что, должна «стучать» на Александра Васильевича? И откуда ты так хорошо знаешь, чем я занималась после приезда из Украины?

— Если мы с тобой не общались, это не значит, что я не интересовался твоей жизнью. А стукачество… Чем занималась лаборатория Барченко, я прекрасно знаю. Наш сотрудник, Владимиров, постоянно держал ее в поле зрения. По результатам экспедиции Кондиайн сделал доклад и написал несколько статей, которые общедоступны. То, что ты можешь написать, мне уже давно известно. Так где ты видишь стукачество? Но эти бумажки будут доказательством, что ты являлась нашим секретным сотрудником, идейным борцом с контрреволюцией.

— Да, но…

— Как хочешь. Это маленький, но шанс, однако если не желаешь писать, то пожалуйста. Я никогда не питал симпатии к Ганину. Будем прощаться?

— Хорошо, я напишу. Сколько у меня времени?

— Как можно быстрее, не более двух дней. Следствие по делу Ганина почти закончено.

На обратном пути Женя зашла к Гале и застала у нее Есенина, который после возвращения в Москву жил здесь. Она поняла, что пришла не совсем кстати, — похоже, прервала не очень приятный разговор. Есенин был явно не в духе. Галя вышла на кухню приготовить чай.

— Что интересного на Кавказе, Сергей Александрович? — поинтересовалась Женя.

— Край чудесный, люди прекрасные, но там, как и здесь, правит невежество. В двух словах это выразил в речи один ответственный партийный работник тюрк: «Товарищи! Перед моей глазой стоит как живой Шаумян. Он четыре тыщ людям говорил: «Плюю на вам!» А вы говорите — купаться!» Здесь тоже не лучше. Журналы… Опротивела эта беспозвоночная тварь со своим нахальным косноязычием. Дошли до такого, что Ходасевич стал первоклассным поэтом… Сам Белый его заметил и, уезжая в Германию, благословил… Нужно обязательно проветрить! До того накурено у нас в литературе, что дышать нечем.

— Галя говорила, что на Кавказе вы успешно печатались, вышло несколько новых сборников.

— Да, пожалуй, время там прошло плодотворно, грех жаловаться. Чагин[15]очень много помог… Как там Алексей, известно что-то о нем?

— Письма оттуда не доходят, но дело, видно, плохо… Уже четырнадцать человек из числа поэтов, литераторов арестовано. Стараюсь сделать для него, что могу. Побереглись бы, Сергей Александрович, ведь вы были дружны с Алексеем.

— Тошно мне здесь, но уехать не могу, да и не хочу. Ведь я российский поэт, а там… Нет, все-таки приложу все старания, но уеду.

Вот так страна!

Какого ж я рожна

Орал в стихах, что я с народом дружен?

Моя поэзия здесь больше не нужна,

Да я, пожалуй, сам тоже не нужен.

В Москве чувствую себя отвратительно. Безлюдье полное. Рогачевские и Саккулины[16] больше ценят линию поведения, чем искусство.

— Может… — Женя не успела закончить, как дверь в комнату открылась и ввалилась шумная компания во главе с Иосифом Аксельродом. Из-за его спины выглядывала встревоженная Галя.

— Сережа, дорогой! Мы за тобой! Нас ждут! — закричал Йося, уже навеселе, и полез к Есенину целоваться.

Есенин стал поспешно одеваться, не обращая внимания на возражения Гали, и вскоре вся компания покинула комнату.

— Нет сил с этим бороться. Теперь его не будет до утра, а то и дольше. С этими «дружками» он постепенно спивается. Подожду немного и пойду следом. Знаю, куда они пошли. В прошлый раз его там нашла… Трудно передать, что я чувствовала.

В трущобах, одна среди пьяных, наглых, сальных физиономий… Поили его со всех сторон. Вдруг вижу, Сергей встревожено приподнимается: «Галя, где Галя?» Подхожу. Он так жалобно: «Мне надо домой. Иначе ум закончится…» Вот так, Женечка, мы и живем… Завтра он собирается в Константиново, на родину, удостоверение личности получить, так я с ним поеду. Вернусь, навещу тебя.

— 24 —

Через два дня Блюмкин снова встретился с Женей. Все это время она почти не спала, похудела, осунулась, под глазами появились черные круги. Она понимала, что, спасая Ганина, предает Барченко, который так много сделал для нее хорошего, но другого выхода не видела.

Блюмкин бегло просмотрел написанное Женей, заставил ее расписаться на каждом листе, затем, небрежно свернув, сунул их во внутренний карман.

— Хорошо, но мало… Словно ты рассказ написала. Здесь не должно быть места лирике, чувствам, только сухие факты. Мой бывший начальник, Трилиссер[17], взбешен: Бокий вместе с Барченко затевают экспедицию в Тибет, уговорили Чичерина, а его обошли. Мне надо знать все, особенно предполагаемый маршрут. Знаю, что он подготовлен, и очень подробный. В этом Барченко подсобили его друзья-тибетцы. А от меня, будущего члена экспедиции, его скрывают!

— Яков, ты просил подготовить материал по прошлой экспедиции — я все сделала. Ты обещал спасти Алексея… Пока ты не выполнишь своего обещания, я ничего больше делать не буду!

— И вообще не буду! — закончил за нее Блюмкин. — Детка, ты играешь с огнем! Ты секретный сотрудник, давала подписку о добровольном согласии работать. Я даю тебе поручение! Меня не интересует, хочешь ли ты его выполнить или нет. Ты обязана! Или ты думаешь, что бумажками о делах давно минувших дней купила жизнь Ганину?!

— Я ничего делать не буду. Ты обещал освободить Алексея!

— Об освобождении речь не шла, только о его жизни. Несколько месяцев в Соловецких лагерях пойдут ему на пользу. Кстати, эти лагеря — детище твоего большого начальника, Бокия. Туда даже везет осужденных пароход «Глеб Бокий». Ладно, не волнуйся так. Ганин сейчас переведен в психиатрическую больницу имени Сербского. Видишь, кое-что я тоже предпринимаю.

— Он… здоров?!

— Вполне. У тебя есть время до завтрашнего вечера. Помни, что жизнь Ганина — как я узнал, отца твоей девочки — напрямую зависит от того, как ты выполнишь задание.

— Ты сволочь!

— До встречи, Женя. Завтра здесь же и в это время. Кстати, ты потрясающая любовница, мне с тобой было так хорошо! Может, нам продолжить амурные дела?! Только не мучай себя глупыми мыслями — от этого у тебя вид неважнецкий, паршивеешь просто на глазах!

Женя еле сдержалась, чтобы не дать ему пощечину, вскочила из-за стола и бросилась к выходу. Когда обернулась, Яков с довольной улыбкой диктовал новый заказ официанту, а на ее место уже уселась рыжеволосая девица, красногубая, вульгарная. На улице моросил дождь. Вдруг словно молния сверкнула в голове, выдав яркую картинку: Яков, в оборванном френче, с всклокоченными волосами, с изможденным, осунувшимся лицом, но с горящим упрямством взглядом в подвале, у стены, испещренной следами пуль.

На следующий день Барченко, заметив болезненный вид Жени, встревожился и хотел отправить ее к врачу. Она еле упросила оставить ее на работе.

— Все уже решено! Выступаем в путь в конце мая, — по секрету поделился он новостью с Женей. — Восемь сверкающих снежных вершин, как лепестки лотоса, окружают легендарную страну Шамбалу. Царство разума и великой мудрости — то, чего нам не хватает сейчас… Неужели мне доведется это увидеть? Жаль, Женечка, что ты не сможешь отправиться с нами. Очень жаль, ты заслужила увидеть все это своими глазами… Ладно, не буду бередить душу своими рассказами, у тебя и так глаза на мокром месте.

Женя, выйдя из его кабинета, поспешила в туалетную комнату и там вволю наплакалась.

«То, что я собираюсь сделать, ничем не может навредить Александру Васильевичу, зато спасет жизнь человеку, отцу моего ребенка. Думаю, Александр Васильевич меня бы понял..» — успокаивала она себя.

В назначенное время она передала записи Блюмкину, и тот остался ими очень доволен.

— Когда? — спросила она.

— Я этим уже занимаюсь, но, сама понимаешь, это так просто не делается. Прилагаю все силы. А пока подготовь мне информацию о сотрудниках лаборатории, кто чем занимается.

— Но…

— Никаких «но», Женечка. Сказала «а», говори и «б». Ходят слухи, что у вас там такие чудеса происходят… При помощи мысли предметы на расстоянии двигаете.

— Сильно преувеличено, Яков Григорьевич. Александр Васильевич изобрел и изготовил прибор, который доказывает возможность с помощью мысли управлять предметами. Но чтобы двигать что-нибудь серьезное, больше чем волосинка — такого нет.

— Вот этот прибор и опиши в своем рапорте. Да, на двадцать седьмое назначено заседание коллегии ГПУ по делу Ганина, так что старайся, ничего важного не упусти. До встречи.

— 25 —

До двадцать седьмого марта Женя еще два раза встречалась с Блюмкиным и послушно выполняла все его задания. И когда однажды он после встречи решил ее проводить домой, она этому не удивилась. Как и тому, что, когда она отпустила няню, Блюмкин скомандовал: «Раздевайся!»

Похоже, рабская покорность Жени его заводила, и он остался до утра. Эту ночь Женя не могла вспомнить, она прошла мимо ее сознания. Она словно разделилась надвое: на тело и душу. Мысли давно покинули ее, потому что они требовали осмыслить положение, то, как она поступает по отношению к Барченко, который сделал ей в жизни много хорошего. Осталось лишь одно страстное желание — спасти Алексея! Она не задавала себе вопроса, любит ли Алексея Ганина, раз готова идти ради него на любые жертвы. В Жене зрела уверенность, непонятно на чем основанная, что если она его спасет, то все сложится хорошо — они будут жить вместе, растить дочку и радоваться ее успехам.

За день до заседания, на котором должна была решиться судьба Ганина, у нее все начало валиться из рук. Женя не могла работать и отпросилась у Барченко, но когда оказалась в четырех стенах, то ей стало еще хуже. Отпустила няню и занялась ребенком, а в голове отстукивал метроном, отсчитывая оставшееся до заседания время.

Нервное состояние обострилось, и Жене начало казаться, что она находится вне тела и словно наблюдает за ним со стороны. Такое раздвоение привело к вере в безграничность своих сил. Неожиданно ей показалось, что при желании она сможет заглянуть в будущее своего ребенка. А заглянув, ужаснулась, сколько всего дочке предстоит пережить. Заглянула в будущее Барченко, Гали, Есенина, и везде ожидало только предательство и смерть. В свое будущее не смогла заглянуть, а Алексея — побоялась. Увиденное настолько истощило Женину нервную систему, что она неожиданно для себя заснула, сидя возле дочери.

Проснулась вечером. Раздетая, лежала на своей кровати, под одеялом. Возле дочки сидела няня и тихонько напевала.

— Антонина, ты вернулась? — удивленно спросила Женя.

Та недоуменно на нее посмотрела, улыбнулась и мягко сказала:

— Женя, я пришла, как и должна, утром, но это было вчера. Смотрю, вы ютитесь на кроватке у Анютки, а та заливается плачем — кушать хочет. Присмотрелась я и чуть не умерла со страху: лежите как мертвая, не видно, чтобы дышали. Я в этих делах опытная — зеркальце приложила ко рту, смотрю, слегка запотело. От сердца отлегло. Накормила Анютку, уложила вас в постель… Похоже, очень нездоровый сон у вас был. Плохой. Слышала, что на людей такой нападает. Они становятся как мертвые, и их хоронят. Каково проснуться в гробу, под двумя метрами земли?

— Значит, сегодня двадцать восьмое и уже вечер?

— Поздний вечер, уже десять отбило. Я задержалась, потому что боялась Анютку одну оставить. Вы все лежите, не шевелитесь и не просыпаетесь.

— Спасибо, Антонина. Мне надо уйти, а вы оставайтесь переночуете на моей кровати. В шкафу чистое белье возьмите, знаете где.

— Женя, куда же вы? Скоро ночь. Смотрите, как темно. Ночь — для ворья подспорье.

— Мне надо. По делу…

Женя, выйдя на улицу, задумалась: куда пойти? Получалось, что только к Блюмкину. Скорее всего, его в это время можно застать в кафе, в ресторане, но не дома. По натуре он был «совой» и спать ложился поздно. Она взяла извозчика и объехала все места, где предполагала его застать, но безуспешно. Не было его и дома. Вспомнив, как ее посетило озарение два дня тому, вернувшись, достала фотографию Ганина и вглядывалась в нее, пытаясь сосредоточиться, но все бесполезно.

Следующим утром Женя позвонила на работу к Блюмкину, в министерство внешней торговли, и узнала, что он в длительной командировке. Поэтому подошла к Барченко и сказала:

— Александр Васильевич, позавчера была коллегия ГПУ, на которой рассматривали дело «Ордена русских фашистов», по которому проходил один мой знакомый… Не могли бы вы узнать через Глеба Ивановича, какое решение вынесено? Меня интересует Ганин Алексей Алексеевич.

— Теперь я понимаю, почему ты все эти дни словно не в себе. Обязательно узнаю, но дело в том, что Глеб Иванович приедет только послезавтра. А разве на коллегии решается судьба человека? Для этого есть суд, который должен рассмотреть депо и вынести свое решение, а это растянется не на один день.

— У нас все возможно… Александр Васильевич, как вы думаете, можно увидеть будущее человека — реально, словно в кинематографе? Событие, которое еще не произошло?

— В давние времена у большинства народов существовала каста жрецов, которые занимались предугадыванием грядущих событий, используя для этого различные методики — от гадания на внутренностях животного или по звездам до введения себя в транс. На смену им пришли астрологи с таблицами звездного неба. Так вот, при введении себя в транс и могли происходить видения, которые более-менее отвечали будущим событиям. В аллегорической форме. А прямо увидеть будущее событие физического мира, которое еще не произошло… Я ученый и думаю, что в деталях, как в кинематографе, невозможно, а вот в аллегориях — да. Почему ты спрашиваешь?

— Привиделись несколько дней тому назад яркие картинки, которые касаются трагического будущего моих хороших знакомых, то вот думаю, что это было. И можно ли этому верить…

— Интересно, Женечка. Теперь я начинаю понимать шамана Данилова с Ловозера, который говорил, что ты шаман в юбке. Возможно, твои спрятанные в подсознании способности начинают проявляться. Можешь точно назвать день, когда были видения?

— Могу. Двадцать седьмого этого месяца.

— Сейчас посмотрим. — Барченко достал книгу, нашел, что требовалось, и сказал: — Это был двадцать девятый лунный день. А теперь посмотрим, что он обозначает. — Достал другую книгу, явно старинную, и начал ее листать. — Слушай, Женечка. «Символ Спрут. Сатанинский день, причем самый опасный и страшный из всех сатанинских дней лунного месяца. Вершат свои дела черные маги и колдуны. Над людьми сгущается тьма. Люди ослабевают, энергия их истощается». Луна не только светит по ночам, влияя на морские приливы и отливы, но и оказывает сильное, незаметное для глаза воздействие на человека. В тот день ты была в крайне нервном состоянии. Я даже настоял, чтобы ты пошла домой отдохнуть, но, видно твое самочувствие не улучшилось, а наоборот!.. Быть может, ты впала с транс. Исходя из этого, можно сделать вывод, что, возможно, ты в самом деле увидела будущее… Но об этом можно будет достоверно узнать только тогда, когда будущее станет настоящим. А теперь расскажи подробно, что ты видела.

— Извините, Александр Васильевич, но я вам ничего не расскажу… Недаром церковь считает, что заглядывать в будущее — это нечто дьявольское.

— Женечка, ты меня разочаровываешь! Мы же ученые, должны быть выше всех церковных догм, тем более теперь, когда живем в стране атеистов. Ты понимаешь, как это важно, сейчас зафиксировать факт предугадывания, чтобы потом, в будущем, узнать истину — это был плод фантазии или в самом деле окно в будущее?!

— Александр Васильевич! К сожалению, мне кажется, что я заглянула в окно спальни, где занимаются интимными делами. Такое у меня ощущение. Не просите, мне не хочется об этом рассказывать и даже вспоминать. И если бы я могла, то сделала бы все, чтобы это будущее не произошло.

— Женечка, сейчас есть прекрасная возможность научным путем доказать возможность человека заглянуть в будущее! Предлагаю сделать так. Ты описываешь свои видения и кладешь записи в конверты. Мы их опечатываем сургучом в присутствии двоих свидетелей и прячем в этот сейф. Один ключ от него отдаем тебе. Сейф тоже опечатываем. Когда происходит то или иное событие, мы достаем соответствующей письмо и вскрываем его, опять же в присутствии свидетелей. Согласна?

— Согласна, — вздохнув, сказала Женя. — Надеюсь, что мои видения не сбудутся.

— 26 —

Помощь Глеба Ивановича не потребовалась… Первого апреля в газете «Правда» появилась статья о воинствующих русских фашистах, чей опасный заговор был раскрыт всевидящим и всезнающим ГПУ, а руководители заговора, восемь фамилий, в том числе и Ганин А. А., тридцатого марта, в день именин Алексея, были расстреляны.

От переживаний Женя заболела и две недели не выходила на работу. Ее несколько раз навестила Галя Бениславская, высказала соболезнование по поводу смерти Ганина и заодно сообщила, что двадцать седьмого марта Есенин снова уехал на Кавказ.

— Галя, — осторожно начала Женя, — пусть Сергей побережется. Похоже, некоторые люди хотят его смерти. В его окружении есть предатели.

— Ты их знаешь?

— Нет. Я давно не видела, с кем он сейчас общается. Но это не из старых знакомых, которых я знала, а из новых.

— Откуда ты знаешь?

— Мне бы не хотелось об этом говорить…

— Понимаю. Сережа что-то подобное предполагает и даже приобрел револьвер. Он собирается на три месяца за границу в творческую командировку, но, боюсь, захочет там остаться.

— Возможно, это для него будет лучший выход.

— Что ты говоришь, Женя! А я? Все эти годы жду, работаю, дышу им! И чтобы он покинул меня навсегда?! Чтобы встретил другую Изидору, влюбился и остался там?! Здесь, я знаю, он, уехав на Кавказ, на Дальний Восток, в Украину, всегда вернется и придет ко мне!

— Но ведь ты не одна… Влюбись! Или не влюбись, но выйди замуж, роди ребенка, заживи своей жизнью! Не будь все время в тени Есенина, ожидая, как собачка, когда он позовет. Помнишь, как Яна говорила: «уж не девочки мы и не сырые?»

— Женечка, я отвечу тебе словами Блока:

А душа моя — той любовью полна,

И минуты с другими отравлены мне…

Пойми, изменяя Сергею физически, я оставалась ему верна. Всегда избегала любви людей, которые могли быть мне интересны. Избегала подсознательно. Брала только теплоту и ласку, которые мне были нужны, как воздух. «А теперь, как глаза закрою…»[18] Сейчас уже не сумею заслониться чем-нибудь подставным. Раньше в этом было ощущение новизны, а сейчас скучно все это. Невыносимое такое, ненастоящее! А настоящее — «блуждающий огонь», и плохо мне. Женя, ты знаешь, он уехал с Соней, внучкой Льва Толстого… А меня не позвал… Говорит, что я нужна здесь, у меня хорошо получается двигать его произведения… Словно верная собака, ожидающая возвращения хозяина… Я к Соне не ревную. У нее только и есть, что имя деда. В этот раз обещался ненадолго, летом приедет. — Галя поднялась, посмотрела на часы. — Мне пора, Женя.

— Галя, а с Сережей все же поговори, когда приедет. Может, ему в самом деле лучше уехать за границу, а со временем многое может измениться. Да и ты поберегись… Подумай о том, что я сказала. Бабочки летят на огонь и сгорают. Любовь — тот же огонь. Прощай.

Галя ушла. Женя осталась одна, и в голове снова пронеслись видения: незнакомые люди, мертвый Есенин, которого никак не могут подвесить на трубе, маленький аккуратный человек, шепчущий: «Прости, Сережа, видит Бог, я этого не хотел», зимнее кладбище, револьвер и финка, воткнутая в могилу. Она тряхнула головой.

«Как бы я хотела, чтобы все это оказалось неправдой», — подумала Женя, подготовила три конверта, потом, подумав, добавила еще один. Сверху каждого из листов, исписанных крупным, немного небрежным почерком, написала одну из четырех фамилий: Есенин, Бениславская, Блюмкин, Барченко. Внизу поставила дату видений: 27 марта 1925 года.

— 27 —

Когда Женя вышла на работу, ее поразило уныние, в котором пребывали все сотрудники, не говоря уже о Барченко — тот находился в глубочайшей депрессии, что было для него необычно, по крайней мере за те годы, которые они были знакомы.

— Что случилось, почему похоронное настроение? — спросила она Валеру, фотографа в лаборатории.

— Женька, ты ничего не знаешь, как раз болела! Тут такой тарарам происходил… Одним словом, экспедиция на Тибет отменяется.

— Почему?!

— По секрету расскажу, что удалось узнать, ведь из Александра Васильевича лишнего слова не вытянешь. Все уже было договорено, Чичерин[19], как ты знаешь, дал «добро» на экспедицию, деньги выделены, я новое фотографическое оборудование присмотрел. Как вдруг вмешивается Трилиссер, начальник иностранного отдела ГПУ: почему, мол, его обошли, не согласовали с ним предстоящую экспедицию, так как у него свои планы на этот счет? Зачем выбрасывать большие деньги, не рассчитывая на положительный результат, ведь силами его отдела все можно сделать гораздо дешевле, а потом уже посылать столь многочисленную экспедицию? Крутится бодяга, Глеб Иванович Бокий использует все свои связи, но только напрасно. Экспедиция отложена на неопределенный срок, Барченко в шоке. Он считал экспедицию в Тибет, на поиски Шамбалы, главным событием в своей жизни…

Женя села за стол, у нее тряслись руки от волнения. Ганина не спасла, а Барченко предала, уничтожив все, к чему он стремился: найти легендарную страну Шамбалу, укрывшуюся под защитой седых горных вершин! Блюмкин очередной раз ее использовал и выбросил! Как она могла не догадаться, что таким людям, как Блюмкин, доверять нельзя! Это было вполне в его духе: узнать маршрут экспедиции, который Барченко, по крохам собирая информацию, разрабатывал годами, и самому им воспользоваться, а экспедицию «зарубить». Понятно, зачем ему это, — он надеется вернуться героем!

Женя встала и решительно направилась в кабинет Барченко. С каждым шагом уверенность улетучивалась, на смену ей пришел страх, желание скрыть свой позор, свое предательство. Открыла дверь и на ватных ногах вошла. Александр Васильевич пытливо посмотрел на нее сквозь стекла очков без оправы.

— Здравствуй. Женя. Хорошо, что выздоровела. Принесла?

— Да. Четыре письма.

— Клади их на стол, сейчас вызовем свидетелей. Позови, пожалуйста, Валерия.

Женя вышла из кабинета, ругая себя в душе, что не смогла набраться храбрости и сбросить камень, который лежал у нее на сердце, не давая свободно вздохнуть.

— Валерий, — сказал Барченко. — Пригласи кого-нибудь из соседнего отдела. Нам нужен понятой.

Через пять минут Валерий привел шифровальщика Дмитрия Никодимыча — пожилого, худого, в пенсне и жилетке, похожего на учителя гимназии и всем своим видом олицетворяющего прошлое.

— Товарищи, — серьезно сказал Барченко. — Сейчас в вашем присутствии при помощи этого старинного перстня мы запечатаем письма сургучом. Письма и перстень спрячем в сейфе. Он закрывается и открывается двумя ключами одновременно. Ключи есть лишь в одном экземпляре. Один отдадим Дмитрию Никодимычу, а второй Жене, так как она волнуется, чтобы никому до поры до времени не стало известно содержимое писем. Вкратце скажу: в этих письмах изложены события, которые должны произойти в будущем, причем в деталях. Приступаем.

Вскоре все было закончено, и Женя получила большой тяжелый ключ, который не спрячешь в кармашек платья, только в сумочку.

— Все, товарищи, свободны. — Барченко склонился над столом, разбирая бумаги. Женя подождала, когда все вышли и подошла поближе. Он поднял голову. — Женя, у тебя что-то еще?

— Да, Александр Васильевич, — чувствуя, что падает в пропасть, ответила она. — Я предала вас! Из-за меня сорвалась экспедиция в Тибет. Копию материалов, которые вы хранили, в том числе и маршрут, я передала Блюмкину. Если позволите, я расскажу, как все произошло, хотя мне нет прощения. Готова понести любое наказание. Понимаю, что в лаборатории мне больше не работать.

— Присаживайся и рассказывай, — хмуро бросил Барченко. Когда Женя закончила, он сказал: — Когда стало известно, что экспедиция сорвалась, Глеб Иванович сразу высказал предположение, что в лаборатории поработал предатель. Он без труда вычислил тебя и, хотя я всячески доказывал, что этого не может быть, похоже, остался при своем мнении. Ладно, иди работать.

— Вы меня оставляете в числе сотрудников?!

— Да. Тебя можно понять. В твоем поступке не было корысти. ты хотела спасти человека. К сожалению, это не удалось. О моральном аспекте не будем говорить… Все это должно остаться в тайне, огласка не нужна ни тебе, ни мне.

— Александр Васильевич, вы… святой! — с чувством произнесла Женя. — А мне так стыдно… Я просто дрянь.

— Ладно, я тебя прощаю… Иди работай. Экспедиция только отложена. Это не значит, что она никогда не случится. Вот только Блюмкину, если он в самом деле отправился по переданному тобой маршруту, не повезло — он не найдет Шамбалы. По предложению Глеба Ивановича настоящий маршрут хранился у меня, а тот, с которым работали вы, значительно расходился с ним. Все, иди. Мне надо работать. — И не ожидая, пока Женя выйдет из кабинета, он углубился в бумаги.

— 28 —

В середине лета вечером в комнату Жени, словно фурия, ворвалась Галя Бениславская. Из ее чудных голубых глаз, всегда добрых и внимательных, чуть ли не сыпались искры. От нее попахивало вином и сумасшествием.

Женя только что уложила Анюту и с беспокойством посмотрела на подругу, не без оснований полагая, что та вряд ли будет вести себя тихо.

Галя, войдя, продекламировала стихи Блока:

О, как я был богат когда-то,

Да все — не стоит пятака:

Вражда, любовь, молва и злато,

А пуще — смертная тоска.

Она достала из сумки и поставила на стол бутылку сладкого грузинского вина.

— Галя, пожалуйста, тише, а то разбудишь Анюту и она не даст нам поговорить, — попросила Женя.

— Женя, давай выпьем. Говорят, горе вином не зальешь, но ведь у других получается?

Женя достала стаканы, и Галя налила вино.

— Галя, что случилось? Я тебя такой никогда не видела.

— Сергей хам! — Галя понизила голос, но чувства рвались из груди, и от этого казалось, что она шипит. — Под внешним лоском, под видимым благородством живет хам. А ведь с него больше спрашивается, чем с простого смертного. Если бы он ушел просто, без этого хамства, не была бы убита моя вера в него. А чем теперь он отличается от Приблудного? Такое же ничтожество! Так же атрофировано элементарное чувство порядочности! Он это искусно скрывает, но в гневе оно прорвалось.

— Галя, ты имеешь в виду роман Есенина с внучкой Толстого? Я уже слышала, что он ушел от тебя к ней. Но не стоит так переживать, ведь и раньше у него случались… такие срывы. Из-за чего все произошло? Были причины, или он вдруг воспылал к ней, далеко не красавице, бешеной страстью?

— Хорошо. Расскажу по порядку. По приезде, в конце мая, он продолжал вести свой обычный образ жизни: пил, а я бегала, выискивала его в притонах, всяких харчевнях, отводила домой, пыталась как-то повлиять на него. Несколько дней назад мы уехали с ним в деревню на свадьбу его двоюродного брата. Сергей пил исступленно и извел всех. Самодурствовал, буянил, измучил окружающих и себя. У меня не хватало сил… Я уходила в старую избу, чтобы хоть немного полежать, но за мной прибегали: то Сергей зовет, то сладу с ним нет. На рассвете он меня разбудил. Надел Катино платье, чулки и куда-то исчез. Потом узнала: плясал на улице ряженым, пошел к попу, тот лежал, говорят, при смерти, всех там перепугал. Потом пропал. Я уехала в Москву одна. Приезжаю — нет его вещей. Приехал первым, и кто-то сказал, что я изменяю ему с его друзьями. Узнала, что он поселился у Толстых, точнее у Сони. Вскоре он пришел ко мне, произошел крупный разговор, И он показал себя… Давай, Женя, выпьем, а то в груди горит… От всего этого

Галя выпила до дна, Женя лишь слегка пригубила.

— Значит, причиной был какой-то разговор?

— Это лежало на поверхности, но причина была скрыта в глубине… Обозлился на то, что я изменяла? Но разве не он всегда говорил, что его это не касается? Ах, это было испытание?! Занятно! Выбросить с шестого этажа и испытывать, разобьюсь ли?! Перемудрил! Конечно, разбилась! И дурак бы заранее, не испытывая, знал, что разобьюсь. Меня подчинить нельзя. Не таковская! Или равной буду, или шею себе сломаю, но не подчинюсь. Сергей понимал себя, и только. Не думал, а как же я должна реагировать… Эта истории с Ритой Лившиц, когда он приводил ее сюда, при мне все это происходило, потом я чинила после них кровать… Всегдашнее: «Ты как женщина мне не нравишься». И после всего этого я должна быть верна ему? Зачем? Чего ради беречь себя? Чтобы польстить ему? Я очень рада встрече со Львом! Он единственный дал мне почувствовать радость, и не только физическую… Радость быть любимой. Покровский — это только самообман. Мне нужен был самообман! Я внушила это себе и всему, что должна была скрывать от Сергея, могла давать волю с Покровским. И только Лев был настоящим… Мне и сейчас дорого то безрассудство! Но это все равно… Пускай бы Сергей обозлился, за это я согласна платить. Мог уйти… Но уйти, считая столы и стулья: «Это тоже мое, но пусть пока остается…» Нельзя такие вещи делать… Почему это случилось, знаю. Свое дело сделала клевета, и клевета больше, чем то, что было на самом деле, — это факт. Сергею трудно было не взбеситься, и он не в силах был оборвать все красиво. Но его: «Как женщина не нравишься…» Дура я была бы после этого со своей верностью!

— Галя, если бы кто-то мне сказал, что я не устраиваю его как женщина, сразу бы ушла. Я тебе давно говорила: брось Есенина, найди другой объект для любви. Ведь у тебя были… Неужели никто не понравился?

— Все не то… Хотя со Львом у меня была не просто страсть… Он был прямой противоположностью Сергею. Не имел причин верить мне… Было все, за что он мог только плохо относиться ко мне… И все же он ничем не оскорбил меня. Там, где меньше всего ожидала, — нашла. С ним я могла быть самой собой, настоящей. Ведь мало не лгать — только тогда хорошо, когда можно говорить всю правду. Ему я могла говорить. Вот сейчас вспоминаю… и приятно, и хорошо — я была правдива до конца. И даже гордость не мешала этому. Хотелось сказать ему «спасибо» — тогда, в последнюю встречу.

— Вы расстались?

— Зимой. У него жена и ребенок. И он их не бросит, хотя нам вместе было хорошо.

— Значит, не на одном Есенине сошелся свет клином. Мир большой и многогранный, в нем много людей, разных, плохих и хороших… Неправильно сказала. Нет, только хороших или только плохих. Человек, словно радуга, состоит из сочетаний цветов — только одного цвета больше, другого меньше. Выйди в мир, не замыкайся — и ты найдешь, что ищешь.

— Человек радуга? Хуже не скажешь. В человеке больше мрачных тонов, чем светлых. Он скорее туча — где чернее, где серее, а иногда и лучик пропустит. Женя, ты неисправимая идеалистка!

— Галя, не обижайся, но любовь к Есенину приобрела у тебя болезненные формы. Ты словно раба! Он на тебе испытывает весь комплекс унижений и оскорблений, а ты терпишь. Ты его ругаешь и в то же время оправдываешь. Какой-то мазохизм или сумасшествие!

— Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?!

— Сумасшедший и сумасшествие — это разные вещи. Сумасшествие — это кратковременное помрачнение сознания…

— Опять ты говоришь, что я сумасшедшая! Намекаешь, что мне пришлось лежать в психиатрической клинике?

— Я ничего такого не говорю. Лишь кратковременное…

— Говоришь. Ведь ты знаешь, что любовь к Сергею продолжается уже не один год, протекает болезненно, и нет от нее лекарства.

— Ты просто не ищешь путей…

— Да, я больна любовью, а ты здорова и нам не о чем говорить!

Галя вскочила, намереваясь уйти. Женя попыталась ее остановить, заступила дорогу.

— Галя, давай поговорим спокойно! В тебе вино бушует…

— Ко всему, я еще и пьяница! — закричала Галя.

Ребенок проснулся и заплакал. Женя бросилась к дочери, а Галя выскочила из комнаты.

Позже Женя несколько раз заходила к Гале и все не могла застать ее дома. Вскоре она узнала, что Есенин женился на Соне Толстой и уехал с ней на Кавказ.

— 29 —

Неудача с экспедицией в Тибет сильно подействовала на Барченко, но не сломила его. Вскоре после закрытого совещания у Дзержинского, на котором присутствовал, кроме Барченко, только Глеб Бокий, начали подготовку следующей экспедиции, но уже в Крым. Она проходила в глубочайшей тайне, и участники ее лишь знали, что найдены древние документы, которые доказывают связь цивилизации Гипербореи и народа, проживавшего на Крымском полуострове.

Барченко сказал Жене чуть больше.

— Посмотри на этот рисунок. Он тебе ничего не напоминает? — спросил он, зазвав Женю в кабинет. На рисунке было изображено чудовище. О том, что это женщина, можно было догадаться только по огромной груди. Ноги и руки у нее переходили в щупальца, которые создавали за спиной ореол подобно крыльям бабочки.

Амулет, который был у шамана Данилова. Праматерь всего сущего! — сразу вспомнила Женя. — Божество, которому поклонялись саами в древности.

— А вот и нет. Это копия статуэтки богини Девы — божества, которому поклонялся древний народ тавров. И не только… Она одно время была главным божеством в древнегреческом городе-колонии Херсонесе. Улавливаешь связь?

— Два народа, разделенные тысячами километров, и схожие верования! Или это был один народ, в силу каких-то обстоятельств разделившийся?

— Похоже на то. Там тоже есть менгиры, которые мы встречали в Заполярье. Возможно, и еще что-то, но, думаю, это мы выясним на месте. Вот только народ тавров исчез без следа еще в четвертом веке нашей эры. Это неудивительно — многие народы ушли в небытие, оставив лишь следы своего пребывания на земле. Но с таврами дело обстояло не так просто. Предание, сохранившееся в письменных источниках татарского народа, говорит, что остатки народности тайно жили в горах вплоть до XV века, когда Крым попал под власть турок. В этом предании рассказывается, как объединенный отряд турок и татар загнал жителей селения тавров в пещеру, откуда не было выхода. Когда завоеватели вошли туда, то обнаружили множество тел без признаков жизни и молодую жрицу, которая рассказала, что тавры не умерли, а ушли в Иной Мир. Но придет их час, и они вернутся.

— Иным Миром может быть и смерть, — заметила Женя. — Пример массового самоубийства — возможно, с использованием яда, — чтобы не попасть в руки жестоких завоевателей. Такие факты в истории были.

— Согласен. Тебе и придется с этим разобраться. В крымских горах, в тайнике, обнаружены древние свитки. Возможно, это единственные уцелевшие письменные источники народа тавров. Глеб Иванович выделяет лучших криптографов для их расшифровки, а ты будешь координировать эту работу, фактически возглавлять. Вряд ли следует напоминать, что это сверхсекретная работа, о которой никто не должен знать.

— Александр Васильевич, я один раз оступилась, но больше этого не произойдет. Можете поверить. Тогда на меня словно наваждение нашло: ведь знала, что собой представляет Блюмкин, и все же надеялась на чудо.

