Нетесова Эльмира

Подкидыш

ГЛАВА 1 ШКЕЛЕТ

— Ну, шевелись, родимая! Шустрей греби домой! Нам ить засветло добраться надо. Тут уж не до устали. Торопиться стоит. Иначе угодим в ночь, — пугала Варвара старую клячу, спотыкавшуюся на каждой выбоине, подергивала вожжи, теребя ими бока кобылы.

Лошадь была пожилой. В этом почтенном возрасте другую бы скотину пожалели и не отправлялись бы с нею в непогодь. Оставили б в теплом сарае, у яслей, наполненных овсом, душистым сеном, в тишине и покое. Тем более что своей хозяйке она отслужила почти два десятка лет, имела право на спокойную жизнь. Но… Ей не повезло. Хозяйка сама жила не зная отдыха. И тоже, не глядя на возраст. Варваре было за пятьдесят. И потому называла она кобылу своей подружкой, ровней и родней. Она любила кобылу. И та, зная это, многое терпела и прощала…

— Эх, Шурка! Снова нам с тобой не повезло, — вздохнула баба, едва телега, минув райцентр, свернула на разбитую проселочную дорогу. — Вишь, у их нынче выходной! Так и не попали мы с тобой в газету. А ведь хотели через нее мужука себе сыскать. Хозяина и заботчика, помощника в дому! Даже объявленье составили по всем правилам. Ты слышь, Шурка? Я тебе сказывала про объявленье? Ну, с каким мы в газету вознамерились? Нынче в них что хошь пропечатают. Даже срам! Хорошо, что ты неграмотная. А то бы ухи со стыда поотвалились. Замужние бабы кобелей себе ищут. Ну, это еще что? А вот надысь и вовсе срамотищу вычитала! Мужик мужука ищет для дружбы и… любви! Ну, чего, усралась? Я так и вовсе обалдела! Даже середь скота эдакого не водится! А как это можно, чтоб мужик мужука любил? В мою молодость про этот срам не слыхали. Может, в тюрьмах было. А чтоб середь вольного люду — не водилось. Так вот мы с тобой, как порядочные. Нам не с жиру. Нам хозяин потребовался. А то полон дом бабья, но мужуков, едино — петух во всем дворе! Вот и посуди сама, как жить? Придется вдругоряд в район мотаться, чтоб хозяина подобрать. Одного на всех. Вишь, Шурка, мы тож не без форсу. Хочешь, я тебе наше объявленье проскажу? — откашлялась Варвара и продолжила: — Требуется мужик! В деревню, на хозяйство! Чтоб при руках и всем прочем! Не пьяница и не лодырь! Чтоб знал деревенскую работу и любил скотину не меньше, чем самого себя. Чтоб был строгим, но не злым. Бережливым, но не скупым. Не распутным и не похабником! Чтоб умел быть приветливым и стал бы в доме заместо солнца. Про себя: в доме — четыре бабы человечьи и полон сарай скотских. Один петух на всем подворье. Будем рады встрече с добрым мужиком, кому вверим себя в руки целиком и полностью! Ждем! Вот и все!

Вытерла Варвара вспотевший лоб и только тут заметила, что кобыла стоит. И ни с места… Прядает

ушами, удивленно косит в сторону, где что-то чернеет поперек дороги.

— Чего ты там увидела? — перегнулась Варвара, пытаясь разглядеть из-за крупа клячи помеху. Но не разобралась. Пришлось вылезти из телеги.

Баба глянула вперед и, не веря глазам, робко приблизилась к человеку.

— Ты откуда тут взялся? Чего середь пути валяешься? Иль бездомный? А ну, сдвинься! Дай проехать! — теребила она человека, но тот не шевелился. — Пропойца какой? — нагнулась Варвара к самому лицу.

Но ни малейшего запаха не уловила. Ни капли крови на земле и одежде незнакомца не приметила.

Лишь небольшая спортивная сумка словно вросла в его руку.

— Вот лихоманка! Что с тобой делать? Оставить здесь? А вдруг тебя хворь скрутила и помрешь гут на дороге? Здесь ить люду мало. Никто не поможет. Но кто ты? Откуда свалился на дорогу? Нынче мужик — не мусор. Хорошие не валяются средь пути. Может, бандит какой? Тюремщик? Или этот, как вас теперь — бездомных? Ну, в общем, бродяга? — смотрела баба на человека.

Тот не шевелился.

— Вот напасть! Что делать-то? Вроде как и бросить совестно и взять боязно! А что, если убивец? Хотя… А за что ему меня убивать? И так жизнью бита боле, чем кляча кнутом. А мужик в хозяйстве — вещь нужная. Может, сгодится. А нет, отойдет и покинет! Зато на своих ногах. И греха на душе не будет, — решила Варвара и, ухватив мужика за подмышки, легко поволокла к телеге, подняла, положила на сено, взятое впрок для кобылы. — Ну и худой идол! Чисто шкелет! Едино мослы от тела остались. Где ж ты так набедовался? — сжалилась баба. И, укрыв мужика рогожей, тронула кобылу: — Давай, Шурка! Твоего найденыша повезем в дом. Уж не знаю, кого ты присмотрела и нашла, может, твое чутье лошадье чище нашего, людского? А может, и ты ошиблась! Такое со всеми случается, — вздохнула баба грустно.

Варвара оглянулась на человека, лежавшего за спиной неподвижно, и сказала кляче:

— Ох и дубовая у него рожа, Шурка. Хотя и мы… Тьфу, черт, всю жизнь с суконными харями маемся! А ничего, живы!

Кляча, пофыркивая, бежала враскорячку, не оглядываясь, словно поняла, надо спешить, покуда хозяйка не осерчала.

Но Варвара и не думала злиться:

— Слышь, Шурка, дня через два опять в район поедем. С объявленьем. А вдруг подвезет и отыщется для нас хозяин? А там и Стешке мужика сыщем. Если найдется такой дурак, чтоб взять ее в жены с двумя дочками. Родной отец отказался растить. Да и куда ему? Он только стружить детву умеет. А растить — нет! На это не дозрел. Тут одного хрена мало. Сердце, голова и руки нужны. У него от всего лишь то, что промеж ног. Как у быка! От того отец не состоялся из него. Это я тебе как на духу ответствую! — оглянулась назад баба. — Если очухается, чего я с ним делать стану, куда приспособлю? А вдруг он до самого дома не оклемается? Меня Стешка на смех подымет за этого шкелета! Скажет, мол, за мужуком послали, а ты кого привезла? Его ж за кочергу спрятать можно! И добавит, мол, дармоедом прибавилось. Ну, да ништяк! Стешку обломаю. Но, каков сам? Может, вовсе не стоит его в избу тащить? — вздрогнула Варвара, услышав внезапное:

— Стой, тетка, тормози! Приехала!

Баба увидела троих ребят, выросших словно из-под земли.

— Что везешь? — заглянул в телегу старший, конопатый, лет пятнадцати, мальчишка. И откинув рогожку, увидел мужика. — Давай деньги! Слышь? И без крика! — подступил к Варваре хмуро.

Двое других подростков держали клячу.

— Да где я их сыщу, деньги-то? Откуда они у нас возьмутся? Сами их не видим!

— Кончай базар! Давай бабки вытряхивай и сквози прочь. Не то проткну твоей кобыле пузо. И саму уроем. Поняла? — кивнул пацанам.

Те достали из карманов ножи. Вырвали из рук бабы вожжи, принялись их сматывать.

— Давай деньги! — вскочил в телегу старший из ребят.

Но баба, словно опомнившись, ухватилась за кнут и заорала:

— Бандюги окаянные! Портки не успели просохнуть — уже душегубами стали, разбоем промышлять вздумали? — замахнулась кнутом и тут же вылетела из телеги. Кобыла, словно ошалев от страха, заржала громко, лягнула задней ногой зазевавшегося пацана, косила ошалело на чужаков.

Старший из них, выскочив из телеги, кинулся к Варваре. Наготове нож…

— Эй, ты, падла, застопорись! Размажу, как гниду! — показалось из телеги землисто-серое лицо.

И не успел пацан сообразить, как мужик вылез из телеги:

— Дышать устал? — шагнул размашисто.

И, ухватив за голову, вдавил в землю. Двое других, словно тени, исчезли бесследно в кустах.

— Дядька! Отпусти! — послышалось тихое хлюпанье.

— Пидор — твой дядька! Допер, гнус? Линяй, паскуда, с глаз, пока не замокрил! — отпустил мужик пацана, тот зайцем шмыгнул в сторону, притаился.

Мужик глянул на Варвару:

— А ты чего тут расселась? Иль полные штаны навалила со страху? Мелкоты испугалась? Давить их надо! А не ботать с ней! Залезай в телегу! — сел рядом, хмуро огляделся и, взяв вожжи, тронул клячу с места: — Давай, зазноба! Шевелись, сракатая! Не тряси гузном! Лети ветром! — пощекотал бока вожжами.

И Варвара, глянув на него сбоку, вздохнула украдкой: «Орел! Вот это мужик! Вот такого бы в дом! Но согласится ли?»

— Ты чья будешь? — спросил он бабу внезапно.

— Тутошние мы. Местные. Деревенские. На хозяйстве живем. А ты чей? Откуда? Почему на дороге валялся?

Мужик оглядел Варвару и, пустив кобылу шагом, обронил тихо:

— Теперь уже ничей! И ниоткуда! На дороге был? Как совсем не сдох, сам не знаю. Уж лучше было б…

— Семья-то имеется? — робко спросила баба.

— Была… Давно… Теперь уже нет никого.

— А куда ты шел? К кому? Как в наших местах оказался?

— Последний шанс хотел испытать, но и он не удался! — отмахнулся устало. И спросил: — А ты куда едешь?

— Домой! В деревню.

— Мне не по пути. Я в город шел. Да вот не повезло. Ты уж не осуди, что мороки прибавил, — остановил кобылу.

— Куда ж теперь подашься? Иль есть к кому? — спросила Варвара.

Мужик закурил и ответил трудно:

— Не к кому мне идти. Один я. Как крест на могиле. Никому не нужен. Даже себе самому.

— Мы вот тоже одни маемся. Бабье. А жизнь нынче вишь какая? По дороге не проедешь. Пацаны и те в разбое. Случись что, вступиться некому. А и помочь — никто! Бабьи руки все не схватят. Маемся без мужика! Без хозяина нынче тяжко. Ан где его взять? Хороших нет. Плохого — самим не надо, — вздохнула Варвара.

— А своих мужиков куда подевали?

— Мой — помер. Уж двенадцать годов минуло. Зять, чтоб его черти взяли, сбежал от нас. Тяжко детей растить. Он у нас к легкой жизни привык. К городской. Чтоб лежа на боку все получать. В деревне не залежишься. С голоду сдохнешь. Вот и смотался подальше с глаз. Без обратного адресу. Теперь кукуем в четыре души. Двое внучек да мы с дочкой.

— Выходит, как и я, сироты, — выдохнул человек тяжко.

— А ты кто будешь? Ить только и знаю о тебе, что от пацанов спас. Спасибо тебе на том великое! — поклонилась Варвара в пояс.

— Я? Меня тоже предали. Свои. За что, сам не знаю. Может, за то, что верил?

— Может, пил лишку?

— Нет. В том меру всегда знал.

— Жена выгнала?

— Сам ушел. Понял, что не нужен стал. Лишний в семье.

— Дети имеются?

— Уже своя семья есть. Вырос сын. С матерью отношения поддерживает. А я чужим стал. Теперь уж отошел. Да и вспоминать неохота. Вся судьба в осколки. Хотя чего это я жалуюсь. Тебе и без меня тошно. Прости.

— А сам из городских?

— Жил в городе. Но родился в деревне…

— Выходит, не белоручка! — глянула на человека пристально. И спросила: — Теперь куда пойдешь?

— Земля большая. Авось сыщу себе место и крышу над головой. Много ли одному надо?

— Зачем искать? Поехали к нам. Конешно, не ахти что, но с голоду не пухнем. Харчи свои. Деньжат маловато. Зато кусок хлеба и кружка молока всегда сыщутся. Понравится — останешься. А нет, переведешь дух, подыщешь место получше и уйдешь…

— А дочка твоя примет ли?

— Как не принять? Велю ей — примет! Она хоть и норовистая, но не ослушается. Да и намаялись сами. В хозяйстве без мужичьих рук хоть волком вой.

— Как зовут тебя? — повернулся он к бабе.

— Варварой, Варька я! А тебя?

— Николай.

— Садись, Коль. Поехали домой. Гля, как темнеет быстро. А нам еще пятнадцать верст до дома ехать. Вовсе в ночь заявимся. Дочка переживать будет.

— Давай вожжи! — потянулся Николай к телеге.

Заскочил в нее. Варвара села рядом.

— Давай, родимая! — пустил кобылу трусцой.

— Гля! Еще двое на дороге. Чьи они? Свои — деревенские, иль опять разбой? — прижалась невольно к плечу Николая.

— Эй, мужик, закурить дай! — послышалось с дороги хриплое.

Николай взял кнут из рук Варвары. Ничего не ответив, погнал кобылу мимо, не оглянувшись на голос.

— Ишь, гоноровый! Погоди, встретимся! — услышал вслед.

— Как же вы одни тут ездите? — спросил бабу, когда двое остались далеко позади.

— Я утром поехала. И вертаюсь засветло. А бандюги по ночам шныряют. Потому свидеться не доводилось. Разве только начнут в дом ломиться. Мы ж не в самой деревне, в километре от нее живем. Случись что, никого не дозовешься. Оно, хоть и взять с нас нечего, а поизгаляться могут. Сами б — ладно. Вот внучек жаль. Эти еще свету не видели.

— Давно одни живете?

— Да уж пятый год. Сами всюду. И косим, и доим, и пашем, дрова рубим, избу чиним, как можем. Она у нас вовсе окривела, скособочилась. Уж и не знаю, куда еще подпоры ставить.

— А зять куда смотрел?

— Знамо дело, куда! В бутылку! Ему, прохвосту, все по хрену. Не до избы было! Все терпели. Один раз я ему просказала, что об ем думаю. Он, гад, враз сбег. Стешка долго забижалась. Теперь уж и до нее дошло, что такого мужука лучше и не надо.

— А здоровье у него не подводило? — глянул на бабу Николай.

— Ни на что не жалился. Едино завсегда голова с похмелья болела.

— Не дрался?

— Полез однажды к Стешке с кулаками. Но она у меня не из слабых. Как звезданула ему промеж ног, до ночи корячился, раком в углу стоял. С тех пор не цеплялся ни к кому. Ну а брехаться, то всякий день. Но и тут дочка спуску не давала. У ней язык — сущая коса. Как рубанет, мало не покажется. И внучки все в нее пошли. От отца, слава Боту, ничего не взяли. В нашу родню удались, — горделиво рассказывала Варвара.

— Вот и дочка, и внучки, а в доме холодно самим, без мужика. Неужель не жалеешь, что ушел зять?

— Нет, Миколай! Не жалкую про него. Стешке, понятное дело, тяжко. Ей едва за тридцать. А уже соломенная вдова. И вторую судьбу устраивать боязно. А что, как и другой не лучше прежнего. Да и дочкам отчима приводить совестно. Чужой, он и есть чужой. Своего не заменит. А мужик ей нужен. Баба все ж…

— Сколько лет ее дочкам?

— Семь и пять лет. Уже помощницы. В избе полы метут, моют. Во дворе, в сараях все чисто. Посуду со стола приберут. Стешка их в руках держит крепко. Растит в строгости.

— Детям ласка нужна. Строгость они еще увидят в жизни. Пока они дети, пусть бы меньше плохого видели. Детство, оно как сон. Приснилось — и нет его. Слишком короткое.

— С чего взял, что худое видят? Строгость — не зло, а порядок! — насупилась баба.

— Порядок? Где он теперь?

— В семье без него неможно. Он во всем! Коль мать велит — сполни!

— Ишь ты! Как загнула! А коли мать не права?

— Такого не бывает! — нахмурилась баба.

— Еще как бывает! — не согласился Николай и помрачнел, вспомнив что-то свое — сокровенное и больное, о чем не хотелось говорить вслух.

— Вот мы и приехали, Миколай! — указала Варвара на дом, стоявший в гуще деревьев. В темноте едва проглядывалось освещенное окно.

Значит, в доме не все спали. Ждали Варвару. Беспокоились.

Едва она открыла ворота, в доме распахнулась дверь. И в освещенном проеме появилась Стешка.

— Мам! Это ты? — окликнула от порога.

— Кто ж еще?

— Чего так долго?

— Ты лучше кобылу заведи! Хлеб с телеги занеси. И гостинцы принеси, что я в районе купила.

— Объявленье на мужика дала?

— Я без него обошлась покуда. Вон, гостя принимай. Жить у нас станет! — вывела Варвара Николая из темноты и подтолкнула к порогу: — Иди в избу! Я сама здесь управлюсь.

— Э-э, нет! Я сам распрягу кобылу. Только покажи, куда все повесить и поставить, — заартачился Николай.

— Где ж ты его взяла? — подошла Стешка. И, оглядев мужика сочувственно, добавила: — Хотя разве сыщется лучший по объявленью, да еще на нашу ораву?

— Объявленье? Это о чем? — не понял мужик.

— Ну как? А мать ничего не сказала? А откуда вас взяла? — удивилась Стешка.

— Потом проскажу. Давай Шурку в стойло заводи! — заранее краснела Варвара от предстоящего разговора с дочкой.

Что греха таить? Хотелось найти мужика Стешке. Сильного, молодого, красивого. Чтоб вышиб из сердца ласками память о неудачном замужестве, чтоб стал отцом девчонкам. А и Стешке мечталось о том длинными ночами. Верила, как в сказку — в счастливую удачу. А она объявилась во дворе худющим мужиком. С серым, землистым лицом. Куда такому в мужики, в отцы. Он и для деда староват. Его за жердь спрятать можно. Какой из него хозяин и помощник в доме? Смехотища — не мужик. «И для чего его мать привезла?» — недоумевала Стешка.

Ей хотелось узнать, откуда он взялся? Неужели вот так сразу выдали его по объявленью? Если так, почему не дождалась чего-нибудь получше? Почему этого?

Оглядела Николая и, усмехнувшись, подумала:

«Его будто из морга украли… Небось решили, что в деревню и такой сойдет. Откормится. А получше да — покрасивее для своих, городских, приберегли», — зло стеганула кобылу, заводя в стойло.

— Это она Миколая нашла! — указала Варвара на клячу.

Стешка, едва продохнув от удивленья, еще ударила кобылу:

— Иди, дура! — подтолкнула к кормушке и спросила: — Это где ж она его сыскала? Уж не на погосте ли?

— На дороге он лежал…

— Кто-то обронил. А поднять поленился, — рассмеялась Стешка. И, взяв хомут из рук Николая, повесила на крюк.

— Он меня от разбойников сберег. Мальцы напали. С ножиками. Деньги хотели. Меня с телеги выкинули. Если бы не Миколай, в куски изрезали б. Он за меня вступился. А они даже Шурку ножами попороть грозились. Но спутались мужука. В кусты сбегли, что зайцы. А когда к деревне подъезжали, опять двое на дороге. Я их не признала. Закурить просили. Миколай Шурку бегом погнал мимо. Так они вслед грозились. Если б одна была, навряд воротилась бы вживе, — выдохнула Варвара.

— Откуда они все взялись? Никогда раньше не было такого на нашей дороге, — изумлялась Стешка.

— То раней. А нынче — напасть сплошная. Вот и говорю, Миколай хоть и шкелет, но мужик что надо! — повысила голос Варвара, позвала всех в дом властно, по-хозяйски. — Умойся с дороги! — предложила Николаю. И велела Стешке: — Полотенце дай!

Покуда женщины накрывали на стол, Николай огляделся.

Дом и впрямь обветшал. Долы рассохлись, прогнулся потолок. Из окон сквозило. Все двери скрипели на все голоса. Стены покрывались сырой плесенью, какую женщины частенько смывали и забеливали. Но помогало это ненадолго.

В темных углах появился грибок. Николай понял, что в доме и впрямь много лет не было хозяина. А и он сам надолго ли здесь? Вон как встретила его Стешка. Все норовит высмеять.

— А вы к нам надолго? — услышал внезапно ее вопрос.

— Не знаю. Как получится. Это не только от меня зависит, — ответил смутившись.

— А что? Вам больше некуда пойти?

— Стешка! Отвяжись от человека! — послышался голос Варвары.

— Нет. Я ничего плохого не подумала, но почему вы валялись на дороге?

— Стешка! Уймись! — вышла Варвара из кухни с тарелкой котлет. — Ешь, Миколай! Прости мою дуреху. Ведь, спасая меня от бандюг, ты и не знал, за кого тебя могли пропороть ножами. Ешь! На глупых не обижайся! — Огрела дочь злым взглядом: — Принеси сметаны!

Николай ел за обе щеки. Он забыл, когда ел в последний раз. Он стыдился признаться бабам, что не сердце подвело его, что чудом остался жив. А, оказавшись в телеге Варвары, пришел в себя от запаха хлеба. И, нащупав в мешке, вытащил буханку и съел, пока Варвара говорила с кобылой и, не оглядываясь на него, торопила клячу домой.

— Шкелет! — усмехнулся Николай, вспомнив, как назвала его Варвара.

Стешка о многом хотела спросить его. Но наткнулась на строгий взгляд матери, мигом прикусила язык.

«Сама привезла, сама и выгонит», — решила про себя, не веря, что этот чужой человек сможет надолго прижиться в их семье.

— Нынче тебе на топчане постелим. Завтра истопим баньку. Помоешься, попаришься и тогда — в постели спать станешь, — сказала Варвара.

Николай уснул, едва коснувшись головою подушки. Он не слышал, о чем тихо переговаривались за тонкой перегородкой Варвара со Стешкой.

— Мам! Ну зачем ты его привезла? Это ж дармоед! В чем сможет помочь, что умеет? Ведь ты даже не знаешь, кто он и откуда? Может, уголовник…

— Закинь! Иль ты порешила, что на мужука по объявленью тебе гарантию дадут? Хрен там! Тоже любого, кто подвернулся, того и прислали бы! Еще поганей этого. Пропойцу иль дворнягу, короче, бездомного, никому не нужного. Путёвые и без объявлений обходятся. А бросовые — по объявленьям, как по лотерее, разыгрываются. Кому как подвезет.

— Ну а нам зачем такой? Лишний рот в доме, — не унималась Стешка.

— Замолкни! Он, может, говно! Но нынче от разбою спас! Сама не смогла бы от троих отбиться. А и вдругоряд, те двое, тоже не без умыслу курить просили. Так это на дороге. А коли в дом придут? Миколай заместо сторожа сгодится. Прознают, что мужик в дому имеется, уже не сунутся. Нынче без защиты жить жутко. Поняла? Об дочках по думай. Ить они растут. А и фулиганье плодится. Нот в деревне у Ситниковых украли меньшого мальца. И выкуп потребовали. Грозились иначе убить. Они к властям — в милицию. Ну и что толку? Три месяца маялись. Деньги едино пришлось выложить. Тогда и мальчишку в обрат получили. Поняла, об чем сказываю? Ситниковы в голос ныли. Пришлось всю скотину продать. Нам, не приведись такое, хоть по миру с сумой. Помочь некому!

— Выходит, в сторожа привезла его? А если он моих девчонок уведет за выкуп?

— Не! Он не бандюга! — отмахнулась Варвара.

— Откуда знаешь?

— По глазам видать. У него вся душа избитая. Таким от своего горя забыться. Лихом не кормятся…

— Как знать, — вздохнула Стешка и, повернувшись на бок, вскоре уснула.

Утром Николай проснулся от ощущения того, что его кто-то разглядывает. Он, еще не открыв глаза, услышал:

— Гля! А у него в носе волосы растут!

— Это потому, что им в голове тесно стало. От того они и полезли повсюду, из ушей, из носа, из породы!

— Любка, а этот дядька откуда взялся?

Не знаю! Бабка его привезла вчера ночью!

А мне мамка сказала, что он на огороде взял, я. Вырос сам по себе, рядом с капустой.

Дура ты! Люди не растут в огороде! Если б так, мамка давно бы уже папку вырастила. И не

только папку! Людей в магазинах покупают. За деньги.

— А почему папку не купят?

— Денег надо много. У нас столько нет.

— Ну, а вот этого купили!

— Почем я знаю! Может, он мало стоил. Видишь, какой старый?

— А он у нас всегда будет жить?

— Замолчи, дура! Он проснулся! Видишь, усы шевелятся. Давай убегим. А то, как подскочит, как схватит, — зашуршали ноги по полу, затопали из комнаты. Но вскоре затихли.

Четыре любопытных глаза следили за Николаем через щелку в перегородке.

Человек встал, поняв, что все в доме давно проснулись и только он припозднился. Его никто не решился разбудить.

Николай оделся, вышел на кухню.

— Доброе утро! Как спалось на новом месте? — встретила Варвара. И тут же позвала к столу.

— Погоди, Варя! Я пока умоюсь, огляжусь, — не заторопился за стол. И выйдя во двор, приметил Стешку. Та носила с огорода картошку во двор, рассыпала на просушку. Завидев Николая, поздоровалась коротким кивком, заторопилась за дом. Николай огляделся. На душе тоскливо стало. Двор и дом в запущении. Все обветшало, износилось, сгорбилось.

Везде нужны были руки — сильные, хозяйские, мужские. Работы прорва. А ему — потянуть ли все одному? Да и стоит ли оставаться в этом вдовьем болоте? Сможет ли прижиться? Может, лучше будет уйти, пока не поздно? Чтоб не завязнуть, не причинять новую боль — себе и другим? — присел на скамейку возле дома, та заскрипела, зашаталась под ним, взвыла на все голоса.

— Хозяйка! Дай топор и молоток! — позвал

О тешку. Та удивленно выронила ведра из рук. Не ожидала, что так скоро возьмется помочь.

А Николай, выбрав доску покрепче, остругал, вбил столбики поглубже, обкопал их, прибил доску, проверив, довольно улыбнулся. Давненько он не занимался подобными делами. А ведь когда-то псе умел. Сколько лет прошло с тех пор?

— Дядь! А ты качели нам сделаешь? — подошли две девчушки — дочки Стешки.

— Не мешайтесь под ногами. Идите домой! Помогите бабке! — не хотела баба навязывать домашние заботы Николаю, решив присмотреться к нему и дать возможность оглядеться самому.

Николай, наступив на порог, тут же сломал доску. Сгнила. Заменил все доски. Закрепил дверные петли, смазал их, сделал засов. Подбил лестницу, ведущую на чердак, сбил крышку для колодца, закрепил калитку, ворота.

«Кто им поможет? В беде все отворачиваются даже от родных!» — вкапывал столбы для качелей.

— Дядь! А как тебя зовут? — подошла совсем близко конопатая, щербатая девчонка.

— Николай…

— А меня — Любка! А как мне тебя звать?

— Как сама захочешь, — отмахнулся устало.

— Значит, буду звать тебя шкелетом, как бабка.

Николай усмехнулся:

— Выходит, я хуже пугала?

— Нет! Ты хороший! Качелю делаешь…

— Почему дразнишь?

— Я не дразню. Просто ты тощой, вот бабка и велела позвать тебя, чтоб поел.

— Заморился, Миколай? Не успел оглядеться, уже работы прорва навалилась? — посочувствовала Варвара, подвинув тарелку борща. — Ешь, родимый! Дух переведи. Я ить баньку затопила. Нынче попаришься. И спать будешь в чистой постели. В комнате. Авось скорей обвыкнешься.

Николай ел жадно. Он и сам не думал, что так истосковался по домашней еде.

— Може, не так хорошо, как в городе. По-простому живем, трудно. Работы много. Зато никому не завидуем и не воруем. Спокойно спим, — говорила Варвара.

У Николая от этих слов кусок поперек горла застрял.

— Да что это с тобой? — колотила по спине баба, испугавшись не на шутку. А Николай никак не мог продохнуть и задыхался.

— Нагнись! Скорей! К полу! — торопила Варвара.

Николая рвало. Вместе с этим пришло облегчение.

— Я что-то не то болтнула? Не обращай на меня вниманья, голубчик наш! Мне боязно, что не понравится тебе и уйдешь, сбегишь от нас! Вот и брешу, чтоб середь нас не совсем кисло было, — призналась баба простодушно. — Вот у меня когда еще мужик был живой, все говаривал, мол, у бабы в голове, как в соломенной крыше, окромя ветру ничего не сыщешь. Верно, он был прав, — продолжила Варвара.

— От чего он умер? — спросил Николай.

— Застыл. Рубил прорубь. Провалился под лед. Воспаленье получил. За неделю сгорел. Свечкой. Даже проститься не успел. Голос отнялся. Опосля того наняла мужиков, чтоб нам свой колодец выкопали. Каб раньше то справила, может, и доныне жил…

— У всякого свой срок на земле. Своя пора рожденья и смерти. Это не от нас! — отодвинул

Николай тарелку. И спешно встал из-за стола, увидев, что Стешка рубит дрова.

— Дай топор! — не попросил, потребовал.

Николай рубил дрова, радуясь, что избежал

Варвариных расспросов о его жизни. Он боялся их больше всего на свете. Он не хотел будить память. Она еще не зажила и болела нестерпимо.

«Немного приду в себя и подамся куда-нибудь отсюда, — думал человек, раскалывая чурбаки на ровные полешки. — А куда идти? К кому? — потел лоб. — Никому не нужен. Везде чужой, лишний. Даже родня хуже врагов», — снова начинало звенеть в висках. И, ухватив топор покрепче, крошил поленья так, что в глазах рябило, как врагов, как гною беду — в щепки…

Стешка уже не успевала уносить дрова в сарай. А Николай, забывшись, рубил остервенело. Поленья разваливались со стоном.

Взмокла рубашка, но Николай не замечал. Лишь скулы на лице побелели.

«На тебе, зараза!» — врезался топором в середину чурбака.

«Вот тебе, гад!» — разваливал громадный чурбак пополам. И колол на мелкие поленья.

— Отдохните! — предложила Стешка.

Она запыхалась, раскраснелась.

— Я не устал! — колол дрова, словно рисовал ровные, белые поленья.

— Миколай! Передохни, голубчик. Гля! Какую гору навалил! На цельный месяц хватит! — вышла на крыльцо Варвара.

Когда Николай сел перекурить, к нему подошла Любка. Присела рядом:

— А я тебе леденцов принесла. На, возьми. Бабуля их с района привезла. Вкусные. Грызи.

— Я их не ем.

— Боишься, зубы болеть будут? Это брехня! Зубы от конфетов не болят. Ты не слушай мамку. Она неправду говорит. Зубы болят, когда конфетов долго нету. Вот.

— Все равно не хочу. Я их не люблю!

— А разве такое бывает? — вытаращилась Любка удивленно и выронила леденец из-за щеки.

— Я уже старый. Потому не ем конфет.

— Бабуля тоже старая, а ест.

— Она — женщина…

— А мой папка, так бабуля говорит, даже у нас конфеты отнимал. Выходит, он тоже — тетка?

— Люди разные…

— Совсем разные. Это правда. Папка никогда дрова не рубил. Наверно, не умел. Потому бабуля его не любила и говорила, что он штаны срамит. А ты к нам надолго?

— Пока не знаю, — растерялся Николай.

— А почему?

— Вдруг я штаны опозорю?

— Нет! Тебя бабуля голубчиком зовет. Значит, полюбила. Выходит, ты мужик.

— Шкелетом тоже называла.

— А это не стыдно. Шкелет — это тощий. Но ты потолстеть сумеешь, если захочешь.

— Любка! Иди в баню! Мать ждет! — позвала девчонку Варвара. И подойдя к Николаю, спросила: — От чего горюешь, Миколай! Что душу точит? Иль не нравится у нас? Иль измотался вконец?

— Нет, Варвара! Не в том дело. Привыкнуть надо. Если сумею, — признался честно. И добавил: — Как-то все неожиданно получилось. Свалился я к вам, как снег на голову. А у вас и без меня забот невпроворот. Даже стыдно.

— Да ты об чем? Помилуй! Мужик в доме завсегда нужон. Сам видишь, пропадаем. Захирели вовсе. Бабьи руки — немощные. Я ж в район, знаешь, зачем ездила? — рассказала об объявлении. — Там еще неведомо, кто сыскался бы! Может, пьяница, иль никчемник, иль лихой какой? Ты ж глянь на себя! Совсем даром взялся. Даже на газету не потратилась. А уже столько делов в доме переделал! И не хвалишься, не грызешься с нами. Покуда псе ладно. Чего нам всем нужно, чтоб не обижал, помогал где сможешь, заступником был. Сначала стерпимся, а потом, может, и свыкнемся?

— Не знаю, Варвара. Трудно вот так сразу что- то обещать. Пока поживу. Если не в помеху. Но вдруг что-то не по душе — не обессудь…

Баба, глянув на него, вздохнула тяжко. Ей было стыдно уговаривать мужика. Она устала от постоянных забот, валившихся на нее каждый день, как дождь через сито. Ей стало страшно, что и в ату зиму ей придется ездить за дровами в лес, в район — за пенсией в одиночку, самой косить траву па сено в будущем году, сажать и убирать в огороде. И все вдвоем со Стешкой, а чаще в одиночку. А по ночам плакать от боли в пояснице, в суставах. Пожаловаться некому будет. Никто не пожалеет, не скажет доброго слова. Сколько ж еще так-то мучиться? Это ждет и Стешку. Обрадуется ли она моей жизни или проклянет миг своего рожденья и постылую, безрадостную судьбу?

— Не уходи ты от нас! Уж и не знаю, что ты за человек, но поживи. Побудь с нами. Свою душу согреешь. Глядишь, мы рядом с тобой оттаем… Не спеши покинуть. У нас тебе, может, и одиноко. Но нынче средь людей и в большой семье не меньше одиноких и горемычных. В шуме не всегда приметят стонущую душу. А и середь друзей ворогов немало. Родня еще не родственники. Может, от ют нынче в свете много горя развелось. Поживи в нашей тиши. Коль тошно станет, держать не будем, — пообещала баба. И увидев выскочивших из бани внучек и Стешку, предложила: — Сходи попарься, милок! Я тебе молока парного принесу с блинами. Иди! Согрей душу!

Николай парился в бане, не веря в собственное счастье. Когда это было в последний раз? В детстве парился вместе с дедом. Тогда ему было не больше десяти лет. Но умер дед. Прошло детство. С ним, как сказка, забылась баня. О парном молоке уж и не вспоминал. Березовые веники, клюквенный квас, все растаяло как густой пар… Да и было ли все это? А может, приснилось?

«Добрая душа, эта Варвара. Взяла меня к себе в дом, даже не спросив, кто я? Не лезет в душу с бабьим любопытством. Не теребит нервы и память. Хотя имеет на это все права. Ведь не просто в дом, в семью привела. Поверила. А за что? По мужику соскучилась? Непохоже. Нужен хозяин в доме? Ну, какой с меня хозяин теперь? Много забыл, сил не стало, да и годы не те, чтоб по новой впрягаться в непосильную лямку. Это пока, временно. А там, подыщу себе что-нибудь подходящее и уйду. Молча», — думал Николай, поколачивая себя березовым веником.

— Как думаешь? Останется он у нас или сбегит? — спрашивала Варвара Стешку.

Та, усмехнувшись, ответила:

— Уйдет. Долго не выдержит. Сорвется иначе. Глянь, какой слабый…

— Гору дров наворочал, изрубил. Твоему отцу в неделю столько не сделать, сколько этот шкелет одолел. У мужуков сила не в пузе — в руках. А у Миколая они при месте!

Николай целый месяц крепил стены дома. Выравнивал, шпаклевал пазы. Потом и за крышу взялся. Перекрыл ее новым рубероидом. Прочистил трубу. Поставил новое окно на чердаке. Сбил новую лестницу на чердак. Бабы тем временем убрали весь урожай с огородов. Солили капусту, мочили яблоки, клюкву. Ссыпали в подвалы просушенную картошку, свеклу.

— Надо б сено перевезти с луга поближе к дому. Не то зимой пупки сорвем! — обронила Варвара.

И уже на следующий день Николай запряг Шурку. И позвал:

— Эй, Варвара! Кто со мной за сеном?

— Я поеду! — вызвалась Стешка внезапно и, быстро одевшись, села в телегу: — Поехали!

До заливного луга — километра два. Ехали плечом к плечу, усевшись на перекладине.

— Ты в этом доме и родилась? — спросил Николай Стешку.

— В больнице, в райцентре мать родила.

— Ты жить когда-нибудь пробовала в городе?

Стешка громко рассмеялась:

— Ну а как же? Я медучилище закончила. Фельдшер-акушер по образованию. Три года работала в районе. В родильном отделении. А потом… В личной жизни не повезло. Пришлось домой вернуться.

— Почему?

— Муж оказался слабаком. Ни с кем не ладил.

На работе — вечные неприятности. Его по статье увольняли трижды. За прогулы и пьянку. За три года семь мест сменил. Думала, здесь опомнится. Да куда там? Каждый день грызся с мамкой. А чего с нею ругаться? Она правду говорила. Мужик рождается не только для брюк, что-то должен уметь.

— Он алименты присылает?

— Нет! Исчез с концами. И не объявляется. Не пишет. Ничего о нем не знаю. Может, в живых давно нет его.

— Такие не сдыхают. Вечными гнидами на чьем-то загривке живут. Может, присосался к какой-нибудь бабе и доит ее. Вроде содержанки прижился. Такое теперь не внове.

— Он негодяй, лодырь, но не кобель! — покраснела Стешка.

— За себя ручайся. За него — не стоит. У него иного выбора нет. А времечко теперь крутое. И не такие, как он, маются. Этому только тем и промышлять, что промеж ног растет.

— Откуда знаете? Иль сами этим зарабатывали? — не поверила, разозлилась Стешка.

— Я для такого дела староват. Да и брезглив. Ии рук, ни ног не потерял. Сумел бы себе на кусок заработать!

— А почему на дороге валялся? — глянула искоса, ехидно.

— Зачем ты за дурака замуж вышла? Иль путевых не было? Иль засвербело и выскочила за первого желающего?

— Да у меня этих парней было хоть отбавляй, все подруги завидовали!

— Оно и видно. Бросилась на шею кобелю, какой первым поманил тебя!

— Чего? — сверкнули молнии в глазах Стешки. Она быстро собрала вожжи в тугой узел.

— Обидно? Тебя судьба ударила, а разве других не бьет? Иль только свою болячку чуешь? Иль только тебе негодяй попался? Да таких теперь — как говна в бочке! И средь вашего бабьего рода всякая вторая — отпетая дрянь! Грязная лоханка! Без чести и стыда! Из мужиков — один на десяток козел. А бабы! Будь моя воля!

— И что тогда? — покрылось пятнами лицо Стешки.

— Мать вашу за ногу! Я б вас поучил, как надо жить! Всех потаскух живьем в землю закопал бы! И смотрел бы, молодая она или старая!

— Ну даешь! Да где ты видел старых потаскух? Таких в природе не бывает. Ну, максимум — тридцать пять, ну, сорок лет. Дальше бабе мужик не нужен!

— Ты не видела! То-то и оно! А что ты вообще видела и знаешь? Дальше своего захолустья нос не высовывала! И молчи! Сорок лет — бабий век! Знаем вашего брата! Мол, как будет сорок пять, баба — ягодка опять! Видали мы вашу сестру. На заднице мох растет, а она все еще хорохорится, красится, прихорашивается. Хоть уже песок из сраки на каждом шагу сыплется! А все — баба!

— Ну не всем же по канавам валяться! — не унималась Стешка.

— Что?! Да ваш треклятый бабий род любого мужика до могилы доведет. Сколько путёвых ребят из жизни выбито всякими сучками, негодяйками? Сколько сирот из-за них по свету скитаются?

Не счесть! А все вы — заразы!

— За что ж так люто баб ненавидишь? Ну случилось у тебя что-то. Я при чем? Мы с матерью приняли. А ты на меня взъелся, будто я за прошлое мое виновата. Я и не знаю его. Свое бы забыть: За что на меня вызверился?

— Не подкалывай. Без тебя тошно. Не задевай, — осек резко. И взяв из рук Стешки вожжи, поторопил кобылу к копнам, какие так и не собрали в стог. Видно, не хватило на это у баб ни сил, ни времени.

Загрузив телегу сеном, Николай увязал его надежно. Подсадил Стешку наверх. Сам пошел рядом с Шуркой. Поторапливал кобылу. Решил сегодня успеть перевезти еще пару копен. Но…

Едва въехали во двор, из дома Любка выскочила. Затараторила:

— А у нас дома дядьки сидят. С бабули деньги просят. Ругаются, кричат…

— Чего? — потемнели глаза Стешки, она кубарем скатилась с сена.

— Куда, дура? Заведи Шурку. Сам разберусь. Не твое это дело! — рванул дверь в дом и оказался лицом к лицу с двумя мужиками.

— А ты кто будешь? — схватил Николая за грудки рослый, кряжистый мужик.

Николай поддел его кулаком в подбородок. Тот отлетел к перегородке, та, затрещав, рухнула, накрыла упавшего обломками тонких досок.

— Ну, козел! Размажу! — схватился второй за табуретку. Но не успел запустить ею. Николай опередил, всадив кулак в «солнышко». Связав обоих по рукам и ногам, выволок во двор.

— Куда ты их, Миколай? — плакала Варвара от страха.

— Живьем урою! Обоих! — выгреб остатки сена из телеги.

— Побойся Бога! Не душегубствуй, Коля! — взвыла Варвара на все подворье.

— Жалеешь козлов?

— Давай в милицию свезем. В деревне есть участковый. Ему сдадим. Сам не убивай! — голосила баба.

— Они тебя не пожалели! Коль их жить оставишь, они нам жизни не дадут, — втащил в телегу обоих рэкетиров. — Сколько они просили с тебя?

— Десять мильёнов! Да где их взять? Я отроду таких денег не видела. Если б столько у меня было, разве так бы маялись? А они грозились, коль не дам, избу спалить. И меня в ней! — выпалила Варвара.

— Вот так? Тогда давай со мной в деревню! — пел ел собраться Варваре.

— Слышь ты, мужик! Отпусти нас с корешем. Польше не возникнем к вам! Клянусь волей! — пришел в себя рэкетир, бравший Николая за грудки.

— Ты мне про одолженья не трепись. Сдам ментам, и так не нарисуешься. Законопатят, как муху в дихлофос. Пока не сдохнешь, — усмехнулся Николай.

— Кончай бухтеть. Давай по склянке. Обмоем мировую. Разойдемся как мужики.

— Погорячились малость, — поддержал второй. — Обмишурились. С кем не бывает? Бабку твою не трясли. Пальцем не тронули. Потрехали только. Ну, спрыснем это дело из пузыря и расскочимся, как катяхи в луже.

— Шалишь! Я вашего брата навидался. Завтра с бензином припрешься. Ночью.

— Ты что? Мы не киллеры! Никого не расписали. Ну, «на арапа» можем взять. А дальше этого — ни шагу…

— Кончайте мне брехать! Кто за грудки брал? Кто хватался за табуретку? Кто «на понял» брал? Не вернись я, из старухи котлету состряпали б! — не верил Николай.

— Клянусь волей, из зоны вышли. Пожрать не на что. Хотели бабку расколоть хоть на сколько-нибудь. Не обломилось. Теперь ты нас опять под запретку хочешь всунуть? Как мужика просим, отпусти.

— Видать, кучеряво жили в зоне, коль ни хрена до вас не доперло! — отвернулся Николай и увидел Варвару, стоявшую на пороге. Она уже оделась. Но к телеге не спешила. Мялась нерешительно.

— Чего топчешься? Пошли! Открывай ворота.

— Может, не надо их к участковому? — спросила баба робко.

— Тебе мало было? Хочешь, чтобы завтра эти же в гости пожаловали? И уж тогда из их лап не вырвешься! — припугнул Николай и вывел кобылу с телегой за ворота. — Давай быстрее! — поторопил Варвару.

Едва она подошла, тронул кобылу. И, не слушая связанных мужиков, повел клячу по дороге в деревню.

— Слышь, как кореша прошу, отпусти! На твоей совести наши жизни будут. Своей судьбой ответишь. Ведь и у тебя есть дети! Проклянем весь корень…

— Заткнись! — цыкнул Николай.

— Мать! Образумь своего деда! За что он нам беду устроить хочет? Мы с тобой просто поговорили. Ничего плохого не сделали? Верно?

— Если в зону влетим, все ворюги твой адрес знать будут. А уж кто на волю выскочит, встретится с вами, за нас! Не обойдут, расквитаются!

— Слышь, Варвара? А ты, дуреха, пожалеть их хотела! — заторопил клячу Николай.

— Останови! Нужду хочу справить! — попросил один из рэкетиров. Варвара покраснела, отвернулась.

— Рано усираться. Еще не приехали. В ментовке свое справишь! — усмехнулся Николай и внимательно следил, чтобы никто из этих двоих не смог развязать руки.

В деревне им тут же показали дом, где жил участковый. Тот, узнав от Варвары, что произошло, забрал обоих рэкетиров в камеру. И тут же позвонил в райцентр. Оттуда пообещали сразу прислать машину и попросили потерпевших дождаться приезда «воронка».

Уже под вечер, в сумерках, возвращались Николай с Варварой из деревни.

— Хотел сегодня еще пару копенок сена привезти. Да, видишь, помешали гады, — сетовал мужик.

— Спасибо тебе, Миколай! Ишь, как нас выручил! Денег они не нашли б! Нету их. А вот поизгаляться — не запамятовали б! Однажды, с год назад, такие же навестили. Мы незадолго до того телку продали. Стельную. И подсвинков. Хотели телевизор внучкам купить. Да куда там? Все отмяли. До копейки. И Стешку, за язык ее, избили до черноты. Хотели собаку завести. Уже привели. Она на второй день девчонок покусала. Прогнали ее вон. Внучонки мои до сих пор псов боятся. А сами как отбиться можем? Сходили к участковому. Тот в райцентр позвонил. Но не нашли никого. Так пот, считай, пропали деньги…

— Зачем же этих отпустить хотела?

— Ты же сам слыхал, как грозились воров на пас напустить? От их не отобьешься, коль кучей вломятся. Силов не хватит.

— Не бойся! Теперь уже не придут. Это точно!

— Откуда знаешь?

— Слыхал, что воры никогда не возвращаются гуда, где попались.

— А тебе не жаль их было? — глянула в. глаза Варвара.

— Нет! Не жалею! Разучился, — выдохнул тяжко. И опустил голову.

— Застудил ты душу. Где ж это тебя так подморозило? Какое лихо? Проскажи.

— Как-нибудь потом, — ответил тихо.

— Господи! Ладно мы — несчастные, в слезах и мозолях живем. Тебя за что судьба забидела?

— А за то, что жалел всех, — отозвался глухо.

— Пока живы, без жали невозможно. Ить у всякого сердце имеется. Оно и любит, и жалеет… Как без того…

— Случается, замерзает оно. И вера, и любовь умирают в нем раньше человека. Все потому, что негодяев на земле много развелось.

— Это ты про себя, что жалеть отвык? Как же меня защитил? Если б не пожалел, не сцепился б с бандюгами.

— Ты другое дело. Ты — женщина. А их с чего бы жалеть стал?

Варвара, было зардевшаяся, вздохнула грустно. Думала, другое скажет. Теплые слова. Ведь почти три месяца прожил с нею под одной крышей. Пора б и приглядеться, решиться на что-то окончательно. А он все в чужаках. Все вприглядку. И за это время ни единого намека. Хоть бы приобнял иль ущипнул. Иль шепнул бы на ухо заветное словечко. Но нет. Спит, отвернувшись лицом к стенке. Будто не мужик, а пенек какой-то.

Варвару это и злило, и смешило.

Конечно, она не молода. Но Николай на год старше ее. Пусть и не красавица, но и не уродина. Ничем не хуже других баб. В ее возрасте бабы еще вовсю интересуют мужиков. «А этот, как сосулька. С таким и на горячей лежанке простыть можно», — думает Варвара и все ж придвинулась поближе к Николаю, прижалась плечом, словно невзначай. Тот тут же отодвинулся. Отвернулся.

Варваре было обидно. Но, подумав, решила, что не пришло его время. Не оттаяло сердце, все еще в плену у беды живет. А значит, надо подождать…

— Варвара, а каким был твой муж? — внезапно спросил Николай.

И снова баба вспыхнула радостной надеждой, подумав:

«Неспроста. Небось примеряется. Ищет, с какой стороны подступиться ловчее», — и ответила, как на духу:

— Обычный мужик. Не хуже и не лучше, чем другие. Серьезный. Трудяга. Любил семью, дом. Иногда бранил. Не без дела. Случалось, гости навещали, принимал радушно. Не пьянь, не кобель. Приветный был человек, царствие ему небесное: земля — пухом! — Перекрестилась истово.

— А ты на него часто с каталкой наскакивала?

Женщина даже отпрянула в испуге:

— Господь с тобой! С чего взял? Такого не случаюсь. Не за что! Да испробовала б! Он меня враз коленом под зад выкинул бы и к двери подходить воспретил. Сам меня не забижал никогда. И я про него худого слова не молвлю.

— А почему у вас только одна дочь?

— Сорвалась я. На огороде. Картоху носила в дом. Мешками. Вот и скинула дите. Мальчонку. Пять месяцев. С той поры не было детей. Лечиться некогда. Работала в колхозе дояркой. Не до санаториев. Еле поспевала управляться всюду. Так-то и остались вдвух со Стешкой.

— Ты любила мужа?

— Васю? Конешно! Он меня в семнадцать лет сосватал. Только с армии пришел, а через три месяца поженились. Он на пять годов от меня старше ом;;. Красивым был. Все умел.

— Счастливые. Наверно, все годы жили безмятежно, в радости?

— Да не скажи! И нас прихватывали беды. Аж до самого горла! Уже на первом году жизни! Свекор повесился ночью. Мы ни сном ни духом ничего не знали. А он на чердаке! Меня следователь извел.

Все пытал, за что свекра в петлю загнала? И только старшая сноха вступилась за меня. Правду обсказала. Мол, с горя он вздернулся. Реформа денежная все сбереженья отняла. Он и не выдержал, не вынес удара. И прибавила, мол, Хрущева судить надоть, а не Варюху. Когда проверили, от меня отстали. От Васи тоже. Но цельный месяц в камере держали. Дознавались все. Где кулаками и сапогами били. Истинно фашисты проклятые. Я уж не чаяла выйти вживе, — хлюпнула носом, дрогнули плечи от горестных воспоминаний.

— Я ж тогда в их избе жила — в деревне. Опосля свекра стала просить Васю свой дом поставить, отдельно жить. Да свекруха упрашивала погодить. Болела она шибко. Мы и сжалились. Вот так-то пошла я утром на дойку. Вася — на кузню. Мать, свекровка моя, тоже встала. Видно, по хозяйству хотела управиться. Затопила печь. Пошла в сарай корову доить. А в избе пожар начался. Пока она в сарае была, всю избу огнем схватило. Пять утра. Все в деревне еще спали. Дом горел как свечка. Потушить не смогли. Да и кто поможет старой бабе? Хорошо, что сама выскочила наружу. Мы уж вернулись к уголькам. Даже скотина в пожаре загинула. Вся… Пришлось к старшему деверю проситься. Взял. Но со словом, что будем ставить свой дом и заберем к себе мать. Потому как его жена не хочет жить со свекрухой, спалившей избу. Нам, в добрый час сказать, всем миром избу вот эту ставили. Всей деревней. За три месяца управились. Кто чем мог — подсобил. Я свекруху словом не попрекнула. Но она сама себя терзала. И, едва мы вошли в новый дом, ее паралич разбил. А тут мне рожать приспичило… Вася со свекрухой заместо няньки остался. А у меня от нервов отнялось молоко. Ну, хоть вой! Стешку кормить нечем. В грудях пусто и псе тут! Хорошо, колхоз коровенку дал, чтоб не померло дите с голоду. Но скотина через три месяца бруцеллезом захворала. От ейного молока и Стешка заразилась. Слегла я с ней в больницу на целых иол года. Уж и не верила, что выживет моя девка. Пивало, гляну, она вся черная и не дышит. Я к ней… Не своим голосом ору. Доктора меня выволакивали. И спасли ее. Выходили. Вернулись мы с ней домой. А через неделю свекруха померла… Вася мой с горя совсем белым стал. Поседел вовсе, — понурилась баба и продолжила: — Да и с меня все как негром сдуло. От молодости ничего не осталось. И щепку усохла. Хотя в ту пору лишь двадцать годов стукнуло. Раней, в девках, хохотушкой слыла. Тут же кажен день слезами умывалась. Ровно проклял кто-то бабью долю мою.

— Ну, а после смерти свекрухи все наладилось? — спросил Николай.

— Какой там! Васю мово загребли.

— Куда? — изумился Николай.

— Знамо дело — в тюрьму!

— За что?

— А ни за что! Районное начальство в колхоз наведалось. Вздумалось хозяйство глянуть. Зашли на кузню и к Васе подступились с вопросами. Мол, почему в партию не вступаешь? Иль несознательный? Вася усталый был. Ну и послал их вместе с партией ко всем…! Сказал, что в доме хлеба купить не па что. Дите конфетов в глаза не видела. Хотя уже три года ей. Они и определили его на заработки. Аж на Колыму, на цельных десять годов! Как вражину для власти и народа… Я и осталась со Стешкой на руках. В ту пору от нас все поотворачивались, и первой — родня. Не просто стороной походили. А бранили при встречах, проклинали, ругались. Меня с доярок выгнали. Послали в полевую бригаду — на поля. Уж и не знаю, как бы я выжила, если б не бабка Мотя. Она — с деревенских. Ее невестка с дому прогнала, когда мужик помер. Она и попросилась ко мне. Я взяла. Да и много ли старой надо? Упредила, то верно, что живу скудно. Она и тому была рада. Стала она по дому справляться. Скотину, огород смотрела. Стешку доглядывала, покуда я на работе. Вдвух с ней и мне веселей стало. Матрена сама всюду. И в грибы ходила. Солила на всю зиму. Малиновое варенье напасла. Орехов насобирала. И в избе порядок навела. Обмазала, побелила. Напасли мы с ней дров и сена. С огорода все убрали. Зиму без бед прожили. Только на душе погано. Васи недоставало. Он писал. И на том великое спасибо! Мы ему посылки отсылали. Сало и варенье. Орехи. И чеснок. Все получал. А тут телку продали. Корова у нас была, молоко сдавали за комбикорм. Там свинья опоросилась. Поросят продали. Куры цыплят вывели. Яйцы сдавать стали. И начали на ноги вставать. Выпрямились понемногу. Сам Бог нам подмогал. И хоть втрех душой жили, все ладилось. Само в руки шло. Не гляди, что без мужука осталась, а дом, что кукла, гляделся. Огороды и скотина ухожены. В подвале и кладовке — полно харчей. Сами — не раздеты, не босы. Стешка росла в свете и в тепле. Бабка ее к сказкам приловчила. Всякую ночь ими баловала дите. Та и привыкла. Бабулей звать стала. По пятам за ней бегала. Но через три зимы невестка ее опомнилась. С новым мужуком не сжилась. Дите от него народила, а смотреть за им стало некому. Вздумала Мотю воротить. И нагрянула нежданно к нам. Но не просила смущенно, а враз горло раззявила и на бабку с кулаками. Обзывала грязно. Я вступилась. Выкинула с дому. За лохмы. А на другой день ко мне — милиция. Забрали. Только через два дня прознала за что. Мотина невестка бумагу настрочила. Ох и набрехала про меня — всякое! Я не выдержала. Обсказала все, как было. Не враз поверили. В деревне нашей — в Дубровинке, всех поспрошали. И через неделю выпустили. Воротилась, а в доме — никого. Ни дочки, ни бабки, ни скотины. Оказалось, бабку в дурдом впихнуть успели, Стешку — в приют. Скотину — в колхоз забрали. Тут я озверела. Сама пошла в милицию, где меня держали, и прямиком к начальнику. Все обсказала. Пригрозила жалобой за расправу и измывательство. Он враз за телефон ухватился. Все воротили в два дня. А мне вожжа под хвост попала. Надумала Мотину невестку наказать и написала про нее все, как было. Что бабка на нее всю жизнь батрачила, а под старь, как собаку, выгнали. И еще в дурдом пихнули. Пусть, мол, накажут вражину. Через месяц с района двое приехали. Говорили долго. А потом бабке ее дом в Дубровинке воротили. Невестку выкинули и заставили алименты платить Моте. Та ноги мне готова была целовать, что я для ней правду выковырнула.

— Ушла она от тебя в свой дом?

— Не-е! Старшему внуку отписала. Своему. Он в см и нынче живет с семьей.

— А мать с ним?

— Не! Он ее прогнал. А Мотя со мной и Стешкой осталась. Даже когда Вася в шестьдесят седьмом году вернулся, Мотю у себя оставили, заместо мамки. Не схотела она к родне. Она нынче — не по крови. Тот родной, в ком душа теплая…

— Василий полный срок отсидел?

— Бог с тобой! Он через четыре года домой возвернулся. Зачеты имел. Аккурат революции полвека стукнуло. Амнистия была большая. Вася по статье не подходил. А по зачетам и поведенью — прошел. Его нежданно домой отправили. Мы с Мотей только управились по дому. Сели вечерять. Слышим, шаги по двору. Спутались насмерть. Он в окно стукнул. Я глянула и не признала. А Вася говорит: «Варька! Не пужайся, это я!» Мы с ревом к ему. На шее повисли. Хозяин воротился! Живой!

— Вот тут уж все наладилось?

— Дома обскажу. Открывай ворота! Приехали! — вылезла Варвара из телеги. И Николай впервые подал ей руку, помог.

Стешка уже уложила девчонок спать. Прибирала в доме. Сломанную перегородку вынесла в сарай. Вместо нее повесила шторки. От них в доме стало светлее и наряднее.

— Садитесь ужинать. Что так долго были в Дубровинке? Иль участкового не нашли? Бандитов сдали ему? — накрывала Стешка на стол.

— В район уже увезли. Машина за ими пришла.

— А я думала, что отпустите их по дороге.

— Я, може, и отпустила б. Да Миколай не дозволил. Осерчал. Грозились они дорогой. Оттого не простил их.

— Лучше б отпустили. Теперь по судам затаскают.

— Не бойся этого. А вот отпускать таких нельзя. Мужики не должны баб грабить, отнимать последнее. Мозолями, потом хлеб зарабатывай, но не кровью. Таким среди людей жить нельзя! — посуровел Николай. — И ты, Стеша, успокойся. Грозят многие. Но что с того толку? Никто не тронет…

— Это пока вы с нами! А если уйдете?

— А на что ему уходить? С нами останется. Мы ж без него пропадем, — встряла Варвара.

— Но ведь жили без меня…

— То разве жили? Ты гля! Изба в твоих руках — выправилась. Без подпор стоит. Не воет при ветре. С виду пригожа и внутри тепло. Крыша не текет. В сарае и подвале порядок. Не то, что раньше. Дров полно. Сено перевозить взялся загодя. Настоящий мужик. При тебе в доме спокойно. Спать ложимся не пужаясь. Не то, что раней: на каждый скрип вздрагивали. Нынче ожили. При помощи и защите отдыхнем. Да и не пустим мы тебя никуда! — зарделась Варвара от своей смелости.

Стешка удивленно взглянула на мать, улыбнулась догадливо.

— Нашим ты стал, Миколай! Своим. Хочь и шкелет с виду, и язык как замороженный, зато сердце у тебя доброе. Что еще человеку надо? Верно аль нет?

Николай ничего не ответил. Лишь вздохнул так, будто гору с души сбросил.

Ночью он долго не мог уснуть. Человек понимал, что каждый день, прожитый в семье Варвары, не проходит бесследно. К нему привыкают, и он поневоле привязывается душой к этим женщинам, увязает в их заботах, какие приходится разрешать самому.

«Стоит ли оставаться здесь навсегда? — этот вопрос, он задавал себе с самого начала. — Нет! Ни в косм случае! Ни за что!»

Но… Возникала новая забота. И Николай всякий раз давал себе слово:

— Вот, приведу в порядок дом, чтобы не раздавил он их всех зимою. И тогда — все! Уйду с чистой совестью!

По едва поднял дом, нужно было запасти дрова на зиму. Снова взял отсрочку. Теперь вот сено… Конечно, мог бы не думать о чужих заботах. Ведь есть еще своя жизнь. Ее надо устроить. Уже пора. Не ковыряться же век тут — в земле и навозе… А кто им поможет? Этим бабам? Ведь живут без радости. Работают, мучаются, уже не видя просветов. Вся надежда на него — чужого! Да и та — робкая, слабая, как паутинка…

«Пора мне о себе вспомнить. Зима на носу. У меня даже теплой куртки нет. Рубашки износились. Ни носков, ни ботинок, ни шапки нет, — думал человек и, перевозя последнюю копну, решил: — Все! Завтра ухожу! Не сегодня завтра снег посыплет. А я не готов к зиме».

Сгрузив сено на стог возле дома, обвязал, укрыл его рубероидом и сам себе приказал нынче же поговорить с бабами, предупредить и проститься с ними утром.

— Устал, Миколушка! Оно не мудрено. Все сено перевез! Вона сколь забот сдвинул разом. Проходи, умойся. Да садись к столу, соколик ты наш! — позвала мужика Варвара, подавая полотенце.

Николай решил начать разговор за столом. Когда все соберутся.

— Миколай! Я хочу тебе сказать. Да все не на- смелюсь. Пужаюсь обидеть. И молчать неможно дольше. Ты не обессудь нас, коли что не так. Сговорились? — глянула Варвара робко.

— Ну, что стряслось? — удивился Николай такому вступленью и подумал: «Верно, опять что-то на меня взвалить решили. Ну хватит! Я не конь, чтоб этот воз тянуть бесконечно. Не уговорите. Решил уйти и все на том! Хоть бы раз какую копейку дали! Все волоки и все даром! А нынче дарма только сыр в мышеловку кладут. Остальное все за деньги. У вас проблемы не кончаются. Я устал их решать», — нахмурился человек, строго глянув на хозяйку.

Он увидел, как притихли за занавеской Стешка и девчонки. Ждут, затаив дыханья. «Значит, этот разговор долго готовили», — подумал Николай. Но от своего отступать не хотел ни за что.

— Присядь. Давай поговорим по душам, — предложила Варвара и села к столу напротив. — Зима подступает, Миколай. Стужа скоро будет. А у тебя ничего нет. Коль не побрезгуешь нами, не загордишься, в доме много мужичьей одежи есть. От мужа, от зятя. Даже ненадеванной, новой. Если не обидишься, возьми, примерь, носи. Коль где-то ушить, укоротить, Стешка смогет, а и я подсоблю. Оно, верно, купить бы надо. Но столько враз — тяжко будет. Как ты на это глянешь сам?

— Теперь уж не до выбора. Сам хотел о том попросить. Да и решил уже…

— Вот и славно! Пошли в спальню, примерь. Авось и подойдет! — не дослушав, повела к Стешке.

Там, на койках, увидел он цветастую радугу рубашек, брюк, свитеров, шарфов. Были здесь пальто и куртки, даже плащи. Шапки и перчатки.

— Мужики наши обижены не были. Все имели. Хоть и не шибко модное, зато все крепкое! — предложила Варвара примерку.

Николай не стал ломаться. Выбрал пару рубашек, свитер потеплее, примерил куртку, шапку, плащ. Даже теплые сапоги имелись. Великоватыми оказались. Стешка тут же достала вязаные носки. Надел. И снимать не захотелось. Вот только плащ коротковат оказался. Но Стешка, глянув, сказала, что это дело поправимое.

— А вот исподнее. Новое вовсе. Зятю купляла. На запас. Може, сгодится?

— Примерить прямо теперь? — рассмеялся Николай. И оставил эту затею на вечер.

— Забирай, голубчик наш! Это все твое! — обрадовалась Варвара.

И сказала:

— Мы вот тут со Стешкой порешили промеж собой… Деньги, что на телевизор копили, — тебе отдать. С кином ождется. Не к спеху. Глядишь, к Рождеству зарежем свиней. Что с мяса выручим, то и пойдет на кино. А покуда, что нужней… Хочешь, поезжай в Дубровинку. Там в магазине можешь подкупить что нужно. А нет, в районе… Сам гляди…

— Эх, бабы, бабы! — вздохнул человек. И, взяв деньги, спрятал в карман брюк.

Утром Николай встал с тяжелой головой — долго уснуть не мог. Все думал, ругал себя: «Ведь вот решил уже окончательно. И снова сорвалось. Завяз по уши. Влип. Хотя… А чем обязан? Деньги? Так я их не украл, заработал. Барахло? Оно у них сгнило бы. А мне на первый случай. Только зацепиться, устроиться где-нибудь. Начать все по новой. Не жить же здесь до смерти. Но и бабам говорить не стоит. Уйду молча. Авось через неделю забудут. Устанут ждать. Да и кто я им? Очередная Мотя? Ну съездят в район, там дадут объявленье в газете, как и хотели. Может, им повезет», — сунул поглубже в карман деньги, документы. И закинув па плечо свою спортивную сумку, вышел из дома.

— Ты что ж это? Сам, без Шурки? Пешком? — ахнула Варвара.

— Да! Налегке! Кобыла вам и самим нужна. А мне — помехой будет.

— Покидаешь нас? — глянула испуганно.

— Не знаю, Варвара! Не обессудь! Дай н себе разобраться. Так надо! — ответил хрипло.

И вышел за ворота, пошел от дома, не оглядываясь.

Николай решил добраться до райцентра. Там — на поезд. И через два дня приехать к себе домой. Хотя дом ли это? Когда-то был своим. Давным-давно. Теперь уж, помнят ли его в сибирском поселке, где когда-то он родился и вырос, где знали его. И он был знаком с каждым человеком.

Николай идет проселочной дорогой, не оглядываясь по сторонам. Все быстрее и быстрей. Он мечтает, как, приехав, удивит родню и знакомых, видно, давно похоронивших его. Как устроится на работу С чего начнет новую жизнь…

«Надоело чертоломить на баб. Каждое утро, чуть свет в окно, проклятые петухи орут. Как охрана в зоне — побудку чинят. Попробуй усни, когда коровы жрать хотят, свиньи блажат на весь сарай. Л эта возня в доме? С пяти утра. То подойниками гремит Стешка, Варвара чухнами в — печке. Будто китайскую стену передвигает. То ведрами стучат, то девчонки подерутся меж собой. Никакого покоя. Устанешь, как сволочь, но отдохнуть и не мечтай! Да что я им, батрак? Ну, случилась осечка, свела судьба на время. Так не до бесконечности ту лямку тянуть? Не мерин, в конце концов!» — убеждал он себя.