— Хорошо, Женечка, я тебе верю. А что касается Иного Мира, то это могут быть подземные пустоты. Шаман Федоров показал мне подземный ход, который вел в пустоты, расположенные под Сейдозером. Сам со мною не пошел, остался у входа в пещеру. Я отправился в одиночку, но уже через десяток шагов испытал нарастающее чувство страха. Пульс участился, сердце готово было выскочить из груди, ледяной озноб пробегал по коже. Затем началась фантасмагория образов и ужас, сковавший тело и в следующий миг отдавший команду: «Бежать!» Не раздумывая, не выбирая направление! Безразлично, вглубь пещеры или назад… Пришел в себя в сумерках короткого полярного дня. Я лежал на мхе, а рядом сидел Федоров и невозмутимо курил трубку. Он сказал: «Я знал, что пещера и Старик отпустят тебя — ты живой. Но больше не ходи в них. На моей памяти из вошедших туда только двое вернулись: ты и мой брат, шаман с Ловозера. Остальных они не отпустили». — «А ты разве не входил в нее?» — «Нет. У меня нет уверенности в себе. Я еще не настоящий тойн». — «Я ведь тоже не тойн». — «Да, ты не тойн, но я знал, что Старик отпустит тебя». — «Почему?» — «Они так решили, вот я и знал». — «уже темнеет. Я долго был без сознания?» — «Нет. Ты недолго лежал — тебя долго не было».

Барченко замолчал, задумавшись. Женя нетерпеливо спросила:

— Как думаете, что это была за пещера? Не верить же сказкам старика Федорова, что там обитал легендарный Старик Куйва!

— Не знаю. Могу лишь догадываться, что там скрыто нечто важное и тщательно охраняется. Я об этом никому, кроме Наташи, не рассказывал, а теперь тебе. И ты молчи об этом.

— Александр Васильевич, я ведь…

— Знаю, поэтому делюсь. Страшно в себе все это держать. Жизнь человеческая хрупка и недолговечна, зависит от случайностей. Сколько бесценных знаний пропало со смертью их носителей! Я долгие годы пишу «Дюнхор», в котором стараюсь дать ответы на вопросы, волнующие человечество… А о пещере молчи. Узнают власти, пошлют туда войска, постараются силой побороть силу. А это неправильно — нужно знанием. Для этого я жил в дацане, изучал восточную мудрость. Для этого передаю все, что знаю, тебе. Потребуется время, очень много времени… Многое ты сможешь освоить, но понять… Возможно, с подобными загадками нам придется столкнуться и в Крыму.

— Спасибо, Александр Васильевич, за доверие. Я буду стараться.

— 30 —

Как — то вечером к Жене неожиданно явился Блюмкин.

— Прими мои соболезнования. Леха был и моим другом. Поверь, я все сделал для его спасения, но вина была слишком велика…

За время, пока они не виделись, Блюмкин очень изменился, похудел. Отпустил бороду, которую, как и волосы красил в черный цвет, И теперь В его облике было что-то восточное. В словах он тоже стал сдержаннее, Жене даже показалось, будто внутри его — сжатая пружина и он боится неосторожным словом позволить ей раскрутиться.

— Бог тебя простит, Яков, — сказала Женя. — Алексей никогда не был твоим другом. Не думаю, что ты пытался что- нибудь сделать для его спасения… Только спекулировал им, чтобы я дала нужную информацию.

— Он был руководителем заговора! Если бы хоть рядовым членом, то отделался бы несколькими годами тюрьмы… Здесь я уже ничего не смог сделать. Поверь мне, — упрямо сказал Блюмкин.

— Барченко не едет в Тибет. Это тоже твоя работа, Яков?

— При чем здесь я? Я тоже должен был с его экспедицией отправиться. Так, выходит, и я пострадал.

— Хорошо, оставим эту тему. Яков, а ты мог бы сказать правду, как к тебе попал амулет? Подозреваю, это очень древняя реликвия, и хотелось бы проследить ее историю. Для этого надо узнать, кому она принадлежала раньше.

— Я уже говорил, что старой цыганке. Она подарила его мне в благодарность за спасение табора от погрома.

— Не хочешь говорить правду… А старая цыганка не предсказывала тебе судьбу?

— Нет. Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Хотя… Алексей умер почти в возрасте Христа, а ты и до него не дотянешь. И смерть у тебя будет такая же, там же, в Бутырской тюрьме, у стенки. Расстреляют тебя свои, а перед этим ты познаешь позор и унижение. Любимая женщина предаст тебя, и никакой талисман не поможет.

— С каких пор ты стала ворожеей? Что, вместе с Барченко помешалась на мистике? Лучше расскажи другое. Сейчас готовится экспедиция в Крым. Какова ее истинная причина?

— Все та же. Поиски древней цивилизации.

— Женя, не крути. Вспомни, у меня находятся все твои рапорта о Барченко! Подумай, как он поведет себя, если они попадут к нему в руки.

— Я сказала правду. А ты уж сам решай, как поступить…

— Ладно. Вижу, ты слишком нервной стала, в другой раз продолжим беседу. Если что захочешь сказать, я еще два дня буду в Москве, а потом уезжаю. Прощай.

На следующий день содержание этого разговора Женя передала Барченко. Тот внимательно посмотрел на нее сквозь очки, стекла которых, как ей показалось, весело блеснули.

— Я так и думал, что Блюмкин не оставит тебя в покое. Но не сомневался, что ты ему больше не поддашься.

— Это все так, Александр Васильевич, но у меня дочь… Поэтому лучше, если он не будет знать, что я все вам рассказала. Пусть остается в уверенности, что я буду выполнять все, что он прикажет.

— Хорошо, Женя. Пожалуй, ты права.

— 31 —

Как-то ноябрьским вечером Женя решила проведать Галю Бениславскую, которую не видела с лета. Та ее встретила нервно, настороженно, была слегка пьяна. Женя старалась сдерживаться, не отвечать на резкие выпады, и ей удалось успокоить Галю, разговорить.

— Отчего такая дикая тоска и такая безысходная апатия? Потому ли, что я безумно, бесконечно устала? Или оттого, что нет со мной Сергея? Или я просто потеряла его прежнего, которого любила и в которого верила, для которого ничего не было жаль? — пожаловалась Галя.

— Галя, это потому, что ты, вместо того чтобы залечить рану, каждый день сдираешь с нее корочку. Бесконечная пытка, которой ты подвергаешь себя ежедневно, ежеминутно. Есенин женился на Толстой, ты разорвала с ним отношения, вот и живи своей жизнью, а он пусть живет своей. Начни все сначала.

— Устала, нет сил начинать жить заново. Именно начинать. Если начну, тогда уже не страшно. Я себя знаю. Чего захочу — добьюсь. Но не знаю, чего хочу!

— Захоти жить. Влюбись, наконец. Ведь у тебя был Лев, так вроде его зовут?

— Мы расстались. Он далеко, с семьей.

— Неужели на Есенине свет сошелся клином? Только он и никто другой?

— Ты меня не понимаешь, Женя. Дело не в том, что я люблю Есенина до сих пор, а в том, что со своим главным капиталом— беззаветностью и бескорыстием — я оказалась банкротом. Вместо радости — лишь сожаление о напрасно растраченных силах, сознание, что это никому не нужно. Да и не знаю, стоил ли Сергей того богатства, которое я так безрассудно ему дарила. Я думала, ему нужен друг, а не собутыльник. Человек, который ничего не требует в ответ. Думала, Есенин умеет ценить это. Даже не предполагала, что из-за этого Сергей, напротив, перестанет считаться со мной. Верила, что для него есть вещи ценнее ночлежек, вина и гонораров. А теперь усомнилась. Трезвый — не заходит, забывает. Напьется — сейчас же… С ночевкой. В чем же дело? Или у пьяного чувство просыпается? Или оттого, что Толстая ему противна? У пьяного нет сил ехать к ней, а ночевать где-нибудь надо… А обо мне он просто не задумывается. И я больше не могу терпеть. Я ведь не хуже его. Если раньше я думала, что передаю ему то ценное, что есть во мне, поэтому была снисходительной и кроткой, то сейчас дорожу собственным спокойствием больше, чем его. Я думала, что он хороший, но жизнь показала, что нет ни одного «за», только тысячи «против». Иногда я думаю, что он мещанин и карьерист, причем удача так тесно переплелась в нем с неудачей, что сразу не определишь, насколько он неудачлив. Строил из себя красивую «фигуру», Пушкину, а вышло все убийственно некрасиво. Хулиганство и озорство вылились в безобразие, скотство, скандалы, за которыми следует трусливое ходатайство о заступничестве к Луначарскому, которому два года назад он не подал руки. Поехал за границу с Дункан, и теперь его знают там, пишут в газетах, что спутник танцовщицы медленно спивается в Москве. Погнался за именем Толстой… Все его жалеют и презирают: не любит, а женился. Ради чего, спрашивается? Говорит, что жалеет ее. Но почему жалеет? Ради фамилии. Не пожалел же он меня. Не пожалел Риту Лифшиц и других, которых не знаю. Он сам обрекает себя на несчастья! Спать с женщиной, противной физически, из-за фамилии и квартиры — это не фунт изюму. Я бы никогда не пошла на это. Может, в нем вино убило даже намек на порядочность? Не знаю.

— Галя, по-моему, ты из одной крайности бросаешься в другую. От слепого обожания к полному низвержению. Есенин некрасиво поступил с тобой… да и с другими — Бог ему судья. Будучи поэтом с большой буквы, он остается человеком, со своими слабостями и недостатками. Ты идеализировала Сергея, и лишь сейчас заметила в нем человеческие слабости. Пойми, у него своя судьба, а у тебя своя.

— Да, всяк сам свою судьбу заслуживает. Вот и я свою дуростью и глупым самопожертвованием заслужила. Я знаю, отчего у меня злость на него — оттого, что я обманулась в нем, идеализировала его, игру в благородство приняла за чистую монету и за фальшивку отдала все, что было во мне хорошего. Поэтому и не могу успокоиться! Хочется вывести Сергея на «чистую воду», а после отпустить с миром. — Она решительно поднялась. — Или пусть докажет обратное, убедит, что мое прежнее мнение о нем было верным.

— Галя, тебе не кажется, что ты давила на него своей любовью? — неожиданно для себя сказала Женя. — Ведь человек любит или не любит… И это чувство сугубо личное, тайное. Он был неправ, воспользовавшись твоей любовью, а ты не права, пытаясь навязать ее ему… Извини, невольно вырвалось!

— Я как женщина ему не нравлюсь, так он сказал, — прошептала Галя, без сил опускаясь на стул. — Но когда-то он мне этого не говорил… Уходи, Женя, я хочу отдохнуть.

— Галя, я…

— Все уже сказано, довольно! Тебя ждет ребенок, а у меня никого нет. Все уходят — друзья, любимые — и напоследок обязательно ранят в сердце… Уходи и ты, Женя, твой час также пробил. Прощай! — Галя поднялась и вышла из комнаты. Женя бросилась было за ней, но увидела, что Галя скрылась в ванной комнате. Постояв под дверью минут пять, Женя вздохнула и отправилась домой. Время было позднее.

— 32 —

В лаборатории Женя стала ближайшим помощником и учеником Барченко. Она хорошо освоила приемы введения человека в гипнотическое состояние, участвовала во всех экспериментах по изучению человеческой психики и возможностям влияния на нее.

— Мысль материальна, — учил Барченко. — Человеческий мозг подобен прибору, выполняющему функции передатчика и приемника, только по своей структуре более сложному. Древние цивилизации шли не путем создания сложных машин, придатков человека, а занимались совершенствованием самого человека, развитием уникальных возможностей, заложенных в нем. Только этим, — говорил ученый, — можно объяснить такие явления, как гипноз, телепатия, коллективное внушение и галлюцинации. Этой способностью мозга уже тысячелетия пользуются маги, медиумы, а сегодня — и спириты. А поскольку факт существования N-лучей считается доказанным, должны быть проведены серьезные лабораторные исследования их свойств.

Целью, которая стояла перед лабораторией, было научиться читать мысли противника, считывать информацию с мозга человека с помощью взгляда и в дальнейшем воздействовать на него мысленно отдаваемыми командами. Мир представлялся огромной информационной системой, из которой посредством манипуляций с человеческой психикой возможно черпать тайную информацию.

Рос штат сотрудников. Да и сама лаборатория увеличивалась, занимая уже ряд помещений, расположенных по разным адресам. Основные помещения находились под «крышей» Биофизической лаборатории при Московском энергетическом институте, хотя подчинялись непосредственно спецотделу ГПУ, возглавляемому Глебом Бокием. В здании ГПУ по Фуркасовскому переулку было оборудовано помещение со звуконепроницаемыми стенами, без окон, обитое черным крепом, что послужило основанием для его названия — «черная» комната. Здесь проводились эксперименты по ясновидению, по предвидению событий, а также спиритические сеансы, но с научным уклоном. В качестве медиумов использовались разные люди, не только из штата лаборатории. Женя попробовала свои силы в ясновидении и получила довольно высокие результаты.

В лаборатории находился изобретенный Барченко прибор, наглядно демонстрирующий материальность мысли. Внутри тонкого стеклянного колпака, из которого полностью выкачан воздух, каплей дамар-лака подвешена сухая тонкая шелковая нить, на конце которой укреплена тонкая сухая соломинка, служащая стрелкой-указателем. На конце соломинки распушена тончайшая нить гигроскопической ваты. Желающие могли сосредоточить взгляд на клочке ваты и убедиться, что стрелку можно повернуть взглядом.

Но не только этими вопросами занимались в лаборатории. Барченко установил связи с хасидами, исмаилитами, мусульманскими суфийскими дервишами, караимами, тибетскими и монгольскими ламами, а также алтайскими старообрядцами, кержаками и русской сектой голбешников. Для этого ему приходилось вести переписку и часто разъезжать, используя каналы министерства иностранных дел и иностранного отдела ГПУ.

Полученные результаты держались в строжайшей тайне и докладывались лично Глебу Бокию. Все сотрудники были предупреждены о личной ответственности: «ничего никому и ни под каким предлогом, несмотря на звания, должности, возможные угрозы». А о том, что Глеб Бокий наделен особыми полномочиями и не любит шутить с такими вещами, знали все. Он организовал и курировал свое детище — Соловецкие лагеря особого назначения (СЛОН). Осужденных отправляли туда на пароходе, который носил его имя. Сотрудники, оглядываясь по сторонам, шутили, что их лаборатория в Москве является самой приближенной точкой к Соловкам.

Вскоре эта мрачная шутка оказалась реальностью. Двое сотрудников лаборатории неожиданно исчезли, а до оставшихся было в неофициальном порядке доведено, что у них был «слишком длинный язык». После этого даже шутки прекратились. Соловки — не самое страшное, что могло ожидать. Бокий входил в «тройку», которая во внесудебном порядке решала жизнь и судьбу арестованных ГПУ по политическим мотивам. Успешный эксперимент по устройству лагерей на Соловках решили распространить на всю страну, особое внимание уделив необжитым территориям Сибири и Заполярья, вновь поручив Бокию этим заняться.

Женя только теперь поняла, что Александр Васильевич молчанием о том, что она передала информацию Блюмкину, фактически спас ей жизнь. Она полностью отдавалась работе, чтобы хоть этим загладить свою вину. К концу года ее стали мучить тяжелые предчувствия. Она, не выдержав, поехала к Бениславской, но не застала ее дома. Соседи сказали, что Галя уехала отдохнуть.

Ранним утром за несколько дней до Нового года дороге на работу услышала от мальчишки-газетчика страшное известие. Ноги ее подкосились, хлынули слезы и она, купив газету, кое-как добрела до лаборатории.

Мельком взглянув на газету с траурным заголовком на первой полосе «Самоубийство крестьянского поэта в Ленинграде», Барченко сказал:

— Понимаю тебя, Женя. Я тоже узнал об этом сегодня утром… Это огромное горе для России, а для людей, которые знали его лично, — неизмеримо большее. Есенин был прекрасным поэтом, что бы ни говорили о его образе жизни. Мне его стихи очень нравились, а Наташа ими просто зачитывалась. Может, сегодня отдохнешь, побудешь с дочкой, успокоишься?

— Спасибо, Александр Васильевич. Мне будет легче на работе, чем дома, со своими мыслями. Знаете… — начала Женя и замолкла.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил Александр Васильевич, видя, что она побледнела.

— Нет… Потом… Я зайду к вам… Когда успокоюсь.

Барченко пожал плечами и скрылся в кабинете. Удивительно распорядилась природа: женщина гораздо тоньше, чувствительнее, но слезливее, и это делает ее менее подверженной стрессам, чем мужчину, переживающего боль внутри.

Перед обедом Женя зашла в кабинет Барченко и молча положила на стол свой ключ от сейфа.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Барченко внезапно охрипшим голосом, уже догадываясь, что к чему.

— Пришла пора вскрыть первое письмо, — сказала Женя и невидяще уставилась в окно.

Шел снег, окрашивая все в великолепный белый цвет. Она любила такую погоду, особенно в преддверии Нового года и Рождества, когда возникало ощущение предстоящего праздника, шумного, веселого, с колокольчиками и санями. Оно дарило чувство легкости, но сейчас на душе лежал камень. Черный, угловатый, больно отдающий в сердце. А совесть шептала: «Что ты сделала, чтобы этого не произошло? Довольна? Эксперимент прошел успешно и есть официально подтвержденные доказательства твоего дара!»

Барченко что-то говорил, кого-то вызывал, несколько раз обращался к Жене, но, взглянув на ее каменное лицо, отставил безуспешные попытки. Сознание вернулось вдруг — со звуками, с шумом, с жуткой действительностью. В кабинете было полно народа, уже пришел пожилой шифровальщик, владелец второго ключа. Срочно созданная комиссия придирчиво осматривала целостность сургуча, которым был опечатан сейф. Наконец убедились в сохранности печатей, сорвали их, ключи вставили в замки, и тяжелая дверца несгораемого сейфа, поддавшись, открылась.

Барченко взял письмо под номером один и вскрыл. Прочитал дату его написания. Сначала про себя, потом вслух:

— «Смерть поэта Сергея Есенина. Предположительно зимой или в начале весны».

Наступила тишина. Услышанное было жутким, фаталистичным и неприличным. Значит, был человек, который знал о смерти, ожидающей великого поэта, и молчал? Ничего не предпринял?! Пожилой шифровальщик, заглянув через плечо Барченко, прочитал написанное и заметил:

— Александр Васильевич, вы прочитали не все, ведь там…

— Не вмешивайтесь! — грубо оборвал его обычно корректный Барченко, и шифровальщик замолк. — Составим протокол, зафиксируем все документально, свидетели подпишутся. Расходитесь, товарищи!

Когда они остались вдвоем, Женя сказала:

— Дмитрий Никодимыч был прав. Вы прочитали не все, что там было написано. — Она взяла бумагу со стола и прочитала: — «Насильственная смерть поэта Сергея Есенина путем повешения на трубе отопления». И дальше описываются те, кто это совершил и кто при этом присутствовал.

— Женя, не надо. Все это уйдет под гриф «Совершенно секретно», а детали…

— Я описала его убийц и детали смерти. Обстоятельства смерти, приведенные в газете, созвучны с тем, что сказано в письме, за исключением того, что Есенин не покончил жизнь самоубийством. Это письмо может пригодиться следствию.

— Хорошо, Женя. Я доложу обо всем Глебу Ивановичу, а ты пока никому не открывай полного содержания письма… Ради собственной безопасности… У меня тоже бывают предчувствия, и на этот раз они очень плохие. Дай Бог, чтобы я ошибался! Содержание письма знаю я, ты и Дмитрий Никодимыч. С ним я переговорю, и он будет молчать. Может быть, скажешь, кого касаются оставшиеся в сейфе письма?

— Нет. Единственное, чего я хочу, — чтобы предсказанное в них не сбылось. — И вдруг продекламировала из послания Апостола Павла:

Говорю вам тайну:

Не все мы умрем,

Но все изменимся.

После потеряла сознание и медленно осела на пол.

— 33 —

Как-то вечером в конце января к Жене неожиданно пришла Галя — одетая во все черное, побледневшая, печальная, но вместе с тем какая-то просветленная. Женя усадила гостью за стол, налила чаю. Галя достала бутылку вина и предложила помянуть Есенина, прошло сорок дней со дня его смерти.

Женя достала из шкафа фотографию Есенина, недавно купленную, и поставила на стол. Рядом зажгла тоненькую церковную свечу. На карточке Есенин светился молодостью и задором, улыбался, держа в руке трубку. Было ему лет двадцать. Женя налила в стопки густое красное вино, и подруги молча выпили. Галя не могла отвести взгляд от фотографии.

— Как ты? — спросила Женя, не в силах найти подходящие слова.

— Это был рок, — вздрогнув, словно ей стало холодно в натопленной комнате, и зябко поежившись, ответила Галя. — Насмешливый и безжалостный. Сергей перед поездкой в Ленинград позвонил мне, просил прийти на вокзал. Сказал, что с Толстой расстался. Я не поехала. Холодно с ним поговорила, сравнила себя с собачкой, которую приманивают свистом, а потом отгоняют палкой. Не поехала… Хотя могла. Обида во мне клокотала, заглушая все чувства, вытеснив разум. Уехала на отдых. Хотела развеяться, забыть — чтобы помнить. Все мои поступки были продиктованы обидой… Не хочу об этом говорить. О смерти Сережи узнала из газет, которые пришли с опозданием, и не попала на похороны.

— Я тоже не смогла поехать в Ленинград, Анюта внезапно прихворнула.

— Его смерть расставила все по своим местам, ответила на все вопросы. У него это была смертная тоска, оттого и был такой. Оттого так больно мне! И такая же смертная тоска по нему и у меня. Все ерунда. Тому, кто видел его, по-настоящему никого не увидеть, никого не любить. А жизнь однобокая — тоже ерунда. Помнишь, в нашу последнюю встречу я говорила о крохотной «надежде»? Она осуществилась, но это уже непоправимо.

— Смерть заставляет переосмысливать жизнь. Отсекает наносное, поверхностное, оставляя главное, — согласилась Женя.

— Женя, ты знаешь, я убежденная атеистка… Но сейчас мне хочется, чтобы Церковь была права, говоря, что после смерти душа еще сорок дней находится на земле. И если душа Сергея сейчас невидимо рядом с нами, я хочу попросить у нее прощение за то, что иногда была к нему несправедлива.

Подруги засиделись до поздней ночи. Женя предлагала Гале остаться переночевать, но та не согласилась и ушла.

Женя смотрела ей вслед и мучилась сомнениями, правильно ли она сделала, что не рассказала подруге о посетивших ее пророческих видениях, нашедших первое подтверждение в смерти Есенина. Смерть Есенина была совсем не такой, как прочитала в газетах. Барченко после разговора с Бокием вернулся встревоженный и приказал ей не распространяться на эту тему. Он хотел уничтожить письмо, но Женя упросила отдать его ей, пообещав надежно спрятать.

После ареста и смерти Ганина личной жизни у Жени не было. Все ее время заполняли работа, дом и маленькая Анюта. Близких подруг, кроме Гали Бениславской, она не завела: женщины, которые работали в лаборатории, ее не интересовали и желания сблизиться с ними не было.

По настоянию Барченко она стала готовиться к поступлению в Московский университет. При такой загруженности и нехватке свободного времени она вечерами болезненно ощущала свое одиночество, иногда даже до слез. Ложась в постель, Женя долго не могла уснуть. Ее мучили видения из прошлого, воспоминания о мужчинах, с которыми она была близка. Порой Жене казалось, что она ощущает их физически. Хуже всего было то, что ее тянуло к Блюмкину — к человеку, которого она должна была бы ненавидеть. И случай, когда он силой взял ее у себя в ванной, обрел притягательную силу.

Подобные грезы ее раздражали, и она засиживалась за учебниками до поздней ночи, занимаясь до изнеможения, лишь бы осталось сил добрести до кровати и провалиться в сон без сновидений.

У Блюмкина, как она узнала, появилась новая любовь. Младшая дочь знаменитого уже умершего композитора Ильи Саца — Нина, двадцатилетняя студентка Московского университета. Женя даже несколько раз видела их вместе. Нина не была похожа на предыдущих пассий Блюмкина — худенькая, большеглазая, с точеной фигуркой, задумчивая, тихая, с отрешенным взглядом, с оливковым лицом египтянки. Мысленно Женя дала ей прозвище Изида. В ней Женя заметила некоторую странность: шея у Нины постоянно была прикрыта легким газовым платочком. Девушка почему-то внушала жалость и беспокойство.

Блюмкин несколько раз вызывал Женю на встречу в кафе, задавал вопросы, которые то и дело возвращались к Шамбале, к маршруту, по которому экспедиция должна была отправиться прошлым летом, но ничего нового не узнал.

Женя обо всем рассказывала Барченко, тот хмурился и однажды сказал:

— Похоже, он решил самостоятельно пройти по нашему маршруту. А может, и нет… Я узнал, что знаменитый художник Николай Рерих с женой и учениками в ближайшее время отправляется на Памир. Экспедиция организована на американские деньги, но пользуется особой благосклонностью Чичерина, а это просто так не бывает.

— Блюмкин чекист, разведчик, террорист, — возразила Женя. — Тибет — это горные вершины, никем не покоренные, снега, лед. Какой интерес ГПУ посылать Блюмкина так далеко?

— Ответ один — Шамбала. Кто владеет «сердцем мира», Тибетом, тот владеет всем миром. Потому-то на этой горной стране пересеклись интересы Англии, Китая и России. Мой учитель в петроградском дацане Доржиев как раз и обеспечивал связь России с духовным властелином Тибета, далай-ламой. Контакт с Шамбалой способен вывести человечество из тупика кровавого безумия — ожесточенной борьбы, в которой оно безнадежно тонет!

Как-то зимним февральским вечером, когда на сердце было особенно тоскливо, Женя навестила Галю. Дверь ей открыла вечно недовольная соседка с вонючей папиросой в зубах. По обыкновению окинув незваную гостью ненавидящим взглядом, она молча, что было ей совершенно несвойственно, развернулась и гордо удалилась в свою комнату, покачивая полами длинного грязного цветастого халата. Галя в коридоре говорила по телефону, она была пьяна. Женя остановилась, не зная, что делать: пройти в комнату или подождать здесь.

— Нет имени тебе, мой дальний! — произнесла в трубку Галя. — Нет имени тебе… кроме как дурак и свинья! Вы ли были в вагоне? Табак взяли, а закусить и не подумали. Интеллигент вы, а не человек, вот что! — Она наконец заметила Женю и махнула рукой в сторону комнаты.

Женя вошла, разделась и присела к столу. На нем были сложены исписанные листы бумаги и тетради, рядом стояла почти пустая бутылка вина и стопка. На серванте она увидела большой портрет Есенина в черной рамочке и несколько фотографий поменьше. Здесь он был изображен в компаниях людей, и везде присутствовала Галя. Женя с удивлением подумала:

«Неужели нет ни одной фотографии, где они только вдвоем?»

Женя мельком взглянула на рукописи и поняла, что они принадлежали Есенину. Вскоре вошла Галя, убрала пустую бутылку, достала графинчик с вишневой наливкой и еще одну рюмку. Женя хотела отказаться, но потом решила, что, может, на душе станет легче.

— Звонил Волк Эрлих, — сообщила Галя, и, заметив недоуменный взгляд Жени, пояснила: — Питерский поэт, друг Есенина. Он последним видел Сережу живым. Недавно приезжал… Зовут его Вольф, но я его называю то Вовочкой, то Волком — в зависимости от настроения. Как видишь, разбираю рукописи Сережи, письма, хочу, чтобы ни одна бумажка, написанная его рукой, не пропала. Слышала, что этим занимается и Толстая. Я обратилась к Сахарову, у которого хранились бумаги Сережи, оказывается, Толстая уже просила… Она жена, хоть и бывшая, а я кто?! Никто! Теперь те бумаги у нее..

— Все знают, что Есенин не любил ее, он этого не скрывал. А ты была его любимой, подругой, товарищем… Ближе тебя у него никого не было.

— А еще «есенинской велосипедисткой», как меня прозвали за походку, — зло рассмеялась Галя.

— Галя, не ешь себя — не будешь съеденной. Эрлих… Что- то я о нем слышала, но не помню, что именно.

— Еще один из сотрясателей русской поэзии, расшатывающий столпы, на которых она покоится, чтобы заявить о себе. Скандал устроил, а дальше таланта не хватило… Но очень интересный человек. Мы с ним подружились.

— Хорошо, очень хорошо. Тебе не следует оставаться наедине со своими мыслями. У меня тревожное чувство… в отношении тебя, Галя. Будь побольше среди людей!

— Ты на что намекаешь?

— Тебе надо отдохнуть. Возможно, подлечиться.

— Я абсолютно здорова!

— Я не спорю. Отложи разбор бумаг Есенина на год, к тому времени рана немного заживет, и ты…

— Женя, я понимаю, к чему ты клонишь, но я не откладываю на потом то, что можно сделать сегодня… Тебе вишневка не нравится или ты ее даже не попробовала?

— Нравится, — вздохнула Женя и пригубила из стопки.

— 34 —

Летом 1926 года отправилась экспедиция в Крым. Базовый лагерь устроили в районе Бахчисарая. Поиски проводились по тщательно составленному Барченко плану, на основании уже имеющихся у него сведений. Выезжали на развалины древнего города-крепости Мангуп, таинственного княжества Феодоро. В основном занимались расспросами местных жителей о загадочных аномалиях, исследованиями имеющихся пещер, подземных пустот. Здесь, как и в Заполярье, столкнулись с такими же менгирами-сейдами, которые были строго ориентированы по сторонам света, хотя появились за тысячелетия до изобретения компаса.

Участники экспедиции, разделившись на группы, собирали информацию по всему полуострову и передавали Барченко, который ее анализировал и принимал решение, заниматься ли дальнейшими исследованиями или отправить полученные данные на «консервацию».

Щедрая природа Крыма, благодатный климат, жаркое солнце больше понравились Жене, чем строгие красоты Заполярья. Если та экспедиция происходила на пределе человеческих сил, то эта была почти сравнима с отдыхом, несмотря на то, что работали по двенадцать часов в сутки. Особенно нравилось Жене, оказавшись на берегу моря, окунуться в ласковые воды. Оно совсем не было похоже на родное, Балтийское, которое даже летом прогревалось только на мелководье.

Черное море было более уютным, красивым и совсем нестрашным, даже когда бушевал шторм.

— И почему древние греки считали его негостеприимным? — удивлялась Женя. — Населяли берега чудищами, циклопами, сиренами, несущими гибель неосторожному мореплавателю.

Но этот благодатный край, в южной оконечности похожий на райский сад, нес, как и любое другое место, смерть, и вскоре Женя неожиданно с этим столкнулась.

На Тарханкуте, под Евпаторией, в краю степей, скал и бесконечных садов, она услышала об убийстве неизвестной молодой женщины, которую нашли задушенной на берегу, среди скал. Сердце Жени сжалось от тяжелого предчувствия и она, отложив работу, поехала на место, где нашли тело. Ее словно вело какое-то внутреннее чутье, и, к удивлению проводника, местного жителя, согласившегося сопровождать странную незнакомку за небольшую плату, метрах в двухстах от того места, где была найдена убитая, она начала опасный спуск с высокого скалистого берега вниз, к морю. Спустившись, она почти не удивилась, обнаружив среди камней тетрадку с пожелтевшими от воды страницами, а открыв, наткнулась на стихотворение, написанное аккуратным девичьим почерком:

К полосатой зебре в дебри

Прилетел свирепый конь —

Рыжий мастью.

Страшной пастью

Изрыгающий огонь.

Бил копытом

Нервный ритм.

И вздымались облака

Раскаленного песка…

Просыпаюсь. Боль в висках —

И тоска — а…

Неожиданно словно внутренним взором она увидела картину: крупный мужчина срывает легкий «газовый» шарфик с шеи хрупкой девушки и сдавливает ее все сильнее, наблюдая, как медленно гаснут ее глаза. На шее — два красных родимых пятна, сливающиеся в одно, словно миниатюрное повторение контура полуострова.

Отогнав видения, Женя занялась тетрадкой. Это был девичий дневник, и в нем было еще много чистых страниц. Прочла последнюю запись: «Я так некрепко сложена и так не уверена, что Я ЕСТЬ, что, обрывая привычную обстановку — людей и дело, — ночью под шум колес, которые будто сама жизнь, бегут, мне не за что зацепиться, негде искать опоры, и я могу умереть или помешаться… Страшно мне чего-то…»

Женя вернулась в начало и не удивилась, прочитав: «Первое и единственное собрание стихотворений Нины Сац». Поднялась наверх и с тетрадкой отправилась в Евпаторию. Город ей не понравился: грязный, неряшливый, похожий на вокзал, где все находятся временно. В милицейском отделении не очень обрадовались находке, которая указывала на небрежное обследование места преступления, и объяснили, что идентифицировать труп по дневнику не могут, потребуется опознание тела. Женя скрепя сердце согласилась.

Городской морг, подвал при небольшой больнице, встретил ее зловонием. Здесь Женя с облегчением узнала, что тело уже захоронено и опознавать нечего. Местный врач-анатом только развел руками.

— Жара последние дни стоит ужасная, а у нас льда нет. Да и откуда сейчас лед? Больше двух-трех суток трупы держать не можем, их раздувает от газов, чернеют.

— Меня подробности не интересуют… Скажите, у Нины… у этой девушки были на шее большие родимые пятна?

— Да, и в акте экспертизы я это отразил.

На этом и порешили. Проведя опознание по родимым пятнам на шее, дали скорбную телеграмму в Москву родным несчастной девушки.

Из стихов, прочитанных по дороге в милицию, ей почему-то запомнился один, похожий на стон-плач и начинающийся словами:

Вы большой, вы с глазами бездонными,

Для меня вы мечта и загадка,

Сердце плачет неслышными звонами..

За стихами ей почудился зловещий образ Блюмкина, который еще ранней весной отправился выполнять новое секретное задание.

Экспедиция продлилась до осени. Было собрано много фактического материала, столкнулись с загадками, ответы на которые находились в области иррационального.

В одной из подземных пустот обнаружили каменную кладку. Барченко попробовал раскопать ее силами экспедиции, затем привлек наемных рабочих, но в конце концов понял, что это может затянуться надолго и потребуются дополнительные средства, поскольку это часть древнего циклопического сооружения. С началом дождей работы пришлось свернуть.

В один из последних дней, когда была уже намечена дата отъезда, Женя, заметив, что Барченко не радуют результаты экспедиции, решилась на откровенный разговор.

— Александр Васильевич, чем вы так огорчены? Ожидали большего от экспедиции?

— Если честно, то да. Даже если то, что мы обнаружили под землей, соответствует моим предположениям.

— Есть какое-то мнение относительно того, что именно мы обнаружили?

— Да. Думаю, это пирамида, подобная египетской, но гораздо древнее. То, что мы раскопали, соответствует граням пирамиды, в которых присутствует «золотое сечение».

— Но тогда это открытие в археологии!

— Похоже на то, Женя, однако есть несколько «но»… Настоящей целью нашей экспедиции был поиск подземных городов неведомой высокоразвитой цивилизации и установление с ней контакта.

— Вы шутите, Александр Васильевич? Люди под землей?!

— Может, не под землей, а в другом измерении… Такую цель поставил передо мной товарищ Дзержинский в присутствии Глеба Ивановича. Это предположение вызвано не только древней легендой об исходе тавров в Иной Мир, которую я тебе уже рассказывал, но и часто наблюдающимися в здешнем небе странными объектами. Масса очевидцев видели их! Они не могут быть представителями какого-либо государства, так как их технология ушла на много столетий вперед. Не похожи они и на неизвестные природные явления — ведут себя слишком разумно. Раз они часто здесь появляются, то, возможно, где-то базируются. Это не Север, где один человек на сотни километров, край здесь обжитый. В горах они не могут скрываться — нашлись бы свидетели. Остается то, что находится под землей, в море и, возможно, на небе. К сожалению, цель нами не достигнута — их местоположение не установлено и контакта не произошло.

Женя вздохнула и ничего не ответила.

— Раскопки пирамиды[20], наверное, тоже не скоро будут проводиться, так как на них могут потребоваться годы, а то и десятилетия. Археологов не допустят, пока там не побывают гэпеушники. Поэтому радоваться не приходится.

— 35 —

Несмотря на опасения Барченко, результатами экспедиции руководство осталось довольно, и жизнь лаборатории потекла по прежнему руслу. По запросу Барченко сюда начали направлять предметы, применяемые шаманами и магами при обрядах.

А вскоре стали прибывать и сами шаманы, деревенские колдуны, ведьмы, юродивые, обладающие «целительной силой», которые добровольно-принудительно показывали свое искусство. Некоторые не хотели раскрывать секреты и прямиком отправлялись на Соловки, в лагерь. Барченко такая практика не понравилась. Он всячески возражал против этого и наконец добился понимания у Бокия, после чего поток магов иссяк, а если кто и привлекался, то сугубо на добровольной основе.

В основном это были люди психически больные, но, к удивлению Жени, многие и в самом деле обладали исключительными способностями. Насмотревшись на них, она начала опасаться за собственный рассудок, вспоминая о своих «ясновидениях», которые нашли подтверждение.