И, радуясь свободе, зашагал широко, размашисто, торопливо. Дубровнику он миновал, даже не оглядев ее. Зачем? Она лишь случайно объявилась па пути. И вышел на дорогу, ведущую в райцентр.

Варвара долго смотрела вслед Николаю. Катились слезы по щекам бабы.

«Вот и этот ушел. Покинул навовсе. Не пришлась по душе деревенская нескладная жизнь. Л может статься, семья не запала в душу. Да кому охота чужим пособлять, коль своего сына имеет человек? Может, рассорились вгорячах. А пожил серед нас, своего простил. Отлегла от души обида.

Воротиться порешил. Может, оно так-то и краше? Ни к кому душой не прикипел. Чужим так и ушел. Ничего о нем не знаем, не сказался даже откуда родом, куда собрался? Ничего о себе. Ни слова. Знать, не воротится в обрат, — вытерла глаза цветастым фартуком. — Ну, что ж! Видать, доля такая наша. Однако, покуда жил, ничем не забидел. Слова худого не молвил. Подсоблял, что сил хватило. И на том спасибо!» — вздохнула баба. И, перекрестив спину уходящего Николая, сказала, глянув на небо: — Сохрани его, Господи! Помоги ему!

Стешка все видела из окна. Едва Варвара вошла в дом, сказала тихо:

— Успокойся, мам. Коль судьба — вернется к нам. А нет — силой не удержишь.

— Ну, как ты думаешь? Воротится аль нет?

— Не знаю, мам! Но, когда мужики уходят, это надолго. А может, навсегда! По моему гаду знаешь, — опустила голову.

— И чего ему у нас не по душе пришлось? Тихо, спокойно.

— Зато хлопотно. И работы взадых. Без конца. От нее даже кони дохнут. Вымотался, не выдержал, устал. Вот и ушел. Считай, что был в работниках. А сделал немало. Нам на него обижаться грех, — признала Стешка.

— Был мужик и не стало. Точно приснился, — погрустнела Варвара.

— Бабуль! А мне можно на койке дяди Николая спать? — подала голос старшая внучка Любка.

— Ожди малость! Может, воротится! Досадно будет.

— А я сейчас хочу! — заупрямилась Любка.

— И я тоже! — выглянула с лежанки Ленка.

— Тихо вы! Заегозили! Нет от вас покою! Может, с минуты на минуту грянет…

— Как раз! Спешит, аж падает, — съязвила Стешка и стала накрывать на стол.

Стешка в душе была довольна уходу Николая. Нет, не потому, что поругались на лугу. Это она ему простила вскоре. Ей он не мешал. Его помощь была как нельзя кстати. Ей нравились хозяйская хватка, смекалка, уменье человека, его немногословность. Удивляла холодность. Она задевала за живое. И била по самолюбию. Но не только это…

Стешка не могла простить Варваре того, как та долгое время шпыняла ее уходом мужа. Не день — месяцы терпела Стешка укоры и попреки.

— Вот, не послушала, выскочила замуж за шелудивого! Сколько я тебе говорила: одумайся! Обабиться завсегда успеешь. Не суйся башкой в омут. Нет! На своем поставила. Назло!

— Да не назло! Любила я его! — не соглашалась Стешка.

— Приглянулся кобель нашей дурехе! Ладно б мужик! Сущий кот! Нахлебник. Ни черта не умел. За что любить такого?

— Он умный! — спорила Стешка.

— Это где ж у него ум прятался? Только его и хватило, чтоб тебя окрутить. А самому сбежать. Ш (дать, ты и впрямь круглая дура, что даже такой обормот кинул.

Стешка плакала ночами. Ей даже пожаловаться стало некому. Зато теперь она решила взять реванш. За все свои слезы разом воздать матери:

— Я видела, он тебе понравился. Не спорь. Ты возле него вьюном вилась. Все голубчиком, соколиком называла. Не могла надышаться на него. Думала, мужика отхватила? Да только шиш под нос! Он таких, как ты, навидался. Кто ты для него? Деревенская баба! Чавокалка! У него бабы в городе есть. Культурные. Грамотные. От них не говном — духами пахнет. Как от цветов. Куда тебе до них? С тобой поговорить не о чем. А вот городские…

— Ну чего зашлась? Да я об ем уж и запамятовала! — краснела Варвара.

— Ты это кому другому расскажешь, — усмехалась Стешка.

Варвара делала вид, что не слышит дочку. Не отвечала на ее колкости. Она поняла, за что получает эту боль. И терпела все молча. А ночью, взяв внучек на печку, рассказывала им сказки про королей и принцесс. Про добрых и сильных царевичей, каких почему-то называла Миколаями.

Хорошо, что Стешка и девчонки уснули, не дождавшись конца сказки. Не то долго б удивлялись, когда это Дубровинка стала королевством, а сам король Миколаюшка пожаловал к ним в дом просить руки Варвары-красы…

Весь дом обыскали б девчонки, чтоб краешком глаза на нее взглянуть. И не поверили б, что бабка имела в виду саму себя…

Варвара понимала, годы катятся безжалостно. И ничего светлого не ждала от своей вдовьей судьбы. На объявление в газете решилась лишь потому, что хотела устроить судьбу Стешки, мечтала, а вдруг той повезет? Может, сыщется на ее долю путний человек? Но сорвалось. И судьба свела с Николаем. И… Не одарила никого.

— Ушел, — плачет баба в подушку от досады.

— Мам, успокойся! Да хрен с ним! Сбежал и ладно! Мы в газету наведаемся! Авось сыщется какой-нибудь бедолага? Теперь в городе прокормиться трудно. Люди поумнели. В деревни подались. К сытости. Найдется завалящий мужичонка и в наш дом. Вот посмотришь! Еще перебирать станешь! — успокаивала Стешка, разбуженная всхлипываниями Варвары.

— Прости меня, Стеша! Прости, окаянную! Виновата я перед тобой! В беде твоей не согрела. Не утешила…

— Наоборот, спасибо тебе! Не дала хлюпать, хныкать! Заставила перешагнуть через ошибку и стать сильнее своего горя, жить для детей!

— Кой черт! Разве станешь сильней в этой дыре? Ить ты права! Ить молодая покуда! И по бабьей части прихватывай! То от природы! Знаю, как нужен тебе мужик. Но где его выковырнешь, если даже отлучиться не можешь. Работы прорва. Ей ни конца, ни края не видать. Я промаялась во вдовах. И тебя… Та же плеть достала, — выла Варвара, не в силах успокоиться.

— Не буди девчонок. Слезь, поговорим сами, — позвала мать на кухню. — Привыкла ты к нему. Но медь, честно говоря, ничего о нем не знаешь. Он не рассказывал, значит, есть что скрывать. Может, еще узнаем такое, радоваться станем его уходу.

— Да мне плевать, что с им опрежь стряслось. В кажной жизни не без напасти. Как у нас. Мне дорого в Миколае другое. Он умелый, спокойный. И защитить сумел. Да еще как! С двумя бандюгами управился сам.

— А теперь задумайся. Один с двумя. Такое уменье в его возрасте? Не иначе как в тюрьме сидел. Я слышала, как он ругался. По-блатному…

— В тюрьме не все за дело сидят. Тебе такое говорить просто грех! Твой отец на Колыме ни за что мантулил. А и я горя хлебнула. Лихо не все праведно. И не стращай. Я уже отпужалась.

— Но коль ушел — не вернешь. А и на шее не повиснешь. Выходит, кто-то дорог, к кому сердце потянуло. С этим не поспоришь.

— Ну и ладно. Пущай бегит к своим. Коль опалит душу — воротится, ежели вспомянет. И сил хватит дойти, — соглашалась Варвара на недосказанную сказку.

Три дня ждала семья возвращения Николая. На четвертый поехала Варвара в райцентр.

Там она решила дать объявление в газету, чтобы найти в дом мужика, какой сумел бы заменить ушедшего Николая.

— Эх, Шурка! Ну пошто так не подвезло нам снова? Вот была у нас Мотя. Ты ее помнишь? Ай нет? Ну, почему она не была кровной мамкой? Сердешная, умелая, добрая. Сколько годов вместях жили, ни разу не повздорили промеж собой. Все тихо обходилось, все ладом. И Вася ее возлюбил. Степлилась она с нами навовсе. А тут, ты помнишь, запросилась ненароком свезти ее на Рождество в Дубровинку. К внуку, какому дом отписала. Вася отвез, не мог перечить. Хочь и не хотел отпущать. Через три дня узнали: кончилась наша Мотя. Видать, почуяла смерть, схотела в своей избе отойти. Я сама чуть не сдохла, узнав про то, — смахнула слезу Варвара. — А и Миколай. Тот вовсе чудной. Схватился с утра. И не жрамши, не срамши — наутек. Иль тож на погост убег? Вон те двое, каких он с избы вытолкал, ну, бандюги, ты их на себе в Дубровинку возила, уже на воле. Вчерась их отпустили с милиции. Сказывала я Миколаю, чтоб по пути ослобонил. Не схотел. А их власти с тюрьмы выбросили. Сказали, что уголовников харчить стало нечем. Вот бы мой Вася услыхал эдакое! С диву в штаны навалил бы. Его ни за что — четыре года мучили. А этих — выперли! Они и пришли Миколая искать, чтоб с ним поговорить. Да не сыскали… Поматерились, забрали буханку хлеба, кусок сала и умотались. Мол, встренем, душу с ево вымем. Так, может, и краше, что он ушел? Может, тоже нутром беду чуял и загодя сбег? Ты как мерекаешь? Не знаешь? Я вот догадалась. Потому шевелись! Нам без мужика никак неможно! — торопила Варвара кобылу.

Глава 2 ЧУЖАЯ РОДНЯ

Едва Николай вошел в вагон поезда, как состав, дрогнув, отправился в путь.

«Успел!» — обрадовался человек, все еще не веря в собственное счастье. Сколько лет он промечтал об этой минуте, когда дрогнет земля под ногами и зеленый состав повезет его далеко-далеко — в дом детства и юности, чистый и самый дорогой на земле. Как его всегда недоставало человеку, как он скучал по дому, знало только изболевшееся сердце.

…Там, под Красноярском, далеко от городов и суеты, в заснеженных глухих лесах и сугробах затерялся маленький поселок лесорубов — Сероглазка. Почему его так назвали первопоселенцы — ходили лишь легенды, одна другой романтичнее. В какой было больше правды — не знал никто. Верили в ту, какая больше нравилась.

Сероглазка… Три сотни домов в глухой тайге. Все они жались к небольшой церкви, расположившейся в самом центре поселка. Звон ее колоколов доходил в каждый дом. И люди, просыпаясь на ног голос, радовались всякому новому дню.

Жители Сероглазки очень гордились тем, что, несмотря на изменчивые времена и веянья, церковь никогда, ни на один день не закрывалась и не прекращала своей работы. Может, потому, что жили здесь особые люди. Все, как один, — бывшие политические ссыльные, каких еще называли спецпоселенцами.

Собранные из разных мест, разных национальностей, они жили одной дружной семьей. Держались друг за друга, помогая выстоять и пережить общие невзгоды.

Недаром говорили они на особом наречии, какое без переводчика понимали лишь сероглазцы. Это было смешение языков. Да и немудрено. Ведь порою в одной семье уживались по пять-шесть человек разных национальностей.

Вот и у Николая, кого только не было в семье! Отец — украинец, мать — русская. Жена Николая — армянка. Муж сестры — балкарец. А дед называл себя поляком.

За что сюда попали? О! Это не стиралось из памяти никогда!

Деда выслали за то, что получал письма из Польши — от сестры. Да еще с фотографиями детей. Его и произвели в шпионы. Отец, работая на заводе, завернул селедку в газету. В ней — портрет Сталина оказался. А мать, вот уж не повезло, всю подшивку газет в туалет повесила — с материалами съезда партии. Ее и взяли за то место, каким осквернила власть! На двадцать пять лет… Десять пробыла на Колыме… Родственников жены за падеж пяти баранов из колхозной отары. Мужа сестры, балкарца Алима, за то, что вместо того, чтобы пойти на демонстрацию, поспешил в мечеть.

Все спецпоселенцы считались врагами народа, контрреволюцией и отбросами общества. Именно потому определили им место для жизни — в глухомани, подальше от всех нормальных людей. С ними боялись не только дружить, даже общаться, здороваться. С ними даже местные дети не садились за одну парту.

Кроме Сероглазки их никуда не принимали на работу. В институты и техникумы для них были закрыты все двери.

Сероглазцы жили своей общиной, не сетуя на судьбу. Они радовались, что остались живы несмотря ни на что. И работали в тайге с рассвета до заката. Сами строили дома и бани, школу и больницу. Благо среди ссыльных нашлись свои учителя п врачи, даже двое священников из Смоленщины.

Они и вели службы в церкви.

Рассказывал Николаю дед о том, что, когда его но этапу пригнали сюда, здесь не было поселка. Сплошная тайга. Зверье непуганое и тучи комаров. Л «да жили в шалашах — зимой. И готовили лес на дома. Но первым делом — на церковь. Ее строили

нес..

Мужчины для нее валили лес. Женщины обрубали сучья, шкурили бревна, распиливали на доски вручную.

Сами, своими руками, украсили купола. Ссыльный кузнец отковал кресты. Колокола привезли из Красноярска на лошадях. И, когда церковь была построена, освящена, когда впервые запели колокола на звоннице, сероглазцы, помолясь, взялись строить дома.

За пять лет появилась первая улица из коренастых крепышей. Дома получались на загляденье. С банями и сараями, с колодцами и огородами. На всех окнах — резные ставни, крылечки — живая Сказка. На завалинках, как и положено, старики с внучатами — коренными сероглазцами. В их числе был и Николай. Он родился в семье четвертым. Всего детей росло семеро. Все крепкие, как грибы- подосиновики. Все до года ходить учились. К двум — уже вовсю бегали. Никто из них в детстве подолгу не задерживался. Чуть окреп — бегом в тайгу, помогать старшим в лесу. Может, и Николай не вылез бы из Сероглазки до самой старости, не случись хрущевской оттепели. Вот тогда приехали в поселок большие начальники. С реабилитацией. По списку. Да только те, кто в нем значились, давно ушли в мир иной. А там отпущенья вины для невинных уже не требовалось.

Устыдилось начальство своей неосведомленности, переписало всех жителей. И уже через полгода вновь нагрянуло.

Уже живых реабилитировало. Разрешило сероглазцам поступать в институты и техникумы. Даже право голосования подарили. Вроде без него бывшие ссыльные жить не могли.

— Теперь вы можете избирать и быть избранными! — «осчастливил» людей один из приехавших.

— Иди в жопу! — послышалось зычное.

И рослый, похожий на медведя, кузнец добавил в сердцах:

— Не слушайте его, мужики! Нас уж избрали один раз! Не меньше чем по четвертному на рыло! Мы за них когда-то тоже голосовали. В другой раз ни за кого не буду! Все прохвосты! Гони их отсель!

— Мы хотим помочь вам и вашим детям! Пусть они увидят новую, светлую жизнь! Пойдут учиться!

— Нас уже проучили! Аж до коликов! Жаль, что старики наши не дожили! Не то вломили бы вам нынче! За все прежнее! — свирепели сероглазцы.

— Вы можете возвращаться на прежние места проживания и будете восстановлены во всех правах!

Это обещание заставило многих задуматься и замолчать…

А представители власти стали интересоваться жизнью людей. Расспрашивали парней и девчат,

кто чем занят, чем увлекается, кем хотел бы стать? И предлагали приехать в Красноярск на учебу.

— Вы молодые, способные люди! Нельзя же век отсиживаться в лесу, жить по-медвежьи! В стране уже космонавты имеются! Люди к звездам, на Луну летают, а вы, как в каменном веке, даже телевизор не видели, электричества не имеете! Ваши женщины рожают детей не в больнице, а дома! Это дикость. В магазине нет элементарного. Даже детского сада нет! Мы вам во всем поможем! Все наладим! Вы станете жить совсем иначе! Мы исправим ошибку, допущенную в отношении каждого человека.

— Это тоже не ново! Исправив одну ошибку, сотворят десять других. Кто их исправит? Хватит ли жизни и терпенья? — усомнился тогда священник Владимир.

Его выслали из Смоленска за то, что не подписался он на государственный заем. А все деньги, какие получал, отдал на семинарию.

— Ты что это сеешь контрреволюцию? Семинария растит попов! Ваша религия — опиум для народа! Не позволим! — кричал на отца Владимира следователь-чекист.

И… Приговорили к расстрелу. Не только отца Владимира, а и священника Тимофея и других. Спасло вмешательство патриарха. Заменили расстрел ссылкой. Долгой, вечной. В уголовном деле так и написали о сроке: «…до победы мировой революции…»

Священников реабилитировали последними н Сероглазке. Но они не вернулись в Смоленск. Сочли, что здесь они нужнее, и остались в Сибири навсегда, добровольно. Их в поселке знали все, от мала до стара. Их не просто уважали, их любили. Им верили безоговорочно. С ними советовались.

И мать Николая, узнав о желании сына учиться в городе, пошла вместе с ним к отцам — Владимиру и Тимофею.

— Пусть едет. Ученье — не грех! — сказали оба. И благословили Николая..:

Он уехал в Красноярск через две недели. Уже в ту осень стал студентом строительного института. Очень гордился этим. И на Новый год приехал в Сероглазку похвалиться своей радостью. Ведь он — первый в семье человек, который будет иметь высшее образование. Но дома этому событию никто не придал значения.

— Поступил? Ну, ладно, — отмахнулся отец. А старшие и вовсе не поняли.

— Зачем учиться пять лет, если здесь, в Серо- глазке, без мороки умеют строить все мужики. Без дипломов вон какие дома поставили. И мозги в науке не сушили. Приперло, без дипломов построили. На это лишь желание да руки нужны. Смекалке старики обучат. В работе такие секреты откроют, каких ни в одном институте не познать! — говорила старшая сестра. Ее поддержали все.

И только мать радовалась светло и открыто. Все ж не будет сын с топором на морозе целый день работать. Начальником станет. Первым образованным в семье человеком! На радостях пятьдесят рублей втихаря в руку Кольки сунула. Ему в городе ой как надо будет. Особо на первых порах.

Тогда же узнал, что не только он, а еще трое ребят из Сероглазки поступили в институты.

Колька, единственный изо всех, решил стать инженером-строителем.

На первом году ему пришлось нелегко. В общежитии собрались парни и девчата со всей Сибири. Они были разными. Кольке трудно было общаться с ними.

Он не мог сдружиться даже с парнями из своей комнаты. Им присылали деньги из домов, и ребята нередко выпивали. Поначалу приглашали Николая. Потом предлагали выпить вскладчину. Гог отказывался. Какая выпивка, если стипендии едва хватало на скудную жратву? Хорошо, что мать иногда присылала сала, меду, варенья. Особо любил домашние коржи. Они пеклись на меду. Хранились подолгу.

Вот их-то и вытащили у Николая из тумбочки соседи по комнате. Вечером случился неприятный разговор. Кольку ребята назвали жлобом, сволочью, негодяем, подонком. После чего жить в одной комнате с ними он не захотел. Но… В других оказалось не лучше. Надо было найти выход. И Николай стал искать комнатенку за недорого. Решил заодно найти вечернюю или ночную работу, чтобы оплачивать жилье и как-то кормиться. Вскоре его взяли грузчиком на лесосклады. И Николай возвращался п общежитие очень поздно. Подыскать жилье не удавалось никак. Там, где могли взять квартиранта, требовали плату за год вперед. Где взять такие деньги? Николай стал раздражительным. Прошла, улетучилась радость от того, что поступил в институт — на лекциях он зачастую засыпал. Это и неудивительно, сказывалась усталость. А тут «хвосты» появились. Не сдал зачеты. И преподаватели стали грозить отчислением из института.

Возможно, его и выкинули б еще тогда, если б не подвернулась работа сторожа магазина. Николай случайно увидел объявление и сообразил, что это гораздо легче, и решил зайти, разузнать условия. Его взяли. Оклад у сторожа хоть и небольшой, но зато работа несравнима с прежней. Парень успевал готовиться к занятиям. И вскоре дела на факультете наладились.

Ребята в общежитии просто не замечали его. Это устраивало всех. И прежде всего — самого Николая.

Так прошло два года. Парень уже перестал искать жилье, когда вдруг, приехав домой на каникулы, встретил Арпик. Она и сказала ему, что тоже поступила в институт в Красноярске и снимает комнату у старушки, живущей в доме неподалеку от центра.

— У нее еще две свободные комнаты есть. Ты приди, поговори с нею. И я за тебя словечко замолвлю.

Николай все лето жил ожиданием той встречи с доброй, тихой старушкой, о какой говорила Арпик. Рассказал дома, почему хочет уйти на квартиру, почему стал работать сторожем промтоварного магазина. Отец с матерью быстро все поняли и одобрили, похвалили сына. И только Ольга, старшая сестра, заметила:

— Зачем тебе лишняя морока? Вернулся бы ты домой, работал бы с мужиками, как раньше. Нынче у них хорошие заработки стали. За деньги строят. Получают больше любого инженера. Зачем время попусту изводить? Глянь, как высох в своей науке? Как жердь стал. Рубахи, что на колу, висят. Пока диплом получишь и в начальники выйдешь, от тебя одни ботинки останутся. Тебя нынче не то что люди, пугала бояться стали. Никто не узнает. Да и родители не вечные, стареют. Им помочь надо. А у меня своя семья. Пора тебе о стариках подумать!

Но родители вступились:

— Два года осталось! Потерпим, поскрипим. Зато Николка должность получит. Может, в самом Красноярске работать станет, каким-нибудь директором или управляющим…

Николай был очень благодарен старикам за эту поддержку, понимание. Он и сам мечтал о будущем — светлом и радостном. Знал, что студенческая пора кончается, после нее начнется самостоятельная работа.

«Где? Куда его распределят?»

Он мечтал строить высотные дома. Целые улицы, города. Там, в этих домах, будут жить люди. Высотки. Так называли тогда в Красноярске девяти- и двенадцатиэтажные дома. В одном из

них можно было бы разместить всю Сероглазку…

— Николка! А чем те дома лучше наших?

— В них в каждой квартире свет, вода, газ, туалет и ванная, телефон. А в каждом подъезде — лифт, грузовой и пассажирский. Мусоропроводы! — рассказывал восторженно.

— Скучно так жить! У нас лучше! Пришел в баню вместе с бабой! Веничком березовым как нахлещемся. Всю хворь и дурь вышибешь сразу из нее и себя! А вода! У нас она ключевая, студеная. Аж зубы ломит, когда пьешь. В кранах такой не сыщешь! А и печку лучше дровами топить — березовыми. От них дух легкий. И от еды — за уши не оторвать. Потому не на газе — на дровах сготовлена!

— А хочь и по нужде, выскочил за сарай и делай свое — на воздухе. В избе — никакой вони нет! А то, что придумали — отхожку в квартире! Срам!

— А лифты эти! Мусоропроводы! Иль телефоны! Ну, к чему они нам? Коль мне кто-то нужен, в мять минут доскачу. И поговорю в лицо.

— Зато по телефону обматерить можно.

— Дурное дело не хитрое. Не-ет, Николай. У нас лучше. Вертайся в обрат. На что тебе город? Живи проще. Без хитромудростей, — звали сероглазцы, не одобряя Колькин выбор.

Николай к ним не прислушался. Счел, что по отсталости и неграмотности своей советуют люди вернуться в кондовое. Не хотят признавать перемен, не приемлют нового. И осенью уехал в город.

Вскоре он впрямь перешел на квартиру к старушке и жил бок о бок с Арпик.

Поначалу они общались, как земляки. Потом девушка стала готовить, стирать для Николая, убирать в его комнате.

Он воспринимал это по-своему, просто и бесхитростно. Он не строил никаких планов в отношении Арпик и лишь с получки покупал к чаю конфеты и печенье. Но… Девушка оказалась терпеливой. И ждала, когда парень обратит на нее внимание всерьез. Она давно отметила, что непьющий, серьезный парень может стать хорошим мужем. И понемногу приучала его к себе.

Она знала его с самого детства, ведь была одногодкой и соседкой по дому — в Сероглазке. Ей, как никому, была знакома жизнь семьи Николая. Знала, ни с кем из поселковых девчат не встречался парень. А уж в Красноярске и подавно. Не до того было. Да и ей, попробуй найди равного! Красивый, рослый, руки умелые. Недаром мужики Сероглазки просили его вернуться в бригаду. На него все поселковые девчата оглядывались. Вздыхали, ждали на посиделки. А он не приходил. Ни на одну не загляделся. Никакую не взял за руку, не уводил на потайные таежные тропы — в глухомань, ни одной не дарил ярких цветов леса. Не вздыхал вслед. Со всеми был одинаково приветлив.

— Вот кому-то счастье достанется! — говорили девки, глядя вслед Николаю. Арпик тоже так думала. Но молчала. Она знала, как проигрывает она в сравненье с другими. Ведь не зря до двадцати лет, никто и не подумал посватать ее. И хотя поступила мединститут, проучилась уже три года, весу ей не прибавило.

Низкорослая, темнокожая, с черными, как смоль, глазами и волосами, худая, она отпугивала парней даже от девчат, стоявших рядом.

Нет, никто не обзывал и не обижал девчонку. Разве виновата она в том, что уродилась в свою бабку — уроженку Ленинакана. Та, как говорили, была не только отталкивающей внешне, но и горло имела, какому позавидовала бы любая базарная баба. Недаром вспоминали Мануш не иначе как через смех:

— Знаешь, если она поливала «мусоров» в Сероглазке, то каждое ее слово слышали лягавые п Красноярске! Во орала! Даже медведи в тайге, на что зверье дремучее, а и те доперли, что менты — гады! И все от Мануш. Она убедила всех! А уж начнет крыть мужика, вороны усирались со стыда! На что пакостная, падальная птица, и та дину давалась, как человечий мужик терпит такие поношенья?..

Арпик была тихоня. Ее голоса в Сероглазке не слышал никто. Она хорошо вязала, шила, прекрасно готовила. В ее комнатке всегда царил идеальный порядок и чистота. Девушка знала, что главное для женщины — не внешность, вянущая с годами, а хорошая подготовка к семейной жизни. И это она освоила в совершенстве.

Арпик действовала ненавязчиво. Не сновала на глазах. Никогда не появлялась непричесанной или неряшливо одетой.

Как и Николай, вечерами она подрабатывала медсестрой. Делала уколы, иногда обслуживала вызовы на «скорой помощи». Она не знала даже выходных. Ей некогда было ходить в кино, на танцы. У нее не было друзей и подруг. Все свободное время — шила или вязала. И Николай поневоле удивлялся, заметив случайно, как умеет эта невзрачная девчушка из копеечного ситца сшить себе чудесные платья, кофты, юбки. Однажды похвалил.

Арпик зарделась. А через неделю подарила Николаю свитер-самовязку.

Всякое видывал парень. В Сероглазке вязать умели с малолетства. Но не так… Он не видел ничего подобного. Такую красоту только на стену вешать, как произведение искусства. Надевать и носить казалось кощунственным.

А Арпик смеялась:

— Примеряй и носи на здоровье! Этот порвется, новый свяжу.

Через пару дней угостила толмой.

— Вкусно! Да ты отменная хозяйка! Любую за пояс заткнешь…

Арпик ничего не ответила. Но теперь каждый день угощала Николая чаем или кофе с гатой, тортом, печеньем своей выпечки.

И Николай, приглядевшись к девушке, стал привыкать к ней. Оценив не только ее уменье, трудолюбие, а и заботу, внимание к себе, какое не получал и в своей семье.

Оно и понятно. В семье Николая было семеро детей. Младшим тоже нужна забота матери. Арпик одарила за все. Она умела предугадать, чувствовала любую прихоть. Она была тактичной и умной. С нею интересно было говорить на любую тему и даже помолчать…

Вскоре Николай почувствовал, что ему и на лекциях, и на работе не хватает Арпик.

…Кто сказал, что девушки бывают некрасивыми, тот ошибся до конца жизни. Они случаются глупыми, неумехами, лентяйками. Но… Если она умеет все, такая девушка не бывает некрасивой. Она по-особому хороша и светится изнутри тихим, ровным светом покоя и радости. Как звезда судьбы над головой. У нее никогда не бывает недостатков. Одни достоинства… Они украшают любую, какую полюбят не за внешность и приданое. За красу без корысти, нестареющую и непроходящую, какую нельзя отнять или приобрести…

— Арпик! Солнышко мое черноглазое! Как хорошо, что ты есть на земле и встретилась на моем пути. Будь моей женой! — сделал ей предложение, закончив четвертый курс. И дрожал от робости и страха: а вдруг откажет?

Но она согласилась. И тогда они решили объявить родителям о своем намерении.

В Сероглазку они приехали на каникулы. Условились встретиться, как только поговорят с семьями.

Николай вздумал не откладывать свое. И, едва переведя дух с дороги, сев к столу, сказал, обращаясь к отцу и матери:

— Хочу вас обрадовать! Решил я жениться! Девушку эту знаете. Наша соседка Арпик! Пригляделся я к ней. Хозяйка хорошая, человек душенный. Предложенье ей сделал. Она согласна. Слово за вами.

Отец от удивленья рот открыл. Долго подбирал приличные слова. Но они никак не вспоминались. Словно заклинило память. Еле продохнув ком удивленья и неожиданности, сказал, побагровев:

— Дубина, твою мать! Это все равно, что горелую корягу в дом затащить! Ополоумел, кобель паршивый! Видать, весь город насквозь прошел с расстегнутыми портками, она — последней осталась! Скозился, что ль? Иль девок вокруг не видишь? На кой она тебе? Эта образина!

— Зачем шумишь, отец? Охолонь! Сердцу не прикажешь, кого любить! — урезонивала мать.

— Его сердце промеж ног мотается! На ком споткнулось, там и сковырнулось! Тож мне — жена! От нее корова из сарая в лес сбегит. Куры передохнут от ужастев. Ты что? Горбатый иль сто раз женатый, зачем на ней вздумал? Всем людям на смех! — негодовал отец.

— А мне с людьми не жить. И никакая другая не нужна! Либо Арпик, либо никто! Мне рожа не нужна!

— Ну да! Ты ей натянешь рогожу на рожу! А

детям? Тоже?

— Мои дети! Какие будут, таких любить стану! Не благословите, поженимся сами! — встал из-за стола.

— Ты что? Уже обрюхатил ее?

— Да! Она в положении от меня! — соврал Николай, отнимая у отца все шансы. Он знал, как отнесутся в Сероглазке к тому, что старик не позволил сыну жениться на обесчещенной девушке, какая скоро станет матерью.

— Тогда об чем спор? Коль хреном думаешь вперед головы и родительского совета — женись, коль опозорил девку!

«А и ладно! Это ништяк, что на рожу негожа! Зато грамотная! Доктором станет!» — утешил самого себя.

И, выйдя на крыльцо дома, смотрел на соседские окна, соображая, когда и как идти сватать Арпик.

В ее семье эту новость восприняли совсем иначе. Радостно. Не поверив поначалу, что так повезло их девушке.

— Он уже сделал предложение тебе?

— Да, и даже если его старики начнут противиться, Николай от своего слова не отступит. Надежный парень. Кремень. Свой.

— Ну как же тебе это удалось? — удивлялись мать и вся родня.

— Я же говорила, в одном доме жили, на квартире. Сначала он меня вообще не замечал. А потом понемногу привык. И теперь никаких других! Только меня любит! — хвалилась Ар пик.

— Счастливая! — вздыхала незамужняя старшая сестра.

— Повезло! — улыбалась мать.

А через неделю решили родители Николая сватать Арпик.

Девушка никак не могла понять, почему Колькин отец пристально смотрит на ее живот и как-то хитро улыбается.

Лишь через месяц после свадьбы рассказал ей Николай правду. Осторожно, чтобы не обидеть жену, сказал. Мол, лишь хотел поторопить стариков со сватовством и свадьбой.

Казалось, мало что изменилось в жизни. Вместо двух комнат занимали теперь одну, все в том же доме.

Работали и учились. Николай защитил диплом, а через месяц Арпик родила сына. Николая распределили в Красноярске, узнав, что он не только женат, а и ожидает прибавления в семье. Пошли навстречу и на работе, поставив его первым в списке очередников на получение квартиры. И через полгода, вместе с сыном, женой и тещей, решившей помочь дочке с ребенком, чтобы сумела Арпик закончить институт, переехал он в двухкомнатную квартиру в новом доме — со все ми удобствами.

Николай почувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

Он работал прорабом на стройке. Под его началом возводился многоэтажный дом. Все в жизни шло как нельзя лучше — безоблачно и тихо. Арпик, защитив диплом, работала терапевтом в поликлинике, вела приемы больных. Дома управлялась теща. Она решила побыть с внуком до трех лет. А уж там, когда малыш окрепнет, его можно будет отвести в детский сад, а ей вернуться в деревню.

Прошли два года… И вот однажды, когда Николай собрался в управление с отчетом о проделанном объеме работ за месяц, услышал за будкой крики, громкие голоса, его искали:

— Рабочий погиб! Сорвался с лесов…

Николай позвонил в управление. Оттуда приехала комиссия. Проверили. Нашли нарушение правил техники безопасности. Обвинили в случившемся троих — начальника участка, инженера по технике безопасности и Николая.

Отстранение от должности оказалось не самым страшным. Предстоял суд. Все ссылки адвокатов на молодость и малый опыт не помогли. Суд хорошо изучил причину гибели человека. На объекте не было страховочных привязных ремней, предусмотренных для монтажных работ.

— Молодость — не оправдание для беспечной халатности! — услышал Николай. И приговор суда — три года заключения в зоне общего режима…

Двум другим дали вдвое больше.

Арпик сидела в зале суда как оглушеная. Она не знала, верить ли в случившееся? Убедилась, когда Николая увезли в ЗАКе под охраной.

Николай рассчитывал на оправдание в суде, в худшем случае — на условное осуждение, так убеждал его адвокат. Реальность оказалась хуже.

В бараке зоны, расположившейся неподалеку от Красноярска, отбывали наказание такие же, как Николай, бедолаги. Самый большой срок имел бугор барака — Егор. Пять лет ему дал суд. За систематическое истязание тещи.

— Ништяк, Колька! Через год на волю выскочишь! Но мой тебе совет, уезжай из города в свою деревню, если не хочешь больше загреметь под запретку.

— Это почему? У меня в городе квартира. Жена-врач. Сын! Ну, пусть не прорабом, бригадиром устроюсь. Или нормировщиком. Зря, что ль, в институте учился? — не соглашался Николай.

— Дурак ты! Думаешь, тебя засадили за погибшего? Хрен там! О нем уже давно память просрали. Тебя за то, что из ссыльных! Убрали и все. Судьи прежде всего биографию смотрят. Кто в их лапы попал? Ну, скажи, если это первый раз, без умысла, почему не условно дали, а враз за решетку? Вот и я говорю, гляди в корень, в свое прошлое, в нем зло! — рассуждал бугор. — Вот я, за что влип? Думаешь, за тещу? Да кому сдалась эта старая лоханка? Да и вломил я ей пару раз за дело! Чтоб не лезла в наши дела с бабой. Не травила б на меня родню, не обзывала бы при детях козлом и свиньей! Ведь вламывал один! Всех содержал! Так ей захотелось, чтоб я сто грамм на зуб не брал! Ну я ей вмазал под жопу коленом. Она у меня с зала как налетела, так на лестничной площадке приземлилась. Зубами две двери открыла. А задницей дверь соседу чуть не вышибла. У ней срака стала черней кирзовых сапог. Она ее всем лягавым показывала. Она и в суде заголялась. Думала, приманит, как на наживку, какого-нибудь хмыря! Но кто глянет на парую пердунью? И меня посадили не за нее, а за т о, что лягавых, какие пришли меня брать, вышиб из двери и спустил без лифта с девятого на первый этаж! Не мог сдержаться! Зло взяло! По ее звонку возникли! Я им ее в кобуру запихнуть хотел. Вместо бутылки. Она у них всех алкашей насмерть уложила б! Так не взяли! — сожалел Егор под общий хохот мужиков барака.

— Не горюй, Никола! Здесь ты новую специальность освоишь — мебельщика! С нею не пропадешь. Кусок хлеба везде обеспечен, хоть в городе, хоть у себя в деревне! — говорили мужики.

Николай уже на следующий день вышел на работу. Его не поставили сразу к станкам, он работал в подсобном цехе, стругал, шлифовал, зачищал — доски и фанеру. Прокрашивал лаком.

— Шевелись, Колька! Тут не надо институтов! Здесь руки и сноровка — главное!

К концу дня от запахов клея, лака мутило. Но человек держался, молчал.

— С месячишко в подсобных побудешь. А там на оббивку пойдешь, потом и на сборку. Сразу все не бывает, — говорили мужики.

В этой зоне отбывали наказание и другие. Воры… Среди них тоже были всякие. Но они жили в своем бараке. Заготавливали в тайге лес для мебельного и столярного цехов. Они раньше всех уезжали в тайгу на работу. Позднее других возвращались. Они выматывались так, что едва поужинав, шли в свой барак и, повалившись на шконки, спали до утра, даже не повернувшись на другой бок.

Николай имел с детства закалку. А потому работа в цехе не валила его. Он после ужина спокойно общался с мужиками. Узнавал поневоле, кто есть кто?

Он ни с кем не пытался сдружиться или враждовать. Держался со всеми ровно, одинаково.

Это уберегло его от многих неприятностей.

Случилось как-то непредвиденное. Влетели в барак охранники, стали «шмонать» шконки и тумбочки. Искали чай. Всех мужиков наизнанку готовы были вывернуть. Поставили на дыбы и шконку Николая, самого, как и других, чуть не догола раздели. Зэки возмущались. Николай молчал. Хотя на душе все кипело.

Обыск уже подходил к концу, и охрана пошла на выход, когда вдруг Егор крикнул:

— Эй, козлы! А шмонаете хреново! Не все перетряхнули. Кое-куда посеяли заглянуть! — и, заголив задницу, звонко щелкнул себя по ягодицам.

Охрана, поверившая поначалу в недогляд, заматерилась по-черному:

— Вломить ему надо, гаду! Чтобы не возникал. Ишь, падла, еще подначивает!

— Слышь ты, Егор! Спрячь жопу! Она у тебя одна, еще сгодится! Если мы достанем, мало не покажется! Ты знаешь, у всех своя печаль. Нынче ворье на деляне чифирнули и поперли на нас. Двоих ребят угробили. Топорами! Ни за что! А чифир откуда взяли? Ведь их посылки и передачи проверяются особо. И только вашим поблажка была. Верили. Твои мужики могли продать фартовым чай за хорошие, бабки. Больше — некому!

— Мои! Да я своими клешнями откручу тыкву любому, кто чифирить вздумает. Нет у нас кайфариков! И не будет! И нечего вам здесь шнырять. Трясите фартовых. А сюда не хрен возникать!

Едва ушли охранники. Егор подозвал к себе Андрея:

— Ходи сюда! Сколько сгреб за чифир? — протянул ладонь.

Андрей послушно выволок из-под половицы несколько соток.

— Дай шоферюгам! Пусть еще подкинут! Но в другой раз больше пяти пачек не давай фартовым за раз, чтобы не зверели! — взял себе половину денег.

Когда пришло время первой получки, потребовал у Николая половину.

— За что? — изумился тот.

— Вломите ему, мужики, чтоб в мозгах просветлело! Чтоб знал, чем бугру обязан? — указал на Кольку. Второй раз повторять не пришлось. Николая отделали так, что он и впрямь все забыл, кроме одного — в стае жить — по-волчьи выть… И уже не половину, а все деньги взяли у него. Для бугра и за вразумленье…

Через неделю, когда он встал на ноги, Егор спросил его, ухмыляясь:

— Ну, что? В колгане рассвело? Помни, тундра непроходимая, бугор в бараке — навроде кислорода. Сам по себе ты тут не покукарекаешь. Загнешься в два счета.

— А что ты для меня сделал такого, без чего бы не продышал? — не поверил Колька.

— Садись! — указал на скамью.

— Кто тебя в этот барак взял? Думаешь — начальство определило? Да без моего слова ты сюда не вошел бы! На работу кто послал? Учат делу по чьему слову? По твоей просьбе? Да ею даже подтираться не станут. В ларьке ты отовариваешься в долг. А кто за тебя поручился? Продолжать?

— Не надо, — понял Николай.

— Тогда иди и вкалывай. Помни, у тебя, как и у всех, нет своего заработка. У нас общак! Свое на воле иметь будешь. И попробуй сачкани! — пригрозил вслед.

Прошло с полгода. Николай отдавал половину заработка Егору, из оставшихся часть расходовал па ларек, часть отсылал домой. Он уже многому научился. Умел сам делать стулья, кресла, диваны, столы. Теперь учился собирать стенки, горки, серванты.

Однажды его позвали в спецчасть, чтобы сделал замеры столов для сотрудников. Николай замерял, делал необходимые записи. И не заметил, как оказался один на один с оперативником, придвинувшимся почти вплотную:

— Калягин, передохните. Сейчас перерыв. Давайте поговорим с вами, — предложил сигарету.

Колька отказался. Но не от отдыха.

— Вы родом из Сероглазки? Это село?

— Поселок, — ответил нехотя.

— У вас там родня осталась?

— Да. Старики. Братья и сестры.

— Скучаете?

— По семье. Конечно, — ответил Николай.

— А вы знаете, что могли бы выйти на волю гораздо раньше. Ну положим, через полгода…

— Как?

— Если согласитесь поработать с нами.

— Не понял. Я ж и так работаю…

— Я о другом. Об оперативной работе. Мы ставим задачу. Вы даете информацию, какая нас интересует…

— Какую информацию?

— О людях, с кем работаете, живете в одном

бараке. Вот, к примеру, нам известно, что Егор — негласный бугор вашего барака, половину зарплаты забирает у всех зэков себе на карман. Верно ли то? — спросил оперативник.

— Не знаю. У меня никто не забирает. Самому не хватает… Отдавать и делиться нечем.

— Скрываете? А почему после получки неделю на работу не ходили в первый месяц? Вас избили!

— Нет! Честно говоря, масла переел. С голодухи и пронесло. Отвык. А тут с получки дорвался. Со шконки еле успевал соскакивать. Вспоминать неохота.

— Вы знаете, кто-то из ваших продает чай зэкам зоны. Кто именно? Как получает чай! Покупает? У кого?

— Я — без понятия! Честное слово. Сам я чай не пью. Только лесной сбор! Какой у мамани, из трав. От казенного — мутит.

— А в бараке все пьют…

— Не знаю. Не интересовался.

— А надо присмотреться, прислушаться. Вам же от того будет польза…

— Нет! Я не хочу! Пробовал два раза, так

заперло, хоть ломом выбивай! — играл в дурака, непонятливого тугодума.

— Вы институт закончили?

— Было дело!

— Тогда до вас должно дойти! Или не понимаете, что предлагаю? Второго такого разговора не будет, — предупредил оперативник.

— А я не врублюсь, чего хотите от меня? Денег я все равно никому не дам! Я их зарабатываю сам! И чай пить не буду. Даже если отмудохают, — заявил Николай.

— Эх, Калягин! А ведь это ваш последний шанс! Не хотите, что ж! Считайте, что этого разговора не было…

Вечером, когда все вернулись с работы, Егор позвал Николая:

— Колись, о чем с операми трепался?

Калягин рассказал обо всем.

— Ты уже седьмой по счету, кого в «суки» фалу- ют. И с теми сорвалось у них. Не обломилось заполучить фискалов. А вот с тобой, даже я сомневался. Думал, сломают в стукачи.

— Видишь ли, Егор, я из Сероглазки. Где каждый житель — недавний спецпереселенец. На каждой судьбе своя отметина. Особо от властей. Мы никогда ей не верили. Ни в чем. И не помогали. Я сразу понял, что нужно оперативнику. И не из страха перед тобой или мужиками отказался от предложения опера. По крови, духу своему — не могу стать стукачом. Таких у нас во всем поселке нет…

С того дня Николай стал очень редко получать письма из дома. О посылках уже не вспоминал. К нему придирались бабкари по всякому мелкому поводу. Его старались высмеять и унизить на каждом шагу.

— Терпи, Колька, опера тебе мстят, что сломать не привелось. Так всегда бывало…

— И чем кончалось? — поинтересовался Николай.

— От четверых отстали. А трое не выдержали, полезли на рожон. Одного — в шизо приморили, да так, что чахотку получил. Выпустили помирать на воле. Двоим — дополнительные сроки впаяли п отправили в другие зоны. Ты крепись. Знай, у других — хреновей! Это уже Заполярье. Оттуда живьем не выскочишь. Это все равно, что с тещей под одной крышей до смерти канать.

— Егор! С тещей еще можно сдышаться! А вот с опером попробуй! — хохотнул кто-то из мужиков.

— Для меня что теща, что опер — одной суки выблевки! Я их всех одним ногтем давил бы, — отозвался бугор рыком.

Но Колька понял, опера еще не скоро отстанут от него.

«Как тебе наш сын? Я высылала тебе фотографию Павлика. А ты в ответе ни словом не обмолвился о нем! Неужели не скучаешь?» — спросила в письме Арпик. Николая затрясло. Фото сына он не получал. Он просил его… В каждом письме. И ждал…

— Не требуй у оперов. Это бесполезняк! — убеждал Егор Николая. И добавлял: — Тебе до воли немного осталось. Потерпи. Увидишь живого! Вон я, тоже жду! Думаешь, меньше тебя семью люблю. И жену, и детей хочу увидеть. Потому не возникаю, не лезу на рожон.

Колька тоже молчал. Считал месяцы, оставшиеся до воли. Их получалось восемь. Но каждый день в зоне, считавшийся за год — на воле, был полит новыми унижениями и издевательствами.

Ему, как никому другому, приходилось чистить туалеты администрации. И не просто чистить, а мыть их. А в отдельные наряды заставляли чистить, мести дорожки перед административным корпусом. Сверху из окон на него летели окурки, выплескивались остатки чая, кофе. Случалось, вели охранники собак с дежурства. Они, завидев Николая, рвались с повода оголтело, готовы были разнести в куски. Однажды молодой охранник не удержал овчарку. Она сорвалась и бросилась на Николая зверем. Порвала плечо, руку, искусала ноги. Ее еле оттащили от человека. И вскоре Николай оказался в больничке.

Узнав, что случилось с ним, зэки барака подняли бузу. Мужики, вернувшись с работы, бросились на охрану. В здании администрации опера успели закрыться на ключи. Но. Зэки били окна, срывали двери с петель, грозя разнести вдребезги и в щелки нее живое. К ним присоединились вернувшиеся из тайги фартовые.

Суматошные выстрелы с вышек никого не пугали. Зэки, словно сами с цепей сорвались, решили свести счеты с администрацией немедля. У всех чесались кулаки.

Николай ничего не знал. Его в это время смазывали йодом, какими-то мазями, накладывали швы, делали уколы.

Шум из зоны не доносился в больничку. А тихий, пожилой доктор одинаково добросовестно лечил всех своих пациентов.

Никто из администрации не видел, как дежурная машина, доставившая с деляны фартовых, внезапно подошла к воротам. Нетерпеливо засигналила. И, едва они открылись, машина, не став на проверку, вылетела на скорости за ворота.

Семнадцать заключенных выскочили на волю, оказавшись свободными в одночасье. Их так и не сумели поймать. Не смогли найти машину. Она скрылась в таежной глухомани вместе с людьми, бежавшими из неволи.

Они словно растаяли в лесной чаще, куда не решились сунуться ни охрана, ни овчарки.

Николай узнал о побеге на следующий день от врача. Тот, справившись о самочувствии, сказал, загадочно улыбаясь:

— Дорого обошлась эта травма нашей администрации. И, главное, батенька, на те места, какие им травмируют, швов не наложить. Все окна административного корпуса разбиты вдребезги, огражденья во многих местах повреждены, часовые вышки — тоже… На работу никто не вышел. Семнадцать человек на дежурной машине сбежали па волю. А все бабкари и пятеро оперативников закрыты в штрафном изоляторе. Телефонная связь повреждена. Овчарник сгорел дотла! Заключенные бунтуют! Требуют суда над администрацией. И решили добиваться своего! Если приедет комиссия, кое-кому придется жарко.

Комиссия приехала на третий день. А следом за нею, на двух машинах, новые охранники…

Они быстро разогнали заключенных по баракам. Не уговаривали. Убеждали шоковыми дубинками. Быстро выпустили из шизо бабкарей и оперов.

Их, проведенных по двору под охраной, в последний раз увидели заключенные.

Колька лежал, отвернувшись к стене, накрепко сцепив зубы от боли, разламывающей плечо, когда кто-то подошел и сказал:

— Калягин, вы спите?

— Какой черт! Плечо отваливается! — подумав, что его навестили зэки, пожаловался человек.

— Повернуться сможете?

Николай увидел пожилого офицера в форме внутренних войск.

— Расскажите, что произошло с вами?

Николай недоверчиво оглядел капитана. Сцепил зубы.

— Не нервничайте. Нам нужно разобраться в случившемся. Вспомните все! — сел у постели.

Николай рассказывал через стон. Человек записывал. Иногда что-то уточнял. С час проговорив с Николаем, осмотрел следы от покусов, рваное, гноящееся плечо. И сказал, словно процедил сквозь зубы:

— Сволочи, такого мужика чуть не сгубили!

А еще через три дня врач больнички оповестил:

— Начальника уволили. Назначили нового. Завтра приезжает принимать зону. Говорят, тертый мужик. Колыму прошел. Конечно, не заключенным. Но в его зонах всегда был порядок…

Через десять дней Николай почувствовал облегченье. Плечо перестало гноиться и ныть. Ноги стали заживать. И доктор уже не навещал Николая по ночам. Не будил уколами.

В конце второй недели ему сняли швы.

— Новый начальник тюрьмы вас хочет увидеть, — сообщил Николаю врач, едва тот переоделся.

Калягин от неожиданности на стул плюхнулся:

— Ему что нужно от меня?

— Не знаю, батенька. Мне сказано, я передал. Вас ждут, — указал на охрану.

«Пропал! Теперь всех собак на меня повесят. Во всех бедах обвинят. А ведь до воли всего-то полгода осталось!» — сдавило сердце.

— Проходите, Калягин! А вы — свободны! — сказал охраннику новый начальник зоны. И, оглядев Николая, спросил: — Как себя чувствуете?

— Теперь нормально, — ответил коротко.

— Завтра мы отправляем вас на условное, досрочное освобождение. Будете жить с семьей в Красноярске, работать на стройке. Но, конечно, не на прежней должности. До полной свободы придется немного подождать. Но это уже не зона. Каждый свой шаг придется хорошо обдумывать. Спотыкаться нельзя. Чтоб не было плохих последствий. И работать на полной отдаче. Ибо только это поможет вам. Случившееся постарайтесь забыть поскорее. Это в ваших интересах. Оно и на воле не все гладко складывается. Иначе не было бы зон на земле. Еще, и это — последнее. Удачи вам во всем. Пусть наша с вами встреча станет первой и последней…

Николай покинул зону ранним утром следующего дня.

…Красноярск, как и прежде, жил своею обычной жизнью. Никто не обратил внимания на человека, идущего к дому. Здесь он не был два с половиной года…

Дрожал каждый мускул, ноги подкашивались. Как встретят? Ждут ли его? Ведь о его возвращении никто не знал.

«Свалюсь как снег на голову! Вот Арпик удивится! Хотя она на работе, наверное. Зато Павлик и теща дома. А Арпик, нет, не буду звонить. Дождусь вечера. Пусть будет сюрпризом мое возвращенье», — решил Николай и нажал кнопку звонка.

— Кто там? — услышал голос тещи.

— Это я! Николай! — ответил срывающимся голосом. И… Услышал, как шлепающие шаги удалились от двери.

Николай снова позвонил.

— Сейчас! — послышалось недовольное. Теща открыла дверь, держа ее на цепочке, и сказала в щель: — Арпик на работе…

— Это я! Вернулся! Или не узнали?

— Почему же? Признала, — ответила сухо. И нехотя скинув цепочку, впустила в квартиру.

— А где Павлик?

— Он спит, — указала на спальню.

— Пойду загляну, каким он стал? — вошел в комнату. Увидел сынишку, разметавшегося в постели.

— Павлик! Сынок! — стал на колени, целовал голову, лицо, руки мальчугана.

Тот проснулся. Испуганно натянул на себя одеяло. Спросил робко:

— Ты кто?

— Я? Папка! Твой отец! — хотел обнять сына.

Но тот оттолкнул:

— Мой папка на работе. Совсем другой. Он вместе с мамкой. Ты — чужой. Чего лезешь ко мне? — встал с постели, глядя на Николая с недоверием.

Человек оглянулся на старуху, застывшую за спиной изваянием.

— Это правда?! — спросил глухо, не веря в услышанное.

— Пошли на кухню. Зачем ребенка впутывать? Ему рано такое слушать. Пусть поспит еще! — закрыла двери и повела Николая на кухню. — Садись. Попьем чайку. Поговорим, — отошла к плите.

— У Арпик есть любовник? — спросил Николай.

Тещу словно кнутом огрели:

— Что? Моя дочь не шлюха! Она честная женщина! По тюрьмам не сидела! И не позорилась. Она вышла замуж за хорошего человека! Он — врач! Они собираются записаться. Он Павлика за сына считает. Любит его! И мальчонка к нему привык. Отцом зовет. Тебя не узнал и не помнит. Не тревожь его! Алименты с тебя брать не будут…

— Она еще полгода назад писала, что ждет меня! — еле выдохнул Николай.

— Наверно, пожалела, не хотела расстраивать. Сам знаешь, она у меня добрая!

— И давно она замужем?

— Месяца три одни жили. Потом полюбила. Привела познакомиться. Мне он понравился. Культурный, обходительный человек! Настоящий москвич! Не какой-нибудь деревенский мужик, — собрала губы в морщинистый пучок.

— Выходит, я — лишний?

— Ну конешно! Сам посуди! Не станет же моя Арпик сразу с двумя жить?

— Уж не знаю, как она, но я на такое никогда не соглашусь! — подошел к телефону и набрал номер: — Арпик? Это я! Николай! Из квартиры тебе звоню… Почему смолчала? Что? Тебе было трудно одной? Нет! Я не упрекаю! Это слишком мелко! Я просто хотел посмотреть тебе в глаза! В последний раз… Но не стоит. Ты все равно ничего не поймешь… Нет! Мне ничего не нужно объяснять. Прощай! — Положил трубку и, шагнув к двери, увидел сына. Глаза мальчонки широко раскрыты. В них было много вопросов. Но рядом стояла бабка, и Павлик не решился их задать.

— Прости, сынок! — наклонился к сыну, поцеловал в макушку и вышел в двери не оглядываясь.

«Не споткнуться», — уговаривал себя Николай, глотая жесткий ком, застрявший в горле. И шел, не разбирая дороги.

В сквере нашел заброшенную скамью. Курил, успокаивая себя:

«Баба предала! А сколько мужиков в зоне о том говорили? Они еще тогда это пережили. Мне судьба дала отсрочку. Они остались живы. А я чем хуже? Они не верят бабью? И я не поверю ни одной! Вот только теперь куда деваться?»

И Николай решил сегодня же, не откладывая, пойти на работу. Может, там имеется общежитие? Авось дадут место…

Ему повезло.

Николая определили в бригаду каменщиков подсобным рабочим. Он целыми днями носил на растущие этажи кирпичи, раствор. Вернувшись в общежитие, заваливался в постель и спал до утра. Его не интересовали соседи по комнате. Он ни к кому не набивался в друзья, никуда не ходил. Лишь через два месяца решился написать письмо родителям в Сероглазку. Коротко поделился случившимся. Особо не жаловался. Передал приветы всем братьям и сестрам. Попросил черкнуть о себе хоть несколько строк. А через месяц получил ответ, написанный рукой старшей сестры Ольги:

«Ты пишешь, что стал почти свободным и живешь в общежитии вместе с вольными людьми? А скажи-ка, как ты просрал квартиру, какую дали тебе? Почему прописал в ней потаскуху, а не моих детей — своих племянников. Сейчас жил бы в своем углу, а не скитался бы по общагам! И мои дети не платили бы за комнату, учась в институтах! Но… На это у тебя ума не хватило. Ты никогда не думал о нас. Вот и теперь пишешь о своих бедах. А не подумал, что родителям обязан помогать. Ведь они получают крохотную пенсию, какой и на хлеб не хватает. Я тоже в колхозе работаю. Имею свою семью. Учу детей. Еще и стариков кормлю. Легко ли мне? Бьюсь как рыба об лед. И никто не поймет и не поможет. У всех свои заботы и беды. Только я трехжильная? Вас вынянчила. Вы повыучились. Я осталась с семилеткой — в колхозе. Из-за вас. Но с вашей учености никакого толку. Только сосете из нас последние соки. Уж лучше б вас не было».

Выпало письмо из рук. Хотел подсобрать деньжат на одежонку. Да куда там? Пошел на почту. Все до копейки отправил в Сероглазку. Сам пересел на хлеб и воду. До аванса кое-как дотянул. Из дома получил куцую записку, мол, получили перевод, наконец-то… Прислал родителям как милостыню. Людям этот перевод показать совестно…

Николай сдавил виски: «Что делать? Ведь впереди еще четыре месяца. Их надо прожить».

Он порвал письмо сестры. Решил написать сестрам и братьям, чтобы вспоминали о стариках. Но вскоре понял бесполезность, старшая, Ольга, уж конечно их не обошла своими упреками. Видимо, не возымели ее письма воздействия. И она решила отыграться на поддавшемся.

Николай в следующую получку купил себе смену белья, рубашку и брюки. Остальное приберег на питание. Но уже через неделю получил письмо из Сероглазки, где Ольга грозила судом. Сказала, что подаст на него заявление об удержании алиментов на содержание родителей. И не только на него, а на всех. Пусть им будет стыдно.

Николай ничего не ответил. Он не мог брать в долг и ждал развязки.

«Будь, что будет!» — решил он. А через месяц получил повестку — явиться в суд.

Николая долго стыдили, даже не выслушивая. Желчная судья называла его обидными словами. И Николай, не выдержав, сорвался. Он заорал гак, что все стихли. Он обзывал судью, как называли всех баб мужики в зоне, виня каждую в своих бедах.

Из зала суда его увели в следственный изолятор. А вскоре он снова встал перед судом. И снова срок…

«За оскорбление чести и достоинства судьи, выполнявшей свой служебный долг, определить наказание сроком на пять лет…»

Николай слушал молча.

Какою короткой оказалась эта полуволя… Он даже не успел прочувствовать ее. И снова попал под запретку.

«С учетом нарушения условно-досрочного освобождения отбытие срока определить в зоне усиленного режима» — донеслось до слуха последнее.

«Никого из родных в зале суда. Сплошь чужие люди. А и родня… Уж лучше б ее не было», — подумал горько впервые в жизни.

В этот раз его увезли далеко от Красноярска, в номерную зону, огороженную от всего света колючей проволокой, как паутиной.

В зоне был свой целлюлозно-бумажный комбинат. Он работал круглосуточно. Заключенные знали весь процесс изготовления бумаги. Сами заготавливали для нее лес в тайге, отгружали па нагоны готовые рулоны. На этом конечном цикле были заняты «свежаки», попавшие в зону недавно. В бригаду грузчиков зачислили и Калягина.

— Эй, свежак! Твою мать! Тебя зову, падла! — услышал Колька над ухом голос, похожий на медвежий рык.

Это был бугор барака.

— Хиляй сюда, козел, — позвал дружелюбно и добавил: — Нынче будешь канать в грузчиках! Л коль по кайфу придется, поглядим, куда воткнуть!

И гаркнул так, что стекла дрогнули:

— Макарычем меня звать! Допер? Ну, то-то!

Кольку, едва отдохнув, обступили зэки:

— По какой статье влип?

— С каким сроком?

— Какая по счету судимость?

— Сам кто, откуда?

Он все рассказал как на духу. Бугор ни о чем не спрашивал. Но слушал внимательно. Сидел на своей шконке у печки, смотрел в огонь. Когда Николаю показалось, что вопросы исчерпаны и ему можно идти спать, Макарыч внезапно рявкнул:

— Выходит, с голой жопой, без положняка, нарисовался? Секи! Первую получку даже не понюхаешь…

— Понял, — опустил плечи Николай, заранее зная, что спорить бесполезно.

— Ладно, свежак, коль не гоношишься, дыши с кайфом! Ложись рядом. У печки. Вот на эту шконку. На ней вчера Архип окочурился. Глядишь, тебе тоже повезет. На воле шустрей окажешься. Или ссышь? Едино все там будем. Чуть раньше иль позже, какая разница! — лег, кряхтя. И, глянув на Кольку, уже занявшего шконку Архипа, спросил: — Тебе сколько лет отроду?

— Тридцати нет…

— О! Совсем зелень супротив меня!

— А за что сюда попали? — удивился Колька.

— За искусство! Ить я — художник! — оскалил в улыбке крупные желтые зубы.

— Художник? — отвисла челюсть у Николая. Он не мог поверить в услышанное.

— Ну, чего челюсть отвесил? Иль сомневаешься? Зря! Я самый что ни на есть! Отменный портретист! Равных не сыщешь в целом свете. Всех именитых особей с закрытыми глазами изображу. Хоть королеву английскую иль Жоржика Вашингтона, хошь Бисмарка с Лениным. Хоть голиком или в исподнем! Лишь бы в банке приняли! Теперь врубился?

— Фарцовщик? — уточнил Николай.

— Во! В самое очко попал! Он самый. Так вот ты со второй ходки скис! А у меня — уже восьмая! Трижды на мыло распустить хотели! Да не подфартило судейским крысам. По круглым датам не размазывают, милуют жизнь. От того канаю и нынче. Уже три зимы отбарабанил тут. Совсем измаялся.

— Оно и немудрено, — посочувствовал Николай.

— То ли дело раньше! Грудь колесом держал. Теперь спина — в коромысло. Ослаб совсем, — глянул в потолок.

— Да, конечно, вам тяжелее других, — выдохнул Николай трудно.

— Свой хрен двумя руками согнуть не могу! — глянул шельмовато. Николай от удивления воздухом подавился.

— Опять не веришь? Свежак, да ты что? Это ж я, Макарыч! Мне б нынче пяток гимнасток! Я б с ними такую краковяку сбацал, всем чертям завидно стало б! А ты сопли пустил! Баба рога наставила! Да плюнь ты на нее! Баб надо менять, как носки! — снял свои, понюхал, сморщился, бросил в печь. — Вот и с ними! Снялся с ней и забыл, чем воняла! Ни одна лахудра нашей жали не стоит. Все они сучки! Все до единой! И ни одну не допускай выше пояса! — сплюнул, высморкался и продолжил: — Сеструха лажанула? Забей на нее! Проучи лярву! Да так, чтоб задохнулась, изошлась бы злобой и завистью!

— А чему завидовать? Она на воле, а я — в зоне!

— Ну, ты не канючь. У нас, не сей мозги,

производство вредное! Потому всяк срок пополам делится. Выскочишь на третью зиму, если не откинешься раньше! А деньги, короче, башли, что заколотишь, па счету твоем будут лежать. За три года кой-что скопится. Дураком не будь, не промотай их. Прибарахлись, когда выйдешь, подвали к богатой вдове и канай на ее харчах. Баб надо уметь пользовать с понтом. Не тратиться на них, а доить!

— А как же любовь?

— Во, дурень! Ты ж секи, про что ботаю! Иль мало тебя накололи эти паскуды? Приморишься, переведешь дух под юбкой у богатой шалавы. А там можно и на стороне, для души прихватить, коли силы останутся!

— Нет! Я так не смогу! Без любви какая жизнь? — покачал головой Николай.

— Слухай сюда! Тут все свои! Всяк на бабах горел. Потому секретов нет. И у меня была зазноба! Ох и кружелил я с ней! До седьмого пота. Она мне светлей солнца казалась, пьяней вина. Дороже бриллиантов, краше всех цветов, ценней жизни. Я без нее дышать не мог. Но — загремел в ходку Хотя приговорили на мыло! Аккурат двадцать лет Победе над немцем, и меня пощадили. Заменили сроком. Но в газете пропечатали, что приговорен к расстрелу и приговор приведен в исполненье… Усек иль нет? — спросил Кольку.

— Понял!

— Ни хрена ты не понял! Ведь я на нее всю свою кубышку извел. А это — немало. Лимоны! Вся в камушках, в рыжухе! В мехах! Я не только фарцовщик, а и медвежатником был. Ну, отмолотил на Тикси пять зим. И в бега сквозанул. Нарисовался к ней прямиком. А у ней пахан другой малины кайфует, как падла! Я стал свое давить. Мол, часть отдай. Она прикинулась, что не узнала меня. Ну, напомнил! Вмазал слегка! Враз признала. Но… Трехнула, мол, с транды сдачи нет! Я ей еще врезал. Она ногами в углу накрылась. Визжит, поверила, что живой, не привиденьем перед ней стою. Но бабки не дает. Я ее за горлянку прихватил. Она аж задыхается, но башли не хочет высветить. А тут ее хахаль сзади с «пером» подвалил. Пропорол, падла. Я чуть не откинулся. А она стала мне мослами на грудь и скалится, мол, много ли мне нынче надо на дорогу до погоста. И при мне фаловала пахана урыть живьем в землю! Если бы не кенты, так бы и утворили. С того дня в любови не верю.

— А ты с ней после этого виделся? — изумился Колька.

— Вишь, они меня в подвал сбросили, до ночи. Чтоб я там кровями изошелся и накрылся. Но со мной кенты были, с какими в бега сорвался. Они и выручили. Вломились к вечеру. И пахана в клочья пустили. И ее прижали. Указала, где канаю. Меня достали. Я уж без сознанья. Ее тут же на «перья» взяли. На ленты распустили всю, как есть. Так и не нашмонали, где кубышку притырила…

— После нее не имел баб?

— Упаси меня, Господи, от этой заразы! Я их только пользую. Но не имею. Не дольше, чем на ночь, если смачная. А уж на подольше — натуру мутит от них!

— Да разве только Макарыч? Тут половина мужиков из-за бабья сроки тянет! — подал голос мужик, засидевшийся у стола.