Как-то, зайдя в кабинет к Барченко, она застала его в прекрасном расположении духа.

— Объявился твой дружок Блюмкин, — сообщил он.

Женя нахмурилась: «Почему это он мой дружок?»

— Сейчас в Монголии, занимается созданием местного ГПУ

— Ну и что с того?

— Из этого следует, что, побродив по Тибету, он Шамбалу не нашел! Таким, как он, там не место! Возможно, теперь ученым, а не авантюристам и убийцам разрешат отправиться на поиски Шамбалы для установления контактов с махатмами!

— Хорошо бы! — обрадовалась Женя.

— Как продвигается работа над таврским наследием?

Женя поняла, что Барченко интересуется древними свитками.

— Криптографы работают. Не везде текст хорошо сохранился, да и попадается много слов, которые, видно, имели специфическое значение и пока не поддаются объяснению. Из расшифрованного ясно, что в них описываются магические ритуалы и обряды. Думаю, работа с текстами потребует еще немало времени, даже трудно предположить сколько. Возможно, растянется на годы.

— Женечка, постоянно держите меня в курсе того, как продвигаются дела и когда можно будет воспользоваться полностью расшифрованным текстом. Мы не можем позволить себе роскошь заниматься расшифровкой текстов годами, хотя я понимаю всю сложность задания.

— Хорошо, Александр Васильевич, сделаю все возможное.

Несмотря на занятость, Женя все же нашла время навестить Галю. Та зарылась в кипу бумаг, разложенных на столе. Выглядела она неважно: нездоровый цвет лица, под глазами синяки от недосыпаний. Приход Жени Галя встретила с прохладцей — видно, недовольна, что оторвали от работы.

— Осталось совсем немного. Может, до конца месяца закончу, — сообщила Галя. — Хочется побыстрее, но уже подступает предательская мысль: чем занять себя вечерами, когда это закончится?

— Займешься собой, своим здоровьем, — немного резко ответила Женя. — Вид у тебя неважный. Говорю честно, как подруга. И как подруга прошу: поезжай куда-нибудь отдохнуть, развеяться. Помнишь, ты мне рассказывала, как чудесно отдыхала зимой в Подмосковье.

Женя машинально взяла со стола открытку и прочитала:

«Эрлих, что же вы умерлих. Не пишете, не звоните. Мы с Шуркой вас лихом поминали. Г. Бен».

— Извини, случайно получилось, — растерянно сказала Женя, кладя открытку на место. — Когда нервничаю, должна что-то в руках вертеть.

— Ничего страшного. Написала открытку и второй день не могу отнести на почту. Может, на Новый год поеду в Ленинград. Как тогда Сережа…

— А я думала, что вместе отметим. Впрочем, до Нового года еще далеко, все может измениться. Главное, не замыкайся в себе, в воспоминаниях, будь на людях — и все будет хорошо. Должно быть… — Неожиданно Женя заметила за стеклом шкафа фотографию, на которой Галя была с молодым человеком в ратиновом пальто и серой шляпе. Она вздрогнула, почувствовав, как внутри все сжалось.

— Кто это? — спросила она, стараясь скрыть волнение.

— Это и есть Эрлих, поэт из Ленинграда. Мы с ним сфотографировались вместе, когда он зимой приезжал в Москву. Что с тобой?

— Ничего. Просто вспомнила, что болтаю здесь, а обещала няне прийти пораньше. Извини, буду прощаться. Очень тебя прошу — займись своим здоровьем, поезжай куда-нибудь отдохнуть.

Женя быстро оделась и вышла из квартиры. На улице страх снова охватил ее. На фотографии был изображен человек, которого она видела в своем «откровении» как предавшего Есенина. Это был Сальери от поэзии, с помощью которого был убит великий поэт. Рассказать об этом Гале она не могла, так как не знала, как та поступит из-за неуравновешенности характера. Поступки ее были непредсказуемы. Да и над Галей нависла страшная опасность, исходящая… от нее самой. Рассказать же Гале напрямую о том, что видела, Женя не могла. Услышанное могло спровоцировать, ускорить страшную развязку. Единственный выход — уговорить ее куда-нибудь уехать.

На что решиться? Галя собирается поехать в Ленинград. Эрлих, возможно, и имеет отношение к гибели Есенина, но если Галя им увлечена, то у нее появился смысл в жизни. Это может спасти ее от гибели, не даст реализоваться страшному видению, описанному во втором письме, которое хранится в сейфе Барченко.

«Как поступить? — думала Женя. — Но можно ли считать мое видение действительным отображением того, что произошло ночью в гостинице «Англетер»? Ведь официальная версия гласит, что Есенин покончил с собой».

В какой раз она ругала себя за то, что написала эти письма, каждое из которых сообщало о гибели человека, и чувствовала себя соучастницей всего этого кошмара, потому что не могла его предотвратить. Если бы письма не были написаны, то можно было бы уговорить себя, что это лишь кошмарные сновидения, не имеющие права на жизнь.

— 36 —

Хроника Плачущей Луны 3 декабря 1926 года

Галя посмотрела на аккуратно разложенные папки с рукописями, письмами, записками — все, относящееся к жизни и деятельности Сергея Есенина, что у нее было. Все приведено в порядок. Некоторые записи ей не нравились, особенно та, где он сообщал, что как женщина она ему не нравится. Скрепя сердце, но оставила ей «жизнь» — надо быть принципиальной во всем, до последнего, какой старалась быть всегда. Сверху лежал ее личный дневник, вместилище ее чувств, мыслей, переживаний, в котором она была предельно откровенна с собой, единственным читателем. Теперь его коснутся чужие руки, прочтут чужие глаза. Вот только поймут ли ее?..

Открыла дневник, прочитала последнюю запись, датируемую 25 июля:

«Вот уже мне наплевать. И ничего не надо, даже писать хочется, но не очень. Мне кажется, месяца нет, даже недели, так и пройдет, пройдет даже жалость.

Уходи и ты. Довольно.

Ты терпел, несчастный друг.

От его тоски невольной,

От его невольных мук.

То, что было, миновалось.

Ваш удел на всех похож

Сердце и правда порывались,

Но его сломила ложь.

Лучше смерть, нежели горестная жизнь или постоянно продолжающаяся болезнь. Ясно? Понятно? «Очень даже просто!» Значит? Ау, Уа! Полгода во всех состояниях — думаете, и все тот же вывод? Ну так… гоп, как говорится, а санатория — «его ж ерунда». Ну отсрочила на месяц, на полтора, а читали, что лучше смерть, нежели. Ну, так вот, вот…

Сергей, я тебя не люблю, но жаль «То до поры, до времени…»

Подумала, потом аккуратным почерком в конце добавила: «писала пьяная».

Да, так было тогда, в тот далекий день, а сегодня она трезвая, смертельно трезвая! Закрыла дневник и положила сверху на письма.

«Но что-то не так. Не должно быть так… Напоследок хочется совсем другого, а не просто прочитать пьяные строки, свои сумрачные мысли», — решила она, протянула руку к стопке бумаг и наобум вынула письмо. Прочла первые попавшиеся строки:

«Так живу скучно, только работаю. Иногда выпиваем, но не всегда. Я очень сейчас занят. Работаю вовсю, как будто тороплюсь, чтоб поспеть. Рад очень, что вам понравилось в селе. Ведь оно теперь не такое. Ужас как непохожее.

Целую вас и люблю. С. Есенин»

Галя зажмурилась, затем открыла глаза.

«Так лучше. Словно письмо мертвеца к другому мертвецу, пока еще живому, — подумала она. — Можно представить, что есть другой мир, немного похожий на наш, может, только более унылый, и Сережа, жалуясь на скуку, работает там, пишет стихи и… ждет меня. Ведь он меня любит — об этом говорят его слова в конце письма».

Аккуратно положила письмо на место. Посмотрела на наган, лежащий на столе.

«Все так просто. Взять его в руку, приставить к виску… Нет, некрасивая буду лежать в гробу, лучше в сердце. Удар свинца — и в небытие…»

Представила, как от выстрела кровь зальет бумаги, которые так бережно собирала, и это ей не понравилось. Встала, набросила пальто, взяла извозчика и поехала на Ваганьковское кладбище.

Стояла чудная зимняя погода с легким морозом, окрасившим Галины щеки слабым румянцем. Народу на улицах было много, детвора тащила санки, собираясь на ближайшую горку. Дышалось легко, но на сердце у Гали было неспокойно: она никогда не меняла принятого решения, так будет и в этот раз.

«Можно повременить, выждать, пока исполнится год со дня смерти Сережи, но тогда здесь будет людно и могут помешать, — подумала она, проходя сквозь кованые ворота и кивнув сторожу, выглянувшему из будочки. — А хуже всего томиться этой мыслью, словно приговоренный к смерти. Я тоже не железная, могу дрогнуть — и тогда всю оставшуюся жизнь буду презирать себя за малодушие».

Недавно выпавший снег накрыл кладбище белым ковром, и ей пришлось протаптывать тропинку к могиле. Ноги промокли.

«И мне их уже никогда не высушить», — подумала она, останавливаясь возле могилы. Достала заранее заготовленную записку и еще раз прочитала: «Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого ещё больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне это будет всё равно. В этой могиле для меня всё самое дорогое, поэтому напоследок наплевать на Сосновского[21]и общественное мнение, которое у Сосновского на поводу».

Достала папиросу, закурила. Никогда табачный дым не был так приятен, как сейчас. Хотелось курить папиросу за папиросой, но она сочла это малодушием и после второй перешла к исполнению намеченного. Достала наган… Но вдруг у нее возникла одна мысль, и она, сунув его в карман, написала на коробке из-под папирос:

«Если финка будет воткнута после выстрела в могилу, значит, даже тогда я не жалела. Если жаль, заброшу её далеко…»

Достала наган, в левой руке держала финку — один из немногих подарков Есенина. В перчатках было неудобно, и она, сняв, спрятала их в карман.

«Как глупо! Будто они могут пригодиться мне в будущем, — подумала она. Металл слегка прилипал к пальцам. — Все так прозаично, просто. Выстрел — и меня не будет. Все вокруг останется, а меня не будет. Я буду лежать на снегу и остывать, и ничего от этого не изменится, все будет идти своим чередом… Только меня уже не будет».

Предательские мысли заставили руку дрогнуть, пальцы задрожать, и Галя не стала больше тянуть. С мыслью «Я иду к тебе, Сергуня!» она нажала на курок. Осечка. Она слышала, что с наганом это бывает крайне редко, а вот сейчас случилось. Видно, судьба давала ей шанс одуматься. Она нацарапала на коробке папирос «1 осечка» и не изменила своего решения, хотя внутренний голос убеждал, что даже приговоренных к смерти второй раз не расстреливают, оборвавшихся висельников не вешают. Но она знала, в отличие от внутреннего голоса, что это неправда: в подвалах ЧК расстреливают до конца, без шансов на спасение. Вторая осечка вызвала удивление, третья — раздражение.

Барабан в нагане двигался, каждый раз щелчком сообщая об осечке. Она не знала, что однажды, напросившись на ночевку, Женя заменила пули в нагане на проваренные, трезво рассудив, что если просто его заберет, то найдется масса других способов свести счеты с жизнью. Но этим утром Галя по непонятной причине вынула из барабана все патроны и снова его ими же зарядила. Только один патрон упал и куда-то закатился. Тогда она зарядила наган новым, «свежим» патроном, шестым в барабане.

«Это судьба, — подумала Галя, когда наган пятый раз дал осечку, что было равносильно чуду. Ее палец устал нажимать на тугой спуск. — Последняя попытка… И если она будет неудачной, то мне суждено жить».

Но на этот раз наган ударил свинцом прямо в сердце, и ее тело, словно тряпичная кукла, безвольно упало рядом с финкой, застрявшей в снегу, и наганом, окрашивая все в красный цвет крови. На выстрел прибежал перепуганный сторож, который давно заприметил странную женщину в мужском клетчатом кепи и в черном поношенном пальто, навестившую кладбище в начинающихся сумерках, а теперь слабо подававшую признаки жизни. Это грозило неприятностями, и он бросился в сторожку, открыл дверь комнаты начальника, где был телефон, поднял трубку:

— Барышня! Алле! Срочно соедините с милицией! Милиция! Тут самоубивца, вся в черном, с наганом! Приезжайте, пока жива!

— Разберемся. Давай адрес, — ответили ему.

Через полчаса бездыханное тело Галины Бениславской погрузили в повозку и отправили в анатомический театр на Пироговку. Сторож, обрадованный тем, что в кармане самоубийцы нашли предсмертную записку, которая сняла с него все подозрения, налил себе в кружку целую четверть и выпил не торопясь, словно чай, за упокой души.

— 37 —

Смерть Гали Женя восприняла как катастрофу и серьезно заболела нервами, так что ее положили в больницу Сербского. От сознания, что до нее здесь побывали Есенин и Бениславская, Жене стало еще хуже.

По ночам они по очереди навещали ее, но никогда вместе. Сергей читал свои стихи и объяснял, что истинный поэт не должен принадлежать ни к какой школе, ведь стихи идут от сердца, от восприятия мира, а школы связывают по рукам и ногам. Только свободный художник может нести свободное слово.

Галя жаловалась на несчастную судьбу и на то, что Женя, подруга, ее не уберегла. Женя плакала, просила простить и объяснить, как она должна была поступить. Галя, сделав строгое лицо, отвечала: «Сама знаешь», «Не строй из себя дурочку», «А ты подумай» и тому подобное, а потом исчезала. Раза два появлялась Нина Сац и, каждый раз снимая прозрачную косынку и демонстрируя красные родимые пятна, убеждала, что Яша принадлежит только ей и никому больше. Женя чувствовала, что это только начало, и вскоре к ней хлынула лавина ночных посетителей. Здесь была мама, укоряющая за то, что бросила ее больную умирать, а сама уехала; Иван, красный командир, сообщивший, что погиб при взятии Крыма, и в его смерти виновата она вместе с Блюмкиным; Володя Кожушкевич, умалчивающий об обстоятельствах своей смерти, но заявляющий о ее доле вины в этом, и еще много других — знакомых, юнкеров, подруг, объявляющих о своей смерти и частично обвиняющих в ней Женю.

Каждое утро, проснувшись, Женя поражалась очередному известию о смерти знакомого ей человека, пришедшему во сне. О своих ночных кошмарах она никому не рассказывала. Самочувствие ее ухудшалось, и, несмотря на старания врачей, она таяла на глазах.

На седьмой день ее навестил Барченко. Он посмотрел на нее, достал из кармана конверт с пометкой «номер два» и сказал:

— Посмотри, проверь печати.

Женя проверила. Они были не тронуты, конверт не вскрывали.

— Как вы догадались, что в конверте? спросила она.

— А я и до сих пор не знаю, что в нем. Он твой. Хочешь — можешь порвать не вскрывая. Извини, я пойду. Много работы. Приду послезавтра, так что выздоравливай. — И он, кивнув, вышел из палаты.

Конверт был тонкий и легко порвался на мелкие кусочки. Она тщательно собрала их и, завернув в газету, спрятала под подушку. Вдруг ощутив необычную слабость, Женя уснула. Проснулась лишь на следующее утро и с удивлением поняла, что ночью ей ничего не снилось. Встала, слегка покачиваясь от легкого головокружения, пошла в туалетную комнату и сожгла разорванное письмо. С того времени она быстро пошла на поправку и через неделю была уже дома.

Выйдя на работу, первым делом Женя зашла в кабинет Барченко и настояла, чтобы он вскрыл сейф, достал письмо под номером четыре и прочитал. Она стояла напротив, бледная, взволнованная, и ждала, пока Барченко закончит читать.

— Спасибо, — сказал Барченко, — но я не фаталист. Признать неразрывную цепь происходящих событий, которую ничто не может нарушить, — это значит признать существование демиурга (сценария, в котором все заранее расписано, и ничто не может нарушить этот порядок), тем самым отрицая роль случая. Я признаю детерминизм[22], ясновидение, предугадывание событий, но не признаю их нерушимость. Судя по тому, как ты описала, это произойдет нескоро, и цепочка событий, которая выстраивается сейчас, может быть нарушена. В любом случае, я исследователь и как ученый буду идти до конца, даже предполагая подобный исход.

Женя, лишившись Гали, чувствовала себя крайне одиноко и, практически превратившись в затворницу, после работы сразу спешила домой или в институт. Она часто вспоминала слова Гали «Не вижу людей», сейчас полностью осознав их скрытый смысл.

Из Монголии вернулся Блюмкин — как поговаривали за его спиной, по настоятельным просьбам монгольских товарищей, далеко не ангелов, но возмущенных проявляемой им необыкновенной жестокостью к врагам революции. Он стал еще самоувереннее и наглее. Покончив с временной «крышей» в министерстве торговли, Блюмкин вновь легализировался в иностранном отделе ГПУ. О его подвигах ходили легенды в стенах самого бесстрастного учреждения на Малой Лубянке — ОГПУ. Рассказывали, что Яков в одиночку, под видом ламы, обошел весь Тибет, собирая информацию о находящихся там англичанах, а когда его, заподозрив, арестовали, ухитрился сбежать, захватив секретные документы. Скрываясь от преследования, использовал остроумный ход — под видом английского солдата находился в рядах самих преследователей.

Блюмкина боялись, ему завидовали, но никто не сомневался, что его ожидает головокружительное восхождение по служебной лестнице. Когда его кумир и покровитель Троцкий отправился в изгнание, а на троцкистов была объявлена охота, Блюмкин не побоялся пойти к своему начальнику, Трилиссеру, и заявить, что считает это большой ошибкой.

— Яков, идите работайте, — ответил ему Трилиссер. — И не путайте: здесь не занимаются политикой, здесь ее делают!

Близость к Троцкому никак не отразилась на Блюмкине. Он по-прежнему был в «фаворе», по вечерам кутил в дорогих ресторанах, менял женщин и друзей, иногда «крапал» стихи, которые даже появлялись в партийной «Правде». После неудачных блужданий по Тибету он потерял всякий интерес к лаборатории Барченко и, казалось, забыл о существовании Жени.

— 38 —

Весной у Жени начался роман с Николаем Наседкиным, как и она, студентом-вечерником, только с другого факультета. Николай был большим, шумным, любителем выпить, а при случае и подраться. После двух встреч он попытался залезть к ней под юбку прямо в подъезде дома, где Женя жила.

«Это у меня уже было. — Жене вспомнилась ванная комната, пьяный Блюмкин, постоянно дергающаяся дверь и собственное бессилие. — Неужели я такая слабая?»

То, чему она научилась за эти годы, подняло в ее душе бурю, трансформировавшуюся в энергию, которая, казалось, фонтаном начала бить из глаз. Женины глаза заставили его встретиться с ней взглядом, и Николай уже не мог отвести взор. Его руки начали слабеть. Кроме зрительного, она использовала звуковое, вербальное внушение, чувствуя, как у того слабеет хватка, и вскоре он был в полной ее власти. Женя не успокоилась, пока не вывела Николая из подъезда и не посадила, в буквальном смысле, в лужу. Приказав ему не подниматься два часа, вернулась домой. Перед тем как лечь спать, еще раз посмотрела в окно — в свете слабого уличного фонаря он продолжал послушно сидеть в луже.

После этого она старалась с Николаем не встречаться, не зная, как он себя поведет. Женя не была уверена в возможности использовать свой дар в любой момент. Пока ей удавалось входить в соответствующее состояние только после ряда специальных упражнений, которые требовали времени, и случай с Николаем был в ее практике пока единственным.

Николай ее подстерег возле дома, неожиданно вынырнув из-за спины. И не успела Женя испугаться, как он уже протягивал ей букет белых георгин.

— Ты, того… Извини меня… Случайно я, — краснея, произнес он. — Как это ты меня?..

— Случайно, как и ты меня… — ответила Женя.

— Цветы нравятся? В первый раз купил — до этого никогда! Меня спрашивают, какие ты любишь? А я не знаю! Выбрал эти. По-моему, красивые.

— Красивые, — согласилась Женя. — Белые люблю.

— Тогда, может, чаем угостишь? — И, взглянув на нее, исправился: — Угостите…

— Зачем? Чтобы снова приставал? — спросила Женя. Этот увалень уже не казался ей таким страшным, как в прошлый раз.

— Да ни за что! — вырвалось у Николая. — Что я, дурень — снова сидеть там?! — И он опасливо посмотрел на лужу, которая никак не хотела уменьшаться из-за постоянных весенних дождей и зловеще поблескивала грязной водой.

— Смотри! — И Женя милостиво взяла его с собой.

Николай оказался очень веселым, играл с подросшей Анютой, прибил вечно падающую вешалку с одеждой и по первому сигналу безропотно отправился домой. В воскресенье он заявился без приглашения с самого утра, с ведром извести и банкой краски и бесцеремонно выставил Женю с Анютой на улицу, заявив, что нужно кое-что подремонтировать в комнате.

«Ремонта здесь никогда не было», — подумала Женя, отправляясь гулять с дочкой. С тех пор Николай стал у них гостем, неожиданно появляясь, а затем исчезая на недели. Когда его долго не было, Женя испытывала дискомфорт, словно лишилась шкафа для одежды. Любви к нему она не чувствовала. У них не было близких отношений, и Жене даже стало казаться, что тот случай с попыткой насилия ей пригрезился. И только опасливое отношение к ней Николая подтверждало, что это все-таки произошло.

Она больше не видела Николая выпившим, он никогда не приносил вино. Женя его ни о чем не расспрашивала, считая, что это ни к чему, так как планов совместного будущего не строила, но через полгода Николай сделал ей предложение. Она не задумываясь отказала. Через месяц он повторил попытку. Она рассмеялась, обещала подумать и забыла о своем обещании. Тем временем Анюта все сильнее привязывалась к Николаю, а Женю все чаще ставила в тупик вопросом, когда вернется папа. А он такой же сильный, как дядя Николай? А он умеет делать «лошадку», как дядя Николай? И Женя потихоньку сдавалась…

— Кто ты и откуда? Чем занимаешься, где работаешь? Ведь я только и знаю, что ты учишься в университете на вечернем, — решив, что время пришло, спросила Женя.

— Из Ярославской области, деревенский, в шестнадцатом году, в двадцать лет, попал на фронт. Сразу принял сторону большевиков, член партии с девятнадцатого. Воевал, был ранен. Учился на рабфаке, сейчас в университете. Живу в комнате, вдвоем с товарищем.

— Но ты же где-то работаешь, раз учишься на вечернем? Николай замялся, покраснел и еле выдавил:

— В ГПУ.

Это показалось Жене удивительным. Она не могла представить себе Николая в роли «карающего меча революции» — он был такой домашний, хозяйственный. Еще через месяц Николай перебрался к Жене, и вскоре они узаконили свои отношения. Свадьбу не справляли, просто потихоньку расписались, взяв свидетелей со стороны, поскольку не хотели приглашать своих сотрудников. Фамилию Женя оставила свою. О изменившемся семейном положении она поставила в известность только Барченко, и тот не преминул как-то вечером их навестить. Николай ему не понравился, но он не стал распространяться на эту тему, лишь, вздохнув, посмотрел Жене в глаза.

— Анюте нужен отец, — сказала она, прочитав молчаливый вопрос-упрек.

— Каждый выбирает свое болото, — медленно произнес Александр Васильевич. — Извини, Женя. Просто желаю тебе добра и счастья. А он… Дай Бог, чтобы я ошибся…

— 39 —

Хроника Плачущей Луны. Яков Блюмкин. Октябрь 1929 года

В день праздника Шмини Ацерет[23], когда правоверные евреи собираются в синагогах и молятся о дожде дающем и поминают умерших, Яков Блюмкин вспомнил, что он еврей и обратился к Богу, так как больше рассчитывать было не на кого, а положение у него сложилось катастрофическое.

Всего полтора месяца назад, по возвращении с Ближнего Востока и доклада членам ЦК партии о работе агентурной сети в Турции, Египте, Сирии, Ливане, Иордании, Палестине, которой он руководил, сам товарищ Менжинский пригласил его на обед к зависти коллег-сослуживцев, небезосновательно полагающих, что за этим последует новое назначение, а значит повышение. Знакомый по Одессе, сын сапожника, Меир Трилиссер, а ныне всесильный руководитель иностранного отдела ГПУ и прямой его начальник дружески хлопнул его по плечу и заявил:

— Далеко пойдешь — если под ноги смотреть будешь! Смотри, Яша: на гору трудно взобраться, но легко упасть! Тогда Блюмкин рассмеялся и сказал, что после ледяных гор Тибета ему уже ничего не страшно.

А вот сейчас ему было страшно, и даже очень! Наверное, страшнее еще никогда не было, хотя за свою тридцатилетнюю жизнь он перевидал столько, что на дюжину человек распредели, а все равно будет много. Уже больше месяца он изгой, скрывается, боится показаться в своей четырехкомнатной квартире в доме партийной номенклатуры, по соседству с Луначарским. Все получилось глупо, случайно, когда встретил в Константинополе Троцкого. После воспоминаний и доверительной беседы Лев Давыдович напрямик спросил: «Ты со мной или против меня?»

Что Блюмкин мог ответить? Конечно, как и прежде, он равнялся на Троцкого и не верил, что столь сильная личность может сойти с политической арены. Яков помнил, как целые армии шли в бой с именем Троцкого на устах. Не один месяц он проработал под непосредственным руководством Льва Давыдовича, выполняя работу его секретаря, начальника охраны, референта, редактора рукописей и просто собеседника за кружкой чая.

Изгнанник Троцкий дал ему несколько заданий и просил передать две книги жене и младшему сыну. Блюмкин догадывался, что эти книги не настолько безобидные и несут в себе инструкции по организации оппозиции сталинскому режиму. Знал он, что Троцкий, придя к власти, этого не забудет. Как не забудет, если Блюмкин не выполнит задание — это ему тоже «зачтется». Куда не кинь, всюду получался клин. И Яков принял решение…

Для выполнения поручений Троцкого ему пришлось поколесить по стране. И тут он допустил смертельную ошибку — рассказал о встрече с Троцким Радеку, опальному «троцкисту». Радек испугался и заявил, что это очень опасно. Блюмкин ясно понял, что Радек его выдаст и теперь он пропал. Проще было заставить замолчать Радека навечно, но пришел Смилга. Выход оставался только один — скрыться. С тех пор он мечется, ночует у знакомых, паникует и не знает, что делать. Неделю тому назад, на праздник Суккот, который евреи празднуют в честь спасения в пустыни, когда Всевышний взял иудейский народ под защиту, он явился в Москву. Может, Всевышний возьмет под защиту и его, ведь для этого требуется значительно меньше усилий, чем спасать целый народ.

Ему вспомнились 1918–1919 годы. Тогда он был в подобном состоянии, за ним охотились, ему приходилось скрываться, постоянно менять внешность, использовать врожденные артистические данные. Но то была щекочущая нервы игра, в которой, выиграв, обретал многое, а проиграв — терял только жизнь. А зачем ему жизнь без славы, почета, денег, женщин? И даже страха — но не своего, а окружающих? Вернуться к полунищенскому существованию, которое было ему уготовано по факту рождения, когда он в юности не мог учиться в ешиботе из-за отсутствия денег?

Деньги многое решали в его судьбе. В далеком восемнадцатом году, приехав в Москву, он, еще никому не известный, внес крупную сумму, привезенную с Украины, в кассу партии левых эсеров и сразу смог получить доступ к высоким должностям в ЧК. Получил шанс и воспользовался им благодаря своей энергии, уму, настойчивости. После деньги и близость к власти помогли стать своим в петроградской и московской литературной богеме, пользоваться благосклонностью красивых женщин, вести шикарную жизнь в голодной стране. Порой они помогали выполнять задания, ведь люди падки на деньги, как рыба на приманку. И сейчас деньги должны были помочь более действенно, чем молитвы Яхве.

Во время последней заграничной командировки, под видом странствующего персидского купца Якуба Султанова, еврейского антиквара из иранского Азербайджана, он, выполняя работу резидента, заодно сколотил себе солидный капитал в иностранной валюте на продаже раритетов — книг, реквизированных ГПУ в еврейских местечках Украины. Основную часть капитала Блюмкин предусмотрительно припрятал в надежном месте за границей, а то, что привез с собой, должно было помочь ему вернуться назад.

Заветный чемоданчик с американскими долларами по приезде в Москву он оставил на хранение у Жени Яблочкиной, которая, как Яков считал, после вербовки в «сексоты» была полностью в его власти и боялась огласки. Блюмкин не оставил чемоданчик Лизе, нынешней и настоящей своей любви, которой доверял, но не настолько. Женю он знал уже много лет и был уверен, что она не заглянет в чемодан, а вот Лиза наверняка не удержалась бы от соблазна. Увидев там много иностранной валюты, неизвестно, как бы она себя повела, ведь еще не знает о серьезности его намерений по отношению к ней. Лиза была молодой, красивой, умной, хозяйственной, страстной в постели, верной — что ему еще нужно? Он уедет с ней на Кавказ, и они вместе перейдут границу: он знает, где и как, ведь одно время был уполномоченным ГПУ по Закавказью. Первое время поживут в Турции, он осмотрится и решит, что делать дальше. Только бы выбраться из этой страны!

Всю неделю Блюмкин прятался у знакомых, не ночуя дважды в одном и том же месте, и старательно обходил Лизину квартиру: вдруг за ней следят, ведь о их романе, начавшемся полгода назад, возможно, разузнали, хотя Яков старался тщательно его скрывать, словно предугадывая нынешнюю ситуацию. Демонстративно афишировал свои связи с Леной Великановой, объяснив Лизе, что так нужно для дела. Она умная, все понимает и главное — в этом он не сомневался — любит его. Он вспомнил, как в Украине в девятнадцатом у него была тайная любовь — Женя Яблочкина, благодаря которой ему удалось избежать мести левых эсеров. То же самое он хотел сделать и сейчас с помощью Лизы.

На улице Блюмкин заметил за собой слежку, с трудом оторвался от нее, уйдя проходными дворами, и запаниковал.

«Надо найти на время какую-нибудь надежную квартиру с телефоном, успокоиться и связаться с Лизой. Выяснить, как у нее обстоят дела, и уходить. Больше оставаться в Москве опасно», — решил он.

Всю неделю, что провел здесь, он сомневался, принимал противоречивые решения, хотел даже связаться с Трилиссером и добровольно покаяться, но так и не решился. Обнаруженная сегодня слежка показала, что он «затянул» время, упустил момент. Оставался только один выход — бегство из Москвы, из страны Советов.

На этот раз он пришел на квартиру Идельсон, жены художника Фалька, и застал там небольшое общество. Веселье было в полном разгаре. Его встретили с радостью. Журналист Борис Левин, вскочив, обнял и облобызал его, а потом предложил всем вместе пойти в ближайший ресторан. Пьяная компания подействовала на Блюмкина, как красная материя на быка, — у него сдали нервы. Вытащив револьвер, он объявил, что никто не покинет этой квартиры без его разрешения, если не хочет получить пулю в лоб. Блюмкина знали как человека, у которого слово не расходится с делом. Рассказывали, что в прошлом, будучи в Тифлисе, он повстречал, напоил своего приятеля, знаменитого поэта Сергея Есенина, и тут же чуть не застрелил, когда тот не так посмотрел на его даму.

Заявление Блюмкина подействовало отрезвляюще, все притихли. Хозяйка квартиры попыталась что-то сказать, и Блюмкин немного прояснил ситуацию, а затем достал сто долларов и обменял их у нее на рубли. Затем созвонился с Женей и договорился встретиться в чайной у Казанского вокзала, чтобы забрать чемодан. Для подстраховки захватил приятельницу хозяйки Нинель и вместе с ней поехал на встречу, еще раз предупредив, если кто-нибудь покинет квартиру до его прихода, то он найдет его и застрелит — безразлично, будет то мужчина или женщина. При этом Блюмкин не смог удержаться от присущих ему театральных эффектов: бешено сверкая глазами, он поклялся именем Троцкого и мировой революции, что в случае чего непременно выполнит свое намерение.

По дороге Блюмкин заехал в парикмахерскую, сбрил усы и подстригся, а заложница все это время «скучала» за его спиной, в зоне прямой видимости.

В чайную к Жене он заходить не стал, а подослал свою спутницу с запиской, приказав, чтобы та, получив чемоданчик, вернулась на квартиру Идельсон. Убедившись, что слежки нет, догнал ее у самого дома. Вернувшись в квартиру и удостоверившись, что все в точности выполнили его указания, Блюмкин повеселел, открыл при всех чемоданчик, поразив присутствующих количеством находившихся там долларов. Он опустошил чемоданчик, распихав деньги по карманам и в специальный пояс, но все равно пришлось взять у хозяйки портфель, чтобы сложить оставшиеся. Дал «обществу» сто долларов на пропитье и поздним вечером ушел, решив переночевать у Лизы.

Ранним утром в приемную ОГПУ вошел полный мужчина с крупным носом, несмотря на прохладу постоянно вытирающий платком пот с лица.

— Я сотрудник журнала «Чудак» Борис Левин, — сказал он дежурному. — У меня заявление по поводу товарища… Извините… Мне не товарища… Словом, по Якову Блюмкину, троцкисту. Вчера видел его, и он угрожал револьвером!

Дежурный отмахнулся было от этого явно не в своем уме человека. Кто такой товарищ Блюмкин, он знал, как и то, насколько тот высоко стоит. Но все же позвонил в приемную иностранного отдела ОГПУ, где работал Блюмкин, и доложил о странном посетителе. К его удивлению, вскоре оттуда перезвонили и приказали сопроводить Левина на встречу с самим начальником отдела, товарищем Трилиссером.

Блюмкин ничего этого не знал, нежась в постели после бурной ночи. Вчера он подробно рассказал Лизе о Троцком, Радеке, о своих планах и долларах. Она восприняла все так, как он и ожидал. Вначале советовала все же пойти покаяться Трилиссеру, у которого, как и Блюмкин, работала, но затем, выслушав его доводы, согласилась действовать по плану. Решили, что утром, чтобы не вызывать подозрений, Лиза как всегда пойдет на работу в иностранный отдел ОГПУ, а вечером вернется домой и будет ждать его звонка. Потом они встретятся на вокзале, который он укажет. Блюмкин решил пробираться на Кавказ окольными путями.

Он встал, по привычке принял бодрящий холодный душ и начал одеваться. И тут его ожидал удар! Яков не обнаружил рубашки, в потайном кармане которой был спрятан амулет. Он вспомнил, как вчера, ужиная с Лизой, посадил на нее жирное пятно. По настоянию Лизы он поменял ее на другую, не догадавшись достать амулет. А Лиза отнесла рубашку в ванную комнату. Но и там ее не оказалось.

«Это все, — подумал он со странным равнодушием. — Я погиб!»

На работе Лиза сразу направилась в приемную. Узнав, что у Трилиссера посетитель, она попросила секретаря Клаву доложить, когда тот освободится, — у нее очень срочное и важное дело.

— Какое? — заинтересованно спросила Клава.

— Секретное, — отрубила Лиза и, развернувшись, пошла к себе. Секретарша не любила эту надменную красавицу, которая слишком о себе воображает и из-за которой мужчины теряют головы, лишая ее, Клаву, внимания. Поэтому даже когда начальник освободился, она не спешила сообщить о желании Лизы попасть к нему. Когда та снова появилась в приемной, Клава изобразила на лице живейшее участие.

— Михаил Абрамович до сих пор занят. Но ты не волнуйся! Как только освободится, сразу доложу.

К Трилиссеру Лиза попала около двух часов дня и сразу рассказала о разговоре с Блюмкиным, его планах бежать за границу, а также о крупной сумме, часть которой у него, а часть находится за границей.

— Молодец, товарищ Розенцвейг![24]Многое из того, что ты сообщила, я уже знаю, но ты очень правильно и своевременно все сделала. Далеко пойдешь, товарищ Розенцвейг! Но это еще не все: требуется Блюмкина остановить, раз сам он не хочет сюда добровольно прийти. Надо сделать следующее… — И Меир Трилиссер изложил свой план.

Вечером, когда раздался телефонный звонок, Лиза нетерпеливо схватила трубку. Как она и предполагала, это был Блюмкин.

— Куда ты, черт подери, дела мою рубашку?! — сразу закричал он.

— Как куда? В прачечную сдала сегодня утром, с другим грязным бельем.

— Какая прачечная? Какое грязное белье? Ты что, не помнишь, о чем мы вчера говорили?! Мне нужна эта рубашка немедленно!

— Хорошо, зайду в прачечную и возьму ее.

— Я буду у тебя через пятнадцать минут, жди меня на улице. Ничего не бери с собой — мы все купим новое. Где прачечная?