— Вот и у меня была лярва! Не красавица. Обычная лахудра. Как и все. А тут мой сосед ей приглянулся. Схлестнулась. Я их на горячем накрыл. Ну и отправил ее гулять. Правда, через окно. С шестого этажа. Думаешь, сдохла? Хрен там! Только ноги поломала. Транда — в целости! Зато меня в тюрьму! А она с соседом и теперь кувыркается. Хоть трое детей. Старший сын ко мне в зону от ней запросился! — выдохнул мужик на стоне.

— А моя как отчебучила? С моим другом, в сарае… Я ее за космы с сена сорвал и в угол мордой. А там коса висела. Все рыло искромсало ей. Так она наплела, что я ее ножом порезал. И поверили в суде. Теперь спилась. Обоих детей у нее в приют забрали. Ворочусь, все заново начинать придется, — рассказал мужик с соседней шконки.

— Это еще что! Ваши хоть с чужими! У меня и вовсе. С моим отцом спуталась. Три года… И если бы не мать… Она уже не выдержала позора. Выдала обоих. Я и добрался. Озверел. Обоих ночью на сеновале топором изрубил в куски. Вся деревня за меня вступилась. Мол, как иначе? Но судья, сука!

Все трепалась про закон и неприкосновенность личности! Вот только про мою душу запамятовала! А в доме дочка осталась. Не знаю, может, сестрой доводится. Теперь уж в школу пошла. Мать растит. Все равно родная…

— Оно, вишь, не только у тебя в судьбе замете- лило. Всех достало паскудство бабье! Может, кто с нас и давал в жизни левака, но по семье это не било. Детву не сиротили. А эти… Нет, Колька, вырви с души заразу. И никогда ни одной не верь!

Калягин работал на погрузке три месяца. Его уже не удивляло, почему никто из заключенных не ждет писем с воли. Никто по выходным не смотрит в красном уголке фильмы о любви. Обкрадённые, обманутые, они смотрели с презрением даже на газеты, где иногда проскакивали фото женщин и девушек.

Николай вскоре втянулся в новую работу. Приобрел сноровку, перестал уставать. И в выходные общался с зэками, слушал их рассказы, делая для себя выводы на будущее.

Вскоре Макарыч решил перевести его в цех. И Колька стал разбираться не только в сорте бумаги, но и в том, как она делалась.

Прошло полтора года. Николай радовался, что в этой зоне администрация не звереет, доверяет заключенным. Не бросает в шизо по поводу и без него. Да и сами зэки старались. Следили за качеством бумаги. Ведь от этого напрямую зависели их заработки. На счету Калягина появилась неплохая сумма, увеличивающаяся с каждым месяцем. Он уже прикидывал, что сможет купить себе на воле.

«Куртку, костюм, шапку, ботинки, рубашки… Стоп! Еще плащ нужен! — сверял сумму и радовался: — Даже на жизнь остается. Надо побольше собрать, на первый случай».

Вспомнил, как понадобились деньги, когда его выпустили из зоны в первый раз. «Ну, уж хрен! На этот раз тебе, Ольга, ничего не обломится!» — вспомнил старшую сестру.

«А стариков сам навещу… — подумал напоследок. — Съезжу к ним, как только освобожусь».

А на следующий день своим ушам не поверил, что позвали в спецчасть за письмом.

— Перепутали. Мне неоткуда ждать! — отмахнулся равнодушно. Но в рупор была повторена фамилия.

— Получите, — протянул вскрытое письмо оперативник и тихо, сочувственно вздохнул.

Колька удивленно развернул сложенный вчетверо листок бумаги, побежал по строчкам:

«Здравствуй, Коля! Я понимаю, как удивишься, получив это письмо. Я так долго разыскивала тебя! Еле нашла. Конечно, ты и теперь обижаешься на меня за случившееся. Да и есть за что. Я виновата в твоей беде. Но кто знал заранее, что все так повернется? За свое я уже наказана с лихвой. За неверность получила измену.

И теперь живу с двумя детьми одна. Кроме Павлика, ращу дочку. Ее отец ушел к другой женщине, оставив нас полгода назад: Моя мама уехала в деревню. И мы живем втроем на одну зарплату. Ее ни на что не хватает. А Павлику в этом году надо идти в школу. У меня голова трещит от забот. Где я найду денег на форму, на пальто и куртки? Сын растет. Вся одежда и обувь горят на нем, как на костре. Я не успеваю за ним. Помоги, если можешь, хотя бы собственному сыну! Мне больше не к кому обратиться за помощью. Ты у него единственный родной человек, какой может позаботиться. На стариков, твоих и своих, надеяться не стоит. Они сами еле сводят концы с концами. Если у тебя осталась хотя бы капля отцовского тепла — помоги Павлику! Может, время еще помирит нас с тобой. Я по-прежнему люблю тебя! Арпик…»

Колька стоял среди двора зоны. Ветер трепал листок бумаги в руке.

«Надо помочь сыну!» — решился Николай. " И хотел отпроситься у бригадира на десяток минут.

— Иди к Макарычу! — сказал тот коротко.

Бугор, глянув на Кольку, понятливо ухмыльнулся и спросил:

— Подсос запросили? Кислороду не стало хватать? Сеструха? Иль курвища?

— Жена! Для сына просит…

— Дай письмо! — взял из рук резко. Стал читать, хмыкая на каждой строчке: — И ты поверил ей? Да тут брехни полные кальсоны! Темнуху лепит баба! Не деньги ей понадобились. А ты! Тебя воротить вздумала! Дурак будешь, коли клюнешь на это говно! Ведь ей неохота в блядях жить! Ладно, если чужие в рыло смеются! А это так и есть у ней! Кто ж иначе облает? Самое хреновое — впереди, когда и дети так назовут. Этого она не минет. Усекла! Вот и хочет очиститься за твоей спиной. В семейных канать. Но помни, коль повадилась кума в кумьих портках руки греть, уже не отучишь, покуда клешни не обрубишь! Доперло? Иль нет? Не верь ей, стерве! Предавшая однажды, в другой раз отнимет жизнь…

Николай долго колебался. Ворочался ночами на шконке. Ему виделось, как босоногий Пашка бежит по снегу в школу.

«Нет! Не могу больше мучиться», — пошел мужик в администрацию, попросил перевести с его счета на адрес Арпик сто рублей. Но само ее письмо оставил без ответа.

«Нет пути назад. Я не вернусь к ней никогда. Но сыну обязан помочь», — убеждал себя в собственной правоте.

А через месяц снова получил письмо. В нем была фотография сына. В школьной форме, с ранцем за плечами, большеглазый и серьезный, он был похож на маленького старика, заблудившегося в детстве.

«Коля! Позволь снова назвать тебя так! Спасибо тебе, что помог Павлику и сумел перешагнуть через свою обиду на меня. Ведь сын не виноват! И ты это понял! Я всегда знала, что ты самый умный и добрый человек на земле, за что всегда и любила тебя! Да, именно любила! Ведь ошибаются все люди. И я наказана самой жизнью за собственную глупость. Я раскаялась всем сердцем. Я плачу целыми днями. Я так хочу, чтобы мы снова были вместе и жили счастливо, как прежде. Ты не написал ответ на мое письмо. Но, знаю, я еще живу в твоем сердце, раз ты понял и помог. Я и сын… Не выгоняй нас из души и памяти. Мы любим и ждем тебя. Арпик»

Николай хотел выбросить, порвать письмо. Но не смог. Арпик опять сумела задеть за живое. И замерзшее сердце снова затрепетало.

— Козел! Нашел кому верить? Сопли распустил! Любит она, сучка облезлая! Просто пока рядом нет желающего. А появится шелудивый кобель, и тебя враз по боку. У таких, этих любовей, сколько волосьев на барбоске. Не счесть! Убедился, что не деньги, а ты ей нужен, чтоб грязь прикрыть перед всем светом! Вот и затарахтела про любовь, стерва! — злился Макарыч, пытаясь переубедить Кольку, отговорить от примирения с Арпик.

— Послушайте, мужики! Чего мы спорим? Ведь можно устроить ей проверку. Как мне когда-то. Пусть сам убедится, чего стоит бабья любовь? — предложил лысый Никанор, свесившись с верхней шконки.

— Во! Это то самое!

— Давай, Жорка! Валяй к столу. Строчи письмо прокунде! Пусть попробует продохнуть! — скомандовал Макарыч. И мужики вмиг облепили стол, как тараканы кусок хлеба.

— Не дадим бабью окрутить себя вокруг пальца!

— Ну, Жорик! Врежь ей по самой что ни на есть! Набреши, чтоб в спираль скрутилась! Постой, как за себя! — подбадривали мужики. И щуплый, верткий мужичонка важно уселся за столом, начал писать письмо к Арпик от имени всех зэков барака.

«Здравствуйте!» — написал Жорка первое слово и чуть не оглох от подсказанных эпитетов в адрес Арпик.

— Заглохните! Я не начальнику зоны строчу. Не главному лягавому. И тут мне ваших подсказок не понадобилось бы! Я — женщине пишу. Как решено, для проверки. А значит, без хамства. Понятно? — разозлился Жорик и снова взялся за ручку.

«Мы, друзья вашего мужа, не сразу решились взяться за это письмо. Но обстоятельства сложились так, что молчать далее не имеем права. Ваш муж попал в нашу зону два года назад. Уже тогда мы заметили некоторые отклоненья от нормы в состоянии его здоровья. Он часто кашлял," не спал ночами. У него была постоянно повышенная температура. А вот уже с полгода он откашливается с кровью и врач определил у него туберкулез. Конечно, он и теперь находится в больничке, поскольку стал опасен для окружающих. Мы — взрослые люди, заключенные, а и то общение с ним у нас запрещено. Говорит врач, что Николай долго не протянет. А на его лечение потребуется куча денег. Ведь жить ему и лечиться нужно в Ялте! Такое вряд ли вам под силу. Но беда не пришла одна. У вашего мужа случаются нервные срывы. И тогда он крушит все, что попадает ему в руки. Виною тому — пережитое. Он не отдает отчета своим словам и действиям. Ранее эти приступы были каждый месяц, теперь — еженедельно. Администрация зоны не возьмет на себя ответственность и постарается побыстрее выпихнуть его на волю. Если вы подтвердите свое согласие, его с сопровождающим привезут к вам. Одно знайте, Николая ни в коем случае нельзя устраивать на работу в коллектив. В квартире он должен жить в отдельной комнате, где не сможет ничего разбить и сломать. При этом его питание должно быть высококалорийным. Так говорит наш врач. Конечно, сам Николай никогда не напишет вам об этом. Ведь деваться ему некуда. Это мы знаем из его слов. Именно потому, а все туберкулезные больные — эгоистичны, он постарается вернуться к вам. Его счастье, что вы ждете и любите! Иначе куда деваться умирающему? А ему прочли ваши письма. Правда, он не смог ответить на них. Порезался куском стекла, с каким бросался на врача. Но… Говорят, любовь и не такое исцеляет. Мы от души желаем Николаю счастья и здоровья! Особо — в кругу семьи. Если любите, если и впрямь подтвердите свое намерение жить с ним, мы готовы сопровождать его всем бараком! Он стоит вашей любви! Дай Бог, чтобы она не замерзла на пути вашего мужа…»

— Она сама врач! Ее чахоткой не запугать! «Колесами» станет напихивать!

— Э-э! Нет, мужики! Если она после этого письма напишет ответ и скажет, что согласна взять Николая, такую надо простить!

— Конечно! Куда ей деться? С двумя хоть какое-то прикрытье надо!

— Пусть письмо идет! Как есть. И, ежели эта курва напишет, что рада и такому Кольке, я первым пожму его клешню! — гаркнул Макарыч, положив конец спорам.

Письмо уже утром было передано водителю машины, и он повез его прямиком в Красноярск. Зэки барака, затаив дыхание, ждали, что будет…

Николай с тоской оглядывался на административный корпус. Все ждал, когда рупор позовет его за письмом. Вот и месяц прошел, второй…

Калягин понял: он снова перестал быть нужным. Письмо сломало. Чего же ждать от жизни? И Николай снова охладел к воле…

«Кому я нужен там? Куда подамся? Нет родни у меня, нет семьи. Все ищут выгоду друг в друге. Без нее никто мне двери не откроет», — сник человек. И вдруг услышал:

— Калягин, зайдите за почтой…

«Долго думала. Теперь уже опоздала. Остыло все», — взял в руки письмо.

«Коля! Не обижайся, что долго не писала. Болели дети. Оба простыли. Лежала с ними в больнице. Павлик поправился сравнительно быстро. А у Наташки — двухстороннее воспаление легких. Она и теперь на уколах. Все как назло. Моя мать не может сидеть с детьми. Резко ухудшилось здоровье. Радикулит сломал. Живет в деревне. Я одна мучаюсь. Все надеюсь на лучшее. Будет ли оно? Напиши, как ты себя чувствуешь? Я интересовалась у врача твоей зоны состоянием твоего здоровья. Мне сообщили официально, что ты работаешь и ни на что не жалуешься. Но я получила довольно странное письмо. Уж и не знаю, кем и с какой целью написано? В нем о тебе — сплошная ложь. Неужели это ты решил меня проверить? К чему? Я люблю тебя! И даже если бы каждое слово в том письме было правдой, не откажусь от тебя и не оставлю. Лишь бы скорее вернулся домой. Напиши хоть пару строк. Не мучай меня и сына. Ведь мы ждем тебя…»

У Николая снова гора с плеч свалилась.

— Дурак!! Болван! Если бы любого тебя приняла, зачем врачу писала? Значит, проверила, стоит ли делать ставку на тебя? — говорили мужики.

Но Калягин их уже не слушал:

«Арпик! Осталось полгода. Всего полгода до моего освобождения. Я так жду этого дня, когда смогу выйти из-под запретки. Я вернусь. Конечно, к тебе и сыну! Мы снова будем вместе! Судьбе было угодно проверить нас. Но мы должны устоять. Я приобрел хорошие специальности. И на воле не останусь без дела! Ты не будешь знать нужду. И мой сын станет жить достойно. Подождите немного. Скоро, уже скоро все наладится…»

Он отправил письмо, не сказав никому ни слова. И ждал…

Мужики барака все реже интересовались его планами на будущее. Да и то верно, не до разговоров стало. В последний месяц пришлось трудно. Поредели бригады. Одних амнистировали, другие вышли по звонку. А тут, как назло, трое, один за другим, в бараке умерли. Они работали на варке целлюлозы. Были опытными. Таких враз заменить — не просто. Пришлось работать с утра до ночи всем. Какая там смена? Попробуй выполни план, когда за воротами зоны очередь заказчиков скопилась. Случалось, ночами работали. Спали по три, четыре часа. Даже не раздеваясь. В бараке от спецовок стоял удушливый запах кислоты. Людей раздирал кашель.

Казалось, вот только прилег на шконку, а уже — побудка. Опять на работу надо, в сырой, холодный цех. Заменить тех, кто не спал, работал всю ночь.

«Когда все это кончится? Вот выйду на волю, устроюсь на мебельную фабрику. Там всегда тепло. И заработки неплохие. Буду жить дома, со своими, в тепле», — мечтал Николай, подсчитывая дни, оставшиеся до воли…

Глава 3 Женихи

Варвара и впрямь дала объявление в газете. Его ей в редакции немного подправили, сократили, убедив бабу, что подшлифовали текст в ее интересах. Чтоб читатели поняли: интеллигентная, добрая женщина обратилась с объявлением, а не деревенская дуреха.

— Вы себе мужа найти хотите? — спросил Варвару молодой журналист, оглядев бабу с ног до головы вприщур.

У Вари под ложечкой заныло. Конечно, нужен мужик. Ведь баба она. Устала от одиночества. Но что поймет этот мальчишка? У него свои догадки в голове закрутятся. По себе мерить станет.

Варваре неловко и зябко стало. Спрятала сокровенную мечту поглубже за пазуху, куда деньги в узелок запихнула, и ответила:

— Нет! Не себе! Дочке! Она — грамотная, фельдшерица, в городе училась. Да и молодая. Мне мужик не нужен…

Журналист сразу посерьезнел. Предложил присесть. Расспросив о Стешке, внучках, даже не глянул в Варькин текст, свой написал мигом. И пообещал, что в конце недели их объявление будет напечатано в газете.

— Если кто-то откликнется, письмо вам переадресуют мигом! — пообещал, улыбаясь.

Варвара, попросив его не потерять адрес, вышла из редакции.

— Ну что, мам? — встретила Стешка у ворот.

И, заведя Шурку в стойло, села напротив, ожидая подробный рассказ.

— Пропечатают. Так обещались. А уж сыщутся на твою долю мужики иль нет, то от везенья. Может, скоро появится какой-нибудь. А может?.. Кто знает?

— Почтальонку попросила, чтоб эту газету нам принесла. Она аж подавилась и спрашивает: «Варя! А тебе зачем?»

«Жопу вытирать стану!» — ответила я ей.

«Чем? Иль лопухи поизвелись?»

«Я теперь культурная! Газеты пользую!»

Стешка долго смеялась. Что и говорить. Она надеялась на объявление. Верила, что ей обязательно повезет. А потому, даже настроение выровнялось,

Стешка стала чаще смеяться.

Она сразу заметила объявление в газете, выделенное рамкой. Прочла его вслух. Текст понравился. И Стешка мечтательно уставилась в окно. Стала ждать.

За окном валил снег. Густой и пушистый, как пух из худой перины. За ним не видно дорогу из деревни. Сплошная пелена и холод… Как в судьбе. Изменится ли она?

А через две недели принесла почтальонка два письма. Подала Варваре.

— Может, от Николая? — вспыхнула баба.

Но, глянув на адреса, Стешка зарделась:

— На объявленье клюнули! Сразу двое! — побежала в дом читать письма.

«Мне тридцать семь лет. Я — художник-пейзажист. Все последние годы мечтаю жить в деревне. Меня вдохновляет наша русская природа. По натуре я — мечтатель. Люблю тишину, уединенье. Был женат. Но жизнь не сложилась. Жена оказалась грубой материалисткой. Потому расстались. Детей нет. Я — свободен как ветер. Если вы и впрямь интеллигентная и романтичная женщина, давайте встретимся, познакомимся поближе. Возможно, счастье улыбнется нам! Я верю в это чудо! Саша».

— Пустобрех! Ну на что такие нужны нам? Он — художник! А дрова рубить, косить сено, говно в сарае почистить он умеет? В нахлебники просится, изверг! Ишь, ему романтику подай, политую мечтаньями! Он тишину любит! А девки заголосят? Скотина взвоет сголодавшись? Куда побегит? Жену бывшую облаял! И тут только про свои желанья! Про твои не спросил. Ничего не обещается! У! Ирод! — осерчала Варвара и велела: — Закинь про этого обормота! Не годится он нам в избу!

Стешка вскрыла второе письмо:

«Здравствуйте! Ознакомился с вашим объявленьем в газете. Вряд ли у вас найдутся желающие, потому рискну предложить себя.

Мне сорок лет. Образование среднее. Рост хороший. Худощав. Профессий много. Умею все, что нужно. Был женат. Имею двоих детей. Старший сын — в армии. Дочь — в техникуме. С женой разведен. Но пока уйти некуда, живем в одной квартире. В деревне я никогда не жил. И не имею о ней представления. Но думаю, что приживусь, освою все. Я токарь и фрезеровщик, слесарь по ремонту электровозов. Работал на военном заводе. Думаю, в деревне справлюсь. Если вы такая, какой я представляю себе, сообщите свой адрес, Я не промедлю. Антон».

— Это уже получше. Но где сыщем паровоз. И кто его под сорок лет к хозяйству приноравливать станет? Иль я буду учить его косить сено, запрягать кобылу? Не-ет, Стешка, видать, и это не для нас. Путине все при деле, при семьях. Они не ищут приключеньев. А всякая шелупень и нам не нужна!

— Погоди, мам! Это еще только начало. Не спеши! Будет и над нашей крышей солнце! — успокоила Стешка Варвару. А на ночь еще раз перечитала письмо художника. Чем-то оно запало в душу. «Не бросовый мужичонка, культурный человек появился, — вздохнула томно. — Эх, если бы не эти заботы со свиньями, огородами, с дровами! Была б женой культурного человека — художника! Хоть бы раз увидеть его! Пройтись с ним под руку по Дубровинке. Все бабы от зависти хвосты б пообмочили. Перестали б ревновать к своим вонючим козлам! — думает Стешка, вытирая невольные слезы. Вспомнилось, как попросила деревенского шофера Степку подвезти ей комбикорм. Пообещала бутылку поставить. Тот и спросил:

— А натурой можешь расплатиться?

Стешка шутя ответила, что за ценой не постоит.

А на следующий день жена шофера чуть глаза не выцарапала в магазине. Кто-то передал ей услышанное. Стешка едва вырвалась от брюхатой бабы, оравшей истошно на всю деревню. Она материлась так, что мужики краснели. Никто не вступился. Бабы, смеясь, показывали пальцем. Срамили. Мол, мало тебе двоих выблядков, третьим вздумала обзавестись?

— Чего хнычешь? — подошла Варвара неслышно.

— Эх, мамка! А вдруг больше никого не будет? Вот и довыбираемся мы с тобой! Культурные люди на дороге не валяются. Вон! С двумя детьми, засранец! А что написал? Мол, желающих у нас не будет. То ли дело — художник! Картину нарисует, продаст и живет. Не хуже нас. Чего это мы ковыряемся? Как мухи в говне! Ну разреши мне с ним увидеться! Коли что не так, откажем ему. Ну а вдруг он подходящий, хороший человек?

— Бог с тобой. Коль больше ждать не хочешь, зови этого! Только враз в койку не подпущай! — глянула строго. Стешка от этого взгляда густо покраснела.

— Ну что ты, мам? За кого считаешь? — обиделась деланно. И, одевшись, пошла в деревню, на почту, позвонить по указанному телефону.

Художник оказался дома. Он искренне обрадовался звонку, предложил встречу.

— Может, вы к нам приедете? — оробела Стешка.

— С радостью! — записал адрес.

И пообещал появиться в ближайшее время.

Стешка летела домой как на крыльях. Сердце от радости готово было выскочить наружу и бежать впереди.

— Ну что? Поговорила? — встретила Варвара дочку у дверей.

— Ой, мама! Какой человек! Ты не представляешь! Воспитанный, вежливый! А какой голос! Бархатный баритон! Я не могу! Он даже спросил, что любят дочки? О таком родной отец не знал! — горело лицо ярким румянцем.

— Может, впрямь подвезет? В городе станете жить. Как люди! А я с внучками. Сама с ними управлюсь! Подращу, покуда силы имею! — улыбалась Варвара тихо. Ей так хотелось устроить судьбу дочери, что о самой себе не хотелось вспоминать.

Всю ночь женщины приводили дом в порядок. Обмели паутину, помыли окна и полы, побелили печь. На окнах занавески вышитые повесили. На столе скатерть белее снега. Даже в сарае, во дворе все под метелку выметено. В доме тепло. Вкусно пахнет пирогами с грибами, яблоками, малиной. Девчонки, притихнув, ждут важного гостя. Таращатся в окна, прилипнув к ним с самого раннего утра.

— А он нам конфетов принесет? — спросила Ленка старшую Любку.

— Не знаю. Он же не к нам, к мамке с бабкой приедет. Мы еще маленькие.

— Зачем он им?

— Заместо дяди Коли. Станет в доме работать, — ответила Любка.

— Значит, надолго он к нам. А где спать станет? Опять в нашей комнате? Или на печку его засунет бабка?

— Может, и на печку. Только тяжко к чужому опять привыкать. И когда мамка своего папку сыщет. Чтоб уж насовсем! — говорила Любка, прильнув носом к стеклу.

— А зачем нам чужой дядька, если он все равно уйдет?

— Пока уйдет, много чего поможет. Так бабка сказывала. Она и нынче Миколая помнит. Все жалеет, что убежал от нас!

— Зачем он ушел?

— Наверно, к другой тетке. Мамка говорит, все мужики такие. Их не понять…

— И этот, новый, тож сбегит?

— Почем знаю? Мне лучше, чтоб он вовсе не приходил. Тогда все пироги — наши!

— Ой! Глянь, Любка! Какой-то дяхон прется в ворота! Морда, как у нашей кобылы — агромадная! — указала Ленка в окно и побежала оповестить бабку. В это время в дверь постучали. Стешка кинулась открывать. Из коридора послышалось:

— Еле отыскал вас! Ну, здравствуйте! Вы и будете Стеша?

Ввела мать в дом запорошенного снегом человека. Он переступил порог, огляделся. Улыбнулся приветливо:

— А я к вам! Принимаете? — оглядел девчонок, Варвару.

— Входите! Не стесняйтесь! — предложила Варвара человеку, уже снявшему пальто и шапку. Он подал ей для знакомства мягкую, теплую ладонь. Назвал себя Александром.

Потом открыл сумку, достал из нее две коробки конфет. Отдал девчонкам:

— А это вам! -

Любка с Ленкой враз убежали в другую комнату. Есть конфеты куда лучше, чем слушать скучные разговоры взрослых.

Варвара суетилась у печки, внимательно прислушивалась к разговору в зале. Из-за занавески ей было слышно каждое слово. И баба старалась ничего не упустить.

— Я, видите ли, Стеша, из невезучих. Я имею в виду личную жизнь. Мои картины еще недавно пользовались спросом. Но вот теперь берут плохо. И жить стало тяжело. Вероятно, придется сменить тематику. Либо набираться новых впечатлений. Для этого необходима перемена обстановки, новые встречи, общенья… Короче — сюжетное обновленье! Чтобы новые работы соответствовали духу времени. Как вы считаете?

— Мне трудно говорить. Я далека от искусства. И заботы мои совсем другие. Грубые и насущные. Они в любом времени одинаковы. Как прокормить семью, как выжить нынче и завтра? Скучно и трудно живем, — призналась Стешка, добавив с грустью: — Мы сюжеты не ищем. Все темы как на ладони. Только успевай поворачиваться!

— Сплошная проза, говорите? Но ведь без нее не бывает сказки. Недаром именно в деревнях вырастают талантливые люди. Им, как я слышал, сама природа помогала. Вот я пока шел к вам из деревни, увидел сказочный пейзаж. Он прямо просится на полотно. Я еле удержался, чтобы не взяться за кисть прямо там — на месте!

— Значит, уже не зря приехали! — вздохнула Стешка.

— Я в этом уверен! Вы знаете, в городе человек черствеет душою. От суеты, забот. Здесь — очищается. Как бы это доходчивее сказать, рождается заново как личность.

Стешке начинал надоедать скучный разговор.

— Короче, вы приехали сюда работать? Найти себя? Ну а я тут при чем? — решила задать вопрос напрямую.

«Молодец, дочка! Бери враз за шиворот или в оборот! Чего он тут мозги мутит? Больно надо нам дарма харчить борова? Растрепался про картинки. Их нынче повсюду пруд пруди. Всяких. А вот пут- нее что умеешь?» — думала баба.

— Вы и правы и не правы, Стеша! Я хочу предложить вам банальное. Давайте, если не возражаете, я поживу у вас с месяц. Вы приглядитесь ко мне, я к вам. Если подойдем друг другу, через месяц продолжим разговор. Если нет, я покину вас. Так будет правильно и порядочно. Ну, не могу, не зная вас, сразу делать предложенье. Да и вы не восприняли бы такое и, вероятно, выгнали б за глупость. Поймите меня верно. Нам обоим нужно время. Разве я не прав? — глянул в глаза.

— Но на каком положении вы хотите ораться у меня? Рядом — деревня. У самой, как видите, двое дочек, мать…

— А что вы предложите? Как иначе? Если мое предложение не устраивает, могу уйти. Но… Стеша! Мы взрослые люди. И у каждого из нас за спиной свои ошибки. Стоит ли их повторять? Давайте присмотримся друг к другу.

Стешка не знала, что ответить. Она не была готова к такому повороту. Ведь он сам пришел, по объявленью. А теперь берет отсрочку на приглядыванье! Боится спешить. Значит, не верит ей? Она решила переговорить с Варварой и кивком вызвала ее в сарай.

— Соглашайся, дуреха! Ничего не теряешь. Запряжем его понемногу. А коль лягаться шибко станет, выгоним! — посоветовала Варвара.

Стешка вошла в избу, улыбаясь:

— Я согласна! — ответила коротко.

Александр расположился в маленькой комнатке. Узнав, что у Стешки с Варварой имеется своя баня, пришел в восторг. И тут же попросил научить его всем премудростям. Как топить ее, как пользоваться. Бегом носил воду. Потом парился до глубокой ночи.

Старая кляча, и та пустила слюни, поверив, что она — само совершенство. Александр учился чистить ее, кормить. Каждый день выводил из стойла подышать свежим воздухом. Всякое утро он чистил двор от снега, носил воду, дрова в дом. Но ежедневно что-то рисовал. То девчонок, игравших в снежки. То Варвару, достающую хлеб из печи. Дом, утонувший в сугробах, и синее небо над ним. Казалось, он не замечал Стешку, не приставал к ней даже с разговорами, что удивляло и задевало ее самолюбие. Она не знала, как держаться с ним, и терялась. Именно потому попадала впросак.

Вечером, перед тем как доить корову, покрасила губы, чтобы выглядеть привлекательнее. Да забылась. И размазала помаду чуть не до ушей. Александр в это время рисовал Любку с Ленкой. Девчонки, увидев испачканное лицо Стешки, заорали вразнобой:

— Мамка, ты снова вареную свеклу из свинячьего чугуна ела?

— Мам! Гля, как извозила лицо! Хуже Ленки, иди умойся! — посоветовала Любка.

Александр сделал вид, что ничего не заметил… И, чтобы не смущать бабу, отвернулся.

В другой раз подвела тушь. Захотелось ресницы подкрасить. Вышла на крыльцо. А тут снежинки. Попали на ресницы. Растаяли. Стешка поначалу не поняла, с чего у Ленки глаза округлились:

— Мамка! Чего это с тобой? У тебя сажа с глаз текет? Или ты после чугунов руки не помыла. Гля! Вся морда черная!

Вечером как-то накинула на плечи цветастую шаль. Любка подошла:

— Ма, зачем тебе, старой, наряжаться? Дай лучше мне!

Александр сидел рядом, за столом. Он, конечно, приметил, как ярким румянцем неловкости покрылись Стешкины щеки. Она не знала, что ответить подрастающей дочке. И только попросила ее пойти поиграть с Ленкой.

Варвара все ждала, что кто-нибудь еще сыщется, откликнется на объявление. Но… Прошло уже две недели, а писем не было.

Александр вечерами любил попить чаю с вареньем. И тогда они втроем садились к столу.

Художник слушал рассказы Варвары о прошлом семьи. Изредка, несмело, дополняла Стешка. Александр иногда рассказывал о себе. Но скупо.

— Знаете, у меня тоже не сложилась личная жизнь. Разными людьми оказались. Хотя не могу сказать, что жена мне изменяла или была плохой хозяйкой. Но не в том прелесть женщины. Жена была экономистом по профессии. Вероятно, это обстоятельство наложило свой отпечаток. Она была лишена чувства юмора, жизнелюбия. Не было в ней романтики. Короче, ходячий калькулятор или компьютер. Но без души и сердца. Она никогда не интересовалась моими планами. И задавала каждый день два вопроса: сколько картин продал и сколько получил? Она даже не смотрела на картины. Когда я упрекнул ее в равнодушии к ним, она изумилась: «А зачем мне их видеть? Вот я на базар за продуктами иду, там вдоль забора стоят художники. Около их картин никто не останавливается. Людям есть надо. На это не хватает. Какое уж там искусство? И тебе другое дело подыскать стоит…»

— То, что не могу не рисовать, она не понимала. Слишком практичный, примитивный человек. Без полета и фантазии. Жила холодно, без мечты…

— А почему у вас детей нет? — поинтересовалась Варвара.

— Что делать? Жена решила, что дети — слишком дорогое удовольствие. Я не сумел переубедить. Да и не стремился к тому. Женщина должна хотеть стать матерью. Насильно такое не навязывают. Верно, Стеша? — обратился внезапно.

— Сколько лет вы с нею прожили? — уклонилась та от ответа.

— Почти восемь…

— Извините, а кто из вас запросил развод?

— Мы не были расписаны. Но это не имело значенья. Я взял ее в жены после первого брака. С ребенком… Тогда он был совсем малышом. Конечно, хотелось и своего…. — устало опустил плечи.

— Вы совсем расстались? — спросила Стешка.

— А как еще можно?

— Не живете вместе?

— Ну нет! Иногда, конечно, заходил ко мне ее сын. Навестить. Уже подрос. Сказались годы, прожитые вместе. Привык он ко мне. Встречаемся, как друзья. Я и сам к нему привязался душой. Хотя жить вот так же далее стало невмоготу.

— А родители у вас есть? — спросила Стешка.

— Имеются. Они далеко. Переписываемся. Живут в Евпатории. В последний раз я у них был пять лет назад. Всей семьей ездили к старикам. Отдыхать.

— Они одни там живут?

— Да. Я у них тоже — единственный…

— А я никогда не была на море. Ни разу не отдыхала. Только слышала. Теперь уж и не доведется, — вздохнула Стешка.

Александр ничего не ответил. Промолчал.

— А мне вы покажете свои картины? Если можно? — попросила Стешка и добавила: — Правда, я в них не смыслю ничего. Но так хочется взглянуть! Говорят, что в картинах душу художника увидеть можно, его сердце!

— Вы этого хотите? — улыбнулся озорно. И,

повеселев, позвал в свою комнатку: — Вот, смотрите!

Стешка увидела на стенах знакомое до боли… Портрет матери. Вот Варвара достает из печи хлеб. Румяные караваи, кажется, сотканы из тепла и света. На лице тихая, радостная улыбка. На висках, в проседи — капли пота. Руки — в жилистых морщинках. Платок немного сбился. Устала. Но сколько понимания и любви вложено в эту картину. Стешка много раз видела мать вытаскивающей хлеб. Но теперь не может оторвать взгляд:

— Здорово!

А рядом Ленка с Любкой кобылу чистят соломой. Шурка стоит, разомлев от удовольствия. У девчонок глаза и руки горят. Стараются. Почищенная спина клячи попоной прикрыта. Сразу видно, жалеют девчушки кобылу, берегут.

А вот и Стешка… Стоит у окна. Откинута кружевная занавеска. Баба смотрит на дорогу тревожно, выжидательно. Словно судьбу свою высматривает. Где это заблудилась она среди сугробов?

«Бабье лето»… Читает Стешка под картиной. И только теперь поняла, что все эти дни жила на виду у него. И Александр внимательно следит за нею…

Здесь и пейзажи. Родные и знакомые. Вот тропинка убегает в лес. Перескочила через ручеек, запетляла меж заснеженных кустов. «Билет в детство», читает баба название и краснеет. Когда-то по этой заветной тропинке шла на первое свидание.

Где он, тот парнишка? Уже дочку замуж выдал. А она, Стешка, отказала ему. Уехала учиться. Там другого полюбила. А и тот парнишка давно забыл ее… Только вот почему сердцу больно? Уж не оттого ли, что слишком много в жизни ошибок, а тропинка всего одна. По ней и нынче ходит память, но юность не возвращается.

Пейзажи… Их так много, что у женщин глаза разбегаются.

— А вот тут мы с Васей полюбились. Сговорились пожениться! — указала Варвара на две березки у лесной опушки. И погрустнела, притихла.

— Спасибо вам, Саша! — глянула Стешка на

человека, нечаянно всколыхнувшего воспоминания.

— А и на что их увозить от нас? Пусть тут

висят.

Сколько стоют — отдадим. Зачем их в чужие руки? Тут все нашенское — свое! — попросила Варвара.

— Это верно. Как из сердца взятое! Но о том лишь просить можно, — осекла мать взглядом, та умолкла.

— О судьбе картин мы еще поговорим. Это не к спеху. Нам нужно решить более важное, — напомнил Александр.

Стешка напряглась, что услышит она в следующий миг? Ведь с Александром она почти не общалась. За весь месяц, лишь несколькими незначительными фразами обменялись. Она сама не знала, нравится ли ей этот человек?

— Стеша, я для себя сделал выводы. Присмотрелся к вам, к семье. Успел привыкнуть. Хотя, по-своему, я человек нелюдимый. Впрочем, и вы не склонны к общенью и замкнуты. Нет у вас ни подруг, ни друзей. Вы, в отличие от городских женщин, — не тряпочница и не бездельница. Хорошая хозяйка и мать. Прекрасная дочь. Это все — ваши плюсы.

Варваре не терпелось узнать, что же он решил. Она томилась от занудливой вежливости и затянувшегося предисловия.

«Сами знаем, какие мы есть! Чего тянешь, как кота за хвост! Выкладай, что удумал?» — молча торопила человека.

— Конечно, вам нелегко. Нужен не просто мужчина, а хозяин в доме. Я взвешенно все обдумал. Лично с вами, как с человеком, женщиной, ладить легко. Но вот немаловажная проблема стоит препятствием. Из меня никогда не получится хозяин. Я многого не знаю и не умею. А без этого не имею права предлагаться в мужья, — вздохнул Александр.

— Не умеете или не хотите? — уточнила Стешка, глянув в глаза человеку.

— Хочу, но не умею…

— И это не самое главное. Научиться можно всему, было бы желание. Но и его мало. Все зависит от вашего отношенья ко мне и семье. Если мы вас устраиваем, есть смысл продолжать разговор. Ну а коли не подходим, расстанемся.

— А вдруг окажусь плохим учеником?

— Это не разговор! Неуверенным в себе бывает лишь не определившийся для себя человек. Если вам нужно еще время, живите! Вас никто не торопит.

— Спасибо, Стеша! Мне неловко было самому о том просить. Я очень признателен вам за понимание.

Варвара далеко не все поняла. Осерчала лишь, узнав, что предложение Стешке художник делать не спешит.

«У, лешак болотный! Еще и корячится, как говно на ветке. Тож мне — жених! Каб не Стешка, пороги наши не топтал. Ишь, окаянный! Вот съезжу в райцентр еще! А надо будет, из области мужука по объявленью стребую! Ничего! Сыщем! Еще какого отхватим! Не косые, не горбатые! Не старые! В самой поре!» — пошла от стола, поджав губы обидчиво. И только вытерла уголком платка слезу — в дверь постучали.

Почтальонка, ступив через порог, засыпала извинениями. Мол, пенсии разносила последнюю неделю. Недосуг было сюда прийти. Вот так-то и получилось, что скопились три письма…

Варвара вырвала их. Сразу видно — заждалась. И, выпроводив почтальонку, сунула письма Стешке:

— Читай! Сдается, что тут твоя судьба! — Глянула на Александра победно. Тот вышел из-за стола, скрылся в своей комнате за занавеской. Притаился.

Стешка вскрыла конверт. Читала вслух:

— «Здравствуйте! Обращаюсь к вам по объяв- ленью в газете. Понимаю, что уже есть варианты и, возможно, вы на что-то решились. Но все ж рискну, ведь причина моего опоздания уважительна. Я лишь три дня назад освободился из зоны и стал свободным человеком. Думаю, вас это не испугает. Получил срок по собственной глупости, за доверчивость. Теперь такое наказуемо. Получил урок на будущее. Ну а теперь об остальном: мне скоро исполнится тридцать два года. Официально — не был женат и детей нет. Профессий много. Умею сапожничать, плотничать. Разбираюсь в технике — ремонтировал телевизоры. Даже коммерцией занимался. Но торговать не люблю. Деревенскую жизнь знаю, когда-то в детстве жил у бабки, гонял лошадей в ночное. Думаю, сумею и с остальным справиться. Уверен, что понравлюсь вам. Я — простой человек! И воспринимаю жизнь такою, какая она есть! Бесхитростная, как деревенька. Если вы согласны, дайте телеграмму мне. Я приеду! Иван…»

— Вот это человек! — причмокнула Варвара губами громко. И велела: — Отпиши ему! Нехай едет! — глянула на занавеску, отделившую Александра, искоса.

— Да подожди ты! Другие письма давай читать! — напомнила Стешка.

«Наверное, ты и есть та лапушка, какую я всю жизнь ищу! Я так люблю деревенских баб! Они, как зимние яблоки, со временем лишь вкусней становятся. Я — клевый хахаль. И возраст не испортил. Не лысый, не горбатый. Не косой! И не беззубый! Все мужское — безотказно. Думаю, в обиде не будешь!» — покраснела Стешка, не зная, читать ли дальше.

— Тьфу! Черт срамной! — сплюнула Варвара. И, шельмовато глянув на Стешку, попросила читать дальше.

— Раньше у меня было много женщин. Но теперь решил остепениться и стать семейным человеком, грея по ночам одну — какая станет моей. Ты не сомневайся, я с тобой сживусь. Во всех отношеньях. Потому что считаю себя — полноценным мужиком. А такие теперь — редкость. Так что не медли. Черкни, что хочешь скорее познать меня, — и я примчусь. Андрей…»

— Во, кобель шелудивый! — рассмеялась Варвара и отодвинула письмо подальше от Стешки, чтоб не попадалось на глаза.

«А вот и я! Тот, кого вы ищете! Не удивляйтесь самоуверенности. Это не бахвальство! Сама истина! Я прошел Афганистан и выжил! Возможно, для встречи с вами. Устал от войн, перебесился. Хочу тишины и покоя! Хочу вылечить душу. Тело — в целости! Хорошо, что у вас есть дети! Я так рад этому! Они станут стимулом жизни и для меня. Вы спросите, что умею? Я — солдат. А значит, все смогу, лишь бы понял, что нужен вам. Позвоните! Сергей…»

— Ему отпиши! Во, это — мужик! Про детву не запамятовал! Единый из всех, — похвалила Варвара.

— Не спеши, мам! За двумя зайцами погонишься, с пустыми руками останешься, — остановила Стешка, кивнув в сторону маленькой комнаты.

Оттуда ни звука не доносилось. Варвара приоткрыла чуть-чуть. И в щелку увидела спящего Александра. Тот похрапывал во сне и не слушал содержание писем.

Бабы переглянулись, сраженные равнодушием или уверенностью человека, не проявившего любопытства.

Александр вышел на кухню часа через два. Он не поинтересовался письмами. Но, увидев, что Стешка рубит дрова во дворе, вышел тут же.

— Дайте и мне. поучиться! — взял топор из рук женщины.

Стешка поначалу смеялась над неловкостью и неуменьем человека. Показывала, объясняла. Александр брался вновь. Но чурки из-под топора разлетались во все стороны либо топорище застревало в сучках намертво.

— С другой стороны рубите. Сильнее удар. Взмах порезче. Полено надежней ставьте. Так! Ну! Еще! — еле успела увернуться от отскочившей чурки. — Дайте я сама!

— Нет! Мужчина я иль нет?

— Не знаю! — рассмеялась звонко.

— Ах так! Ну, ладно! Придется доказать, —

раскроил полено. И сказал тихо, чтоб не услышали девчонки, игравшиеся в снежки: — Кажется, сено с чердака сбросить надо. Для кобылы и коров. Пошли! — Подсадил на лестницу и сам полез следом.

Стешка все воспринимала в шутку. И тут не поверила, что осторожный, осмотрительный Александр может быть совсем иным…

— Стефания моя, голубушка! Солнышко лесное! Как же я жил без тебя? Хватит нам в подростков играть да вприглядку жить! Уж смирись с таким, какой я есть. Может, не совсем удачный, зато твой, ваш. Не отнимай только у меня мои крылья, мою кисть! Всему другому научусь! Пусть не сразу Но справлюсь.

— Ты самый лучший! Это не беда, что покуда не все клеится. Получится! У тебя картины добрые и сердце чистое, — несла любовную чепуху, подчинившись власти Александра. Она устала быть в семье за хозяина и с удовольствием уступила свои права…

Варвара поняла все без слов, едва Стешка с Александром вошли в избу… Спрятала довольную улыбку в уголок платка. И, позвав девчонок со двора, стала накрывать на стол, прибрав с него жениховские письма. Но не выбросила, спрятала на всякий случай в старый комод под тряпье, куда кроме нее никто не заглядывал.

Прошли две недели, когда Александр сказал, что ему нужно съездить в город, предложить свои новые картины на выставку-распродажу, утрясти все свои дела и вернуться обратно, недели через две.

Стешка мигом сникла. Едва стала привыкать к человеку, он уезжает от нее.

«Ну, почему такая невезучая судьба?» — сдавило горло болью.

— Стеша, я постараюсь уложиться в неделю. Ты, когда захочешь, позвони мне. У тебя есть мой номер телефона. Я скажу, как продвинулись мои дела и когда вернусь.

И вскоре ушел с чемоданом картин, зарисовок, набросков.

В доме снова стало скучно.

— Почему от нас все дядьки уходят? — спросила Ленка Любку во дворе.

— А потому, что мы маленькие, а мамка с бабкой — старенькие! — ответила та, подумав.

— А почему они не стали нашими папками насовсем? — не отставала Ленка.

— Потому, что нас много. И одному со всеми — трудно. Но вот художник обещался вернуться. Я сама слышала…

— Сбрехал. Как и дядя Миколай.

— А дядь Саша приедет! Он понарошке сказал, что надолго. Обещался Новый год с нами отмечать! — говорила Любка.

— Бабка с мамкой шептались на кухне, я слышала, что, если дядь Саша не приедет, они другого дядьку позовут. Совсем нового! Другого!

— Значит, опять пироги печь станут. Без них взрослые не умеют говорить. Зато, когда я вырасту, найду себе дядьку, заставлю его пироги делать! А то так нечестно. Тетки только пекут, а дядьки все едят.

— А зачем тебе дядька? Вон наши — плачут от них. А они все уходят…

— Бабка говорит, что мужик от кобеля только тем и отличается, что на цепи не сидит. Вот тогда бы не убегли! — смотрели девчонки на пустующую дорогу, ведущую из деревни к их дому.

На ней никого. Только снег и холод. Варвара видит, как беспокоится Стешка. То во двор, то в окно выглянет. От каждого шороха вздрагивает. И, хотя молчит, переживает все время.

— Да будет тебе, Стешка! Коль суждено, воротится! А нет, калачом не заманишь. Не прыгай от вороньего крика. И не звони ему. Коль нужна — придет. Не висни на шею засранцу! Руби дерево по себе! Нам простецкий мужик нужен, а не этот, у кого руки, как подушки, — мягкие. Ну, что он умел ими делать? Картинки малевал! Что с них проку? Ими не прокормиться! Станешь тянуть хомут за всех. И его содержать на своей шее. А разве тебе без него забот мало? Закинь об нем думать, — уговаривала Варвара Стешку и старалась загрузить работой так, чтобы и вспомнить о художнике было некогда.

Шли дни. Вот уж и две недели минули. А от Александра ни звука.

Стешка все глаза на дорогу проглядела. На ней — никого. Позвонить бы. Да мать не пускает. Ругается, совестит, упрекает, мол, гордости не стало. А ей хоть вой. Хочется узнать, ждать его иль нет? Ну, хотя бы обругать, чтоб потом, выревевшись в подушку, навсегда приказать себе — молчи, забудь навсегда этот козлиный мужичий род! Нет средь них людей! Одни гады! Но Варвару не проведешь.

— Не моги ему кланяться! Тебе же опосля худо станет. Попреками изведет, что его, культурного, из города выдернула и в говно воткнула. Что он из-за тебя сладкую жизнь потерял. Променял на нашу невезуху. Опробуй заставь его помочь! Не докличешься. А ить не все молодой будешь. Нынче про то мозгуй. Не звони. Пусть он соскучится и придет. Тогда ты и впрямь жена. Коли уронишь себя теперь, до стари в полюбовницах останешься, — увещевала Стешку.

Та соглашалась, пока не наступала ночь. А потом ревела втихомолку от обиды на всех разом.

До Нового года оставалась последняя неделя. Бабы, как всегда, заранее готовились к нему, к предстоящему Рождеству Христову. Побелили все комнаты, вымыли окна. Отскоблили полы. Перемыли все чугуны, перестирали все. Стали готовиться к праздничному столу.

— А елка у нас будет? — спросила Ленка Стешку.

И та руками всплеснула:

— Верно! Как же без нее? Ведь Новый год! Он с детства помнится. Прежде всего — нарядной елкой. Ее мне приносил отец…

«А моим только я! И никогда у них не было Деда Мороза, только мы — две снегурочки, старые дурочки», — подумала невесело. И, предупредив Варвару, с утра ушла в лес, заткнув топор за пояс.

Снег скрипел под ногами. Оседал. Стешка проваливалась по колени, по пояс. Вылезала и снова шла, высматривая елку на праздник детям. Вот одна приглянулась. Пушистая, небольшая. Полезла к ней. И провалилась почти по пояс. Подтянуться, да и вылезти. Но за что ухватишься, кругом сугробы, как злые соседи, — рук не протянут, не помогут. Лишь высмеют.

Стешка барахталась с полчаса. Замерзла, выбилась из сил. И заплакала горько, как ребенок. От всего разом. Сначала тихо, потом и в голос. Дома сдерживалась. Стыдилась дочек, матери. А тут никто не увидит, не осудит. Сколько она ревела? Сама не знала. Как вдруг услышала строгий голос:

Чего воешь?

Стешка увидела лесника. Седой, крепкий старик смотрел на нее с укором:

— Понятно, за елкой пожаловала! Сама чуть не загинула! Так-то вот, бабонька. Опрежь чем в лес идти, со мной стоило поговорить. А не по-бандитски сюда влезать. Ну, давай руку! — выдернул Стешку из сугроба.

Уже в избе лесника, отогревшись чаем, разговорилась с лесником и его женой, приветливой, доброй старушкой:

— Так ты дочка Василия, стало быть? Его мы знаем. И Варвару. Бывали у вас. Ты тогда училась.

Стешка рассказала лесникам о себе, своей невезучей судьбе, об Александре.

— Нешто впрямь считаешь себя невезучей? — удивился лесник и продолжил: — Невезенье — это хворь, старость, другие несчастья. Ты же, слава Богу, здоровая, молодая! Семью, дом, хозяйство имеешь. А мужик сыщется, когда Бог даст. Не спеши. Не торопи время. Всему свой час!

— Не всяк мужик — подарок! Иной с рожи пригожий, зато внутрях — труха заместо души. Может, подвезло, что он не возвернулся! Чтоб лишних бед не стряслось, Господь уберег! — успокаивала бабка.

— Воротится он к ней. Не мели пустое! — осерчал старик. И увидев, что Стешка окончательно пришла в себя, сказал: — Елку я тебе сам вырубил. На дворе дожидается. Коли нынче воротиться хочешь, торопись, скоро смеркаться будет. Единое проскажу тебе, Стешка, отец твой был хорошим человеком. Я его много годов знал. Он нигде не опаскудился. И ты не срамись. Лицо и имя береги. Они — на всю судьбу единые. И гордость свою не роняй нигде. Бога бойся. У него себе судьбу проси, а не через газету! — сдвинул брови.

Стешка всю дорогу обдумывала эти слова лесника. И решила для себя:

— Будь что будет. Но объявленье в газету больше давать не стану. Не надо срамиться. Коль не вернулся Александр, значит, так надо. Не стоит ему звонить. Не надо звать помощников. Сами станем жить. Не позорясь, — роняла баба слезы на колючий снег.

Во двор она вошла, когда совсем стемнело. Увидела мать и девчонок, прильнувших к окну. Они ждали ее. У Варвары слезы ручьями. Спешно отмахнула их ладонями. Увидела дочь и ожила.

— Мамка! Больше нам не надо елку. Без нее обойдемся. Мы все исплакались, боялись за тебя! — повисли на шее дочки.

— Теперь уж чего бояться? Принесла! Завтра наряжать станем. Сегодня я устала.

— Нынче пироги будем печь! Тесто уже готово. Начинку тоже положила по мискам. Вот духовка прогреется и начнем. А ты покуда поешь, — предложила Варвара.

Стешка рассказывала ей о встрече с лесниками. Боялась что-нибудь упустить. И вдруг заметила, как мать улыбается:

— Это ты Савелия встретила. Знаю я его уже давно. Много лет минуло с той поры. Он еще молодым был тогда. Да и мне — не больше шестнадцати. Заслал он к моим родителям сватов. Порешил меня в жены взять. Не сбрешу, ладный с себя, всегда тверезый. И руки при месте. Но сердце к нему не лежало. Спросил тятька, пойду ли за Савелия. Я отказалась. Ответила, что не мил. Так-то и ушли они. А через год за твоего отца вышла. Женился и Савелий. Много лет прошло. И встретились мы с им в тайге. Я дрова готовила для дому. Он подошел. Сам все справил. А перед тем, как мне уехать, сказал: «Сколько годов минуло, а я тебя и теперь во снах вижу. Прежней, молодой, как тогда. И все зовешь меня. Встану со сна, не то что перед старухой, перед своей седой бородой совестно. Но что тут смогу? Ни годы, ни седина не стерли память. И сердце все еще любит тебя. И с разумом в разладе…»

— Мне жаль его стало. Ведь мы стариками сделались, а в сердце — молодая память живет. Сама по себе. И не дает забыть ничего, — вздохнула Варвара тяжко.

— А ты жалела когда-нибудь, что вышла за отца?

— Ох, Стешка, не об том! Судьбу нашу корявую, случалось, кляла! Измотала она нас, измучила. Просветов не было. Какие бывали, не поспевали продохнуть. А на Васю я не забижалась. Не за что. Не столько он жил, сколько маялся, — раскатывала Варвара тесто.

— А вот я, дура, тебя не послушалась. Как жалела о том. Прости ты меня, глупую! Если б можно вернуть назад время, — запоздало посетовала Стешка.

— Об чем теперь печаль? Мужик был никчемный! А и хрен с ним! Зато у тебя дети имеются. У него ничегошеньки нет! Думаешь, в радость одному? Нет, Стешка! Лихие минуты завсегда приходят не спросясь. Даже в радости. Кто его поддержит да поможет? Кто успокоит? Некому! Вот то-то и оно! Жизнь с него за все спросит. И за детей, каких кинул. За невольное сиротство и слезы, за твою изломанную судьбу! — уложила пирог на противень, сунула в печь, вернулась к столу.

Стешка заканчивала плетенку на последнем пироге.

— Знаешь, когда я на дойке в колхозе работала, был там скотник. Михаилом звали. Шубутной мужик. Не то коров, всех доярок перещупал поганец, в сене поизвалял. Ко мне не приставал. Держался человеком и помогал. Когда его спросили, почему Варьку не мнешь, аж зашелся от злости. Да и ответил: «В Варьке сучьих кровей нет. Она про мужиков не думает. Она баба! Не чета другим. Возле ней кобели не крутятся. А другие что? Не я, так иные промнут. Зачем добру пропадать. Вот и тискаю, покуда прыть не погасла…» Выходит, даже он, окаянный, свое чутье имел. И брал лишь доступных. Иных не трогал. Знал, по зубам получит, — рассмеялась Варвара.

Ленка с Любкой разбирали елочные игрушки. Вытаскивали их из ящиков, аккуратно раскладывали на полу.

— А я эти бусы стеклянные надену на себя и стану под елкой, позову Деда Мороза и попрошу у него чего-то! — высунулась Ленка из комнаты.

— Что попросишь? Конфет мешок? — рассмеялась Стешка.

— Нет! Я не конфетов, папку попрошу подарить всем нам! Только насовсем! Чтобы не убег больше.

Стешка вздрогнула. Виновато посмотрела на Варвару. В глазах слезы сверкнули. Больно было услышать такое. Растерялась, не знала, что ответить дочке.

Но тут Любка вынырнула из зала:

— Ты чего, дурочка? Видишь, наши пироги пекут. Значит, какой-нибудь дядька придет. Они на запах пирогов лезут. Чего ты будешь просить у Мороза тех, кто сам припрется. Лучше давай попросим мешок гостинцев. Большой-пребольшой, чтоб до следующего года хватило!

— Не хочу гостинцев, хочу папку! — заныла Ленка.

— На что он тебе? — удивилась Варвара.

— Если бы папка был, он сам елку принес бы! И мамка не помирала б в лесе одна, а мы не выли б со страха…

— Не плачь, Ленка! Все обошлось. А папку как Бог даст. Не реви! Лучше глянь, какие красивые пироги получились у бабули. Как из сказки! А вкусные! Хочешь попробовать? — отвлекала дочь.

— Хочу! — вытерла глаза девчонка.

— Тогда давай со стола уберем и сядем чай с пирогом пить все вместе. Ты какой пирог хочешь? С мясом или с вареньем?

— Я с клубникой хочу!

— А я — с грибами! — взвизгнула Любка.

— Два пирога сразу не одолеем. Надо один, чтоб съесть его. Вы подумайте, а мы чай приготовим.

Девчонки долго шушукались в зале. Спорили. Потом перешли на тихий шепот. И вышли к столу, взявшись за руки.

Варвара уже поставила чашки с чаем.

— Клубничный пирог хотим! — сказали девчонки в один голос.

И едва Стешка разрезала пирог, Ленка, повернувшись к окну, сказала в ночь:

— Дед Мороз — красный нос! Приходи в мою избу на наши пироги, оботри свои снежные ноги! Не неси гостинцев, приведи с собою принцев. Всем по одному, каждый на виду!

Все сели на свои места.

— Кто вас этому научил? — удивилась Стешка.

— Бабуля. Она нам такую сказку рассказывала, что так красавицы-девицы себе женихов просили. И Дед Мороз им дарил принцев всегда! А почему я попросила, а Мороз не слышит?

— Надо знать время, в какое просить! — покраснела Варвара, глянув на дочь.

— А в какое время? — пристала Любка.

— Завтра! Перед самым Новым годом.

— И принцы придут? — радостно взвизгнула Любка.

— Конешно придут! Стоит захотеть.

Любка громко повторила Ленкину просьбу. И… О, чудо! За окном послышались чьи-то шаги. Они вошли на крыльцо.

— Небось бандюги! Кто ж еще по ночам ходит? Не открывай! Дай гляну, кого черти принесли? — осторожно отодвинула занавеску. И кивнула Стешке: — Иди! Отворяй! Твой принц приперся!

— А наши где?! — подскочили девчонки, с любопытством уставясь в окно.

— Стешка! Это я! Ты ждала? Прости, что так задержался. Я расскажу. Не моя вина! Прости! — целовал Александр горячие щеки, губы.

— Пошли в дом!

— Погоди! Я попросил подвезти меня. Там — за воротами, чемоданы. Я сейчас.

— Где его черти носили? Иль опять жениться и разойтись поспел? — бурчала Варвара, но, увидев, сколько толстобоких сумок и чемоданов занес человек в дом, осеклась, умолкла.

— Знаешь, мне никогда так не везло, как с картинами, какие я здесь нарисовал. Все разошлись тут же. Особо «Бабья осень» понравилась всем. Да и «Билет в детство». Короче, ни одной не осталось! — разгружал человек чемоданы, сумки.

— Вот, Варвара, это вам! — достал пуховый платок.

— А это вам! — открыл сумку, полную конфет, жвачек, шоколадок. И отдал девчонкам в полное распоряжение.

— Это все нам сожрать можно? — удивилась Ленка и добавила: — Мы просили по принцу каждой. А он получился один на всех…

Варвара строго глянула на внучку. Та осеклась на полуслове. Но о конфетах не забыла. И вскоре девчонки уединились. Им неинтересно было слушать разговоры взрослых.

— А это тебе, Стеша! — отодвинул тяжелую сумку — Мамаша, все остальное — продукты! Распорядитесь ими. Я тут кое-что к празднику подкупил.

Сел у стола. И, глянув на цветущую Стешку, сказал:

— Разговор у меня есть. К тебе и матери. Наверное, тяжелый. Может, ты не поймешь меня и обидишься. Но я именно из-за Сережки задержался.

— А кто это? — насторожилась Варвара.

— Это сын бывшей жены.

— Ну, какое тебе до него дело?

— Официально я не имею к нему никакого отношения. Но есть другие измерения… От них не уйти. Восемь лет не просто из памяти выбросить…

— Ты помирился с нею?

— Нет! Она, кстати, вышла замуж. Речь не о ней. Сережка ушел от нее. Насовсем из дома. Не захотел жить с отчимом. Меня за родного воспринимал. Подался в бомжи. Короче, стал бродягой. Я его несколько дней искал.

— Зачем? — удивилась Варвара.

— Матери хотел вернуть. Домой.

— Она чего ж сама того не справила?

— Он не стал бы ее слушать. И говорить с нею не согласился бы никогда.

— Ты его нашел? — перебила Стешка.

— Разыскал кое-как. К матери вернуться отказался наотрез. Сказал, что лучше будет жить бродягой. Но не с отчимом, — отвернулся к окну человек.

— Что ж, новый отчим душу обронил? Почему сам не сыскал мальчонку? — встряла Варвара.

— Ему Сережка не нужен. Он не любит детей. Скупой, расчетливый человек. Он главным бухгалтером всю жизнь работает. Финансист! Сухарь и скупердяй! Он так и заявил, что женился на женщине. А забота о ее сыне не входила в его планы. Она постепенно свыклась с отсутствием Сережки. Теперь даже рада, что тот покинул семью. Меньше стало забот.

— Ну, а ты как узнал?

— Соседи рассказали, что Сергей искал меня. Я позвонил. Узнал, что случилось.

— Сергея нашел?

— Уж лучше не спрашивай. От прежнего в нем почти ничего не осталось. Обовшивел. Грязный оборвыш. Я еле узнал его. Одни глаза. Увидел меня, на колени упал. Просил взять его к себе. Да куда? — отвел взгляд от женщин.

Варвара задумчиво смотрела на Стешку. Та в пол уставилась. Думает.

— Понимаешь, Стеш, если о нем забыть, скатится мальчонка совсем. Я и сам не знаю, что делать? Ведь и мне он не родной. Но… Это по крови. А вот морально чувствую себя перед ним в долгу. Если брошу, судьба не простит за него…

— Этого матери бояться надо, — вставила Варвара.

— Понимаешь, у себя, в городе передо мной вопрос встал: вы или он? С кем мне остаться? Там я в долгу перед совестью. Сюда — сердце потянуло.

— А сколько лет Сережке? — спросила Стешка.

— Двенадцатый. Но по своему развитию много старше своих лет. Хотя смотрится мальчонкой, совсем ребенком.

— Хм! А что мы так задумались? Нас пятеро. Неужели шестому места не хватит! Пусть с нами живет. Согласится, как думаешь? Конечно, не город! Как ты, мам? — повернулась Стешка к Варваре.

— Взрослые сживаются. А уж дите подавно. Если он сердце не поморозил середь чужих, надо скорей его домой забирать. Одно вот испросить хочу! А мамаша его как к этому? Не примчит со скандалом? Не заявит властям, что мы ее сына украли?

— Нет! Уж если я его возьму, то она даст отказное письмо. Где официально откажется от своих нрав на Сергея.

— Тогда вези! — предложила Стешка, взглядом спросив согласия матери. Та молча кивнула головой.

— Тогда я утром за ним поеду. В один день все улажу. И тут же вернусь! — оживился Александр

Всю ночь они шептались со Стешкой, строили планы на будущее.

— Я думаю, мне не стоит продавать квартиру в городе. Дети подрастут. А вдруг кто-нибудь захочет получить образование. Не будет иметь проблем с жильем. И самому иногда понадобится. На выставку-распродажу, на ярмарку приехать или распределить картины по магазинам. Опять же надо взять деньги из реализации. А дети — с нами. Ты не бойся Сережки. Он умный парнишка. Я ему рассказывал о вас.

— И как он?

— Я вкратце все обрисовал. Он видел ваши портреты на картинах. Больше всех ему понравилась, даже удивишься, Варвара… А еще — Любаш- ка. Он всегда хотел сестренку иметь. А тут — сразу двое.

— К матери его не потянет?

— Нет! Я кое-что не стал рассказывать на кухне. Не стоило. Тем более, что мать Сергея — человек чужой. Даже сыну. Случилось поначалу, когда ушел из дома, заболел мальчишка. Простыл с непривычки в подвале. Бомжи сжалились. Принесли его к матери. Мол, возьми, умирает пацан. Не выдержал. Она всех прогнала. И Сергея не взяла. Мол, его не гнали. А если ушел — думал, что делал. Отказался от меня, променял на шпану, пусть не вспоминает и не возвращается.

«Он умирает!» — напомнили бомжи.

«А я его давно оплакала, когда ушел. И не ждала. Покойники не оживают».

— Бомжи — всего-навсего бродяги. А и те дрогнули, удивились. Выходили мальчишку, когда поправился, рассказали все. Вот тогда он дал себе слово никогда с нею не видеться. Честно говоря, я опасался, чтобы не озлобился на всех женщин. Чтобы эта злоба не переросла в ненависть. Такое было бы несправедливо по отношению к другим…

— А он согласен к нам?

— Я не предлагал ему ничего! Сама понимаешь, как посмел бы говорить, не зная вашего мненья?

— Мне кажется, все будет хорошо! —

успокоила

Стешка Александра, а утром, чуть свет, он покинул дом налегке.

— А где наш Дед Мороз? — выскочила Любка из постели, едва проснувшись.

— За принцем поехал, — ответила бабка, усмехаясь краешком губ.

— Всамделишним?

— Ну да! Для тебя и Ленки! Скоро привезет.

— Ты правду говоришь? А как звать его?

— Принца? Сережкой!

— Во! Здорово! Выходит, Дед Мороз и впрямь нас под окнами слушает! Я вчера с Ленкой спорилась. Она не поверила! А я говорила, что будут у нас с ней свои принцы! А этот откуда возьмется? Из какой сказки?

— Он сам все расскажет. Погоди. Недолго ждать осталось. Завтра ждем. К вечеру, — пообещала Варвара.

Девчонки эту новость обсуждали шепотом, наряжая елку.

Варвара со Стешкой готовили холодец, винегрет, пельмени. Шипели на сковородке котлеты. Женщины решили этот праздник отметить хорошо.

— Мам! Мы елку вырядили! — вышла Ленка и спросила: — А я в чем принца встречу? Вот в этом платье? Оно уже облезлое. Меня в нем не полюбит никто! — сложила губы в капризный бантик.

— Золушку в тряпье полюбили! — заметила Варвара.

— Ага! В хрустальных туфельках! Сама говорила! Я в таком и во двор не выйду! Бандиты прибегут, с туфлями меня унесут. А Золушка даже на бал не побоялась в них прийти! Я не прошу ее туфлей. Но что-нибудь покрасивее дай.

— Ленка! Я же не волшебница! — отозвалась мать.

— Ага! Мы с Любкой выпросили тебе принца у Деда Мороза! А мне ты не хочешь помочь? — обиделась девчонка

— Будет тебе обнова. Не реви! — пообещала Стешка заняться нарядом, когда освободится.

— А сейчас подметите в сарае, во дворе. Снег с дорожки уберите. Крыльцо к приходу Деда Мороза приготовьте.

— Он придет? — зажглись глазенки Ленки.

— То как же? Он во все дома заглядывает, особо в те, где его ждут! — сказала бабка.

— Враки все. Нет Морозов! Это просто дядьки бороды привязывают и просят на пожрать. Так все деревенские говорят.

— Потому к ним Дед Мороз не приходит, что детва только глупое да пьяное слушает.

В этот день в доме заснули почти под утро. Ленка с Любкой, замирая от счастья, не могли насмотреться на свои наряды. Пусть не новые. Зато к ним пришиты красивые кружева. И платья впрямь стали, как новые.

Варвара напекла хлеба, булок, пирожков и ватрушек — на все праздники. Уже с учетом Александра и Сергея.

«Что ни говори, мужики в доме появятся. Какое-никакое подсобленье нам выйдет. Лишь бы прижились они у нас. Только бы им понравилось. А уж я расстараюсь, пока жива. Пусть не мне, хоть бы Стешке повезло, — вздохнула баба. И в первый раз вспомнила не мужа, а Николая: — Где он, бедолага, нынче мыкается? И чего это ему у нас не полюбилось? Исчез и глаз не кажет. Хоть бы прописал, как и где пристроился? Иль вовсе памяти не стало? Иль адрес забыл?»

Весь день до самого вечера прошел в заботах. Женщины побелили печь, помыли полы на кухне. Девчонки, слепив громадного снеговика у калитки, пошли в баню вместе с бабкой. Стешка собралась доить коров и, выглянув в окно, выронила подойник. К дому спешил Александр, ведя за руку худющего мальчонку. Тот устал. Едва передвигал ноги. Но, увидев снеговика у калитки, рассмеялся. Поздоровался с ним. Понял, поверил, что здесь его ждут.

— Здравствуйте! — неуверенно шагнул через порог следом за Александром.

— Здравствуй! — глянула в измученные, усталые глаза мальчонки.

— Раздевайтесь. Поешьте и в баню! Нынче все горести смыть надо! Чтоб в Новом году их не было! Хорошо? — притянула к себе головенку Сергея, поцеловала в макушку: — Держись принцем, тебя тут сразу две Золушки ждут! — рассмеялась весело.

Сергей робко сел к столу.

— Ешь, — подвинула ему борщ Стешка. Мальчишка вопросительно глянул на Александра. Можно ли?

— Давай, ешь, — отвернулся, вышел из-за стола. Сережка ел взахлеб, с жадностью.

— Поесть было некогда. Торопились. Но все успели! Я тебе потом расскажу. А пока прочти вот это. И не затеряй. Это очень нужная бумажка. В будущем может пригодиться, и не только Сергею.

«Отказное заявление», — увидела Стешка бумагу с подписями и печатями.

Она пробежала глазами первые строки. Но когда остались две последние, не выдержала, села на стул, горло перехватило: «…обязуюсь никогда не искать, не интересоваться, не искать общения, не требовать помощи, не возвращать к себе. Я отказываюсь от него навсегда…»

— Тихо, — прижал палец к губам Александр. И добавил шепотом: — Потом расскажу все.

Сережка хотел поесть еще. Но Александр остановил, сказав, что иначе тяжело будет в бане. Мальчишка послушно положил ложку. Но никак не мог оторвать взгляд от котлет.

— После бани… — услышал снова. А тут в дом влетели распаренные, раскрасневшиеся девчонки. Увидев Сергея, застеснялись. Приумолкли. Но едва познакомились, сразу потащили к елке.

— Сначала в баню! — настоял Александр и увел с собой мальчишку.

Стешка, подоив коров, помогла матери накрыть на стол, а девчонки никак не могли поделить Сережку. Кому сегодня сидеть за столом рядом с ним.

— Я сяду! Я старшая! — настаивала Любка громко.

— Нет я! Я — первая принца позвала! Он ко мне пришел. Со мной играть будет.

— Не спорьте! Не принц он! Брат ваш теперь. Он всегда с нами жить станет. А братьев не делят! — вошла Варвара.

В эту ночь, когда вся семья собралась за столом, Сережка, по общему согласию, сел меж девчонок, взрослые, выпив вина, пожелали, чтоб этот дом стал родным для Александра и Сергея. Чтобы признали они бесхитростное его тепло и хранили в самом сердце…

Впервые за много месяцев Сергей уснул на теплой лежанке русской печки под сказку Варвары, среди девчонок, по-сестрински, доверчиво раскинувшихся на лежанке. Голова Ленки — на плече мальчишки. Любка прижалась щекой к макушке.

Хорошей была сказка. Доброй и светлой. Он никогда раньше такой не слышал даже по телевидению. Наверно, увидел во сне продолжение и разулыбался. Впервые этой ночью он не замерзнет, его никто не прогонит, не испугает пьяным криком и не обзовет грязно и обидно.

Совсем иную сказку рассказывал Стешке Александр. Тихо-тихо, чтоб другие не услышали. Чтоб не убежала от ужаса Варварина добрая сказка, споткнувшись на осиротелом мальчишеском сердце.

— Я его на чердаке многоэтажки нашел. Подсказали, где живет, вместе с такими же беспризорниками. Там — десятка три ребятишек. Всякие. Девчонки и мальчишки. Все уже бомжи со стажем. Есть совсем малыши — трех, четырех лет. Их тоже… Выгнали, или сами убежали. Не от добра. От расправы. Иные от смерти.

— А с Сережкиной матерью виделся?

— Пришлось. Вынужденно, конечно. Не в квартире. Вначале в милиции, потом в нотариате. В милицию я сам пришел. Взял подтвержденье, где живет Сергей. Потом ее вызвали. Предложили забрать сына. Она отказалась. Всю вину на меня свалила. Мол, она работала, а я ее сына плохо воспитал. Испортил вконец. Ну, взял я подтвержденье о своем заработке. Он оказался вдвое больше, чем у нее. Не вышло обвинить меня в иждивенчестве и несостоятельности содержать ребенка. А уж грязи на наши с Сережкой головы было вылито достаточно. Я испортил сына! Но, помилуй, разве своевременным питанием, уходом за мальчишкой, помощью в подготовке уроков можно испортить ребенка? Нелепица! Но даже милиция удивилась, что мать ни разу не дала сыну денег на завтрак в школе. Я его одевал! Готовил к школе! Она даже не знала, что нужно сыну! И когда ей предложили забрать его домой, в буквальном смысле завизжала: «Ни в коем случае! Не хочу!» В милиции ей сказали, что с нее будут удерживаться алименты на воспитание сына. Она ответила, что не станет их платить.

— Почему она его невзлюбила?

— Видишь ли, что-то произошло с отцом Сергея. Кажется, он изменял, а потом бросил. Но суть не в том. Он — и ее ребенок. Только вот она не признает. Не может согласиться. И Сережка с малолетства не любил ее, сторонился и не доверял. Не было теплины между ними. Я был буфером все восемь лет. Но когда-то этот антагонизм проявился бы…

— Как он согласился прийти к нам?

— Знаешь, Стеш, выбора нет у него! Он пока пошел за мною. Куда угодно. Он верит мне. А дальше, думаю, оттает сам.

Утром, проснувшись на печке, Сережка ждал, когда его позовет Александр. Но… Тот уже ушел в лес рисовать новую картину. А на печку залезла Ленка:

— Чего разоспался? Иль после бани разморило? Пошли в кухню. Там бабуля блинов напекла. Со сметаной поешь. Ты какое молоко любишь?

Парное иль топленое? Я холодное люблю! А Любка — с медом! Тебе какое надо? Наши мне сказали накормить тебя. Но доставать из печи сам будешь. А то я еще не подросла. Ну, слезай. А то Любка сама все конфеты с елки слопает. И нам не оставит! — поторопила мальчишку.

Сережка целый день играл с девчонками. Катал на спине Ленку, изображая коня, в прятки, в жмурки играли до темноты. Мальчишка и сам не заметил, как вернулся в детство.

А когда ночь подкралась к дому, кто-то в окно постучал. Варвара выглянула. «Опять бандюги! Пропали мы. Нынче защитить некому!» — побледнела баба.

— Что им надо? — подошел к двери Александр.

— Деньги! Не ходи, убьют! — пыталась удержать Стешка. Но человек упрямо шагнул на крыльцо, закрыв за собою дверь.

Как ни прислушивались в доме, слов разобрать не могли. Сережка вышел в коридор. Оттуда скользнул в сарай. Отворив дверь во двор, вышел уже с вилами:

— Дай? им! Вломи! — ткнул вилами в темноте в незваного гостя. Тот взвыл. Скатился с крыльца. Второго Александр отбросил кулаком к самым воротам. Тот рухнул ничком в снег. Сергей с Александром живо связали их.

— В милицию надо сдать!

— Вломить хорошенько, больше не придут сюда.

— Э-э, нет! Еще как нагрянут!

— Шкет! Отпусти! — послышался голос. Сережка, услышав свою кличку, подошел к мужику. Посветил в лицо спичкой. Узнал…

— Ты здесь приморился!

— Да. Тут живу.

— Надолго ль, Шкет? — спросил бомж.

— Навсегда. Усек? И больше здесь не возникай! Увижу, уже не смоешься! — развязал мужика.

— Зачем ты его развязал?

— Так надо. Я знаю обоих. Не надо к лягавым. Они уже не придут сюда, — ответил мальчишка.

— Откуда знаешь?

— Такой закон. Где свой приморился, там навар не снимают. Это не воры. Бомжи! Навсегда уйдут. Пошли в дом, — позвал Александра, успокоившись.

— Ты вилами его здорово достал?

— Нет! Он больше испугался. Не ждал.

— А если заражение будет?

— Ништяк, пропердится. Я его знаю, — ответил Сережка, входя в дом.

Бомжи и впрямь вскоре ушли в деревню. Александр с Сережкой видели, как они вышли за ворота и, не оглядываясь, поплелись в Дубровинку.

— Чего они хотели? — подошла Любка к мальчишке.

— Пожрать. Или денег на жратву. Да кто теперь даст даром кусок хлеба чужим людям? Я вон, когда в бомжи свалил, поначалу чуть не сдох. Бродячие псы сытнее меня жили. Потом научили выживать. Вот такие, как эти! — кивнул за окно. — На огороды делали налеты, на дачи. Белье с чердаков таскали. Потом загоняли его. В общем, перли все, что плохо лежало. Дачи обчищали. Я боялся. Самым трусливым был. За это били часто. И один раз я решил поспать на железнодорожном вокзале в зале ожидания. Но туда пройти можно было только с билетом или за деньги. У меня ничего этого не было. Решил я примоститься к какому-нибудь дядьке и под видом его сына пройти наверх — в зал ожидания, — шмыгнул носом Сергей и продолжил: — Долго я ждал. Много людей прошли в зал ожидания. Но все не то. Уже под вечер один появился. Я его нюхом почуял, что проведет меня. Сунул руку к нему в ладонь. И прошусь, мол, отведи наверх, будто я твой сын. А он аж подавился и спрашивает, зачем мне нужен зал ожидания? Ну, ответил, что хочу не на полу, на стульях поспать. И еще там пассажиры часто объедки оставляют. А я уже три дня не жравши. Он взял меня. Провел наверх и не отпускает. Подвел к тетке. Это его жена была. Жопа в три раза толще, чем у Варвары, — оглядел бабку, та смутилась, покраснела. — И говорит ей, мол, Зин, а Зин, давай этого пацана себе возьмем. Он — беспризорник. Нашим сыном станет. Та, как будто ей иголку в задницу воткнули, развизжалась. И на своего дядьку понесла всякую вонь. Обзывала грязно. Я послушал, жалко стало мужика. Он несчастней меня. И говорю, что не хочу к нему даже на минуту. С такой теткой не то что человек, собака не уживется. А и ему, чем с ней жить, лучше в бомжи свалить. Баба та чуть с ума не сошла. Во орала! А люди, что в зале ожидания были, поддержали меня. Много жратвы дали и денег. А дядька тот догнал меня, предложил к своему брату поехать. Насовсем. Тот, мол, тоже в бездетных. Но я отказался. Все бездетные бабы — жадные. Да еще он проговорился, что жена брата бухгалтером работает. Я этих бухгалтеров ненавижу, как лютых врагов. Они всякий кусок и глоток просчитывают. Скупее их в целом свете нет никого! У меня та, что родила, тоже бухгалтер. Не знаю, зачем они вообще в этой жизни нужны. Никому от них тепла нет. У них в середке вместо сердца — счеты, — понурил голову.

— Сереж, мы тоже не из красавиц. И не без своих горбов. Они у всех имеются. Но ты, если

что, скажи прямо. И постарайся остаться у нас. Мы тоже немало горя нахлебались. И тоже души в синяки избиты. Все от того, что за доброе зло в ответ получали, — проговорила Стешка.

— Когда я с отцом дома жил, все было нормально, — глянул мальчишка на Александра и продолжил: — Я хотел в электронку поступать после школы. Да сорвалось. Если не выгоните, буду с вами жить. Научусь, что нужно делать. Картошку копать умею. В бомжах научился. Теперь вот сажать ее надо суметь. Ну еще яблоки, груши запросто соберу. И где что надо, скажете. Если что, покажете, как делать надо. Даром хлеб есть не буду! — пообещал совсем по-взрослому.

— Сережка, да ты не в работниках у нас! Мы в сыновья тебя взяли! — вырвалось у Стешки невольное.

— В сыновья? У вас своих двое! Их надо кормить! Я чужой! Таких дарма не держат, — не поверил в услышанное.

— Где сумеешь, поможешь. А требовать — не могу. Сам увидишь. Пусть не сразу. Но только не за кусок хлеба. Он каждому от Бога! — добавила Стешка.

— Свыкайся! Нехай сердце болеть перестанет. Когда память отпустит, сам увидишь, где и чем подмочь. Девчонки подскажут. Они тебя уже признали. И ты растепливайся, — посоветовала Варвара.

Сережка каждое утро, просыпаясь, спрашивал Варвару, чем может помочь? Та смеялась:

— Наберись силенок вначале, вырасти. А уж потом поговорим.

Но мальчишка не хотел ждать. Он чистил сарай, учился рубить дрова, носил воду, отгребал снег, сбрасывал его с крыши. Перебирал вместе с Варварой и девчонками картошку в подвале. Старался не сидеть без дела. А однажды попросил у Варвары разрешения посмотреть ее старую швейную машинку. Она уже давно ржавела в углу.

Разобрал ее по винтику. Неделю над ней потел. А потом, никто глазам не поверил, машинка словно ожила, заново в свет появилась. И снова стала шить, даже лучше, чем прежде.

Варвара прослезилась на радостях. Ведь ей ее купил Василий в подарок к свадьбе.

Когда Александр поехал в город на несколько дней, Сережка дал ему длинный список, что нужно купить для дома. И вскоре, вот смех, провел Сережка от калитки звонок в дом. Звонить некому. Но все ж звонок имелся. Появилась магнитола. Эта с утра до ночи заливалась песнями. Всякими, на любой вкус. Электрочайник, кухонный комбайн, а потом и стиральная машина, холодильник в доме появились. Не сразу свыклись с ними. Особо Варвара. К дорогим вещам относилась почтительно и бережно.

Особо удивилась она, когда Сережка повесил над куриным нашестом неоновую лампу. И та ночь превратила в день. Куры среди зимы стали нестись, как летом.

— Учиться тебе надо, внучок! Ишь, какая светлая твоя голова! — говорила Варвара, целуя вихрастую макушку.

— Не хочу. Теперь инженеры с голоду помирают. Знаете, сколько их было среди бомжей? Я не стану к ним возвращаться. Устал умирать всякий день! — отказался наотрез. Он заменил в доме всю проводку. И даже в сарае, в бане и подвале появился свет. Во всех комнатах повесил оригинальные светильники, бра. Сделал торшер из березы, каким залюбовался Александр.

— Как ты додумался? — спросил мальчишку изумленно.

— Это я для бабки сделал. В подарок. Так старался, чтоб понравился он ей, — признался Сережка шепотом.

Над головой Ленки висит выжженная картина, где серый волк уносит на своей спине влюбленную пару. Вот только глаза волка так похожи на Сережкины.

А над койкой Любки «Алые паруса». Она верила, что за нею тоже приедет самый красивый, самый добрый, самый умный на земле человек…

Прошли три месяца… Казалось, что время мчит галопом. Вот только вчера пришел Сергей… А уже капает с крыши капель. Весна пришла. Вот-вот наступит тепло в природе. Сережка уже присматривается к плугу. Как сделать, чтобы не таскала его за собой по огородам состарившаяся кляча? Чтобы он сам по огородам бегал. И вдруг услышал:

— А ты чего тут колесишь? Кто такой? — Увидел незнакомого мордатого мужика, стоявшего за спиной.

— Я? Серега!

— Да мне наплевать! Чего тут ошиваешься? Откуда взялся?

— Я здесь живу!

— С каких пор? Кто взял тебя? Где Стешка, дочки?

— В бане, парятся!

— А ты чей будешь?

— Я? Отцовский! Мы здесь живем! — оглянулся по сторонам. Но ни в сарае, ни во дворе никого.

— Выходит, Стешка не дождалась? Спуталась? Привела в дом кобеля со щенком? Посадила себе на шею сразу двоих? А родного мужика — побоку? К моим дочкам чужого привела? С-сука! — пошел к крыльцу, сдавив кулаки.

— Куда? Не смей! Пока отца нет, в дом не пущу! — загородил Сережка дверь.

— Что?! Меня к моим детям не пускать? А ну, пшел вон! — замахнулся мужик. Но от сильного удара в пах свернулся в спираль, взвыл от боли так, что из бани выглянула Стешка, а из избы выскочила Варвара.

Увидев мужика, схватилась за метлу.

— А ну, катись отсель, шелупень поганая! Чтоб ноги твоей тут не было!

Тут и Стешка подошла. Лицо бледное, испуганное.

— Чего тебе надо?

— Мне? Я к дочкам пришел! К своим детям? — выдавил через боль.

— Где ж раньше был столько лет?

— На заработках! Не сучился, как ты. Для детей зарабатывал. Аж в Тюмени.

— До этого дня могли не дожить! Слишком долго блудил, благодетель!

— Еще ты пасть разинула? Тебе б молчать, потаскуха! — пошел к Стешке.

Но Варвара вовремя приметила. Ухватила метлу. И в гостя! По плечам, по спине, по лицу била, приговаривая:

— Вот тебе, барбос, за блуканья! Заботчик окаянный! Чтоб ты околел на помойке, гад ползучий! Пьянь мокрожопая! Вон со двора! Чтоб глаза твои бесстыжие лопнули!

— Стешка! Опомнись, дура! Чего стала, как оглобля? Я родной отец детям! Второй — таким не станет. Не заменит меня никогда! Тебя дочки проклянут, когда вырастут и узнают правду! Я им все расскажу! — бежал от Варвариной метлы с воем и угрозами на каждом шагу.

Сережка видел, как ушел мужик в Дубровинку» — ругался вслух, размахивал руками, грозил. Мальчишка уже знал, от чего бывает такое. Помнил: недолог век спившихся, опустившихся мужиков, не сумевших устоять в этой жизни на своих ногах.

Стешку он нашел на кухне. Та плакала в три ручья, не в силах сдержаться.

— Ну успокойтесь, не надо! — встал рядом. Сережке было до боли жаль эту женщину, о какой знал все. Он привык к ней. Полюбил за бесхитростность и простоту. За терпенье и выносливость. За уменье ободрить и радоваться. За то, что приняла его не просто в дом, в семью, а и в собственное сердце. Это мальчишка понял вскоре и ответил взаимностью.

— Не плачьте! Ну я прошу! Зачем себя мучаете? — насмелился, обнял бабу, прижался к плечу.

— Сережка! Милый мой мальчик! Он такой же отец, как твоя мать!

— Вы — моя мать! — сказал твердо. Стешка

мигом перестала плакать…

Глава 4 ВОЗВРАЩЕНИЕ В БУДУЩЕЕ

Николай уже готовился покинуть зону. Вот-вот освобожденье. Не только он, многие зэки в этот раз уйдут на волю. Вон и новичков подкинули в бригаду. Макарыч их враз в цех потребовал. Пусть, мол, впрягаются сразу. А нам немного роздых нужен. Люди к воле готовятся. Мужики, чуть отдышавшись, вечерами снова за столом собираться стали. На душе потеплело.

— Ты куда подашься?

— Конечно, к старикам! К лярве — ни шагу! Там, в селе, найду себе бабу, самую что ни на есть — простушку. С пудовыми сиськами, с задницей не меньше конской. И до гроба с ней жить буду! — говорил Тимофей.

— А я хрен на всех баб положил. Уже никогда не женюсь. Они все — лярвы! Не успел привыкнуть к ней, она уже болячками изошлась. Тут колет, там ломит… В гное да в хворобах любого мужика утопят. Ляжешь к такой в постель, того гляди, родной хрен отгнивши отвалится! Нет, я лучше по блядям побегаю. Они — без претензий. Всегда тебе рады! И, главное, сам ей ничем не обязан. Не понравилась, сменил! А как ты, Макарыч?!

— Я?! Скорей живьем на погосте уроюсь, чем женюсь! Для меня баба как чума! Не выношу подолгу ихнего духу. Ночь побаловать куда ни шло. Днем ни одну кикимору видеть не могу. Дал ей под зад коленом по утрянке, и лети с ветром. Все удовольствие — в четвертной. А чтоб пасть на меня отворяла всякая нечисть, не дозволю. Сам прокапаю!

— А ты, Степка, вернешься к своей?

— Не-е-ет! — козлино зашелся мужик со шконки. И выпучив глаза, польщенный вниманием зэков целого барака, заговорил: — У нас в роду бабы не приживались! Испокон веку так повелось. От прадедов. Млели до единой!

— С хрена ли? — удивился Макарыч.

— Оно, вишь, еще прапрадед… Высватали для него девку. Впервой встретились уж под венцом. Повернулся ее поцеловать, она в обморок упала. Но поздно… Их уж обвенчали. Согласье дала. Домой привезли, к себе в избу. Она в себя пришла. Как увидела прапрадеда, узнала, что он теперь ее муж, в сарай побежала — давиться. И все плакала, сетовала, за что, мол, батюшка с матушкой так осерчали, что за самого черта обвенчали. Ну, удушиться, так родители подумали, она всегда успеет. А ночью бабой стала. Не лягалась. Темно было. С той поры мужика лишь по потемкам к ней запускали. Троих она на свет произвела. А на пятом году померла в бане. Прапрадед забылся и зашел среди дня, вздумал с ней попариться. Вместе. Верно решил, что за эти годы привыкла баба к нему. А она глянула и померла… Так же и прабабка. Та еще хлеще — на третьем году в прорубь сиганула, узнала, что прадед полюбовницу имел. Ну, деду проще было. Такую же, как сам, взял. Та моего отца народила. А через два года Богу душу отдала. Сорвалась на хозяйстве. Отец силой взял. Раскулачивали семью. А он — в колхозных активистах. Девку хотели в Сибирь загнать вместе с родителями. Так бы оно и было. Но взыграло не вовремя. А может, решил, зачем добру пропадать зазря? Схватил ее за сиськи! А они тугие, как антоновки. Ну и поволок ее на сеновал. Она ему всю наличность изодрала. Он с ней все тряпки сорвал. Скрутил в коромысло и обабил в два счета. Она — в вой! Мол, лучше б расстреляли! Отцу досадно стало. Он ее еще раз оттянул. Она его кляла на все лады. Он ей, как кулацкому отродью, врезал в ухо. Враз замолкла, зауважала. И прикусила язык. Отец ее без венчаниев за шиворот в дом затолкал. Велел по хозяйству управляться. Сказал, коль на дыбы встанет, загонит на самую Колыму под бок к родителям. Она испугалась. Осталась в избе. Да и куда было деваться? Забыла про все. Но… Не зажилась. Произвела меня на свет. А через два года получила письмо от младшей сестры из Сибири, где та отписала, как померли родители. Мать не вынесла. Сердце сдало. Померла. А я по себе найти не могу. Баб, девок — полно. Но оступиться неохота было. Они только до свадьбы — невесты. Потом хуже черта! Не хочу срамиться. Как гляну на них — все одной сучки дочки…

— Это верно! Но, мужики! Кто в жизни без них обошелся? В женах иль в блядях, все равно бабы… И нам без них — никуда! — вступился Николай.

— Ты это в какую степь повернул? Иль уж простил свою? — прищурился Макарыч.

— В жизни не знаешь, кто перед кем больше

виноват? А и кроме семьи, куда подамся? К сестре в деревню? Чем она лучше Арпик? К старикам? Попреками изведут. Нет у меня другой дороги!

— Это почему? Давай ко мне в деревню.

— А хочешь — со мной!

— У вас чем лучше? Та же беда! Сами не знаете, к чему вернетесь и ждут ли вас? Плохо ль, иль хорошо, к семье поеду! — решился Николай.

Вышел на свободу в конце весны. И снова, как в первый раз, решил не предупреждать жену о своем возвращенье.

Был вечер, когда Николай вышел из автобуса на своей остановке. Возле дома играли дети.

— Может, и мой Павлик среди них? — вгляделся в лица ребятишек. Но не узнал. Позвонил в двери. Услышал мальчишечий голос:

— Кто там?

— Это я, Павлик! Твой отец!

Дверь мигом открылась. И Николай не успел опомниться, как мальчишка повис на шее:

— Ты пришел! Папка! Прости меня…

— Где мать? — спросил Павлушку, едва тот отпустил шею.

— Она на работе, — ответил уверенно.

— Какая работа? Посмотри, который час!

— Я знаю! Мама на полторы ставки работает.

— Это где? — исказила лицо кривая, недоверчивая усмешка.

— Она сейчас в больнице. В девять будет дома.

Николай огляделся, увидел девчушку, выглянувшую из спальни. Она смотрела на Николая удивленными, любопытными глазами.

— Выходит, ты за хозяина? — спросил сына.

— Не совсем. Я больше за няньку. Вот Наташку отведу во двор погулять на час, потом уроки сделаю и спать. А мамка поесть приготовит, постирает. Она везде успевает.

— Бабушка из Сероглазки приезжает к вам?

— Мы туда ездили зимой. Там две бабушки. Все старые совсем. И болеют. Наверно, потому, что мамка — врач. Не то кто б их лечил? И все жалуются. Денег просят. Обе тебя ругают. Говорят, что без головы жил! А мама плачет…

— Без головы? Они без сердца жили. Почему о том промолчали? Почему вас на лето к себе не забирают?

— Мамка нас не отпустит от себя. У нас бабки плохие.

— Как? Почему? — изумился Николай.

— А разве она не писала, что меня бабка положила в больницу на похудение. Толстяком посчитала. Меня там голодом морили. Мамка тогда в командировке по районам была. Приехала, а меня нет. Бабка отдохнуть решила. Мама ее даже избить хотела. С тех пор — ненавидит. А другая бабка пирожки испекла. Мы с Наташкой чуть не умерли. Две недели не вставали. А бабка говорила, мол, все соседи ели и она! Никто не болел! И вы не пирожками, чем-то другим отравились. Но мы в тот день ничего больше не ели… И я больше к бабкам не поеду! Пусть сами помирают. Чем скорей, тем лучше.

— Пашка! Откуда в тебе столько зла?

— Я не злой, я — правильный! Зачем Наташку называть выблядком? Она — моя сестра! Зачем тебя обзывать негодяем? Ты — мой отец! Почему мою мать звать сукой? За что нас проклинать? И это хорошие бабки? Не надо мне их! Не хочу. Лучше без них жить. Самим! Они говорили, что ты никогда не приедешь к нам.

— Успокойся, Павлик! — прижал к себе сына. Гладил плечи, голову. И только тут приметил, как Наташка подставила головенку под его руку и ждала, затаив дыхание.

— Иди ко мне… Дочурка! — сорвал с пола, взял на руки, подкинул до потолка.

Наташка взвизгнула от неожиданности. Раскинула ручонки, рассмеялась.

— Пап! А ты к нам насовсем? Ты больше не уйдешь от нас? — спросил Пашка.

— Нет, сынок! Не уйду! — не увидел, как в комнату вошла Арпик.

— Здравствуй! — сверкнули радостью глаза. Ведь Наташку взял на руки, значит, признал…

— Почему не написала, что на полторы ставки работаешь?

— А зачем? Хотела Пашке велосипед купить. Давно просит. Я откладывала понемногу. На половину велика уже собрала, — рассмеялась звонко.

— Ничего, Арпик, купим детям велики. Не о том печаль. О том, что сын мне рассказал. Про наших матерей…

— Павлик! Зачем ты поторопился. Неужели подождать не мог? — упрекнула Арпик сына.

— Я правду сказал. Ее лучше сразу знать, —

возразил мальчишка.

Николай недолго отдыхал. Уже через неделю пошел искать работу. Он думал, что устроится без проблем. Но не тут-то было.

В строительном управлении, где Николай работал раньше, его не взяли. Отказали наотрез. Мол, штат укомплектован. А в бригады, сами рабочие смотрят, кого принять. Управленцев не слушают.

Пошел к работягам. Те, даже не выслушав, отказали. Мол, самим расценки урезали. С кем-то еще делиться смысла нет. Нынче строительство сокращается. Мало заказов, плохо с материалами. Оплата на обе ноги захромала. Так что извини… Взять не можем.

Обошел еще два стройуправления, все участки, даже ремстройцехи, побывал в дорожном управлении. Везде отказы. Словно все сговорились. И тогда он решил сходить на мебельную фабрику.

— Ты что? В зоне разве могут научить нашему делу? Тоже мне — специалист… У нас теперь принимают людей не ниже как с пятым разрядом. А у тебя третий! Куда с ним? Ни в один цех не возьмут. Это раньше мебельщиков не хватало. Теперь их хоть задницей ешь! Столько мебели не требуемся, сколько нашего брата развелось. Своих! Вольных! Не обосравшихся! А тебя кто рискнет? Ты с какой статьей в зону загремел? Ну, кто тебя возьмет на свою шею?

На целлюлозно-бумажном комбинате поговорили вежливо и снова отказали. Мол, производство сворачивается. Своя продукция не пользуется спросом. Качество хромает. Все от того, что оборудование старое. Потребитель предпочитает зарубежную бумагу. Потому цеха простаивают, что нет заказов. А зарубежка, закупив наше сырье за копейки, бумагу на нашем рынке продает за большие деньги. Но… Изменить эту ситуацию никто не может.

Николай объездил и обходил весь Красноярск. Побывал всюду, говорил со многими людьми. Выслушал кучу всяких советов. Домой возвращался усталый, раздраженный, угрюмый.

— Где найти работу? Куда приткнуться? Везде осечки. Либо предлагают такое, на что идиот не согласится! Ну это ж надо? Требуются рабочие на бойню! Или подметалы! Еще почтальоном согласились взять. Там, мол, пенсии старикам разносить некому. Они иногда на чай подают. Иная старуха даже супом накормит! И это мне! Еще на складах грузчики нужны. Но оклады ниже, чем у дворников. Спросил, почему так? Ответили, мол, недоплату сами компенсируют. Воруют. Но если кого поймают, на того все повесят, — злился Николай, рассказывая Арпик о своих неудачах.

— Ничего, Коля! Не переживай! Ты ничего не потерял. Голова и руки на месте. Работа будет! — успокаивала Арпик.

Николай стал присматриваться к объявлениям на досках. Читал, прикидывал, думал.

«Нужны рабочие на лесозаготовки! Характер работы — выездной! С проживанием в передвижных вагончиках. Дополнительно к окладу выплачиваются сверхурочные, пайковые. Характер работ — сезонный!»

«Не подходит!» — переводит взгляд на другое объявление:

«Нужны временные рабочие на уборку урожая в совхоз…»

«Требуются рабочие в цех мягкой игрушки…»

«Нужны упаковщики на фармзавод…»

«Срочно требуются рабочие в бюро ритуальных услуг…»

У Николая в висках звенело. Хоть самому закопайся заживо. А тут два мужика подошли. Тоже объявления смотрят. Комментируют вслух:

— Ну, вот это подойдет! Одну могилу выкопал, полтину, а то и стольник на двоих получи. Когда закопать надо — столько же отвалят. На покойников не жалеют родственники. А за день две могилы — запросто выроем! Считай, стольник на кармане. За месяц — большие бабки! Министр столько не получит. Я за такие деньги свою бабу живьем урою, вместе с тещей!

— Да мало того! Каждый день и выпивон, и закусон обеспечен! И в кармане шуршит! Во, лафа! Только зимой хреново! Холодно! Да и мерзляк долбить нелегко!

— За это доплачивают!

Николай, не воспринявший это объявление всерьез, теперь с интересом прислушивался к разговору. И вдруг испугался, что эти двое его опередят. Он заторопился. И успел…

— Говоришь, институт закончил? Строительный? Ну что ж? У меня уже вкалывают на погосте историк и филолог! Переквалифицировались! Довольны оба! Говорят, почти всех бывших коллег урыли. Тем зазорно было менять профессию. Моральный стопор сработал! А эти о детях думали. И выжили! Мне сюда для полного комплекта только адмирала не хватает! Бывшие ректоры, художники, даже певцы — все у нас. Так что скучно не будет! Беру и тебя! Заработок от самого зависеть станет! — напутствовал директор бюро ритуальных услуг.

И на следующий день Николай отправился на работу.

Его встретили шутками:

— Еще один прибавился! Покойничкам не придется в очереди лежать, замерзать в морге. А то там, говорят, весь ледник забит мертвецами! Не успеваем!

— Мрут, как мухи в дихлофосе. Ну и жизнь пошла! Старье молодых хоронит! Мрак какой-то!

— Это потому, что они революцию сделали! А молодые от ее результатов загибаются! Не вынесли достижений своих предков!

— Чего зубоскалишь? Наш новый коллега тоже не стар! Зачем пугаешь?

— Я — и не думаю! Здесь, на свежем воздушке, зачем помирать? Нам нельзя! Не то, кто могилы копать станет?

— Давайте, коллега, поближе к нам! Чем предпочтете трудиться? Ломиком, лопатой или киркой? — спросил Николая пожилой, невысокий человек с чистым, по-детски румяным лицом.

— Что предложите. Мне все равно…

— Тогда возьмите лопату! И вот здесь, видите отбивку для новой могилы? Начинайте копать.

Николай взялся за работу сразу. Грунт оказался податливым, и человек к обеду почти выкопал могилу. Когда сел перекурить, увидел, что и другие не бездельничали. Двое установили памятник, еще двое заканчивали ограду. Человек с розовым лицом сразу красил ее. Еще двое — копали могилы чуть поодаль и тоже подходили к финишу.

— Господа! На перекур! — позвал розоволицый всех. И, поставив к ограде банку с краской, подошел к Николаю: — Считаю, нам стоит познакомиться. Я — бригадир. Так сказать, маленькое начальство. Хочу знать, как вы намерены работать?

— Не понял! — удивился Николай.

— Я имею в виду обычное. Индивидуально будете выполнять заказы или общие? То есть объем работ и сумму — на всех поровну делить? Либо — все, что сами сделаете, за то и получите?

— Меня последнее устраивает! — ответил Николай угрюмо.

— Извольте, ваше желание — закон! Должен внести небольшие пояснения. С каждого заработка мы отдаем пятую часть! Кому, вам должно быть понятно без слов?

— Здесь за что? — изумился Калягин.

— Чтоб завтра не пришлось искать работу снова! Желающих на ваше место — целая очередь!

— Хорошо! Согласен!

— Тогда заканчивайте живее работу. Ваш заказчик прибудет скоро! И должен увидеть готовую работу! До конца дня нужно успеть выкопать еще одну могилу. Там придется посложнее, чем здесь…

Николай едва успел к приходу заказчицы — пожилой женщины, какая шла по дорожке, ничего не видя перед глазами.

— Готова? Сколько с меня? — спросила дрожащим голосом.

Николай подошел к бригадиру. Спросил.

— Сто рублей! — повторил услышанное.

— Что? Такие деньги? Я же на пенсию живу! Откуда мне столько взять?

— Вы были в бюро? Знали расценки. Зачем заказ сделали?

— Начальника не было! А без него цену никто не сказал!

— Хорошо! Я закидаю могилу! Пусть ваши родственники снова потрудятся ее выкопать! — ответил холодно. И уже взялся за лопату.

— Пятьдесят вам хватит?

— Здесь не базар! Расценки не я придумал.

— У! Шкуродеры проклятые! — вытащила из- за пазухи носовой платок, завязанный в узелок. Достала сотенную. Отдала дрожащей рукой: Без хлеба оставляешь…

— Пожалуйтесь покойному, — взял деньги. И, отвернувшись, пошел к бригадиру, злясь.

— Возьмите свое, — протянул сотню.

— В конце дня отдадите. Сразу. А сейчас вот туда пройдите. Да, к ограде. Там метка. К концу дня — справьтесь…

Николай не разгибал спины. Грунт оказался тяжелым. Глина с осколками кирпича, булыжник, корни деревьев. Николай давно снял взмокшую рубашку. Потом и майку сорвал. Но работа продвигалась медленно. Калягин молча чертыхался. Все ладони в мозолях. А могила лишь наполовину выкопана. Время неумолимо катилось к шести часам вечера. Вот-вот появится заказчик, Надо б успеть. Но сил не стало. Калягин оглянулся. Бригада работала, не замечая его, не оглядываясь.

— Помогите! Не могу! Сдал с непривычки. Давайте по общему заказу меня! Втянуться надо! — подошел к бригадиру.

— Дмитрий! Иван! Помогите новичку! — распорядился бригадир и протянул руку: — Давай деньги! Заработок в конце дня получишь. На всех поровну — сколько получится…

Николай дрожащей рукой отдал свой первый заработок. Его тут же позвали:

— Пошли живей! Спешить надо…

За час втроем еле управились.

Едва помыли руки, Иван сказал:

— Здесь тебе в одиночку не потянуть. И не только тебе! Любому! Сам скоро узнаешь, почему. Тут только вместе! От иных заказчиков такое услышишь, живьем в могилу заскочишь, добровольно. Уж кем только не обзовут! Кусок поперек горла стоит неделями! Когда вместе отбрехиваемся, тут легче!

В восемь вечера к кладбищу подошли три машины. Из одной вышел старик с парнем. Оглядели памятник, установленный на могиле, молча рассчитались и уехали. На второй — два парня. Проверили прочность ограды, установленной бригадой. Долго считали деньги. Отдавали туго, нехотя. Третьи — двое старух — подошли к могиле, кружили вокруг, придирчиво разглядывали.

— А почему бока неровные? Вон сколько кирпичей торчат в стенах! Гроб станут опускать, все посыплется. Иль гроб перевернется. Что тогда? — скрипела одна.

— Да и углы не выведены! Это ж не яма, а могила! Почему так небрежно выкопали? — придиралась вторая.

— Вы что? Сами в ней жить собираетесь? Все равно засыпать будем! Какая вам разница? Или вашему покойнику царские палаты нужны? — не выдержал Николай.

— Грубиян! Ты знаешь, кто здесь будет похоронен? Начальник милиции области! А ты кто есть? — взвизгнула бабка.

— А мне хрен с ним! Я хоть всю милицию закопаю! Какая разница, кем был! Покойники все одинаковы! И должности — заткните себе в задницы! Мертвецу они не нужны. Зароем, как всех!

— Нахал! Жаль, что ты ему не попался, когда он жил! В порошок пустил бы!

— Николай! Идите сюда! — позвал бригадир и сам подошел к кипевшим старухам. Те еще кричали, грозили найти управу на человека. Но бригадир быстро нашел с ними общий язык, успокоил. Расхвалив покойного на все лады, показал Николаю из-за спины сжатый кулак, погрозил. Наговорил бабкам кучу комплиментов, назвав их девочками, зайками, голубушками. Те растаяли, заулыбались. Безоговорочно полезли в кошельки. Рассчитались щедро, по-королевски и, уходя, забыв о предстоящих похоронах, расцеловав бригадира, щебеча, покинули кладбище.

— Чтоб больше не подходил к заказчикам. Слышишь? Ни ногой! С людьми надо уметь разговаривать! Что тебе до покойного? Он своей смертью на жизнь всем нам дал! Зачем его поносить?

— Они меня достали! К могиле стали придираться. Это — не так, то — не эдак! Надо было их самих столкнуть и дать лопату в руки! Тоже мне — старые кикиморы!

— Послушай, Николай! Уж не знаю, как ты справлялся на стройке, но с людьми явно не умеешь общаться. Какая разница нам, кем был покойник, какие у него родственники? Главное, чтоб наше оплачивалось. Вот и все! Другое не должно интересовать никого! Понял меня?

— Хорошо!

— Держи свой заработок. И завтра к девяти, без опозданий! — предупредил бригадир.

Николай пошел переодеться, заодно пересчитал, сколько ему перепало… Изумился. Сто пятьдесят рублей! И это за один день. Арпик за такие деньги целый месяц работает на полторы ставки…

Жена обрадовалась, получив деньги. Она еще не знала, куда устроился Николай, и вопросительно смотрела на него.

— Не украл, не отнял! Заработал! Какая разница — где?

— Столько за день? — перехватило дыхание.

— По-разному будет. Может, меньше или больше, как повезет.

— Куда ты устроился?

Николай не хотел сознаваться. Знал, как может воспринять жена его новую работу, и сделал вид, что не услышал вопроса.

— Уж не в карты ли играл?

— Не умею и не хочу! — пытался отшутиться, перевести разговор на другую тему, но не тут-то было.

— Где деньги взял? — тянула с подозрением.

— Я заработал их! Видишь? — показал сбитые в кровь ладони.

— Господи! Да где ж ты так? — ахнула, с сочувствием глянув на руки.

— Землю копал. Землекопом стал!

— Шутишь! На стройке столько не платят.

— Да не на стройке! Не взяли меня туда. Я на кладбище устроился! Могильщиком! Теперь поняла? Сама вынудила. Не хотел огорчать!

— Ты — могильщик? Не может быть! У тебя высшее образование! Неужели не нашел ничего приличнее? — сверкнули слезы в глазах жены.

— Ты со своим образованием за эти деньги целый месяц вкалываешь. А я — за день! Ты сыну на велосипед сколько месяцев собираешь? Чего оно стоит, ваше образование? Сплошная нищета и головная боль! Здесь ни о чем не надо думать, ни за что не отвечать. Вся морока — бери больше, кидай дальше…

— Но не надо до такого опускаться! Я даже не предполагала, что ты на это пойдешь. Ну, как я буду смотреть в глаза людям, когда спросят, кем ты работаешь? — возмущалась Арпик.

— А я разве виноват, что нет работы по специальности? Весь город обошел, сама знаешь, результат нулевой! Да и что тебя коробит? Со мною в бригаде работают люди сплошь с высшим образованием. И никто не стыдится своей работы. Деньги не пахнут. Главное, чтобы семья ни в чем не нуждалась. Ты тем, кто спросит обо мне и скривится, назови мой заработок! Потом посмотри, как завидовать будут! Тебе теперь не надо на полторы ставки вкалывать! А мне, мужчине, не стыдно детям в глаза смотреть! Мне плевать, кем работаю! Хочу семью на ноги поставить поскорее!

— Не кричи! Меня не убедишь горлом! Одно скажу! Вдумайся! На нас с тобой весь город будет пальцем показывать и смеяться!

— Почему боишься за меня? Никто не высмеет. Почему я этого стыдиться должен?

— Я думала, буду гордиться тобой. А ты навсегда моим позором стал! — сдавила виски, ушла в спальню, разрыдавшись в голос.

Николай ждал, когда жена успокоится и можно будет продолжить разговор. Но тут вышла Наташка.

— Зачем мамка плачет? — спросила тихо.

— Обиделась. Ничего. Это скоро пройдет. Поплачет и перестанет…

— Лучше бы ты не приходил, если мамка стала плакать, — сказала, отвернувшись.

— Вот как?! — подскочил, словно получил больную пощечину, и вошел в спальню.

— Давай поговорим. Повернись! — потребовал резко. — Ты сама писала, что любишь меня и ждешь! Тогда я был зэком! Неужели это лучше вольного могильщика? Иль ты не отдавала себе отчета написанному?

— Зэк — это временно. Могильщик — надолго. О тебе — о зэке, на воле почти не знали. Я говорила, что ты — геолог! Попробуй теперь скажи — кто мой муж! Стыда не оберешься. Не могу! Не хочу этого позора и твоих денег! Уж лучше б ты не возвращался к нам!

— Вставай! Помоги мне собраться! Я ухожу от вас! Не хочу! Устал быть твоим позором, а и гордостью стать не хочу! — достал чемодан, с каким вернулся из зоны, торопливо запихивал в него рубашки, майки, носки.

Арпик даже не повернулась.

— За что ты опозорил нас? Зачем пришел? Почему так несчастны мои дети?

— Дура! Закомплексованная пустышка. Скоро и тебе придется искать другую работу. Может, она будет хуже моей — нынешней. Тогда посмотрю, что запоешь! — бросил через плечо.

— Иди! Трупная муха! Зачем ты встретился на моем пути?

— А разве я искал тебя? Я поверил, что ты меня любила, а не приложенье! Лгунья! Ты никогда не говорила правду! Всегда врала! Во всем! Я простил тебя! Но ты потаскуха не только телом! Счастье мое, что прозренье не затянулось слишком надолго! — шагнул к двери и, ступив за порог, уже в который раз остался наедине с самим собой.

На кладбище он пришел почти к полуночи. Голодный, злой, с чемоданом тряпья, он сел у могилы, выкопанной недавно. Курил. Ругал Арпик и себя — за доверчивость.

Сколько он так сидел? Запершило в горле. Опустела пачка, закончилось курево. Николай огляделся. Приметил скамейку возле могилы. И, перешагнув ограду, расположился на ней во весь рост. Конечно, это не то, что в постели, на бок не повернешься, зато никто не клянет, не стыдит, ни о чем не жалеет.

Человек долго вздыхал. Проснулся, когда солнце брызнуло в глаза яркими лучами. Увидел мужиков бригады, сидевших совсем рядом.

— Доброе утро! — угнул голову.

— Кому как! Ты, это, какую кралю себе приглядел? К кому на свиданку прибегал?

— Не-ет! Раз с пожитками, тут серьезней!

— Короче, Николай, что стряслось? — спросил бригадир.

— Ушел из дома! Жене моя работа не пришлась по вкусу. Стыдно ей за меня — могильщика! Дескать, зачем институт заканчивал?

— Вон оно что! А кто сама?

— Врач…

— Ну и черт с ней!

— А знаешь что, давай ко мне жить! Конечно, не ахти что, не хоромы, но койка тебе найдется. Мешать никто не станет. Живи, пока что-то подходящее подберешь. Я вдвоем с матерью живу. В домике частном. Жизнь тихая. Никто нас не тревожит. И ты, я думаю, помехой не станешь, — предложил бригадир, спросив: — Ты голодный? Иди в будку. Поешь, что мы с собой принесли. Все на столе. У нас все общее. Давай, поторопись.

Николай не стал ломаться. И, поев, вернулся к бригаде. Помог положить плиту на могилу. Закрепил, почистил. Обложил ее дерном. Потом менял ограду. А после обеда копал могилу вместе с бригадиром до самого вечера.

Борис Петрович ни о чем не спрашивал. Не лез в душу. Вечером, раздав деньги, повторил Николаю приглашение, тот, кивнув головой, пошел следом, потом рядом с человеком.

— Ну, вот мы и дома! — отворил тот замшелую калитку, ввел во двор, заросший хмелем, цветами.

Из-под крыльца, приветливо помахивая хвостом, выскочила дворняжка. Подошла к Николаю, обнюхала. Глянула на хозяина.

— Свой! — сказал тот коротко. Собака послушно отошла.

В доме их встретила седая старушка.

— Познакомься, мам. Это Николай! Он с нами будет жить. Мы вместе работаем, — сказал Борис Петрович и предложил: — Устраивайся, располагайся! Вот здесь! — провел в небольшую уютную комнату. И спросил: — Ничего, если твоя постель будет у окна?

— Какая разница? Это ж в доме! Спасибо, что взяли к себе!

— О чем ты, Николай? Живи!

После ужина Николай спросил, можно ли ему питаться вместе с Борисом Петровичем и матерью? Тот согласно кивнул. Николай отдал старушке все деньги. Та вернула половину:

— Этого на месяц хватит. Остальное ваше.

Борис Петрович, посидев немного с матерью,

предложил Николаю отдохнуть.

Старушка уже постелила постели. И мужчины, оценив ее тепло, легли спать.

Но сон словно посмеялся над обоими.

— Борис Петрович, у вас была семья? — спросил Николай.

— В свое время, конечно! Да только, как и тебе, не повезло. Разошлись. Правда, без истерик и скандалов. Все тихо, буднично. Без взаимных упреков. Поначалу больно было. Со временем прошло.

— Дети есть?

— Взрослая дочь. Она замужем. Имеет детей. Я уже дважды дед. Старший внук учится в школе. Толковый мальчишка…

— Почему разошлись? — поинтересовался Николай, извинившись за любопытство.

— Видишь ли, не совпали наши взгляды на жизнь. Моя жена — преподаватель. Мы с нею поженились студентами. Уже на втором курсе. Но институты не оставили. Моя мать помогала. Работала на обувной фабрике. Дала возможность закончить учебу, защититься. Я стал военным. Грех жаловаться. По службе быстро продвинулся. Двенадцать лет, как в розовом сне. Все было: квартира, машина, мебель, престижная должность, звание. Жена привыкла вращаться в высшем обществе. Казалось, так будет всегда. Но судьба поставила подножку. Одно за другим случились три ЧП. Поначалу трое солдат перестрелялись в моем полку. Получил понижение в звании. Потом на ученьях погибли двое ребят. Тут уж думал, голову снимут. Еле уцелел. А через три месяца оружейный склад взорвался. Честно говоря, я к нему не имел ни малейшего отношения. Но нужно было найти виновного. Я оказался наиболее подходящим, горевшим уже дважды. Вот и сделали из меня козла отпущенья. Из армии выгнали с треском. Все, что имел, потерял в один миг. Честно говоря, решил я тогда застрелиться. Чтоб уйти из жизни без позора. А тут мать нагрянула. Как почувствовала мою беду. Жена ее недолюбливала всегда. Но узнал о том лишь в тот день. Я ведь поделился с женой, что хочу уйти из жизни. Ведь без военки я не представлял себе жизни. И, знаешь, жена согласилась. Мол, конечно, другого выхода нет. Ну, что нас ждет теперь? Позор и презренье. Никуда не устроишься! А так вынуждены будут признать ошибку. Все восстановят посмертно. Даже белье для похорон мне достала. Я не очень понимал, что происходит. Кипела обида на всех разом. Конкретно о жене не думал. Были запятнаны честь и имя мое. Я и схватился за пистолет. А тут, звонок в дверь и… мама… — выдохнул Борис Петрович колючий комок: — Проговорили мы с нею до ночи. Она ни на шаг от меня не отошла. И убеждала: «Ты родился не в мундире. Обычным человеком. С чего взял, что на армии свет клином сошелся? Руки, ноги, голова — на месте. А работу сыщешь. Она никакая не позорит. Стыдно человеку терять себя от такой мелочи! Что должности и звания значат? Они — шелуха!» Короче, нашла нужные слова! Убедила. Уговорила поехать к ней. Пожить, отдохнуть. Жена, понятно, отказалась. А я уехал. Через два месяца письмо получил. Попросила согласия на развод. Сообщила, что хочет создать новую семью. Я ей не стал мешать. Дал вольную. С тех пор и не виделись. Она в Москве так и живет. Иногда пишет о дочке, внуках… Но сердце уже не болит. Отлегло. Когда прошел первый шок, стал анализировать. Дошло до меня, все годы чужим для нее был. Иначе не согласилась бы на самострел. Попыталась отговорить, удержать. Да где там! Такое только мать умеет. Одна в целом свете.

— А дочь навещала?

— Приезжала два раза. В гости. Но какой с нее спрос? Она жила с матерью, отчимом. У нее совсем иные измерения. Мы на разных языках говорим. И ценности у нее иные.

— Жена знает, где работаете?

— Это ее не интересует. Она перестала меня воспринимать. А и у меня все отгорело в душе. Теперь вот успокоился.

— А мне прямо сказала, зачем, мол, из зоны к нам вернулся? Не смог заново человеком стать! Хотя звала, клялась в любви.

— Банальная ситуация, Николай! Ты не первый и не последний. Тебе тоже собрали белье… И ты не отболел от предательства. Оно, да еще когда исходит от женщины, бьет без промаха. Всем хочется быть любимыми. Но везет в этом — единицам. Твоя жена — обычная баба. С амбициями, запросами, самомненьем. Привыкла к стереотипу своему. Когда судьба дала кривизну — не выстояла. А значит, другом не была. Просто женщина. Может, оно и лучше, что раскрылось это. Теперь, когда не поздно что-то исправить. Приди в себя. Оглядись. Поверь, сам поймешь скоро, что женщины в жизни далеко не главное.

— А что может быть важней семьи? — удивился Николай.

— Ты подумай о смысле жизни! Зачем живешь? Семья — это возок, какой тянут двое! Если они пошли в разные стороны, возок разобьется! Так? Заставлять силой тянуть возок нужной дорогой — дело неблагодарное. Такого коня надо менять, чтобы не сломать шеи всем… Так о чем жалеть? У тебя не осталось иного выбора. Не занимайся самокопанием, не жги себя. На время постарайся все откинуть. А там сама жизнь подскажет, как быть дальше…

Николай постепенно втянулся в работу, привыкал к бригаде. Уже на следующий день после разговора с Борисом Петровичем узнал, что лишь двое из мужчин живут с семьями. Остальные либо сами ушли, либо их оставили.

— Я два года пил, когда моя ушла. Скатился, ниже некуда. В вытрезвителях прописался. На работу не стали брать. В лицо смеялись, что я держался в мужиках, пока был в бабьих руках. Вот это задело за живое! За самые лохмотья души! Собрал я их в комок. И надумал заново жить. А как? Пришел сюда. Взяли на работу. Я, как деньги получал, начинал дуреть. Выпить хотелось! Аж до слез. Но Борис не давал. Уж как только не отучал меня! То вместо водки пургена дал. Я всю могилу загадил, как последний козел. То работой загружал до ночи. А я, едва освобожусь, — и на кладбище. С могил допивал водку, что покойникам оставляли родственники. А Борис утром за грудки брал. Но потом что-то надломилось после разговора с ним. День, другой, третий — не пью. Десять дней продержался. Борис следил за мной. Ни на шаг от себя. И мне стыдно стало. Что ж, я слабей бабы? Она живет-жирует, а я скатился? И все на том! Сам себе приказал. Стал собирать деньги на домишко. За год скопил. Отремонтировал. Потом и обстановку купил. Не новую, с рук. Но все ж… Свою. Оделся, обулся. Теперь вот колеса приобрел. А год назад благоверная объявилась. Разыскала. А я увидел ее и не пойму, почему внутри пусто. Она про молодость нашу вспоминала. Намекнула, что не прочь вернуть прежние отношения. А я слушаю и не слышу. Отболел, остыл к ней навсегда. Мне не захотелось никаких перемен. Нынешнее устраивало. Она глазам не верит. Помнит прежним. Попыталась растормошить. Ничего не получилось. Ни слезы, ни уговоры не тронули. Сижу, как памятник. Закаменел. О своем думаю. Что надо б дачку купить с садиком, на машине покрышки поменять. В доме — шиферную крышу — на железную. Во что мне все обойдется и в какое время уложусь. А баба поняла, что я ее не слушаю. Вот где психанула! Самолюбие задело. Она — в истерику. Мне — хоть бы что! Даже воды ей не подал. Не услышал. Почти день уговаривала на что-то. Да только попусту. Ушла вечером. Я даже не стал провожать, не пригласил заходить. И вообще на женщин не смотрю. Знаю, не все мерзавки. Да только погасший костер не загорится заново… Живу с племянниками. Они учатся. Я им помогаю. Они — мне. Никто ни на кого не в обиде. И, знаешь, в своей жизни больше всего дорожу покоем, самостоятельностью, тем, что действительно нужен своим племянникам. Они мне родных детей заменили. И я им — отца, — рассказывал Дмитрий.

— А кем ты работал до кладбища?

— Архитектором. Но здание подвело, какое построили по моему проекту. За неделю до ввода в эксплуатацию развалилось. Не я был виноват. Строители. Цемент подворовывали. Бракованные блоки и панели положили. Всем за это пришлось ответить. И мне! Выгнали по статье. Навсегда. С деквалификацией. Без права работы по специальности. На том все кончилось. А после дома и семья развалилась. Не состоялся из меня архитектор. Ну и хрен с ним. Главное в этой жизни человеком остаться самому. И помнить, разбитое, сколько ни клей, все равно развалится… Это жизнью доказано.

— А я и теперь себя виноватым считаю, что семью не сохранил. Сам дурак! Бабы, они слабые. Куда ветер, туда их клонит. Вот и моя. В столовой поваром работала. Стала выпивать. А детей трое. Я поколачивать ее начал. Слова не доходили. А потом и вовсе выпер из квартиры. Она к подруге ушла. Я сам детей растил. Все трое — дочки. Выучил. Дал образование. Замуж выдал. Все нормально живут. Но… За мать обижаются. Не могут простить ее смерти. Она, как говорили, на себя руки наложила от стыда. А еще потому, что не примирился, не простил ее. Не разрешил вернуться к детям. Она и сломалась. Перегнул я палку. Но уже не выправить. Баба — созданье хрупкое. Не ко всякой с кнутом и кулаком подходить стоит. Терпенье нужно. Вот его не хватает нам, — говорил Валентин, бывший конструктор военного завода.

— А на кладбище как пришел? — поинтересовался Николай.

— Ногами! Пенсии не хватало. Стал искать и нашел. Мне не должность, заработок был нужен. Ведь внуков имею. Пятерых. Всем помогаю. Бабам тяжело самим всюду успевать. Их поддерживать надо.

— Перестань трепаться! Поддержал бы их, будь моя воля! — побагровел художник Федор. Он, о том знала вся бригада, даже заказы на портреты покойниц-женщин зачастую отказывался выполнять, высекая на плитах лишь имена и даты. Но судьба словно посмеялась над человеком. И жил он в однокомнатной квартире с дочерью — старой девой, какой перевалило на четвертый десяток.

Федор был угрюмым, необщительным человеком. Таким слыл с молодости. И жена, не выдержав желчного, язвительного характера мужа, нашла себе другого. Мягкого и покладистого, нежного и щедрого. Дочке тогда было семнадцать лет. Она унаследовала от отца не только внешность, а и характер. Потому мать и не подумала взять ее к себе. Федору она оставила короткую записку. Ее он не показал даже дочери. Но женщин возненавидел люто. Даже годы не притупили злобу в нем. А потому и родной дочери никогда не дарил подарков, не говорил добрых слов.

Услышав о Николае, сказал обычное:

— Снова — мешок с говном виновен. Во всех бедах! Только сучье отродье повинно. Я б их всех в одной могиле закопал. И плиту на нее положил бы тяжеленную. Чтоб ни одна падаль вылезти не смогла. А и тебе, Николай, печалиться не о чем. Наоборот! Радуйся, что от хомута избавился. Удержаться в жизни — все поможем…

Николая и впрямь опекали на каждом шагу. От горластых заказчиков, от городских зевак, приходивших на кладбище, как на прогулку. Случилось однажды ему вместе с Федором устанавливать на могиле памятник. Хорошо, что успели его на цемент поставить, как вдруг услышали за плечами:

—, Сколько такая бандура стоит? — увидели на аллее женщину лет тридцати пяти.

— У тебя штанов не хватит на такую! — окрысился Федор.

— Доплачу натурой! — рассмеялась баба и подошла совсем близко.

— Чего глазеешь? Иди! Не мешай, шалава! — цыкнул Федор.

— У тебя, дяденька, вместо хрена гнилой сучок, потому на женщин цепным псом рычишь.

— Пошла отсюда, говорю! — нахмурился художник.

Но женщина оказалась не из робкого десятка. Подошла почти вплотную к художнику да и говорит:

— Ой, дядька! От тебя холодом, как от трупа, несет. С тобой любая баба замерзнет. То-то ты такой злой!

— Ты зачем сюда приперлась? — злился Федор.

— Тебе забыла отчитаться.

— Я напомню! — шагнул к ней художник. И если бы не Борис Петрович, подоспевший вовремя, была бы неприятность.

В другой раз Николая выручил от двух подвыпивших бабенок, какие так и не нашли могилы своих родственников.

Нередко после похорон бригаде предлагали выпить за упокой, помянуть усопшего. На это люди не соглашались, отвечая дружно, что они на работе и выпивать не станут. Тогда им давали деньги. Такой поворот устраивал всех.

Но случалось, приходили помянуть на девятый и сороковой день. Подносили поминальные бригаде. Когда отказывались, слышали в свой адрес такое, что до утра спали со сжатыми кулаками.

Николай старался держаться подальше от людей. Но, так или иначе, общаться с горожанами приходилось поневоле.

Одни просили присматривать за могилой, другие — привести в порядок. Рассказывали о покойном всякие небылицы, надеясь сбить цену бригады. Николай уходил от этих разговоров. Он понимал, что даже здесь люди стараются не для покойников, а хотят перещеголять друг друга роскошью памятников, надгробных плит. От тепла искреннего мало что осталось в душах человеческих. И Калягин не верил в слова, все больше отходил от людей. Его бесил беспечный смех на кладбище, анекдоты, какие рассказывались у могил. Выпивки и песни на погосте.

Николаю работа на кладбище представлялась самой тихой и спокойной. Но… Столкнулся здесь с таким, о чем у себя в Сероглазке и даже в зоне не слышал никогда.

Вместе с Валентином, Иваном и Федором они установили на могиле плиту и памятник. Поставили ограду. Родственники, рассчитавшись с бригадой, оставили у памятника венки и цветы. А утром, проходя мимо этой могилы мужчины невольно остановились. Ни венков, ни цветов, ни памятника на месте не оказалось. Сторож поначалу глазам не поверил, потом взорвался грязной бранью. Клял на чем свет стоит бесстыжий род человечий. И плакал, закрыв лицо сухонькими ладошками. Жалуясь Господу, что родственники обкраденного покойника оставят его без пенсии и куска хлеба года на три. Просил наказать воров нещадно, чтоб и на погосте не сыскалось им места и отошли б без имени, как барбосы.

Едва нашли этот памятник, с другой могилы украли распятие. Бабка сына похоронила. Подняла такой скандал, что крик ее был слышен даже в отдаленных уголках кладбища.

— Не можешь углядеть, собак заведи! Чтоб по ночам вместе с тобой сторожили. Нехай бандюгам повырывают все на свете! Чтоб им ослепнуть и живьем сквозь землю провалиться! — орала она.

Завел сторож собак. Целых три дворняги носились теперь по погосту, не впуская ночью никого. А через полгода их отравили. Всех до единой. Завернули в мясо крысид. Псы поверили в человечью доброту, не почуяли подвоха. И через час слегли замертво, не дожив до вечера.

Сторож овчарку завел. Учил не брать из чужих рук. Развивал в собаке свирепость и отпускал с цепи лишь поздним вечером, чтоб засветло не обидела кого-нибудь ненароком. Но… Среди бела дня исчезли венки с могилы. Лишь черные ленты с надписями остались на лавке.

— Звери! Будьте прокляты! — кричал старик сторож вне себя от бессильной ярости.

В другом ряду украли цветы вместе с вазой. А через неделю девушка прибежала. Вся в слезах. На могиле матери посадила розу. Та, едва зацвела, выкопали куст и унесли.

С плит военных могил стали сбивать бронзовые, медные звезды. Одного такого мародера поймала овчарка. На его крик прибежала бригада и сторож. Собака прихватила вора за горло.

— Держи его, суку! До ночи глубокой! А пошевелится, вырви у него все, что меж ног болтается! А хочешь, в куски разнеси гниду! — похвалил собаку сторож. И вернулся к воротам. Бригада тоже покинула вора. Лишь на следующее утро ушел он с кладбища седой, как лунь. Дорого отдал за шалость, двадцатилетний парень стал похож на старика, дряхлого, усталого.

Через месяц девчонку поймала собака. Та цветы воровала с могил. А мать их на базаре продавала.

Ох и плакала баба, жаловалась на нужду и голод. Но кто слушать станет? Таких по городу не счесть теперь. И занялась семьей милиция.

Случалось, видели мужики обрывки одежды на заборе кладбища. Понимали, снова поймала собака ночью очередного вора. Не дала уйти с добычей, самого раздела чуть не догола.

Бригада занималась не только подготовкой могил, но и следила за состоянием старых захоронений. Нередко к ней обращались родственники с просьбами обновить ограды, установить плиты, поставить скамейки, посадить березку или сирень, цветы. Другие просили заменить, обновить памятники, покрасить ограду, скамью, почистить вокруг могилы землю, просыпать песком.

Бригада не отказывалась ни от какой работы и выполняла все заказы.

Незаметно прошел год. Николай Калягин по- прежнему жил у Бориса Петровича. Конечно, он мог бы подыскать себе жилье получше, снять комнату с удобствами. Но к чему? Здесь он привык, и его воспринимали как родного.

Борис Петрович вместе с Николаем по вечерам и выходным занимались домом, помогали матери на огороде. Иногда вечерами смотрели передачи по телевидению. Теперь уже Николая не тянуло навестить семью. За прошедший год слишком много передумал и пережил. И, появись теперь Арпик, не поверил бы, не простил. Он охладел к семье, отвык от нее. И возненавидел ложь. Любую фальшь чувствовал сразу.

Николай изменился резко. Он был одет с иголочки. На счету завелась круглая сумма. Он не спешил тратить деньги. Стал бережливым, расчетливым.

Лишь после трех лет работы в бригаде решил съездить в отпуск к старикам в Сероглазку. Да и то не более чем на неделю.

Мать, открыв двери, не узнала сына. И спросила, как чужого:

— Вам кого надо? Заблудились, что ли? — Не узнала в костюме, при галстуке, в сверкающих туфлях — своего Кольку.

В последний раз когда это было? Колька был совсем молодым. Теперь голова седая. Лоб прорезали складки — жесткие, упрямые. Глаза сына потускнели устало. Как давно погас в них озорной огонек. Плечи сутулые. И походка уже не та, что была…

— Сынок! Колюшка! Ты ли? Голубчик мой? — уронила голову на грудь сына.