— В соседнем доме.

— Хорошо, до встречи. Не задерживайся! К моему приезду рубашка должна быть у тебя.

Сразу после разговора Лиза перезвонила в отдел, сообщила о звонке Блюмкина и получила указание задержать его возле дома подольше — автомобиль с группой захвата уже выезжает.

Блюмкин приехал только через полчаса. Выскочил из темного автомобиля, который, остановившись возле Лизы, не заглушил двигатель.

— Рубашку взяла? — был первый его вопрос.

— Извини, Яша, нужно подождать минут тридцать-сорок. Я с Аней договорилась, она вынесет ее сюда. Уже немного осталось, подождем. А чем эта рубашка так ценна?

— Реликвия, — буркнул Блюмкин и посмотрел на часы. — Времени нет, поедем без рубашки. Садись в машину!

— Если она тебе так дорога, давай подождем. Я себя неудобно чувствую, ведь это все по моей вине, — тянула время Лиза. — Хочешь, я сама туда еще схожу, а ты здесь…

Но Блюмкин не стал ждать и чуть ли не силой затолкал ее в автомобиль.

— На вокзал! Как можно быстрее! — скомандовал он водителю — крупному широколицему мужчине в потертой кожаной куртке. Лизе казалось, что автомобиль несется по улице с сумасшедшей скоростью, только мелькают дома и люди. Блюмкин же считал, что они двигаются с черепашьей скоростью.

— Быстрее. Давай быстрее! — командовал он и, не обращая внимания на водителя, крутил в руках револьвер. Тот опасливо косился и выжимал из автомобиля все, что можно.

Лиза думала, как поступить дальше, ведь Блюмкин обязательно потащит ее в поезд. Может, броситься к милиционеру на вокзале и попросить о помощи? Но разумно ли это? Она слышала, что Блюмкин исключительно метко стреляет…

Блюмкин мысленно успокаивал себя: не может удача покинуть его сразу после потери амулета. Ведь что такое амулет? Ничего! Удача сопутствовала ему, потому что он всегда тщательно готовился к операциям. Вот и сейчас вроде все правильно рассчитал: путь отхода, как двигаться к цели, на кого можно рассчитывать.

Наконец приехали. Блюмкин приказал водителю пока не уезжать и, одной рукой держа портфель, другой — Лизу за руку, поспешил в здание вокзала.

— На Ростов с какого пути отходит поезд? — спросил он румяную дежурную в шинели и платке.

— Ни с какого. Произошли изменения в графике движения. Час как ушел. Следующий будет завтра в семь утра.

«Пропал! — в панике подумал Блюмкин. — Неужели конец?»

— Поедем ко мне, там ты будешь в безопасности, — сказала Лиза. — Если в прошлую ночь было спокойно, то и в эту ничего не случится. Видно, судьба. По дороге зайду в прачечную и заберу твою реликвию. Да не волнуйся ты так — все будет хорошо! — уговаривала она его.

— У меня плохое предчувствие, — сказал Блюмкин, но послушно последовал за ней.

Они сели в автомобиль и отправились назад. Возле Лизиного дома Блюмкин сразу узнал машину с оперативниками, достал револьвер и приказал водителю:

— Если жить хочешь — разворачивай машину и жми как можно быстрее!

Автомобиль, скрипнув тормозами, развернулся и помчался назад. «Черный воронок» бросился в погоню, раздались выстрелы. Они выскочили на Мясницкую улицу.

— Не уйдем, у меня бензин почти на нуле! — крикнул водитель, косясь на револьвер.

— Вот черт! — ругнулся Блюмкин, повернулся к Лизе и спокойно сказал: — Прощай, Лиза. Я знаю, что это ты меня предала… — Затем повернулся к водителю и приказал остановиться.

— Я тебя спасла… — сказала Лиза, когда Блюмкин выскочил из автомобиля. Но он только молча посмотрел на нее и от вернулся.

— Товарищи, что за стрельба?! — строго спросил он приближающихся оперативников с оружием наготове. — Надеюсь, это недоразумение и мне не придется жаловаться товарищу Менжинскому на ваше поведение!

— Не придется, — сказал старший оперативник, здоровый рябой мужчина, ровесник Блюмкина. — Сдай оружие, ты арестован. Вот ордер.

— Мне нужно сообщить об этом моему начальнику, товарищу Трилиссеру!

— Не нужно. Он сам нас послал!

На первом допросе Блюмкин пытался шутить, но следователь был лишен чувства юмора и первым же ударом выбил ему два зуба.

— Эта голова знает слишком много, чтобы так с ней обращаться, — заявил Блюмкин, сплевывая кровь. — Петлюровцы выбили мне четыре зуба, ты два… Хоть их осталось еще двадцать шесть, это не значит, что они там растут как грибы!

Следователь задумчиво посмотрел на него, пригласил двух помощников, и втроем они избили Блюмкина до полусмерти. И такое проделывали каждый день — времени не было, руководство требовало результатов.

— Что ты хочешь услышать? — наконец взмолился Блюмкин. — Если я скажу все, что знаю, ты вскоре окажешься на моем месте.

— Тебе ли беспокоиться? Говори все, — ответил следователь.

Слова Блюмкина оказались пророческими. После окончания дела № 864И следователь был арестован и вскоре расстрелян. Судьбу Блюмкина решали на коллегии ОГПУ Мнения разделились, но большинством голосов он был приговорен к расстрелу.

— А о том, что меня расстреляли, будет в «Известиях»? или «Правде»? — спросил Блюмкин, узнав о решении.

На стене камеры в Лефортово он обнаружил нацарапанную чем-то острым надпись: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь на чудо. Господи, помоги! Алексей Ганин. 31 марта 1925 года».

Надпись понравилась ему своим оптимизмом и жизнелюбием. Он застыл, размышляя: может, и свою подпись поставить под ней? Потом решил, что хотя присутствие чуда в жизни не отвергает, но ставить свою подпись не будет. Ганину ведь судьба не помогла!

Последние ночи перед казнью он не спал, вспоминал прошедшую жизнь — совсем короткую, но такую насыщенную событиями, что и на несколько хватило бы. Не один раз он задавался вопросом: если бы тогда не лишился амулета, могла бы его судьба сложиться по-другому?! Вспомнил предсказание старой цыганки, которая предрекла ему смерть от женщины по имени Лиза, слова Жени Яблочкиной по поводу его судьбы на последней встрече… Неужели ранняя смерть была предначертана ему свыше и что бы он ни делал, все равно бы к ней пришел? Затем отверг фатализм и свел все к гримасам случая.

На расстрел Блюмкин шел постаревшим лет на пятнадцать, в порванном френче, с растрепанными, отросшими волосами и щетиной, которая могла бы через несколько дней превратиться в бороду, но этого времени у него уже не было. На изможденном, со следами побоев лице выделялись светившиеся упрямством глаза. Он знал в деталях, как происходит казнь, не однажды на ней присутствовал, однажды даже предлагал юной поэтессе заняться любовью на трупах расстрелянных. Увидев выстроившуюся расстрельную команду, крикнул:

— Стреляйте, ребята, в мировую революцию! Да здравствует Троцкий! Да здравствует мировая революция! — И еще успел пропеть две строки из «Интернационала»: — Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…

Залп из винтовок изрешетил его тело.

— 40 —

Женя смерть Блюмкина восприняла спокойно. В то время ей попалось на глаза стихотворение Вольфа Эрлиха «Свинья», в котором запомнились следующие строки:

Припомни, друг: святые именины

Твои справлять — отвык мой бедный век;

Подумай, друг: не только для свинины

И для расстрела создан человек.

Эти слова стали для нее словно эпитафией на смерть Якова, находящегося «в пылу страстей и жажде власти», желающего постоянно быть на гребне волны, но в итоге оказавшегося в безымянной могиле.

Незаметно пролетели годы. Она окончила университет, следом за ней и Николай. Он медленно, но уверенно продвигался по службе, что отражалось на их семейном достатке. У них добавилась комната в коммунальной квартире, самодельная мебель сменилась настоящей, «добытой» Николаем. Вместе они проводили не так много времени — редкие совместные выходные и ночи.

Николай, большой и сильный, который на работе был довольно груб и жесток, в присутствии Жени преображался. Ей даже казалось, что он по-прежнему побаивается свою «ведьмочку», как он изредка ласково ее называл. Единственное, что беспокоило его, — это то, что Женя не могла забеременеть. Врачи, к которым они обращались, лишь разводили руками и называли разные причины. Один даже заставил Николая вспомнить, как он в драке получил сильную травму, после которой пару дней ходил раскорякой. Свою любовь к детям Николай перенес на Анюту, которая в нем души не чаяла и сразу стала звать папой.

Но все это было на поверхности, а в душе Николай для Жени был чужим. Ночами она терпела его ласки, не получая от них особого удовольствия, и постепенно начала представлять, что это не он сжимает ее в объятиях, а кто-то другой. Вначале это были ее бывшие мужчины, но по злой иронии судьбы практически все они погибли или пребывали в неизвестности. Затем Женя начала представлять, что это кто-то из знакомых или случайно встреченных мужчин, которые понравились ей внешне, и ночами стала гораздо лучше себя чувствовать, хотя в глубине души понимала, что это суррогат реальности. Вскоре у нее стали завязываться короткие романы, которые она безжалостно прекращала после одной-двух интимных встреч, боясь привязаться. Что еще она могла сделать? Если бы даже встретила мужчину, которого по-настоящему полюбила, то развестись с Николаем не могла, опасаясь нанести психическую травму Анюте. И Женя смирилась со своим положением, отгородилась от мира маской холодной неприступности, хотя внутри бушевал вулкан.

Несмотря на то, что в тридцатые годы, после «чистки» религиозных концессий, пришел черед и мистических обществ — одними из первых были уничтожены московские «тамплиеры», — лаборатория Барченко спокойно работала, находясь под опекой и покровительством всесильного Глеба Бокия.

Глеб Иванович даже позволил себе шутку над могущественным недругом Ягодой. Однажды его шифровальщики, перехватив и расшифровав радиограмму, доложили, что тот развлекается с веселой компанией на теплоходе и требует прислать еще ящик водки. Бокий послал в соответствующую службу сообщение, что обнаружен неизвестный передатчик, и дал координаты пеленга. Вскоре на теплоход вломились гэпеушники, которым преградили дорогу такие же сотрудники, и чуть не произошла перестрелка. Скандал стал известен в «верхах», Ягода пережил массу неприятностей, а Бокий и не скрывал, что является автором этой шутки.

По работе Женя часто выезжала в командировки, экспедиции. Побывала на Алтае, на Телецком озере, в ущелье реки Акки, на озере Горных духов, где познакомилась с обычаями местных шаманов и узнала много их профессиональных тайн. Потайными тропами она пробиралась вглубь тайги к затерянным скитам отшельников, забиралась в неизведанные пещеры Абакана, где находила жертвенники, тайные алтари — следы народа, который неизвестно откуда пришел и непонятно куда исчез тысячелетия тому назад. Побывала в костромских лесах, в таинственной секте голбешников, откуда, словно посланец из прошлого, появлялся в Москве «юродивый» Михаил Круглов, который, когда сбрасывал маску, оказывался чрезвычайно умным и многознающим человеком, явно приобщенным к тайному знанию, которым не спешил делиться. Похоже, называя Женю ведьмочкой, Николай отнюдь не преувеличивал, так как ее знания и приобщение к мистической силе уже были весьма значительными. Барченко видел, что не ошибся в Жене, которая за эти годы значительно развила свои сверхъестественные способности, даже превзойдя его.

Но основным занятием Жени являлась организация и руководство работой по расшифровке таинственных свитков, обнаруженных в Крыму. Работа, которая, она считала, потребует нескольких месяцев, растянулась на долгие годы. Порой Жене казалось, что эти усилия подобны Сизифову труду и напрасны… Потом она успокаивалась, привлекала все новых специалистов, и постепенно свитки начали раскрывать свои секреты.

В начале тридцатых годов в кабинет Барченко вбежала сияющая Женя.

— Костюхов обнаружил ключ, а Гоппиус им воспользовался, и в результате коллективной работы за последний месяц удалось расшифровать треть свитков! — радостно заявила она. — Просто не верится, что стена, которую безрезультатно долбили на протяжении стольких лет, так просто поддалась. В свитках содержатся древние языческие ритуалы, которые проводили жрицы, и среди расшифрованных — подробный ритуал вхождения в Иной Мир!

— Молодец, Женя! — сдержанно похвалил Барченко. — Гоппиус мне уже докладывал, что работа успешно идет к концу. Подождем, когда расшифруете все свитки, а потом посидим, поломаем мозги, подумаем над ними.

— Александр Васильевич! Вы слышите, что я сказала?! Расшифрован древний ритуал вхождения в Иной Мир! Ведь это шанс для установления контакта. Если требуются добровольцы, я готова первой пройти через это!

— Что ты предлагаешь, Женечка?

— Провести эксперимент вхождения в Иной Мир! И добровольцем…

— Будешь ты. Понятно. Но вхождения куда? Что собой представляет этот Иной Мир? Я тебе уже говорил, что, возможно, Иной Мир — это смерть!

— Которая обставлена сложным ритуалом, хранившимся в тайне?!

— А почему бы и нет? Сломать шею очень просто, а вот поставить ее на место бывает невозможно. Ты слишком увлекаешься для настоящего ученого, в тебе много авантюризма. Извини, но это так. Давай дождемся окончания расшифровки. А потом будем думать.

— Опять ждать!

— Да, надо ждать. Вся жизнь проходит в ожиданиях… Пока не заметишь, что она почти прошла… Годы идут, я не молодею, но все равно надеюсь, что добьюсь организации экспедиции в Тибет, на поиски Шамбалы.

— Если честно, я не разделяю вашего оптимизма. Средства на содержание лаборатории, несмотря на титанические усилия Глеба Ивановича, с каждым годом все сокращаются. Дорогостоящая экспедиция — это такой же миф, как и тот, который она предполагает раскрыть.

— Времена меняются. Я все же верю, что увижу Тибет.

— Помните, я показывала письма…

— Помню. Понимаю, что ты этим хочешь сказать, но ничего другого ответить не могу.

— Александр Васильевич, неужели вы не видите, что страна меняется, что на смену революционным романтическим грезам о всеобщем благоденствии пришла циничная диктатура иллюзорной идеи счастливого будущего, которой кормят народ, при этом нещадно его эксплуатируя. А любые проявления свободомыслия поддаются остракизму, и если человек не исправляется, то его нещадно уничтожают. Сколько деятелей науки и культуры от этого пострадало!

— Женечка, я разделяю твои мысли, но не стоит этого говорить даже в узком кругу друзей. Время сейчас такое…

— Когда-то, в двадцатом году, вы назвали его часом Самайна — границей между светлым и черным, между добром и злом… По-моему, с тех пор ничего не изменилось.

— Время, Женечка, не имеет границ, и на смену ночи не всегда приходит день. Бывает, ночь или сумерки затягиваются на сотни лет… Именно поэтому нам обязательно надо отыскать Шамбалу, страну мудрецов-махатм.

— Александр Васильевич, но вы ничего не говорите о моральных качествах самого посвященного, о его целях. Что

было бы, если бы Блюмкин нашел страну махатм — Шамбалу?

— Он не мог ее найти: он не был посвященным!

— 41 —

С середины тридцатых годов страну Советов начали сотрясать громкие политические процессы, после которых уходили с «большой сцены», а затем и из жизни бывшие соратники, твердые ленинцы, революционеры старого поколения. Неуверенно почувствовал себя и Бокий. Стали сворачиваться программы его отдела, сокращаться численность. Естественно, это коснулось и лаборатории Барченко. Денег на экспедиции больше не выделялось. Однажды лабораторию посетил лично Глеб Бокий, что происходило нечасто — обычно Барченко сам ездил докладывать о результатах работы. Это было тем более странно, так как происходило в отсутствие Барченко, который находился в командировке и должен был приехать лишь в выходные. Сопровождал Бокия, давал комментарии и знакомил с сотрудниками лаборатории Гоппиус.

Жене в первый раз довелось видеть могущественного Бокия вблизи, так как в предыдущие разы при его редких посещениях она была в отъезде. Бокий не произвел на нее особого впечатления. Небольшого роста, щуплый, с продолговатым неприметным лицом. Он ходил по отделам лаборатории, задавал очень грамотные вопросы, внимательно слушал ответы и постоянно делал замечания.

— Это и есть столь многократно хваленная Барченко товарищ Яблочкина? — переспросил он Гоппиуса, рассматривая Женю в упор, что ей крайне не понравилось.

«Стоять с человеком лицом к лицу и при этом обращаться к третьему? Это предел бескультурья и хамства! А я слышала противоположное мнение о нем: суров, но вежлив и корректен», — подумала Женя.

— Я и есть хваленая Евгения Тимофеевна Яблочкина! — произнесла она с вызовом, внутренне собравшись и готовясь ответить дерзостью на следующий вопрос.

— Рад познакомиться, — улыбнулся Бокий. — Давно хотел с вами побеседовать. Назрело много вопросов, но все было недосуг. Алексей! — обратился он к высокому молодому мужчине, выполняющему обязанности секретаря. — Запиши товарища Яблочкину на ближайшее время для обстоятельной беседы.

Алексей что-то черкнул в блокноте и, проходя мимо Жени, тихо сказал:

— Ожидайте. Скоро перезвоню.

Жене все меньше нравились эти бюрократические замашки.

«Почему я должна ожидать этого звонка? Бокий мне не нужен, все вопросы решает Барченко… Если ему будет угодно, то вызовет, когда найдет нужным, а вдруг забудет, то и Бог с ним», — подумала она.

Секретарь Алексей не перезвонил, а приехал сам на следующий день.

— Глеб Иванович вызывает вас на эту субботу, к семи часам вечера, — сказал он, лучезарно улыбаясь…

— А нельзя ли пораньше? Я обещала дочке пойти в цирк.

— Нельзя, — строго сказал секретарь. — Приглашение равносильно приказу, и время Глеба Ивановича строго регламентировано. За вами приедет автомобиль ровно в восемнадцать часов.

— Хорошо, раз это приказ, — вздохнула Женя.

Алексей, кивнув, вышел из комнаты.

— Ну, Женька, ты и влипла! — трагически сказала Люба, жизнерадостная краснощекая комсомолочка, совсем недавно пришедшая в лабораторию с биологического факультета. Она очень быстро перезнакомилась со всеми и уже знала массу местных сплетен.

— Что ты имеешь в виду? — насторожившись, спросила Женя.

— Смотри, тебя вызывают вечером в субботу, практически в выходной день.

— Не у всех выходной… — возразила Женя.

— К Бокию! — закатила глаза Любочка. — Ты ничего не слышала о коммуне, которую он организовал у себя на даче?

— Какие-то сплетни ходили, но я в них не вникала, — призналась Женя.

— У него в выходные дни на даче собираются члены коммуны, у которых все общее, даже жены. Там такое происходит… — Она снова закатила глаза. — Настоящие оргии!

— Даже если и так, не думаю, чтобы Бокий для этого пригласил меня к себе. Возраст у меня уже не тот, да и о даче разговора не было, — возразила Женя, а у самой появилось нехорошее предчувствие. — А если что, я оттуда уйду и никто не сможет меня задержать.

— Рискуешь, Женька! Глеб Иванович — страшный человек и этого тебе не простит…

— Что ты предлагаешь?

— Не знаю, как бы я поступила на твоем месте.

— Люба, а откуда ты знаешь о коммуне? Может, это только сплетни

— Как бы не так! Источник надежный, так что будь готова…

— Да ну тебя!

— Не веришь? У меня есть знакомый киноартист. Высоченного роста, очень смешной, с громким голосом, фамилия Филиппов. Так он один раз там был. Насмотрелся такого… Напился до бесчувствия, пришел в себя в гробу. Приподнимается, а это похоронная процессия… Настоящая! И рядом с попом идет Глеб Иванович. Он и прикрикнул на Филиппова: «Покойник, лежите спокойно, не высовывайтесь из гроба — дамы пугаются!» Делать нечего, устроился Филиппов в гробу, отдыхает. Гроб поставили, он выглядывает, а рядом могила вырыта! Страшно ему стало, а поп как огреет его по лбу крестом, что из глаз искры посыпались. Начал поп молитву читать и кадилом размахивать. Вроде бормочет как надо, а слова чудные, даже срамные. Тут начали прощаться, некоторые даже захотели напоследок с покойником выпить. Филиппов им в этом не отказал, и ему весело стало. Прощание закончилось, гроб крышкой закрыли. Филиппов думает, что пошутили и хватит, но крышку гвоздями прибили и гроб в могилу опустили. Как комья земли по крышке застучали, поднатужился Филиппов, крышку сорвал, из могилы выскочил и ходу. Да не тут-то было — стали пить за его воскресение. Филиппов пьет и не пьянеет — так на него история с гробом подействовала! А его успокаивают: «Да не волнуйся ты так. Тут каждую неделю кого-нибудь хоронят. Лучше глянь на барышень — какая приглянется, бери любую. У нас — коммуна!»

В субботу вечером ровно в шесть часов, когда Женя пила чай с необычно рано вернувшимся Николаем и Анютой, в дверь постучали. На пороге стоял одетый во все кожаное водитель.

— Здравствуйте, Евгения Тимофеевна! Поторопитесь, Глеб Иванович не любит, когда на встречу с ним опаздывают.

При этих словах Николай даже поперхнулся.

— Какой Глеб Иванович? — спросил он, откашлявшись.

— Глеб Иванович Бокий, наш руководитель, — сказала Женя, торопливо собираясь. Она не поверила словам Любочки: скорее всего, Бокий и в самом деле хочет поговорить с ней о работе лаборатории, о планах и перспективах.

В автомобиле она бездумно смотрела в окно, обдумывая свою речь о проблемах, с которыми лаборатория столкнулась из-за недостаточного финансирования.

Когда за окном городские постройки сменились лесом, зловеще теснившимся с обеих сторон дороги, Жене стало страшно.

— Куда вы меня везете? — спросила она, чувствуя, как от волнения пересохло в горле.

— На дачу к Глебу Ивановичу. Он уже должен быть там.

Они подъехали к металлическим воротам в высоком глухом бревенчатом заборе. Вышел охранник в зеленой гимнастерке с малиновыми петлицами и синем галифе, при пистолете в желтой кожаной кобуре. Он внимательно их осмотрел, подал знак, и ворота открылись. Автомобиль въехал во двор и остановился.

Женя вышла и осмотрелась. В доме ярко горел свет, слышалась музыка, голоса — на деловую обстановку непохоже. По садовой дорожке двое в спецовках катили тачку, на которой лежали лопаты… и веревка.

— Куда это? — непонятно для чего спросила Женя.

— Могилу копать, — хмуро ответил коренастый мужчина лет пятидесяти и кивнул на освещенный дом. — Опять потеха намечается… Потом голые по саду будут бегать.

— Не будут. Холодно еще, весна, — возразил второй, худой и постарше. — Дома будут.

И они пошли дальше.

Решение пришло мгновенно. Надо уходить, любым путем! Сразу вспомнился Николай, с глупым видом сидевший посередине лужи.

К ней подошел охранник, который осматривал автомобиль.

— Почему не заходите в дом? — спросил он строго.

Его глаза встретились с глазами Жени… Поначалу его сознание еще пыталось противиться чужой воле, но затем он стал марионеткой в руках Жени.

— Глеб Иванович приказал мне уйти, — сказала Женя. — Помогите пройти через ворота.

Они подошли к проходной, где обнаружилось еще двое — в форме и в штатском.

— Глеб Иванович приказал ей уйти, — произнес сопровождающий неестественным, деревянным голосом, пропуская Женю к двери. Человек в форме послушно открыл ее ключом.

— Постой, Семен! Ты что, не в себе?! — возразил второй, сверля Женю глазами. Она поняла, что не сможет его нейтрализовать, — это потребовало бы слишком много энергии.

— Пусть пока подождет! Я позвоню и выясню обстановку, — сказал человек в штатском, скрываясь в глубине комнаты.

— Семен, они не выполняют приказ Бокия. Заставь их! — приказала Женя.

Семен схватил своего товарища, в нерешительности стоящего у открытой двери, и втолкнул его в караулку, где человек в штатском крутил ручку телефона.

— Не отпускай их в течение часа! — приказала Женя, выходя за ворота.

Семен с решительным видом, зажав пистолет в руке, остался караулить дверь.

Оказавшись снаружи, она пошла быстрым шагом, потом перешла на бег. Она пробиралась лесом, едва видимыми тропинками, незаметно забираясь вглубь. По шоссе Женя идти не могла — погоня, если будет организована, направится туда в первую очередь. До нее донесся выстрел, за ним другой — видно, Семен выполнял приказание Жени со всей серьезностью, на которую был способен.

Быстро стемнело. Ей вспомнился родной Ленинград, где весной в это время ночь уже начинала отступать, чтобы в июне перейти в знаменитые «белые ночи». Тропинки становились все уже, все незаметнее, а лесная чаща — все гуще и темнее. Вскоре Женя могла лишь медленно идти, почти на ощупь, и поняла, что окончательно заблудилась. Кроме темноты донимала прохлада, которая ночью грозила превратиться в «собачий» холод. Положение было безвыходным: идти в темноте невозможно, а оставаться на месте означало замерзнуть. Кричать и звать на помощь она не решалась, опасаясь погони, хотя люди могли быть совсем рядом.

Еще два часа она, смертельно уставшая, пробиралась в полной темноте на ощупь. Ей было ужасно холодно и безумно хотелось крепкого горячего чаю. Внезапно позади Женя услышала шорох, словно кто-то двигался по ее следу, и увидела два горящих зеленых глаза.

«Волк! Волки!» — подумала она, и в памяти всплыли жуткие рассказы о волках-людоедах.

Зверь был уже рядом, и Женя, дико закричав, вскарабкалась на ближайшее дерево. И только оказавшись наверху, удивилась своей прыти. Волк подбежал к дереву и… залаял. Женя разозлилась на себя за трусость и попробовала сломать ближайшую ветку, чтобы отогнать собаку, но ветка оказалась слишком толстой и не поддавалась. Послышались шаги, появилась темная фигура.

— Интересно, что за белку загнал Смелый?! — иронически сказал человек, подходя к дереву.

— Я не белка! Уберите собаку!

— Смелый, фу! Молчать! Слезайте! — приказал мужчина, и оказалось, что слезть гораздо сложнее, чем забраться. Наконец, ободрав руки, Женя сползла с дерева.

— Вам повезло! — сказал мужчина. Он был в брезентовой куртке и с ружьем за плечами. — В Подмосковье опять появились волки, давно их столько не было. Еще не было случаев нападения на людей, но никто не бродит ночью по лесу без оружия. Вы могли бы открыть печальную статистику. Держитесь за мной, проще будет идти. Не бойтесь потеряться, Смелый мигом вас разыщет!

И мужчина, нимало не удивившись, что встретил ночью в лесу одинокую женщину, не расспрашивая ни о чем, зашагал вперед. Женя последовала за ним, размышляя о столь странном поведении мужчины. То, что он ни о чем не спросил, наводило на печальные мысли, что он знает, почему она оказалась в лесу. Бежать было бесполезно, недаром он упомянул о своем псе. Воспользоваться силой внушения Женя не могла — мешала темнота, но самое главное, у нее не было уверенности, что удастся его подчинить своей воле. При проведении сеанса внушения необходимо безгранично верить, что это должно получиться — малейшая тень сомнения сводит на нет все усилия и техники. Недаром у нее мгновенный гипноз получался только в безвыходной ситуации, когда другого пути не было — тогда она полностью концентрировалась на внушении. Обычно, изучая механизм внушения, она проводила опыты в полутемной комнате с блестящими предметами или метрономом, отвлекающими внимание внушаемого.

Сейчас, после трехчасовых блужданий по темному лесу, Женя была измотана и не имела сил для сопротивления. Мужчина шел быстро, не оборачиваясь, а собака всякий раз угрожающе ворчала, когда она начинала отставать, тем самым заставляя ускорить шаг. Они вышли к знакомой даче, и Женя ничуть этому не удивилась, испытывая лишь апатию. Они вошли под недружелюбными взглядами охранников, еле удерживающихся от высказываний по поводу позора, который им пришлось пережить по ее милости.

Веселье было в полном разгаре. Со стороны сада, куда, как она помнила, двое пошли копать «могилу», раздавались пьяные крики, мужские и женские. Дом был погружен в темноту, за исключением окна в левом крыле. К ее удивлению, их повели в дом, а не в сторону сада. Проходя по коридору, она услышала за одной из дверей характерное сопение мужчины и возгласы страсти женщины. Решила, что будь что будет, но она устроит такой погром в комнате, что ее здесь надолго запомнят.

Ее ввели в комнату, освещенную только свечами на столе. В полумраке Женя видела темные силуэты сидевших за столом, но лиц не могла рассмотреть. Ничто здесь не напоминало оргию, скорее заседание тайного общества или деловую беседу, которую для антуража решили провести при свечах.

— Я ее привел, — сообщил мужчина, словно их прибытие могло пройти незамеченным.

— Хорошо. Проследи, чтобы никто из веселых гостей нам не помешал, — узнала Женя голос Бокия.

— Смелый будет у двери, а я в комнате напротив.

— Хорошо. Иди. — Обстановка в комнате все больше внушала ей страх: все здесь напоминало судилище. Неужели столько людей собралось, чтобы осудить ее? Но за что?

Мужчина скрылся за дверью.

— Заседание закрыто, все свободны, — раздался голос Бокия.

Из-за стола стали подниматься люди и покидать комнату. Их было не меньше десяти.

«Может, попробовать бежать, смешавшись с ними?» — подумала Женя, но сразу отказалась от этой мысли. Если ее нашли в темном лесу, то найти на территории, огороженной высоченным забором, через который ей не перелезть, не составит особого труда. Да и увиденное вызывало в ней интерес. Когда дверь за последним человеком захлопнулась, снова послышался голос Бокия, сидевшего в самом конце стола.

— Евгения Тимофеевна, пожалуйста, присаживайтесь к столу. Не стойте у порога.

Женя осторожно присела на ближайший стул.

— Женя, извините, что вам пришлось столько пережить.

К своему удивлению она узнала голос Барченко и рассмотрела еще одну фигуру за столом.

«Значит, мы не одни. Похоже, предстоит деловой разговор», — успокоилась она, услышав голос своего начальника и зная, что тот ничего предосудительного по отношению к ней позволить себе не мог.

— То, о чем вы сейчас узнаете, секретная информация. Вас так долго не посвящали в нее, несмотря на рекомендации Александра Васильевича, из-за проступка, связанного с ныне покойным Блюмкиным, — продолжал Бокий. — Я и сейчас не очень доверяю вам, потому что твердо усвоил правило: кто предал один раз, предаст и второй.

Женя почувствовала, как краска стыда залила ее лицо, как начали гореть уши.

— Кто старое помянет, Глеб Иванович… — попытался вмешаться Барченко, но Бокий прервал его:

— Просто сейчас сложилась безвыходная ситуация. Нет человека, которому я мог бы полностью довериться и который был бы от меня далек… Но по порядку… Несколько лет назад было организовано тайное общество «Единое Трудовое Братство». Его вдохновителем стал Александр Васильевич. Братство поставило перед собой благородную цель: преобразовать мир на гуманных началах, начав с нашей страны, и во главе поставить разум и целесообразность, а не партийные лозунги. Знаете, как в песне: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» А затем получилось, что построили другой мир насилия, немногим лучше старого. Потому и предполагалась экспедиция на поиски Шамбалы в надежде, что контакты с махатмами помогут нам пойти по пути разума. Но она была отменена не без вашего участия…

— Глеб Иванович, зачем вы так? Женя столько переживала, ведь у нее была благородная цель спасти человека, — снова попытался вмешаться Барченко.

— У нас тоже благородная цель. И гораздо шире, чем спасение одного человека, — недовольно парировал Бокий и продолжал: — Более подробно о целях Братства вам сообщит Барченко. Теперь о главном. Сейчас «наверху» проходит «чистка» кадров, замена достойных на особо преданных Сталину. Через верных людей известно, что в ближайшее время она затронет меня, а скорее всего, и близких ко мне людей. У меня есть материалы на нынешних партийных и других руководителей, которые «высвечивают» их со всех сторон, ни одного темного пятнышка не пропускают. Эту информацию я собирал по личному указанию Ленина, и она не должна попасть к ним в руки. Человек слаб, и я в том числе. Как бы не прятал, когда применят при допросе силу, все расскажу. Не знаю ни одного человека, который сможет это выдержать… Поэтому поручаю вам спрятать этот архив и особо секретные документы лаборатории. Вы достаточно далеки от меня, за вас Барченко ручается головой. Которая, впрочем, скоро ничего не будет стоить… План такой. Завтра вы будете уволены из лаборатории из-за того, что не уступили домогательствам сладострастного шефа. — Бокий махнул рукой на плотно закрытое окно, через которое слышался шум веселой компании.

— Выходит, все эти оргии — прикрытие? — догадалась Женя.

— А как иначе можно было собирать значительное количество людей, занимающих ответственные должности, на протяжении стольких лет и не вызывать подозрение? Любой гэпеушник ухватится за это, и «заговор» готов! Никакая тайная квартира не спасет. Другое дело, когда все делается в открытую и замешаны человеческие слабости: сладострастие, женщины, вино, веселье за границами приличия. Это понимается и принимается. И, главное, ни политикой, ни заговором «не пахнет».

— Поняла, Глеб Иванович. А я…

— Нет, вы молодец, все разыграли правильно, словно мы вместе составляли план. А заодно показали, как можете вести себя в экстремальных условиях. Это было потрясающе! Вначале Семен, тот, которого вы загипнотизировали, чуть не перестрелял других охранников, и его только с помощью Александра Васильевича удалось привести в чувства. А потом, узнав, что совершил, застрелился.

— Как?! — вырвалось у Жени.

— Из своего револьвера, которым перед этим угрожал.

— Он мертв?

— Нет, в тяжелом состоянии отправлен в больницу. Но мы отвлеклись… Через пару дней за вами заедет мой человек, он будет в вашем распоряжении. У него в багажнике автомобиля будут все материалы, а дальше уж сами решайте, куда поехать и где спрятать. В вашем распоряжении неделя. С собой он привезет документы на разные имена, будете пользоваться ими в дороге. Мужу скажете, что решили съездить в Ленинград. Если узнаете о моем аресте, сразу уезжайте — деньги и документы у вас будут. Но без дочки и, конечно, без мужа.

— Как, без Анюты?

— Да, одна. Иначе все напрасно.

— Надолго?

— На несколько лет. С вами свяжутся, предъявят половинку этого. — И Бокий положил перед ней половинку серебряного амулета Блюмкина.

— Боже мой! Как вы могли разрубить ее на части? Это такая древняя вещь! — простонала Женя.

— Извините, если затронул ваши чувства. Я уважаю древнюю историю, но предпочитаю творить новую. Половинка этого амулета уже находится у человека, который должен будет получить материалы.

— Кто он?

— Зачем вам знать? Для вас главное — получить вторую половинку. Какая разница, кто это будет: Троцкий или кто другой? Вы выполняете свою миссию, он свою, а я свою. Вопросы есть?

— А если я не соглашусь?

— У вас нет выбора. Вы слишком много узнали в этот вечер… Вы понимаете, о чем я говорю? Потом ваша дочка…

— Вы страшный человек, Глеб Иванович.

— А вы, Женя, надеюсь, порядочный человек и второй раз не предадите. Еще вопросы?

— Ведь о том, что должно произойти, я говорила в письмах… Неужели не страшно было жить с таким знанием все эти годы?

— Какие письма? Я не понимаю… — удивился Бокий.

— Женечка, идите, водитель отвезет вас в Москву. Я сам все объясню Глебу Ивановичу, — сказал Барченко, и Женя вышла из комнаты мимо собаки, которая безразлично посмотрела на нее.

— 42 —

Приехав домой, Женя ничего не ответила на вопросы Николая, обеспокоенного ее поздним возвращением. Заснула быстро и проснулась, когда за окном было еще темно. Лежала без сна, вспоминая «оргию» у Бокия на даче, и думала, что снова ее жизнь делает крутой поворот и неизвестно, что в конце. Подошла к спящей Анюте. Как перенести разлуку с ней, которая, возможно, растянется на годы? Сейчас ей двенадцать. Значит, к тому времени, как они встретятся, она может быть уже совсем взрослой.

Пойти к Бокию и отказаться? Он человек слова и не задумываясь выполнит свою угрозу. Рассказать все Николаю? Вряд ли он сможет помочь. У Бокия везде свои люди, да дело не только в нем… Сообщая о разговоре с Бокием, она снова предает Барченко. Верный расчет оказался у Глеба Ивановича!