— Все хорошо, мам! Все в порядке! Ты не волнуйся. Я прекрасно живу. Беды миновали. Я успокоился. И ты не плачь.

— Где ж ты теперь пристроился? — села к

столу,

подперев щеку кулаком.

— Работаю в бригаде ритуальных услуг. На кладбище. Копаем могилы. Ну, и все остальное делаем. Плиты, памятники, ограды. Получаю неплохо. Живу у своего бригадира на квартире. С ним вместе питаюсь. Он — хороший человек…

— От своей — совсем ушел?

Николай не сразу вспомнил и понял вопрос запоздало:

— Давно ушел.

— Она недавно приезжала в гости. И Павлик ко мне приходил. Навестил. Городской пряник привез мне к чаю. Совсем большой стал. Умный парнишка. Про тебя интересовался. Спрашивал, пишешь ли? Скучает он по тебе. Это по глазам поняла. Хотя очень старался не выдать себя ничем. Про мать говорил, что работает. А по ночам — плачет. Но не признается почему-то!

— Это уже было! С меня хватит ее слез и собственных ошибок. Лучше расскажи, как ты живешь? Как отец?

— Эх, сынок! Отца мы в позапрошлом году схоронили. Умер он. Отмучился. Одна маюсь. Иногда внуки приходят. Помогают. Приносят харчи. Дров наколют. Сена подвезут. В огороде подсобят урожай убрать. Да и много ли мне одной надо?

— От чего отец умер? — едва продохнул человек внезапное известие.

— Сердце сдало. Твоего адреса не имел никто. Не знали, куда сообщить. Да и не только ты. Лишь Ольга со мной была. Всю боль с ней выплакали вдвоем. Вам не нужны стали. Оно и понятно, старики всем в тягость, — выдохнула старушка и добавила: — Не обижайся. Не упрекаю. Тебе и самому тяжко. Жизнь нынче такая. И ты про меня не печалься. Проживу как-нибудь. Уж недолго осталось мучиться. Мне лишь на отцовских похоронах призналась Ольга, что отчебучила с алиментами и в какую беду тебя невольно втолкнула. Отругала я ее. Она плакала, каялась. Да разве воротишь сделанную гадость? Я ж ей и слова не молвила. Она сама насочиняла, от себя. Для меня, говорит, старалась. А потом ревмя ревела, узнав, что с тобой стряслось. Дура она, окаянная! Зато нет ей светлой доли! И на меня из-за нее грех пал…

— Все прошло, мам. Не стоит расстраиваться. Забудь. Прости нас всех, если сможешь.

— Это ты прости ее и меня. Каб знала я тогда, что она сделала? Не деньги мне от вас нужны. Не сдохну с голоду. Ить огород, хозяйство имею.

Прокормлюсь и вам подмогу. Я письмишка ждала. Хоть пару слов, что жив и в здравии. Чтоб узнать, об чем молясь просить Бога. Ить столько лет минуло. И не писал. Нешто памяти в сердце не осталось? Сам отец. Понимать должен. Когда дите забывает, жить уже ни к чему. Бабье сердце лишь детячьей любовью греется. Не станет ее, для чего жизнь нужна? Отец того не выдержал. А я ждала. И свиделась с тобой. Может, напослед! Ты не забижайся. Жизнь наша, как свечка. Только загорелась, оглянулся, ее уже нет. Кончилась. Один дымок. Ты, коль свидеться не придется, хоть иногда навещай мою могилу. Я благословлю тебя! Вымолю у Бога светлую долю каждому! Матери не умирают. Мы только уходим, а душа с вами остается. Живет с детьми своими. И печалится, и радуется вместе со всеми. До конца…

— Мама! Тебе нельзя умирать. Ты нужна мне всегда! Прости! Я виноват…

— А я и не обижалась. Знать, плохой была, коль не помнил и забыл. В том не ты, сама виновата.

— Мама! Не казни. Я все понял. Я больше не буду, — обещал, как когда-то в детстве.

Вечером, когда мать подоила корову, пришла Ольга. Она не знала о приезде Николая и, влетев вихрем в дом, увидев брата, остановилась, замерла у двери, побледнев.

— Чего к двери приклеилась? Иль ноги в пол вросли? Проходи. Здесь не суд. Можем с глазу на глаз поговорить, сестричка!

— Не для себя радела! Для родителей!

— А за квартиру попрекала? Она тоже старикам понадобилась? Иль много радостей прибавилось, когда меня посадила за решетку?

— Сам виноват! Зачем судью обозвал?

— Ты, стерва, ей накапала! А знала ли, как я в то время перебивался с хлеба на воду? Я ж только устроился на работу. А тебе — вожжа под хвост попала? Вынь да положь сию минуту?

— Мам! Ну чего молчишь? Ведь покойному отцу целых исподников не нашлось. Все латаное. Мужиковы принесла. В них отца спеленать можно было. И это при семерых детях! От людей совестно.

— Не балаболь, Ольга, пустое! Не о том сказ — в чем схоронили. Больно, что за гробом дети не пошли. Не проводили в последний путь. А и правду молвить, не мы единые забыты. Вон мать Арпик весной померла. Тож хоронить стало некому. Свои сельчане сжалились. Собрали, у кого что было. И проводили, помянули по-человечьи. Не попрекали припоздавших детей. Что толку ругать взад. Тем покойного не поднять и не утешить. А и вам не стоит друг дружку грызть! Ить родные! Единая кровь у вас! Посовеститесь пред отцовской памятью. Как жить станете, когда сами останетесь? Нешто лютыми врагами сделаетесь?

— Ну что ты, мам! — обнял Николай дрогнувшие плечи, взглядом подозвал сестру. Ольга подошла, поцеловала Николая в щеку. Тот, как в детстве, больно дернул ее за косу: — Получила? Ну, то-то! — Сразу отлегло от сердца.

— Колька! Не будь змеем, гад ползучий! — взвизгнула совсем по-девчоночьи, тонко и жалобно.

— Не вой! За дело схлопотала! — строго глянула мать, добавив: — Кнутом тебя выходить стоило б! Не глядеть, что уже сама бабкой стала. Ума как не было, так и не нажила!

— Ну чего ворчишь? Успеешь еще запилить. Дай Кольку послушать. Где ты, кем и с кем?

Николай рассказал Ольге о себе, о работе, ничего не приукрасив.

— Ну и молодец! Устроился! Хороший заработок имеешь. Доволен! Ни за что не отвечаешь, и голова за чужие грехи не болит.

— Арпик иначе думала!

— Дура она! С жиру бесилась! Вот посидела б с наше на голой картохе и капусте, враз поумнела б! Какая разница где и кем работать! Лишь бы хватало на жизнь! Подумаешь, побрезговала могильщиком? Пусть теперь сыщет мужика, какой сумеет ее с детьми прокормить, да еще с хорошей должностью! Нынче такие — в лотерею разыгрываются! Один мужик на миллион баб! Ей из-под него подштаники не достанутся! Вон, моя Светка! Уже завучем школы работает. Ей скоро двадцать пять. И никого нет! Одна, при хорошей квартире! Даже с телефоном. И мебель, и телевизор, и диван, а без мужика! Уж не сравнить с той кикиморой! И не дура! И оклад! А уж в старые девы прописалась! Не может она выйти за алкаша! Хочет порядочного! Да где его взять? И не одна она такая! Кто вместе с ней учились в институте, не могут семьи завести! Хорошие мужики — в дефиците. А плохие никому не нужны. Прокиснет эта Арпик в соломенных вдовах до конца жизни! Это как пить дать!

— Таким, наоборот, везет. Хорошая девка — засидится! А такая — молодцу сгодится, — буркнула мать.

— Да что мы о ней так много говорим? Годы прошли. Я уже забыл ее и не хочу вспоминать!

— Зато она про тебя интересуется. У моей Надьки спрашивала, не знает ли адресок? Та как цыкнула на нее. Лярва враз смолкла. Будто языком подавилась! — рассказывала Ольга.

— Пей молоко, сынок! Когда-то ты его любил, — подвинула мать кружку молока, кусок хлеба. Колька враз забыл о неприятностях…

Лишь через две недели решился вернуться в город. Мать, узнав о том, пригорюнилась. Как-то печально на сына глянула:

— Может, адрес оставишь свой?

— Я его Ольге дал. И тебе оставлю! Может, решишься когда-нибудь навестить?

— Непременно! Душа моя тебя не позабудет. А и ты хоть два словечка пришли!

— Возьми деньги, мам! Я теперь каждый месяц присылать буду!

— Не надо! На что они мне! Харчи свои, а на хлеб — пенсии хватает. Когда время мое придет, схороните. К тому — все есть! С собой ничего не заберу! И деньги не надо. От них — одни беды! Об себе заботься. И, коли свидеться больше не доведется, умоляю тебя, не верь больше Арпик! Не сходитесь с ней! Змея она! Чужая всем…

— Нет, мам! Я ушел от нее навсегда. В этом ты можешь быть уверена! — ответил Николай твердо.

Ольга решила проводить его. И предупредила, что, если он не будет писать, приедет в Красноярск и там отлупит его.

Николай покидал Сероглазку вечером. Простился со стариками, помнившими его по-доброму, с мужиками, не терявшими надежду на его возврат в дом навсегда. С женщинами и девушками, даже с ребятней. Сероглазцы просили его остаться с ними. Но Николай уехал.

Борис встретил его невесело:

— Переводят нас на другое кладбище, далеко за город. Это — закрыли. Негде стало хоронить. Нет мест. Оставили там лишь двоих реставраторов. А нам предложили выметаться в другое место. Кто не согласен туда, пусть увольняется!

Николай плечами пожал:

— Я перехожу…

— Одно знай. На новом кладбище всем нам труднее будет работать. Место заброшенное, пустынное. Ни деревца, ни кустика. Место гиблое, ветреное. Зато близко к дороге. Приехать или уехать с работы, без проблем. Но вот одной заботой прибавится.

— Какой?

— Сторожа нет. Надо купить списанную будку для материалов и инструмента. Не станем же мы все на себе таскать всякий день! А на будку скинуться надо самим.

— Поблизости складов нет?

— Откуда? Ни одной живой души, — вздохнул Борис Петрович.

Утром они приехали на новое место. И не успели оглядеться, как к ним подошли первые заказчики:

— Нам срочно нужно! Покойник уже неделю в доме лежит в гробу. А ваши никак не договорятся, где хоронить? Там нельзя — мест нет, как на самолет, здесь нельзя, потому что ничего не готово. А нам каково? Вы можете себе представить, когда мертвец уже неделю в доме лежит? Дышать нечем стало! Все нервы на нитки! Мы на вашу службу в суд подадим!

— Подавай! — рявкнул Николай и добавил: — Не ты от покойника задыхаешься, он от тебя. Скоро сбежит сам! Чего хлябало открыла? Кто тут кому обязан? Бери лопату и копай! Сама! А то ишь, указка выискалась!

— Хам! Негодяй! Свинья! Я тебя научу, как с людьми разговаривать! — нырнули заказчики в машину и умчались в город.

— Зря ты сорвался на них! — посетовал бригадир.

А через полчаса машина вернулась. Из нее вылезли двое здоровенных парней и сразу подошли к Николаю. Тот держал в руке лом. Заметив это, приехавшие резко приостановились:

— Эй, ты! Чего канителишь? Почему не фалу- ешься на могилу? Иль тебе наш кент не по кайфу?

— Нам все равно, кому нужна могила. Но не можем ее копать, покуда не знаем, где граница кладбища. Видишь, нет разметки, плана местности! Без этого не имеем права начинать работы! — ответил бригадир.

— Когда его вам дадут? — спросили приехавшие.

— Не знаем. Обещали сегодня. Может, сейчас, а может, вечером привезут!

— А зачем женщинам нахамили?

— Они на моего работника поволокли! Он им ответил тем же! Самим нужно научиться говорить, — осек бригадир.

— Ты знаешь, с кем говорил?

— А мне безразлично! Хоть кто! Все здесь успокоятся! Это кладбище. Здесь гордых нет. И должности гниют вместе с прошлым.

— Мы о живых говорим…

— Короче, чего хотите? — не выдержал Николай, ухватив ломик покрепче.

Это не осталось незамеченным.

— Нам сегодня покойного хоронить надо.

— Вон, начальство прибыло! С ними толкуйте! — заметил бригадир подрулившую «Волгу». А через полчаса Николай с Валентином копали могилу на новом кладбище.

— Мужики! К четырем будет готова? — подошли парни.

— Мужики — в пивбаре! Понял? У нас имена есть. Молод вот так с нами разговаривать, — осек Валентин.

Заказчики подошли к бригадиру:

— Сегодня можем привезти покойного?

— Сначала оплатите работу!

— Само собой! — достали сто долларов. —

Этого хватит?

— Получите сдачу!

— Не надо! Постарайтесь к четырем…

— Привозите, — ответил бригадир. И послал в помощь Николаю и Валентину Дмитрия.

Тот хохотнул коротко:

— За такие бабки я всю ту компанию урою и глазом не сморгну.

К вечеру подъехала похоронная процессия. Недавние заказчицы в черных платках сбились вокруг гроба, плакали, причитали на весь пустырь:

— Зачем же ты так рано покинул нас?

— На кого оставил нас, родной наш?

— Как жить теперь без тебя?

Николай отвернулся. Ждал, когда все родственники простятся и гроб нужно будет опускать в могилу.

Он слышал, как затихал плач. Как Борис Петрович позвал Федьку забить гроб.

— Коля! — почувствовал чье-то прикосновение к плечу. Оглянулся. Арпик…

— Здравствуй. Вот уж случайность. А мы главврача хороним. Я с ним много лет проработала. Хороший был человек.

— А мне какое до него дело? — отошел в

сторону, отвернулся.

— Николай! Помоги! — позвал бригадир и подал веревку, чтобы всем вместе опустить гроб. Калягин привычно завел ее под дно.

— Взяли? Опускаем! — услышал голос бригадира.

Когда по крышке гроба застучали первые комья земли, Арпик подошла снова:

— Тебе не о чем спросить меня?

— Нет!

— А о сыне?

— Не мешай! С меня хватит!

— Я виновата! Но не он!

— Отойди! Не позорь меня!

— Что? Да как ты смеешь? — всхлипнула деланно.

Николай молча закапывал могилу и не оглядывался по сторонам. Вот и все! Легли венки у временного памятника. Рабочие отошли в сторону. Их настырно звали помянуть покойного. Но все отказались наотрез.

Им принесли выпивку и закуску. Но бригада не приняла угощенья.

— Они нас считают за быдло. Вроде мы одноклеточные. А они — элита! Сливки общества! Дерьмо! Мы без них проживем. Зато они — ни за что! Кичатся должностями! Да и то не своими — умершего. Я посмотрю, что с ними самими будет через год? — сплюнул Федор, отмывая руки.

— С ними? Ничего не случится! Его жена на теплом месте устроилась! Директор ресторана! — ответил Борис Петрович.

— Откуда знаешь?

— Ее первый муж, мой друг! Из-за нее в петлю влез. Давно это было. — Теперь второго загнала! Скольких еще на тот свет отправит, стерва? Она меня забыла. Зато я узнал сразу! — поморщился Борис Петрович и спросил: — Николай! Что за женщина к тебе приставала? Или знакомая появилась?

— Бывшая жена…

— Видно, поговорить хотела? Иль мосты навести из прошлого?

— Поздно. Отболело!

— Смотри! А она опять к тебе идет! Настырная бабенка! — усмехнулся бригадир.

— Николай! Можно на минуту? — позвала Арпик. Калягин нахмурился, как от зубной боли скривился.

— Чем обязан? Что нужно? — не сумел скрыть раздражение.

— Я считаю, что тебе пришло время повидаться с сыном.

— Не вижу никакой необходимости. Он живет с матерью-интеллигенткой. Вряд ли сумеет найти общую тему со мной. Да и ни к чему. Я остыл и забыл всех вас. Оставь меня в покое…

— Я к тебе не имею претензий. Сын хочет увидеться!

— Я не хочу! Он жил с тобой! Впитал в себя всю твою мерзость. Стал твоим повтореньем. Не хочу увидеть тебя в нем. Не зови. Это пустое. Я не приду. Все кончено. И прошлое — досадная ошибка! Угомонись. Ты очень постарела. Но внутренне осталась прежней. Все прошлое я давно похоронил. В нашей жизни ни одного цветка, лишь угли да пепел. Ты исковеркала, изувечила мою жизнь. И свою, как понимаю, не можешь устроить. Но на меня не рассчитывай…

— Меня ты не интересуешь. Я выполнила просьбу сына. Что ж, передам ему, что отец — негодяй! Испугался прошлого и презрел его! Кстати, я и не собиралась предлагать примиренье. Как ни стара, имею друга. И мы будем вместе, как только Павлик поступит в училище. Именно об этом он хотел посоветоваться с тобой. О своем будущем!

— У него советчиков и без меня хватает. Не хочу вмешиваться в вашу жизнь! Мы слишком разные…

— Сын — твоя копия! К сожалению, чем старше он становится, тем труднее в общении. Думаю, только тебя он послушается и не наделает ошибок. Сам понимаешь, отчим не поможет. Не станет подсказывать. А Павлик — наш сын. Наша с тобой общая боль и забота. Оступится — не только я, но и ты в том будешь виноват.

— Ты его растила! Ты и отвечай за свое!

— Я виновата, что ты скитался по тюрьмам? Разве из-за меня туда влетал?

— Второй раз — и ты не без вины!

— Свою родню вспомни!

— Хватит! Я не хочу разборок! И тебя забыл! Уходи! С Павлом я встречусь! Но не у тебя! Я позвоню ему!

— Когда?

— Вечером! Пусть будет дома…

— Я передам ему. Прощай, Николай. И не считай меня дешевкой, способной вешаться на шею. Я свое мнение о случившемся не изменила. В этом ты прав. Разные мы с тобой. Общий лишь наш сын. Он, к несчастью, любит тебя и ждет…

— Как знакомо! Как старо! — усмехнулся Николай в лицо Арпик. И, развернувшись, не прощаясь, ушел к бригаде.

— Цепкая женщина! Настоящая тигрица! Умеет взять в оборот! — смеялись мужики, слышавшие весь разговор.

— Что вы хотите? Ее жизнь — бабье лето! Все они стервозы! — сплюнул Федор, разглядывая плиту для могилы.

— Хватит баб склонять! Вон я со своею три десятка прожил. Ни разу не погрызлись. Она у меня — лучший друг. Надежнее любого мужика. Наравне со мной, как ломовик, семью тянет. Разве дело — всех огульно хаять? Я за всю свою жизнь ни на одну другую не глянул. Потому что свою, как счастье, берегу. А вы всех поголовно говном облили. Тут уж к себе приглядеться не грех! — не выдержал Константин, работавший в бригаде сварщиком и жестянщиком.

— Тебе одному из тысячи повезло!

— Брехня! И я со своей путем живу! Ладим между собой. Вон уж внуков шестеро. А у нас все еще медовый месяц!

— Счастливчик!

— Послушай! А фингал тебе тоже за любовь посадила? Признайся, чем долбанула? Каталкой? Иль утюгом? — вспомнил Иван.

— Ну, это не она! Я с шуряком малость повздорил. Он мне, я ему! Уже помирились. Чего не бывает?

— Не ври, Женька! Этот фингал не мужичьей рукой поставлен. Слабый был кулак. Неумелый! Ниже глаза! Мужичий почерк не такой! Это бабье! Их работу издалека видать! К тому ж царапины были! Этого шуряк не сделает.

— Упал я!

— Прямо на бабу! На соседку! Дурак! Такие дела на виду у жен не делают!

— Говорю! Моя тут ни при чем!

— Дело твое, какая соседка тебя подсветила. Видно, прыгучий ты мужик! Слишком горячий до баб. Но это твое дело. А вот нас не поучай. У всех свои синяки и царапины от них. Твои — позудят и проходят без следа. Наши — на душе и сердце — до конца жизни болеть станут. И память о том не заживет никогда…

Вечером Николай, как и обещал, позвонил домой. Трубку взяла Арпик:

— Это ты? Да, конечно, дома! Он ждет звонка. Сейчас позову. Подожди!

— Отец, ты? Как мы сможем с тобой увидеться?

— А это срочно? Что случилось?

— Странно! Я был уверен, ты сам ускоришь встречу! Тут же словно насильно тебя заставляют, — обиделся Павел.

— Я очень устаю на работе! А найти меня ты сможешь просто. Мать подскажет где. Если это срочно и ты не стыдишься меня, приезжай! Я с восьми до семи вечера работаю на кладбище!

— У меня к тебе не минутный разговор!

— Я думаю, мы сумеем поговорить! Если ты уверен, что хочешь встретиться, приезжай. В любой день, кроме воскресенья.

— Хорошо! Приеду!

— Тогда до встречи! — положил трубку. И

долго

думал, о чем хочет говорить сын. Почти уверен был, что тот станет просить деньги. Скажет, мол, решил поступать, а мать помогать не станет. У нее Наташка растет. Остается одна надежда — на него. Если он откажет, придется забыть об образовании. А без него — как жить будет? Иному Арпик не научит…

Павел пришел на следующий день, ближе к обеду. Выскочил из автобуса легко. И Николай сразу узнал его. Издалека. Кивнул бригадиру на парня, напомнил, что ждет сына. Борис Петрович обронил короткое:

— Иди…

Павел подал руку:

— Здравствуй! — Всмотрелся в лицо Николая. Огляделся вокруг, где бы присесть, но ничего не приметил.

Николай снял с плеча брезентовку. Положил на землю:

— Садись! — сам сел на траву.

— Мы много лет не виделись. Ты очень изменился. Я помнил тебя совсем другим. Скажи, почему ни разу не позвонил мне?

— Не мог! Сейчас ты не поймешь!

— Я постараюсь! — пообещал Павел.

— Слишком глубокой оказалась пропасть. Ее меж нами проложила твоя мать! Она знала, где меня искать. И, при желании, мог увидеться в любое время. Я не скрывал, где работаю. Именно это стало поводом для разрыва. И для тебя — не секрет!

— Возможно, ты прав! Но твои отношения с нею меня не касаются! Можно менять мужей и жен! А вот отцов и сыновей — никак! Это навсегда!

— Ты прав!

— Тогда почему не звонил, не интересовался мною?

— Ты для чего пришел? Читать морали мне? В случившемся вини мать!

— Она лишь женщина! Права иль нет, я вас не выбирал. Такие от судьбы. И ее люблю — со всеми ошибками, правдами и неправдами, потому что она — моя мать! А ты — мужчина! Мой отец! Ты ушел от нее! Но почему забыл меня? — зазвенела обида в неокрепшем голосе.

— Она не просто оскорбила, она предала…

— Я не о ней! Это ваши отношения! Я не хочу их касаться. Я спрашиваю о себе.

— Я не мог простить ее. И не забуду…

— А я? Меня ты тоже выкинул из памяти?

— Нет, Павел! Конечно, помнил. Но не мог заставить себя. Ждал, когда вырастешь, повзрослеешь, станешь больше понимать. Тогда имел бы смысл этот разговор. Думаю, сейчас он преждевременный!

— Выходит, считаешь меня мальчишкой? С каким не стоит говорить на серьезные темы?

— Сейчас еще рано!

— По-моему, ты сам не готов к этому разговору. Или, застряв в своих обидах, забыл, что ты отец, остался в юнцах?

— Ты что? Офонарел?

— Ничуть! — смело глянул в глаза Павел и

продолжил: — По-моему, вы друг друга стоили! Одна, не спросив меня — лишила отца. А ты, хлопнув дверью, забыл, что у тебя есть сын. И только я меж вами, живыми, сиротой остался. Вот о том никто из вас не вспомнил. Оба наплевали на меня! Каждый думал только о себе! Эх, вы! Родители! А ты хоть раз подумал, каково мне? Иль душа окаменела?

— Скажи спасибо матери за все!

— Не надо! Не вы первые разбежались. Таких полно теперь. Но при этом дети знают и общаются с обоими родителями.

— Тебе тоже никто не мешал! И, если бы захотел, нашел бы меня!

— Я тебя ждал! Когда вспомнишь.

— Хватит друг друга шпынять! Или ты только за этим пришел? — начал терять терпенье Николай.

— Я только начал разговор!

— На ту же тему? Тогда не стоит продолжать? Она бесконечна. И мы все равно не поймем друг друга.

— Возможно. Хотя и жаль. Ты так ничего и не ответил мне. А времени остается в обрез. Я уезжаю от вас обоих. Когда-то вы покинули меня. Совсем мальчишкой. Если б ты знал, как я звал тебя. Ночами не спал. Ждал у окна. Сколько слез пролил. У телефона, вернее собаки… Ты так и не позвонил. Я постарел. И возненавидел телефон и человечью глупость. Говоришь, я не созрел для мужского разговора? Это ты не дорос до отца! Может, потому,

когда-нибудь в старости, оставшись одиноким, ты вспомнишь этот день и меня. И будешь наказан моей бедой. Тогда не удивляйся ничему. Ты получишь сполна, выпив мою чашу! А теперь… Мне не о чем с тобою говорить. К несчастью, оба вы лишь родители. Да вот родными так и не сумели стать! Прощай! — встал резко.

— Пашка! Куда ты? — крикнул вслед.

— Я в море ухожу! Поступил в лоцманы. Отучусь! И уйду от берега! Без всяких якорей! Земля и берег не всем в награду! Прощай! Летучий Голландец! Ты стал призраком, покинувшим мое детство. Я и впрямь повзрослел и стал старше тебя! Взрослей, мужай! У тебя есть возможность подумать. Но вот исправить что-нибудь уже не сумеешь никогда! — помчался к подошедшему автобусу без оглядки. Вскочил в него. Исчез из вида.

Николай, раскрыв рот, растерянно смотрел ему вслед. Жгучий стыд сжигал душу. Его сын отчитал, как мальчишку. Нечем стало крыть. Он оправдывался, как ребенок, слабо, неубедительно. Он знал, ему никогда не ждать прощенья. Он снова опоздал. Безнадежно и навсегда…

«Эх, Арпик, Арпик, скоро мы пожнем с тобой самый горький урожай нашей глупости. И ни тебя, ни меня не минет это наказание. Мы оба опоздали, проглядели сына. И автобус ушел. Мы ничего не сможем вернуть. Все ушло. Впереди старость. Она будет такою же одинокой и холодной, как эта единственная могила на большом пустыре жизни. Нам бы прощенья попросить у сына. Но разве испросишь теперь хоть каплю тепла?» — думал человек, жадно глотая открытым ртом воздух.

Отчего-то трудно стало дышать. И где-то глубоко внутри тонко плакал внутренний голос.

— Колька! Ты чего? Что случилось? — тряхнул за плечо Борис Петрович, заглянув в глаза человека. — Что он тебе наговорил?

— А знаешь, он прав! Во всем.

— Ну ты же дал ему денег?

— Он не просил и даже не говорил о них. По- моему, не взял бы ни за что! Я не насмелился предложить. У него была другая тема, иная цель. Он выстегал меня, как мальчишку, за то, что, породив, забыл его. А он, оказывается, очень ждал меня. Годами. Но я дурак! Не все деньгами измеряется, и мне ни за что уже не вернуть Павлушку!

— Брось! Если он любил тебя, это не проходит. Забывается любовь женщин, если они виноваты. А дети… Они навсегда. Жену можно выгнать, найти другую. Сыновья — до смерти. И твой вернется. Погоди, дай возмужает. Обожжется на какой-нибудь бабе, мигом тебя поймет. Не переживай. Эту боль лечит только время и жизнь. Сейчас твой пацан еще ребенок, не клевал его в задницу жареный петух. Когда клюнет, вмиг опомнится, за что больное получил. Прибежит мириться сам!

— Кто угодно, но не он! — не поверил Николай.

Он хотел позвонить, поговорить с сыном. Но в мозгу никак не укладывалось то, что должен просить у него прощенье. Без этого разговор не имел смысла. Но убедить себя, решиться на такое никак не мог. Он мучился с неделю. И все же переломил себя. Позвонил. Трубку подняла Наташка:

— А Павлик уехал. Он поступил в мореходку. Куда? Не знаю. Сами ждем письмо. Но пока рано. Всего пять дней прошли. Он обещал написать, когда совсем устроится. Это не раньше чем через месяц. О вас? Нет! Он ничего не говорил и не вспоминал. И маме не рассказывал! А вы с ним виделись?

— Да, — сознался Николай.

— У мамы, конечно, есть адрес училища. Вы позвоните вечером. Когда она придет с работы. Может, она даст его. Я не знаю, оставил Павлик или нет!

— Ладно. И я подожду. Письма. Может, пораньше напишет? — положил трубку на рычаг.

«Опять мимо… Снова опоздал. Кажется, в этот раз надолго», — подумал человек.

— В мореходке жизнь трудная. Ребята быстро взрослеют. Поумнеет и твой. Никуда не денется, — успокаивал Борис Петрович и старался загрузить Николая работой так, чтобы тому было не до сына.

Николай возвращался с работы едва волоча ноги. Вместе с бригадой они выкладывали глухую кирпичную стену вокруг кладбища. Начинался день с семи утра. Заканчивали — затемно.

Когда возвращался домой, небо и дорога перед глазами дробились на кирпичи. Руки не могли удержать стакан чаю. А перед глазами мельтешила кирпичная кладка, тяжелый, серый раствор, мелькающие мастерки.

Едва умывшись, валились в постели. И до утра спали, не в силах повернуться на другой бок.

— Надо успеть к зиме! — говорил бригадир. Сам не веря в реальность выполнения громадного объема работы. Но с каждым днем стена вокруг кладбища росла ввысь и в длину.

Случалось, выкладывали втроем, остальные были заняты могилами. Их тоже прибавлялось. Недолго простояла в одиночестве первая могила. И скоро у нее появились соседи.

До снега оставался всего месяц, а стена охватила кладбище лишь на треть. Теперь уже всем стало понятно, что не успеть. Слишком большая работа не могла быть закончена таким малым количеством людей. А на новом кладбище уже появились мародеры.

С мраморного памятника на могиле генерала вырвали звезду. С другой плиты сорвали лист нержавейки с посвящением покойнице. У третьего — унесли ограду.

— Да что за зверье! — возмущался бригадир, устанавливая новую ограду, и на чем свет стоит поносил человечий род, жадный и бесстыжий.

Но на следующий день вся бригада ахнула. Весь кирпич, завезенный еще с вечера для стены вокруг кладбища, за ночь словно испарился. Ни одного кирпича. Ни ведра цемента. Будто сквозь землю провалились за ночь…

Следователь милиции, выслушав бригаду, оглядевшись, сказал уныло:

— Ну, где теперь искать? Это на спине не унесешь. Конечно, машиной вывезли. Кто-то теперь себе дом построит. По протектору не сыщешь. Других улик нет. Чисто сработали. Ничего не скажешь.

— А на кой черт вы имеетесь? За что зарплату получаете? Так ответить может любой дилетант! А если у вас сопрут со двора? Тоже руками разведете? — возмутился Николай.

— Что я могу? Отсюда до города — не близок свет. Кому-то уж очень понадобилось. Не могу же весь город на уши поставить из-за кирпича! У нас есть дела и посложнее, и поважнее! — уехал вскоре.

На следующей неделе на кладбище появился сторож. Его вымолили, вытребовали, уговорили. Казалось, хоть теперь можно уснуть спокойно. Но не тут-то было. Исчез памятник с могилы уже на следующий день. А оглушенный сторож едва отдышался в больнице и тут же отказался сторожить кладбище.

Мужчины бригады взяли в сторожа двоих из бомжей. Но тех утром нашли пьяными до одури. А во вчерашней могиле, раскопанной до основания, покойник лежал без гроба. На земле.

Его родственники такой скандал подняли, что бомжи протрезвели:

— Чего? Без гроба? Видать, пробухал жмур свою домину. А сам домой похилял, к бабе?

— К какой бабе? Я его жена! Куда гроб дели,

негодяи? — орала женщина.

— Подумаешь, жена! Ты что? Единственная на свете? Да у него таких, до Москвы раком не переставить!

— Вы хоть понимаете? Мы о мертвом говорим!

— А почем знаешь, что о мертвом? Раз из гроба сиганул, живым был!

— Да вон он — в могиле! На земле лежит!

— И пусть себе лежит! Раз мертвый, зачем ему гроб? Уже все равно! Засыпем его, к едрене фене, и баста всему! Чего орать?

— Кому гроб пропили? — не выдержал бригадир и взял бомжей за грудки. Тряхнул изо всех сил гак, что остатки похмелья отовсюду брызнули.

— Говорите живо! Не то обоих вместе с тем покойником живьем урою! — пообещал Николай.

— А ты не грозись, не наезжай. Чего в пузырь бухтишь? Не забывай, нас много, вас мало! Мы вам душу на кулак намотаем, если станешь доставать…

И все же гроб вернули. Снова уложили в него покойного, забили крышку, закопали могилу. Положили на нее тяжеленную плиту. Прогнали бомжей. Привезли в сторожа старика с овчарками. На следующей неделе милиция прибыла. Собаки покусали человека. Официальное заявление поступило. С требованием о возмещении ущерба.

Мужичонка клялся, что на выходной решил прийти, чтоб навестить родственника. И только подошел к кладбищу, собаки набросились. Он звал на помощь. Но сторожа на месте не оказалось…

Пришлось оплатить лечение, порванную одежду.

Николай возвращался домой злой из-за всех неприятностей. А они пошли цепью. Одна за другой.

Уже через месяц занесло подвыпившего мужика на кладбище. Заблудился. И свалился в подготовленную могилу. Обе ноги сломал. До утра едва дожил. Орал не своим голосом. Сторож со страху дрожал, уверенный, что по недогляду врачей вместо мертвого живого человека закопали. А ни позвонить, ни позвать некого. Вокруг ни одной живой души. Сам побоялся средь ночи к могиле подойти.

Хорошо, что тот подвыпивший везучим человеком оказался. Не замерз насмерть. Дожил до утра. А бригаде — новая неприятность. Зачем заранее могилу выкопали, если кладбище не обнесено забором полностью?

Николай лишь иногда вспоминал, что нужно поинтересоваться сыном. Узнать, как он учится, как устроился, послать ему денег. Но не получалось.

Лишь на Новый год позвонил. И все у той же Наташки взял адрес Павла. Хотел написать письмо. Но вместо этого послал деньги. И три строчки на бланке перевода. Дал адрес Бориса Петровича. Вскоре получил уведомление, что деньги получены сыном. А вот ответа не было.

Через месяц послал еще. Попросил черкнуть. И снова ни слова в ответ.

Николай не обижался на Пашку. И, посылая деньги, уже не просил писать. Вскоре перестал указывать адрес. Понял, сын еще не простил его.

Прошли два года… Николай у Арпик решил узнать, пишет ли ей сын? И позвонил:

— Конечно, пишет! Спасибо, что помогаешь ему. Дал мне передышку. Кстати, у Павлика есть невеста! По окончании училища собираются пожениться.

— Вот так! А почему мне не написал?

— Я его пристыжу!

— Не надо! — запретил Николай, но через месяц получил короткое письмо. В нем Павел сказал, что уже был в море, на практике. Будущая работа нравится. И он с нетерпеньем ждет, когда получит распределенье на судно. Поблагодарил за деньги. Сказал, что теперь он подрабатывает в порту и в его, отцовской, поддержке уже не нуждается. О личной жизни, невесте — ни слова.

Письмо скорее походило на записку. Но как обрадовался этой весточке Николай. Он много раз перечитал письмо. И написал ответ. Но шли дни, недели, Павел молчал. Лишь через полгода скупое письмо. В нем настоятельная просьба — не присылать деньги.

— Сынок! Откладывай на будущее! Деньги никогда не бывают лишние. Не брезгуй! — попросил на бланке перевода.

После этого Павел не просил не помогать. Письма его стали подробнее. И в одном из них, уже через год, он написал, что уже женат…

Еще через полгода прислал фотографию. Николай подметил, что сын резко изменился. Возмужал, носит усы,

— У нас будет ребенок! — сообщил в следующем письме.

— Мы получили квартиру! — узнал вскоре.

— У нас сын!

И ни в одном письме ни разу не спросил Николая о нем самом. Он не сразу это заметил. Лишь потом. Но молчал.

Павел в письме старательно обходил обращение к Николаю и никогда не называл его папкой или отцом.

— Отвык! — думал человек.

— Негодяй! — говорил бригадир. — Даже имя сына не назвал! Не счел нужным! — добавлял Борис Петрович.

Николай на это не обратил внимания. Он сообщил в Сероглазку сестре и матери, что стал дедом. Для первого внука отправил громадную посылку. Уж чего только не вложил в нее! Костюмчики и шубку, разные игрушки, шоколад и конфеты, даже часы наручные купил для малыша, с браслетом. И спросил, как зовут его? Каким родился? На кого похож?

Вскоре получил ответ:

— Сына назвали Андреем! Он похож на мою мать! Ее копия! Спасибо за все, но с часами ты явно поспешил. У сына еще нет зубов. Он пока очень маленький. Думаю, когда вернусь из рейса, он уже начнет ходить. Я через неделю ухожу в море! Курс на восток! Будем возить лес в Японию и Китай. Это надолго. Не меньше чем на год. Писать оттуда не смогу. Жизнь на море совсем иная. Так что не обессудь.

Николай теперь опасался другого. Не отнимет ли у него сына море? Еще в заключении всякого наслышался. И переживал, не веря судьбе. Ведь все она отняла. Сначала работу и стабильность, потом свободу. А дальше — того хуже — любовь, жену и сына… Он жив! Но простит ли его?

«Если море сжалится, может, еще поладим меж собой?» — думал человек.

— Не глупи, Колька! Держись мужчиной! Не роняй своего достоинства перед сыном, — говорили мужики.

— Дурные вы все! Да что у всех есть дороже детей в этой жизни? Деньги? Они как вода! Сколько их ни имей, на тот свет не унесешь! Квартиры, машины, вещи — все это видимость благополучия и покоя. На самом деле, от них лишь головная боль и тревога. А вот дети… Они — все! Их не купишь, не продашь, не обменяешь на других. Уж какие есть! Каких вырастил, таких и получил! Это единое богатство и счастье каждого! — говорил художник Федор, недавно выдавший замуж свою дочь-перестарку. Теперь он ждал внука и был бесконечно счастлив.

Бригада Бориса Петровича нынешней весной закончила кладку стены вокруг кладбища. Помогла сторожу довести дом до ума. Старик зорко следил за кладбищем. И, несмотря на возраст, каждую ночь вместе с собаками обходил свои владения.

Несмотря на все, набеги на кладбище не прекращались. Случалось недолгое затишье. Особо после того, как кого-нибудь ловили с поличным. И слух о том облетал весь город. Но проходило недели две, и налеты на погост возобновлялись с новой силой.

Никто в тот крещенский день не ожидал такой свирепой пурги. Она поднялась ночью. Сразу. И, взвыв миллионом плакальщиц, сорвала с петель тяжеленные кладбищенские ворота.

Накануне были похоронены трое покойников. Им еще не успели поставить памятники. И старик- сторож не опасался, что горожане появятся туда в такую погоду.

Но через неделю на кладбище пришли родственники покойников вместе с милицией, чтобы вскрыть могилы. Когда все три гроба были открыты, сторож и бригада онемели от изумления. Все мертвецы лежали в гробах нагишом.

Родственники и плакали, и возмущались.

— Я сразу узнала у торговки платье своей дочки! В нем ее похоронили! Еще хотели розовую змейку вшить, но не было такой. Вставили белую. Глянула, точно! Такого гипюра не было в продаже во всем городе. Его отец привез из Германии. К свадьбе! А она, моя ласточка, грибами отравилась. Неделю до свадьбы не дожила! Так даже в гробу не оставили в покое нашу девочку! И здесь обидели, отняли последнее! Господи! Неужели мне мало горя? Отнял дочь! Теперь позволил обокрасть даже мертвую! — плакала навзрыд седая женщина.

— Какие украшения были на ней? — холодно перебил следователь милиции плачущую.

— Был золотой медальон на цепочке. Она тоже золотая. Браслет, подаренный женихом к свадьбе. Из золота. Перстень золотой — подарок отца, с изумрудом, кольцо, что купили к свадьбе. И серьги. Все из золота. Все сняли ворюги. Даже платье, туфли, нижнее белье не побоялись снять! — плакала женщина.

— А у нашего костюм был темно-синий, шерстяной. Рубашка с галстуком. Ну, это все ладно. Но зачем у покойного золотые зубы выбили? — указали родственники на открытый рот покойного. Мертвец оскалился в кривой усмешке, словно слушал, о чем говорят живые.

— И нашего обобрали до нитки. Мало было одежды, сняли часы с золотым браслетом — отцовский подарок. Наш Петя их очень любил. И даже золотую цепку сняли. С кроссовками не расстались!

— Нет! Хватит с нас! Я требую, чтоб нашли и вернули! — требовала мать девушки.

— Да уж постараемся! — пообещал следователь. И на следующий день пришел с обыском в дом Бориса Петровича.

Такого визита никто не ждал. Николай удивленно смотрел на понятых, показывал им сберкнижку, доказывал нелепость грязных предположений.

— Мы обязаны проверить все версии. В том числе и эту. Ведь три собаки могли пропустить на кладбище лишь знакомых людей, кого они видят каждый день. Посторонний не пройдет незаметно мимо трех овчарок, — ответил следователь и попросил понятых выполнять свои обязанности беспристрастно.

В доме ничего не было найдено. И тогда следователь продолжил обыск в сарае.

Каково же было изумление Николая и бригадира, когда один из понятых, сунув руку в карман старой куртки Калягина, вытащил оттуда пригоршню золотых вещей.

— Это ваше? — ехидно улыбнулся следователь, добавив: — Подкожную сберкнижку завели? — разглядывал золотые вещицы.

— Вот и зубы покойного, цепочки, кулон. "Только часов с золотым браслетом не хватает. Успели продать, Калягин?

— Я не знаю, как они здесь оказались! Я не ложил их туда! Я не брал! — покрылся лоб липкой испариной.

— Покойники сами принесли! Подарили лично? За заботу о них, — съязвил кто-то из понятых.

— Я не брал! Клянусь!

— Не спешите! Да и кто, кроме вас, на такое способен?

— Ну, Николай! Не ожидал от тебя такой подлости! Какая же сволочь! И столько лет под одной крышей! — побледнел Борис Петрович. И, сплюнув, ушел в дом не оглядываясь.

Калягина тут же увезли в следственный изолятор. А через месяц — суд…

Пять лет лишения свободы…

Николай, оказавшись за решеткой, плакал навзрыд. Прежние сроки не сломали. Нынче вовсе ни за что. Это было самым обидным.

«Кто мог подбросить? За что так жестоко расправились? Кто они — мои враги?» — перебирал в памяти все варианты.

«Бомжи? Не может быть! Эти с золотом никогда не расстанутся добровольно. Не выпустят из рук ничего, что можно пропить, продать. Да и за что? Отмудохал их тогда у могилы? Их каждый день тыздят. Они меня давно забыли. Да и живы ли теперь? — думал человек. — Может, сторож? Но за что? Я его даже матом не обложил ни разу. Да и не сможет старик в одиночку три могилы раскопать. Силенок не хватит! — тормошит память. — Но кто-то подставил! Это факт. Но попробуй докажи? Никто не поверил. Даже Борис… И мужики! Вон, как на суде орали. Дескать, я самый жадный в свете. А потому — ничего удивительного, что до такого дошел! Жаль, что проглядели и воспринимали человеком. Во, гады», — вгрызается в подушку.

Но самое обидное, что на процессе была Арпик. Она дала показания, мол, Николай регулярно помогал сыну. Жаль, не знали, откуда он брал деньги. Она поверила. И, конечно, написала сыну. «За что, Господи? Чем так прогневил тебя? — смотрит невидящими глазами в черный потолок барака. — День это или ночь?»

— Эй, ты! Трупная муха! Кончай выть, падла! Не то врежу, накроешься враз. Тебя жмуры в клочья разнесут за все подвиги! — услышал голос соседа по шконке.

— Не виноват я ни в чем, — простонал тихо.

— Все такое болтают. До конца ходки! Но я тебе не поп. Каяться будешь на том свете! Но если пикнешь еще, угрохаю, как козла! — пообещал сосед зло.

Глава 5 Новая родня

Стешка с того дня резко изменилась к Сергею. Интересовалась всем, что он делал в доме, помогала ему. Старалась узнать мальчишку получше.

Она замечала, как иногда он бросал начатое дело и подолгу сидел, опустив руки, уставясь в одну точку. Вывести его из этого состояния было непросто. И только Стешка умела отвлечь, растормошить мальчишку. Ему она покупала технические журналы. С ним говорила, как со взрослым. С ним делилась всем и даже советовалась.

— Сержик! Что задумал? Что хочешь сделать?

— Насос собираю. Чтоб огород поливать прямо из шланга, не носить воду ведрами! — ответил парнишка серьезно. И к концу недели показал насос в работе. Варвара и девчонки визжали от восторга, когда радужная дуга, разбившись в тонкие струи, забила по яблоням, сливам, малине, по картошке и капустной рассаде.

— Готово! Полный порядок! — радовался Сер-

гей.

— Спасибо, сынок! — поцеловала мальчонку. А тот через час уже обдумывал, как смастерить свою теплицу, чтоб в ней и зимой росли и зрели огурцы и помидоры, зелень, лук.

— Не надо, внучок! Это ж сколько дров понадобится? — запричитала Варвара

— Я все обдумаю. Не переживайте! — успокаивал мальчишка, что-то вымеряя, присматриваясь. Потом, уже вечером, позвал Александра. Что-то объяснял, доказывал, спорил. И уговорил. Увлек его своей идеей. Художник оставил на время картины. Помог Сережке утеплить, закрепить теплицу. Раньше ее с весны укрывали пленкой. На зиму — снимали. Теперь теплицу обшили горбылем. Прочный брус заменил прежние хлипкие рейки. Горбыль защитили рубероидом. А сверху вместо плетенки поставили рамы. Обили войлоком двери.

— Сереж! Ну к чему? Глянь, сколько у нас солений! На зиму — по горло! Зачем лишняя морока? — пыталась отговорить Варвара. Но напрасно… — Нынче уголь дорогой. Помидорами его не окупить! — пыталась бабка переубедить с другой стороны.

— А нам уголь не нужен, — отзывался Сергей.

— Чем же греть теплицу станешь? В ей по холодам все поморозится.

— Все будет в порядке, — отвечал мальчишка. Вскоре привез Александр из Дубровинки солярный котел. Небольшой, как раз для теплицы.

Экономичный, он за два часа прогревал теплицу на целые сутки.

Стешка и Варвара впервые в своей жизни собрали зимой помидоры с веток. Поставили на стол, радуясь.

— Сереж, давай подумаем, куда тебе пойти учиться? Голова у тебя светлая. Грех такой талант зарыть!

— Я вам надоел?

— Сержик! Ну как ты смеешь? Мне без тебя хуже всех! Я люблю тебя! Но нельзя вот гак тебя впрягать! Выучить хочу. Не для диплома! Для жизни! Чтоб больше знал и умел! Это в жизни пригодится! — убеждала Стешка.

— Хватит с меня образованных. Насмотрелся на них до тошноты. Только и выбражают своими дипломами, а в душе — дырка сквозная. Не хочу себе такого. Что у меня есть, то — мое! Не от образования это! Оно ничего не дает. Только время отнимет. Годы! — не соглашался Сергей.

— Не образование людей портит. Они такими уродились. С трещиной в душе. Тебе это не грозит. Образование знания даст. Не стоит от того отказываться. Чем дальше, тем совершенней техника. Тебе нельзя отставать. Я себе не прощу, если из-за нас свое терять станешь. Ведь ты — гений! — вселяла уверенность в мальчишку.

Тот вначале отнекивался. Потом стал прислушиваться, а вскоре и призадумался.

— Решайся, сынок!

И Сережка надумал. Александр привез ему учебники. И уже к весне парнишка хорошо подготовился. Сдал экстерном экзамены в школе, нет мало удивив преподавателей-скептиков. А вскоре поступил в технический колледж.

— Моя мать с отцом решили перебраться поближе ко мне. Будут жить в городе. Сережка с ними. Мать присмотрит за ним. И, когда ты скажешь, они смогут навестить нас. Мать и отец — люди интеллигентные. Но доступные, простые. Без комплексов, — говорил Стешке Александр.

— А почему они не захотели жить у моря? Я так мечтала побывать у них когда-нибудь! — призналась грустно.

— Трудно им стало. Я не рассказывал тебе об их проблемах. Старики измучились с перебоями электроэнергии, с отключением отопления и газа. Они замерзали зимой. А это ударило по здоровью. У матери стало плохо с бронхами. У отца — с сердцем. Вот и попросились. Я, конечно, обрадовался. Квартира все равно пустует. И Сережке с ними будет веселее! Как ты?

— Я бы хотела познакомиться с ними. Может, не понравлюсь. Но хоть буду знать, с кем живет наш мальчик. Я без него скучать стану. Привыкла, как к родному. Страшно отпускать. Но надо. Хорошо, если бы они привыкли друг к другу. А вдруг не склеятся отношения? — выдала свои опасения женщина.

— Не думаю. Мои старики — люди уживчивые и покладистые, — успокаивал Александр.

— Когда они переехать хотят?

— Продадут свое жилье, отправят багаж и сами следом. Думаю, за месяц управятся.

Варвара, узнав о переезде Сашкиных родителей, губы поджала:

— Ну, теперь крепись, дочка! От этой затеи добра не жди. Коль свекруха грамотная, тебя — деревенскую — с говном смешает. Разбивать будет! Как же! Ее сын-художник живет с простухой! И это при том, что нынче образованных одиноких баб больше, чем телок в стаде. Отошьет она его от тебя! Разведет! — настраивала Стешку заранее.

— Мам, загодя не мути воду!

— На кой черт они к нему едут? Чтоб самим на шею сесть и погонять. Не кумекаешь? Почему он с тобой раней об том не переговорил? Да чтоб одуматься не успела. Свалятся как снег на головы. И куда от них деваться? С одной свекрухой попробуй ужиться? А тут еще свекор — старый пердун! И зачем согласилась, дуреха? — упрекнула Варвара Стешку.

— Они отдельно жить будут! Не с нами!

— Эту дурь закинь. Не верь. И месяца не пройдет, как сманят его!

— Мам! Не могут же они одни жить! Саша —

их

сын! Не могу я запрещать их переезд! Это дико!

— Ну, гляди сама! — помрачнела мать. И стала замкнутой, неразговорчивой. Ночи напролет вздыхала на печке, сетуя втихомолку на непоседливость родителей зятя.

Она слышала, как Александр, вернувшись из Дубровинки, сказал Стешке, что старики уже отправили багаж и со дня на день приедут…

— Милый мой Сержик! Кто знает, как оно все склеится? Может, и впрямь мать права окажется. Уйдет от нас Саша… Ну кто мы ему? Так хоть ты нас не забывай. Не погнушайся! Так страшно мне отправлять тебя одного. Да надо. Одно успокаивает, твое сердце доброе. Оно не даст оступиться и ослепнуть твоей душе! — плакала Стешка, прижав к себе голову парнишки. Ей казалось, что никогда больше не увидит его.

— Не плачь, мам! Не переживай! Все будет хорошо. И я снова приеду. Я не смогу без вас. Ты мне веришь?

— Конечно! Тебе, как себе! — сунула в руку деньги. Пусть будут свои…

В дорогу заранее напекли пирогов, пирожков и ватрушек. Сметаны и творога, сыра и масла — впрок положили в сумки. Даже сало и яйца не забыли. Все пригодится. Ведь свое, домашнее…

Сережка, уходя, обнял обеих принцесс. Любку попросил следить за теплицей. И не хлопать сильно дверью холодильника. Ленке не велел грызть лед из морозильной камеры и не забывать подметать полы на кухне.

— Ты скоро приедешь? — спросили обе.

— К Новому году обязательно буду! — пообещал твердо. И, подойдя к Варваре, попросил тихо: — А к моему приезду испечешь пирогов с малиной?

— Непременно! Спеку! — поцеловала Серегу.

— А ты жди меня! Я очень буду стараться. Для тебя и для себя! Как просила. И береги себя! — чмокнул в щеку Стешку. Та еле сдерживалась, чтоб не разреветься.

— Вот и опять мы одни остались, — сказала Стешка, когда дочки и мать вернулись в дом.

— Теперь уж навсегда так! — подала голос от печки Варвара.

— А папка сказал, что бабушка из Евпатории тоже будет всех нас любить! Она такая же, как ты, только, наверно, не умеет вздыхать, как наши коровы в сарае! А вот ты можешь! — глянула Ленка на Варвару и добавила: — А та бабушка пироги умеет печь? Или только есть их будет?

— Тебе бы только пироги! — одернула Любка Ленку и приказала: — Шагом марш сарай чистить от говна. А то Сережка приедет, ухи обоим надерет.

В доме Варвары, казалось, ничего не изменилось. Все также размеренно шла своя жизнь в семье. Каждое утро убегала в школу Любка. А Ленка завистливо провожала ее из окна, вдавившись носом в стекло. Когда-то и она пойдет в школу… А пока, проводив грустным взглядом сестру, берется за веник. В доме каждый занят делом…

Два дня прошли в ожидании. И лишь на третий, уже в сумерках, вернулся Александр.

— Ну как там у вас? — нетерпеливо спросила Стешка.

— У них все нормально. Старики мои опоздали. Самолет задержался с вылетом на двенадцать часов. Но все позади. Уже прилетели. Я их в порту встретил. Вместе с Сережкой. Конечно, удивились! Особо мать. Я ей отказное заявление показал. Она глазам не верила. И все удивлялась, как прожил с нею восемь лет?.. Отец никак не комментировал. Только-то и сказал: «Одна радость все же осталась от нее! Это Сергей! От родной к чужому ушел! Это уже от Бога! Такое случайным не бывает…» Ну и о тебе спрашивали. Как живем? По-моему, на все их вопросы поставил точку Сергей. Сказал на второй день, что соскучился по тебе — своей матери, им и возразить нечего. Ребенок в этих вопросах не ошибается. Мать, правда, интересовалась дочками. О тебе расспрашивала. Хочет увидеться.

— Чего ж не привез?

— Пусть отдохнут, придут в себя с дороги.

— Здесь им легче было бы! Воздух посвежее. И тишина! Это лучше всего лечит!

— Знаешь, Стеша, пусть они сами сюда запросятся. Я им не стал предлагать, навязывать. Пусть отойдут от перелета, немного стерпятся с климатом. Чтоб восприятие было верным, не на усталость и издерганные нервы. Надо, чтобы они захотели увидеть тебя! И понять!

— Тебе виднее! — улыбалась Стешка.

— Возьми деньги! В этот раз картины разошлись хорошо. Всего три остались. Да и те из прошлых работ. Я становлюсь популярным. Так говорят реализаторы. Мои картины уже спрашивают. Особо интересуются новыми работами. Я уже еле успеваю! — похвалился Александр. Он смолчал. Но Стешка поняла недосказанное… Мать Александра, конечно, не одобрила выбор сына. Мало того, что выбрал в жены женщину из деревни, так еще и с двумя детьми… Да и живут в захолустье…

— Эх, сынок! Неужели не мог найти по себе? Городскую! Творческую личность из своей среды! Иль перевелись? Почему крайность? Что общего между вами? Ведь вы на разных языках говорите. Ты об искусстве, а она о хлеве и навозе! — сморщилась брезгливо.

— Мам! Я уж не тот безусый юнец, какой нуждается в поводыре. Я уже обжегся на интеллигентке. И выбросил из жизни восемь лет. Не хочу ошибиться во второй раз. Жизнь тоже имеет свой предел. Со Стешей мне хорошо и спокойно. Я ей нужен!

— Еще бы! — усмехнулась Валентина Ивановна и добавила: — Кто теперь согласится взять в жены женщину с двумя детьми? Да еще при твоем положении!

— Мам! О чем говоришь? Какое положение, ты посмотри вокруг! Сколько художников умирают от голода! А ведь толковые, талантливые люди! И я чуть не оказался в их числе! Давно ли стали меня признавать? Лишь после серии работ «Бабье лето». Она оказалась счастливой. До нее еле концы с концами сводил! Стыдно вспомнить!

— Но ты нашел-себя? Зачем же снова теряешь? Ведь жизнь с деревенской женщиной пагубна для тебя! Она не только не соответствует твоему уровню, она снижает твой творческий полет. Ну, кто она?

— Стеша — прекрасный человек!

— Не спорю! Она может быть и красивой, и доброй, но не твоего круга! К сожалению, все равно придешь к этому выводу. И снова пожалеешь о потерянном времени.

— Ошибаешься, мам! Стешка — мои крылья!

— Жаль, что они взяты напрокат у курицы!

— Ты ошибаешься! — смеялся Александр.

— О чем вы спорите? — вошел отец.

— Полюбуйся на своего сына! Он хочет убедить меня, что нынешняя деревня способна вдохновлять художника!

— А знаешь, ему виднее! Ведь он рисует! Ему и судить. И вообще, Валентина, наш сын давно не мальчик. Не лезь в его душу с поварешкой. Он сам способен разобраться во всем. Если ошибется, винить кроме себя будет некого! Мы с тобой — старики. И между нами и сыном лежит пропасть. Временная. Целых двадцать пять лет! Они теперь живут иначе! Мы безнадежно отстали от них. Пусть живет, как считает нужным.

— Ты отец ему? — подбоченилась Валентина Ивановна.

— Ты на этот вопрос отвечать должна. Тебе виднее! Коли я отец, пусть сын живет своим умом. И ты в его жизнь не лезь! — топнул ногой.

— Я не позволю, чтоб мой сын позорил фамилию! Я столько лет учила его, воспитывала в нем характер, личность! А получилось…

— Валентина! Угомонись! — открыл дверь в спальню и втащил за собой жену. Там еще минут десять спорили. Потом, выпив успокоительного, мать легла и вскоре уснула.

Вечером Александр с Сережкой пошли во двор подышать чистым воздухом.

— Переживаешь, батя? Ничего! Обломается бабка. Поскворчит, пошипит, угомонится! И чего взвилась? Она наших не видела! Если б хоть раз туда приехала, ее оттуда ухватом не выпихнули б.

У них так здорово! Я соскучился по всем. Домой хочу!

— А как же Стеша? Ты обещал ей…

— Я не сказал, что уеду. Я говорю, хочу к ним, — уточнил Сергей. — Смотри, какой тут грязный дождь! А там — совсем другой. Чистый. Он душу лечит! Он похож на бабкину сказку.

— Не горюй! Все кончается! И ты здесь не вечно! Закончишь колледж, домой вернешься! — успокаивал Александр.

— Меня пошлют работать поначалу! Я же программистом буду. По компьютерам! Их в Дубровинке нет! — заметил парнишка.

— За три года многое изменится и там…

— Хорошо бы! Я уже устал от города. А ты?

— Я завтра поеду домой, — ответил тихо.

— Счастливый! Когда я туда попаду?!

— На Новый год! — успокоил Сергея.

— До него еще далеко! А знаешь, о чем я мечтаю?

— О чем?

— Купить нашим телевизор! Большой, импортный. Чтоб Ленка с Любкой смотрели мультики. Бабка — «В мире животных», «Клуб путешествий». Ты — свой футбол. А мать — фильмы про любовь.

— Почему про любовь?

— Коль свою не имела, хоть чужую — счастливую увидит. И порадуется, что не все в жизни несчастные.

— Почему она несчастна? — удивился Александр.

— Никто из вас ее не понимает. А значит, не

любите. А мне мамку жаль. Она — самая хорошая… Ты ей это передай. Скажи, что я всегда ее помню…

Александр видел, как удивилась и обиделась мать, узнав, что он решил уехать к Стеше уже на следующий день. Не захотел побыть с родителями. Заторопился.

Валентина Ивановна даже заплакала от обиды. Но сын не обратил внимания. Не стал утешать. Поспешил поскорее собраться, чтобы не опоздать на вечерний автобус.

Перед отъездом долго говорил с отцом и Сергеем. К ней в спальню не зашел проститься, не сказал, когда его ждать. Хлопнул дверью и умчался к себе — в деревню. Она даже не увидела, как он ушел.

А вот теперь Сашка ворочается в постели. Злится на мать за поспешные выводы. Решил подольше не приезжать. До самого Нового года. И тогда, забрав Серегу на каникулы, уехать с ним. Пусть старики сами поживут. Поймут, что Сашку можно воспринимать лишь вместе со Стешей. Не делить их на сословия.

Александр в своей жизни редко и коротко общался с матерью. Его другом был отец. С ним он делился всем, как с ровесником.

Отец единственный знал, как Сашка, будучи еще в пятом классе, полюбил свою одноклассницу Ирину. Красивой была девчонка. Сашка показал ее отцу. Тот о чем-то поговорил с нею. И Ирина сама пришла к ним домой. Они вместе готовились к урокам, дружили. Но Сашка вскоре понял, что любит Ирку как дружка. Прошло томленье, тревога, трепет.

— Почему? — спросил отца.

— Взрослеешь, сынок! Сам понял, что слишком разные вы. Подруг у тебя будет много, а жена — одна…

Отец слишком хорошо понимал его. И никогда не высмеивал, не унижал. Терпеливо выслушивал. И всегда старался помочь.

Не повезло Сашке с первой женой, отец не упрекал. Лишь посоветовал разойтись спокойно, без скандалов. Не позориться.

— Это еще не трагедия, сынок! Хотя, конечно, больно. Но ты — мужчина! Если понял, что не любим и не нужен, не тяни время. Ты еще молод. Впредь будь осмотрительнее. С женщиной можно дружить, за нею можно ухаживать, не переходя определенных границ. Надо убедиться, что другая — именно твоя, какую искал все годы. И найдешь!

Когда Сашка рассказал отцу о Стеше, тот задал лишь один вопрос:

— Она тебя любит?

— Да!

— О чем разговор? Живите счастливо! А мать со временем свыкнется. Не стоит уделять много внимания ее капризам и амбициям. Не забывай, она тоже прежде всего — женщина…

— Саша, что ты не спишь? — проснулась Стешка.

— Да ничего. О Сережке думаю. Как там со стариками уживется? Вообще он покладистый, доверчивый парнишка. Но не без своего характера. Здесь у него срывов не было. А как будет там, не знаю.

— Сережа с кем хочешь уживется! Чудесный мальчуган. Чего переживаешь? Лишь бы в колледже не разочаровался. Тогда вернется домой. И больше не уговорю его ни за что! А так хочется, чтоб в люди вышел. Мои отец тоже мечтал увидеть меня врачом или учительницей. Да не состоялось из меня ничего. Недоучка! И та без практики. Может, хоть Сережке повезет. Мне так хочется, чтобы он был счастливым. Хватило с него горя…

— Спасибо тебе, Стеша! Мальчишка и впрямь все время вас вспоминает. Свою мать — ни разу.

Будто и не было ее никогда. Я когда вез его сюда, все переживал, как получится. Но напрасно. А в городе оказалось много сложнее. Но там вся надежда на отца. Он у меня человек мудрый.

Шли дни. Александр работал над новыми полотнами. И вдруг к концу второй недели принесла почтальонка письмо, написанное Сережкой.

Стешка еле дождалась Александра. Все не терпелось вскрыть, прочесть, что там написано. Но удержалась.

«Пап! Я терпел сколько мог. Заставлял себя сдерживаться и молчать. Но больше не могу. Сил не хватает. Достала бабка до печенок. Если не заберешь меня отсюда, убегу в бомжи! Лучше спать в подвале на трубах, чем в одной квартире с этой бабкой! Возьми меня отсюда насовсем. Я не хочу больше учиться! В письме всего не скажешь. Если я тебе нужен, забери! Если через неделю не появишься, не ищи меня больше. Сергей…»

У Александра капли пота на висках выступили.

— Вези домой! Скорее! Обидели мальчугана! Конечно, неспроста такое прописал! — заплакала Варвара.

— Что случилось? — задумалась Стешка. Но Александр, ничего не отвечая, спешно собирался. На лице красные пятна проступили. Понял, допекла мать мальчишку. И впервые пожалел, что разрешил ей переехать к нему из Евпатории.

В город он приехал утром. И, позвонив, обрадовался, что успел. Двери ему открыл Сергей.

— Заберешь меня? — спросил сразу с порога.

— Конечно! Сегодня уедем. Собирайся! — прошел на кухню, где мать гремела тарелками, а отец, закрывшись от нее в туалете, читал газету.

— Что произошло здесь у вас? — глянул на мать исподлобья.

— Совсем опустился. Уже и здороваться разучился? Ты что? В хлев пришел? — напустилась на него Валентина Ивановна.

— Хватит меня воспитывать! Я не мальчик, чтобы отчитывала! Почему не отвечаешь на мой вопрос? Что случилось? Почему Сергея выжила?

— Видишь ли! Я считала, что мать для сына важнее бездомных подкидышей! Он вел себя так, словно стал здесь единственным хозяином! А все остальные — в лучшем случае — временные гости. Я не соглашалась с этим. Да и как можно? Приволок в дом бродячую собаку ростом с тигра. Скормил ей все продукты. Мало того, посадил в ванну, где моемся мы с отцом. Искупал, а потом сушил моим феном на диване! Это что за дикость? Таких собак полный город! Они заразу разносят. А он притащил в квартиру, не спросив разрешения! Мало того, как нам теперь в ванной мыться? И когда я сделала замечание, он нахамил мне! Собаку, конечно, прогнала! Так этот паршивец перестал со мной разговаривать. А через день принес кота. С помойки! И повторил то же самое, что с собакой. Только на этот раз сушил не феном, а завернул в банное полотенце! Ненормальный! Ведь у всех по- моечных котов — блохи! Я снова выбросила! Так он попугая выпустил на улицу, какого я себе купила. И при этом — вот наглец! — сказал, что я — садистка! На следующий день в ту клетку, где жил Яшка-попугай, крысу посадил. Принес из подвала! Я чуть с ума не сошла. Ведь клетка на столе! Как он посмел? Это издевательство! А он еще смеется и говорит, что завтра в дом самого черта приведет! И приволок! Кого думаешь? Удава в зоомагазине купил. Говорит, по дешевке. Сказал, что приобрел мне на воротник! Другого не заслужила. А этот удав у меня на подушке спал. Как тебе такое? Я вошла в спальню, чуть разрыв сердца не получила от ужаса. Твой босяк смеется и говорит: «Теперь вижу, понравился мой подарок! Угодил! И главное, выкинуть не сможешь. Подойти побоишься, в руки взять! Вот и привыкай! Вы с ним одной породы!» После этого, скажи, можно с ним в одной квартире жить? Он не просто дикарь! Он негодяй! — кипела Валентина Ивановна.