Дальше все развивалось по плану, предложенному Бокием. Днем приехал его помощник и сразу прошел в кабинет Барченко. Послышался шум, крики, затем оба вышли, красные и злые. Александр Васильевич, пряча глаза, на ходу сообщил, что едет к Бокию. Помощник прошел к столу Жени и объявил, что она больше не работает в лаборатории, таково распоряжение Глеба Ивановича. Женя повозмущалась для виду, затем заплакала по-настоящему — жаль было покидать лабораторию, в которой провела столько лет, — и начала собирать вещи.

Любочка, когда они остались одни, подбежала и горячо пожала ей руку.

— Ты поступила как настоящая советская женщина! — сказала она, — Я в тебе ни капельки не сомневалась! Ты не волнуйся, найдем и на Бокия управу. Слава Богу, у нас есть партия и комсомол, которые в обиду не дадут!

Женя тут улыбнулась сквозь слезы.

— Ты чего? — удивилась Любочка.

— Смешно. Ты сказала: «Слава Богу, у нас есть партия и комсомол!»

— Пережитки прошлого засоряют речь. Я атеистка, а Бога и даже черта иногда непроизвольно поминаю. Может, все же расскажешь, что там у Бокия на даче творится?

— Все так, как ты говорила. Благодаря тебе я смогла сразу сориентироваться в обстановке и сбежать… Ты слишком обо мне не хлопочи, а то себе хуже сделаешь. Я не пропаду… Сейчас появится время, на могилку к матери в Ленинград съезжу на пару дней, а там что-нибудь найду.

Вечером объявила о случившемся Николаю. Он возмутился и тоже пообещал найти управу на Бокия. Женя объявила о своем решении съездить на несколько дней в Ленинград, на могилу матери, и Анюта поддержала эту идею, решив поехать вместе с ней. Но магическое слово «школа» расставило все по местам. Анюта поначалу огорчилась, но потом с нетерпением начала ожидать летних каникул, чтобы всем вместе поехать на Черное море, в Крым, о котором Женя столько рассказывала.

Когда на следующий день Женя ехала на «паккарде» с доверенным человеком Бокия Никодимом и с его псом Смелым, примостившимся сзади на сиденье, то уже знала, в какое надежное место спрячет запаянные цинковые коробки с документами.

Вернулась только через восемь дней, страшно уставшая. Прощаясь с Никодимом, она сказала:

— Никодим, вы хороший человек, но не по своей воле стали обладателем тайны, которую знаю только я. Глеб Иванович фанатик идеи, ради которой никого не пожалеет… Вы меня понимаете? Уезжайте, скройтесь, выждите время…

— Спасибо, Женя. Но я рядом с Глебом Ивановичем долгие годы и его не покину. Прощайте. Смелый, дай Жене лапу на прощание. Молодец!

Прошел месяц, наступил май. Женя устроилась работать в библиотеку. Николай пообещал, что найдет ей более достойное место, и усиленно занимался поисками. Тревожное чувство не покидало Женю, хотя в глубине души теплилась надежда, что, может, все обойдется.

Во второй половине мая как-то вечером Николай вернулся торжествующий.

— Сегодня взяли твоего! — сообщил он, подсаживаясь к дымящимся щам.

У Жени екнуло сердце.

— Кого арестовали?

— Бокия, будь он неладен. Допрыгался! Возомнил себя бог знает кем… «Хозяин» приказал взять у него компромат, который Бокий, как оказалось, многие годы собирал на членов ЦК и даже Политбюро. Тот отказался. Ягода пригрозил, что это приказ самого Сталина, а Бокий нахально ответил: «Что мне Сталин? Меня на это место Ленин поставил!» Ягода сразу Сталину и доложил, а тот приказал: арестовать! Взяли голубчика! Теперь ты сможешь вернуться на прежнее место, к Барченко.

— Неужели ты не понимаешь, Николай, что лаборатория работала, пока был Бокий? Не стало его — не будет и лаборатории!

— Женя, я тебя не понимаю! Бокий выгнал тебя из лаборатории, и я знаю, за что. Мне рассказали. Просто не хотелось лишний раз напоминать тебе об этом.

— И все равно напомнил!

— Ты радоваться должна, что этот негодяй сидит там, где ему положено, — в тюрьме!

— Ладно, ешь.

Женя ушла в другую комнату и присела на кровать.

«Неужели пришла пора уезжать в никуда и неизвестно на сколько? — подумала она. — А может, прав Николай, все обойдется?»

И решила повременить с отъездом.

На следующий день Николай пришел обеспокоенный. Спросил, не ходила ли она восстанавливаться в лабораторию к Барченко. Услышав отрицательный ответ, облегченно вздохнул и шепотом рассказал, что Бокий недолго сопротивлялся и дал показания следователю. Он вместе с Барченко стоял во главе «розовой» организации.

— Розенкрейцерской, — поправила его Женя.

Николай испуганно посмотрел на нее.

— Откуда ты это знаешь? Может, ты сама… — и замолчал.

— Нет. Просто в голову пришло. Была такая тайная организация «розы и креста», вот она у меня и ассоциировалось с твоей «розовой» организацией.

— Может, и так, но на самом деле у них она называлась «Единое Трудовое Братство». Бокий понемногу сдает список членов организации. Барченко должны уже взять. Когда я уходил домой, за ним поехал «воронок». Хорошо, что после скандала с Бокием тебя выгнали из лаборатории. Может, подозревать не станут.

Но на следующий день за Женей приехали и отвезли ее на Лубянку.

«Почему я не послушала совет Глеба Ивановича? Ведь он приказывал исчезнуть из города после его ареста! Снабдил документами, деньгами…» — подумала она, идя по длинному коридору.

Дело тайной организации ЕТБ вел следователь Адхем Алиевич Али, восточный человек с узкими хитрыми глазами. Расспросив о работе в лаборатории, поинтересовался: неужели она за столько лет не рассмотрела «контру», которая свила гнездо в лаборатории?

— Тебе тем более непростительно, ведь, оказывается, ты наш секретный сотрудник еще с двадцатого года, — доверительно сказал он и показал отчеты, которые она когда-то передала Блюмкину. — После инцидента на даче Бокия ты должна была немедленно поставить нас в известность для принятия мер!

Несмотря на дружески-покровительственный тон следователя, Женя чувствовала угрозу, исходящую от него, — он ей не верил. Теперь Женя понимала, какой опрометчивый шаг сделала, не последовав распоряжению Бокия. Но ей не хотелось покидать Москву, Анюту, даже Николая и после стольких лет спокойной жизни отправляться неизвестно куда.

«Наверное, это возраст», — грустно подумала она и сделала следующий опрометчивый шаг: отправилась за советом к Никодиму, с которым сдружилась за время поездки, хотя внутренний голос просто кричал об опасности.

Никодим жил в частном доме на окраине, недалеко от Москвы-реки. Женя никогда у него не была, знала только адрес и очень долго туда добиралась. К ее удивлению, калитка оказалась закрыта, хозяина не было, как и его верного пса Смелого. Женя подумала, что, может, ошиблась адресом, и постучалась в соседний деревянный домик, окрашенный зеленой облупившейся краской. Соседка сообщила ей страшную новость, что скоро будут сороковины по Никодиму, скончавшемуся от сердечной болезни, а его собаку какие-то люди после похорон увели со двора. Потом неприязненно спросила, не родственница ли она, узнавшая о смерти Никодима и теперь претендующая на его дом. Женя молча повернулась и ушла.

«Эх, Никодим! — думала она, глотая слезы. — Не послушался ты меня, поверил в человеческие чувства, которые давно вытравил яд власти».

На следующий день в местное управление НКВД поступило письменное заявление от соседки, которая сообщала о приходе родственницы покойного Никодима Бешкетова и детально ее описывала. Пока донос прошел бюрократический круг и лег рапортом на стол следователя Адхема Алиевича Али, Женя уехала из Москвы. Прощальной записки она не оставила, чтобы хоть на первое время поставить всех в тупик своим исчезновением.

Женя только после смерти Никодима поняла, что документы, которые ей доверили, важнее человеческой жизни и следствие не остановится ни перед чем, лишь бы вырвать у Бокия признание, куда он их спрятал. С собой она решила ничего не брать, только деньги и новые документы. Ей жаль было расставаться с дневником, начатым в девичьи годы, в который она, правда, давно не делала записей. Подумав, она взяла дневник с собой, ведь о его существовании не знали даже Анюта и Николай.

— 43 —

— Гражданочка, чай пить будете?

В дверях купе стояла рослая проводница, неловко держа в руках четыре дымящихся стакана с кипятком. Женя отметила, что это не та, которая проверяла билеты при посадке. Квадратная, ширококостная, с колючим тяжелым профессиональным взглядом. Внутри у нее все сжалось. Похоже, чекистка. Возможно, Бокий уже заговорил и по ее следу пустили энкеведешников, разыскивающих ее по фотографиям и приметам. Правда, она успела сменить одежду, разбросав старую по свалкам, и приобрела круглые очки в проволочной оправе, с простыми стеклами, которые вместе с косой, уложенной горкой, придали ей вид учительницы.

«Неужели за мной потянулся «хвост» и все меры предосторожности напрасны? Через три часа будет Шевченко, узловая станция рядом с небольшим украинским городком Смелой. Может, попробовать изменить маршрут, и пересесть на другой поезд? Если у меня еще будет такая возможность…» — пронеслись невеселые мысли у Жени в голове.

— Гражданочка, мне недосуг здесь стоять! — окрысилась проводница, — Последний раз спрашиваю: чай пить будете? Чтобы потом не обижались, я больше котел топить не буду, за кипятком пойдете в вагон-ресторан.

— Извините, задумалась. — Женя постаралась взять себя в руки. — Два стакана чаю.

— Вы одна едете, берите пока один. За вторым подойдете, а то у меня стаканов на всех пассажиров не хватит! — отрезала проводница.

Нотки скандала в ее голосе исчезли, и у Жени немного отлегло от сердца. Возможно, она все же ошибается.

На столике оказался стакан в дешевом металлическом подстаканнике с еле закрашенным кипятком. Проводница ушла, и ее было слышно уже в соседнем купе. Там тоже едет только один пассажир. Время переполненных вагонов, когда казалось, что вся страна пыталась ехать куда-нибудь подальше от обжитых мест, миновало.

«Как много у меня связано с железной дорогой! Дореволюционный вокзал… Жизнь там постоянно била ключом… — подумала Женя. — Удельная, Левашово, Галич… Дореволюционные мягкие вагоны первого и второго класса, кавалеры и подружки… Как это было недавно и как давно! Разбросало всех по свету, кого-то уже нет в живых. Тогда мы были максималистами. Казалось, что жизнь бесконечна и слишком медлительна. Старались любыми способами ее ускорить. А сейчас, в преддверии сорокалетия, кажется, что жизнь летит, словно поезд к конечному пункту, и нет возможности хотя бы замедлить ее движение».

Жене надоело бездумно смотреть в окно, за которым уже ничего не было видно из-за сгустившейся темноты, лишь изредка нарушаемой редкими робкими огоньками, мгновенно появляющимися и исчезающими, словно призраки.

Семнадцать лет прошло, как она уехала из Украины, но ничто не пробуждало воспоминаний — даже когда было еще светло и можно было смотреть в окно на местные пейзажи. Женя встала, достала из-под сиденья багаж, вынула толстую зеленую тетрадь в коленкоре. Изготовлено на бумажной фабрике братьев Баженовых и К° — название, которого давно не существует, как и ее владельцев, наверное, расстрелянных или, если повезло, живущих в эмиграции. Это все, что осталось у нее от прежней жизни, ниточка, которая связывала ее с прошлым. Десятилетия назад она прекратила вести дневник, а теперь жалела: ведь столько было событий, которые по прошествии лет становились тусклыми и призрачными, словно не с ней происходили. А когда пыталась вспомнить, сознание исподтишка дорисовывало «картины», которых не было, идеализируя или, наоборот, сгущая краски, — словно недобросовестный историк, работающий в угоду власти. За время дороги пересмотрела дневник и сделала пометки, словно собиралась дать его кому-нибудь почитать. Наверное, только Анюте. Дочь взрослеет, и хотелось бы, чтобы она не повторила ошибок, которые мать допустила в молодости. Поэтому и объясняла те далекие события.

Если будет возможность, перешлет дневник в Москву, Анюте. Если…

В последнее время Женю преследовало ощущение, что она постоянно находится в темноте, даже при свете дня пребывает

в затянувшейся ночи, мучительно долго ожидает рассвета, который в ее жизни запаздывает на многие годы.

Поезд замедлил ход и остановился. За окном была беспросветная темень, и воображение Жени нарисовало картину, как к поезду спешат серые личности в серых одеждах с постановлением на ее арест. Коренастая проводница спешит открыть им дверь и услужливо показывает купе. Все представилось так ярко, что Женя невольно сжалась, ожидая, что вот распахнется дверь и в купе войдут…

Можно попробовать закрыть дверь купе изнутри и попытаться выбраться через окно… Но она продолжала сидеть без сил, ничего не предпринимая.

Поезд медленно двинулся. Женя вышла из купе и в коридоре увидела проводницу. Теперь та не избегает ее взгляда, и улыбка у нее нехорошая — видно, развязка близка.

«Интуиция меня не подвела. Жаль, что нет оружия, — тоскливо подумала Женя. — Впрочем, это не для меня — никогда не смогу убить человека. Видно, во мне еще осталось что-то человеческое, что-то от прошлой Жени. И жить почему-то хочется! А если подойти, попросить чаю и, когда она повернется, проскочить в тамбур, распахнуть дверь и выпрыгнуть, благо, поезд еще не набрал ход? Шанс ничтожный, но все же шанс! Деньги и документы со мной, зашиты в поясе. Дневник! Он остался в купе. Вернуться за ним? Похоже, она что-то почувствовала — взгляд стал настороженным, колючим. Надо Действовать немедленно».

Женя подошла поближе.

— Можно попросить еще чаю?

— Отчего нельзя? Можно! — удивительно ласково отвечает проводница, в упор насмешливо рассматривая Женю.

Женя напряглась. За спиной проводницы видна заветная дверь в тамбур. Мысленно сосчитать до трех…

«Раз, два…»

Сейчас она возьмет стакан с кипятком и…

— Не надо делать глупостей, гражданка Яблочкина, — жестко произносит проводница. Из ее руки тупо смотрит револьвер. — Марш в купе — не будем устраивать спектакль!

Провожает ее в купе, заходит следом и закрывает за собой дверь.

«Глупо, глупо, ой как глупо!» — стучит в голове у Жени.

— Руками упереться в окно и не делать лишних движений! — командует проводница. — Стреляю без предупреждения!

Вагон мерно покачивается во время движения. Жене очень неудобно стоять, но это то, что нужно проводнице, которая тщательно и быстро обыскивает ее. Находит пояс с деньгами и документами, торжествующе кладет его на стол.

— Оружия нет, а прислали сообщение, что крайне опасна и требуются особые меры при задержании, — вслух делится мыслями проводница и командует: — Можешь повернуться и достать свой багаж — посмотрим, что в нем. Напоминаю, что стрелять я умею и люблю! Поэтому без дураков!

Женя повернулась, достала из-под полки чемодан и придвинула его к проводнице. Неожиданно открывается дверь и в купе заглядывает еще один проводник — с наганом в руке.

— Уже взяла?! — говорит он с сожалением. — Мы же договаривались…

— Бери чемодан и посмотри, что там внутри, — командует проводница. — Сбежать хотела, стерва! Я это по ее глазам вычислила. А сейчас сидит смирно, как школьница, притворяется… Да не здесь смотри — тут и повернуться негде, — а у себя в купе. Спокойно смотри, ничего не упускай, подкладку с чемодана сдери, поинтересуйся, что там. А мы здесь побеседуем.

Недовольный проводник с чемоданом удаляется.

— Скоро станция. Я уверена, что в чемодане ничего нет. Ты уже успела все припрятать! Твоя жизнь в твоих руках: скажешь где, тебе это зачтется. Нет, поедем в Смелу, в районное управление сама знаешь какой организации, а там я из тебя все выбью. Не сомневайся!

«Почему она решила, что у меня нет оружия? — подумала Женя. — Оно есть и всегда со мной».

Страх сменился злостью. Она уже не боялась, а проводница, почувствовав перемену в Жене, внимательно посмотрела на нее, пытаясь разобраться, в чем причина. Это было как раз то, что нужно! Поймав взгляд проводницы, Женя больше не отпускала его, вложив в свой всю внутреннюю энергию, парализующую волю и сознание чекистки. Внутреннюю установку она продублировала, сказав:

— Здесь душно и жарко, тебе хочется спать! Ты не в силах противиться желанию спать! Твое тело безгранично желает сна — мышцы расслаблены, веки закрыты, дыхание ровное, ничто тебя не тревожит!

Уверенность Жени передалась проводнице. Глаза ее закрылись, голова безвольно откинулась, пальцы разжались, и револьвер упал на коврик. Сознание проводницы отошло на второй план, включив подсознание, и она впала в транс. Женя много раз управляла людьми в подобном состоянии во время психологических сеансов.

— Ты спишь и меня слышишь! Отвечай: сколько человек едет в поезде вместе с тобой?

— Один, Акинфий Бородавко, — ответила проводница, не открывая глаз.

— Как тебя зовут?

— Марфа Трофимова.

— Ты должна нейтрализовать Акинфия! Закрыть его в купе! Возьми револьвер!

В руке проводницы вновь оказался револьвер. Женя тем временем надела пояс с деньгами и документами, взяла сумочку, в которую спрятала дневник.

— Открой глаза! — приказала Женя, и Марфа, открыв ничего не выражающие глаза и следуя дальнейшим приказам, вышла в коридор.

В конце вагона возле открытого купе проводников стоял Акинфий и крутил в руках папиросу, видно, мучаясь вопросом, пойти покурить или пока повременить. Увидев Марфу, обрадовался, что она поможет решить возникшую дилемму.

— В чемодане только тряпки! — сообщил он. — Пойду покурить — аж уши опухли от воздержания.

Марфа молча направила на него оружие.

— Ты чего? Белены объелась?!

Марфа показала револьвером, чтобы он зашел в купе. Тот послушался, не отводя взгляда от смертоносного ствола.

Женя из-за спины Марфы приказала:

— Ключи!

Акинфий, словно завороженный, послушно отдал универсальный ключ, закрывающий двери тамбура и купе.

— Стереги его! Попробует сбежать — стреляй! — приказала Женя Марфе, и та вошла в купе вслед за Акинфием. Женя на всякий случай закрыла купе снаружи на ключ и вышла в тамбур. Поезд мчался по перегону, мелькали деревья. Прыгать было страшно, но надо спешить — скоро станция, необходимо выиграть время. Закрыв глаза и изо всех сил оттолкнувшись, чтобы не попасть под колеса, Женя прыгнула. Видно, от страха она ненадолго потеряла сознание, так как не почувствовала ни как приземлилась, ни как катилась с высокой насыпи вниз. Сознание вернулось, когда поезд уже прогрохотал мимо.

Женя встала, отряхнулась, нашла сумочку и слегка прихрамывая пошла вдоль железнодорожного полотна. Конкретного плана у нее не было, лишь надежда, что поможет случай. Удаляться от железной дороги она не хотела, как и идти в ближайшее село. Там она могла раздобыть в лучшем случае подводу, на которой далеко бы не уехала — утром начнутся ее поиски. Автобус тоже отпадал. Ей повезло: возле железнодорожного моста через небольшую речку какой-то «товарняк» снизил скорость, и ей удалось забраться на площадку.

Часа через два состав остановился. Рядом были еще поезда, и Женя поняла, что прибыла на узловую станцию. Послышались голоса. Вдоль товарняка шли ремонтники, проверяли тормоза на грузовых платформах. Увидев, что соседний товарняк готовится к отправке, Женя рискнула, пролезла между колесными парами, которые вот-вот могли тронуться, и устроилась там же, между колес, на небольшой площадке — излюбленном месте беспризорников в двадцатые годы. Она не имела представления, куда отправляется поезд, и хотела лишь оказаться подальше от станции, где наверняка уже допрашивают ошалевшую от собственного поступка Марфу, не понимающую, что же такое на нее нашло, что она не только упустила преступницу, но и поспособствовала ее бегству.

Товарняк двигался не спеша, подолгу стоял на полустанках, и в такие минуты сердце Жени готово было выскочить от волнения. Ей хотелось покинуть свое ненадежное убежище и бежать куда глаза глядят. Она еле сдерживалась, чтобы не поддаться панике, и постоянно ожидала, что вот-вот появятся люди в синих фуражках, оцепят поезд и начнут его тщательно осматривать. Еще хуже стало, когда рассвело, так как Женя понимала, что розыск уже объявлен и встреча с любым человеком может стать роковой.

Под вечер, когда на следующей узловой станции началась очередная процедура проверки тормозов, Женя покинула свое убежище. Она не знала, куда приехала и что делать дальше. Ее одежда после путешествия под вагоном нуждалось в стирке, и появиться в таком виде означало сразу вызвать подозрение.

Стараясь не попадаться никому, Женя пробиралась под вагонами подальше от станции, а увидев деревья и кустарник, вздохнула с облегчением. В глубине посадки она неожиданно натолкнулась на двух мужчин: одного лет тридцати, в модном клетчатом костюме, высокого и кудрявого, второго коренастого, лет пятидесяти, со скошенным лбом, маленькими мутными глазами, перебитой переносицей и мощной челюстью. Они рассматривали содержимое чемодана, что сразу указывало на род их занятий.

При ее появлении коренастый мгновенно выхватил финку и начал угрожающе приближаться. Женя на мгновение остолбенела от неожиданности и бросилась было бежать, но ее остановили слова кудрявого, который успокоил своего напарника.

— Печеный, перестань ее пугать. Сразу видно, краля пребывает в затруднительном положении, а ты к ней с «пером». Дамочка, не бойся. Печеный только на вид страшный, а так он очень добрый.

— Спасибо, — сказала Женя, облизывая пересохшие губы. — Не подскажите название этой станции?

— Голубушка, это Киев, мать городов русских! Откуда ты такая чумазая взялась и куда путь держишь? — театрально всплеснул руками кудрявый.

— Издалека.

— Краля, так дело не пойдет! Мы к тебе с уважением, а ты в прятки собираешься играть.

В его голосе послышалось раздражение, и Женя решила им подыграть, сказав первое, что пришло в голову:

— Из Курска. Сначала ехала, да в дороге поиздержалась, — она бросила взгляд на раскрытый чемодан, — пришлось путешествовать «зайцем». Я в Киеве бывала, правда, очень давно. Помню, здесь был недостроенный вокзал…

Кудрявый аж присвистнул от удивления.

— Давно ты здесь не бывала… Его уже с десяток лет как достроили. Хазу здесь имеешь?

— Что? — не поняла Женя.

— Знаешь, где ночевать будешь?

— Да, — неуверенно ответила Женя. — Здесь недалеко была речка, Лыбедь. Не подскажите, как к ней пройти? Надо умыться, привести себя в порядок.

— Не только расскажем, но и покажем. С превеликим удовольствием! — ухмыльнулся коренастый.

— А почему на вокзал не идешь? Он вон в той стороне. К нему и идти ближе, и помыться там удобнее, — сказал кудрявый, внимательно наблюдая за Женей.

— Мне в речке удобнее.

Ухмылка коренастого Жене не понравилась, но идти на вокзал, где полно милиции, было еще опаснее. Справилась ведь с чекистами в поезде, а эти не страшнее. Лишь пожалела, что не взяла револьвер у Марфы — с ним было бы надежнее. По крайней мере, им в случае чего отпугнуть можно.

— Похоже, краля, то, что ты путешествовала зайцем, не самая большая твоя проблема, — глубокомысленно заявил кудрявый. — Меня зовут Артурчиком, его Печеным — рука у него обожжена, цыгане так наказали, когда он с ними что-то не поделил. А тебя как?

— Соня, — ответила Женя в соответствии с документами, которые у нее имелись. — Очень приятно.

— Пусть будет Соня, — добродушно согласился Артурчик. — Пошли, Соня, отведем мы тебя к речке.

— Спасибо, пожалуй, я сама. Только покажите, куда.

— Направление одно — к такой-то матери и как подальше! — хрипло рассмеялся Печеный.

— Не бойся, Соня, мы тебя не тронем. Что мы, жиганы какие? А хазы у тебя нет, это я точно знаю. Пойдешь с нами, там все есть: и еда, и крыша над головой. Посмотри эти тряпки, может, себе чего выберешь. — Жене не хотелось копаться в ворованной одежде, но выбирать не приходилось. Это был хоть какой-то шанс изменить свой облик. Подобрала блузку, юбку и жакет, но не знала, подойдут ли по размеру. Не переодеваться же перед ворами!

Новые знакомые проводили ее к речке. Вода в ней была не особенно чистой, но Женя умылась и, зайдя за кусты, переоделась. Печеный попытался сделать кое-какое движение в ее сторону, но Артурчик его остановил — видно, в компании верховодил он. Увидев преображенную Женю, которая ухитрилась даже соорудить новую прическу, он галантно поцеловал ей руку и одобрительно сказал:

— Я с самого начала заметил, что ты настоящая краля…

Одежда была немного тесновата и вызывающе обтягивала фигуру. Печеный только крякнул, увидев ее.

Женя была недовольна: она выглядела хорошо, даже очень хорошо и никто не дал бы ее возраст, но по-прежнему легко узнаваема, окажись здесь ее фотография или словесное описание. Поэтому она решила избегать центральных улиц, вокзала и других мест, где могла столкнуться с милицией, которую, конечно, уже подключили к розыску. Идти с ворами Женя не хотела, но решила ничего не говорить, а при случае «потеряться».

«Малина» находилась недалеко от вокзала, в Протасовом яру, и представляла собой ничем не приметный деревянный домик, в котором под покровом сумерек собирались воры самой разной специализации и квалификации, играли в карты, пили, а когда находились в розыске, здесь же «ложились на дно», не выходя на улицу неделями. Жене так и не подвернулся подходящий случай расстаться с попутчиками, и она прошла во двор через бесшумно открывшуюся калитку, что говорило о желании хозяев сделать приход гостей как можно менее заметным. Артурчик постучал условленным стуком в дверь, которая открылась мгновенно, и тут же рванулся назад. Женя не успела еще сообразить, что к чему, как двор наполнился людьми, а отчаянно ругающиеся Печеный и Артурчик оказались на земле с заломленными за спину руками.

— Ты кто? Проститутка? Или воровка? Паспорт есть? — спросил ее крепко сбитый мужчина в темном костюме — очевидно, старший здесь, руководивший засадой.

— Я здесь случайно, — жалобно сказала Женя. — Вот мой паспорт. Отпустите, пожалуйста, а то муж узнает…

— Вот сука! Еще замужем, оказывается! — возмутился мордатый молодой парень, только что надевший наручники на Печеного, и несколько раз от злости ударил его ногой.

— Обыскать ее! Кажется, эту физиономию я где-то видел, — сказал старший.

Мордатый с удовольствием исполнил поручение и облапал Женю.

— Вот, — сказал он, передавая старшему пояс с документами и деньгами.

— Непростая девочка! — протянул старший, ознакомившись с его содержимым, — Похоже, это та, на которую пришел розыск из самой Москвы. Давай-ка всех пока в дом, может, еще кто заявится. Скоро за ними автобус приедет.

— Мне надо по нужде, — попросила Женя.

— Сейчас горшок найдем! — зло улыбнулся старший.

— Мне в самом деле очень надо, прошу вас, — еще жалобнее сказала Женя.

— С лярвой медвежья болезнь случилась, — оскалился мордатый.

— Ладно, веди ее за дом, там есть сортир. Если вздумает дурить — стреляй без сожаления, перед Москвой как-нибудь отчитаемся, — сжалился старший.

Артурчика и Печеного повели в дом.

Женя, зайдя за угол, обернулась, посмотрела провожатому в глаза и спросила:

— Вы не думаете, что я очень красивая?

Мордатый на мгновение оторопел. Жене было все равно, что сказать, и не имело значения, что он ответит. Главное, на миг установить контакт, а потом он уже в ее руках…

Перелезая через забор, она улыбнулась: мордатый получил установку подпереть дверь в дом снаружи и никого оттуда не выпускать. Уже добравшись до пересечения с улицей Огородней, услышала выстрел, за ним второй.

«Если даже они перестреляют друг друга, я печалиться не буду», — подумала Женя.

Этот район города она смутно помнила, так как проживала недалеко от него в далеком девятнадцатом — на Батыевой улице. Хотя с тех пор прошло семнадцать лет, улочка совсем не изменилась — такая же унылая и грязная. Женя постучалась в дом, где тогда жила. Открыла незнакомая полная женщина в теплом цветастом платке, делавшем ее и без того широкое, с красными прожилками лицо еще круглее. Женя открыла было рот, чтобы спросить, кто здесь живет, как женщина ойкнула и воскликнула:

— Господи, да это Женька! Совсем такая же, ни капельки не изменилась!

И только сейчас Женя узнала в ней худую вертлявую Нюру, дочку своей бывшей хозяйки.

— Нюра, ты… — растерянно сказала она.

— Время меня не пощадило, — с горечью ответила Нюра. — Работаю на кирпичном заводе, там намахаешься, потом домой, за хозяйством смотреть. А за собой и некогда… Да что же я! Проходи, Женя. Где ты теперь? Небось, в своем любимом Петро… Ленинграде.

— Представляешь, Нюра, ехала в поезде, чемодан украли, а там деньги и документы.

— В милицию заявила?

— Заявила. Сказали, чтобы через три дня пришла. Можно, я у тебя эти дни перебуду, а потом рассчитаюсь?

— Да ты что, Женя! Сколько надо, столько и живи. Теперь я здесь хозяйка, мамка семь лет как умерла. Две дочки у меня да муж пьяница, непутевый. Дочки сейчас в селе, у свекрови. Муж на заработках в Донбассе. Там, говорят, шахтеры хорошую деньгу зашибают, вот он и подался. Не знаю только, привезет денег или что в подоле.

— Ты что, Нюра! Он же не женщина!

— С него станется!

Разговорились.

— Знаешь, шла по улице и никаких изменений не увидела. Все как тогда, в двадцатом.

— Да, здесь время остановилось. А вообще город хорошеет, особенно центр! Знаешь, на Крещатике сняли трамвайные рельсы и пустили электрический троллейбус. Красота! А здесь… — И Нюра вздохнула.

Ночью Жене приснился страшный сон, который утром полностью исчез из памяти, оставив лишь тяжелое чувство.

Положение у нее было катастрофическое: ни документов, ни денег, и НКВД уже известно, что она прячется в Киеве. Что делать, она не представляла. Наверное, уже допросили Артурчика и Печеного и они сообщили, где и как ее встретили. Поэтому железная дорога для нее закрыта — там ее будут ждать. Вечером, когда Нюра пришла с работы, Женя попросила у нее денег в долг. Та внимательно посмотрела на нее и сказала:

— Денег у меня нет, но немного дам. Участкового встретила, когда шла на работу. Интересовался, не брала ли кого на постой. Какую-то опасную преступницу ищут.

— Я не преступница, — сказала Женя.

— Верю, Женя, но все же документы побыстрее выправь. Обнаружит тебя здесь участковый, быть беде. И так хватает на мою бедную головушку.

Денег, которых смогла дать Нюра, было явно недостаточно для того, чтобы продолжать путь. Женя оказалась в безвыходном положении и уже не могла ни на что рассчитывать. Но страшнее всего было то — теперь она осознала это, — что она подвергла близких людей страшной опасности. Из газет она знала, что Глеб Бокий и Александр Барченко еще до окончания следствия объявлены врагами народа и не стоило строить иллюзий относительно их дальнейшей судьбы. Но страшнее всего было то, что клеймо врагов народа ложилось и на членов их семей.

Женя очень жалела, что согласилась на эту опасную миссию, но переступить через себя, пойти в НКВД, предать Барченко и Бокия она не могла и теперь видела единственный выход — добровольно уйти из жизни.

«Нет человека — нет суда и следствия, нет ярлыка «дети врага народа», — наивно думала она, собираясь таким образом спасти будущее Анюты.

Но Нюра, видно, почувствовав неладное, вызвала Женю на откровенный разговор, и та, не вдаваясь в подробности, рассказала, что ее разыскивают. Вначале Нюра страшно перепугалась, затем, подумав, сказала, что может ей немного помочь, и устроила послушницей во Свято-Пантелеймоновский женский монастырь в лесной Феофании, единственный сохранившийся женский монастырь.

Жене сразу понравилось огромное, но в то же время почти воздушное, изящное, бело-красное здание церкви Святого Пантелеймона, куда монахини приходили на молитву.

Теперь Женя звалась послушницей Ефросиньей, ходила в черном платке, туго обмотанном вокруг головы, в темных длинных одеждах, скромно опустив глаза, и безропотно выполняла самую тяжелую работу. Она тосковала по прежней жизни, по Анюте, даже по Николаю, но понимала, что пока возврата нет. И будет ли вообще?

На протяжении почти двух десятилетий Женя занималась «безбожницкой» деятельностью в лаборатории, не посещала церковь, а тут ей пришлось искать у нее защиту. Она вспомнила детство, юность, когда, желая чего-то, ходила в церковь на всенощную и горячо просила Бога о помощи. Сейчас она нашла здесь успокоение для души, а простая, бесхитростная жизнь, заполненная физическим трудом и молитвами, ей даже понравилась. В редкие свободные минуты она любила спуститься к источнику Святого Пантелеймона в лесной чаще, в полном одиночестве полюбоваться природой, а по вечерам, не обращая внимания на наступившее похолодание и заморозки, искупаться в бревенчатой купели с водой из источника Святой Марии.

Но церковь была не самое надежное в смысле безопасности место. Закрывались те немногие храмы, которые еще остались в «городе тысячи церквей». Поздней осенью нависла угроза и над этим последним женским монастырем. Его ожидала участь Фроловского и Покровского женских монастырей, закрытых еще в конце двадцатых годов. В эти дни Женя узнала из газет, что «английский шпион, организатор покушения на Сталина, масон» Глеб Бокий расстрелян. Оптимистичное обещание Бокия, что, когда придет время, ее найдут его люди, казалось бы иллюзорным и смешным, если бы не так хотелось плакать.

На всякий случай надумала подготовить путь «отхода», решив, что просто умереть — это большая роскошь, а вот провести научный эксперимент, от которого ее когда-то отговорил Барченко, будет в самый раз. Запись древнего ритуала вхождения в Иной Мир у нее была — когда-то Женя сделала ее на последних страницах дневника. И она начала подготовку. Вскоре все было готово, но она еще сомневалась, не слишком ли торопится…

Но в первых числах декабря, когда во двор монастыря въехал «черный воронок», а за ним тентованная полуторка, она не стала ждать дальнейшего развития событий и сбежала, захватив небольшой мешочек со всем необходимым, который заранее приготовила. Местность она изучила хорошо, а по намеченному маршруту, предвидя эти события, уже не раз проходила. Она быстро пробиралась по лесным тропам к Днепру, а выйдя к реке, направилась вверх по течению, избегая встреч с людьми. Обойдя село Мышеловку, расположенное почти у самой воды, она вскоре вышла к месту впадения реки Лыбедь в Днепр. Ее путь лежал на крутую возвышенность, поросшую лесом, с голой проплешиной вверху — Девич-гору, в народе прозванную Лысой горой.

Это место — как Женя определила, сакральной силы — она облюбовала для проведения эксперимента. Здесь воды Днепра и Лыбеди, сливаясь, образовывали словно вершину треугольника, в основании которого находилась гора. На вершине ее виднелись остатки Лысогорского форта, взорванного в восемнадцатом году.

Свинцовое зимнее небо разрешилось первым снегом, который падал вначале редкими, робкими снежинками, а потом, осмелев, посыпал вовсю и вскоре укрыл все белоснежным покрывалом, но, не успокоившись, продолжал идти. Сумерки наступили быстро, словно упали вместе со снегом, а с ними пришел холод. Руки у Жени зябли, и она отогревала их, сунув в карманы старого мужского пиджака, подаренного Нюрой. Пиджак играл роль пальто, но свою задачу выполнял плохо, особенно когда она оказалась на вершине горы. Белое безумие зимы Женю восхитило и испугало одновременно. Местность неузнаваемо изменилась. Кое-как сориентировавшись, она пошла вдоль высокого земляного вала, читая выложенные кирпичом номера то и дело открывавшихся сквозных подземных проходов-потерн. Найдя потерну под номером два, Женя вошла. Идти стала труднее, здесь было совсем темно. Она достала факел из мешка и зажгла его. На середине потерны открылся подземный ход, и вскоре Женя попала в каземат. Здесь с помощью свечей и факелов она создала магическую пентаграмму, мельком подумав, что она напоминает звезду, и выпила из небольшой бутылочки жидкость с травяным привкусом. Ей было страшно и любопытно. Но больше все-таки страшно, и Женя немного помедлила, прежде чем продолжить…

Часть 3. Красные бусы

— 44 —

Мирослав нетерпеливо кружил неподалеку от прилавков с цветами, нервируя продавщиц, скучающих без покупателей. Увидев Зоряну, поспешил к ней навстречу.

— Показывай, — велела Зоряна вместо приветствия. Мирослав достал фотографию и передал ей. Изображение Зоряны было четкое, как и все окружающее ее, а вот фигура и лицо старухи казались расплывчатыми, смазанными, как будто занесенными извне. Старуха была гораздо ниже Зоряны и словно выглядывала из-за ее плеча. Черты лица лишь угадывались, и было непонятно, смеется она или хочет что-то сказать, о чем-то предупредить.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он нетерпеливо.

— Думаю, что ты решил надо мной подшутить. С помощью компьютера и соответствующих программ можно и не такие штучки проделывать. Грубая работа этот твой фотомонтаж!

— Зоряна, слово даю, я к этому не имею отношения и сегодня не Хеллоуин для подобных шуток!

— Хорошо. Предположим, я тебе поверила. Что ты считаешь нам надо сделать?

— Найти ту могилу и положить на место дневник, пропажа которого потревожила дух усопшей! — И, заметив у нее на шее красные бусы, добавил: — И бусы! Тебе не противно вешать на шею всякую дрянь?

— Бусы прилично выглядят и мне нравятся. Чего ты такой взъерошенный?

— Неужели ты не понимаешь, что это фотография призрака?!

— Телевизионная передача «Необъяснимо, но факт» мне тоже нравится, но предпочитаю общаться с живыми, а не с призраками, даже если они существуют. Поэтому надо разыскать тех, кто ухаживает за могилой. А бусы я сейчас сниму. — И Зоряна положила их в сумочку.

— Думаешь, нам следует заняться розысками? — В голосе у Мирослава звучало сомнение.

— Я в этом не сомневаюсь! Более того, я так хочу! — капризно заявила Зоряна и направилась в одноэтажное кирпичное здание, контору. Здесь оптимизма у нее поубавилось. В администрации вместо того, чтобы дать исчерпывающий ответ, начали задавать массу вопросов: номер участка, могилы, когда было произведено захоронение. И в конце концов объяснили, что искать родственников по фамилии покойника — то же самое, что иголку в стоге сена, тем более что не всегда остаются контактные телефоны или адреса близких усопшего.

Ничего не добившись в конторе, Зоряна с Мирославом отправились на кладбище искать могилу. Это оказалось совсем непросто. Их основным ориентиром была ива возле кладбищенской стены, но таких оказалось множество. Пока ее наконец отыскали, прошло больше двух часов. И хотя день уже клонился к вечеру, им повезло: какая-то старушка как раз заканчивала поливать цветы на соседней могиле.

При виде ее Мирослав сразу же взглянул на фотографию и недоуменно пожал плечами. Вроде похожа, такая же худощавая, сгорбленная, с морщинистым лицом. И в то же время другая.

— Добрый вечер, — поздоровалась Зоряна.

— Доброго вам здоровья, — отозвалась старушка и пояснила: — Поливать цветы надо после захода солнца, тогда земля влагу примет и не будет трескаться.

— Вы, случайно, не подскажите, кто ухаживает вон за той могилой? — Зоряна указала на могилу, где обнаружился дневник.

— Знаю. Анна Алексеевна. Часто тут бывает. Очень аккуратная и трудолюбивая. Встречаемся здесь, разговоры ведем о жизни, о политике.

— О политике? — улыбнулась Зоряна.

— Да, милочка, о политике, — строго сказала старушка. — Ведь политика — это голова, экономика — руки-ноги. Что голова надумает, то руки-ноги делают. Недаром придумана пословица «за дурной головой ногам покоя нет». Если плохо голова работает, то сколько бы руки-ноги ни старались, а сыт все равно не будешь. Вот так!

— Спасибо, очень интересно. Не подскажите, как эту Анну Алексеевну разыскать? Может, адрес ее есть или телефон?

— И адрес есть, и телефон. Только скажите, добрые люди, кто вы и по какому делу вам видеть ее надобно?

— Нужно кое-что узнать… О женщине, которая похоронена в той могиле, Евгении Яблочкиной.

— Это ее мама. А зачем вам?

— Неужели? Прекрасно! — начала вдохновенно врать Зоряна. — Оказывается, моя бабушка является двоюродной сестрой покойной Яблочкиной, а значит, Анна Алексеевна — моя троюродная тетя. Думаю восстановить родственные связи.

— Раз такое дело, записывайте. — И старушка принялась по памяти диктовать телефон и адрес. Зоряна записала все на обратной стороне фотографии, сделанной Мирославом на кладбище.

— Как это вы без записной книжки обходитесь? — спросила она восхищенно, прикинув, что старушке далеко за семьдесят.

— Старая я, восемьдесят годков два лета тому назад отпраздновала, память слабая стала. Записную книжку боюсь потерять или куда-то задевать, вот и запоминаю.

— Мне бы ваш склероз… — улыбнулась Зоряна, попрощалась со старушкой, и они направились к выходу с кладбища.

Когда вышли на улицу Байковую, Женя набрала по мобильному телефону Анну Алексеевну, но, услышав ответ, дала отбой.

— Поедем к ней домой, — сказала она решительно. — Старые люди более восприимчивы к живому общению, чем к беседам по телефону, который используют в основном для перемывания косточек своих знакомых.

Анна Алексеевна жила в старом доме на Малоподвальной, вход со двора, квартира на первом этаже за черной металлической неожиданно новенькой дверью. Слегка волнуясь, Зоряна нажала на кнопку звонка. Тишина. Еще раз нажала, и сразу послышался голос, который она слышала в трубке. Словно хозяйка, притаившись, стояла все это время за дверью.

— Кто там?

— Откройте, пожалуйста, — попросила Зоряна. И растерялась: как представиться? Не говорить же, что пришли в гости прямо с кладбища и по делам скорбным, прошлым!

— Кто говорит? — допытывался голос. Дверь открывать явно не спешили.

— Извините, но вы нас не знаете, — ответила Зоряна, решив, что лучше сказать правду. — Мы… Я случайно взяла дневник Евгении Яблочкиной, который хранился в ящике на кладбище, теперь хочу его вам отдать.

После долгой паузы голос осторожно поинтересовался:

— И… что еще?

— Все… — растерялась Зоряна. — Я принесла дневник вашей мамы, только и всего.

— И что еще? — продолжал настойчиво спрашивать голос.

— Только дневник. Отдам дневник, задам, если можно, несколько вопросов и уйду.

— И что еще? — зациклился на вопросе голос.

— Не знаю! А что еще я должна принести? — слегка раздраженно спросила Зоряна.

— Вы больше ничего не брали с кладбища?

— Ах да, простите. Вспомнила! Я случайно захватила с собой красные бусы. Они лежали на столике…

— Они у вас с собой?

— Да.

— Кто с вами?

— Мой друг. Его зовут Мирослав.

— Пусть он уйдет! Наденешь бусы, и я впущу тебя в квартиру.

— Подожди на улице, — повернувшись к Мирославу, сказала Зоряна и прошептала: — Видно, хозяйка немного не в себе.

Он, кивнув, вышел из парадного. Зоряна достала красные бусы, надела их на шею и услышала, как щелкнул замок. Дверь открылась. За ней стояла седая старушка и внимательно рассматривала девушку.

— У вас красивая дверь, — сказала Зоряна, переступая порог.

— Это сосед, Владимир. Он человек богатый. Недавно стал моим соседом, живет напротив. Старая дверь смущала его друзей, и он сделал мне подарок. Проходи в комнату.

Зоряна зашла в гостиную. Высокие потолки с паутиной трещин, старая мебель, давно отслужившая свое, вытертый почти добела коврик, скрипучий пол… Впечатление такое, словно квартира тоже собирается покинуть этот мир, когда наступит час ее хозяйки.

«Интересно, сколько ей лет?» — подумала Зоряна.

— Восемьдесят два, — сказала старушка, словно прочитав ее мысли.

Зоряна смутилась.

— Откуда вы узнали, о чем я подумала? — спросила она и неожиданно для себя покраснела.

— А о чем может подумать молодая красивая девушка при виде такой развалюхи, как я? Конечно, о возрасте. Когда молодость смотрит на старость, то не думает о том, что смотрится в зеркало, отодвинутое на десятки лет.

— Возможно.

Зоряне старушка не понравилась, да и явно не она была на фотографии. Она почувствовала разочарование и раздражение:

«Зачем я пришла сюда? Можно было оставить дневник там, где взяла. На кладбище».

— Вот дневник вашей мамы. Признаюсь, я его прочитала, — сказала Зоряна, протягивая тетрадь, и хотела снять бусы, но старушка ее остановила.

— Это тебе. Подарок.

— Спасибо, но они мне не нравятся. Я хочу их вернуть.

Зоряна потянулась к застежке, но старушка сказала повелительно:

— Ты должна их взять. Это подарок!

Зоряна решила не спорить со старухой, раз уж это подарок, и выбросить бусы в ближайшую урну.

— В дневнике есть приписки, в которых ваша мама вскользь упоминает о грозящей ей опасности и о том, что едет в поезде. Любопытно, как сложилась ее судьба в дальнейшем?

— Присаживайся к столу. Выпьешь чаю?

— Спасибо, не хочется. Жарко.

— Когда жарко, надо пить чай. Зеленый. Он утоляет жажду, — назидательно сказала старушка и начала хлопотать возле электрического чайника. Зоряна уступила, решив про себя, что старушка хоть с причудами, но славная и гостеприимная.

— Маме угрожал арест, и она уехала из Москвы, пытаясь скрыться, — сказала старушка, насыпала заварку прямо в чашки, залила кипятком и накрыла блюдечками.

— А за что ее хотели арестовать?

— Время было такое… Она не была преступницей. Может, знала чуть больше, чем должна была знать. Одно время она жила в Киеве, была послушницей в монастыре, а когда его закрыли, скрылась… Чай готов.

Зоряна взяла чашку. Горячий, слегка терпкий напиток был приятен на вкус. Старушка достала из потемневшего от времени буфета небольшой стеклянный графинчик с зеленой жидкостью и разлила ее по стопкам.

— Это травяной ликер, старинный рецепт, — пояснила она. Зоряна не выдержала и попробовала густой сладко-горький напиток. Он словно манил и одновременно отталкивал. Зоряна допила до конца, но так и не решила, нравится он ей или нет. Старушка сразу снова наполнила стопки и продолжила:

— Вскоре ее нашли — безумную, ничего не помнящую. Вначале она оказалась в подвалах НКВД — это известный ныне Дворец кино, старинное здание, где до революции находился Институт благородных девиц. В тридцатые-сороковые годы там располагался НКВД, заседали печально известные «тройки», осуждающие на смерть. В подвале, где сейчас кассы, расстреливали… Несмотря на все принятые меры, уличить маму в симуляции не удалось. Рассудок ее помутился, и она не могла рассказать того, что они хотели узнать. Ее поместили в психиатрическую больницу имени Павлова, а в сорок первом гитлеровцы, взяв город, в числе первых расстреляли больных и медперсонал больницы.

— Значит, она погибла в сорок первом. А почему на ее могиле нет даты смерти?

— А я не уверена, что она умерла.

— Ей удалось спастись?

— Не знаю.

— А кто тогда лежит в могиле?

— Ее тело.

Зоряна поняла, что продолжать разговор с этой странной старухой бесполезно. Видно, безумие у них в роду. Она встала.

— Спасибо за угощение.

— Сегодня двадцать девятый лунный день… — неожиданно сказала старушка. — Ты не хочешь узнать, как сложилась моя судьба?

— По правде сказать, я спешу. Извините меня.

Тут Зоряна обратила внимание на то, что старушка так и не притронулась к своей стопке с настойкой, а сама она незаметно выпила их целых три.

«Надеюсь, меня не отравила эта сумасшедшая», — вздрогнув, подумала она.

— Моего отца расстреляли вскоре после моего рождения. Отчима, на которого мама оставила меня, перевели из Москвы в Узбекистан. Во время войны он попал в СМЕРШ и погиб в самом ее конце. Я в семнадцать лет ушла добровольцем на фронт. Я хорошо знала немецкий язык, попала в разведшколу и была заброшена в тыл к немцам. Вскоре оказалась в плену, потом концлагерь, после — советские лагеря в Заполярье. Затем снова Средняя Азия… — почти тараторила старушка.

— Спасибо, но в следующий раз… Я обязательно приду. Голова кружится, очень крепкая у вас настойка. Вы меня не отравили?

— От нее ты не умрешь.

Зоряна уже перед дверью спросила:

— Как к вам попал дневник, если она записывала в него свои мысли в поезде, а больше вы не виделись?

— Я знала, что ты об этом вспомнишь и спросишь, — противно захихикала старушка. — Когда она жила в монастыре, то передала его своей знакомой, Нюре, чтобы та переслала мне. В дневнике еще много было написано — ты не все читала…

— Что именно? — заинтересовалась Зоряна, передумав уходить.

— Потом, потом. Всему свое время! — сказала старушка и почти вытолкала девушку за дверь.

— Она не странная, а сумасшедшая, — сказала Зоряна Мирославу на улице.

— Что-нибудь удалось узнать? — поинтересовался Мирослав. — Она похожа на старушку на фотографии?

— По-моему, нет, — вздохнула Зоряна. — Только напоила какой-то дрянью, от которой кружится голова. — И она подробно рассказала обо всем, что увидела и услышала у странной старушки.

— Какие планы на вечер? Надеюсь, кладбище больше не входит в перечень мест, подходящих для времяпрепровождения? — с притворно серьезным видом поинтересовался Мирослав.

— Конечно, нет. Будем считать, что все это было курьезом, которые порой случаются в жизни. Предлагаю поехать в гидропарк, я даже не прочь искупаться.

— Неплохая идея. Погуляем, а потом немного побезобразничаем в воде. Я обожаю ночные купания!

— Какая ночь? До нее еще масса времени.

— А мы не спешим.

Сказочный остров развлечений, гидропарк, включал в себя все, что только можно предоставить для отдыха. Золотистые песчаные пляжи с романтическими названиями — Флоренция, Молодежный, Золотой; шумные ночные дискотеки, околдовывающие лазерной техникой и объемным звучанием, с сумасшествием до утра; небольшие уютные полупустые кафе с ненавязчивой музыкой, будто созданные для разговора тет- а-тет; захватывающие, сверкающие игровые аттракционы, притягивающие ощущением страха из-за выброса адреналина; лодочные станции, откуда круглосуточно можно отправиться в путешествие под скрип уключин и шум воды; многочисленные казино, щедро раздающие посетителям обещания разбогатеть; площадки пейнтбола, тенниса, пинг-понга. И самое главное: отойдя чуть в сторону от главной аллеи, можно оказаться в уголке чудесной природы, которая сохранилась несмотря на все усилия ее извести.

Зоряна с Мирославом для начала прокатились на захватывающих дух «американских горках», которые американцы почему-то называют «русскими». Расстреляли из пневматического «Калашникова» массу цветных баночек и фигурок, но так и не дотянули до приза. Спрятавшись под камышовую крышу кафе, расположенного почти у самой воды, съели сочный шашлык и попробовали сухое красное вино. А после они отправились на дискотеку. Но Зоряна, танцуя, не испытывала обычного удовольствия, лишь неожиданную головную боль и раздражение от музыки, которая ее раньше буквально захватывала. Она уговорила недоумевающего, разгоряченного танцами Мирослава, и они отправились на прогулку по острову, который пытался разогнать темноту яркими огнями увеселительных заведений и светом редких фонарей. Над ними раскинулось великолепное звездное небо, на котором не видно было луны.

— Ты забыл, на острове я хотела искупаться, — капризно сказала Зоряна. Какое-то раздражение овладело ею, чего-то хотелось, но она не знала, чего именно.

— Нет проблем! — сразу поддержал идею Мирослав. — Я знаю тут одно относительно дикое местечко, так что будем втроем: ты, я и луна. — Он поискал глазами ночное светило и не нашел. — Странно. Похоже, у луны сегодня выходной. Придется довольствоваться компанией друг друга. Наверное, завтра будет ветер, — выдвинул он предположение относительно ее отсутствия.

— Это если красный закат, — возразила Зоряна.

— Тогда ваша версия, сеньора? — галантно спросил он.

— Не знаю. Ее не видно, но у меня ощущение, словно она за нами наблюдает… Угрожает…

— Вот-вот камнями начнет бросаться! — пошутил Мирослав. — Да ну ее, нашли тему для разговора. Сегодня нет — завтра появится!

Они вышли на каменный мостик через пролив, разделяющий остров на две части. Внизу темнела вода, впереди со стороны пляжа раздавались голоса любителей ночного купания, справа из освещенного приглушенным светом ресторана «Млын» с большим бутафорным водяным колесом доносилась музыка.

— Я хочу прыгнуть с мостика, — сказала Зоряна, завороженная видом слабо отсвечивающей чернильной воды. — Я никогда не прыгала в воду в темноте.

— А я и при свете дня с него не прыгну. Правда, видел, как некоторые чудаки прыгали отсюда, — ответил Мирослав. — Но только днем.

— А я хочу прыгнуть ночью, ведь я тоже чудачка! — закапризничала Зоряна.

— Зоряна, не дури! Идем, я тебе такое чудесное место покажу для купания, закачаешься! — попробовал отговорить ее Мирослав. После десятиминутных препирательств он понял, что Зоряна та еще штучка и упряма как осел. А аргументы, что она много лет занималась художественной гимнастикой, регулярно посещала бассейн и многократно прыгала с десятиметровой вышки, а здесь «те же десять, от силы двенадцать метров», заставили его сдаться. Зоряна разделась, перелезла через перила, повернулась спиной к черной пропасти и грустно посмотрела ему в глаза.

Этот взгляд еще долго будет вспоминаться ему во сне, тревожа не высказанной вслух мыслью.

— Зоряна, не дури! — крикнул Мирослав, охваченный плохим предчувствием, и схватил ее за руку, пытаясь удержать. Она силой вырвала руку и спиной ушла в темноту, попыталась сделать заднее сальто, но неудачно вошла в воду. Лишнее движение, которое она сделала, чтобы вырваться от Мирослава, не дало ей докрутить сальто, привело к болевому шоку от удара об воду и потере сознания.

Мирослав, услышав шум от падения в воду, мысленно досчитал до десяти и крикнул:

— Зоряна, как там у тебя? Все в порядке?

Но никто ему не ответил. А жизнь продолжалась: по мосту обнявшись шли влюбленные пары и одинокие пьяные, доносилась музыка из ресторана, веселые голоса с пляжа, но Зоряны не было слышно.

— Зоряна, не шути! Ответь! — снова позвал он и, не дождавшись ответа, закричал что есть силы: — Помогите! Человек тонет!

Крик этот напугал парочку, шарахнувшуюся в сторону, и привлек внимание любопытных, количество которых стало быстро возрастать. Они интересовались, что происходит, а узнав, шумно и беспорядочно давали противоречивые советы, ничего не предпринимая. Мирослав швырнул одежду Зоряны на асфальт, не раздеваясь перелез через перила, туда, где еще недавно стояла она, и, развернувшись к воде, продолжал кричать, то зовя Зоряну, то прося о помощи некую абстрактную силу. Толпа за его спиной горячо обсуждала, что лучше сделать: позвать милицию, водолазов, спасателей, которые, несмотря на ночь, должны быть где-то здесь на посту, «скорую помощь» или сбегать на лодочную станцию за подмогой.

— Я прыгаю, Зоряна! Не шути! — крикнул Мирослав в последний раз и, не дождавшись ответа, с сжавшимся от страха сердцем рухнул «солдатиком» в бездну.

— 45 —

Злополучный прыжок с моста обошелся Зоряне очень дорого. Ее посиневшее, холодное тело смогли найти и вытащить из воды только через двадцать минут. Минут десять Мирослав и мужчина — собственно, и нашедший Зоряну, но так и оставшийся безымянным, — безуспешно пытались вернуть ее к жизни, пока не приехала «скорая помощь». Молодой врач скептически выслушал сбивчивый рассказ Мирослава и просьбу сделать все возможное.

— Будем стараться, — сухо ответил он. — Но я не Господь Бог. Слишком много времени прошло.

Проведя реанимационные меры и не добившись успеха, в конце концов погрузили тело Зоряны в «скорую» и прикрыли белой простыней. Мирослав уговорил взять его с собой и устроился рядом с медсестрой — молоденькой полноватой светловолосой девушкой. По дороге она его как могла успокаивала и заодно сказала, что верит в влияние луны на поведение человека.

— Вот, например, сегодня пятое июля, а по лунному календарю это двадцать девятый лунный день, — рассказывала она. — Его называют сатанинским днем. По поверьям, в этот день черные маги вершат неправедные дела, люди ослабевают, их энергия истощается. На ночном небосводе луны не видно. В этот день много лжи и часто снятся вещие сны. Словом, бесовский день. Не исключено, что вашу подружку бес попутал, раз она решилась ночью прыгнуть с моста.

Затем с мистики перешла к собственной особе, сообщив, что зовут ее Катей, учится она на стационаре в мединституте, а на «скорой помощи» подрабатывает для практики и карманных денег.

Потрясенный неожиданной и нелепой смертью Зоряны, Мирослав слушал болтовню толстушки в пол-уха, не сводя взгляда с белой простыни. Под ней покоилось тело девушки, которую совсем недавно он обнимал и целовал!

Вдруг ему показалось, что простыня вздрогнула, приподнялась и опала. Мирослав схватил за руку медсестру, увлеченно рассказывающую о своих планах — после института поступить в интернатуру.

— Видели? Вы видели? Она дышит!

— Показалось, тряхнуло на ухабе, — отмахнулась медсестра, занятая собственным рассказом.

— Да говорю вам, она дышит! — закричал Мирослав и сорвал простыню. Лицо у Зорины было мертвенно белое, словно ее только что вынули из холодильника, в уголках рта пузырилась пена.

— Отходит, — сказала медсестра.

— Она живая, ей надо помочь!

И Мирослав забарабанил в стенку, отделяющую кабину водителя. Автомобиль остановился, задняя дверь открылась, и показался разъяренный молодой врач, готовый немедленно выгнать непрошеного попутчика.

— Помогите ей! — крикнул Мирослав.

Да врач и сам увидел, как тело Зоряны задрожало и задергалось, словно в конвульсиях.

— Работаем! — приказал врач медсестре и жестом велел Мирославу выйти из машины. — Срочно инъекцию камфары в сердце!

Через двадцать минут, когда лицо у Зоряны порозовело, дыхание и пульс нормализовались, медсестра Катя тихо произнесла:

— Бес взял — Бог дал! — И перекрестилась.

— Тело мы спасли, — сказал врач. — А вот мозг… Такое длительное кислородное голодание не может пройти бесследно. А жаль, красивая девушка…

— 46 —

Врач был прав, хотя не все оказалось так печально. В первые дни врачи ожидали, что у нее проявится дегенератизм — результат поражения головного мозга, но Зоряна только полностью потеряла память после перенесенной клинической смерти и длительного кислородного голодания. Она никого не узнавала, элементарные вещи были вычеркнуты из ее памяти.

Однако вскоре девушка начала выздоравливать, с невероятной быстротой восстанавливая провалы в памяти. В первое время Зоряна не вспоминала, а заучивала свою биографию, имена родственников и знакомых.

Родители, терзающие себя и друг друга за недостаточное внимание к дочери, решили, что Зоряне следует взять академический отпуск. Но вскоре оказалось, что потеря памяти имеет выборочный характер, касаясь в первую очередь людей и некоторых событий. Затем она начала вспоминать и людей. Мать с отцом вздохнули свободнее и помирились, надеясь, что к началу занятий дочь полностью придет в себя.

Пожилой лечащий врач Абрам Иосифович, к исходу третьей недели готовя ее на выписку, только руками развел.

— Голубушка, вы не просто везунчик, а везунчик в квадрате! После клинической смерти, тяжелой амнезии, которую мы, что греха таить, считали неизлечимой, вы почти полностью восстановились. А остальное лишь вопрос времени. Судьба сделала вам царский подарок, больше не искушайте ее! Никаких полетов с моста — ни в ночное, ни в дневное время. Можете приходить ко мне в гости с коробкой конфет и бутылкой ликера, но больше никогда не приезжайте на «скорой помощи». А так — милости просим!

Сама Зоряна была настроена не столь оптимистично. С ней происходило то, о чем она боялась говорить вслух, опасаясь, что окажется в психиатрической больнице. По ночам ей снились сны. Не всегда ужасные, но она словно жила в них чужой жизнью. Другие города, другое время, другие лица… Все так реально, так похоже на настоящую жизнь, но только чужую.

В личной жизни у нее тоже было не все гладко. Мирослав и Илья узнали о существовании друг друга, столкнувшись в больнице раз или два, разговорились, и правда вышла наружу. И вместо того что «кто-то должен уйти», при полной непохожести характеров ужасно обидевшись, ушли оба.

В силу своего характера и темперамента одни люди, попав в неблагоприятные обстоятельства, переживают шок, болезненно воспринимая их и опустив руки, другие, приняв их как неотвратимое зло, пытаются приспособиться, даже найти в происходящем некоторые положительные стороны, третьи изо всех сил пытаются их преодолеть. Зоряна принадлежала ко второй категории.

По мнению врачей, память ее восстанавливалась исключительно быстро, но по ее собственному мнению — недостаточными темпами. Поэтому она придумала игру «сама с собой». Игра заключалась в том, что, находя среди своих вещей какой- либо «незнакомый» предмет, девушка пыталась проследить его историю: каким образом он связан с ее прошлым и что для нее значит. Это помогало восстанавливать «белые пятна», открывало прошлое, будило память, а заодно позволяло почувствовать себя героем детективного расследования.

Однажды она нашла свою фотографию — среди старых памятников, похоже, что на кладбище, а из-за плеча выглядывает немного размытый силуэт ухмыляющейся старухи. Перевернув фотографию, прочитала: «Анна Алексеевна», номер телефона и адрес. Она набрала номер и услышала старческий голос.

— Здравствуйте, Анна Алексеевна. Вас беспокоит Зоряна… — И замолкла, ожидая, как старушка отреагирует на ее имя.

На том конце провода приняли все как должное.

— Я ждала твоего звонка. В прошлый приход ты не назвала имя, а теперь знаю, как тебя звать. Приходи завтра вечером, только не забудь красные коралловые бусы. — И гудки сообщили, что разговор закончен.

Тайна, присутствующая в подтексте разговора, заинтриговала Зоряну. Среди своих вещей она без труда обнаружила красные бусы и на следующий день отправилась по адресу, записанному на фотокарточке.

Старушка, открывшая дверь, не была похожа на ту, что на снимке, и Зоряна почувствовала некоторое разочарование.

— Здравствуйте, Анна Алексеевна, — поздоровалась она, прошла в заставленную дряхлой мебелью комнату, которая не будила никаких воспоминаний, и опустилась на стул, не зная, о чем говорить.

«Что меня могло связывать с этой старушкой, какие общие интересы?» — подумала она и вслух заметила:

— Сегодня прекрасная погода, не очень жарко.

— А я люблю жару, она напоминает мне о молодости. Тогда я несколько лет провела в Средней Азии, в Каракалпакии. Безводный край, жестокое солнце, фантастический пейзаж, но молодость… Когда молод, даже кусок мяса имеет иной вкус, чем сейчас, — оживилась старушка.

— Вы просили взять с собой коралловые бусы. Вот они.

Зоряна достала красные бусы из сумочки и положила на стол перед старушкой.

— Ты не хочешь мне ничего рассказать? — спросила старушка, ласково взглянув на девушку.

— Признаюсь, Анна Алексеевна, недавно со мной случилось неприятное происшествие и я частично потеряла память. Поэтому, извините, не знаю, что должна вам рассказать.

— А ты уже рассказала мне все, что нужно… Я предполагала нечто вроде этого… Посмотри сюда. — Старушка выложила бусы на столе почти правильным кругом. — Что ты видишь?

— Круг.

— Не совсем. Круг образован одной сплошной линией, а здесь… — показала она пальцем на бусинки.

— Не знаю… Все равно круг. Или похоже на колесо.

— Колесо! — обрадовалась старушка. — Именно колесо, символ времени. В буддийской мифологии — Калачакра, колесо времени. Тантра Калачакры была дарована самим Буддой на закате его жизни первому царю Шамбалы. За ней по приказу Гитлера специально созданной организацией «Анаэрбе» — «Наследие предков» — неоднократно предпринимались экспедиции в Тибет. Бытует мнение, что тантру нашли и доставили Гитлеру, но она ему не помогла.

— Спасибо. Пожалуй, я пойду. — Зоряна поднялась, решив, что старушка явно сумасшедшая.

— Думаешь, я сошла с ума на почве мистики? — неприятно рассмеялась старушка, удерживая Зоряну на месте. — А тебе не кажется, что все великие люди прошлого столетия были мистиками? Назову лишь двоих: Гитлер и Сталин. Как мог не блещущий особыми талантами косноязычный грузин увлечь за собой десятки миллионов людей, при этом миллионами их уничтожая, терзая рабским трудом? И вместо того чтобы ликовать, радоваться его смерти, страна пребывала в глубоком трауре. А полоумный фигляр с клоунской внешностью, который своим видом, кажется, может только вызвать улыбку? Чем он смог увлечь миллионы немцев, чтобы подняться на вершину власти, а в итоге ввергнуть их в пропасть? Я слышала его речи по радио, когда находилась в оккупации, и, владея немецким языком, без труда их понимала. Простые, понятные слова, но пронизанные энергетикой. Мистика? Да. Они овладели приемами влияния на человеческую психику, которые для них извлекли из глубины веков и пополнили новейшими исследованиями. За спиной Сталина просматривался мистик Гурджиев, за спиной Гитлера — мистик Карл Гаусгофер. Они создали образы, в которых играет роль исключительность. И неважно, что это — клоунские усики-клякса а ля Чаплин, с не менее смешной челкой, или показная скромность, трубка, пушистые усы, в которых прячется добродушная улыбка, на самом деле скрывающая оскал людоеда.

— Тема интересная, но я не историк и она для меня немножко устарела.

— Они не родились такими, а создали себя с помощью других людей, сверхсекретных структур, работавших не один год и помогающих им овладеть тайным знанием прошлого, — продолжала разглагольствовать старушка, не обращая внимание на то, что сказала девушка.

— Мне в самом деле уже пора, — снова поднялась Зоряна.

— А мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь? В чем?

— Мне нужно найти архив Глеба Бокия и Барченко.

— Я не знаю, кто они такие.

— Руководители секретной, как сейчас говорят — парапсихологической, лаборатории, которая просуществовала тринадцать лет. Перед тем как руководителей арестовали и репрессировали, они успели надежно спрятать основные разработки. Ты должна помочь мне их найти.

— Но я не тот человек, который вам нужен.

— Ты единственная можешь это сделать.

— Почему?

— Потому что в прошлой жизни ты была Женей Яблочкиной, моей мамой! И только ты знаешь, где спрятаны материалы.

От заявления древней старухи, что Зоряна ее мать, у девушки подкосились ноги, и она снова опустилась на стул.

«Без сомнения, она сумасшедшая! Вот только бы знать, не буйная ли. На всякий случай надо вести себя осторожнее», — подумала она, а вслух сказала:

— Откуда… такое дикое предположение?

— Потому что Иной Мир — это не что иное, как Другое Время, — торжественно заявила старуха. — Вот мы и свиделись, мама!

— 47 —

Все, что в дальнейшем сообщила ненормальная старуха, было настолько фантастично, что поверить в это для Зоряны было равносильно признанию в собственном сумасшествии. По словам старухи выходило, что ее мама, Женя Яблочкина, скрываясь от НКВД, которое уничтожило секретную лабораторию, где она работала, а заодно и всех сотрудников, попала в Киев и укрылась там под видом послушницы в монастыре. Когда НКВД ее обнаружил, она была полностью невменяемая. А ее малолетняя дочь Анюта вскоре получила посылку от вымышленного отправителя. В ней был дневник, красные коралловые бусы и половинка серебряного амулета, изображающего чудовищного вида женщину. О посылке Анюта не рассказала даже отчиму. А в конце дневника она обнаружила странные записи, которые — как потом, с годами выяснила — были расшифровкой древней рукописи, содержащей мистические ритуалы и обряды. Приписка в конце сообщала, что Женя решила, совершив древний обряд, уйти в Иной Мир. Уходя на фронт, Анюта надежно спрятала бусы и дневник и вернулась к нему только спустя десятилетия. Записи в конце дневника ее заинтересовали, но, чтобы их понять, ей пришлось на протяжении десятилетий изучать различные эзотерические школы, постигать искусство каббалы, заниматься черной магией.

В результате на нее сошло откровение: Иной Мир, в который ушла мать, был не иное измерение, а представлял собой другое время настоящего мира. По ее расчетам, мать должна была «проявиться» через шестьдесят восемь лет. Для того чтобы не упустить ее, она подготовила ловушку: зная, что астральное тело неравнодушно к своим вещам из прошлого, она оставила любимые мамины коралловые бусы возле могилы, где было захоронено тело. Зоряна, надев бусы, спровоцировала свою смерть, то есть ситуацию, когда ее собственное астральное тело покинуло материальное тело, освободив место другому астральному телу. А то, что проявилось на фотографии, сделанной на кладбище, — это чужое астральное тело, принявшее облик старухи, так как само оно не имеет конкретной формы.

— По-вашему, выходит, я жива и мертва одновременно? Потрясенная Зоряна никак не могла заставить себя уйти от этой сумасшедшей старухи, которая несла полнейший бред. Вспоминались странные сновидения, посещающие ее каждую ночь. Словно она во сне проживала свою прошлую жизнь, примеряла чужое тело, «подгоняла» по размеру.

— Не сомневайся, жива. По паспорту как Зоряна, хотя от нее осталось лишь тело и кое-какие знания, полученные в течение недолгой жизни.

К своему ужасу Зоряна начала верить, что так и есть. Стало казаться, что ее тело чужое, непривычное, как новая вещь. Вспомнила, как рассказывали, что она очень любила дискотеки и танцевала там до упаду. А за все время после выписки из больницы у нее даже мысли не возникло сходить туда. Как удивилась мама, когда она взяла к борщу сырую луковицу и съела ее, заметив, что «на Севере лук — первое средство от цинги». Уже потом узнала, что раньше терпеть не могла лука в любом виде, тем более в сыром. Как неожиданно у нее появился интерес к политическим событиям в стране и за рубежом, и она покупала в неимоверных количествах газеты и «проглатывала» их за вечер. И многое другое не соответствовало прежнему образу жизни Зоряны…

А при имени Анюта у нее перед глазами возникал образ немного угловатой худенькой девочки лет двенадцати в белом сарафане в горошек с серьезными черными глазами и двумя тонкими косичками.

«Почему я не реагирую на другие имена, а только на это?» — подумала она и сказала немного охрипшим голосом:

— У вас есть… Покажите, пожалуйста, свои детские фотографии.

Старушка метнулась к облезлому буфету и вытащила старый альбом в потускневшей ворсистой зеленой обложке. Старушка за то непродолжительное время, пока они вели разговор, словно помолодела, а Зоряна, наоборот, чувствовала свинцовую усталость, словно годы брали свое. Многие фотографии будили в ней воспоминания, и от ужаса у нее похолодели руки. Наконец Зоряна увидела фотографию девочки, как две капли воды похожей на ту, которая возникла у нее перед глазами.

— Этот снимок сделан как раз перед тем, как мама покинула нас, — объяснила старушка. — Теперь поверила?

— Не знаю, — ответила Зоряна и задумалась.

Сказать «да» означало признать, что она заняла чужое тело, признать наличие восьмидесятидвухлетней дочки. И что сошла с ума, раз признает это! Ведь этого не может быть! Но разве можно сказать «нет», когда многие странности ее поведения «вяжутся» с тем, что рассказала старушка?!

— Не бойся. Я взрослая девочка и не буду просить тебя купить мороженое. У меня на это есть пенсия, — хрипло и противно рассмеялась старуха. В ней не было ничего от Анюты на фотографии. — Меня интересует только архив.

— Не знаю, что там может вас заинтересовать. Несколько запаянных цинковых коробок, в основном содержащих бумаги Глеба Ивановича Бокия, — неожиданно сказала Зоряна и осеклась. Откуда она могла знать такое?!