— Пап! Это не удав, это уж был! — стоял в дверях кухни Сергей, уже собравшийся в дорогу.

— Какая разница? Это что? Домашнее животное? Ему место в моей постели?

— Пап! Я не хочу тут быть! Поехали домой, — позвал Сергей.

— Какой он тебе папа? С чего ты взял? Вас таких наплодят целый город, а мой сын воспитывай? Иди к своему отцу! — кипела Валентина Ивановна.

Сергей шагнул к двери. Дернул ручку. Александр успел опередить:

— Стой, сынок! Тут я хозяин! Иди в зал! Дай поговорю несколько минут. Наберись терпенья! Прошу тебя!

Он завел парнишку в зал и, закрыв за ним двери, вернулся к матери:

— Ты никогда не задумывалась, почему с детства я сторонился тебя? Почему мы с тобой не были дружны? Все потому, что ты любила только себя. И в семье была чужой. Жила, как гостья, приехавшая» на торжество! Кремы, краски, лаки, тряпки, другое не задерживалось в твоей голове. Ты никогда не жила заботами семьи! Все лежало на отце!

— Лгун! Я всю свою жизнь вам отдала!

— Неправда! Ты жила своими капризами и прихотями. Теперь ты хочешь навязать свой уклад Сергею? Но он уже знал одну такую! Я слишком хорошо изучил тебя, да и его мать. Вы однотипны. С тою разницей, что ее муж оставил. А мой отец оказался терпеливее! Потому ты пока не одинока! Но это — пока.

— Зачем я сюда переехала? — простонала Валентина Ивановна, схватившись за сердце.

— Я не звал. Во всяком случае — тебя!

— Ты предлагаешь нам вернуться обратно? — округлились глаза женщины.

— Возможно. Надо подумать. Но жить вместе мы не сможем. Это уже понятно. Может, придется купить вам отдельную квартиру. Будем жить в одном городе, но врозь. Я помогу вам. Так, кажется, будет лучше для всех!

— Саш! Ты хорошо подумал над сказанным? — вошел на кухню отец.

— Иного выхода не вижу! Ребенок привел в дом собаку — не с добра! Значит, уж очень одиноко было ему. Потребовался друг. Нашел его. И что? Пса выгнали, самого обругали. А ведь я этого ребенка восемь лет растил. Сам. Он — мое повторенье! Я слышал, как мать назвала его при мне! Что было сказано без меня, остается лишь предположить.

— Нам собирать вещи? — спросил отец.

— Я должен отвезти Сергея домой. К своим. Пусть успокоится. Жаль, что — пришлось ему расстаться с колледжем. А так мечтали! Позже я приеду. Тогда и решим, как быть.

— Саша! Сынок! Неужели ты нас с отцом оставишь ради чужих людей? — заплакала Валентина Ивановна, испугавшись всерьез.

— С кем и к кому я ухожу — не чужие мне! Я люблю этих людей! Я не могу жить без них! В том мы с тобою разные. Я уезжаю. У тебя есть время обдумать. Ты себя не переломишь. Время ушло. Но смириться ради себя самой — сумей.

Иначе расстанемся. И я с этим не промедлю, — пообещал жестко.

— Сынок! Остановись! Не перегни! Мы с матерью все обговорим, подумаем, как быть. По и ее пойми. Ты рос иным. И ей нелегко так быстро сориентироваться. Мать не привыкла к грубости. Да, не получилось у нее с Сергеем, не наладились отношения. Но нельзя и тебе рубить с плеча. Ведь если мы расстанемся, то навсегда. Гебе это нужно?

— Я все сделал, чтобы вы переехали. И если не получились отношения, то не по моей вине. Мать сознательно пошла на это!

— Подумай, на что ты нас толкаешь? Ты — сын…

— Не я создал ситуацию. Я был уверен, что все у вас будет хорошо! Сергей в семье Стешки стал своим, родным человеком. Хотя со мною рос. А с вами — не смог!

— Он действительно сложный ребенок! И мне с ним было нелегко!

— В доме Варвары никто такого не сказал. Хотя люди, как говорите, необразованные, А вот чужого ребенка признали.

— Мы — не смогли! Что ж, значит, никчемные! Черствые! Злые! Сумели лишь тебя вырастить! Жаль, что один ты у нас! Прогонишь, голову приклонить не к кому. Ну да ладно. Поищем и найдем. Не станем обременять и мешать тебе. А перестроиться не сможем. Старые стали оба! И подстраиваться не будем! Не умеем! Уж какие есть, так и проживем! Ты нам свой адрес оставь. В случае, что подыщем, сообщим, чтоб за ключами приехал! Пока багаж в пути, сборы будут недолгими.

— Отец! Ты впрямь изменился за эти годы. Я думал, ты поймешь меня, сумеешь мать убедить.

А ты меня винишь. Что ж, поступай как хочешь! — написал адрес, положил перед отцом и, позвав Сергея, вышел из дома не прощаясь.

— Пап! А я заочно могу учиться, если ты захочешь! Слышишь? — тормошил Сергей.

Но Александр шел торопливо, размашисто. Он думал о своем и не услышал слов мальчонки. Лишь в автобусе разговорились тихо.

— С самого начала все пошло наперекосяк. То я не тем полотенцем руки вытер. То я неправильно веду себя за столом. Не там ботинки поставил, не так койку заправил. Почему черствый хлеб нарезал к столу? Зачем до ночи читаю? Надо свет выключать. То дорожки плохо почистил, цветы забыл полить! То упрекала, что много ем. Одежду не туда положил! Короче, запилила! Я терпел сколько мог, пока не стала обзывать! Вот тут все назло стал делать! — признался мальчишка, озорно сверкнув глазами. — А знаешь, как она ужа испугалась? У нее разрыв сердца с другого конца случился. Уж и тот вылез от ее вони на лестничную площадку. И в подвал уполз. Там с неделю отходил от удушья. Я его еле отпоил молоком. А потом Витьке отдал. Пацан такой. Во дворе живет. Он этого ужа сразу полюбил. Имя дал. Как другу. Они и теперь корешат.

— Скажи, а почему сам не решился поехать к нам? Почему ждал, когда я за тобой приеду и к чему грозился уйти в бомжи?

— Ты мог не поверить мне. Сказал бы, что я не захотел учиться и все тут. Здесь сам убедился во всем. Да и на что приеду? На билет не было. Все деньги отдал Валентине Ивановне.

— Зачем?

— Ну, она всегда жаловалась, что на хлеб нет.

— Они квартиру продали!

— Эти она боялась тратить. Берегла. Каждый день пересчитывала, не украл ли я из них? А когда узнала, что у меня свои деньги есть, вытащила понемногу. То на сахар, хлеб, масло. Так и кончились. После стала каждым куском попрекать.

— Забудь, Сергей!

— Мне в бомжах было лучше, чем с нею.

— Ну а мы при чем? Сразу написал бы!

— Терпел. Думал, остановится. Да где там!

Домой они пришли уже к обеду.

Сережка повис на шее Стешки. Варварины морщинки, каждую, на лице расцеловал. Обнял Ленку, покружил ее. И, умывшись, сел за стол.

— Прости, мам, что не застрял в городе. Не повезло! Больше не поеду туда учиться. В общежитии — одна шпана. А с той старухой даже уж не ужился, сбежал, — рассказал мальчишка подробно о жизни с Валентиной Ивановной.

Александра от его рассказа то в жар, то в холод бросало. Он не знал, куда себя девать от стыда. И отворачивался, кряхтел, досадливо крутил головой. А Стешку от услышанного трясло. Но высказать вслух свое мнение о свекрови не решалась. Не хотела обидеть мужа.

Зато Варвара не стеснялась в выражениях:

— Во, жаба болотная! Заездила навовсе нашего мальца. Жопу свою на его шею повесила! Бесстыжая. Высосала с него все до кровинки и давай шпынять! Это хорошо, что он бедовый. Другой, чуть послабже, помер бы рядом с ней! Гля, как схудал за две недели. Одни уши и глаза остались. Больше ничего! А ить справный был Ну, ништяк, внучок! Нынче вечером пирогов испечем! В честь твоего возвращенья! Это тоже праздник для всех нас!

— Бедный наш Сережка! Зачем тебя отправили? Уж лучше неграмотным жить, чем в грамотных помирать. Я тоже не пойду в школу. Правда, бабуль? Обженимся с Сережкой и станем всегда тут жить! Никогда в город не поедем к бабке, какая только есть пироги умеет, а печь — нет…

Александр сидел, как на углях. Каждое слово, как пощечина, било без промаха. Сергей это особым чутьем понял. И оборвал все воспоминания. Пошел проверить, как смотрели девчонки за хозяйством. Ждал, когда вернется из школы Любка.

Порядком в доме, сарае и во дворе остался доволен. Беспокоился, что Любка долго не возвращается. Пошел сам встретить ее из школы. Приметил сидящую на пеньке посередине пути. Девчонка счищала грязь с ранца и куртки, с сапог.

— Привет! Где так вывозилась?

— Это не я! Меня отлупили, — хныкала Любка, размазав грязь по лицу.

— Кто тебя оттыздил? За что?

— Дубровинские пацаны! Обзывали меня, мамку. Я стала в них камни кидать. Они поймали…

— Кто?

Любка назвала. Сергей довел ее до калитки, сам пошел в Дубровинку.

Вернулся уже к вечеру. Весь измятый, потрепанный, но счастливый. Он никому ничего не рассказал. Но с тех пор Любку все мальчишки деревни обходили стороной. Ни словом, ни пальцем не задевали. А Сережка снова занялся домом.

Вместе с Александром заготовили жерди на новый забор. С Варварой плел маты — утеплял сарай. Дрова сложил в аккуратные поленницы. А вечерами что-то мастерил. Вот так из-под его рук вышла цветомузыка. На всякий голос и смех вспыхивала разноцветными огнями, как будто салютовала всякой теплине в доме.

Когда Сергей включил магнитолу, подсоединив к ней цветомузыку, Варвара даже забыла, что пора доить коров. Засмотрелась на праздничные сполохи. Мало радостей было в жизни бабы. А эта живинка, сделанная руками ребенка, согрела душу.

Незаметно приближался Новый год. И в семье давно уж не вспоминали о стариках Александра, живущих в городе. О них словно забыли дружно. И только сам художник помнил. Никто, кроме Александра, не знал, почему он так тщательно прятал некоторые свои работы. Но к празднику в доме мыли и чистили все. Стешка нечаянно наткнулась на них. Развернула из любопытства. И… Руки опустились. Без слов все поняла…

Вот Сережка у двери. Открыл настежь. Перед ним собака. Громадная, рыжая.

Пес непонимающе смотрит на лестничную площадку. Ну, зачем ему надо уходить, если ни он, ни мальчишка не хотят разлучаться. В глазах Сережки тоска и боль, стыд и одиночество. Пес смотрит на него, понимая беспомощность, виляет хвостом, прощая, лижет руку. Картина названа «Прощание с другом»… Стешка долго смотрела на нее, понимая, как много было недосказано.

А вот старик у окна. Очки на кончике носа держатся. Глаза в окно смотрят. Там, за пеленою дождя, еле различимы две фигуры. Мужчины и мальчишки. Они ушли в дождь из дома. Струи дождя стекают по стеклу окна. Капли на стеклах очков — дрожат. Картина названа «Когда плачут мужчины».

Стешка поняла, кого нарисовал Александр. Глаза старика слишком похожи на глаза художника. Только в отцовских — само страдание стынет. Страх перед будущим одиночеством, когда уже ничего не повернуть вспять.

На следующей — Сережка провожает в школу Любку. Расправляет ремень ранца на плече. Внимательно смотрит на дорогу, ведущую в деревню. Любка спокойна. Она знает, ее никто не обидит. Улыбка дочки смешит. «Счастливая пора»…

— А вот эта почему отдельно лежит? — Разворачивает картину На ней снова Сережка. На ступенях дома — в городе. Совсем один. Опущены плечи, голова. Рядом — дипломат. Из него краешек книжки. Сергей забыл обо всем. Он слишком одинок, очень несчастен. О чем он думал тогда? О чем вспоминал? Темно вокруг. Лишь тусклая лампочка в подъезде скупо освещает фигуру мальчишки. Где он заблудился в те минуты? — Разглядывает картину и слышит внезапное от дверей:

— Здравствуйте! Кто-нибудь есть в доме?

Стешка выглянула из спальни. Увидела старика. Незнакомого. И в то же время она где-то видела его лицо.

«Да вот только что, на картине!» — вспоминает баба.

— Здравствуйте! Входите! Я сейчас! — пошла переодеться. — Вы отец Саши?

— Я и есть! Узнали? Мы с ним похожи. Так все говорили! — улыбался человек, отойдя от порога.

— Раздевайтесь. В доме тепло. Проходите, — предложила Стешка.

— А Саша где?

— Он работает на природе! Рисует. Где теперь? Трудно сказать. Вечером придет — расскажет!

— Вот как? А я думал, он деревенской работой занят, — смутился старик.

— Всюду успевать приходится. И помогает! Не без того! Это он поначалу ничего не умел. Теперь — все в руках. Дрова рубит, сено косит. Надо — и свинью зарежет. И картошку посадить, убрать. Коня запрячь. Ничем не гнушается. Потому картины у него пошли правдивые. Покупают их люди охотнее.

— Это хорошо, что он себя нашел!

— Пойдемте, посмотрите, как живем! — позвала гостя за собой, провела по комнатам.

— А это что?

— Русская печь!

— Никогда не видел! Зато слышал много! — заглянул на лежанку. Улыбнулся торжественно: — Сергей говорил, что здесь он сказки слушает.

— И не только Сержик! У нас трое детей!

— Я знаю! Слышал. Наверное, вы самые счастливые люди на земле! У вас много детей! Все — ваша радость.

— Кто знает, какими будут? Хочется, чтоб жили светло, — привела на кухню. И, усадив за стол, предложила поесть.

— Как вас зовут? — спросила гостя.

— А разве Александр не говорил?

— Он называет вас отцом. Имени, отчества не сказал.

— Отцом? Спасибо вам, Стеша! Я думал, после его последнего приезда он забудет это слово, — невесело усмехнулся человек. — Иван Степанович я! Так меня зовут. Ну а вы что же, одна в доме? Слышал, семья у вас большая!

— Шестеро! Скучать не приходится. Все делом заняты. Старшая дочка в школе! Саша над новым пейзажем работает. Сергей с матерью — в теплице. Там всегда дел полно. Младшая дочь — в сарае убирает. Никто не бездельничает.

— Это правильно. А мы с женой вашу жизнь

совсем иначе представляли! — признался гость.

— И как? — поинтересовалась Стешка.

— Вовсе ошиблись!

— Разочарованы?

— Наоборот! Приятно удивлен.

— Вы ешьте! — подвинула поближе тарелки. Сама ушла, чтобы не мешать.

— Мам! Дай плоскогубцы! В моем столе в верхнем ящике! — просунулась в дверь голова Сережки.

— Что делаешь?

— Хочу проводку в теплице сделать скрытой. Чтоб вид не портила!

— Это Сергей? — удивился гость.

— Конечно! Кто ж еще? — усмехнулась Стешка.

— Не может быть! — поперхнулся старик. И прокашлявшись, добавил: — Он же, кроме пакостей, ни на что не способен!

— Это вы о Сергее? Да он у нас труженик! Первый помощник в доме!

— Шутите! — не верил Иван Степанович.

— Зачем? Пойдемте со мной! Сами увидите.

Гость прошел в теплицу, робко озираясь по

сторонам, пригибая, втягивая голову в плечи при малейшем звуке.

Он широко открыл рот, увидев именно Сережку на верхней ступени лестницы. Тот закладывал провода в разрезанный резиновый шланг и крепил его к раме тонкими, незаметными шурупами, делал разводку к неоновым лампам. Подсоединял дроссели.

— Сереж! К вечеру успеешь? — спрашивала Стеша.

— Через час будет порядок! — даже не глянул вниз.

Варвара поливала помидоры и тоже не взглянула на гостя. Тот, не посмев подать голос, молча вы шел из теплицы. Удивленный до онемения, старик долго молчал. И лишь потом спросил:

— Как вам удалось?

— Что? — не поняла баба.

— Приручить самого черта?

— Не преувеличивайте, Иван Степанович! Сережка — обычный парень! Мы с ним прекрасно ладим.

— Вы знаете, что он у нас вытворял?

— Немного слышала! — рассмеялась Стешка.

— Вы смеетесь, а мы плакали от него. Сколько он нервов нам потрепал, не счесть! Мальчишка возненавидел мою жену. За что — не знаю. Каждый день ее изводил. Представляете, привел собаку.

— Я об этом слышала…

— Потом кота!

— Тоже знаю.

— А про крысу?

— Рассказал сам.

— Попугая выпустил!

— Знаю!

— Выходит, сам во всем признался. И это вы считаете нормальным?

— Валентина Ивановна обижала его! Сергей лишь вынужден был отвечать взаимностью. Защищаясь хотя бы вот так! У нас иные отношения.

— Я вижу! И не верю своим глазам!

— Знаете, вам не хватило с ним самого малого! Тепла!

— Что вы имеете в виду? Его никто не обижал. За ним был хороший уход.

— Я не о том! У нас, сами видите, нет ваших удобств, нет дискотек. Живем в глуши. А дети — счастливы. И Сережка от вас к нам уехал не случайно. Не воспринял. Готов был в бомжи убежать.

— А почему?

— Это мне надо задать вам такой вопрос.

— Может, потому, что у вас девочки растут?

— Чушь. Они слишком малы. И дело совсем не в них.

— Ну что ты тут? Закончила уборку? — вошла в дом Варвара и, только заглянув на кухню, увидела гостя.

— Познакомься, мам! Иван Степанович — отец Саши! — представила старика Стешка.

Варвара нахмурилась:

— Уж лучше б вы так и жили в своих Евпаториях, чем по свету мотаться и детям души травить. Опосля вас наш мальчик до сих пор в себя не пришел.

— Помилуйте! Это он нас мучил!

— Будет вам спорить! — прервала Стешка. И, выглянув в окно, сказала: — Саша идет! Наверное, новый пейзаж закончил. Не будем портить ему настроение.

Но. Александр не сразу пошел в дом. Свернул в теплицу. И люди в доме вынужденно заговорили на другую тему.

— Вот вы говорите, зачем по свету мотаемся? А разве с добра? Мы в Евпатории столько лет прожили. А пришлось уезжать. Работы не стало. Люди отдыхать разучились. Перестали приезжать. На пляжах — ни души. Опустели грязевые бассейны. Раньше яблоку упасть негде было. А в последние три года силой никого не затянешь. Путевки не по карману. Город жил за счет отдыхающих. Тут же, когда их не стало, все прахом пошло. Хоть помирай. Ни света, ни газа, ни тепла, ни пенсий. Люди озверели вконец. Уехать к кому, куда и, главное — на что?

— Но вы уже переехали! На что сетуете? — нахмурилась Стешка.

— Три года не могли продать квартиру!

— И все же продали!

— За гроши! — возмущался человек.

— Умейте ценить малое, получите большее! — сорвалось у Варвары.

— Я не жалуюсь. Все позади. Лишь память болит…

— Нашли об чем болеть? Живите по-стариковски, воду не мутите. Чтоб и себе, и другим спокойней было б…

— Нам не до того. Успокоиться после пережитого, обрести уверенность в завтрашнем дне.

— А кто ее у вас отнял? — удивилась Стешка.

— Александр! Мой сын! Посоветовал присмотреть новое место Для жизни! Иль другую квартиру подыскать. Мы искали. Да за них такие деньги просят, каких мы и в глаза не видели никогда. Мы свою, считайте, даром отдали!

— Иван Степанович, успокойтесь! Никто не собирается выгонять вас из Сашиной квартиры. Но не забывайте, что несчастья случаются не только у вас. И Сережку привезли не на иждивенье, а на учебу. Он прекрасный мальчишка. Нужно было лишь найти общий язык.

— Стеша! Мы с Валей столько пережили за эти две недели! Саша уехал злой. Предложил найти вариант переезда от него. Но куда? Багаж стоит нераспакованный. Не знаем, чего ждать!

— Саша идет! С ним и поговорите! — сверкнула улыбкой.

Александр, увидев отца, не удивился. Обнял старика. Спросил, как добрался, о самочувствии.

— Какое к черту! Сидим на узлах, как студенты. Чего ждать, не знаем…

— Отец! Много лет назад ты жестче меня умел говорить с матерью. И это иногда давало результаты. Теперь ты дал слабину и женщина взяла верх. Так нельзя! Я просил вас относиться к Сергею, как к родному внуку. Мать восприняла его квартирантом. Это пошло! Я с нею поконфликтовал. За тобою оставались выводы! Раньше — справлялся.

— Саша! За эти дни столько выводов в валидоле получили, ничему не рады!

— А мне что говорить? Мальчонку с учебы сорвали!

— Он тоже не сахар! Не подарок!

— Послушай, отец! Сережка соседям не забивал в окна голы. Не забрасывал на спор шайбы в печные трубы. Не рисовал на воротах голые задницы с именами жильцов дома, не подводил к калиткам ток. Это был я! Как же тогда тебя хватало? Иль потому, что свой. А свое дерьмо всегда вкусно пахнет? Да Сережка в сравненье со мной просто ангел. С ним общий язык найти намного легче. Он многое умеет. Я был лентяем. И не стоит теперь скрывать. Не стало у вас тепла в сердце! Потеряли. Поспешили с этим. А ведь у меня скоро свой ребенок будет! У него, кстати, уже есть брат — Сергей, и сестренки. Они должны любить друг друга. Кто их этому научит, если сами не умеете?

Стешка, покраснев, ушла в спальню.

«Ведь вот только вчера сказала Сашке, что беременна, матери не призналась. А он — во весь голос! Как медаль надел! Иль в лотерею выиграл…»

— У тебя ребенок будет? — переспросил отец.

— Нуда!

— Слава Богу! Наконец-то! Может, доживем! — обрадовался старик. И добавил: — Значит, будет кому продолжить род!

— Конечно! Но одно плохо, что вы с матерью не готовы к тому! Слишком себя любите. Никого другого не поймете!

— Саша! Эти две недели были сущим наказаньем. Мы многое обдумали, поверь. Мать о многом пожалела. И, кажется, поняла все. Она надумала пойти на работу. И я тоже подыскал себе место. В военкомате… Все ж приработок. Не помешает… К тому ж обещали через год-два какое-нибудь жилье подыскать. Конечно, за деньги. С меньшими удобствами и не в центре, как у тебя. Но все же своя крыша. А потому, если с матерью невмоготу, мы уйдем. Но погоди это время! Умоляю! Не гони! — дрогнули плечи…

— Я сказал! Живите, сколько надо! Об одном прошу, не наступать мне на душу и не лезть в мою жизнь!

— Нам уже не до того! Поверь!

— И нечего жить по-бродяжьи. Распаковывайте вещи и живите нормально! Вы не в гости приехали!

— Спасибо тебе, Сашок! — подошел Иван Степанович к сыну. Обнял его. — Давай, сынок, вдвоем, как раньше! Ведь получалось у нас с тобой! И неплохо!

— Иван Степанович! Не выдержал! Я так и знал! Ушел от нее! — стоял в дверях Сережка с кучей инструмента в руках.

— Нет, Серега! Не ушел! В гости приехал. А с Валентиной Ивановной все уладится. Женщин в руках держать надо, даже в старости. В этом твой отец прав! — глянул Иван Степанович на Варвару, закусившую губу.

— Это уж, как получится! Иного мужика не вытаскивай с-под каблука! Не давай волю норову! А то ишь, в руках держать! А руки не отвалятся? Не всякую бабу подомнете! Иная так лягнет, откуда зубы доставать будете! — не сдержала язык.

— Не о вас сказано. И не о Стеше! О той, какая не умеет ни с кем ужиться! — успокоил Сашка тещу. Та вмиг потеплела. Морщины на лице разгладились.

Иван Степанович вместе с сыном обошел дом, участок, полюбовался лесом, подступившим почти вплотную. Напарился в бане. И, вернувшись, долго разговаривал с сыном и Сережкой в полутемной спальне. Никому не хотелось включать свет.

— Знаешь, Сергей, Валентина Ивановна — человек резкий. Но не с добра. В детстве была в детдоме. Когда война началась, детдом был оккупирован. И немцы у ребятни брали кровь для своих раненых. Валюхе тогда три года было. Кормили их крапивой и гнилой картошкой. От нее одна тень осталась. Умирала девчонка. И даже когда потеряла сознание, врач ей в вену иглу вставил, чтоб последнюю кровь взять, покуда жива. Да тут партизаны помешали. Открыли стрельбу. Врач про Валюху забыл. Ее нянька унесла. К себе домой. Растила до конца войны. В самом детдоме к тому времени больше половины ребят поумирало. А Валька уцелела. Но нянечка была старой. И после войны, когда узнала, что ее третий сын тоже погиб, уже в Берлине, не выдержала. Умерла. Вальку опять в детдом. Там она училась. Потом в ФЗО пошла. Но постоянные заборы крови даром не прошли. Здоровье сдавало. А тут узнала, что ее отца, кадрового офицера, попавшего в плен, заживо скормили свиньям. А мать попала под бомбежку вместе с военной колонной, менявшей дислокацию, погибла на Курской дуге, — выдохнул Иван Степанович и продолжил: — Однополчане… Мать их в бок! Девчонка и не выдержала этих известий. Попала к неврастеникам. Чуть на Колыму не угодила! Хорошо, врачи вступились.

— А на Колыму за что? — ахнула бабка.

— Награды ее отца были аннулированы, когда в плен попал. И посмертно назвали его предателем. Валюха, услышав о том, Сталина кляла на все лады! И не только его. А всех и вся, из-за кого сиротой стала. Ее спрятали в санаторий закрытого типа для детей-ивалидов. Там она подлечилась, поступила в библиотечный институт. И закончила с отличием. А вскоре меня встретила. Я тогда высшее офицерское училище закончил. В Одессе. Поженились. Правда, Валюшка долго не соглашалась. Мол, не получится семьи. И рассказала все. Потом и врачи со мной беседовали. Предупреждали о возможных срывах. Но… Они случались крайне редко. Я, как обещал, берег ее от стрессов. Но от жизни нынешней не убежишь. И позавчера у нее был очень сильный приступ. Думал, потеряю свою Валюху. Навсегда… Посинела. Дышать стало нечем. А на венах, сколько лет прошло, следы от игл, черные, как дробью пробиты… Еле откачала «неотложка»… Вот и злился на нее, и обижался, а пришла минута, свою жизнь отдал бы! Только бы она жила! Ну, кто я без нее? Старый мухомор! Не только кому-то, себе не нужен! А Валя всю жизнь любила меня! И теперь не можем друг без друга! Случается, конечно, иногда цыкну на нее! Но перегибать боюсь. Знаю, потерять могу. Потому уговорами, убежденьями переламываю. А чем старше становимся, тем больше ее жалею. Ведь я ей один всю родню заменил. Случись что со мной, не переживет. Если она уйдет, я себя исказню, что никчемным человеком жил, не уберег…

— Отец, а почему ты раньше о том мне не говорил? — удивился Александр.

— Сначала ты мал был. Потом — молод. Дальше — несчастен. Свое бы пережить и удержаться на ногах. А вот теперь — самое время. Но не для того, чтобы пожалел, чтобы понял. Неспроста все так сложилось. И я никогда не мог оставить ее. Не только потому, что жалел, я люблю ее. Она вынесла непосильное для женщины. И держалась в этой жизни зачастую из последних сил…

Сережка слушал равнодушно, думал о чем-то своем.

— Куда она устроилась на работу? — спросил Александр.

— В техническую библиотеку. Кстати, отобрала для Сергея какие-то книги. Я их ему привез. Валентина убеждена, что они пригодятся.

— Покажите! — заинтересовался мальчишка. И, взяв стопку книг, ушел на кухню, там под настольной лампой внимательно просмотрел все, что передала для него Валентина Ивановна. Несколько раз у него вырывался восторженный крик:

— Класс! Я это искал!

— О! Схема! Та самая!

— Цены нет! Находка!

— Иван Степанович! Большое спасибо! Сколько я могу их подержать у себя?

— Она их тебе насовсем прислала!

— А откуда узнала, что именно эти книги мне нужны? — удивился Сергей.

— Да кто их разгадает, этих женщин, где их чутье прячется? У тебя в ящике стола остались какие-то железячки, записи. Она в них разобралась. А еще в твой колледж звонила к директору. Там согласны перевести тебя на заочное отделение. Учебники, нужную литературу бабка обеспечит. И еще! Там в сумке, чуть не забыл, два набора конструкторов. Она купила тебе. Ты хотел их. Правда, не верила, что можешь в них разобраться. Но на всякий случай взяла.

Сережка с головой влез в сумку. Выволок оттуда дав пакета. Развернул. Улыбка разлилась по всему лицу.

— Пап! Глянь! Приемник могу собрать теперь! Карманный! На всех волнах ловить будет! А еще звонок! Глянь! Шестнадцать мелодий! Электронный! На батарейках! Я его завтра соберу и поставлю! — радовался Сергей.

«Значит, не все так плохо было, раз знала свекруха, чем занят Сергей! Интересовалась его делами. Не всегда и он озорничал!» — думала Стешка, наблюдая за всеми, слушая каждого.

— А когда сватья к нам пожалует? Иль ей деревенский дух не по нраву? Пошто не схотела повидаться с нами? — тихо вошла Варвара и глянула на Ивана Степановича вопросительно.

— Знаете, Варя, моя жена считает, что незваный гость хуже татарина. Ее не приглашали. Потому не решилась. Теперь, когда передам ей, конечно, приедет. Ей тоже хочется познакомиться с вами. Со всеми. Ведь нас было всего трое. Теперь вон сколько родни появилось! Она всегда завидовала большим семьям. А тут… Не знала, как отнесетесь к ее приезду. Когда скажу, что внук ожидается, она очень обрадуется. Много лет этого ждали! Теперь уж доживем..;

— Ты поживи у нас! Не спеши уезжать. Сам попривыкни ко всем, приглядись. Матери я позвоню из Дубровинки, чтоб не беспокоилась! — предложил Сашка.

— Знаешь, сынок, чем скорее вернусь, тем быстрее она к вам приедет. Я знаю, как Валюшке это нужно. Пусть успокоится. Ей легче будет, когда все увидит сама. Она ничего тебе не говорила, по мне хорошо известно, как тяжело она перенесла твою первую неудачу с семьей.

— Это уже прошло. Забыть пора! Все ошибаются. И я не стал исключеньем.

— Все ее не касаются! Ты у нас один. Вот родит Стеша твоего сына, тогда поймешь меня и мать…

— Ты не спорься с ним. Он правду молвил, — осекла Варвара зятя, поняв Ивана Степановича.

Утром он уехал, пообещав до Нового года обязательно появиться здесь хотя бы на несколько дней.

Стешка со страхом и любопытством ждала приезда свекрови. Конечно, ничего хорошего не ожидала от ее визита. Засели в памяти рассказы Сережки о ней. Да и Александр нервничал. С тревогой просыпался каждое утро. И успокаивался лишь к ночи. Он знал, мать не рискует идти по потемкам деревенской дорогой. Он даже кисть оставил, чтобы не пропустить приезд матери, контролируя каждое ее слово, всякий шаг. Он не доверял ей и переживал, чем обернется это посещение для него? Не нарушится ли эта недавняя хрупкая гармония, не оборвется ли в один миг то, чем он дорожит?

Он знал, как резка и несдержанна мать в своих оценках. Как может больно обидеть словом, ударить по самолюбию и унизить…

Даже Сережка в ожидании Валентины Ивановны весь съежился. Веселость как рукой сняло. Мальчонка сник, стал угрюмым, неразговорчивым. И заранее сказал Стешке:

— Мам! Если она начнет выступать, я ее прогоню! Хорошо? Ты не переживай…

И только Варвара казалась спокойной. Она одна не смотрела на дорогу, никого, казалось, не ждала. О Валентине Ивановне не заговаривала. Спокойно управлялась по дому. И, видя тревогу каждого, усмехалась.

«Чего страдаете? Прищемили хвост бабе! Уж не рыпнется. Деваться некуда. Не мы у ней живем. Не держит она верх над нами. Вот тогда понятны были ваши страхи. Теперь она у сына в руках. Он ей не даст разгуляться», — думала женщина, представляя себе, как встретит свою новую городскую родственницу. Она заранее обдумывала, о чем станет с нею говорить. «Библиотечный институт закончила. Знамо дело — много книжек прочла. А что ей еще было делать. Только страницы листать. Во, работа! Мозолей нигде не набьешь. Разве только на заднице от сидячки. Мне не до книжек было. Ни одной за свою жизнь не прочитала. Да и кто в деревне книги имеет? Только учительница. Остальных и не заставишь их купить. Газету просмотреть нет времени. Не то самой, Стешка никогда не держала их в руках. Может, только когда на фельдшерицу училась. Да и кому теперь до книг? Только бездельницам, как сватья! У ней все готовое! Ну об чем с ней говорить стану? Может, о еде? Про засолы? А что она в них соображает? Готовое, магазинное жрет. Поди, корову никогда в глаза не видела. Разве только на картинке! Иль как картоха растет? Нет, ума не приложу, об чем с ней судачить…»

Стешка тоже переживала молча.

Но прошла неделя, вторая подходила к концу, а Валентина Ивановна не появлялась.

— А она, наверное, не насмелится прийти. Про ужа помнит. А уж здесь я, что захочу, то и подкину. До обморока доведу. Я все ее слабины изучил. Она боится темноты, грома и свиста, — говорил Сережка Стеше, успокаивая женщину на всякий случай.

— Ты-то сам, чего боишься ее приезда? —

спросила она мальчишку.

Тот рассмеялся:

— Я не боюсь. Тем более — ее. И вообще —

никого.

— Совсем никого? — не поверила Стешка.

— Ага!

— Так не бывает…

— А вот и бывает. Знаешь, как я бояться всего перестал? Хочешь, расскажу правду?

— Поделись… Может, мне пригодится…

— Когда я смылся к бомжам, там познакомился с пацаном. У него на ухе была наколота муха. Самая настоящая, как живая. Казалось, стоит замереть, услышишь, как она жужжит. Черная вся, толстая. И каждому, кто ее видел, согнать хотелось. Но как? Прогнать нельзя, чтоб не ударить по уху. И тут же нарывались на кулаки того пацана. А дрался он классно!

— Зачем же ему муху выкололи? Кто-то поиздевался иль высмеять хотел? — перебила Стешка.

— Вот и не угадала. Тот пацан признался, что раньше он был трусливым плаксой. Всех боялся. Чуть что, от девчонок убегал. Драться не умел. Не то кого-то, себя не мог защитить. Из дома не вылезал. Хотя там ему жизни не было. И вот однажды сжалились над ним пацаны. Помочь решили. Поймали его где-то и сделали эту наколку. Он плакал, мол, зачем меня обгадили. Они в ответ, что скоро спасибо скажет.

— За что? — удивилась Стешка.

— За наколку! Всякий, кто ее видел, лез к пацану с кулаком, чтоб прогнать муху. Ну, раз, другой, потом не только больно, обидно стало. Пришлось поневоле учиться стоять за свое ухо, защищать его, драться. И не только с ровесниками. А и с теми, кому наколка не нравилась. Через год уж никто не решался потянуться к мухе на ухе. Пацан стал первым забиякой и задирой. Он свою муху беречь стал больше рожи. Кто к ней лез, зубами платился. А то и хуже! Его даже большие пацаны зауважали. Когда он совсем обнаглел, ушел в бомжи. И там верх держал. Не дал сесть к себе на шею. Не шестерил. И домашних забыл совсем. Только бабку любил. В бомжах ей помогал. Никого из других не признавал. А все — муха! Она из него, слюнтяя, мужика сделала. Ей он всем на свете обязан. Вот и я! Тоже представляю, что на моей морде что-то вроде мухи прижилось. Едва кто-то лапы протянул, я клешней в лоб. И тоже бояться перестал. Самого себя защищать приучился. От всех разом.

— Мне это не подходит! — вздохнула Стешка.

— А зачем тебе муха? Представь, что у тебя на лице цветы распускаются…

— Зачем? Меня по лицу давно не бьют!

— К чему бить? Вот представь живые розы на щеках! Кто-то плохое слово сказал бы про розы, вспомни. Они лишь у самых красивых и счастливых цветут. И поверь в это! Внуши! Вскоре так и случится!

— Розы на лице? Нет, у меня только крапива вырастет. Но зачем такое на лице?

— Не поняла! Ты представь и поверь, что ты самая счастливая на всем свете. И оно — сбудется, — упорно убеждал Сергей.

— А розы зачем?

— Для уверенности! Они самые красивые. А значит, счастливые! Всем нравятся…

— Это верно Он говорит! Стоит только захотеть и поверить, даже сказка сбудется! — стояла за их спинами пожилая, невысокая женщина.

— Здравствуйте, Стеша! Здравствуй, Сергей! — сказала устало.

— Валентина Ивановна? — догадалась Стешка.

Женщина кивнула головой.

— Я не думала, что вы приедете вечером. Иначе встретили б вас.

— Автобус сломался в дороге. Опоздал на три часа с прибытием. В деревне оставаться на ночь не захотела. Узнала, как к вам добраться, и пришла. Здесь недалеко, — прислонилась к косяку.

— Пойдемте в дом! — предложила Стешка.

И только тут приметила две сумки за спиной свекрови. Она не без труда подняла их.

— Сергей, тут многое для тебя! Книжки и детальки. Набор конструкторов. Разберись, может, что-то нужное, — вошла в дом и разулась у порога.

Выглянувшая из кухни Варвара враз поняла, кто к ним пришел. Спешно поздоровавшись, скрылась за занавеской, предоставив Стешке самой понять свекровь.

— Я хотела приехать пораньше, но не получилось, — мыла та руки под рукомойником. — Если бы не поломка, еще в четыре часа была бы здесь. Но… Ничего страшного не случилось. Прошлась немного. Посмотрела, где живете. Красивые у вас места! И тихо!

— Да, тишина у нас сказочная! — согласилась Стешка, не заметившая Ленку, высунувшуюся из спальни.

— А это городская бабушка? А почему ночью, как Баба-яга появилась? Она на ступе прилетела?

— На автобусе приехала! Иди познакомься и не дерзи! — строго глянула Стешка на дочь.

Та тихо, робко подошла. Глянула снизу вверх и спросила:

— А ты добрые сказки знаешь? А то твой Ка- щей Бессмертный гостил, сказок не знал. А храпел, чуть печка не развалилась!

— Лена! Живо к бабушке на кухню! Иди, помоги ей! — покраснела Стешка.

— А ты мне ступу дашь покататься? — спросила, уходя.

— Лена! — растерялась Стешка, выпроваживая дочь из зала. — Извините! К нам мало кто приходит. Вот и одичала дочурка. Не обижайтесь, — извинилась за девчонку.

Сережка, слышавший все, подхватил Ленку на руки. Всю мордашку обцеловал благодарно. Хвалил на все лады.

— А где Саша? — спросила гостья.

— В теплице. Скоро придет.

— Знаете, Стеша, мне, к сожалению, не довелось жить в деревне. Хотя мечтала, как выйду на пенсию, уедем в глушь. Подальше от сутолоки и шума. Даже от самих себя. Иметь свой огород, сад, с десяток кур. Но не получилось, — взгрустнула женщина.

— Поживите у нас!

— С радостью, если позволите. Библиотека, куда я устроилась, закрылась на неопределенное время. Людям зарплату платить нечем. И нас отправили в бессрочный отпуск! Но если буду в тягость — уеду. Я не хочу стеснять никого!

Варвара, услышав это, тарелку из рук выронила.

«Только тебя нам и недостает», — подумала в сердцах.

Вернувшаяся из школы Любка тихо поздоровалась с гостьей. Оглядев с ног до головы, спросила:

— А вы моя вторая бабушка?

— А можно мне быть первой? — спросила ее Валентина Ивановна и притянула к себе девчонку, погладила голову. Любка притихла, прижалась к гостье.

— А ты видала нашего снеговика? Мы его с Ленкой слепили вчера! До ночи стоял. А утром из его носа морковку украли! Теперь без носа! Мамка не дает другую. Говорит, всех зайцев в лесу не накормишь. Но снеговик стал на старика похожий. Большой, белый и пузатый…

— А ты сучок вместо морковки вставь!

— Еще хуже будет! Кривоносый — это

пьяница!

Его бабка метлой побьет, как нашего папку. До самой деревни гнала.

— Какого папку? — не поняла гостья.

— Их родного отца мать не впустила. Он вернуться хотел. Да мы не согласились принять его обратно, — снова покраснела Стешка.

— Он пил — ваш первый муж?

— Выпивал. Но не без меры. Беда была не в том. Хотя причин хватало, — умолкла Стешка, не желая продолжать тему.

— Вы получаете алименты?

— Нет. И не подавала на него в суд! Он самого себя не прокормит…

— Какое же он имел право прийти сюда?

— К детям! Так сказал…

— Измельчали мужчины! В наше время даже не слышали, чтобы мужья на иждивении жен жили. Теперь такое — сплошь и рядом.

— Алкашами Русь всегда славилась! — не согласилась Стешка.

— Можно я переоденусь? — спросила гостья и вскоре вышла в домашнем халате, тапках. И перестала казаться неприступной и чопорной.

— Что это у вас с рукой? — указала Стешка на старый шрам, пробороздивший руку от локтя до кисти.

— Это давнее. Так, мелочь. Прошло. В Евпатории случилось. В автобусе вор порезал сумку у женщины. Деньги хотел вытащить. Я помешала.

Убегая, он задел меня ножом, оставил память.

— Его поймали?

— Конечно. А рука и теперь иногда болит. Та женщина с нами в одном доме жила. Совсем одинокая. На пенсии. Ей на жизнь едва хватало. Украли б, умерла бы с голоду. А я хорошо знаю, что это — голод… Испугалась тогда за нее…

— Но ведь мог убить!

— У каждого своя судьба. Раз жива, значит, не мог, — улыбнулась вымученно.

Стешка, слушая ее, пыталась поближе понять свою свекровь. Когда вернулся Александр, Валентина Ивановна немного смутилась. Стала скованнее. Но вскоре поняла, что сын не собирается упрекать ее. И снова ожила.

— Стеша, как вы хотите назвать дитя?

— Мальчика — Юрой, а если дочь — Светланкой!

— Неплохо! Но еще подумайте! Время есть в запасе.

— Вам не нравятся эти имена?

— Мужское — хорошее. А вот Светланки часто болеют. Характеры слабые. Моральная сторона хромает. Это я говорю о моих знакомых с этим именем. Девочки сегодня не должны быть легковесными, ветреными. Но тут я лишь свое мнение высказала, а решать вам…

Стешка задумалась. Тоже ударилась в воспоминания. А Валентина Ивановна ушла на кухню к Варваре. Та, увидев гостью, от растерянности вовсе онемела. «Ну-ка, городская увидела чугуны со свеклой и картошкой для свиней и коров. Вся печь ими забита. Что подумает теперь? И надо же вот так некстати вперлась», — взмокла спина Варвары.

— Давайте помогу! — услышала внезапное, от чего даже рот открыла.

— А чем поможешь? Со скотиной я и сама управлюсь. Ослобоню печь. Все запахи выветрю. Не обессудь, что вот так застала. Хозяйство имеем. За им догляд нужен.

Но через час женщины разговорились без умолку. Валентина пошла с Варварой в сарай, посмотреть, как та доит коров. Вернулись они оживленные.

А через три дня вовсе сдружились.-

Напрасно Варвара переживала. У. них нашлось много общих тем. Да и сама Валентина была лишь на два года старше. И обе женщины целыми днями отводили душу в общении.

Как-то вечером, замесив тесто, Варвара разговорилась со сватьей на кухне. И Стешка, войдя к ним, поняла, что ее не услышат. Хотела выйти незаметно.

— Ты чего это? Почему матери молока не принесла? — сдвинула брови Варвара.

— А сами разве не можете?

— Это еще что? — осерчала Варвара, глянув на дочь так, что та голову в плечи вобрала. — Невесток в руках держать надо! Поняла, Валюха! В ежовых рукавицах! — добавила веско.

— Со Стешей строгости излишни! Вот первая моя невестка была, упаси Бог!

— Как и мой зять — шелапуга! — подхватывала Варвара…

Саша с усмешкой наблюдал за старухами. За две недели он еще ни разу не говорил с матерью с глазу на глаз. Но слушал, следил внимательно за каждым словом. Он видел, как постепенно привыкала к матери Ленка. Она тоже полюбила сказки Валентины Ивановны. Ну и что, если они вычитаны из книжек. В них тоже дышали любовью царевны и лебеди, королевичи и добрые волшебницы, дурачки и богатыри, русалки и колдуньи.

Девчонки то смехом заливались, то жались в страхе друг к дружке. А потом засыпали на лежанке все втроем. Поначалу врозь, потом и в обнимку.

Ох, как сладко спалось под эти сказки. Никогда не слушал их только Сергей. Он словно забыл о лежанке. И всегда находил неотложные дела, чтобы не обидеть резким, прямым отказом старуху, какую не любил. И никак не мог признать и поверить ей, несмотря на уговоры Стешки и Варвары. Он даже с девчонками перестал играть, разозлившись на них за предательство.

Конечно, ему было обидно оставаться одному. И лишь когда Варвара залезала на лежанку, чтобы уложить спать внучек, Сережка мигом залезал следом. Он тоже любил сказки, как и прежде, но лишь Варварины. Им он не изменял. И Александр, и Стеша, и Валентина Ивановна видели все это. Но не вмешивались. Ждали, когда образуются отношения сами собой.

Александр наблюдал за всеми. Стешка лишь за Сергеем. Варвара несколько раз пыталась переубедить мальчишку, доказывала, что в семье не бывает плохой родни. На это мальчишка отвечал одинаково:

— Бывает! Вон даже ваш зять! Разве вы прогнали б хорошего пинком в зад? Или эта? Какая меня родила?

— Внучок! Ну, они с вывихом. Дурковатые! Валюха — баба что надо!

— А кому она — надо? — бросал через плечо и уходил то в сарай, то в теплицу, лишь бы не продолжать разговор.

Кто знает, сколько продлилась бы эта не определенность, но случилось неожиданное. Полез мальчишка в подвал и подвернул ногу. На что был терпеливым, а тут застонал. Весь сустав мигом опух, покраснел. На ногу не наступить. До слез обидно, что сам не смог вылезти из подвала. Его оттуда вытащил Александр. Варвара со Стешкой доили коров. Девчонки играли во дворе. И на лежанку Сергея уложили Александр с Валентиной Ивановной.

— Примочку ему надо сделать с водкой. Компресс. И что-нибудь обезболивающее! — предложил художник.

— Не суетись! Помоги снять носок! — потребовала Валентина Ивановна. И осторожно ощупала сустав ноги.

— Ничего страшного. Вывих! Придержи Сережку. Чтоб не лягнул меня. А ты, мой милый, потерпи. Сейчас будет больно. Но после этого все пройдет, — ухватилась за стопу цепко. И… Дернула на себя изо всех сил.

У Сережки перед глазами черные круги поплыли. Он прокусил губу до крови, но не заорал. В суставе что-то щелкнуло. Боль отпускала. Но опухоль и краснота еще держались.

— До утра лежи. Не вставай. Чтобы сустав не деформировался. Пусть все успокоится. И компресс не снимай. Договорились? — глянула в глаза.

— Ладно, — едва разжал зубы.

Валентина Ивановна не спешила покинуть лежанку. Положив компресс на ногу, легла рядом.

— Сережка, как ты? Нога ноет? — спросила тихо.

— А все равно ты дерьмо! — отвернулся мальчишка от женщины, не пожелав отвечать на вопрос.

— Мужланом растешь, а не мужчиной, — обиделась Валентина Ивановна.

— Какой есть! Зато ни перед кем хвостом не кручу. Вы же совсем другая. А здесь прикидываетесь хорошей. Только не хватит вас надолго. Сорвется маска. И все увидят, какая вы есть на самом деле!

— Эх, Серега! Может, как раз здесь стала я сама собой. И легко мне тут и просто. Все и все понятны, как на ладони. А вот в городе… Будто на другой планете… Почтальонка пенсию принесла — плати. Иначе, в другой раз, замурыжит. Или совсем забудет.

— А у вас в Евпатории не так было?

— Даже хуже! Но ведь обидно. А что, если все так будут?

— Оно давно уже повелось вот так! Без выгоды никто ничего не сделает. Вон, в вашем подъезде Валерка живет. У его отца импортуля, «Пежо». Так он ее моет, а с отца за это деньги берет. Мать в магазин послала или бабка — в аптеку, тоже не задарма. За все платят наличкой.

У Валентины Ивановны глаза округлились.

— А если у Валерки штаны порвутся? Тогда как? Или питается он тоже за свои?

— Сейчас! Он еще учится! Но уже теперь отцу сказал, чтоб тот к окончанию школы «Мерседес» ему купил. Тот ему «девятку» предлагал новую. Валерка не согласился. А «бабки» с него каждый день снимает.

— Зачем ему деньги, если он в семье, на всем готовом живет?

— Во дает! Да нынче всякий сопляк знает, зачем деньги нужны! На жвачки, на курево, на кайф, на баб, — осекся Сергей.

— Что? На курево и на женщин? Ты же говоришь, что в школе учится?

— Ну и что? Я не о нем, о деньгах! Были б они, а куда их деть, любой найдет! Так я к тому, что даром теперь ничего не делают. Бесплатно только покойники на погосте канают. Остальное за башли.

— Что ты хочешь этим сказать? Я тебе должна?

— Сегодня рассчиталась, — буркнул Сергей.

— Ну и нахал! А я-то думала, что ты и впрямь хороший пацан. Переживала за все, что было между нами в городе. А ты…

— Здесь у меня — родные. Все мои. А вы — чужая!

— Они меня считают родной. Если так, то почему я тебе чужая?

— Они, это они! А я к вам ничего родного не имею.

— Но им ты тоже чужой!

— Нет! Это мои! Все родные. Они за меня любому башку свернут.

— А мне не надо ее сворачивать. Думаю, она еще пригодится. И с тобою сдружимся.

— Никогда! — подскочил Сергей и чуть не спрыгнул с лежанки. Но Валентина Ивановна удержала.

— Куда? Лежать! Я сказала! — сверкнули холодными льдинками глаза, мальчишка враз влип в лежанку, узнав в нынешней бабке прежнюю, городскую.

«Хоть бы кто-нибудь домой пришел», — подумал мальчишка. Но, напрасно, ни шагов, ни голоса.

— Есть хочешь? — внезапно спросила его Валентина Ивановна.

— Нет! — отвернулся Сергей.

— Послушай, давай поговорим!

— О чем?

— О нас с тобой!

— Ни к чему. Кто я вам? Чужой, подкидыш. Бездомный бродяга! А и вы для меня — посторонняя.

— Не все так, Сергей. Тебя любит мой сын. Его отношение передалось всей этой семье. И тебя здесь не просто восприняли, а полюбили, признали своим. И не только Александр, но и ты сам многое для этого сделал. Просто так — не признают. Значит, было за что. Я присмотрелась. Открыла тебя заново. Увидела то, чего не заметила, когда ты жил с нами в Смоленске. Я натолкнулась на другое. Ты грубил. Не воспринимал нас с мужем. А ведь ты не просто добрый, ты очень заботливый человечек. Досталось тебе от жизни. Но и я хлебнула лиха. Да такого, что и теперь вспомнить больно. Неужели мы, двое горемык, не сможем понять друг друга? Почему мы не можем быть вместе?

— Уже не сумеем. Вы сейчас льстите. Я знаю, почему? Но давно ли говорили совсем другое. Вы ненавидели меня! Так быстро люди не меняются, да еще старые. Я не верю вам!

— Ненависти к тебе у меня не было никогда. Я не понимала тебя, это верно. Злилась, ругала. Но не больше. Я не знала, что раздражает тебя в нас? Не только мы тому виной. Это я поняла, пожив здесь, бок о бок с тобой, но уже в другой обстановке. Тебе нужно кого-то опекать, о ком-то заботиться, что-то делать. У тебя — горы неистраченной нежности и тепла, какие отдаешь за каплю внимания. Я видела это, Сережа! Я ругала себя последними словами за слепоту и глупость. Я не тебя просмотрела, забыла свое детство. И за это могла жестоко поплатиться. Если можно, прости меня за мое! Знаю, как нелегко прощать. Но кто, если не ты, поймет меня?

Сергей молчал. Он внимательно слушал, не перебивая женщину. От Александра знал, что его мать никогда в своей жизни ни перед кем не извинялась и не просила прощения…

В эту ночь впервые Сережка слушал сказку Валентины Ивановны, не покинув лежанку. А сказка была очень красивой и грустной. О девочке, чья судьба была копией жизни Валентины Ивановны. И лишь наивные девчонки, поверив, что сказка взята из книжки, до слез жалели ту, чужую девочку, не увидев ее, состарившуюся, рядом с собой. Она была так близко, что ее можно было потрогать, а вот обнять и пожалеть никто не догадался…

Девчонки спали, разметавшись во сне. Тихо постанывая, засыпала Валентина Ивановна. Все в доме легли спать, кроме Александра. Он заканчивал свою картину в отгороженном для него углу теплицы. Серега тихо слез с лежанки, чтоб ненароком никого не задеть, не разбудить. Тихо вошел в теплицу:

— Отец! Я тебе не помешаю?

— Наоборот! Заходи! Как нога?

— Нормально! Мы сегодня поговорили с бабкой. Городской.

— О чем? — заинтересовался человек.

— О нас с нею. И обо всех. Не знаю, но она

говорит, что многое передумала. Присмотрелась. И ко мне… Поняла… Как думаешь, она не врет?

— Послушай, Сержик, у каждого человека есть свои недостатки. И я, и ты не без них. Есть они и у матери. Но и недостатки случаются разными. Одни — мы прощаем. Другие — нет. Но, если мы будем видеть только плохое в людях, жить станет невозможно. И главное, самих себя изведем, а ситуацию не изменим. Людей надо воспринимать такими, какие они есть. Мать моя — не сможет измениться полностью. Не тот у нее возраст. Отношение к тебе изменится. Это однозначно. Но во всем другом — не переродится. А тебя в ней раздражало все. И только отношением к тебе жизнь не наладить…

— А что мне нужно? Я не собираюсь ее переделывать. Да и жить с нею в Смоленске не хочу.

— Не уловил, малыш мой! Мать моя оказалась умнее и хитрее, чем я предполагал. Ведь, пойми, перейдя на заочное обучение, тебе каждые три месяца нужно ездить в Смоленск. И жить, а она все высчитала — у нее. А это недели две. Она заранее готовит почву к тому, чтобы не пошел в общежитие. Ведь это стыдно, понимаешь? И еще знай! Мать у меня — человек сложный. Но, сколько себя помню, всегда умела держать слово, даже по мелочам! Не терпела брехунов. И, что самое главное, боится терять людей, доброе отношение, тем более — родню. С годами эта мудрость приходит. И страх перед потерей. Давай не будем ее наказывать этим. Она немало пережила. Я с нею тоже говорил. Два дня назад. Вот здесь. Почти до утра. И поверил ей. И тебя прошу, присмотрись. Я очень люблю тебя! Но ведь и она — моя мать… Пойми верно.

Сережка сидел на стуле сгорбившись. Не видя ничего. Он думал о своем. И вдруг внезапно взгляд остановился на картине. И мальчишка привстал от удивления. Молодая женщина, все седая, как луна, на фоне темного неба, прорезанного зигзагами молний. Женщина с ужасом смотрит на черные тучи, из каких прямо-таки слышатся раскаты грома. Женщина закрывает уши. Но из глаз бегут слезы…

— А почему она седая? Молодые не бывают седыми! — впервые не поверил Сергей.

— Мать, моя мать, стала седой в детстве… В

двенадцать лет…

— Так это она?

— Да. Картина будет называться «Больная память». Я ее не на продажу, для нас оставлю. В доме. Чтоб не забывалось. На выставку, может, и отвезу. Но не продам…

— Неужели она такой была? — рассматривал мальчишка картину во все глаза.

— Именно такою она мне запомнилась. Мать больше всего на свете боялась грозы. Это военный синдром. С детства. От нарушенной психики. Дети такое трудно переносят. И всегда не без последствий. Дай Бог, чтобы ее и твоя память поменьше точили ваши души.

— Пап! А где тот, какой был моим родителем?

— Сережа, меня он не интересовал. А мать о нем не хотела вспоминать. Знаю, человек он недостойный. Лишь потому, что никогда тобой не интересовался.

— А он жив?

— Вот этого я не знаю! Твоя мать развелась с ним официально и выписала его из квартиры. В последний раз они с ним виделись в суде. Когда их развели. Мать сама подала на развод. Тебе тогда всего полгода исполнилось. После этого они не виделись никогда.

— Выходит, я ни ей, ни ему не нужен?

— Ты мне нужен! Очень нужен! Всегда! Они тебя для меня родили!

— Но у тебя скоро будет свой ребенок!

— Да! Уже четвертый! И вы — мои. Все!

— Отец! А это правда, что ты меня любишь? Или просто пожалел?

— Я растил тебя! Учил всему! Не знаю, но мне кажется, что своего любить смогу лишь на равных с тобой. Ты стал моим повтореньем во всем. Моим зеркалом, моим портретом. Ты даже похож на меня как две капли воды. И даже моя мать, заметив это, стала сомневаться, а верно ли, что ты не кровный? Ты даже хулиганил, как я в детстве! Но я ее любил…

— Ладно! Не серчай. Мне тоже кое-что обдумать надо. Пошли спать, пока не проснулись наши женщины. Не стоит им седины прибавлять. Особо на душу.

— Ты где сегодня ляжешь?

— На лежанку. К городской бабке. Пусть не знает, что я от нее к тебе улизнул. Из-за ноги не пускала. А мне кажется, дело было совсем в другом.

На следующий день вся семья проснулась от крика Варвары. Валентина Ивановна едва голову не разбила, свалившись с лежанки кувырком, и увидела разбитую, разграбленную теплицу, из какой украли не только огурцы и помидоры, но и картины Александра, самые последние, самые дорогие.

Александр стоял на крыльце бледный, как новый холст, натянутый в раме. Стешка сползла по косяку на крыльцо. Сколько трудов пропало, сколько средств потеряно! Варвара голосила во все горло, проклиная воров, желая им любой погибели и самых страшных хворей.

— Кто это сделал? — спросил неведомо кого Сергей и ту г же услышал Валентину Ивановну:

— Такие, как ты! Твои друзья! Кто ж еще? Вы — бандюги проклятые, способны на такое! Кровопийцы! Нет вам места на земле среди людей!

Сережка огляделся вокруг. Его отчаяния и растерянности никто не увидел. Все бросились к теплице, а мальчишка, набросив куртку, уходил из дома…

Глава 6 КАПРИЗЫ СУДЬБЫ

Николай умолк. Но внутри все кипело от слез. Он мог смириться с прежними судимостями. Там был намек на его вину. Здесь сплошной оговор, подлог, пакость. Но в это не поверил никто, даже Борис, с каким жил под одной крышей, ел с одной ложки. Он знал о Николае все, но первый же оттолкнул его, презрел, не захотев выслушать.

«А может быть, это он устроил мне подлость с золотом? — мелькнула мысль. — Нет, нет! Зачем ему это!» — отвергал Николай чудовищный домысел, и тут же память подкидывала часы, проведенные в суде, лица мужиков из бригады. И слова Бориса Петровича:

«Кроме него некому такое утворить. Калягин дважды судился, но это его ничему не научило. Такие люди не могут жить без приключений. Короста преступника уже съела в нем все человеческое, что мы зовем достоинством и честью — ему недоступно. А потому прошу суд учесть мнение коллектива и очистить имя бригады от позорного клейма…»

— Нет! Я не виноват! — взвыл человек, вгрызаясь зубами в шконку, и почувствовал жуткую боль в затылке. Она жгутом стянула голову, пробила виски. Даже глазам стало тесно…

Николай не понял, что произошло… Он не знал, как оказался в психиатрической больнице, сколько времени здесь провел?

Просветление случилось внезапно. Он открыл глаза. Увидел голубое небо через толстую арматурную решетку, себя, связанного веревками, одетого в немыслимое рядно.

— Где я? — огляделся по сторонам, пытаясь вспомнить, что с ним произошло.

Память подкинула суд, зону и грубый окрик, глухую угрозу расправой.

«Зона? Но где шконки?» — оглядел себя, соседа, сидевшего на койке напротив, там, чуть дальше, еще мужики. В халатах, пижамах. И никаких шконок. Но что за люди? Где он?…

Мужик напротив оскалил мелкие гнилые зубы. Заблеял, закрутил глазами.

«Охренел, что ли?» — подумал Николай. Сосед, спустив штаны, стал подходить к Калягину, и тому показалось, что мужик, пользуясь беспомощностью, собирается обмочить его.

— Ты что, падла? Свихнулся? Я тебе, паскуда, все до корня откушу! — попытался вскочить на ноги, но не тут-то было.

Мужик остановился. Оглушительно закричал петухом. Опустив штаны до колен, повернулся к Николаю голым задом и пошел, виляя им, к остальным, забыв о Калягине.

«Псих какой-то!» — подумал Николай, вздохнув облегченно. И тут же приметил взъерошенного старика, семенящего к нему.

— Слушай, отец, развяжи меня! — обратился к нему Калягин.

— Вы, сударь, имеете честь говорить с князем Потемкиным! Вы в каком звании нынче? — обратился к Николаю.

— Ты, мать твою! Потемкин давно на том свете! Это ж всякий дурак знает! — возмутился Калягин, не понимая, растерявшись, сам-то он живой или его успели придавить могильной плитой мужики из бригады.

— Сударь! Я не слышу от вас ответа, достойного человека! Почему не отвечаете на мое приветствие? Иль ждете, когда холопы накажут вас, заставив вести себя прилично в присутствии почтенной особы? — выставил вперед всклокоченную бороденку.

— Иди в жопу! — цыкнул Николай, возмутившись не на шутку угрозе.

— Адольф Гитлер! Я приказываю вам выпороть сиятельного графа! Он счел наше общество недостойным и не ответил любезностью на мое приветствие! — заплевался Потемкин.

Из угла комнаты к Калягину с визгом подскочил тщедушный, вонючий мужичонка и стал тузить Николая сухонькими острыми кулачонками.

— Отвали, козел! Эй, ты, гнида облезлая! Встану, голову оторву! — заорал Николай и услышал, как кто-то открывает ключом двери. Калягин повернул голову, увидел двоих громадных мужиков. Это были санитары.

— Ну, что вы тут? Опять беситесь? Эй, Гитлер, отвали от новичка! Не то яйца вырву! — ухватили тщедушного мужика, взобравшегося верхом на Николая, отбросили его в угол, приказав:

— Ты проиграл войну! Слышь? Теперь — в плену! Молчи! Не то воткнем головой в унитаз и сдернем!

Гитлер полез на стену с воплями:

— Я всю Европу покорил!

— Эй, мужики! Развяжите! Отпустите меня! — заорал Николай.

— Заткнись! А то и тебе врежем! — услышал в ответ грубое.

— Где я? Что со мной? — взмолился Калягин.

— В санатории! Знаешь, как называется? Дурдом «Ромашка».

— За что меня сюда впихнули?

— А разве тебе у нас не нравится? — изумились санитары.

— Я нормальный! Отпустите!

— Сейчас! Только смокинги сменим! — рассмеялись оба в один голос.

Но тут Потемкин подал голос:

— Я приговариваю всех вас к повешенью! На рею их! — указал пальцем на санитаров.

— Слушай, ты, сиятельный, захлопнись! — не выдержал Николай. И обозвав Потемкина недобитой вошью, снова попросил санитаров отпустить его.

— Лежи! А будешь много хотеть, дышать перестанешь! — осклабились, уходя.

Николай взвыл не своим голосом.

— Лучше убейте! — кричал он вслед, но его никто не слышал.

Вскоре рослый парень вошел в палату. Психи, завидев его, оживились. Он сделал уколы всем. Первому — Николаю, Тот через три минуты спал мертвецким сном.

Иногда он просыпался. Не сразу, но понял, что его развязали. И он одет в пижаму.

— Ну, понравилось у нас? Не стоит уходить, правда? Ты посмотри, кто с тобой лежит? Сплошная история! Вон — маршал Жуков, а этот и вовсе — Клеопатра!

— Она же бабою была! — изумился Николай.

— А у нас своя Клеопатра! Другой пока не имеем! — усмехались санитары.

— С тобой даже Цезарь живет под одной крышей! Гордись! Видишь, руки на мудях сцепил? Он самый! Император! А ты кем будешь?

— Я — Николай!

— Николай Второй? — уточнил санитар.

— Да нет! Я просто Колька! Николай Калягин!

— Фу! Как скучно! У нас таких нет! Все знаменитости! И ты себе подбери подходящую кликуху, — посоветовали шутя.

Когда они ушли, к Николаю подошел Цезарь. Глянул на него и сказал глухо:

— Слушай, мазурик, я в этой хазе третий год канаю! От вышки сюда сквозанул. Лучше жить психом, чем жмуром! Доперло! Подфартит, смоюсь. Но мне тут неплохо! И ты захлопнись. Ведь из зоны тебя приволокли. Классно темнуху слепил. Сыграл в маскарад! Теперь чего вылупаешься? Заглохни. И другим не становись поперек жопы. Тут дурдом. Но это файнее зоны! Там теперь без хамовки — зэки, как мухи дохнут. Усек? Лягавые из своего положняка зэков харчат. Не всем подсветило дышать. Особо тем, кто на особиловке, к расстрелу. Этих никому с того света вытягивать неохота. И тебя заморили б. Дошло? Тут ты додышишь до чего-нибудь! А в зоне сдохнешь. Так вот заткнись! Молись судьбе, что сюда попал! А уж она сама определит, дышать дальше иль здесь копыта отбросить…

— Так ты — нормальный? — удивился Николай. Цезарь скорчил свинячью рожу, захрюкал, засвистел, встал на четвереньки и пошел в свой угол, — несносно воняя по пути.

Там, в углу, двое мужиков играли в чехарду, стучась лбами в стены. Вчера они играли в прятки, ища друг друга на потолке, лаяли на окна, плевали на дверь.

— Ну ты, Николай Второй, давай с нами в лапту играть! — позвал Калягина псих и снял с ноги тапок, запустил им в Николая, заорал радостно: — Выбил, выбил! Я в него попал!

Николай схватил психа за шиворот, поднял его в воздух, потряс и, бросив на пол, закричал:

— В другой раз из тебя мяч слеплю! Понял, пес шелудивый?

— Ни хрена не понял! Он настоящий псих! Ему баба утюгом мозги отшибла! — философски отозвался из своего угла Цезарь, слегка пошевелив пальцами рук, сцепленных на лобке.

— Эй! Мужики! Давайте обедать! — позвали санитары. Николай, едва подвинул миску с борщом, взвыл от боли. Гитлер перевернул ему на голову всю свою порцию. Горячий борщ залил лицо, одежду. Калягин вскочил разъяренный, но санитары тут же скрутили его, одели в смирительную рубашку, связали…

Лишь через два дня вернули его в палату.

Но у Калягина уже на следующий день повторился приступ. Он не знал, с чего и как это случилось.

Сколько времени прошло, пока сознанье вновь вернулось к нему, Николай не помнил. Он жил этими просветами. Но они почему-то становились реже и короче.

— А ведь и в самом деле, поехала «крыша» у мужика, — заметил как-то Цезарь врачу.

— Нормальный больной! Зато теперь его не мучает и не терзает память. Он счастлив в своей глупости. А может, дураки умнее умников и гениев? Ведь все в этой жизни относительно! И глупость на грани гениальности, и ум, граничащий с дурью… — глянул на Цезаря понимающе.

Психи куда-то исчезали, на их место привозили других. Вот так однажды не стало Цезаря. Как сказал Клеопатра, его убили заговорщики. Когда Николай решил узнать точнее, Клеопатра прыгнул на окно, стал колотиться лбом в решетку. По его лицу текла кровь. И если бы не санитары, разбил бы вдребезги свою голову.

Зачем? На это уже не мог ответить человек, ставший жалкой игрушкой жестокой судьбы.

Николай не знал, сколько времени прошло. Месяц, год или десять лет? Менялись не только больные, а и санитары уходили на пенсию. Другие, не выдержав, увольнялись. Николай их не запоминал. И лишь однажды удивился, увидев перед собой пожилого человека. Он оглядел Калягина, сказал тихо:

— Эх, какой мужик! Пять лет мог жить на воле! Ведь приговор по делу отменен давно, он признан невиновным. Найдены настоящие преступники. Целая банда мародеров. Они его подставили. И чуть не лишили жизни! Будь он нормальным, сегодня выпустили б его на волю. А теперь — куда? Он уже не личность, не человек…

— Прекратите инъекции. Изолируйте от больных! Он не безнадежен! — услышал Николай, не веря в счастье.

Вскоре его перевели в другую палату, в иной корпус, и к Калягину пришел врач, назвавший себя нетрадиционным. Он долго разговаривал с Николаем. Расспросил обо всем. Осмотрел его и сказал, что его — гомеопата — уговорила сестра Калягина, Ольга, помочь брату. И, разыскав его, уплатила за лечение. Теперь он обязан вернуть Николая к нормальной жизни.

Именно от него узнал Николай, что пробыл в психушке долгие десять лет…

— Успокойтесь! Могло случиться хуже. Теперь уж не вернешь прошлое. Давайте подумаем о будущем. Его еще можно изменить, — давал Николаю отвары, настои, Делал массажи, заставлял выполнять упражнения, выматывая его к концу дня так, что тот падал в постель и тут же засыпал мертвецким сном.

— Николай! Давайте попробуем написать письмо сестре! — не без страха подал карандаш и бумагу через три месяца.

Николай написал. Врач остался доволен и, сложив письмо, в этот же день отправил Ольге.

— Нам надо вычистить весь организм и кровь от лекарств, какие вы получали все эти годы.

И снова настои, отвары, души, упражнения, уже до изнеможения. За четыре месяца лишь три приступа. Это врач назвал победой.

— Вас скоро отпустят домой!

Николай впервые за десять лет заплакал от радости.

— Давайте попробуем самостоятельно побриться! Постарайтесь! Дома вам это придется делать самому, — предупредил строго на седьмом месяце. И снова похвалил Николая: — Для первого раза — великолепно!

А еще через месяц Николай вышел из психушки на волю, за ним приехала Ольга, какую он не узнал.

Совсем седая, старая, она даже отдаленно не походила на прежнюю — его сестру.

— Николай! Колюшка! — протянула к нему дрожащие руки.

— Мама? — удивился тот.

— Маманя наша давно померла! Это я! Ольга! Иль не признал? Состарилась шибко? А ты на себя глянь! Вовсе дед! Ничего не осталось от прежнего! — уколола по-женски необдуманно, зло.

— И как же ты расщедрилась на мое лечение? — спросил Калягин сестру.

— Не я! Откуда взяла б! Мне твои деньги вернули, что на счету были у тебя! Я их отдала врачу, псе до копейки! Здоровый — заработаешь нынче.

А больному — ничего не надо. Так маманя сказывала перед кончиной…

Николай вздохнул горько. Понял, воля встретила его по-прежнему, как и раньше, бездомный и нищим.

— Куда податься? Может, ты возьмешь к себе на время? — повернулся к сестре.

— К себе? А что я имею? Нет нынче своего угла. В доме дочь замужняя. Трое внуков — женихи. Протолкнуться негде. Сама сплю на кухне — на полу. Уж скорее бы помереть.

— А дом мамани? — перебил Николай.

— Старшая дочь в ем хозяйничает. Свет не мил. Уже своих внуков доглядывает. Там не то нам, кошке места не сыскать. Уж и сама не знаю, где головы приклоним. Хоть к мамке на погост. Хотя давай к сыну! Может, примет на время? А там придумаем, — предложила Ольга и пошла рядом с Николаем, опираясь на суковатую клюку, так похожую на саму бабу.

— Когда я прознала, что тебя обчистили от приговора и назвали безвинным страдальцем, первым делом к твоему Павлу пошла. И к Арпик! Энта ехидна даже имя твое позабыла. И меня тоже. А Павлуха только и выцедил:

— Поздравляю! Хотя не знаю, долго ли он проживет на воле? Ему зона родным домом стала! — ругнула Павла Ольга, добавив: — Чужая кровь! Да и твой ли он сын?

— Ольга! Ты опять за свое? Опомнись! Ты уже старуха! Скоро ответ держать за все придется!

— Дурак ты! Прости меня, Господи! —

перекрестилась спешно и заковыляла рядом молча.

— Арпик одна живет?

— Кому нужна? От нее даже дети разбежались! Наташка — дважды мать. А этой змее своих ребят не показала. Звонит раз в год, хотя живут в одном городе. И Павел не балует приходами.

— Он разве не ходит в море? — удивился Николай.

— Плавает. Но когда вертается, к своей семье спешит. Арпик перед другим уходом навещает. Называет навигацией свою работу. Ох и гадкая она у него!

— Кто? — не понял Николай.

— Навигация. Работа его!

— Ты откуда знаешь?

— Не без телевизора живем. Увидали, как их в море прихватило. Поморозило все нутро каждому. Это обледенение получилось! Все ихние провода обросли льдом. Из паутиночьих — в канатные обратились. Чуть ихний пароход на дно не потянули. От тяжести. А пароход льдом обнесло со всех сторон. В ем три веса получилось. Хорошо, спасатели успели. Но не всех сумели от погибели сберечь, Павлуха, видать, в рубахе родился. Ему повезло…

— У него есть дети?

— То как же! Дурное дело — не хитрое…

— А жену его видела?

— Всех в телевизоре показали, как встречали их из навигации. Жена его красивая! Дети уже учатся. На своих ногах.

— Ольга! Что же Павла не навестила? Ведь он племянник твой!

— А почему он про нас позабыл? Иль гнушается деревенщиной? Так мы и не набиваемся! В закрытую душу ни слезами, ни кулаком не допросишься. Да и к чему. Мы с тобой скоро уйдем. А дети сами по себе жить станут. Силой их не заставишь родниться. Коль тепла нет в сердце, уши к словам и мольбам глухие. Это уже по своей корявой судьбине поняла. Да и тебе чего лишнее говорить? Где наши братья и сестры? Нету их! А ить живые. И мы еще дышим. Уже на ладан. Но ведь не нужны друг другу. Никто! Никому! — уронила стылую слезу на дорогу.

В Красноярской прокуратуре перед Николаем Калягиным извинились за недоразуменье.

— Выловили мы банду мародеров, орудовавших на кладбище. Они уже после вашего осужденья пять могил обворовали. Пришлось с засадой их брать. Дежурство было. Двенадцать человек взяли. Там трое бомжей пристроились. Они-то и сознались, как подкинули золото, чтобы отвести от себя подозренье и вам отомстить за избиение. Когда-то вы их поймали. Гроб они украли. Надо было не отпускать их, а нам сдать. Глядишь, самому не пришлось бы сидеть ни за что.

— Ну, а вы для чего имеетесь? — не сдержался Калягин.

— Вы не вправе нас упрекать. На вас вся бригада ополчилась. Они с вами много лет работали. Мы и поверили мненью целого коллектива. Что ж тут удивительного? Да только ошиблись.

— Мне эта ошибка десяти лет жизни стоила! Как их верну? — возмутился Калягин.

— А следователю пришлось поплатиться работой! Уволили. Да еще с позором!

— Мне от этого теплее не стало!

— Что я могу ответить? За чужие ошибки ответственности не несу. Ваша организация — не государственная. Артель — кооперативная. Вот получите документы, идите и говорите с ними о компенсации. Только вряд ли получится.

— Не они отправили меня в зону!

— И не я! Я вас вообще впервые вижу!

— Выходит, меня можно наказывать за преступленье, какого я не совершал. А виновных в беззаконии — нет?

— Следователь наказан. Уволен. Судья, который вынес приговор вам, давно умер! С кого спрашивать? Это если я за свои беды с вас спрошу! То же самое получится..

Но Калягин не отступил. Побывал в милиции, у председателя суда, написал жалобу в Верховный Суд. И через два месяца получил компенсацию. Конечно, не столько, сколько полагалось, много меньше, но все ж успокоился. И решил навестить бюро ритуальных услуг.

— В кладбищенской бригаде, говоришь, работал? — уставился на Николая директор. И, выслушав сбивчивый рассказ Калягина, потер лоб, припоминая: — Что-то когда-то слышал. И что теперь?

— Мужики меня на следствии и на суде забрызгали. Я по их вине десять лет потерял. Хочу компенсацию получить.

— С кого? — сдавил директор кулаки в гири.

— С мужиков! За лажу!

— Это дело твое! Сколько хочешь! — разжал руки, глаза потеряли свинцовый оттенок, снова ожили.

— Они работают? Все?

— А черт их знает? Я на погосте не бываю! Рановато мне покуда!

— Бригадиром, как и тогда, Борис Петрович?

— Нет! Там другой! Борис у нас давно не работает. Он вообще уехал из Красноярска, когда у него умерла мать. Из прежних, уж и не знаю, остался ли кто-нибудь или нет?

Калягин поехал на кладбище, уже ни на что не надеясь. За прошедшие годы оно так выросло, изменилось, что Николай не узнавал его. И решил обратиться к сторожу.

— Мужики? Они вон там, в левом крыле. На спуске могилы копают. Заказ большой получили. Сразу на пять могил. Слыхал? Дом сгорел. Вся семья на тот свет… А у тебя кого не стало? — спросил, сочувствуя заранее. — Как это самого себя? — попятился сторож к дому. Николай рассказал ему вкратце, что с ним произошло.

— Ну и не повезло тебе! — почесал в затылке задумчиво. И взялся проводить Николая к могильщикам. Ему было интересно увидеть, чем закончится эта встреча? А потому трусил впереди молча, не решаясь загадывать.

— Эй, мужики! К вам привел! — позвал сторож людей, копавших могилы.

Кто-то выскочил, навстречу Николаю пошел. Подойдя, подал руку:

— Не обессудь, отец! Сегодня заказ не возьму! Завтра! Подождет твой покойник. У меня сегодня — завал!

— Я не хоронить. Я сам в этой бригаде когда-то работал.

— Штат полный! Не возьму! — упредил бригадир.

— Сам не хочу! Скажи, кто из прежних у тебя остался? — злился Николай.

От бывшей бригады — лишь один Евгений. Но он, а это Калягин хорошо помнил, не поддержал бригаду, не давал показания на суде и со следователем не общался. Он был моложе всех.

— Евгений! — позвал его бригадир. И пожилой человек, кряхтя, держась за спину, вылез из начатой могилы. Оглядел Николая, не узнал. Но пошел навстречу.

— Женька! — протянул ему руку Калягин.

— Николка! Ты?..

…Они вместе, как когда-то, выкопали могилу и отошли поговорить.

— Кроме меня, сам видишь, никого не осталось. Все новые, молодые. Я самый старый у них. Прежние? Да что там? Бригада уж сколько раз обновлялась. Не держатся люди. Вот этим составом полгода вместе работаем.

— А где те? — перебил Николай.

— Э-э, да что теперь вспоминать? Борис схоронил мать. Говорили, после того, как тебя забрали, они ругались часто! Мать пилила его. А потом приболела и не перенесла пневмонии. Померла. Где-то через полгода Валентина сбила машина. Он тут и кончился. Прямо на месте. А Федор, если помнишь, художником был, в петлю влез. Никто не знает от чего? Ни на кого не жаловался. Записки при нем не нашли никакой. Не пил. Один жил, как сыч. С чего удавился, для всех загадкой осталось. Дмитрий на другую работу ушел. Сторожевать взялся. Здесь уже сил не хватало. А и там не повезло. Воры убили. Прирезали средь ночи. И с другими не легше. Только прежний сторож, ты его помнишь? Лукича? Так вот этому повезло! Бабу себе нашел. И уехал к ней в деревню — насовсем. Поныне живой. Радуется, что вовремя погост оставил. Только двое нас… Ну, и Борис! Если живой, где-то бедует.

— Мародеров при Борисе поймали?

— Нет. Он уже уехал к тому времени.

— Никому не пишет? — спросил Николай.

— А кто мы ему? Да и он… Расстались без

жалости. Всяк свою судьбу ищет.

Николай понял, что судьба никого не обошла своим вниманием. Ведь именно Евгений и Лукич, только эти двое, не поверили никому. И в процессе не позорили его — Калягина. Вот и живы…

— Николай! Тебе хоть есть на что жить? —

спохватился Евгений.

— Не сдохну. В зоне выжил, в дурдоме не откинулся. А уж на воле — устою. Не беспокойся…

— Позвонить Павлу или нет? — И все же, набрав знакомый номер, услышал голос Арпик, спросил хрипло:

— Не узнаешь? Говорят, даже имя мое забыла!

— Ну нет, Николай! Меня, как всегда, оболгали! А ты где? Откуда звонишь? Из города? Неподалеку от меня? Чего ж не зайдешь? Нет, не обременишь. Уже закрылся занавес, и я на пенсии. Второй год. Времени у меня много. Так что могу уделить внимание тебе. Кстати, и о Павле расскажу. Он вчера улетел во Владивосток. Там его судно на ремонте стоит.

— Странная ты баба! То гонишь, стыдясь меня! То зовешь! Где ты истинная, а где в маске? — усмехнулся Николай.

— Теперь мне, пенсионерке, все равно, кем ты работаешь!

— А если нигде? Не будешь звать?

— Безработные сегодня не новость!

— Я не просто безработный! Я из дурдома две недели назад вышел. Десять лет там отбарабанил! — скорчил трубке идиотскую рожу. И представил, как Арпик испугается, бросит трубку. Но вместо этого услышал:

— Для меня это не новость. Я знаю обо всем. Твоя сестра Ольга звонила Павлику и рассказала все. Как видишь, мы в курсе твоих дел. Ты уже ничем не удивишь и не испугаешь.

— Вот так?! Ну, а на мой визит сколько времени отведешь?

— Не дури и не паясничай! Если хочешь, приходи, поговорим!

— А если и впрямь приду?

— Ставлю кофе варить. Понял? Жду!

Николай не сразу решился позвонить в двери.

Потоптался у порога. Послушал. Не доносятся ли посторонние голоса из квартиры? Но за дверью было тихо. И он нажал кнопку звонка.

— Входи! Открыто! — услышал из комнаты. Вошел. И глазам не поверил… Низкорослая, седая, изможденная старушка, включив свет, смотрела на него.

— Арпик! От тебя одни глаза остались! — сдавило сердце болью.

— О чем ты, Николай! Иль забыл, сколько мне лет и сколько пережито? Жизнь с тобою была не медовой. Вот и состарилась прежде времени. А и ты! Глянь на себя! Одни морщины и седины… Будто из могилы в самоволку убежал! Смотреть больно!

— Ладно меня по костям разбирать. Тебе дай волю, всех изговняешь!

— Грубияном ты был, таким и остался! Да ладно! Проходи! — провела в комнату, пропахшую нафталином. — …Павлик теперь работает старпомом. На большом судне. Торговое оно. Хочет перебраться с семьей во Владивосток. Там он скоро получит квартиру. В самом центре. Считает, что так лучше и удобнее. Оно и верно. Туда они заходят под разгрузку и погрузку. Где два дня, а порой — неделю стоят. С семьей эти дни побудет. Всякий раз не налетаешься в Красноярск. Дорого. Да и времени в обрез. Сам знаешь, сколько уходит сил на дорогу…

— Что случилось с ним в рейсе?

— Не с ним! Судно обледенело. Обычная ситуация в море. Такое уже не раз…

— И ты спокойно соглашаешься, чтобы он переехал во Владивосток?

— А что смогу? Что изменится, если он оставит семью здесь?

— Разве не может работать на берегу, где меньше риска?

— Он и слушать не станет…

— А ты пыталась говорить с ним?

— Нет. Знаю, бесполезно!

— Где он сей мае?

— На судне!

— Когда вернется?

— Обещал через неделю приехать, — ответила Арпик и предложила: — Теперь он ни меня, ни тебя не станет слушать. У него есть свой капитан — его жена. Как она скажет, так и будет. Хочешь поговорить с нею?

— Давай! — взял трубку, набрал номер телефона, подсказанный Арпик.

— Дед? А ты откуда взялся? — услышал удивленный мальчишеский голос.

— Я от бабушки звоню! — еле сориентировался Николай.

— А мамка говорила, что ты — псих! Это правда?

— Я болел. Но теперь вылечился.

— А бабушка рассказывала, что ты во всех тюрьмах сидел!

— Андрей, мама дома? — расхотелось продолжать разговор с внуком.

— Мама скоро придет. Она в магазине!

— Тогда попозже позвоню! — Хотел положить трубку и услышал в ответ:

— Дед! А ты долго у бабки будешь? Или опять в тюрьму пойдешь? Бабка говорила, что не успевала сухари сушить. Так я тебе баранок принесу! Целый мешок! Но ты не убегай, слышишь?

— Слышу, Андрей! Только баранок мне не надо. Я их не люблю. И сухари не ем. А когда мама придет, скажи, что я ей передал привет. И пусть она папку бережет. Я всех вас очень люблю!

— Скажу ей! Только ты трубку не клади. Я еще хочу поговорить с тобой. Ты к нам придешь?

— Если мама пригласит, приду!

— А если я позову? Придешь?

— Обязательно! Примчусь!

— Тогда крикни мне с площадки, что это ты, я тебе открою! — пообещал внук.

Николай, положив трубку, с укором глянул на Арпик:

— Значит, я все тюрьмы прошел? А ты мне сухари едва успевала сушить? Хорошенькое мненье обо мне у внука. Иль думала, что никогда с ним не увижусь?

— А что могла ответить ему? Андрюшке и без меня нашлось кому о тебе рассказать.

— Знаешь, и в этот раз я пострадал от беззакония! Это официально признано! Нашли виновных! Мое имя очищено!

— Через десять лет? — рассмеялась Арпик. — Если бы еще пяток лет подождали очищать было бы некого. И теперь ни к чему! Жизнь прошла! Ты потерял ее! Просмотрел. Виноват иль нет, твой сын вырос без тебя. Он не знал отца, хотя ты был живой. Какая ему разница, с каким именем ты жил? Он рос безотцовщиной!

— Разве в этом нет твоей вины? Тебе ли говорить?

— А в чем я не права? Что родила дочь не от тебя? Сама и вырастила! Ты сына на годы забывал! Что не смирилась с работой могильщика? А не из- за нее ты попал в тюрьму?

— Из-за мародеров! Целой банды!

— Если б ты тогда меня понял! Ну скажи мне, почему тебя, а не другого заподозрили и осудили? Почему ты, а не они попали в дурдом на целых десять лет? И главное, почему приговор в отношении тебя отменили через три года, а пробыл в психушке еще семь лет?

— Потому что никто обо мне не вспомнил. И кроме упреков сухарями, ничего от вас не знал. Ты — врач! А меня вылечил чужой человек. Поверил в мои возможности. Добился своего. Спасибо ему на том. А ты кто для меня? Бывшая жена! Что общего у нас с тобою, кроме сына?

— Ты к Павлику не имеешь отношения. Я его

растила. Если рассчитываешь жить в его семье, заранее говорю — не выйдет! Его жена тебя не примет.

— Не беспокойся! На его жилплощадь не посягаю. Даже на эту квартиру, на ее часть, не претендую. Найду себе угол. Не останусь на улице. Ведь среди людей живу. А они даже собак у себя держат.

— Я тебя тоже не гоню. Живи. Но не посягай на мою личную жизнь. Не требуй заботы и ухода. Сам говоришь, что я лишь бывшая жена. А значит, ничего общего между нами быть не может. Мы слишком разные. И я много раз пожалела, что связала свою судьбу с твоей.

— Мне жаль тебя! Но прошлое не вернуть. Иначе и я не оказался бы под забором у судьбы. Где-то просмотрел свое. И все же верю, мое от меня не потеряется. Ну, а предложеньем пожить в своей квартире, конечно, воспользуюсь. Хотя бы временно. Не думаю, что надолго это затянется. Что-то подыщу, — привез к вечеру свои пожитки и расположился в углу спальни.

Вскоре Николай получил новый паспорт, трудовую книжку, оформил пенсию. Небольшой она получилась. Если рассчитывать только на нее, то за вычетами квартплаты и всех услуг оставалось лишь на хлеб и чай. А потому пришлось снова искать работу.

Возвращаясь домой, Калягин скупо здоровался с Арпик и, ни о чем не разговаривая, шел к себе на раскладушку. Там, в одиночестве, обдумывал, куда еще попробовать устроиться?

«Может, вернуться в Сероглазку? Но к кому? Без родни, без угла делать там нечего. Была когда- то родня! Осталась одна Ольга, да и та скрипит, как старая клюка. У всех детей по очереди ночует и все на кухне, на полу, в уголке, чтобы не помешать. Иначе выгонят взашей, как собаку. Эх-х, Ольга! Рожала детей для радости. А вырастила — на горе! И никому из них нет дела, каково тебе в том углу? Ведь о смерти Бога просишь, кончину вымаливаешь себе. И это при детях, внуках! Всю жизнь для них старалась, из кожи вон лезла, себя не щадила, а что получила? Чем счастливее меня? Иль легко тебе видеть, как дети твои меж собой грызутся из-за старых избенок? И тебя попрекают тем, что не смогла отстроить хотя бы еще одну? Интересно, как они станут поминать нас с тобой, когда умрем?»

— Николай! К тебе пришли! — послышался за дверью голос Арпик, прервавший невеселые раздумья.

Калягин удивился, кто мог вспомнить о нем, да еще вечером. Спешно одевшись, встал, вышел в прихожую. Увидел молодого, рослого парня.

— Не узнали? Я с тех пор сильно вырос! Я — Максим, ваш племянник, сын Ольги! Вашей сестры. Вот приехал к вам поговорить, — переминался с ноги на ногу. — Мы в последний раз виделись, когда я еще мальчишкой был! В школе учился. Теперь уж сам сына имею. Все хотел вас навестить, — не решался сразу заговорить о причине визита.

— Ты выкладывай враз, с чем приехал? И не мели, что по мне, как родственник, соскучился. Это байки для женщин. Мне правду выложи, что точит и пригнало сюда? — глянул на Максима, усмехаясь.

— Мать ваша, помирая, оставила завещанье, в каком повелела передать ее дом вам. Чтобы, когда вернетесь, в том дому жили. Ну, пока вы в тюрьме сидели, дом моя сеструха смотрела и жила в нем. А теперь участковый прознал про ваше возвращенье и требует, чтоб сестра выметалась из избы вместе с детьми. Чтоб для вас дом освободила и привела б его в порядок!

— И что? — перебил Максима Николай, увидев, как нелегко тому говорить о причине приезда. Он заранее догадался, о чем будет просить племянник. Вспомнил, как относятся к Ольге дети и, скрутив шиш в кармане, подумал про себя: — Вот всем вам! Не обломится! Не точите зубы! Заберу к себе Ольгу. Станем с ней по-стариковски в одной избе жить! Сами!

— Ты хочешь, чтоб я его тебе отписал? — глянул на Максима, рассмеявшись.

— Ну, нет! Мы купим его у вас! Как полагается! Домишко вовсе старый, как курятник! Плюнь — рассыпется до венцов! Сплошная гниль!

— А зачем тебе такая изба? Поставьте себе новую! Чтоб детям на всю жизнь хватило!

— Так, чтоб дом строить, надо где-то жить.

— Иль у сестры не помещаетесь? Иль она не хочет углом поделиться? На что вам старая камора? Идите к ней, живите и стройтесь!

— Легко сказать — идите и живите! У всех детей больше, чем блох. Ступить негде. А и сестра в тесноте мается. И ее дом на ладан дышит. Ему уж скоро век будет. Крыша завалилась. Полы прогнили.

— А вы на что?

— Работаем все!

— Где? Детей стружите? Так на это ума не надо. А маманину избу никому не отдам и не продам. Сам в ней жить стану! А то вы родню вспоминаете, лишь когда самих припекло. До того даже имя запамятовали.

— Нет! Помнили! Всегда!

— Будет! Сказал, сам жить буду и все на том! — обрадовался Николай, что нежданно-негаданно вновь оказался хозяином дома.

Максим еще пытался уговорить Николая продать дом. Но тот отказался наотрез. И племянник, забыв о родственных чувствах, ушел не попрощавшись.

Арпик слышала весь разговор Николая с Максимом. Поняла, что человек не сегодня, так завтра уедет в Сероглазку навсегда.

«Он выживет, если не влипнет снова в какую-нибудь неприятность. Если ему повезет, поставит дом на ноги, заведет хозяйство и забудет навсегда меня и сына, и внуков. За весь месяц, что жил здесь, даже не попытался наладить хотя бы видимость семьи», — думала она.

Николай уже собирал пожитки.

— Может, внуку позвонишь? — напомнила Арпик.

— Зачем? Он обо мне знает больше, чем я сам о себе!

— А с внучкой?

— Пусть немного повзрослеют, когда перестанут верить бабьим сказкам, тогда поговорим. Ты ими сына у меня отняла! С внуками, если доживу, не получится у тебя такое!

Николай приехал в Сероглазку ранним утром. И сразу пошел в дом матери.

До боли знакомая улочка. Здесь всякий дом помнил его еще ребенком.

Вот эту калитку он всегда проскакивал на рысях. В этом дворе жил самый драчливый петух, какой хуже собаки гонял от дома всех, кто появлялся поблизости. Гонялся и за Колькой, клевался нещадно. Пока кто-то, выведенный из терпенья, не свернул задире шею.

А вот на этот забор Колька влетал от страха перед черной козой. Бодливой и злой, как сто чертей.

Здесь, в этом дворе, вместе с ровесниками воровал крыжовник. Своего полно было. Но ворованный всегда вкуснее.

В этом доме жил его друг — Толян. Мать говорила, что уехал он учиться на военного. Стал летчиком-испытателем. И, на пятом году разбился-на- смерть. Хоронили его в Сероглазке. Николай тогда был в зоне и на похороны друга приехать не мог.

Здесь — большая семья жила. Только детей — десять человек. Все повыучились, разъехались. И только стариков изредка навещают внуки.

А вот тут жила бабка. Самая вредная. Говорили, что она и в молодости была такой. Троих мужей пережила. Дети от нее убежали куда глаза глядят, едва получив паспорта. Куда они подевались, никто не знал, никому не писали, чтоб мать адрес не узнала. Но кто-то живет в этом доме и поныне. Вон из трубы дымок вьется, значит, теплится жизнь чья-то, но в радость ли она живущему здесь? — сворачивает на боковую улочку. Идет неторопливо.

— Кажись, Николай приехал! — слышит голос старухи с лавочки возле дома. Здоровается, ему отвечают приветливо:

— Приехал! Ну, то-то! Как ни хорошо в гостях, а дома — краше!

Дом матери… Николай остановился. Как давно он не был здесь. Уходил, пусть не мальчишкой, уже мужчиной, но полным сил. Не думалось и не поверил бы, что столько лет разлуки лягут меж тою и нынешней встречей.

Дом, словно обрадовавшись, сверкал окнами, отмытыми до блеска, побеленными стенами, покрашенными забором и ставнями.

На крыльце лениво развалился рыжий кот. Он чувствовал себя хозяином. И с удивленьем посмотрел на человека, переступившего его. Как посмел?

Но Николай не оглянулся. Вошел в дом не стучась.

— Это вы? — грохнула на пол гора тарелок из рук бабы. — А мы думали, что Максим шутил! Вы ж вправду приехали! И охота вам после города в деревню? — подбирала осколки в ведро.

Николай рассмеялся:

— Не в деревню, домой приехал! Да только вам этого не понять!

— Коля! Милый братец! — вышла из кухни Ольга и повела Николая в зал — чистый и светлый, каким он был при матери.

— Насовсем домой? — спросила, всхлипнув.

— До конца!

— Слава Богу! Давай, располагайся, где и как тебе удобнее. Думаю, уживемся вместе? Ить не могут родные мешать друг другу…

— Поживем, увидим, — ответил скупо.

Вскоре Николая обступили племянники. Их

было так много, что имена запомнить сразу оказалось трудно. Один, самый маленький, влез на колени. Пригрелся и уснул. Второй на шею взобрался с ногами, требует покатать. Другие просят рассказать о городе, о машинах и самолетах. Девчонки тихо на стол накрывают, краем уха к разговору прислушиваются. Из рассказов взрослых немало слышали о Николае. Потому любопытство сжигало и страх. Не шутки, аж три раза в тюрьме сидел и живой остался. Даже из дурдома вышел! И сидит, никого не кусает и не колотит. А уж про дураков сколько всякого слышали… Нет! Этот вовсе не похож на них… И бабка его не боится! — Осмелела ребятня окончательно.

— Николай! Вот радость! Вернулся! С приездом! Узнаешь? Ну и хорошо, что не забыл! Пошли ко мне! Чего киснуть с бабами? С ними еще навоюешься досыта, когда охота будет! — позвал в гости друг детства Алешка и, не обращая внимания на обиды и упреки Ольги, увел Николая к себе.

— Давай выпьем за встречу! Ведь сколько лет не виделись. И жизни наши, считай с детства, как ручьи, только в разные стороны разбежались…

— Ты один живешь? — огляделся Николай.

— Один, как пень гнилой! И не жалею о том. Никого мне теперь не надо. И я никому не нужен! Вон, ко мне сами бабы приходят. В жены набиваются. Одна даже со сберкнижкой притащилась. Мол, не с голой задницей к тебе прошусь. На счету имею кругленькую. Да ведь меня не купишь! Я — бесценный! Так иль нет, Коль? Покуда мужик в силе, он человек! Когда их нет — говно! А эта деньги показывает! Дура набитая! На нее глянешь и все тут. Что имеешь — само отпадет. Какими сберкнижками потом воротишь прежнее? Иль я всякую ночь ее харю должен стольником закрывать, чтоб не усраться, ненароком глянув на ее рыло? Не-е,

Коля, мужик живет, покуда самого себя уважает. Чуть забылся, крышка! Вмиг у этих стервоз под каблуком. Иль того хуже, под подолом. А у них там — полдеревни! Вот и гадай, каким по счету стал? В гробе видел такое счастье!

— Алешка, кончай брехать! Хотя бы мне! Ты по детству еще кобелем стал. Хочешь сказать, что нынче без баб обходишься? Сколько за неделю меняешь их? — прищурился лукаво Николай.

— Ну что ты! Это раньше бедовым был. Надень по три бабы не хватало! Теперь по две в неделю — и по горло!

— Во! А уже шесть десятков! Потому один, что с одной бабой больше недели не стерпишься! Надоедают скоро!

— Приедаются быстро! То мой грех! От того Катерина сбежала от меня! Обозвала старым кобелем и ушла жить к старшему сыну. Они на меня обиделись, все поголовно. Ну и хрен с ими! А ты-то как?

Николай рассказал о себе, об Арпик, Пашке и Андрее. Посетовал, что не мог встретиться с внуком. Уж слишком испозорили его перед мальчишкой.

— Твой внучок еще золото. А вот мой сорванец Васятка, старший внук, знаешь, как надысь осрамил меня. Козу привел во двор! Облезлую. Пока я сено с мужиками ходил косить, он успел напакостить. Мало, животину привязал к крыльцу, так еще, засранец, венок ей на рога напялил. И бабкину фату, в какой венчалась. Исподнее натянул на нее. Я пока домой пришел, ту козу все видели. И едва кто встретится со мной, со смеху уссывались. Знаешь, как называли? И теперь в козлоебах живу. А кто это мне устроил? Да все она — Катерина! После серебряной свадьбы отмочила! А ты на своего внука жалуешься. Я вон без тюрьмы по макушку обгажен!

— Алешка! Ты хоть за дело!

— Это я? Разве с козой был вблизях? Ты что? Офонарел? — взвился хозяин.

— За баб тебе отомстили. А мне за что?

— Тебе? За дурь! Бабам нельзя верить. И кнут для них завсегда в руке держать! Чтоб не промедлив, поперек и вдоль хребта.

— А жить с нею как потом? Тоже под кнутом? Я так не смогу!

— Ну, уж и не придуривай! Полсвета так маются. А коли не хочешь, один живи! Вон у нас бригада сколачивается. Из мужиков, таких, как мы с тобой. Поедем в тайгу на заготовку леса для домов. Сами строить будем. Уже есть подряд на десяток изб. Все с нуля, все своими руками. И бревна, и фундамент. И сам сруб, и печка, и полная доводка. Заказчик, а это все свои — целиком и полностью все оплатит. Давай с нами! Заработаем. Заодно пчел вывозим туда. Мед будет на всю зиму. Соглашайся. Я — бригадир. Нас больше десятка набирается! Думаем, к Новому году первый дом закончить. А то с этой сраной пенсией на приличные поминки не насобираешь! Тут, что ни говори, приработок будет! Да и пора тряхнуть мох с пуза. Прокисли уж на лавках сидючи! И тебе с бабьем воевать не к лицу! Пошли их всех туда, откуда выскочили. И с нами! Как когда-то! Ведь ничего не изменилось. Мы — прежние! Соглашайся, Николай!

— А как с сдой? Всяк свое? Иль кто-то в кашеварах будет? — спросил Калягин.

— Бабы наши вызвались подмочь. Каждую неделю меняться будут! — подморгнул Николаю и добавил: — Им — приработок, нам удобство.

И Николай согласился.

Не успев запомнить всех племянников, уехал в тайгу вместе с мужиками через три дня.

Для заготовок строевого леса бригада выбрала самый глухой участок тайги, где, как сказал лесник, нога человека не ступала с полвека, а зверья — видимо-невидимо. И все непуганое…

Калягин, едва добрались до чащобы, за шалаш вместе с другими взялся. Решили, один на двоих с бригадиром. Другие тоже попарно разбились. Всяк себе место облюбовал.

— Колька! Давай здесь! Тут посуше и в тиши! Ветер не достанет. И все подходы видны. Чуть какая зверюга, враз приметим. Завалим! — позвал Алексей.

— Ага! И в спальный мешок ее! Пока не очухалась! — расхохотались мужики.

— Бэ-э-э! — проблеял кто-то из них, напомнив Алексею козу в фате. Тот вначале взвился, но быстро забыл, на что осерчал. Принялся рубить ветки для шалаша. Николай тем временем расчистил место, вырубил колья, вбил их, потом перекладину. Сделал остов. Стал укрывать ветками, еловыми лапами. Увязывал, чтоб не растрепало ветром, а дождь не промочил бы шалаш насквозь. Вместо двери — сплел откидной мат. Внутрь наносил веток, нарезал травы. Еще мат положил сверху. Поставил жестяной лист жаровницу, для тепла, чтоб горячие уголья могли согреть шалаш на ночь. И оглядев сооружение, остался им доволен.

Для поварих делали шалаш сообща. Старались, чтоб ни одна капля дождя на баб не упала и не промочила ни одну.

Пока бригада занималась жильем, расчищала общую площадку для стола, женщины уже готовили первый походный ужин. Запах жареного сала.

грибов понесся вокруг деревьев, кружа голову людям и зверью.

Вот уже и дрова готовы к завтрашнему дню. Их заботливо укрыли рубероидом. Воды полные баки наносили. Все шалаши готовы, площадка выровнена, утоптана. Стол закреплен намертво. Возле него скамьи. Осталось натянуть пленку над ними и над кухней, чтоб дождь не доставал. Понадобились столбы. За ними пошли гурьбой. Всем хотелось отделаться поскорее, чтоб завтра спозаранок взяться за работу.

К сумеркам все было готово. И повариха позвала мужиков к столу.

Едва взялись за ложки, дикий крик сорвал всех со скамеек. Орал кто-то в кустах. Матерился по- черному.

— Кто это? — огляделся бригадир, пересчитывая мужиков по головам. Вроде все. А кто блажил? — бросился в чащу напролом, ухватив топор в руки.

Оттуда навстречу ему мужик, запутавшийся в портках. Лицо от страха перекошено, побледнело. Но уже пытается улыбаться.

— Ты чего, Савелий? — заикался и хохотал бригадир.

— Чего, чего? Не видишь? Припутала лярва! Я ж по нужде отскочил в кусты. А она там жила!

— Кто? — обступили мужики.

— Ведмедка!

— Сбежала? — спросил Николай.

— Ага! Издохла! Вон там, в кустах! Я как заблажил! Она ж малину жрала. Я и не увидел. Об меня споткнулась.

— Да ты что? Глухой или ослеп?

— В ее сторону не глядел. В другую был повернут. К ней — задницей. И не услышал. Ветер от меня на нее. Ведмедица переступила и мне лапой на всю жопу. Я с перепугу и заорал. Мало когтем подрала, чуть все всмятку не пустила.

— Она тебя за кучу приняла!

— Потому испугалась, что в жисть не видела, чтоб кучи человечьим голосом матерились!

— То мое счастье, что вонь мой родной запах отбила. Иначе заломала б. А так, сама сиганула в кусты. В деревьях башкой застряла. Там издохла.

— Пошли, мужики! Не пропадать же добру! Освежевать медведя надо. Мясо перенести. А тебе, Савелий, спасибо от всех! Охотничек ты наш! Кормилец! Почаще в чертолом бегай по нужде. Только яйцы в руках держи, чтоб ненароком тебе их не отдавила иль не откусила какая-нибудь лахудра, — пошел Алексей в чащу и по запаху нашел сдохшую медведицу, на радость бригаде и поварихе.

Спать легли уже в полночь. И, едва погас костерок, мужики услышали первый голос рыси. Она сидела где-то на верхушке дерева совсем неподалеку.

— Тьфу, черт! Уже завопили. До холодов

далеко.

А у них уже гон начинается! — серчал бригадир.

Николай подтрунивал над ним. Тот отвечал незлобливо. Но вскоре оба уснули.

В лесу всегда хорошо спится. Особо, когда на душе спокойно, не точат заботы. Люди, привычные к тайге, не пугаются ее голосов, звуков. И все же под утро вылетел из шалаша Тарас. С визгом встал на четвереньки. Кто-то залез за пазуху. Несносно кусался. Мужику расстегнуть бы рубаху, да спросонок забыл, как это делается. Стоял на карачках перед шалашами, лягался, грозил кому- то, сидевшему за пазухой. А выволочь оттуда не решался, покуда повариха не подошла. Расстегнула рубашку, из нее ежик вывалился. То ли от мата, то ли угроз испугался, мигом скрылся в тайге. А мужики весь день смеялись над Тарасом. И не заметили, что заготовили бревен на целый дом. Никто не валился с ног, не жаловался на усталость.

А уже через неделю сам Николай признал, что зря уезжал из Сероглазки. Уж лучше бы никогда не покидал ее, глядишь, не хватил бы столько горя и здоровье было бы покрепче, чем теперь.

— Знаешь, Николай, меня тоже звали отсюда. Манили учебой, должностями, квартирой с удобствами. Я бы и соблазнился. Молодой был. К тому же Нинка уехала. А ведь мы с нею дружили. Она в каждом письме меня звала. А тут мой дед подметил, что со мной творится. И взял с собой — в зимовье. Попросил помочь ему с покосом. Я и пошел. Дед всю жизнь в лесниках работал. Вот так- то целый день с пяти утра покосил с ним, потом в бане попарился, окунулся в родник, вернулся в избу к столу, а там — грибы, рыба, мед, молоко… Все от души. И целыми днями птичьи трели, песни родника, запахи цветов и трав. Покой, тишина, на душе как в раю. Жить хочется. А дед и говорит мне: «Ну как, отлегло от сердца? Вышибла с тебя дурь моя тайга? На что человеку лишняя маята? Зачем отрывать от сердца самую, что ни на есть, жизнь? Зачем уезжать от родного дома, какой в крови твоей живет? Здесь все твое! И ты тут — свой, родной и кровный! Тот не человек, кто на чужбине долю ищет. Если не смог найти ее у себя, пропащий он. В своем доме судьбу наладить сумей. А для начала разберись с душой. Хочет ли она покинуть все родное?»

— И я разобрался в себе. Оттого никуда не поехал! А и зачем? В своей избе я сам хозяин. В городе — пришлый, чужак! Что же до образованья,скажу, я и без него прожил счастливо. Отболел Нинкой. Полюбил другую. Сам знаешь, я со своей почти сорок лет… И теперь не нарадуюсь, что все вот так сложилось. Счастье — штука зыбкая. Его лишь в сильных, мозолистых руках удержать можно. Из холеных да мягких — выскользнет. Сам вспомни, сколько наших в город уехали? А счастливых нету средь них. Все время от времени приезжают. Говорят о себе. Всех помним и жалеем. А вот радоваться ни за кого не довелось. И не скажешь, что люди глупые иль ленивые! Нет! Просто не нашли себя. Оторвались от места своего, как от пуповины, и потерялись. Разумом к городу потянулись. А сердце ихнее так и осталось здесь, да и куда ему деться от своего крова и земли? Потому стараемся воротить своих обратно, — говорил Степан.

— Я уж отсюда никуда. До самого погоста! — выдохнул Николай, залюбовавшись тайгой.

— Меня, когда в армии служил, тоже уговаривали остаться на военке. Сулили заработки и квартиру, льготы всякие. А я наплевал. Зачем? Меня здесь ждали. Старики и Тамарка. Даже слушать не захотел. Едва дождался дембеля, тут же домой. И никаких чертей!

— У нас в Сероглазке все друг друга наперечет знают. За сколько лет, Бог миловал, никого отсюда в тюрьму не забрали. Наш участковый от безделья гак разжирел, что в мундир не влезает. Вся его работа — с пацанами мяч гоняет. Учит их играть в футбол летом. А зимой снова салом зарастает. Я как-то к нему зашел, а он телефонной трубкой орехи колет. Я ему и говорю: что, если тебе позвонят? Он аж смехом подавился. Сказал, что уже пять лет не слышал, как звонит телефон. Уж и отвык. Отпала нужда в участковом.

— Это верно! У нас тихо! Разве что иногда в семье поозорничают. Друг другу рожи побьют. Но и тут обходится без участкового.

— Ну, как же? Я своей Катьке вломил лет пятнадцать назад. За язык паскудный. Она развизжалась. Глядь, участковый к нам заявился. Моя сопли подобрала и на него буром: «Тебя кто сюда звал?», да так его взашей вытолкала, что он забыл с тех пор, как у нас калитка открывается.

— Дурак ты, Алеха! Сколько лет с ней прожил, а под старость разбежались! — упрекнул бригадира Тарас.

— Не твово ума дело!

— Слушай, ты чего орешь? Твоя баба ничем не испозорилась. И хозяйка, и мать. И жена путевая! Зачем тебе другие? Тебе уж не семнадцать. Внуки скоро мужиками станут. А ты никак не остепенишься!

— На муравьиную кучу его! Голой сракой! Чтоб козявки все обгрызли! — предложила повариха и добавила: — А то ишь, приполз ко мне ночью. Приставать начал, старый хрен! Я тебе зубы живо посчитаю! Давай его на кочку, мужики!

— Зачем меня? Я еще не всех баб облапал! Еще половина нецелованных и непомятых! Кто о них, кроме меня, позаботится? — упирался бригадир, отбиваясь от двух мужиков. Вырвавшись, в шалаш нырнул. Оттуда, отдышавшись, сказал: — За всю жизнь впервые отставку получил. И уж враз меня на съеденье мурашам! Вы ж со своими законными всю жизнь «на дембеле» и на кучу не садитесь. А это ваше место там!

С утра до ночи, каждый день, без выходных и праздников работала бригада.

Теперь уж не восемнадцать человек, как месяц назад. Половина мужиков уже ставили срубы. Николай лишь по рассказам знал, что два уже собраны, а еще два будут готовы через неделю.

Ему, как и другим, передавали из дома нижнее белье, теплые носки, курево. Сало и мед, домашний хлеб и масло. Но в первую очередь — приветы от всех домашних. Их Николай выслушивал краем уха. Не верил в тепло, искренность. Понимал по- своему эти знаки внимания.

«Небось рады до беспамяти, что я в лесу. Самим вольготней. Живут, как прежде. Без тепла ко мне. И чем дольше я тут пробуду, тем отраднее им. Коли и вовсе сдохну, совсем оживут!» Кинул в изголовье спортивную сумку с бельем.

Бригада работала в лесу не глядя на погоду. Лил дождь иль припекало солнце — люди вставали вместе с рассветом. Будили тайгу заливистыми голосами бензопил, настырными стуками топоров, громкими криками, перекрывающими рев трактора.

— Тарас. Цепляй хлысты! — орал Алексей.

— Колька! Сучья спали шустрей!

— Толик! Сдай назад! Еще! — кричали трактористу.

Николай научился быстро и грамотно валить деревья, умело вгонял клинья в запилы. На глаз точно определял высоту запила и валил деревья, стараясь не губить молодь.

Ветви, сучья, лапы обрубал быстро. Сам чокеровал хлысты — связывал их в пучки под перевозку.

Пропахшие смолой и опилками люди забывали о перерыве. Все понимали, как нужно спешить, чтобы управиться с заготовкой леса до снега. Там, в Сероглазке, куда проще собирать срубы из готовых, ошкуренных бревен.

Возвращались к шалашам уже в кромешной темноте, когда в тайге деревья невозможно было разглядеть.

С полчаса приходили в себя за ужином. А потом сидели у костерка, согревая душу после трудного дня.

Поначалу у Николая ладони запеклись от кровавых мозолей. Опухали в подушку, едва удерживали топор, ворчащую, норовистую пилу. Потом слезла с ладоней отболевшая кожа. А новая уже ничего не боялась.

Перестал обращать внимание на тучи комаров. Они грызли всех. У Калягина из-за них все тело покрылось болячками. Шея вспухла, как бычий загривок. Но отмахиваться некогда, даже когда комары лезли в глаза, нос, рот, уши.

— Эй! Колька, вали вот эту сосну! — кричит бригадир, указывая на дерево, меченое засекой.

Калягин перешагивает пни, сокращая путь к дереву. И только коснулся ствола пилой, почувствовал, как в плечи впилась стальная боль. Думал, ветка обломилась ненароком. И тут же боль пронзила шею. Николай упал на спину. Услышал короткий хруст, шипенье.

Рысь еще не успела впиться. Лишь прокусила горло. Из него хлестала кровь. Ни крикнуть, ни позвать.

— Твою мать! Припутала, зверюга! Эй, Мишка! Живей! — услышал Калягин голос бригадира. И мужики вдвоем отнесли Николая к костру.

— Пеплом присыпь. Чистым, березовым. Погуще! Вот так! Не трясись. Сейчас кровь остановим. Еще горсть! Вот так! Гляди, уже не сифонит. Срезали фонтан. Сюда пепла дай! Всю горсть сыпь! Теперь подождем. Вишь, не сочится больше! Значит, порядок! Теперь плечи. Тоже зацепила. Засыпай слоем. Да теплый пепел бери. От него проку больше. Гляди, как припутала?

— Всего ободрала! Глянь, как спину изувечила?

— Присыпай! Это заживает без следов. Болит другое, то, что глазами не увидеть. Такое не проходит до смерти. А рысь что баба! Поцарапать да крови мужичьей испить. Хорошо, что душу не изгадит и в памяти занозой не застрянет. К завтрашнему утру все забудется!

Засыпали все царапины и укусы теплой золой. Хотели унести Николая в шалаш, но тот заупрямился. И через час снова взялся за пилу.

Тарас уже снял шкуру с рыси, повесил ее сушить на пялах. Лишь вечером, возвращаясь с работы, вспомнил бригадир о рыси:

— Ну, Колька, видать, бабы по тебе еще страдают! Вишь, как лахудра отделала сегодня! А они толк знают! На хилого и немощного — не сиганет! Лишь на того, у кого вместе с кровью силу сможет взять! А говоришь, что старик! Шалишь, тебе еще на сеновалах озорничать можно с молодыми. И не как-нибудь, впотьмах, а ночи напролет. На тебя — трехлетка сиганула! Эти заразы ровно печать ставят. На негожего не зарятся. Им подай кровь горячую, какая не пузырями, а фонтаном бьет! Чтоб в зиму выйти на свою звериную тропу полным сил! И ты не сомневайся! Вот воротимся в Сероглазку, всем бабам расскажу, как рысь тебя единого из всей бригады мужиком признала и пометила!

— Ты, тоже мне, придумал! — отмахнулся Николай.

— Это не я! От старых людей слыхал! Это вороны, лисы и соболи падаль жрать горазды. Волки могут задрать слабого! Но не рысь! Она с выбором! У кого кровь стылая, на того не кинется. А тебе хоть нынче жениться можно!

— Отстань! Все мы нынче женихи одной невесты! Она у каждого в изголовье стоит.

— Э-э, Николай! Не неси пустое! Иль не слыхал ты от бабки своей, как лесовички раньше парней проверяли, годен он в мужья иль нет? — откашлялся Викентий, самый старший в бригаде. Ему на нынешнее Рождество семьдесят лет исполнится.

— В детстве много чего слышал, да разве все упомнишь? — отмахнулся Николай.

— Слухай сюда! И не скалься! Это не сказка. Это быль. Давняя, нашенская! Ее не только знать, помнить надобно, — расправил усы и заговорил, глядя куда-то в тайгу по-рысьи немигающими глазами.

— Давно это стряслось. Когда наши деды, ступив на эту землю, молодыми были. Всяк из них был силен и красив, что кедр. Все любили жизнь. И хотели обосноваться здесь навсегда. Жить своими семьями. Но не повезло. В той первой партии переселенцев было много девок, но лишь одна из них стала мечтой каждого. Красивая, добрая, умная, умелая, она засела в сердцах всех парней. И шли в ее дом сваты из каждой семьи, где были парни. Уж очень хотелось каждому из них привести в дом Любушку, — усмехнулся старик. — Но она не спешила стать чьею-то женой. Никого не присмотрела и не пустила в сердце. Жила цветком. Самым лучшим и недоступным. Нет, никого не обидела, потому что отказала всем. Ни одному не отдала предпочтенья. Уж на что только не шли удальцы, чтобы обратила девица на них вниманье. Но ничего не получалось. Словно льдинка была у нее внутри вместо сердца.

— Ишь! Гордячка! Меня на ту пору не было, я б ее живо обломал! — не сдержался Алеха, ерзнув на скамье так, что она загудела на все голоса.

— Не было в Сероглазке второй такой, как Любушка! Все ее тропинки и дорожки были выстелены словами ласковыми, признаньями в любви, клятвами в верности — самыми горячими, цветами — только лучшими, песнями душевными.

— На сеновал или в копну ее заволочь надо было! Чего душу томить? — фыркнул Алексей. Мужики его взглядом осадили. Попросили помолчать.

— Уж на что красив и пригож был кузнец Василий! Кудри русые, глаза синие! Плечи в сажень! Сила богатырская! Лихую тройку на скаку одной рукой мог остановить, звонкие ручьи умолкали, когда пел он Любушке песни свои. Тайга слушала их завороженно. А девица — отвернулась. Не ответила взаимностью. От того кузнец опечалился. Без Любушки не мил ему стал белый свет. Увидела муки Василия бабка его старая. Разобиделась на девицу, за внука своего вздумала ей отплатить. И, встретив как-то в лесу, сказала Любушке: «Рада будешь воротить Василия, след его целовать станешь на сырой земле. Да не видать тебе счастья в жизни никогда! Упустила его, вместе с молодостью!» А бабка Василия, про то всем известно было, ведьмой жила, с нечистым дружбу водила, — вздохнул старик грустно. — А вскоре приехал в Сероглазку вдовец. В преклонных годах. Из себя — уродлив. Окривелый, горбатый и лысый. Язвительный, ехидный и жадный. Ходил он в грязной рубахе и портках на подвязках. В калошах и засаленном кашне, какое от покойной жены осталось в наследство. Было у него много детей. Мал мала меньше. Но наши бабы его не хотели видеть. Даже старухи не оглядывались в его сторону. А и он ими не интересовался. Враз Любушку приметил. И загорелись у старого бельмы, ровно у дурного хорька. Стал волочиться за девкой, гнусавить про любовь и чувства, какие она своим видом подняла у него с самого дна. Любаша, понятное дело, убегала, не желая слушать козла. А он за ней, придерживая портки за подвязки, повсюду скакал черной тенью. Всех прежних ухажеров от Любушки Василий отвадил. А тут не стало и его. Исчез куда-то, а куда, никто не знал. Словно испарился. Только все, кто видели кузнеца в последние дни, говаривали, что шибко сдал молодец. Одолела его печаль-кручина. Окутала волосы туманом седым. В глазах — тоска смертельная. И всем он сказывал, что не мил ему белый день… И все сидел на опушке леса, откуда хорошо виделся дом Любушки и смех ее доносился. Когда и куда делся Василий, не видел никто. А вдовец не знал преград. Заслал сватов к родителям девки, те в злобу пришли, взашей вытолкали. А вдовец рассмеялся козлино:

— В ножки мне поклонитесь, чтоб девку вашу в жены взял! А уж я подумаю…

— И словно черт подслушал. Через неделю гроза разыгралась страшная. Ударила молния в дом Любушки, и тот в мгновение сгорел дотла. Люди даже понять ничего не успели, как вся семья осталась без крова. Сгорело все. Даже скотины в сарае не осталось. Лишь баня уцелела. В нее и ушла семья жить. На голые полки, без куска хлеба. От горя через неделю померла мать. Вскоре после нее отец не выдержал, влез в петлю. Осталась Любушка с тремя младшими детьми и старой бабкой своей, которая с горя и вовсе ослепла. Конечно, пока девка жила при родителях в своем дому, женихи роем шли. А тут? Возьми ее голую, да еще с таким выводком? Ведь всех приюти и накорми! Кому такое надо? Враз любовь прошла, и Любушку перестали замечать. Уж какие там песни? Сплошные насмешки посыпались прямо в глаза. Обидные, больные и злые… А девке уж жизнь не мила. Ползимы кое-как промучилась. А когда остался последний мешок картошки, призадумалась: стоит ли ей жить, отнимать у меньших и бабки последнее? Решилась в тайгу уйти навовсе и там отдать душу Богу.

— Во дура! Грибов, ягод насобирала б. Рыбы наловила б! А то ишь, сидела да кручинилась! Принца ждала! Самой шевелиться надо было! — не выдержал Тарас.

— В ту последнюю ночь села она возле бабки и залилась горючими слезами. Все прощенья у нее просила за прошлое и будущее. Мол, не поминай лихом. Над вами люди сжалятся, не дадут помереть с голоду, а и я Господа за вас молить стану, чтоб пощадил и помог. Вот так-то до свету, пока в Сероглазке все спали и никто не мог увидеть и осмеять ее последний путь, пошла в тайгу. А по пути все плакала горючими, Василия вспоминала и жалела, что отказала ему, не вышла за него. И будь он теперь в Сероглазке, не глянул бы на ее беду. Забрал бы к себе. Вот с такими думками вышла из Сероглазки на санный путь. Аккурат под Рождество Христово! Морозы в ту пору стояли ошалелые. А у девицы ни платка, ни валенок. Только и одежда — юбка с кофтой да лапти на ногах. Едва вышла за поселок, тут и кладбище. Подошла к могилам отца с матерью поздороваться и проститься, глядь, оградой они отгорожены. Новой да затейливой. Узнала работу кузнеца. В голос взвыла. Звать стала. Сугробы вокруг могил целовала, где он ходил. Все просила простить ее. Да только никого не дождалась и пошла к лесу, дороги не видя. Уже к опушке приблизилась. Подошла к дереву, под каким Василий сидел. И решила помолиться перед кончиной. Только встала на колени, чтоб прощенья у Бога испросить, громадная рысь с дерева на нее сиганула. Сшибла с ног. И шипит в лицо. Так страшно. И гонит из тайги, грозится, теснит на дорогу.

— Дурная рысь! Сожрать эту девку стоило!

— Любушка, перекрестясь, говорит ей: «Зачем мешаешь мне уйти из жизни, когда мне все в ней опостылело? Разве я тебя чем обидела? Уж лучше помоги мне помереть, чем жить заставляешь. Пропусти меня в тайгу. Там, в сугробе отойду, чтоб мертвую меня не осмеивали люди, увидев на дороге. Сжалься! Поимей сердце ко мне — дитя тайги! Дай мне последний приют в доме твоем!»

— Воротись домой! К своей судьбе! Вдовцу окривелому! Будешь его женой! Ради младших и бабки своей смирись с судьбою несчастной. Коль счастье упустила, горе познай. И не приходи сюда, не зови кончину, покуда меньших не вырастишь. Они не повинны в твоей глупости. Зачем оставила их? На кого? Беги назад! И чем скорее вернешься, тем лучше для тебя! — проговорила рысь.

— Уж лучше умру на дороге, чем жить с ненавистным вдовцом! О! Если б могла вернуть Василия! Как счастлива была бы я услышать его голос! Ноженьки его целовала, кудри гладила б, только бы увидеть его! Верно, встретимся, когда умру! Будь живым, вернулся бы!

— Молодцы всем дороги! Ты с вдовцом живи! Его падальная кровь никому не нужна! Даже зверю таежному! Коль отвергла Василия, живи в горестях.

— Пощади! С милым тягость — в радость. С

постылым — пирог хуже сухаря, колом в горле встанет. Слезами запивать придется не только мне! За что моих так наказывать? За мою глупость я сама отвечу. Они при чем?

— Плакала Любушка, умоляла рысь. И та сжалилась. Подвела Любушку к сугробу громадному исказала ей: «Зови своего Василия. Коль услышит и захочет вернуться, счастье твое!»

Ох и взвыла девка! Заголосила на всю тайгу дремучую. Сугроб руками разгребла. Слезами снег растопила. Просила прощенья за глупость свою. И была услышана. Окликнули ее. Когда оглянулась, кузнец за спиной стоит и улыбается. Живехонек. Руки к ней протянул. Обнял. Назвал любимою. Оглянулась Любушка, чтоб рысь поблагодарить, глядь, а ее и след простыл. Словно и не было. Воротились они с Василием в Сероглазку. Кузнец всех младших вместе с бабкой в свой дом забрал. Вскоре свадьбу сыграли веселую. И жили они дружно. Но пришло время уйти из жизни бабке Василия. Любушка к тому времени про рысь в лесу почти запамятовала. А старуха, подозвав ее ночью, сказала: «Помни, бабонька! Не всякое счастье воротить можно. Не каждую рысь уговоришь. Ухожу я! Рысью стану! Теперь уж навсегда! Вечным наказаньем нелюбимым! Помни! Звери сердца не имеют. Лишь мое болело по Василию! Родной он мне! Береги его! А коль обидишь иль разлюбишь, не воротишься из тайги. Я везде сыщу! Больше своей жизни береги его! Знай, рыси и тайга берегут любимых!.. Молодых».

— Во! Старая гада! А сама на что рысью становилась? Коль детей человечьих имела, зачем влезла в зверью шкуру? — удивился бригадир.

— Она ведьмой была. Кой с нее спрос?

— Ну а как тот вдовец? Что с ним стало?

— Он, зараза, как старики сказывали, долго не мог смириться с Любашкиным счастьем. Все зубами щелкал за ее спиной. Голодранкой называл. Да только и его судьбина сыскала. Волки разорвали, когда в лес приехал за дровами. В клочья разнесли. Всего-то и нашли — старую шапку, калоши и подвязку от штанов. Когда старшая дочка его стала после похорон в избе прибирать, нашла наволочку, полную денег. Отцовскую заначку. С нее они и разжились. Уже по-человечьи. Как все люди. Не ходили обтрепышами. Не голодали и не нищенствовали. И поныне в Сероглазке живут. Состарились совсем. Но все при семьях. А вот отцовский погост навещали редко. Обижались на жадность родителя, какой и при деньгах умудрился держать всех в несчастье… От скупости своей жену потерял. И дети едва дожили до светлой поры…

— А при чем рысь? — проснулся Николай.

— Проспал? Значит, потерял! Ведь верно ведьма сказала, что не все воротить можно, — рассмеялся старик.

Бригада за прошедшее время сдружилась. Ни ссор, ни споров здесь не было никогда. Люди помогали друг другу во всем. И со стороны казалось, что они всю жизнь работали вместе.

Лишь иногда подначивали мужики бригадира за его слабость к женскому полу, но и то безобидно. Случалось, поругивали Никиту за сонливость. Тараса — за обжорство, Глеба — за медлительность, но дальше бригады эти разговоры никто не знал и не слышал.

— Ну, мужики заканчивают в поселке уже четвертый сруб собирать. К Новому году половину денег с заказчиков истребовать можем! Это, если на всех поделить, неплохо получится! — подсчитывал бригадир. И подогретый своими цифрами, торопился сам и поторапливал мужиков: — Эй! Тарас! Чаи дома гонять будем! Живей!

— Никитка! Опять дрыхнешь, кот ленивый! Ну, подскакивай! Расхрапелся на всю тайжищу! Тебе не с бабой в постели, а с медведицей в одной берлоге спать! Глядишь, до весны отоспишься малость!

Вон, уже лебеда из задницы выросла! Еще немного, в кочку превратишься. Сигай в тайгу, увалень!

— Глеб! Чего стоишь раком уже целый час? А ну! Шустрей стеши сучья! Чего мудохаешься, как баба?

И лишь к концу второго месяца позволили себе мужики выходной. Да и то лишь потому, что работ осталось только на неделю. А сегодня лил дождь. Холодный и промозглый. Люди, опустив пленку над столом, загородились от сырости и унылого, царапающего душу дождя.

В распадках меж сопок уже завывал холодный осенний ветер, напоминая людям, что тепло не вечно, а зимние холода скоро разгонят по домам теплую мужскую компанию.

Осень… Как ни отворачивайся от нее, она приходит в жизнь каждого, врываясь без спросу в природу и человечьи судьбы, срывая не только листья с деревьев, а и молодость с недавних парней, не жалея и тех, кто в прожитом не увидел весенней радости, ан уже и закат на пороге…

— Вот соберем дома, закончим их к весне, а по теплу снова сюда завалимся! Чего в поселке киснуть? Иль на завалинках с бабками брюзжать? Нет! Нам, мужикам, вольный воздух нужен! Тогда мы как боровики — всегда здоровы! В поселке — одни мухоморы! Вот я уламывал Веньку к нам в бригаду! Ну, бывшего директора школы. Помните, он в школе каким был? Марию Тарасовну — учительницу по географии — на «пугача» посадил? Во, отчебучил. И как сумел забить карбидом пробки и засобачить их под ножки стула ей! Ну и рванули они! — засмеялся Алексей.

— Я ж тогда в классе был. Училка башкой в потолок, стул вдребезги, стекла — в осколки, стол перевернуло, дыму, вони полный класс, как при газовой атаке. Мы еще пропердеться не успели, как Веньку из школы на две недели вышибли за хулиганство! Кто-то заложил его! — вспомнил Тарас.

— Он и сам нынче не тот. Раньше рогатку с пальцев не снимал. А теперь своих внуков из-под ремня не выпускает. Брешет им, что круглым отличником в школе был! Во трепач! Я им правду про их деда выложил. Всю, как есть!

— Зачем? — удивился Николай.

— Ни за чем, а за что? Он, гад ползучий, отказался с нами в тайгу пойти!

— Ну и что? Может, здоровья нет?

— Кабы так! А то знаешь, чего смолол? Дескать, положенье ему не позволяет! Общество неправильно поймет! Тьфу! Туды его мать! Какое там общество он напридумал? Я его по всем падежам просклонял! Ни одного не пропустил. А внукам, чтоб в обществе не было тошно, всю Венькину подноготную вывернул. Со зла, конечно! Чтоб знали, кем он был. Я еще уйти не успел, а ему меньшая внучка язык показала, а тот, какой в школу пошел, по плечо отмерил, когда Венька велел за уроки сесть. Уж эти за нас отплатят! А то ишь, загордился, гад!

— Это что? Я вот к Черепановой зашел! Мы с ней за одной партой семь лет сидели. А она, во зануда! Обиделась, что я с ней на «ты» заговорил! — вспомнил Никита свою одноклассницу.

— Ты что? Взаймы у нее взять хотел?

— Нет!

— Тогда с чего она?

— Ну как же? Директор пекарни! Тоже из высшего общества!

— Да! Нынче всякое говно в господа полезло. Мало, чтоб его на «вы» да с отчеством, требует господином величать. А постой возле дома пять минут, увидишь, как тот господин выскочит за угол и, коль нет поблизости лопухов, пальцем задницу вытирает. И об сарай! Вот оно, их происхожденье! Будто не помним и не знаем их!