— Вот видишь! Ты знаешь, где он находится! И древняя рукопись, которую ты расшифровывала на протяжении многих лет, тоже там?

— Не знаю. Может быть. Она хранилась у Александра Васильевича в сейфе. У меня было только то, что я переписала в дневник, — снова ответила Зоряна, и лишь потом вникла в смысл своих слов. Ответы на вопросы, которые задавала старуха, возникали сами собой, из глубины, вне сознания. Получалась так, что она задумывалась над ними лишь после того, как ответила.

— Кто такой Александр Васильевич? — противно улыбаясь, спросила старуха.

— Не знаю, — поспешила ответить Зоряна и неожиданно добавила: — Барченко, начальник лаборатории.

— Все ты знаешь… Так куда ты спрятала архив?

Зоряна схватилась руками за голову и, закрыв глаза, раскачивалась со стороны в сторону. Ей казалось, что со всех сторон до нее доносятся голоса — детские, взрослые, мужские и женские, девичьи и еще «не ломающиеся», ребячьи — повторяющие один и тот же вопрос:

— Где архив? Где архив? Где архив?

— В Крыму, спрятан в пещере, — застонав, ответила она и потеряла сознание.

— 48 —

Зоряна ехала в поезде, а напротив нее на нижней полке сидела старуха-дочка, водрузив на глаза толстенные очки-линзы, и читала газету. Кроме них в купе

находились еще двое: пожилой мужчина лет пятидесяти пяти, похоже, впавший в спячку — всю дорогу он не слезал с верхней полки и периодически

похрапывал, — и двадцатилетний студент Паша, напропалую ухаживающий за Зоряной. Ей так и хотелось ошарашить его, небрежно сказав:

— Познакомься, это моя восьмидесятидвухлетняя дочка Анюта. Правда, я для своих ста шести лет неплохо сохранилась?

Интересно, как бы он отреагировал на подобное заявление?! Но она сдерживала свое желание и холодно принимала его ухаживания.

— Посмотрите, мы уже на подъезде к Крыму. Скоро будет Красноперекопск! — радостно заявил Паша. — Немного осталось. Вы выходите в Джанкое или в Симферополе?

— В Симферополе, — ответила Зоряна, глядя в окно.

— И я в Симферополе! — еще больше обрадовался Паша. — А дальше куда? Может, нам по пути?

— С «попутчиками» нам не по пути, — отрезала Зоряна и, подумав, что прозвучало это несколько грубо, пояснила: — Был такой лозунг в двадцатых годах прошлого века.

— Внучка очень интересуется историей, особенно двадцатыми-тридцатыми годами прошлого столетия, — оторвалась от чтения старушка, придерживаясь легенды, которую сама и придумала. — Дальше мы поедем в район Бахчисарая, в горы.

— Это довольно далеко от моря, — огорчился Паша. — Быть в Крыму и не увидеть море… Наверное, к родственникам едете?

— Нет. Внучка хочет побродить по горам, а я за ней увязалась, старая вешалка. Но она у меня добрая. Правда, Зоряна?

Зоряна не ответила — старуха-дочка все больше ее раздражала. Она уже корила себя за то, что согласилась участвовать в этой авантюре — поисках архива.

— Горы — это хорошо, — согласился Паша, скептически поглядывая на бодрую старуху. — Что, так вдвоем и пойдете? Крымские горы, конечно, не Кавказ, но все же экстрим!

— Вот так вдвоем и пойдем, — вздохнув, подтвердила старуха. — Если ты, голубчик, не составишь нам компанию.

— И долго вы собираетесь по горам бродить? — заинтересовался Паша.

— Дня три, от силы четыре.

— Тогда можно и компанию составить, и в море успеть покупаться, — согласился парень, поглядывая на Зоряну и уже представляя романтическую прогулку вдвоем по безлюдным лесам и горным вершинам.

— Отлично! — обрадовалась старуха и попросила: — Слышь, милок, не сходишь заказать стаканчик чаю?

— Конечно. Зоряна, может и тебе чаю заказать? — спросил Паша.

— Спасибо, не надо. Захочу — сама схожу.

Парень выскочил из купе.

— Что вы задумали? — спросила Зоряна старуху. — Зачем он нам?

— Мы с тобой слабые женщины. Я к тому же далеко не молода, с «букетом» болезней, который дарит старость.

— Чего тогда надо было в горы тащиться? Сидели бы себе на скамейке возле дома, на солнышке грелись, с соседками болтали.

— Заманчиво. Но как поется в песне «лучше гор могут быть только горы…» А нам еще надо тащить на себе архив, тяжелый и громоздкий. Да ты лучше меня все знаешь. Вот паренек и пригодится.

Дверь купе открылась, и появился сияющий Паша с тремя стаканами в подстаканниках.

— А вот и я. Зоряна, я все равно взял тебе чаю.

«Все изменилось за эти годы: люди, поезда, купе, даже подстаканники… Только чай остался таким же бледным», — подумала Зоряна.

— 49 —

— Анна Алексеевна, простите за нескромный вопрос… — Зоряна терялась, как называть старуху, на «ты» или на «вы», по имени-отчеству. Ну не Анютой же! — А дети у вас были? Или, может, есть?

Старуха, смертельно уставшая после дневного перехода, еле дыша лежала на спальном мешке у костра, на котором в кастрюльке закипала вода. Зоряна, готовившая ужин на всю компанию, как раз собиралась бросить туда лапшу. Она специально воспользовалась моментом, пока Паша ушел на поиски дров для костра, чтобы поговорить.

— Нет, не было. Северные лагеря забрали здоровье и возможность рожать.

— А муж был?

— Было трое: один ушел, а двое преставились.

— Вы меня простите, но я так до конца и не поняла, зачем вам архив?

— Чего тут понимать?! — Старуха приподнялась на локте и зло посмотрела на Зоряну. — Ты дурочку из себя не строй! Бросила меня на произвол судьбы, заставила страшную жизнь прожить. Мне за восемьдесят, а кажется, и не жила еще… Сама вон двадцатилетней девчонкой стала, все сначала начнешь… И я хочу так… Прожить еще одну жизнь, только в счастье и достатке. Купаться в теплом море, загорать на солнышке, иметь семью, забыть все, что пришлось пережить. Хочу пойти по твоему пути в Иной Мир и получить другое тело!

— Вы же знаете, Женю Яблочкину вынудили к этому ужасные обстоятельства, — сказала Зоряна, избегая ассоциировать себя с Женей.

— У меня тоже были ужасные обстоятельства, но я никуда не убегала… Я давно бы это сделала, но ты вырвала из дневника страницы, которые касались ритуала вхождения в Иной Мир! Поэтому мы здесь и не уйдем, пока не найдем архив!

— Мне не нравится вся эта затея, — сказала Зоряна, помешивая лапшу.

— Исполни хоть сейчас свой материнский долг и уважь просьбу дочери! — насмешливо заявила старуха и устало откинулась на спину.

Послышался треск, и вскоре у костра появился Паша, который, тяжело отдуваясь, тащил охапку сухих сучьев.

— Тяжело из болота тащить бегемота и собирать дрова без топора! — сказал он, бросая дрова у костра. — Собирались в горы, а самого примитивного топорика не захватили! Сухих деревьев полно, но голыми руками ничего не сделаешь. Что у нас на ужин?

— Лапша с тушенкой, — сообщила Зоряна.

— Прекрасно. Я целый учебный год жил на этом в общежитии. — Извини, но здесь не ресторан и выбирать не приходится!

— А я и не выбираю, просто мысли вслух. Еще далеко идти? А то наша уважаемая Анна Алексеевна, пожалуй, переоценила свои силы.

— Милок, зря волнуешься! Я двужильная, все выдержу.

— Выдержите, выдержите… Только преставиться можете. — Типун тебе на язык! — разозлилась старуха.

— Разве можно говорить такое пожилому человеку? — укоризненно сказала Зоряна.

— Я высказал предположение, ведь случиться может всякое! — без всякого смущения пояснил Паша.

— И со всяким, не только со мной! — угрожающе заявила старуха.

— Может, расскажите мне правду? Перестанете держать за дурака!

— Какую правду? — спросила, насторожившись, Анна Алексеевна.

— Зачем вам понадобилось забираться в дебри Крымских гор? Целую бухту каната с собой захватили, я видел в рюкзаке, а топорика нет. Извините, но на экстремалов вы не похожи. Я целый день за вами наблюдаю. Идете по определенному маршруту, который имеет, по всей видимости, конкретную цель и совсем не похож на увеселительную прогулку по горам, как вы рассказывали. Явно что-то ищите!

— Паша, ты насмотрелся сериалов о поисках сокровищ. Сейчас по сюжету, поняв, что без тебя не сможем добраться до сокровищ, мы должны предложить тебе вступить в долю. Но это не кино и никакие клады мы не ищем, а только маемся дурью — одна от старости, другая по молодости. Не веришь — можешь уходить. Жирного пирога не будет, так что делить нечего, — с усмешкой сказала Зоряна.

— Все равно у вас есть какая-то тайна! — упрямился Паша.

— Да, есть. Дело в том… — Голос Зоряны стал таинственным.

— Зоряна, прекрати! — крикнула старуха.

— Что мы не бабушка и внучка, а мама и дочка. Угадай, кто из нас мама, а кто дочка?! — Зоряна нервно засмеялась.

— Издеваетесь? Смеетесь? — разозлился Паша, схватил сумку с вещами и пошел назад, крикнув напоследок: — Приятной вам прогулки и веселого путешествия!

Вскоре он исчез из виду. Старушка укоризненно сказала:

— Ну и чего ты добилась своими шуточками? Ведь он нес часть наших вещей, а их немало…

— Теперь мы будем нести их сами, — ответила Зоряна, сняла кастрюльку с огня, приоткрыла крышку и слила воду. Добавила свиную тушенку, перемешала и пригласила старушку ужинать.

— Тебе хорошо! Видишь, какая молодая и здоровая! А я… — Старушка замолкла, взяла ложку и пристроилась к кастрюльке.

Через час в сгустившейся тишине послышался шум, как будто кто-то пробирался через чащу.

— Может, это Паша одумался и вернулся? — предположила Зоряна и крикнула в темноту: — Паша, это ты?

Ответа не последовало, а шум стих в нескольких метрах от них. Путешественницам стало жутко — казалось, кто-то наблюдает за ними из темноты. Они почувствовали себя слабыми, беззащитными и пожалели, что лишились единственного мужчины.

— Паша, это глупая шутка! Лучше иди сюда, мы оставили тебе ужин! — сделала еще одну попытку Зоряна, но ответа не дождалась. Тогда она выбрала из хвороста, который был заготовлен у костра, увесистый сук, взяла фонарик и храбро направилась в темноту, но ничего не обнаружила.

— Будем спать по очереди, — предложила она. — И поддерживать огонь в костре. Сзади к нам никто не подберется — защищает скала. Только спереди…

— А что, если… — сказала дрожа старушка, но замолкла, подумав, что их могут подслушивать.

— Первой буду дежурить я, — предложила Зоряна. — Ложитесь спать. Через четыре часа я вас разбужу.

— Попробую, если получится, — согласилась старушка и через полчаса уже спала, громко всхрапывая. Через четыре часа Зоряна, смертельно уставшая, разбудила ее. Но ей не пришлось долго спать. Уже через час испуганная старушка сообщила, что закончились дрова для костра. Лишь когда стало рассветать, обе, тесно прижавшись друг к другу, так как холод их «достал», забылись беспокойным сном.

Утром усталые и разбитые после почти бессонной ночи, подкрепившись остатками ужина, они отправились в путь. Второй день был еще тяжелее, чем первый, так как теперь все вещи — спальные мешки, палатку, запас провизии, веревку и многое другое — им пришлось нести самим, причем большая часть груза легла на плечи Зоряны. Несмотря на это, Анна Алексеевна все чаще просила остановиться на отдых, который затягивался на часы. Они не прошли и половины запланированного расстояния. И снова их ожидали поиски дров для костра, которых должно было хватить на ночь, и приготовление ужина.

Зоряна в который раз задавала себе вопрос, что она здесь делает и для чего. В ней так и не проснулось материнское чувство к престарелой «дочке». С одной стороны, ей казалось бредом все, что рассказала Анна Алексеевна, а с другой, ведь она сама ведет по маршруту, по которому никогда не ходила, — из подсознания то и дело всплывали воспоминания, подтверждающие, что они на правильном пути. Часто у нее в голове возникал неизвестный стих, отдающий древностью и мудростью, в чем-то перекликающийся со словами старухи:

Говорю вам тайну:

Не все мы умрем,

Но все изменимся.

Вторая ночь прошла аналогично первой. Снова шум, страхи, но сейчас Зоряна была спокойна — она догадывалась, что на этом все и закончится, никакого продолжения не будет. Поэтому, решив дежурить первой, забралась в спальный мешок и вскоре заснула. На рассвете ее разбудила встревоженная Анна Алексеевна.

— Что случилось? — спросила Зоряна, поеживаясь.

— Все вещи исчезли! — крикнула в панике старушка. В самом деле, пропали оба рюкзака и небольшая сумка, которую Зоряна несла в руках. В ней лежали их документы, карта, деньги. Зоряна бросилась на поиски, и вскоре оба рюкзака нашлись, не хватало только сумки со всем содержимым.

— Что будем делать? — спросила старушка с землистым от переживаний лицом. Зоряне стало ее очень жалко.

— Что делать? Кричать! — И крикнула что есть сил: — Паша, ты победил! Мы сдаемся! Согласны на переговоры! На твоих условиях!

Послышался шум, и появилась торжествующе-виноватая физиономия Паши. Он благоразумно не стал приближаться, а уселся неподалеку.

— Вы сами вынудили меня к этому! Думаете, легко было идти за вами почти без провизии, ночевать без спального мешка? — заявил он.

— Считай, что мы тебя пожалели. Что ты хочешь?

— Правду и равную долю!

— Согласны, — сказала Зоряна, не обращая внимания на толчки старушки. — Правда и том, что мы не совсем представляем, что находится в запаянных цинковых коробках, которые мы ищем.

— Вы знаете о их существовании и не знаете, что в них находится?

— Анна Алексеевна работала в архиве, обнаружила старые документы, подключила меня, — без малейших угрызений совести соврала Зоряна, — и мы после долгих поисков узнали, что работники НКВД спрятали здесь во время войны три цинковые коробки. Что в них, мы не знаем. Может, секретные документы, которые уже никому не нужны, а может, и золото. В любом случае ты получишь равную долю всего, что мы обнаружим. Подходит?

— Давно бы так! — радостно, но с достоинством согласился Паша. — Жадность до добра не доведет.

— Я тоже так думаю, — зловеще сказала старушка. Зоряна толкнула «дочку» в бок, и она замолкла.

Путь, который в тридцать седьмом Женя Яблочкина прошла вместе со спутником, тяжело груженная ящиками с архивом, за один день, у них занял три дня. Когда они вышли к входу в пещеру, спрятанному среди деревьев и почти отвесно уходящему вниз, Зоряна произнесла долгожданную фразу:

— Мы пришли. Ящики здесь.

Анну Алексеевну, несмотря на все ее просьбы, они оставили наверху, а сами спустились вниз. Дальше открылся горизонтальный коридор, в котором можно было идти почти в полный рост, лишь кое-где нагибаясь. Зоряна уверенно шла по подземному коридору и сама себе удивлялась. Внезапно она остановилась.

— Похоже, мы прошли мимо. Тогда насчитала сорок шагов, а мы уже сделали больше семидесяти. Возвращаемся!

— Ты так говоришь, будто сама спрятала коробки! — с подозрением в голосе сказал Паша.

— Когда мы их найдем, сам увидишь, что я говорила правду!

Они повернули назад, и Зоряна без труда нашла отметину, а вскоре и сам тайник — щель в скале, заложенную камнями. Камни убрали и достали три цинковые коробки.

— Тяжелые! — радостно сказал Паша. — Похоже, что золото.

— Скоро узнаем, — философски ответила Зоряна.

Паша безропотно взял две коробки, Зоряне досталась одна. Подняться вместе с грузом было невозможно, и Паша, выбравшись налегке, веревкой вытянул тяжелые цинковые коробки. После поднялась Зоряна.

Паша и Анна Алексеевна замерли в нетерпеливом ожидании. Зоряна была спокойна, только сказала:

— Может, мы неправильно делаем, что извлекаем их на свет? И им лучше остаться в пещере навсегда?

На нее посмотрели, как на полоумную. Паша вооружился ножовкой, предусмотрительно захваченной старухой, и минут через двадцать, весь взмыленный, открыл первую коробку.

— Одни бумаги! — разочарованно протянул он.

Не улучшили его настроения и две другие: там тоже оказались бумаги. Только Анна Алексеевна была в восторге — в первой же коробке лежало то, что она искала: древний магический документ и его расшифровка. Зоряна разбирала бумаги. Как она и предполагала, здесь были разработки, подготовленные лабораторией Барченко, и «черная книга» Глеба Бокия, состоящая из множества папок. Паша, просмотрев парочку из них, заключил:

— Это же черный пиар на героев революции! Жаль, что эта тема сейчас не актуальна! — Увидев, что «чернуха» подкреплена документами, оживился: — Возможно, это удастся неплохо продать. «Пустыми» мы отсюда не уйдем! — оптимистично заявил он.

Все снаряжение, замаскировав, оставили здесь, с собой взяли только коробки. Обратная дорога оказалась удивительно короткой, но все равно им пришлось заночевать в горах.

Зоряну не покидало тревожное чувство: что-то должно произойти. Стремясь облегчить возвращение, они не взяли даже спальные мешки, лишь кое-что из теплых вещей. Вечером поднялся сильный ветер. Языки пламени костра «гуляли» в разные стороны, попусту растрачивая драгоценное тепло, которое им было так необходимо ночью. Кое-как соорудив из ветвей сосны подстилку, они легли, тесно прижавшись друг к другу и моля небо, чтобы не начался дождь. Но дождь все же пошел и, хотя был коротким, изрядно их промочил. А затушить костер все- таки не смог.

Дрожа в мокрой одежде, которую ветер продувал насквозь, они испытывали странное состояние, не похожее ни на бодрствование, ни на сон, когда реальность приобретает призрачные черты. Неожиданно Зоряна вспомнила, что уже переживала подобное на Ловозере, когда попала в шторм. И тут сознание призналось, что никогда не слышало о Ловозере и даже не знает, где оно находится.

«Неужели все это правда?!» — спрашивал внутренний голос, а другой внутренний голос отвечал: «Сколько еще надо приводить доказательств?»

«Я, Женя Яблочкина, похитившая тело у Зоряны, жмусь спиной к своей престарелой дочери Анюте, которую годы сделали мне чужой?»

На рассвете костер погас, и стало еще холоднее. Чтобы прекратить эти мучения, Зоряна предложила:

— Уже почти рассвело. Давайте двигаться дальше, согреемся в пути.

Паша, стуча зубами от холода, с радостью вскочил, надел рюкзак и крикнул:

— Я готов!

Но Анна Алексеевна продолжала лежать, словно не слыша.

— Да она спит! — возмутился и одновременно восхитился Паша. — Что значит старая закалка! — Он потряс ее за плечо. — Вставайте, пора идти! — И тут же закричал в ужасе, почувствовав, что тело уже окоченело: — А-а-а! Она мертвая!

Зоряна, не веря в очевидное, попыталась растормошить старуху. Анна Алексеевна спала вечным сном, крепко прижимая к сухонькому телу папку, которая должна была подарить ей молодость, а в итоге забрала жизнь.

— Что будем делать? — спросил Паша. — Старушка добавила нам проблем.

Зоряна не могла оторвать взгляда от мертвого спокойного лица Анны Алексеевны, в котором теперь явственно просматривалась схожесть с угловатой девочкой с двумя тоненькими косичками с фотографии.

— Ее бросать нельзя, надо взять с собой, — наконец ответила она.

— Как? Нести тяжело.

— Попробуем соорудить носилки. Если будет очень тяжело, оставим архив, но ее не бросим!

С носилками ничего не получилось. Тогда в ход пустили теплую одежду, обвязав ноги и окоченевшее туловище, и уже через несколько минут, спускаясь по крутому горному склону, забыли о холоде. Сухонькая старушка оказалась очень тяжелой, словно земля с удвоенной силой притягивала мертвое тело, пытаясь этим ускорить их встречу. Особенно тяжело было спускаться по каменным осыпям: мелкие камни, выскакивая из-под ног, грозили обвалом. Вначале делали остановки через час-полтора, потом время переходов начало сокращаться, а время отдыха увеличиваться. Зоряне даже почудился молчаливый укор: не ценили, как она почти безропотно преодолевала трудности, так сейчас мучайтесь за это.

Через десять часов все же вышли к шоссе. По нему то и дело проносились автомобили, некоторые водители даже останавливались. Но когда узнавали, какой «груз» следует с этой симпатичной девушкой, одни бледнели, других бросало в пот, но все неизменно отказывались. Начало смеркаться, и все меньше оставалось надежды на то, что кто-то согласится доставить необычных путников в Симферополь.

Паша, смертельно уставший и голодный, молча сидел на обочине, обозленный упрямством девушки, которая никак не хотела согласиться с единственно разумным решением: припрятать тело, а затем вернуться за ним. Наконец ему все надоело, и, когда Зоряна получила очередной отказ, он перешел дорогу, остановил автомобиль, едущий в сторону моря, и договорился только для себя.

— Считай, что находку мы поделили и друг к другу претензий не имеем, — сказал он, запихивая рюкзак с бумагами Бокия в багажник стареньких «Жигулей».

— Ты меня бросаешь? — укоризненно спросила Зоряна.

— Чтобы бросить, надо иметь что-то общее, а у нас его не было. И потом я сразу говорил, что приехал на море отдыхать, а не путешествовать с покойником, — ответил он, устраиваясь на заднем сиденье.

Зоряна осталась одна на дороге с мертвым телом и парой десятков килограммов бумажного прошлого в рюкзаке. Наконец в сумерках остановился какой-то дальнобойщик. Зоряна в очередной раз в двух словах разъяснила обстановку и попросила довезти их до Симферополя.

— Ладно, — согласился водитель, полный, лысый, потный. — Забрасывай старушку в фургон, он полупустой, а сама лезь в кабину. Надеюсь, меня ожидает премия.

Он открыл двери фургона и помог уложить туда мертвое тело, усмехнувшись при виде импровизированных носилок.

— Отчего старушка преставилась? — поинтересовался он, когда уже ехали.

— Возраст. Ей было восемьдесят два года, — коротко ответила Зоряна.

— Неплохой возраст, — рассмеялся водитель. — В жизни человека два основных возраста: восемнадцать лет и восемьдесят. Только один надо пережить, а до второго дожить.

— Дети? — спросила Зоряна, кивнув на фотографию двух девочек-близняшек лет двенадцати.

— Ага. Только сейчас они старше: школу закончили, работают, учатся.

— А где учатся?

— В Запорожье, в экономическом. Как деньги заканчиваются — звонят, пишут.

— Значит, часто. У студента деньги не задерживаются, — рассмеялась Зоряна.

— Вот и я говорю, что слишком транжирят. А мать их покрывает: отца «доит», а их кормит. Она у них как рабыня Изаура. Гуляют много. У каждой по парню дома, в Симферополе, и в Запорожье. Я им говорю: выходить замуж будете, так лучше одновременно — лучше одна большая свадьба, чем две немаленькие. А они смеются: только по отдельности и в каждом городе. Типун им на язык!

— Веселые девочки!

— Да, с ними не заскучаешь. Чаю не выпьешь, если сам не приготовишь. Кстати, о чае… Водку будешь?

— Нет. Не пью.

— Хорошо. Мои тоже много не пьют, только курят. Так как рассчитываться будешь за старушку, натурой или как? — буднично спросил водитель, лениво крутя руль.

— Деньгами. Скажете, сколько я должна.

— Тоже неплохо. Хотя натурой было бы облегчительно и для тебя неразорительно. Как ты на это смотришь?

— Отвратительно смотрю. Деньгами рассчитаюсь.

— Твое дело. Тогда по причине необычного груза, но с учетом скидок по доброте душевной сговоримся на полтиннике. Или…

— Хорошо, полтинник за мной, — прервала Зоряна.

Водитель всю дорогу развлекал ее историями — на большой дороге чего только не встретишь.

— Вот как-то подвозил одного чернявенького, так он сразу сказал, что денег у него нет, но он черт.

— Кто?

— Черт. Обещал исполнить любое задуманное желание. Говорил очень убедительно.

— Что же вы попросили?

— Выиграть миллион в лотерею. Правда, сначала думал попросить помочь трахнуть соседку Клаву из тринадцатой квартиры, у которой муж боксер, а потом решил, что с миллионом и боксер не страшен, да и автомобиль пора сменить. Тот сосредоточился, принял сигнал и сказал, что надо будет еще сотню на богоугодное дело потратить. Приехал я, сразу сотню в церковь снес, а на тысячу накупил лотерейных билетов.

— Могу сразу угадать: ничего не выиграли. По крайней мере, миллион.

— Угадала, миллион не выиграл, но с Клавой получилось. Видно, когда загадывал, Клаву все же хотел больше, чем миллион.

Въехали в Симферополь уже в темноте. Водитель высадил Зоряну с телом старушки на окраине. И опять начались мытарства. Водители автомашин, когда узнавали, что надо делать, крестились, плевали через левое плечо и спешили уехать. Наконец какой-то очкарик очень интеллигентного вида, но с неуемной тягой к деньгам по причине недоедания, согласился доставить ее в морг. И снова мучения! В морге не захотели взять тело из-за отсутствия бумаги из милиции, а в милиции сказали, что не могут дать бумагу из-за отсутствия акта судебно-медицинской экспертизы.

— А вдруг старушка не сама умерла, а ей помогли? — поделился соображениями строгий старший лейтенант, подозрительно сверля Зоряну взглядом.

В прозекторской отказались делать вскрытие в связи с преклонным возрастом старушки и при отсутствии видимых следов насильственной смерти.

— А если это был яд? — спросила Зоряна, смертельно уставшая от блужданий с телом.

— Тогда идите в прокуратуру, они решат, что делать. Направят труп сюда — мы с ним поработаем, — сообщил умудренный опытом пожилой патологоанатом, жуя бутерброд.

— Что же мне делать? — спросила расстроенная Зоряна санитара с трехдневной щетиной на помятом лице в поношенном, относительно белом халате с желтыми пятнами. Тронутый ее видом и «двадцаткой» на водку, санитар пообещал «устроить» старушку на время в морг, но уточнил, что погода стоит теплая и «клиентка» может испортиться, а если поместить ее в «капсулу», то это потребует еще денег. Зоряна выдала необходимую сумму и отправилась на вокзал. У нее едва набралось денег на билет в плацкарте, но без постели.

— 50 —

В Киеве проблемы Зоряну не покинули. Во-первых, она чувствовала себя обязанной доставить сюда тело Анны Алексеевны и похоронить. Встал извечный вопрос: где взять деньги? Не идти же к родителям за помощью… Сразу начнутся расспросы, какое она имеет отношение к чужой женщине преклонного возраста. Сказать правду: в прошлой жизни я была матерью этой милой «малютки»?

Мама сразу заохает, начнет капать валокордин в стакан с водой и измерять давление, папа попросту посоветует выбросить дурь из головы. А если она заупрямится, они решат, что это последствия злополучного прыжка с моста, и отведут становиться на учет к психиатру. Но самое главное, денег на похороны она не получит. Оставалась надежда занять их под иллюзорное обещание вернуть в будущем, когда после окончания вуза пойдет работать.

Зоряна позвонила к Мирославу, услышала его обиженный голос, но все-таки настояла на встрече в парке напротив красного корпуса университета. Место выбрала неслучайно: когда лежала без памяти в больнице, Мирослав рассказал о их первой встрече, которая произошла в этом парке. Зоряна посчитала, что немного ностальгии в данном случае не помешает. Потом, подумав, позвонила Илье и назначила ему встречу в тот же день, сказав, что дополнительно перезвонит и договорится о времени.

Не успела положить трубку, как позвонил Мирослав и попросил перенести место встречи к Золотым воротам.

— Без проблем! — согласилась Зоряна и начала собираться, решив, что для достижения цели должна своим видом соблазнять, словами покорять, поведением держать на расстоянии, но дарить надежду на будущее. Надела все максимально короткое и открытое, давая возможность рассмотреть ровный золотистый загар, тонкую стройную фигурку и невероятной красоты ноги. Папа, приехавший с работы на обед, только крякнул:

— Ты кого-то вознамерилась убить своим видом наповал?

На улице растворилась в толпе людей, бодро снующих, несмотря на жару. Но то и дело наталкивалась на взгляды мужчин, при виде ее мгновенно загорающиеся, — от откровенно наглых, оценивающих до восхищенных.

Спустилась в метро, в прохладу кондиционеров, но в вагоне оказалось душно и тесно. Вышла на станции «Театральной» и перешла на «Золотые ворота». Услужливый эскалатор поднял ее наверх. В скверике, превращенном в летнее открытое кафе, у подножия реконструированных древних Золотых ворот ее встретил Мирослав. Окинув взглядом, коротко сказал:

— Здорово выглядишь. Пошли.

— Куда? — поинтересовалась Зоряна.

— Здесь неподалеку, — ответил он.

Зоряна шла рядом с Мирославом, обдумывая, как начать разговор о деньгах. Его поведение ей не нравилось. Она прикидывала, что лучше: принять его тактику поведения, обидеться или, словно ничего не произошло, болтать о чем попало?

Пока она размышляла, они перешли Золотоворотскую улицу, как обычно забитую машинами, и подошли к старинному желтому дому, вход в который был прямо с улицы. Мирослав деловито набрал код и открыл дверь.

— Куда мы идем? — снова спросила Зоряна.

— Так, к знакомым, — неопределенно ответил Мирослав.

— Я их знаю? Когда-нибудь видела? — поинтересовалась Зоряна, поднимаясь за ним на третий этаж.

— Нет, — по-прежнему коротко ответил Мирослав, достал ключи и открыл металлическую дверь с незатейливым декором.

— А ну колись, что это за квартира! — деланно веселым голосом сказала Зоряна, остановившись на втором варианте общения, и вошла за ним в крошечный коридор. — Знаешь, а я ведь недавно была в Крыму. Ты даже не представляешь, с кем. Попробуй угадай!

Из коридора они попали в небольшую комнату, похожую на гостиную, а из нее в другую, еще меньше, всю мебель которой составляли большая двуспальная деревянная кровать и туалетный столик с настольной лампой в виде часов, стилизованной под старину. Здесь Мирослав повернулся к Зоряне и сказал, глядя ей прямо в глаза:

— Я соскучился.

Обнял ее и начал горячо целовать. Они упали на кровать. Странно, но сейчас Зоряне он казался совсем чужим, словно она видела его чуть ли не впервые, а проявления страсти вызывали даже некоторое раздражение. Она еще терпела его поцелуи, нехотя отвечая на них, словно по принуждению, но когда его руки оказались у нее под юбкой, не выдержала и оттолкнула его так, что он очутился на полу. Она поднялась и начала поправлять одежду.

— Ты что, не соскучилась?! Я думал…

— Я и не думала прыгать к тебе в постель, — раздраженно ответила Зоряна, забыв о дипломатии. — Позвонила по делу.

— И поэтому так вырядилась? — с усмешкой спросил Мирослав.

— Это получилось случайно… Я была с Анной Алексеевной в Крыму.

— Кто такая Анна Алексеевна? Я слышал, что ты укатила в Крым, но считал и считаю, что с бойфрендом.

— Нет, я была с Анной Алексеевной. Старушкой, к которой мы ходили, чтобы отдать дневник. При случае расскажу все подробнее. Она там умерла.

— Почему?

— Возраст. Мне с трудом удалось поместить ее в морг в Симферополе. Нужны деньги на перевозку тела сюда и похороны. Минимум пятьсот-шестьсот долларов. Если можешь, одолжи. Если не все, то хоть часть суммы.

— У меня таких денег нет.

— Эту квартиру ты ведь снял за деньги? А она стоит недешево. На нее нашлись?

— Больше ста баксов не могу. Честно. Если появятся еще, тогда… Возьми.

Он достал деньги и протянул ей. Вздохнув, Зоряна взяла их и направилась к двери.

— Ты куда? — спросил пораженный Мирослав.

— Искать недостающие деньги.

— А все это… Останется просто так? И у нас ничего не будет?

— Извини. Я только что взяла у тебя доллары, и если бы что-то было, то создалось бы ощущение, что это из-за денег. Я не продажная женщина!

— Ты так изменилась, совсем не похожа на себя.

— Возможно, так и есть. И я — Другая. Прощай! — И пока Мирослав приходил в себя, успела выскочить за дверь.

Набирая номер телефона Ильи, Зоряна внутренне ликовала, как будто только что кого-то победила. Встреча с Ильей тоже не принесла ни достаточной суммы денег, ни особого удовольствия, и она решила пробраться в квартиру Анны Алексеевны.

Поздним вечером, вооружившись фонариком и ключом, доставшимся ей вместе с другими мелкими вещами, Зоряна отправилась на квартиру к Анне Алексеевне. Незамеченной войдя в парадное, она подошла к двери, чувствуя, как от волнения замирает сердце. Дверь открылась удивительно легко… Войдя и прикрыв ее за собой, Зоряна остановилась, чтобы успокоиться.

«Чего мне бояться? Пустая квартира, где нет никого: ни живого, ни мертвого, — подумала она. — Боже мой! При чем здесь мертвого? Сама себя запугиваю! Анна Алексеевна лежит в морге за девятьсот километров отсюда. А душа покойной, думаю, меня простит — для ее же тела стараюсь!»

Поиски она начала со старинного буфета, но кроме простенькой посуды, пожелтевших газет и каких-то пузырьков подозрительного вида ничего там не обнаружила. Внизу тоже ничего не оказалось. Следующим был шкаф с одеждой, пропахшей нафталином. Зоряне было неприятно рыться в чужих вещах, но она пересиливала себя и старалась искать как можно тщательнее. Наконец ей улыбнулась удача: в чистом, но очень старом постельном белье она обнаружила завязанный узелком платочек, а в нем пластиковую карточку и половинку серебряного амулета. Карточку оставила там же, без кода она была бесполезна, и продолжила поиски.

Но это было первое и последнее везение. Видно, для хранения сбережений покойная предпочла настоящий банк стеклянным банкам.

Вдруг ее сердце оборвалось — Зоряна почувствовала, как что-то коснулось ее ноги. Она остолбенела, едва сдерживая крик, и при свете фонарика рассмотрела серого кота, который, выгнув дугой спину, жался к ее ноге.

— Маленький, ты, наверное, голодный? — спросила его перепуганная Зоряна, на что кот подтверждающе мяукнул. — Как же я тебя в прошлый раз не заметила? Сам виноват. Тогда не показался, а я откуда знаю, что ты здесь сидишь голодный!

Кот жалобно мяукнул, соглашаясь, и снова потерся о ногу Зоряны, раня ее сердце.

— Хорошо, — пообещала она коту, — как только закончу поиски, схожу в круглосуточный магазин и куплю тебе что- нибудь вкусненькое. — Но на кухне обнаружила на полу тарелку, полную еды, и разозлилась: — Жратвы полно, а ты истерику устраиваешь! Я чуть было все не бросила и не побежала тебя спасать! Брысь!

Кот обиделся, зашипел и до крови укусил ее за палец. Зоряна потратила еще час на безрезультатные поиски и вернулась домой. Родители не спали — смотрели бесконечный сериал, начало которого уже давно забыли.

«И что за интерес, запершись в треугольнике «работа — дом — телевизор», смотреть на чужую жизнь?» — с осуждением подумала она и решила попытать счастья.

— Мама, папа! — решительно сказала она, войдя в комнату и остановившись рядом с телевизором, где разыгрывалась очередная драма с обязательным счастливым концом. — Я присмотрела классную шубку, осчастливьте единственную дочку на пятьсот баксов.

Непринужденно произнеся эту фразу, Зоряна вдруг словно увидела себя со стороны и удивилась: какое отношение могут иметь к ней эти рано располневшие мужчина и женщина средних лет, уютно расположившиеся с кефиром и сухариками на двуспальной кровати? Почему она называет их «мама» и «папа»? Двойственность заключалась в том, что подсознательно, на уровне автоматизма, она вела себя как Зоряна, а на уровне сознания больше ощущала себя Женей.

«Кто я на самом деле?! — уколола предательская мысль. — Я есть я или Она?»

— Чудесно! — сказала мама. — Если шубка стоит того, папа не будет сопротивляться. Правда, папа?

Тот неопределенно хмыкнул, что можно было понять по- разному — от восторга по поводу покупки до глубокого сомнения в ее целесообразности.

— Только, Зоряночка, я должна увидеть шубку до того, как ты за нее заплатишь.

— Без денег они шубу не дадут, и я не смогу ее показать, — ответила Зоряна, заранее чувствуя, что проиграла.

— Я пойду с тобой, а там посмотрим — стоит покупать или нет.

Девушка повторила неопределенное хмыканье мужчины, что все же указывало на их родство, и вышла из комнаты.

На следующее утро она попыталась продать половинку серебряного амулета, упирая на его древнее происхождение. Ее словам не верили и называли цену, равную стоимости лома. Зоряна кипятилась, доказывала ценность амулета, но ни с чем шла искать другого покупателя.

Возле городского ломбарда стояли несколько серых личностей, пропускающих через себя, словно фильтр, всех владельцев благородного металла и антиквариата. Амулет сразу заинтересовал «профессионалов», хотя они и сетовали на его ущербность. Цены здесь были немного выше, но денег все равно бы не хватило, чтобы оплатить перевоз тела Анны Алексеевны и ее похороны. Зоряна уже решила искать других покупателей, когда только что подошедший черноволосый парень с бегающими глазами поинтересовался, что она хочет за свой «товар».

— Четыреста зеленых, — ответила Зоряна, готовясь поторговаться. Но парень прежде попросил дать посмотреть амулет поближе. Зоряна благоразумно ответила, что даст фигурку в руки только в том случае, если будет держать ее стоимость в своих руках.

Парень сказал, чтобы она никуда не уходила, а он сразу же свяжется с возможным покупателем. Переговорив по мобильному телефону, он подошел к Зоряне и сказал, что сейчас подъедут. Через пятнадцать минут рядом с ними остановился черный джип «Лексус», и ее пригласили садиться. Поколебавшись, она устроилась на заднем кожаном сиденье. Рядом с ней оказался круглолицый мужчина со сверхкоротким ежиком волос и колючими глазами неопределенного цвета. Впереди сидели двое здоровяков, похожих на телохранителей или бандитов. Плохое предчувствие кольнуло в сердце.

— Показывай! — коротко велел он.

Зоряна достала амулет. Мужчина протянул руку, но она тут же его спрятала. Незнакомец понимающе улыбнулся, достал из заднего кармана брюк туго набитый бумажник и отсчитал четыре серо-зеленые бумажки.

— Возьми. Мы не кидалы…

Получив половинку амулета, он вытащил из бумажника точно такую же, соединил их и спросил:

— Это тебе ни о чем не говорит?

В подсознании у Зоряны вспыхнули воспоминания.

«Этого не может быть! Через столько лет!» — подумала она и ответила:

— Ничего. Вам повезло, теперь у вас целый амулет. Думаю, его можно будет соединить. Я пойду. — Она протянула руку, чтобы открыть дверцу, но тут раздался щелчок, и двери автомобиля заблокировались.

— Мы не закончили разговор. Уходить невежливо.

— Вы получили амулет, я деньги. Что еще?

— Самая малость: где документы, которые ты привезла из Крыма?!

— Вы ошибаетесь…

— Не строй из себя дурочку, пока я добрый. Отдашь архив — с меня еще пятьсот баксов, не отдашь — силой заставим. Ты девочка симпатичная, с тобой это будет очень интересно. У тебя пять секунд. Раз, два…

— Не знаю, что…

Фразу она не успела закончить.

— Пять, — произнес мужчина. Сидевший спереди «бычок» повернулся и с ходу отвесил девушке пощечину. Автомобиль тронулся с места.

— Куда мы едем? — испуганно спросила Зоряна, потирая покрасневшую щеку. Ей было больно и обидно.

— Не твое дело! Не захотела по-хорошему, будет по-плохому!

— Но ведь я… — начала было Зоряна.

— Молчи, не мешай думать, — перебил ее мужчина. — У тебя уже была возможность говорить.

Некоторое время ехали молча.

— Где архив, ты расскажешь, я в этом не сомневаюсь. Ведь не круглая же ты дура! Меня сейчас интересует другое: каким образом ты смогла его разыскать? О его существовании известно давно, но все поиски оканчивались безрезультатно. Последние попытки относились к началу семидесятых годов. Да это и понятно: если НКВД не смогло ничего найти, арестовав Барченко и Бокия, то… Ты невинность из себя не строй! Чувствую, ты не простая девочка. Рассказывай, по-хорошему прошу!

— Кто вы?

— Какая тебе разница?

— Мне о нем рассказала одна старушка. Она уже умерла.

— Гуталебова Анна Алексеевна, урожденная Яблочкина, двадцать четвертого года рождения? Неправда. во-первых, ее неоднократно «трясли» по этому делу. Во-вторых, мы точно знаем, что месторасположение тайника знала именно ты. Скоро ты убедишься, что скрывать что-либо от нас глупо.

— Вы… спецслужба?

Да, но не та, о которой ты думаешь. Мы работаем на себя, на заказчиков, которые платят. В средствах для достижения цели не стесняемся. Мы занимаемся тем, чему нас учили долгие годы, и другим заниматься не будем. Когда «всплыл» документ из архива, мы не придали ему особого значения, но один наш консультант, весьма почтенного возраста, сразу разобрался, что к чему. Вот мы и прибыли.

Автомобиль въехал в ворота в высоком каменном заборе, которые сразу закрылись за ним, и остановился возле трехэтажного дома.

— Вопрос можно? — спросила Зоряна.

— Мы что, поменялись с тобой ролями? Хорошо, давай.

— Зачем вам архив? Разве может сейчас представлять интерес компромат, собранный Бокием на людей, которые когда- то стояли у руля власти, но которых давно нет в живых? Или разработки лаборатории Барченко, сделанные в двадцатых- тридцатых годах? Наука за это время шагнула далеко вперед.

— Может! — последовал короткий ответ. — Если по прошествии стольких лет государственные органы не рассекретили материалы, которые были в уголовном деле Барченко и касались разработок лаборатории, значит, они до сих пор не потеряли своей ценности. Особенно это касается, как сейчас говорят, энергоинформационных полей и их влияния на человека. В конце двадцатого века даже сформировалось целое направление в медицине, эффективно применяющее слабые электромагнитные поля, в том числе для лечения онкологии. А разработки лаборатории Барченко касались возможностей влияния на поведение, мотивацию. Собственно, управления человеком с использованием этих полей. Информация к размышлению: за пять дней до окончания процесса над Барченко следователь, который вел это дело, был арестован и расстрелян. Так поступали, чтобы избежать утечки секретной информации. Ты мне нравишься. С виду совсем девочка, а рассуждаешь и ведешь себя как зрелый человек, много повидавший на своем веку. Не теряешь самообладания, задаешь вопросы, которые не касаются твоей дальнейшей судьбы. А когда мы тебя увезли, не билась в истерике, не кричала, что пожалуешься маме и папе. Даже когда Борис «погладил» тебя по щеке, не заплакала. Пока немного отдохни, подумай. У тебя будет компания для этого. Но недолго.

Широкоплечий молчаливый Борис отвел Зоряну в дом. Они спустились в подвальный этаж. Борис открыл деревянную дверь, и девушка оказалась в захламленной комнате, куда обычно складывают остатки стройматериалов после ремонта, чтобы забыть их там навсегда. Здесь ее ждал сюрприз — испуганный Паша с изрядно побитым лицом.

— Теперь все понятно, — сказала Зоряна. — Здравствуй, Паша.

— Втравила ты меня со своей старухой в историю! — зло ответил Паша. Появление Зоряны его не удивило. — Лежал бы себе сейчас на берегу моря, грелся на солнышке, шутил с девушками… Так нет, промучился с вами в горах. А теперь это…

— Ты очень доходчиво все объяснил, а теперь расскажи про «это». Словом, что произошло, почему мы оказались в этом чулане… — попросила Зоряна.

— Уехал я тогда в Севастополь. Решил не таскаться с бумагами, а попробовать их тут же сбыть. Нашел каких-то ребят, они взяли пару документов для пробы. Потом сказали, что нашли солидного покупателя, но надо ехать в Симферополь. Я и поехал… Так оказался в подвале, который был нисколько не лучше этого. Меня били, требовали остальные документы. Я рассказал, что они у тебя, что не знаю твоего адреса, только город. Меня снова били, не верили… Потом привезли сюда. Я здесь вторые сутки. Ничего не спрашивают, только держат взаперти.

— Как думаешь, кто они?

— Возможно, «черные следопыты». Видно, документы очень ценные.

— Думаю, относительно этих людей ты ошибаешься… Надо нам поскорее отсюда уходить.

— Просочиться сквозь стены? Не смешно, Зоряна!

— Как ты меня назвал?

— Зоряна. Или это не настоящее твое имя?

— Не знаю, Паша. Все может быть.

Ощущение присутствия в себе разных личностей, которое преследовало девушку на протяжении этих дней, покинуло ее. Теперь в ней безраздельно доминировала Женя Яблочкина. От старой личности остались лишь тело, имя и кое-какие, словно чужие, воспоминания.

— Стучи что есть силы в дверь! — приказала она. — Как можно громче!

— Ты что, с ума сошла? Ведь они отморозки…

— Стучи, если хочешь выйти отсюда. Остальное я беру на себя.

Властность и уверенность, прозвучавшие в голосе девушки, подействовали на Пашу. Он бросился к двери и начал что есть силы барабанить в нее, выкрикивая всякие непристойности. Неожиданно дверь распахнулась. На пороге появился молчаливый Борис, который коротким ударом левой отправил Пашу на пол. Посмотрел на стоящую перед ним девушку и замер, словно парализованный ее взглядом.

— Сейчас ты выведешь нас из дома! — приказала девушка.

Верзила послушно повернулся и вышел в коридор. Она последовала за ним. Пораженный Паша, потирая ушибленную скулу, замыкал шествие. На выходе из подвала им встретился еще один охранник, в руках он держал пистолет.

— Ты чего их сюда привел? — удивленно спросил он. Его взгляд, скользнув по пленникам, остановился на девушке.

— Спрячь пистолет! — приказала девушка. — Никого не выпускай из дома!

Охранник послушно спрятал оружие.

— Как ты это делаешь? — прошептал Паша, потом хлопнул себя по лбу: — Понял, гипноз! Можно взять его пистолет?! Он нам пригодится!

— Можно, но лучше не надо. Ты ведь не умеешь им пользоваться.

— Я? Выдумаешь тоже! С оружием я на ты!

Паша осторожно приблизился к охраннику, потом обернулся к девушке.

— Скажи ему… А то вдруг я что-то не так сделаю, — попросил он.

— Отдай пистолет! — приказала девушка, и Паша ощутил в руке приятную тяжесть оружия. Они вышли из дома вслед за Борисом, который направился к охраннику у ворот, ничего не понимающему в этой странной процессии. Вскоре он послушно распахнул ворота, а Борис, щелкнув брелоком, открыл черный «Лексус».

— Ты умеешь водить автомобиль? — спросила девушка у Паши. — Только честно!

— Только теоретически. Не было на чем упражняться, — ответил Паша, восхищенно рассматривая черное блестящее чудо. В мыслях он уже видел себя за рулем.

— Я тоже не умею. Придется взять с собой Бориса, — сказала девушка и отвернулась, открывая дверцу. Внезапно Паша полетел в одну сторону, его оружие в другую, а в спину девушки уперся ствол пистолета.

— Без глупостей! Я тебя недооценил, — послышался голос недавнего собеседника в автомобиле. — Впечатляюще, достойно самого Мессинга!

— Борис! — скомандовала девушка, пытаясь мысленно отдать команду. В экспериментах, проводимых в лаборатории Барченко, Жене в половине случаев удавалось достичь этого с погруженными в глубокий транс. Но стоявший за ее спиной человек среагировал быстро. Ствол пистолета на мгновение оторвался от ее спины. Борис упал на землю, обхватив простреленную ногу и крича от боли. Болевой шок мгновенно вывел его из транса, и здоровяк не понимал, что происходит, как он оказался здесь и кто его ранил.

Паша, заметив, что внимание от него отвлеклось, изловчился, перекатился к лежащему пистолету, схватил его, направил на мужчину, стоявшего за спиной Зоряны, и нажал на курок. Но выстрела не последовало. Его удивление через мгновение сменилось болью, хрипом из простреленного легкого, кровавыми пузырями, ползущими изо рта. Тело больше ему не принадлежало, осталась лишь нестерпимая боль. Пистолет, лежащий рядом, больше не волновал его затуманенный взор. Его пальцы скребли землю, словно прося у нее помощи, ноги конвульсивно подрагивали.

— Он сам нарвался, я не хотел его убивать, — сказал мужчина за спиной девушки. — Чтобы выстрелить, надо было снять с предохранителя и дослать патрон. Его смерть на твоей совести. Он больше не был нам нужен, и мы собирались его отпустить. Пойдем, побеседуем. Не оборачивайся! Стрелять буду без предупреждения.

Они вернулись в дом, где пришедший в себя охранник растерянно искал свой пистолет, не понимая, куда он мог запропаститься.

— Пистолет во дворе, — подсказал ему мужчина и скомандовал: — И заодно прибери там, а то «намусорили» из-за твоего ротозейства. Борису помоги, перевяжи его.

На этот раз он привел девушку в большой светлый кабинет. По-прежнему находясь за ее спиной, приказал сесть и защелкнул наручники у нее за спиной. Потом на ее глаза легла плотная повязка. Посчитав, что все меры предосторожности соблюдены, мужчина скомандовал:

— А теперь рассказывай все. И желательно сначала.

— Можно еще раз взглянуть на амулет? — попросила девушка. — А потом я все расскажу…

Мужчина помолчал минуту, видно, напряженно размышляя, откуда его может ожидать подвох, но согласился:

— Хорошо, договорились. Если что задумала, берегись… Стреляю без промаха! Ты уже в этом убедилась.

Девушка услышала, как на стол с глухим стуком лег какой-то предмет. Повязку с нее сняли. Прямо перед ней лежал серебряный амулет, подобие женщины с руками-ногами щупальцами, создающими ореол, словно крылья у бабочки. Обе половинки были плотно соединены, и он казался единым целым. Пронеслись воспоминания: улыбающийся Блюмкин, показывающий амулет, который защищает его от смерти, шаман Федоров, носивший точно такой на шее… И она закрыла глаза.

— 51 —

Женя открыла глаза. Она по-прежнему находилась в подземелье Лысогорского форта, вокруг тремя концентрическими окружностями стояли зажженные свечи. Все было готово для начала древнего ритуала вхождения в Иной Мир. Она знала из расшифрованного древнего свитка, что войти в Иной Мир означает оказаться в другом времени и в чужом теле, которое только что рассталось со своим астральным телом, называемым душой. Через долгих шестьдесят восемь лет, которые должны промелькнуть для нее, как мгновение.

Жрицы древнего народа знали и другой ритуал вхождения в Иной Мир, когда можно вернуться в свое тело только через несколько лет. В записи, оставленной жрицей Марой, автором текста, рассказывалось, что когда последний вождь тавров, Аспург, прозванный Властителем гор, и остатки его племени оказались в безвыходном положении, загнанные в пещеру смешанным турецко-татарским отрядом, то решили последовать именно этому обряду, доверив свою судьбу этой жрице, спрятанной в узкой расщелине скалы и заложенной снаружи камнями. Когда воины ворвались в пещеру, их взору предстали бездыханные тела воинов, женщин и детей. В бессильной ярости они начали рубить эти тела, а затем покинули пещеру. Лишь немногим удалось избежать безжалостной мясорубки, в основном детям. Через несколько часов они пришли в чувство, но еще несколько лет были безумны, более подобны животным, лишенные своего астрального тела, и жрица заботилась о них. Лишь через несколько лет они вернулись к нормальной жизни…

Ей удалось заглянуть в будущее, которое ожидало ее через шестьдесят восемь лет. Знала она и то, что будет в случае, если она последует другому ритуалу.

«Попробую обмануть судьбу!» — подумала она и, сделав выбор, приступила к ритуалу. Мысленно попрощалась с Анютой, решительно встала в центр освещенной фигуры и принялась читать по памяти древнее заклинание:

Я славлю Саван Тьмы,

Тьмы, которая защищает Иной Мир…

Свечи горели еще нескольких часов, освещая неподвижную фигуру женщины, которая, казалось, опустившись на колени, заснула с открытыми глазам. кода погасла последняя свеча, тело женщины наклонилось и с глухим стуком упало на каменный пол.

— 52 —

Где-то недалеко грохотали мотоциклы, слышалась чужая речь. Было непривычно шумно в этом тихом месте. Рядом кто-то плакал.

Женя открыла глаза. На ней был серый больничный халат и местами пожелтевшая грубая ночная рубашка. На соседней кровати сидела заплаканная молоденькая медсестра Наташа в опрятном выстиранном халатике и гладила стриженую голову девочки Нюши, доверчиво устроившейся у нее на коленях. Остальные больные припали к окнам, наблюдая за тем, что происходило внизу. Только толстая, безобразная, с невообразимо распухшими ногами Параша, как ее все здесь называли за неуемную страсть поедать любую живность, будь то муха, таракан или случайно залетевшая птичка, недовольно ворчала.

Стоял конец сентября, в палатах было прохладно. Никто не готовился к зиме, не заклеивал окна. Половина младшего медперсонала давно разбежалась, остальные, приходя на работу, за которую давно уже не получали зарплату, если что и делали, то больше чтобы себя занять. Большинство врачей было мобилизовано на фронт, остались единицы, которые не могли обеспечить лечение, поскольку лекарств не хватало.

— Наташа, хватит хныкать, у нас мало времени! — властно сказала Женя.

Медсестра обомлела и даже перекрестилась, хотя была комсомолкой.

«Похоже, правы были старухи, судачившие, что приближается День страшного суда и его приход будет ознаменован многими чудесами. Немые заговорят, совсем как эта!» — подумала комсомолка Наташа.

— Вставай, надо вывести больных, — сказала, поднимаясь, Женя и, заметив на тумбочке зеркало, не удержалась, взглянула в него.

«Лучше я бы этого не делала!» — подумала она. Из зеркала на нее смотрело чужое лицо — худое, желтое, с глубоко запавшими глазами, с остриженными под машинку волосами.

— Мне еще не исполнился сорок один, а выгляжу на все шестьдесят, — горько вздохнула она.

— Гуска… — позвала Наташа и покраснела. — Извините, гражданка Яблочкина, мы привыкли называть больных по фамилиям и прозвищам.

— Знаю, что у меня было такое прозвище, но сейчас я для тебя Евгения Тимофеевна… А лучше называй просто Женя, мне так будет приятнее.

— Товарищ Женя, вы все это время притворялись? — шепотом спросила медсестра, на всякий случай оглянувшись.

— Потом. Потом я тебе все расскажу, — сказала Женя. — Надо вывести больных через черный ход. Это единственный шанс.

В палату заглянул заместитель главного врача, холеный тридцатипятилетний мужчина, смертельно напуганный.

— Быстрее выводи больных через главный вход, а то эти нервничают… — сказал он и скрылся.

— Через главный вход нельзя, там смерть. Опоздали. Всех не спасем, сами погибнем. Бери Нюшу, — она указала на девочку, — и иди к черному ходу. А я заберу Степаниду. Давай быстрее!

В коридоре слышались крики больных, которых выгоняли из палат, и стук тяжелых кованых сапог. Наташа, подхватив девочку, исчезла за дверью.

Степанида, тихая рассудительная женщина лет пятидесяти, совсем не похожая на больную, очень чистоплотная, заботившаяся о Жене, когда та была в невменяемом состоянии, удивилась ее внезапному выздоровлению, обрадовалась, но уходить через черный ход отказалась.

— Куда все, туда и я, — сказала она, перекрестившись.

— Там смерть! — напомнила Женя.

— Ее не обманешь, — кротко ответила Степанида.

— Ты не права. Ее надо обмануть! — возразила Женя.

Послышался далекий девичий крик, и Жене показалось, что она узнала голос Наташи.

— Беги к черному ходу! — крикнула она и бросилась на крик, который затих и больше не повторялся.

Медсестру Женя нашла у самого черного хода на лестнице. Солдат в полевой форме вермахта, с карабином за плечами, в тяжелой каске держал Наташу, зажимая ей рот. Второй уже отложил в сторону карабин и снял каску. Намерения его были ясны.

В двух шагах от них сидела на корточках Нюша и беззвучно плакала. Появление Жени немцев не смутило. Она же не раздумывая схватила карабин с пола и обрушила его на голову насильника. Тот тяжело сполз на пол. Второй, отпустив девушку, схватился было за оружие, но Женя передернула затвор и направила ствол ему в грудь. Немец понял ее без слов, бросил карабин на пол и поднял руки. Женя жестом показала, чтобы он встал около стены, затем не удержалась и еще два раза опустила приклад на лежащего без сознания гитлеровца. Вокруг головы у него расползлось густое кровавое пятно.

— Ты… убила… его… — заикаясь, сказала Наташа, пытаясь прикрыть порванным халатом голую грудь.

— Да, — согласилась Женя и с размаху опустила приклад карабина на голову немца, стоявшего у стены. Он как куль свалился на пол. — Это надежнее гипноза, — сказала она, подхватывая Нюшу и толкая Наташу к выходу. — Но этому повезло, он каску не снимал. Поправится…

— Ты… видела… их… лица? — все так же заикаясь, на ходу спросила Наташа.

— Нет. У них маски, а не лица. Не разговаривай, береги дыхание, нам еще долго бежать!

Они, выскочив с тыльной стороны здания, уже бежали среди деревьев Репьяховского яра, спускаясь вниз, в сторону Куреневки. Деревья и кусты становились все гуще, и они перешли на быстрый шаг, пытаясь отдышаться на ходу.

— А что будет с больными? — спросила Наташа.

— Их отвезут в Бабий яр и там расстреляют.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы с тобой там были, и Нюша тоже…

— Как? Когда были? — испугалась Наташа.

— Извини, я не так сказала. Могли бы быть там, но пока мы обманули судьбу.

— Странная ты, товарищ Женя! И твое удивительное выздоровление…

— Не называй меня «товарищ». Просто Женя.

Они шли по дну яра вдоль ручья с таким же названием, собираясь по нему дойти до Днепровской поймы. Вдалеке раздавались глухие звуки, словно забивали костыли.

— Что это? — спросила Наташа, прислушиваясь.

— Лучше тебе не знать, Наташа, — сказала Женя, — но правды не скроешь. Это стреляют в Бабьем яру. Он расположен параллельно нашему, но выстрелы слышны в начале его, из Сырца. Может, сейчас расстреливают пациентов Павловской больницы.

— Господи, спаси их души… — прошептала Наташа и перекрестилась.

Когда стемнело, Женя решилась подойти со стороны огорода к одному из домиков на окраине Куреневки. Ей повезло.

Старушка-хозяйка по доброте душевной наделила беглецов старенькой, но чистой одеждой. Наташа жила на Подоле, на улице Глубочицкой, и Женя взялась проводить их до дома. Идти ночью по улице было опасно — за нарушение комендантского часа полагался расстрел. Пережидать ночь и идти по-светлому было не менее опасно. Одежда была им явно не по росту и привлекла бы внимание полицаев, а у Жени и Нюши документы отсутствовали. Поэтому решили рискнуть и добираться в темноте.

В ночном осеннем небе светила полная, слегка рыжая луна — помощница и в то же время угроза для беглянок. Ее призрачного света хватало для того, чтобы ориентироваться в лабиринте улиц, но она же могла выдать их передвижение.

Они осторожно пробирались в тишине словно замершего в испуге города по пустынным темным улицам, то и дело останавливаясь, прислушиваясь. Они больше надеялись на слух, чем на зрение, и старались слиться с темнотой, которая возле стен была гуще. Наташа шла впереди, за ней Женя с Нюшей, которая еле передвигалась. Они жались к стенам домов и пытались ступать как можно тише. С Межигорской улицы они перешли на улицу Верхний Вал.

Скверик, разбитый на месте старого канала, разделяющего улицы Верхний вал и Нижний вал, за время войны совсем зарос. Наташа шепотом предложила перейти улицу и дальше идти по этому скверику, в котором, по ее мнению, было безопаснее, чем на улице, несмотря на прикрытие стен. Они осторожно перешли улицу и стали пробираться от дерева к дереву, которые, на их счастье, были здесь густо посажены. В конце скверика Наташа шепотом торжествующе сообщила, что они вышли к улице Глубочицкой, где находится родительский дом, и им осталось пройти всего метров двести. С левой стороны виднелись стены Фроловского монастыря, еще в двадцатые годы закрытого советской властью и превращенного в склад, ныне заброшенного и пустовавшего, с распахнутыми настежь металлическими воротами, от которых сохранилась лишь одна половина.

Наташа вышла из-под тени деревьев и начала осторожно перебегать пустынную улицу, но, оказавшись на середине, внезапно бросилась обратно.

— Патруль! — простонала она.

Говорить это уже не было необходимости. Женя услышала крики, а в желтоватом свете луны-предательницы увидела бегущие к ним со стороны Глубочицкой улицы четыре тени.

«Они видели только одного человека и не знают об остальных… Можно отбежать на пару десятков шагов и затаиться. Если они найдут Нюшу и Наташу, то вряд ли станут искать дальше. Темнота спасет меня… А можно…»

Надо было принимать решение — времени на раздумье не было. Женя прошептала: «Спрячьтесь!», выбежала на открытое место, чтобы ее увидел патруль, и помчалась к стенам заброшенного монастыря.

Уловка сработала: патруль, пробежав мимо скверика, бросился за Женей. Она успела вбежать в открытые ворота монастыря до того, как начали стрелять. Она бежала по крутой каменной лестнице и слышала, как позади пули с неприятным звуком впиваются в кирпичную кладку церковной ограды. Она обогнула церковь без купола, стараясь добежать до противоположной стороны монастыря, который примыкал к Замковой горе. Она знала, что там есть тропинка, которая ведет на заброшенное монастырское кладбище, расположенное на горе, где можно будет спрятаться. Раздалось несколько выстрелов, пули просвистели рядом, пощадив ее. Ей осталось сделать всего несколько шагов, чтобы скрыться за углом монастырского строения, которое защитило бы ее от пуль, помогло скрыться от преследователей и подарило надежду на спасение. На бегу она оглянулась. Ее преследователи остановились у ворот, стреляя из карабинов и не изъявляя особого желания бежать за ней. Но их было всего трое! Похоже, они почувствовали неладное и послали одного проверить скверик.

«Остальные могут присоединиться к поискам, и тогда…» — испугалась она и раньше, чем додумала мысль до конца, оказалась на земле, сделав вид, что подвернула ногу. Лежала и старалась не смотреть в ту сторону, где так близко было спасение. Патрульные прекратили стрельбу и направились к ней. Она лежала, пытаясь сконцентрировать энергию в обессиленном теле. Это был последний шанс. Она не надеялась вывести из строя всех. Но одного, и его оружием…

«Пусть судьбу обману не я, а Наташа и Нюша. Это стоит моей жизни!» — подумала она перед тем, как полицаи подошли вплотную…

Наташа и Нюша лежали, замерев от страха, под старой лиственницей и смотрели, как всего в пяти шагах от них ползет по земле предательски безжалостный луч фонарика, подбираясь все ближе. Внезапно со стороны монастыря снова раздались выстрелы, а когда они стихли, в воротах появился полицейский и что-то крикнул. Слов Наташа разобрать не могла — так громко стучало сердце. Она задержала дыхание, боясь, что оно их выдаст, и увидела, как луч фонарика двинулся в противоположную сторону, к монастырю. От волнения они даже не смогли воспользоваться моментом и спрятаться подальше. Как оказалось позже, им это было уже не нужно.

Вскоре появился грузовик и ненадолго въехал во двор. Послышались крики и шум. Когда он уехал, оттуда показались две темные фигуры. Полицейские шли по улице Верхний Вал, остановились недалеко от места, где пряталась Наташа с Нюшей, и закурили.

— Это была ведьма! Ей-богу, ведьма! — уверял один. — Ведь Петро, только к ней приблизился и направил на нее ствол, как тут же повел его в сторону и пальнул в Остапа! Раз, другой!

Я сразу почувствовал, что дело нечисто, и уложил ее с первого выстрела! Петро тут же пришел в себя, посмотрел на Остапа, который уже кончался, на меня и побежал в сторону Замковой горы.

— Может, это была знакомая Петра? Он ее узнал и решил спасти. Поэтому и Остапа убил.

— А меня чего не тронул? Да Петро мать родную не пожалеет, не то что знакомую. Тем более мог нам сказать, что так и так, а то сразу пулять! Ведьма это была, точно говорю! Ты бы ее видел — стриженая, черная, страшнее черта! Как монастырь убрали советы, так на старом монастырском кладбище ведьмы шабаш начали справлять! Видно, она из них. Свят, свят, пронеси! — И он перекрестился.

— Ведьма она или не ведьма, нам все равно. Как думаешь, что с Петром будет из-за Остапа?

— Расстреляют. Если не немцы, то брат Остапа. Серьезный мужик, я его знаю. Обязательно порешит Петра. Вот так-то!

И они пошли дальше.

Наташа с Нюшей, собравшись с силами, без препятствий добрались до дома. Наташа рассказала все отцу, и он не побоялся пробраться в монастырь, нашел тело Жени, перенес его на старое кладбище и спрятал там. А спустя несколько дней похоронил, оставив безымянный холмик. После войны он разыскал дочку Жени, Аню, и помог ей перезахоронить тело матери.

— 53 —

Летнее солнце посылало на землю испепеляющие лучи, но юноша и девушка, затерявшись среди могил Байкового кладбища, не обращали на них внимания: объятия были во много

раз жарче солнечных лучей. Зоряна то сопротивлялась настойчивым ухаживаниям молодого человека, то словно поддавалась ему.

— Ой, Мирчик, смотри! Что это? — неожиданно воскликнула она. Удивление в ее голосе заставило Мирослава обернуться, расслабив объятия, и девушка мгновенно упорхнула прочь.

Через три могилы на металлическом столике, покрашенном «серебрянкой», под солнечными лучами горели алым огнем коралловые бусы. Девушка поспешила к ним, за ней поплелся расстроенный Мирослав.

— Интересно, почему они здесь лежат? — заинтересовалась Зоряна. — Их сняли, когда ухаживали за могилой, и просто забыли? Только зачем их снимать, разве они мешают? Это же не кольцо на пальце, которое еще и на два размера больше… Может, какой-то обычай?

— Не слышал о таком, — сказал Мирослав и взял бусы. — А они ничего, красивые.

— Положи на место, — строго сказала Зоряна. — Не твое — не трожь!

— Не хочешь в них сфотографироваться? — спросил Мирослав и достал мобильный телефон с встроенной камерой.

— Не говори глупостей. Во-первых, это чужая вещь. Во- вторых, мы находимся на кладбище, а это не место для фотографирования или чего другого. В-третьих, не хочу и боюсь. А вдруг эти бусы оставлены со злым умыслом и принесут несчастье? Отрицательной энергией можно зарядить любую вещь, не только сушеную лягушку.

— Не знал, что ты веришь в подобные глупости! — рассмеялся Мирослав и спрятал телефон. — Вещь красивая, но ты права: на кладбище лучше ничего не трогать! А то знаешь, что будет?

— Что? — доверчиво спросила девушка.

— Сейчас увидишь! — сказал Мирослав и неожиданно бросился к ней, чтобы обнять. Зоряна успела отскочить в сторону, и он, зацепившись за железный ящик, который здесь заменял скамейку, грохнулся на землю.

— Ой-ой-ой! — простонал он, сидя на земле и потирая ушибленную ногу. — Прямо косточкой. И джинсы порвал…

— Давай помогу, — сжалилась Зоряна.

Мирослав прислонился к столику, рассматривая разорванные джинсы.

— Обидно… — пожаловался он.

— Зато будешь выглядеть продвинуто. Надо только этот лоскут срезать, и будет художественная дырка.

— Не смешно. Ты забываешь, что я пока еще на иждивении родителей, и их моя продвинутость не обрадует. Джинсы маман купила только в прошлую субботу…

— Ладно, не переживай! Отнесешь в мастерскую, зашьют так, что предки и не заметят. Вот только надо бы дырку как-нибудь прикрыть. Была бы иголка с ниткой… Не держишь такого?

— Обязательно… И стиральную машину в заднем кармане… Посмотрим, что в этом дурацком ящике.

Мирослав открыл крышку и начал было разбирать сложенные там вещи.

— Прекрати, — строго сказала Зоряна. — Пойдем отсюда.

— А вдруг здесь есть иголка с ниткой? — сказал Мирослав, доставая старую жестяную коробку.

— Я ушла, а ты как хочешь! — отрезала Зоряна, пробираясь между могилами к аллее.

— Я сейчас! — пообещал он и положил жестяную коробку обратно в ящик. Мельком посмотрел на могилу, прочитал на табличке: «Яблочкина Евгения, родилась в 1900 году». Дальше было словно стерто.

Мирослав догнал девушку уже на аллее, и дальше они пошли, взявшись за руки. На выходе столкнулись с аккуратной старушкой с пустым пятилитровым баллоном для воды и уступили ей дорогу.

Старушка, набрав воды, не спеша дошла до могилы, которую они недавно покинули. Перелила воду в лейку, которую достала из металлического ящика, и полила цветы. Присела на ящик-скамейку, взяла в руки красные бусы и, перебирая их как четки, задумалась о чем-то своем…

Примечания

1

Убийство левыми эсерами германского посла Мирбаха, что должно было повлечь за собой разрыв Брестского мира. Теракт был проведен чекистом Яковом Блюмкиным и фотографом Андреевым.

2

Еврейское начальное духовное училище.

3

Третьей (одесской) революционной армией командовал эсер Петр Лазарев. Блюмкину за короткий срок удалось подняться с должности рядового до помощника начальника штаба. Во время одной из экспроприаций в банке он захватил полмиллиона рублей и предложил Лазареву «отступное» в восемьдесят тысяч рублей, что тот с негодованием отверг, а Блюмкину пришлось срочно покинуть отряд. Впрочем, вскоре и сам Лазарев оставил командование и скрылся, как полагают, с частью похищенных в банке денег.

4

Легендарный военачальник Иуда Макковей в 170 г. до н. э. освободил Иерусалим, вернув власть в нем иудеям.

5

В апреле 1919 г. Блюмкин выезжает в Москву, где в мае революционный суд его оправдывает и отменяет прежний приговор.

6

Лево-эсеровская группа Ирины Каховской подготовила и совершила теракт против командующего германскими оккупационными войсками генерала Ейхгорна.

7

Я.Блюмкин в это время принимал участие в Иранской революции.

8

Мегалитический памятник, древнесаамский культовый камень, по легендам, наделенный магическими силами: внутри сейда обитает дух, способный помогать шаману, приносить удачу охотнику.

9

Установленный древним народом мегалитический памятник, камень, у которого вертикальные размеры превышают горизонтальные. Как и сейды, имеют культовое значение

10

С. Есенин «Страна негодяев».

11

А. Ганин «Былинное поле».

12

Сестра С. Есенина.

13

Бурятский лама Хамбо Агван Доржиев был представителем тибетского духовного лидера Далай-ламы в Российской империи, а затем СССР, основателем буддистского дацана в Петрограде.

14

Поэт Иван Приблудный вел богемный, бродячий образ жизни, был близок к Есенину, имажинистам, что не мешало ему понемногу, лениво «стучать» в органы ГПУ.

15

П. Чагин, редактор газеты «Бакинский рабочий», близкий друг Есенина.

16

Московские литературные критики тех лет.

17

Меир Трилиссер, начальник иностранного отдела (ИНО) ГПУ.

18

Цитата из стихотворения С. Есенина «Эта улица мне знакома».

19

Г.В. Чичерин (1872–1936), нарком иностранных дел СССР.

20

По появившейся в Интернете информации, отставным морским офицером В. Гохом в Крыму в районе Севастополя, Бахчисарая, под землей обнаружены пирамиды, в отличие от египетских имеющие в основании треугольник. Ведутся раскопки.

21

Лев Сосновский был одним из организаторов травли С. Есенина на страницах московских газет.

22

Способность одних состояний и форм определять существование других состояний и форм; закономерность взаимосвязи вещей, процессов и явлений реального мира.

23

14 октября

24

Лиза Розенцвейг (Горская, Зарубина), профессиональная разведчица. Вместе с мужем В. Зарубиным работала в 30-х годах в Германии, во время Второй мировой войны — в США. Участвовала в получении секретных материалов об американской атомной бомбе.

Content

Сергей Пономаренко
Час Самайна

От автора

Часть 1. Дневник

Часть 2. В борьбе обретешь ты право свое!

Часть 3. Красные бусы

Примечания