— А при чем тут должности? Ну, я ветврачом работал! А прижало, стал крутиться, чтоб семью прокормить! — возмутился Глеб.

— Моя баба тоже институт закончила! Финансист! Теперь на птичнике вкалывает! Там заработки. Жалеет, что столько лет потеряно, мол, раньше надо было одуматься! — говорил Никита.

— А черт с ними! Нам терять нечего! Дай Бог весны дождаться! — говорил Алексей.

Но… Уже через две недели, вернувшись домой, узнали мужики об инфляции. Живя в тайге, не слышали, что происходит в Сероглазке и во всей России. Резкий скачок цен, полное обесценивание денег. И самое страшное, что больно ударило по каждому, вместо того, чтобы заработать, все они остались должны за питание…

Алексей, услышав о том, запил по-черному. Клял правительство, безмозглых политиков и не знал, как, какими глазами смотреть теперь на сельчан, с которыми работал в тайге.

Доводить дома никто не хотел. Не соглашались с расценками, боясь завтрашнего дня и нового витка инфляции.

А цены росли с каждым днем. За ними уже никто не успевал. Быстро опустели полки и прилавки магазинов. Люди запасались впрок всем, чем только можно. Мыло, спички, соль, сахар — мешками и ящиками.

— Ольга! Всего не напасешь! Ты словно к войне готовишься! — говорил Николай. И напоминал сестре о возрасте.

— Не о себе, Коля, пекусь! Детву жаль! Без порток ходить станут. Обовшивеют! Гляди! В магазине никакой крупы не стало. Все разобрали! На единой картохе сидеть будем. Сами ладно. Свычные. Малых жалко! — плакала сестра.

От страха и неизвестности перед днем завтрашним затихла Сероглазка. Люди боялись выходить из домов. Ходить в гости к соседям не решались, совестно было объедать. Даже родные друг друга не навещали. Накладно стало. Старались всяк свою семью вытянуть. Уж не до родни. О дружбе забыли.

— Как же там мои — в Красноярске? — беспокоился Николай о сыне, внуках. — Успели переехать или нет? Голодают? — сжималось сердце болью и поделился с Ольгой.

— Навести, не томи душу. Возьми сала, меду и масла. Это свое. Отвези гостинцев. Лишним не станет. Нынче харчи в копеечку влетают. Так что желанным гостем будешь! — собрала в дорогу.

Николай обещал не задерживаться в городе дольше чем на неделю. И уехал утренним автобусом, удивившись высокой цене билета.

— Раньше я за такие деньги в Москву мог слетать, пробыть там неделю и вернуться на самолете! — сетовал человек.

— Это когда было?

— Совсем недавно!

— Папаша! Деньги надо в оборот пускать, а не держать в кубышке! — посмеялись попутчики.

И Николай, отвернувшись к окну, думал об одном: «Как жить? И, главное, зачем?..»

— Нет! Не переехали, не успели. Цены на квартиры поднялись так, что Павлик забыл о переезде семьи. Не по карману ему! Да и о чем говорить, если его жене пришлось устраиваться на работу! Она теперь в коммерческом магазине. Павлик привозит товары, она их продает. Поначалу трудности были с транспортом. Теперь вроде наладилось у них. Грузовыми самолетами доставляют! — рассказывала Арпик, опорожняя сумки Николая.

— Грибы! Сколько лет я их не видела! Целую вечность! — открыла пакет Арпик. И долго вдыхала, наслаждаясь запахом.

— Мед передай! Таежный! — указал на трехлитровую банку Николай.

— Ого! По нынешним временам это королевский подарок!

— Вот сало! Может, будут есть?

— Теперь все едят, Коля. Даже то, что недавно и не нюхали. Нынче подчистую. Не успеваешь на стол поставить, — то ли пожаловалась, то ли похвалила внуков Арпик.

— Вот огурцы, помидоры соленые! А это —

щучья икра! Может, пригодится?

— Ничего себе! Я ее не отдам! Сберегу до приезда Павлика. Надо и его чем-то побаловать! — поставила банку в холодильник.

Николай удивился, но промолчал.

— Масло Ольга передала, сама сбила. Уж и не знаю, какое получилось.

— Спасибо ей передай от нас!

— Послушай, а как ты концы с концами сводишь на свою пенсию? — спросил Николай.

— Если б на пенсию надеялась, давно бы на том свете была! С голоду умерла бы. Нас, врачей-пенсионеров, немного подержали на обслуживании вызовов «неотложки». А потом отказали и в этом приработке. Институты дали приток молодых врачей. Им тоже жить надо и кормиться. Вот и погнали всех. Вежливо отказали. Мол, не можем больше вас держать. Пришлось самим о себе позаботиться.

Устроилась в частный кабинет диагностики. Но и тут не повезло…

— Почему?

— Конкуренции не выдержала. Нынче, оказывается, нужны не только опытные врачи, но и с хорошими внешними данными и, главное, не в преклонном возрасте. Таких уже много. Меня снова вежливо попросили. С неделю поплакала, пошла искать другое место, — вытерла слезу. — Лучше не вспоминать, сколько пережито! Предложили мне место медсестры в психбольнице. Я не знала, что там за условия, и согласилась. Хотя оклад — сплошная насмешка. Но не до выбора было. И в первое дежурство больной ударил меня кулаком по голове. Я потеряла сознанье, а когда пришла в себя, отказалась работать с нервнобольными и ушла. Потом меня позвали сиделкой к старухе — раковой больной. Она уже через месяц умерла. Потом ухаживала за больным ребенком у новых русских. Его вчера увезли на операцию за границу. И я снова без работы. Теперь уж и не знаю, куда податься, что предпринять? Есть один выход — уйти в монастырь! Но там таких, как я, уже не берут. Только молодых, кто сумеет прокормить и помочь другим. Надо работать на полях и фермах, уметь шить, вязать, готовить, работать сутками, этого уже не выдержу. Не те силы. Да и детям хочется помочь!

— Мне тоже досталось от этой инфляции, — рассказал Николай о работе в тайге. О том, как мечтал заработать на строительстве домов и как остался должен.

— А я думала, что хоть тебе повезло!

— Какое там! — отмахнулся зло.

— Выходит, теперь выживет лишь тот, кто живет в деревне! Там свои продукты. А нам уже и рассчитывать не на что. Никому не нужны старики. Это теперь нам в глаза говорят. Мол, поработали свое, дайте место молодым. Я бы с удовольствием отдыхала бы дома, если б мне хватало на еду, чтобы не просить у невестки, не забирать от внуков! Стыдно мне, Коля! Так стыдно, что жить не хочется. Сама себе ненавистна стала! Уж сколько раз вспомнила, что поругалась с тобой, когда пошел в могильщики, теперь за свое сполна получила! И на будущее! А самое страшное — впереди! Никто не знает, что будет завтра? Чего ждать? На лучшее никто не надеется и не верит в него!

— Ты лучше вспомни, сколько тебе лет? Сколько жить осталось? Чего загадывать на завтра? Радуйся, что жива, имеешь сына и внуков. Не без угла! В своей квартире. Дети не голодают. Они живут, уже. надеясь только на себя. Видят, как приходится родителям, и знают, чем больше будет у них желаний, тем сильнее придется крутиться. А тебе много ли надо? Нынче одна мечта у всех — дожить до завтра…

— У меня уже и этого желания нет. Я жду, когда все кончится, — выдохнула с грустью.

— Ты не только мать, а и бабка. Уже не для себя и о себе, ради внуков жить должна. Пусть не материально, морально помоги укрепиться в жизни. Не все решает кусок хлеба. Пересиль себя, заставь о жизни думать…

— Легко сказать! Когда я к ним прихожу и вижу, в чем одеты, сердце кровью обливается. Ни теплых курток, ни пальто. И я ничем не могу помочь! Ночами не сплю. Но что толку? Нет у моих внуков поддержки. Никто им не поможет. Мы все беспомощны! Даже самих себя нет сил прокормить! — заплакала, уронив седую голову на стол — маленькая, старая, слабая. — Прости меня!

Прости за все! За то, что не признала могильщиком, за насмешки и горе, какое доставила. Я все испытала на себе. Мне много раз было больно. Судьба вернула сторицей за тебя! Прости, Коля! Если ты простишь, я скоро уйду! Я так устала от всего!

— Ну, не глупи! Не стоит убиваться! Все наладится! Зима не длится бесконечно. И наступает оттепель. Мы обязательно доживем до нее! — решил сходить в магазин за вином и хоть как-то успокоить Арпик.

— Я скоро вернусь. Возьму бутылку вина нам с тобой. А ты успокойся. Приведи себя в порядок! И не вешай нос! Держись женщиной, а не мокрицей! У вашего брата нет возраста. И ты — не старуха! У тебя сейчас самая лучшая пора — бабье лето! В эти годы бабы еще такого дрозда дают, только держись! Ну! Вытри сопли, слюни и прочее! Покажись, какой была! Чтоб к моему приходу вся обсохла! — подморгнул ей озорно и вышел. в двери.

Арпик торопливо накрывала на стол. Своего, кроме хлеба и полдесятка яиц, ничего не было. Взялась за то, что привез Николай.

А Калягин, войдя в магазин, остановился у прилавка. Разглядывал, что есть в продаже и почем? И вдруг почувствовал, как на его плечо легла тяжелая рука и знакомый голос рявкнул в макушку:

— Миколка! Падла! Выбей мне шары! Живой, мудил о!

В секунду оглянувшись, увидел бывшего бугра барака — Макарыча. Тот совсем не изменился. Все такой же громадный и лохматый.

Калягин никак не ожидал подобной встречи.

— Ты где приморился? Где канаешь? — засыпал вопросами Макарыч.

Николай едва успевал отвечать.

— В поселке своем. В Сероглазке. Да только ему до поселка, как мне до пахана. Короче — деревня! И я в ней. Как мерин в бане! Подзаработать хотел в тайге — с мужиками, но не клюнуло. Прогорели! Теперь сам не знаю, куда податься! — признался честно.

— А чего знать? Давай со мной! Не прокиснешь и не пропадешь. У меня своя контора! Перевозками промышляем! Грузы возим всякие! И в вагранку и по России. Короче! Всюду, где башляют! Без дела не сидим! И копейки не считаем! В карманах пусто не бывает!

— Я не шоферю! Сам знаешь! Что у тебя делать буду? — не понял Николай.

— Водилы есть! Их у меня хоть сракой хавай! А вот грузчиков, экспедиторов — всегда в обрез. Я про путевых. Дерьма — полно. Но кому оно нужно? Пьют, воруют. Я их тызжу. Надоели мне разборки! Что ни день — зубы считаю мужикам! Тебя я знаю. Возьму бугром над шелупенью! Буду сам паханить. Ты — в помощниках! Фалуйся, не пожалеешь!..

Глава 7 Перелом

Сережка шел, кутаясь в жидкую куртку, пытаясь удержать тепло под рубашкой. Коварная поземка крутилась по дороге шаловливыми, разыгравшимися волнами. Холодный ветер продувал насквозь. Но мальчишка шел не оглядываясь, ускоряя шаг. Мороз выбивал из глаз слезы. Они текли по щекам, смерзались на куртке светлыми каплями. Сережка их не замечал.

— Во всем я виноват! И в этом тоже! Теплицу сломали и обокрали, я — крайний. А кто ее подсказал? Я тоже ее делал! Все в ней наладил. И тепло, и свет, и воду! Каждый день в ней вкалывал. За то и получил в самую харю! А за что? Это мне обидней всех! Моих сил не меньше ваших вложено! Мне б вопить! Но я даже опомниться не успел, как вором назвали. А кто сам у себя ворует? Хотел бы на того глянуть. Эх, гады? Все сволочи! А я поверил вам! Зачем?. — вспомнил лицо Валентины Ивановны — перекошенное злобой, заплаканные глаза Варвары, побледневшего Александра, растерявшуюся Стешку. Никто из них не одернул, не остановил приезжую бабку, не защитил его — Сергея. А значит, молча согласились с тою. На Серегу даже не глянули. К теплице все бросились. Она дороже. А он кто здесь был? Чужой всем! Все притворялись. И никому не нужен! Свой ребенок скоро будет. Родной. Я всегда чужим останусь. Только на словах меня ценили. Хвалили как халявщика. А чуть проруха, все дерьмо — мне хлебать! Так и черт с ними! Пусть сами живут…

Сережка быстро миновал деревню. Обрадовался, увидев догоняющий его молоковоз, какой спешил в район на маслозавод. Шофер, увидев «голосовавшего» мальчишку, притормозил. Забрал в попутчики.

Мальчишка скоро согрелся и уже спокойно стал обдумывать свое будущее.

«В бомжи? Куда ж еще? Скорее сдохнуть! Но нет! Они тому лишь радоваться станут. Вот, мол, без нас пропал! Ну а куда? И кто возьмет? Таких теперь — море! Даже дядьки грамотные, семейные в бомжи сваливают. Их с работы выкидывают! А без денег кому нужны? Даже в своей семье лишними становятся!»

— Эй, малец! Чего плачешь? — спросил шофер.

И Сережка рассказал все.

— Да, пацан! Не повезло тебе! Время нынче крутое! Кто везуч, тот выживает! Однако послушай! У меня в райцентре сеструха живет! Вместе с матерью! Обе вкалывают. Мать — на бензоколонке, а сестра — коммерцией занялась. Еще позавчера у них был. Верка говорила, что ей человек нужен. В помощники! А и у матери, прямо рядом с бензоколонкой, нужно людей на мойку машин. Один — не успевает. Место бойкое. Если хочешь, можешь с ними поговорить. Не знаю, как понравитесь друг другу. Но другого выбора у тебя покуда нет. Авось на первое время сгодится! Ну что, завернем? — предложил улыбчиво.

Сережка долго не раздумывал.

Вместе с шофером заехал на бензозаправочную. Из будки к водителю вышла невысокая женщина. И, поцеловав в щеку, спросила о детях. Тот указал на Сергея:

— С ним поговори. У меня порядок! А пацана жаль! Кажись, надули его повсюду, если не брешет!

Фаина Ивановна недолго поговорила с Сергеем. И привела на моечную площадку. Окликнула хмурого мужика. Указала на Сергея. Сказала, чтоб взял в напарники. Тот подозвал мальчишку, дал ведро, тряпки, указал шланг, подвел к легковушке, забрызганной до ушей.

— Вымой ее! До блеска! Понял! Когда закончишь, меня позовешь! — ушел к «Волге», которую заканчивал мыть сам.

Сергей взялся за дело, с каким еще не сталкивался. Он мыл машину так старательно, что человек, глядя со стороны, удивился:

— Словно свою отдраивает! Во малец! — И оглянувшись через десяток минут, не выдержал: — На кой хрен колеса моешь? Кузов нужно. А колеса тут же вымажет! Ну, диски, куда ни шло! Вот так! Молодчага! Давай вторую.

— Э-э, нет! А башли? Где деньги за эту? — спросил Сергей.

— Верно! Возьми! Законный заработок! Теперь вот эту!

До конца дня Сергей вымыл пять машин. На кармане зашуршала неплохая сумма.

Мальчишка огляделся, где бы перекусить? Но тут его окликнула Фаина Ивановна:

— Сергей! Зайди ко мне! — Мальчишка послушно свернул на зов.

— Сядь поешь! Вот тут горячая картошка, грибы, селедка и хлеб. Чай в термосе. Ешь!

— А вы? — спросил, краснея.

— Я поела! Давай лопай, чтоб в банках пусто было!

— Вообще, у меня деньги есть! Я заработал!

— Тебе есть где ночевать? — перебила не дослушав.

— Да где-нибудь в подвале!

— Зачем? Сейчас придет сменщица. И домой. Только хлеба купим. Подожди десяток минут. И мы свободны…

Сережка жадно ел. Едва успел вылизать банку из-под варенья, в будку вошла сменщица. И Фаина Ивановна позвала Сергея:

— Пошли домой!

В маленьком, приземистом домике, любопытно глазевшем на улицу двумя забрызганными грязью окнами, ждали хозяев толстенный серый кот и лохматая, маленькая, как клубок шерсти, дворняжка Оба обнюхали Сергея. Не поцарапав и не покусав, пропустили на кухню, куда позвала за собою мальчишку Фаина Ивановна.

Пока готовила ужин, все расспрашивала Сергея, как, где, с кем жил, чем занимался, почему ушел? Мальчишка рассказывал как на духу, все без лжи.

Женщина слушала не перебивая.

— Если б не бабка Валя, все было б нормально. Но она меня терпеть не может. Я там совсем чужой. Всем!

— Она там сама чужая! Если я все верно поняла! Ну, да ничего! Коли ты им нужен, разыщут!

— Я не хочу к ним, пока там эта бабка живет! Она все равно меня прогонит! Я ненавижу ее! — нахмурился Сергей.

— Да стоит ли она ненависти? Такую только пожалеть можно. Сама как плевок в луже! Мотается по верху, а все без берега! Хотя уже старая! Не злись на нее! Не за что! От страха, от растерянности ляпнула бабка глупое. Поди, теперь сама кается! Ты вот лучше ложись поспи. Согрейся здесь, на диване. Продрог сегодня. А Вера придет, я подниму тебя попить чайку…

Фаина Ивановна не сказала Сережке, что попросила своего сына съездить к Варваре и сказать ей, где искать Сергея, если они захотят вернуть его домой.

Водитель вернулся в Дубровинку поздним вечером и не захотел поехать к Варваре в такое время, отложил эту встречу на утро.

А в доме Варвары между тем кипела своя жизнь. Участковый, приехавший по просьбе Александра, лишь бегло оглядев разгромленную теплицу, понял, чьих рук дело. Да и задумываться особо было не над чем.

Известная в Дубровинке троица алкашей уже не раз отличалась подобными подвигами. Воровала сало, а порою и целую тушу свиньи либо теленка. Случалось, тащили белье с веревок. Но пропить не удалось ни разу. Хозяева быстро спохватывались и, настигнув воров, отвешивали хороших оплеух, забирали свое и уходили восвояси, не подавая заявления. Все сходило с рук относительно гладко. Синяки и шишки у воришек быстро заживали, а с ними и воспоминания о трепке улетучивались. Постоянным и непроходящим было одно — желание выпить. Но где и за что? Даром их никто не угощал. Даже жены. Разве что коромыслом похмеляли. Взаймы никто не давал уж много лет. Ну, хоть волком вой, как охота выпить! Вот и соображали, где и как можно схимичить? Они не уважали никого! Да и за что? В последние пять лет ни одной пустой бутылки не нашли по всей деревне, какую можно было б сдать и купить пива — кружку на троих. Но и тут пацаны опередили. Стеклотару собирают с раннего утра. И приходилось мужикам изощряться. Но Дубровинка — деревня небольшая. Вот и снова участковый заявился. Алкаши вытянулись в струнку. Боятся глазом моргнуть лишний раз, чтоб ничего не заподозрил.

— Ну что? Опять за прежнее взялись? Мало было пятнадцать суток? Теперь уж на уголовщину потянули?

— Ни сном ни духом ничего!

— Ни в одном глазу!

— Тверезые, как святая слеза!

— А Варварину теплицу кто обчистил? — сдвинул брови участковый.

— Не мы! Без понятия!

— Ни в зуб ногой!

— А что там у вас под сеном? — заинтересовался участковый, сдернув немного одного из алкашей в сторону. Разгреб сено, увидел картины. — Искусством стали интересоваться? С кальсонов и простыней на картины перешли?

— Клянусь, не знаю, как они тут оказались.

— А может, твоя баба их купила в магазине? — валяли дурака.

— Где помидоры, огурцы? — повысил голос участковый.

Один из алкашей ответил, погладив себя по животу:

— Ну чего ты взъелся! Всего-то на «Чебурашку» толкнули! Не облезла эта Варька!

— Вот что! Всем встать! И марш в милицию! Живо! — скомандовал участковый. И, заперев всех троих на замок, вызвал их жен, Варвару, Александра.

— Починят вам теплицу! Наши родственники в три дня все наладят. Даже лучше, чем было, сделают. Рассаду любую дадим. Заплатим, что пожрали наши обормоты! Только не сажайте их, не доводите до суда, не пишите заявление! — голосили жены алкашей.

— Таких мужуков взашей гнать впору! А вы за их держитесь! — серчала Варвара, загружая в телегу корзины с огурцами, помидорами, бережно укладывая холсты с работами зятя.

Александр радовался, что забулдыги не успели пропить картины. Все остальное его мало беспокоило. Зато Варвара разошлась не на шутку:

— Теплицу споганили, зверюги!

— Наладим! Завтра родственники придут.

— Всю зелень погубили, ироды!

— Новую дадим!

— Мальчонка со страху из дому сбег!

— Разыщем! С-под земли достанем! — уговаривали бабу, умоляли не губить души и семьи.

— Ну что, Варвара? Напиши заявление! — протянул лист бумаги участковый и предложил бабе присесть.

— Скажи-ка, Данил, как ты смекнул, что эти аспиды у меня разбой учинили? — не торопилась писать заявление Варвара.

— Кроме них некому. Уж если из их домов брани не слыхать, знай, что-то замышляют. Или уже успели где-то отличиться. Устал я с ними. Пора проучить всерьез. Пиши!

— Послушай, Данил! Мы друг друга много лет знаем. Поверь мне, раз бабы за них вступились, значит, не вовсе пропащие. И еще! Лучше хоть какой-нибудь мужичонка, нехай завалящий, чем навовсе никакого! Это я тебе правду говорю. Зачем же я стану враз трех баб сиротить? Нехай они сами со своими мужуками разберутся! Мне их слез не надо. И писать не стану.

— А я сколько должен с ними мучиться?

— Такая твоя собачья доля! — вздохнула Варвара.

— Я ж тебя еще с девок помню! Ох и норовистой была! Но теперь круче стала! И все же, знай, если заявление не напишешь, больше не приходи сюда с жалобами! Не стану помогать!

— Куда ты денешься от нас? — рассмеялась Варвара и добавила: — Но если не поставят теплицу, как раньше, не заплатят за разбой, пропишу про них куда хошь! Это точно сказываю! — пошла мимо жен алкашей, высоко подняв голову.

Утром, чуть свет, к ним на двух санях приехали мужики из деревни восстанавливать теплицу… И сразу взялись за дело.

В доме, несмотря на все это, было тихо и холодно. Взрослые и даже дети ходили молча, стараясь не смотреть друг на друга.

И только Варвара не изменила прежней привычке. Придя в сарай, заговорила со своею кобылой:

— Слышь, Шурка! Сбег от нас Сергей! Навовсе ушел. А куда? Где его теперь найти, никто не знает. Все мы пред им обосрались! Все до единого! Все горе на его головушку вылили. Он же и вовсе ни при чем. Все алкаши проклятые. Из деревни! А Валька на Сережку все взвесила. Заблажила. И мы, заместо того, чтоб ей рот закрыть, в теплицу кинулись. Об мальчишке запамятовали. Про его боль не подумали и не успокоили. И он, сердешный, в чем стоял, в том и сгинул. Уж какой малец был, теплый да добрый, руки умелые. Ровно всамделишний внучок моей душе был. Где такого разыщу? Ох! Горе мне, горе! Малый пацан загинет! За него пред Богом ответ держать стану. Невинного забидели! А за это и нас долбанет судьба. Так-то оно завсегда! Верно, касатушка? — гладила клячу по холке. Та шлепала теплыми губами, вздыхала сочувственно. — Вот, забулдыг Данила не выпустил. Покудова теплицу не наладят. Ее можно. А вот с Сережкой как? Живой ли он? Где нынче мается? — Вытерла фартуком выкатившуюся слезу. И услышала брань, доносившуюся из дома. Подошла к двери, прислушалась, затаив дыхание. И, не выдержав, вошла.

Александр долго крепился. Молчал до самого вечера. Он понял еще тогда, выйдя из теплицы, что Сережку не догнать. Куда он пойдет теперь? Где его искать? Захочет ли вернуться? Ведь больше не поверит никогда. Попробуй убеди его теперь, что мать сказала не подумав, сгоряча. Мальчишка не поверит.

— Чего ты мечешься? Ведь картины нашлись! Теплицу восстановят! Чего косишься? Ходишь чернее тучи? — не выдержала Валентина Ивановна.

— Ты прекрасно знаешь, что произошло. Все восстановим, да не все вернем!

— В чем упрекаешь? У тебя скоро свой ребенок будет! Родной! Зачем тебе этот? Он чужой! Он даже с матерью не ужился!

— Тебе чужой! Потому обидела! Ты сразу возненавидела его! Сегодня это Сережка, завтра — Ленка с Любой помешают, тоже ведь не кровные! А дальше кто? Почему ты влезла в наши отношения? Кто позволил тебе?

— Но почему ты, такой добрый, не остановил его? На тот момент картины были дороже? Вот и я за них испугалась. Ничто не мило стало. В тех работах — твоя душа и тепло. Мне было больно. Ты можешь это понять? Ты точно так же испугался. Только молча. Я — не сдержалась.

— Понимаешь ты, у меня и мысли не было заподозрить в чем-нибудь Сергея! А ты ушат грязи вылила на него! Да! Я виноват в том, что сразу не спохватился. Но ты непредсказуема. Уж если решила, своего добьешься! И выжила! Выгнала! Безжалостный, бессердечный человек! Мне Сережка нужен! Он не игрушка! Он, сам того не зная, помогмне не скатиться, удержаться, когда мы с ним остались вдвоем. Я был нужен ему. Это стало смыслом в жизни. Не будь его на тот момент, кем бы я был теперь? И вряд ли получил бы день нынешний! Почему ты только разрушаешь? Почему не умеешь жить спокойно? Для тебя потеря Сергея — ничто. Для меня — беда!

— Когда появится свой ребенок — это радость. Чужой никогда своим не станет.

— Ты — своя! Но мне от того лишь горько. Между нами — пропасть. Она все больше. Мне никто не причинял столько боли!

— Что ж, сынок! Сергеев у тебя может быть в жизни много. А я одна! Но, если так уж случилось, что тебе приношу только горе, не стану мешать. Прости, что поверила в свою нужность. Я ухожу!

— Не-ет, люди, опомнитесь! Вы что? Сдурели? Дайте всем остыть! Где то видано, чтоб мать от сына уходила? Мало было, что Серега сбежал, теперь и она? Не шибко ль много теряем? Наш дом в слезах никто не покидал. И ты не бушуй! Не пущу Валюху! Хоть ты тут тресни! — выскочила Варвара из кухни.

— А Сергей? Он мне сын! Я не оставлю его на погибель. Но он не вернется, пока она здесь! Я не смогу жить без него!

— Хорошо! Я уйду!

— Не дозволю! И ты на мать орать не моги! Нынче на нее! А завтра на кого! Нынче ее гонишь, завтра кого взашей вытолкаешь? Тут покудова я хозяйка! И не моги Валюху забижать! — встала Варвара горой у двери.

— Стеша! Придется нам с тобой ехать в город. С детьми! Будем жить в Смоленске!

— А кто вам дозволит? У ей ребенок будет!

— Ничего! Мы взрослые, самостоятельные люди! Сами сможем вырастить детей!

— Ишь, какой вострый!

— Мама! Попридержи язык! — подала голос Стешка.

И Варвару прорвало:

— Ты еще указывать будешь? Держись за его штаны! Он мать сгоняет с дому. А тебя что стоит выкинуть?

— Сережку найти надо!

— Ищите!

— Он не захочет вернуться сюда. Саша прав!

— Сережка молодой. Должен уметь прощать. Коль нет пониманья, не сыщет в сердце тепла к Валюхе, и к вам его не найдется. Человек тем и жив, что добра в душе должно быть больше зла и обид. Сыщите, а уж поговорить с мальцом я сама сумею. Коль меня не поймет, не воротится, жалеть не об чем. Значит, впрямь — чужой, — уволокла за собой Валентину Ивановну, задернула занавеску на двери.

Александр шепотом разговаривал со Стешкой. Обсуждал, как жить дальше, где искать Сергея, как его вернуть.

— Завтра утром поеду в Смоленск. Там у бомжей спрошу, — говорил художник.

— А может, он с дедом живет. У тебя в квартире? Хотя вряд ли… — сомневалась баба.

— Ты его друзей знаешь? Может, они подскажут, где искать?

— Нет у него друзей! Никого, кроме нас! Он из недоверчивых.

— Послушай, а может, в милицию обратиться, чтоб помогли найти?

— Тогда уж точно, навсегда мальчонку потеряем. Он милицию терпеть не может. Били его там не раз, когда вместе с бомжами ловили.

— А как же быть?

— Искать надо. Самим. Но повезет иль нет, кто знает? В прошлый раз еле нашел. Теперь еще сложнее будет.

…Давно уснули на лежанке обе бабки. Вместе с внучками, в обнимку спали. До полуночи всхлипывала Валентина Ивановна. Ее, дрожащую, грубовато успокаивала Варвара:

— Не боись, Валюха! Не дозволю забижать. И сгонять не дам. Надо найти Серегу, воротить его. Но не ценой твово ухода. Нехай прощать учится. Во всякой семье свои оплошки случаются. Их надо забывать. Вон, речки веками текут, сверху глянь, все гладко. А ступи ногами на дно! Сплошные булыжины да коряги. Так и в семье. Только для чужого глаза ничего не видно. Коль копнешь, такое узнаешь, не приведи Бог!

— Это верно, Варь! — вздохнула Валентина Ивановна, вспомнив все, о чем рассказывать не хотелось.

Александр завел будильник на семь утра. А в шесть в окно постучали. И чей-то незнакомый голос позвал со двора:

Эй! Есть кто в доме? Иль заспались вконец? Варвара, только что подоившая коров, выглянула из сарая наружу. Увидела водителя молоковоза, прикрикнула сердито:

— Тебя чего сранья черти носят? Чего надо?.

— Да я про пацана, какой от вас ушел, хотел сказать! Видать впрямь, не зря он от вас смылся! Пусть там и живет! — повернул со двора обидчиво.

— Эй! Костик! Родненький! Ты куда? Стой! Стой, говорю тебе! Погоди, гад окаянный! Не уходи! Где Сергей? Проскажи! — бежала баба за водителем через весь двор. И, нагнав уже за калиткой, вцепилась в рукав намертво. — Скажи, где он? Где Сережка?!

— Довели мальца, что с дому чуть не голиком убежал? Загрызли, стервы?! Теперь скажи, а на что он тут, коли язык твой не как у всех людей, а с жопы вырос?

— Ты на себя глянь, гад ползучий! — схватила за шиворот, втолкнула в калитку, потом во двор.

— Проскажи, где Сергей? Не томи душу?

— А она у тебя есть? — прищурился насмешливо.

— То не тебе судить! Где наш малыш? — прижала к стене дома всей мощью.

— Отпусти! Ты что? Офонарела? Живой он! Все с ним в порядке. В Ярцево нынче. В районе живет. У моих! У бабки с матерью! — пытался выскользнуть водитель. Но Варвара не пускала:

— Признавайся, где они живут? Как он к тебе попал?

— Подобрал на дороге. Он пехом драпал! Замерзал насмерть. Взял его. Он мне по пути все рассказал. На старуху обиделся крепко. Видать, на тебя! Лярвой называл! — взвыл Костя, придавленный коленом к стене.

— Я тебе дам лярву, супостат! Мазурик

недоношенный! А ну, адрес выкладывай! — потребовала Варвара.

Костя назвал адрес. И продохнул свободно. Варвара отступила на шаг:

— Пошли в избу. Моим доложишься!

— Некогда мне с вами трепаться. Видишь, машина стоит наготове. В район еду. На маслозавод. У меня работа!

— Во! И зятя туда подбросишь по пути! Покажешь, где наш мальчонка мается!

— Он мается? Он зарабатывает башли!

— Чево? — округлились глаза Варвары,

— Да не боись, машины моет! — предусмотрительно отскочил от бабы.

— Живо в избу! — скомандовала Варвара. И, открыв двери, крикнула гулко: — Саня! Сбирайся за Серегой! Живо! Тебя аспид подвезет.

Уже по дороге в Ярцево водитель, потирая шею, пожаловался Александру:

— Ну и теща у тебя, браток! Сущий боцман! Всего меня измесила. Хотя ничего плохого ей не сделал! Как же ты с ней под одной крышей живешь? Бедолага!

— Ну что ты! Варвара — чудесный человек! Мать, а не теща! Не знаешь ее…

— Спасибо! Куда больше, — потер ноющий

живот, затылок, шею. Матюгнулся глухо.

…Сережка мыл машину, не оглядываясь по сторонам. Тщательно протер стекла сухой тряпкой. Потом и всю машину начал вытирать, доводя до блеска. За сегодняшний день уже третья! За две прежние хорошо заплатили. Даже больше, чем запросил. Иномарки… Их хозяева оказались добрыми мужиками. Глянули на окоченевшие красные руки, на посиневшего от холода мальчонку и заплатили, как сами посчитали нужным.

Теперь вот «шестерка»… Хозяин долго мялся, не соглашался с ценой. Но все ж решился. И Серега отчистил машину до блеска. Из замухрышки превратилась в королеву.

Серега ждал хозяина, застрявшего в столовой, чтобы тот рассчитался. Но мужик не спешил. Видно, замерз по дороге и теперь отогревался. А мальчишке приспичило. Да так, что невмоготу. Побежал к бензозаправочной. Уж как спешил. А вернулся, машины уже нет. Уехала. Не рассчитался с ним водитель. Видно, следил, когда мальчонка отлучится. Серега даже заплакал от досады. Как старался! А зачем?

Он сидел сгорбившись, понуро уставясь в снег, закапанный грязью, машинным маслом. Вздыхал тяжело. И вдруг услышал знакомый голос:

— Сережка! Сынок! — мальчишке даже не померилось.

Александр бежал к нему.

А ведь минуту назад парнишке казалось, что он самый невезучий на всем свете, раз его прогнали, теперь — обманули. Что его никто не любит и он никому не нужен. Что все ненавидят его. А взрослые — сплошь негодяи…

— Серега! Нашелся! Как я переживал за тебя! Дома все с ума посходили! Давай, поехали! Скорее! — потянул мальчишку к автобусу, подрулившему к заправке.

— А бабка Валя? Она дома? Уехала?! —

остановился Сергей.

— Пошли скорее! — схватил в охапку, понес к автобусу. Водитель открыл двери.

— Давай сюда! Здесь свободные места! — не выпускал руку Сергея.

Мальчишка сел к окну. Александр устроился рядом. И теперь ждал, когда автобус отправится в путь.

— А городская бабка дома? — повторил вопрос Сергей.

— Там поговорим. На месте. У себя. Дай продохнуть. Столько пережито!

— А воров искали?

— Уже нашли. Деревенские мужики — обычные пьянчуги. Участковый сразу к ним пришел. Они не успели никуда сбежать. Да и некуда им деваться. Теперь в милиции сидят. А их родственники теплицу восстановят. Дадут рассаду. Сами все сделают, — обрадовался Александр, заметив, что автобус вышел на магистраль, набрал скорость и вот теперь, свернув на проселочную дорогу, поедет в Дубровинку. А через полчаса они с Серегой будут дома.

— Но что это? Почему автобус остановился? Что случилось? Поломалось что-то?

— Нет! Авария впереди! Видите, что творится на дороге? «Шестерку» занесло на гололеде. И попала под КамАЗ. Водитель погиб! Смотрите, вон его вытащили. Весь в крови! Как мешок! Переломало! Не повезло мужику!

— Видать, на скорость надавил…

— Ох, эти лихачи-самоучки! Мотаются по дороге, будто свою единственную жизнь в лотерею выиграли, — говорили пассажиры.

Выглянул в окно и Сергей. Побледнел:

— А я знаю этого мужика. Я его машину мыл, а он уехал и не рассчитался, — сказал Александру тихо.

— За судьбой поспешил. Она и наказала. За все одним махом! Прости его, сынок!

— Да что теперь? Ведь я его не догонял. Не пожелал плохого. Обидно было, только и всего.

— Он больше потерял, — отвернулся Александр от окна, мимо которого пронесли погибшего хозяина легковушки.

Автобус вскоре свернул с магистрали, поехал в Дубровинку.

— А картины нашлись? — спросил Сережка.

— Конечно. Все целы. Не успели никому продать за бутылку. В сено спрятали. Там нашел их участковый. Стеша радовалась. Мол, теплицу восстановить можно, а картины — нет…

— Ты воров видел?

— Да! Забулдыги местные!

— И не врезал им?

— Они уже под замком были! Да и кого там бить? Один, как участковый рассказал, враз в штаны наделал, когда понял, что попались. Да и жены теперь с них шкуру спустят за убытки.

— Хорошо, что их поймали. А то так бы и думали, будто я виноват. И не искал бы ты меня! — сопнул мальчишка носом.

— Да черт с ней, с теплицей этой! И картины — не последние в жизни! Я, как увидал, что нет тебя, все не в радость стало. Об одном думали, где ты, как тебя вернуть?

— А как нашел?

— Водитель молокозавода подсказал. Пришел утром. Я собрался в Смоленск искать. На автобусе… Уже собрался. А тут он… Варвара его попридержала немного, чтоб адрес назвал. А потом вместе и поехали. Я сразу тебя увидел.

— Знаешь, а я думал, что никогда не увижу тебя. Ведь насовсем ушел, навсегда. От всех!

— За что ж вот так?

— Знаешь, когда виноватого грызут, это больно, но не обидно. А когда невиновного, ни за что! Тебе такое приходилось терпеть? — глянул в глаза пристально.

— Много раз! И ты это знаешь! Твоя мать… Я все ей прощал… Хотя тоже было досадно, заставлял себя молчать.

— Но почему?

— Видишь ли, Сергей, прощая ее, я получил в награду от судьбы тебя! И научился в жизни главному — терпимости к людям. Научился прощать, не обращая внимания на их злобу. Иначе сам таким же стал бы. Не умеют прощать лишь беспощадные. Потому заканчивают, как тот хозяин «шестерки». Думал, что выгадал, сэкономил, обманул. Ан, видишь, судьба за шиворот самого поймала… И много он выгадал? Когда у человека сердце доброе, у него врагов не бывает.

— И неправда! — встал Сережка.

Автобус остановился возле магазина в Дубровинке.

— Пошли! — позвал Александр мальчишку.

И вскоре они вышли за деревню.

— Постой! А почему ты мне не хочешь ответить? Бабка Валя дома? Или ты ее прогнал?

— Сергей! Пойми всех правильно. Когда-то у тебя будут свои жена и дети. Они, хоть и родные, не все бывают хорошими. Ты о таком слышал. Но разве могут родители выгнать своего сына, если он даже в чем-то провинился?

— Могут! Меня же выгнали!

— Я говорю о нормальных семьях! Где

родители

и дети любят друг друга. Там исключено подобное. Родители не выгоняют детей. А живут все вместе до старости. И дети никогда не обижают родителей, даже когда те становятся совсем дряхлыми…

— Значит, ты не прогнал ее! А зачем меня туда ведешь? Ведь я все равно уйду. Не буду жить с нею в одном доме, — остановился Сережка среди дороги, маленьким, обиженным человечком. — То-то ты про прощенье заладил! А я дурак! Поверил тебе! Она меня обозвала вором! За что, скажи? Почему ей можно все! И даже зло срывать на мне? Она меня ненавидит! И не хочет, чтоб я жил с тобой! Она — сволочь! Я не прощу! И не пойду к тебе! За меня никто не заступился. Если я могу тебе простить ту минуту, то ей — ни за что! — Выдернул руку из ладони Александра: — Почему ты сразу не сказал? Я б не поехал.

— Сережка! — Увидели оба возвращавшуюся из школы Любку. Та откинула портфель в снег и с радостным визгом бросилась к мальчишке: — Я так скучала, даже ревела всю ночь! А Ленка опять есть не хочет. Все у окна, тебя ждет. Пошли скорей, пока она не приросла к окну! Давай бегом! Бабка говорит, что, когда ты вернешься, она пирогов напечет! С клубникой! Твоих любимых. А Ленка у нее собирается тому учиться. Чтоб ты больше никогда не убегал. Ведь ты самый главный в доме! Так все говорят. Пошли! — схватила мальчишку за руку. Они побежали к видневшемуся дому. Александр вздохнул облегченно, глядя им вслед. Он был бесконечно благодарен Любке. Как вовремя она подошла. Как хорошо, что нашла нужные слова. И вдруг увидел, что дети остановились, не дойдя до дома совсем немного. Они спорили. Но Александр не расслышал слов. Сережка никак не мог подавить в себе обиду на Валентину Ивановну.

— Сережка! Да что она тебе? Даже я знаю, что в доме мужики главные. На вас все держится: и семья, и дом, так бабы говорят. А как мы — без хозяина?

— У вас есть хозяин! Вон он! — кивнул в сторону Сашки.

— Он над бабами хозяин. А нам с Ленкой как быть? Мы тоже не можем без хозяина! А и дом весь, и вся скотина, и старухи тоже не смогут без тебя! Вон, собаки даже своих кусают, кошки царапаются, а их все равно держат. Хоть иногда и бьют. А ту собаку вчера так ругали, так ругали, что она на печку спряталась и даже ужинать не вылезла! Сморкалась всю ночь.

— Она, чуть что, опять хвост поднимет!

— Где ей! Старая! Они храбрые, пока светло. Как стемнеет, смелость пропадет. Пошли. Ты нам нужен! — схватила Сережку за руку, втащила во двор.

— А вот и мы! — встала победно на пороге, втянув Серегу из коридора.

— Слава Богу! — выглянула из кухни Варвара и, расцеловав обоих в разрумянившиеся щеки, сказала, словно ничего не произошло: — Сережа! Гони девок к столу. Да проверь, хорошо ли руки вымыли?

Валентина Ивановна грелась на лежанке. И к столу не села. С вечера занеможила. То ноги, то спину заломило. А тут еще голова разболелась. Да так, что круги перед глазами поплыли.

Варвара предлагала ей молоко с медом, чай с малиной, но та отказалась от всего.

Валентина Ивановна слышала радостные голоса детей, смех Стешки, Варвары, довольный голос сына. Поняла, что вернулся Сергей. Хотела слезть, поговорить с ним. Но, едва привстала, тут же завалилась беспомощно и тихо, неслышно заплакала.

С нею и раньше случалось такое. Сдавало давление. Но тогда рядом был муж. Он тут же вызывал «неотложку». Ей делали уколы, и к утру все проходило. Здесь кто поможет? — Сжимает покалывающие виски.

— Мам, мам, бабка на печке воет. Глянь, чего она так скрутилась? Вся кверху задницей стоит, а голова внизу! — теребит Стешку Любка.

Стешка быстро замерила давление. Забеспокоилась. Нашла таблетки. Дала свекрови. Та выпила, но облегченье не наступало.

— В Дубровинку надо. К фельдшеру! Срочно! — поторопила Стешка.

И через час Валентине Ивановне сделали уколы.

— Вовремя успели! Еще б немного и потеряли б человека. Вот вам, Стеша, ампулы. Знаете, как их применять. В случае чего, пришлите за мной. Ну а ночью посматривайте, — предупредила, уходя.

Уж как хотелось девчонкам поиграть с Сережкой, но взрослые запретили.

— Не шумите!

— Не носитесь!

— Не орите!

Варвара, заглядывая на лежанку, даже всплакнула.

— Чего это она такая красная? Что с ней? — спрашивала дочь. Стешка успокаивала мать. Делала уколы свекрови каждые три часа. Слушала пульс, проверяла глаза.

— Гипертонический криз. Это на нервной почве у нее.

— Она не помрет? — тряслись от страха щеки у Варвары.

— Тихо! Все обойдется. Ничего страшного. Но ей нужен покой.

— Пить, — послышался слабый голос.

Александр впервые мигом влез на лежанку.

— Пей, мам! — дал яблочный сок. Женщина не смогла удержать кружку.

— Ложкой напои, — посоветовала Стешка. Но и тут не получалось. Сок выливался на подушку, на шею.

И тут Сережка выскочил в сарай. Вернулся с соломинами. Подал Александру:

— Пусть через них сосет. Так лучше.

И… получилось. Валентина Ивановна впадала в забытье. Вся семья, все взрослые не отходили от нее целую ночь.

Лишь к утру ей стало лучше. И Валентина Ивановна, открыв глаза, сказала:

— Простите меня. Свалилась вам на головы морокой…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Александр.

— Отпускает. Глядишь, уже смогу на ноги вставать! Ты, сынок, не беспокойся, это перемена климата сказалась. Но ничего, я привыкну. Хотя врачи предупреждали, что переезд для меня опасен.

Только вот одного не учли, что оставаться дальше в Евпатории было еще хуже.

— Молока попей! Холодного! Оно любую хворь вышибет, — подала Варвара полную кружку своей подруге.

Та выпила залпом.

— Ну, что с ворюгами? Будут теплицу делать? — спросила сына.

— Уже восстанавливают. Сегодня все материалы завезли. Столбы закрепили. Завтра начнут обшивку тесом.

— Ой, Валюха! Когда они работали, я в сарае чистила. Слышала разговор этих людей промеж собой. Они про алкашей говорили, какие родственниками доводятся всем. Так вот одного, как только домой воротится, хотят измолотить хорошенько и к бабке-знахарке отправить, чтоб от пьянки вылечила. Все засумлевались, сподручно ли заскорузлого забулдыгу старой бабке вылечить. Так знаешь, что мужик ответил? Навроде та знахарка большое начальство от запоев лечила. Навовсе. Травами и заговорами. Да так, что не только водку, пиво в рот и поныне не берут.

— Нас эти заботы не касаются! — перебил Александр Варвару. И спросил мать, хочет ли она встать или полежит еще?

— Страшновато пока. Понемногу подготовлюсь к этому, — тихо ответила женщина и спросила: — Как Сережка? Очень на меня обижается? Наверное, не хотел возвращаться из-за меня. Ну, да я не задержусь. Чуть на ноги покрепче стану и поеду А то уж Иван Степанович, верно, соскучился один? Мы ведь с ним не разлучались так надолго. Пора мне возвращаться.

— Все деловые, занятые! А ребенок родится, кто его нянчить будет? — разговаривали Любка с Сережкой.

— Кто-кто? Мы его растить будем! Как теленочка! По очереди смотрели. Банки под хвост подставляли, чтоб в хате не воняло. Молоком поили. Так и этого будем нянчить! — встряла Ленка.

— Ребенка купать надо! А я не умею! — признался Сергей.

— А мы кукол купали. Так и маленького. Поставим в тазик, водой обольем, потом мочалкой с мылом. И ополоснем! Что тут такого? — удивилась Ленка.

— Мы его в баню возьмем с собой. Напарим веником. Потом в снегу выкатаем, чтоб здоровый рос! — предложила Любка.

— Не-ет! Это бабки должны с малышней возиться! Они в этом умелые. Но вот как? Наша бабка по хозяйству все делает, мамка — по дому справляется. И стирает, готовит, убирает. Отдохнуть некогда. А с малышом тоже морока будет! — задумался Сергей.

— Выходит, городскую бабку надо оставлять. Чтоб она малышонка нянчила. А то пропадет все наше детство! Как посадят утром возле люльки, только ночью отпустят. Никакой жизни не будет. И поиграть не сможем! — поддакнула Любка и продолжила: — Тебе, Сережка, тоже учиться станет некогда!

— И что? Ты скажешь, городскую бабку надо оставить? А она меня ненавидит. И все равно станет изводить, всех друг с другом стравливать! Она злая, как собака!

— Не-ет, Сережка! Она больная! Но вовсе не злая. Злые не знают добрых сказок. А она ох и много их помнит. Когда у нее ничего не болит, даже добрей нашей бабки! — выпалила Ленка.

— Не бреши! Наша бабка лучше всех! — вступилась Любка и продолжила: — Хотя они подружки. Значит, одинаковые. Но я свою люблю больше…

— А я обоих, — развела руками Ленка. Сергей ничего не сказал.

— Но тебя я люблю больше всех! — схватила Ленка мальчишку за руки и спросила: — А ты кого любишь?

— Всех-всех, кроме бабки Вальки!

— Знаешь, она чуть не померла ночью. Я, когда проснулась, слышала, как все ревели по ней. Жалели. Я тоже хочу помереть, чтоб меня все любили. Живых — только ругают, — вздохнула Ленка.

— Вот дурочка! Зачем тебе умирать? Тебя и так все любят. А будешь глупое нести, уши надергаю! — пообещал Сергей.

— А я не хочу помирать! Я вот поженюсь с Сережкой! И тоже бабкой буду. Чтоб много-много детей было. И чтоб все меня любили. Я для них сказки запоминаю. Чтоб потом рассказывать детям. А ты будешь коров доить, — повернулась к Сережке.

— Во, хитрая, как городская бабка! Это ты у нее на печке этому научилась?

— Нет. Это я сама так придумала. А городской бабкой не хочу стать. У нее жизнь совсем тяжелой была.

— Сережка! А ты куда от нас уходил? Зачем? — все же не выдержала Ленка.

— Сам не знаю. Куда глаза глядят…

— Значит, не любишь нас! Если б любил, не убежал бы, не бросил…

— Вас люблю. Всех. А ее…

— Мы все плакали по тебе. Все-все! И звали! Просили Боженьку вернуть тебя! Ты слышал, да?

— Нет. Не слышал…

— Значит, сердце у тебя глухое! Иль замерзло от холода, что тепла нашего не вспомнил. На нее обиделся, а мы при чем? Все старухи вредные. Но и в них есть доброе — сказки. За то им все прощаем, что под их боком ночью тепло спится. И ты забудь.

— Ты знаешь, как она на меня кричала? — вспомнил Сергей.

— На тебя наорала и все. А меня бабка побила в сарае. И то стерпела! — похвалилась Любка.

— За что?

— А за то, что я бабку Валю передразнила. Схватилась одной рукой за голову, второй — за сердце и к печке захромала. Все засмеялись, даже бабка Валя, а наша меня поколотила. И сказала, если еще раз такое отмочу, никогда не будет сказки рассказывать и любить перестанет.

— Это она только грозит! — успокоил мальчишка. И вдруг услышал, как его позвали на кухню.

— Сереж, мне с тобой поговорить нужно, —

сказала Валентина Ивановна и позвала к себе на лежанку.

— Я не хочу на печку. Когда встанете, тогда поговорим, — отвернулся мальчишка. Страх за эту женщину уже прошел. И Сережка не хотел так быстро прощать ее. Заупрямился.

— Сережа, ты умный и добрый мальчуган. Должен понять меня. Этот разговор откладывать не стоит. А вставать теперь я еще боюсь. Нет уверенности в себе. Но только в этом! Если мы станем оттягивать этот разговор, от того не станет легче ни тебе, ни мне.

— О чем говорить? Вы сказали все!

— Ты стоишь, как неприятель, соблюдая дистанцию. Но кого ты опасаешься?

— Неприятель? Вот кем я был для вас! Сама созналась. И не боюсь никого. Я не воровал. Это вы меня так назвали! А теперь зовете? Но уже я не верю. И не хочу с вами говорить. Я не к вам вернулся. И не надо звать. Хватит меня считать за дурака!

— С дураками не говорят. Их не зовут. Я считала тебя умнее и сердечнее!

Внезапный стук в окно прервал их спор. Сережка выглянул в окно. И онемел от удивления. Он не поверил своим глазам. Во дворе увидел свою мать.

Мальчишка сжался в комок от дурного предчувствия. Ледяной холод побежал по спине: «Что ей надо? Зачем она объявилась здесь?»

Он кинулся в сарай. Но Варвара, Стеша и Александр были за домом — в теплице. А мать уже вошла в дом. Сергей взобрался на чердак, решив ни за что не появляться в избе, покуда ее не покинет родительница. Отсюда он решил услышать, зачем она здесь объявилась?

Поначалу до него доносились лишь глухие голоса. Слов не мог разобрать. Но вот кто-то вошел в дом.

Мальчишка понял, Стешку и Александра позвали девчонки.

Парнишка прильнул ухом к полу, затаил дыхание. До его слуха донеслось:

— …Навестить Сережу? С чего бы это? Он — мой сын! Ты официально отказалась от него! И никаких прав на него не имеешь! — Услышал голос Александра.

— Я погорячилась! Мне было обидно, что он ушел из дома к бродягам! Не к друзьям, ровесникам, одноклассникам, а именно к бомжам. Я решила, что это ты его научил. Довел меня до зла. И отказалась, зная, что тебе с ним будет невыносимо тяжело.

— Отнюдь! Мы прекрасно ладим!

— Я была уверена, что, пожив с тобой немного, он все поймет и вернется домой. Но уже иным. Станет послушным сыном.

— Зачем тебе понадобился Сергей? Сознайся честно! В материнский инстинкт не верю. Слишком запоздало он проснулся у тебя!

— В конце концов — это мой сын! Я его родила!

— Тебе показать твое заявление! О чем после этого говорить? Ты не растила его, а потому не имеешь на Сергея никаких прав. Он — мой сын! И дергать его из одной семьи в другую не позволю. Он не игрушка!

— А кто он здесь? Да и тебе? Чужой всем! Работник! Дармовой! Холуя из него сделали!

— Ну, тебе не в первый раз закатывать истерики, провоцировать скандалы, оскорблять и унижать! Не ново! Одно скажу, результата не добьешься!

— Ты сам кто в этом доме и семье?

— Муж, отец, хозяин!

— Ты? Не смеши! В няньки еще годишься, но в хозяина — это нелепо! Ты — сама никчемность! — рассмеялась скрипуче.

— Мой сын — никчемность? И кто бы такое говорил? Да если б не он, ты бы обовшивела, утонула в грязи и умерла бы с голоду! Мой сын своим именем прикрыл твою подмоченную репутацию. Кем ты была до него? Шлюхой! — послышался голос Валентины Ивановны.

— Вот так и узнаем биографию родителей! — подумал Серега, улегшись на пол чердака поудобнее.

— Это я шлюха? Я родила сына в законном браке. Меня весь город уважает!

— Ну да! И я о том! Все мужское население! И черт побери! Ребенок от тебя сбежал не случайно. От стыда за тебя! Ему проходу не было. А он — не ты! Умеет думать и делать выводы! Он сделал свой выбор! Почему же не захотел с тобой остаться? — входила в раж Валентина Ивановна.

— Он испугался отчима. Не знал его! Потому ушел!

— Он, этот отчим, какой по счету у тебя?

— А ваше какое дело? Мы с ним прекрасно живем. Ладим меж собой. Не то что вы со своим мужем! Видитесь раз в месяц! И мы решили забрать Сергея домой, в свою семью. Исправить ошибку. Да и что вы сможете ему дать здесь — на отшибе, в захолустье? Ни воспитания, ни образования не получит. Вырастет пастухом или в лучшем случае — трактористом станет. Загубите ребенка в своей глуши. Да разве ваши души о нем болят? Ведь он чужой вам!

— Хватит кривляться, изображать из себя несчастную, прозревшую! Я тебя знаю много лет! Уверен, не материнское взыграло в тебе! Ты лишена этого чувства! Только выгода могла заставить тебя вспомнить о Сергее! Иначе не появилась бы здесь никогда!

— Какая выгода? Ты что? Хочу забрать сына!

— Не верю! Ни одному слову. И не отдам его!

— Да кто позволит забрать Сергея? Учиться он будет, живя с нами в Смоленске! Мы с Иваном Степановичем уже комнату для него обставили. Отдельную. Никто-не станет мешать ему. А и воспитание получит соответственное! — подала голос Валентина Ивановна.

— Зачем ему ваша камора? У него своя теперь имеется! Трехкомнатная! Отдельная. В центре города! По улице Гагарина!

— Откуда она взялась? Уж не завещал ли ее очередной сожитель? — усмехнулся Александр.

— При чем тут это? Какой сожитель? Просто умер его родной отец! А Сергей — единственный наследник! Мы можем перейти в ту квартиру, а свою продать. Сережа будет жить в прекрасных условиях.

— Вот теперь понятно, почему ты появилась здесь! Конечно, все логично. Получить квартиру в центре города, якобы для Сергея. Свою продать, получить деньги, а потом снова выкинуть мальчишку на улицу, когда свои дела уладите! Я же знал! Ты без выгоды шагу не сделаешь.

— Врешь! Я, когда жила с тобой, кто кормил семью? Какая от тебя была выгода? Ты только на диване валялся да свои картинки малевал. Их никто не покупал. Ты жил на мои деньги! Чего ж запамятовал?

— Не во всем права! Да, я чаще тебя бывал дома. Это так! Но я зарабатывал. Если твои шли на питание, на мои одевались и обувались все.

— Ой, не смеши! Только-то и одежды — халаты да тапки!

— А телевизор, а моющий пылесос, а паласы, морозильник — все это я купил, за свои!

— Это когда было? Пора забыть. Давай поговорим по существу. Отдай мне Сергея!

— Нет! Ты его не получишь! — повысил голос Александр.

— Ну и родители! О ребенке как о вещи говорите. Дай — не дам. А ведь он уже большой. Сам за себя сказать сможет. У него свое мнение есть. Согласен он или нет? Силой не заставишь. Не тот человек! Умом не обделен. И настырства хватает. Зачем вы его делите? Спросите самого! Насильно его никто из вас не заберет и не удержит.

Сергей — это личность! — заговорила Валентина Ивановна.

— Я не отдам ей мальца! Башку коромыслом прошибу! — послышался голос Варвары.

— О чем вы спорите? Этой женщине Сережка не нужен. Она не за ним пришла. Она сказала, что ей требуется. При чем здесь ребенок? Она хочет вернуть его на время. Чтоб получить квартиру и деньги. Но на эту квартиру, как я понимаю, лично она не имеет прав. Лишь Сергей! Она решила в очередной раз обокрасть собственного сына! — подала голос Стешка.

— Правильно, мам! Так ее! — похвалил Серега.

— Пусть Сергей решает не то, с кем ему быть или не быть, а как оформить эту квартиру на себя! Ведь учиться он все равно будет. И в колледже его ждут! — услышал мальчонка голос Валентины Ивановны.

«Гляди! Поумнела бабка!» — подумал Сергей.

— Надо его позвать! — вызвалась Варвара.

— Зачем травмировать? К чему Сережке видеть ее? Не думаю, что он обрадуется этой встрече! — сказал Александр.

— Боишься? Ты просто не хочешь рисковать! А значит, есть причина! Я уверена, что сыну осточертела ваша глушь! Он нормальный человек. И, конечно, захочет жить в городе! Кстати, все ваши доводы и домыслы ничего не стоят. В любом случае квартира будет оформлена на него, и никто его из нее не выкинет. Не имеет права! Я хочу лишь помочь ему встать на ноги. А кто с этим справится лучше меня?

— Ты хоть при мне такого не говори! Тебе даже бомжи не поверят! — рассмеялся Александр.

— Бродягам не судить. Что они знают, как надо растить детей? Я хотела лишь проучить.

— Хватит! Твоя наука Сережке едва не стоила жизни.

— Кстати, а где он сам? Сколько мы уже тут спорим, его не вижу!

— Он неподалеку. Позвать можно. Но зачем?

— Я его хочу увидеть и убедиться, что он жив!

— Он не только жив, но и здоров! Вот только огорчать не хочу! Пусть живет спокойно, хватило с него потрясений!

— Нет. Ты не случайно так говоришь. Я хочу увидеть сына своими глазами!

— Сань! Ну пусть встренутся! Сергей сам ей все скажет! Чего мы за него здесь лопочем? — предложила Варвара и, выйдя на крыльцо, позвала громко: — Сергей, Сережа! Иди домой! Мы ждем тебя!

Мальчишка не спеша слез с чердака. Отряхнулся в сарае тщательно и вошел в дом, сделав вид, что ничего не знает.

— Чего звали?

— Сережка! Мальчик мой! Как вырос! А похудел! Одни глаза! Совсем заморили ребенка! — бросилась к мальчишке мать.

Но тот отскочил от нее за спину Александра.

— Ты не узнал меня? Малыш мой! — заплакала женщина, протянула к нему руки. Мальчишка плотнее задвинулся за спину. — Я за тобою приехала! Вернись домой. Я так соскучилась по тебе!

— Не надо! — оттолкнул ее руки мальчишка.

— Ты отвык от меня? А я так скучала! — попыталась вытащить мальчишку.

— Уберите от меня свои руки. Я не скучал по вам. И не ждал. Что вам нужно?

— Поехали домой!

— А я дома! Мне некуда ехать!

— Ты вспоминал меня, мой малыш?

— Хватит брехни! Уж если и вспоминал, то после такого не возвращаются! Чего притворяться. Я все помню и никогда не вернусь к вам. На себя не обиделся.

— Неблагодарный мальчишка! Черствый и бездушный. Я проделала такой путь.

— Вас никто не звал и не ждал здесь.

— Грубиян! Как смеешь так разговаривать со мною?

— У вас научился!

— Ты не стоишь добрых слов и всегда был паршивцем!

— Зачем зовете вернуться?

— Твой отец умер!

— Не удивительно. С кем жил!

— Мы с ним давно развелись. Он жил сам много лет. Умер по болезни. Ты остался единственным наследником! Понимаешь?

— Наследником человека, какого не знал? Что могу наследовать от такого?

— Его квартиру и имущество в ней!

— Потому вы приехали?

— Мы можем переехать в его квартиру. А свою продать и жить безбедно.

— Не понял! Если эта квартира моя, то вы здесь при чем? — удивился Сережка.

— Я — твоя мать! И потом, не можешь ты жить один! Тебе надо питаться, одеваться, учиться. Кто- то должен платить за квартиру. Ты еще несовершеннолетний!

— Ну, а вы мне кто? Или забыли о своем заявлении?

— Я могу стать твоим опекуном, если ты того захочешь. Мы будем жить вместе! Хорошо и весело! Ты пойдешь учиться! Мы будем счастливы!

— Если б не квартира, не вспомнили б обо мне! А тут — засветил навар! Вот и примчались. Но только напрасно старались Я с вами жить не буду. И не вернусь…

— Ну! Что я тебе говорил? Ведь предупреждал! Не поверила? Сама все услышала! — усмехался Александр.

— Это ты его так настроил! Он не мог сам так со мною говорить!

— Почему не мог? Меня бомжи принесли к вам. Больного! А вы отказались от меня. Не разрешили жить в своей квартире! Даже шарфа не дали. У меня было воспаление легких. Бомжи вылечили, поставили на ноги. Вы даже не спросили, живой я или нет? А меня в подвале на теплые трубы положили. Своим тряпьем укрывали. Хотя они — чужие. Сколько я от вас наслышался всего, больного и обидного! Разве забуду? Нет! Как могли подумать, что вернусь? У меня болели легкие, но не голова! Все помню. И не хочу вас видеть!

— Ну что ж! Ты с детства такой! Чего от тебя ждать? Сама неблагодарность! Я не впустила в квартиру, не лечила! А как могла поверить тебе и твоим бомжам, какие за час все разворовали б и пропили. Они едва вошли в прихожую и тут же унесли мою кожаную куртку и плащ.

— Неправда! Они ничего не брали. Я знаю!

— Я вру?

— Да! Оболгали! Если бы украли, я знал бы о том! Они обязательно сказали б мне. Хотя и не грех бы был. Ведь на лекарства они… Хотя какое вам дело, где они взяли деньги на леченье? Но не украли. Это точно.

— Куда ж делись вещи?

— Сожителя спросите! Может, он ответит. Хотя… Вряд ли вспомнит. У вас уже столько их перебывало… Мне бомжи рассказывали. И смеялись. Мол, родительница твоя все рекорды побила! Что ни день, новый хахаль. С путанками конкурирует.

— Ложь! Грязная брехня! Я живу с серьезным человеком. И нигде не опозорилась.

— Возможно. Но бомжи не врут. Не умеют. Да и ни к чему им это. Я им верю!

— О чем вы спорите? Ведь соль не в том! Какая теперь разница, кто с кем живет!

— Это не бомжи! Это ты обворовал меня! — перебила Александра бывшая жена.

— К чему? Я тобою не интересовался. У меня своя семья!

— Хватит здесь орать! Вы не в своей избе! Сказано, не пойдет Сережка от нас никуда! — вышла Варвара из зала.

— Да как я вернусь домой без него? Ведь все

соседи ждут, друзья-мальчишки. Что им скажу?

— Это дело твое! Сергею в твоей семье делать нечего. Он сам сказал о том! — встряла Валентина Ивановна.

— А вы не лезьте не в свои дела! — рыкнула гостья.

— А почему вы ей грубите? Она здесь родной человек! — не выдержала Стешка, порядком уставшая от гостьи.

— Тебя еще здесь недостает! Ты кто есть? Колхозница! Деревенщина! Прикрылась чужим мужем и рот открыла? А где твои, от каких нарожала? Вот и молчи! Тоже мне — родная!

— Покиньте дом! Живо! — встал Александр и, открыв двери, указал гостье на выход.

— Ничего, вы еще искать меня будете, просить, чтобы пришла! Я вам устрою веселую жизнь! — пообещала, уходя.

— Вот — дура! А еще грамотная! Институт закончила. Скандальная, хуже любой деревенщины!

И чего ее принесло? Сама от сына отказалась. Теперь воротить собралась!

— Да не Сережка! Квартира ей нужна! Иначе не приехала б! Я ли ее не знаю. А вот квартирой и впрямь заняться надо. Пусть она ждет, когда мальчонка вырастет. Правда, сынок?

— А зачем ей столько лет пустовать? Лучше пусть в ней бабка Валя живет с дедом Иваном!

А твоя — нам останется. На случай, когда в город приехать надо! Я там привык. И во дворе друзья есть. А старики скорее забудут про свою Евпаторию. Голова болеть перестанет! И нам с тобой так удобней будет. Остановка автобуса прямо рядом с домом. И все магазины. Соглашайся!

— Понимаешь, еще лет семь, и у тебя своя

семья

будет. И моя квартира тесна станет. О том сегодня надо думать. Старикам в моей — нормально. Зачем им хоромы? На уборку все силы уйдут. А много ли их у матери? Не стоит с места сдвигать. Пусть живут там, где живут. Твою посмотреть надо, потом думать…

И уж совсем было решили поехать в город в ближайшие выходные, как через два дня к ним приехали два человека из области.

Официально представились. Сказали, что приехали по заявлению, с проверкой. Попросили Сергея выйти с ними во двор, чтобы поговорить по существу, наедине, как и полагается.

— А зачем вам во дворе мерзнуть? Говорите в зале. Никто не помешает. Что за нужда во дворе говорить? — предложила Стеша.

Александр сразу понял, что привело этих людей в деревню. И сказал, как только вывел во двор всех «

женщин:

— Та стерва кляузу настрочила. Конечно, ничего не добьется. Но нервы помотают нам! Именно эти проверяющие.

Поговорив с Сережкой минут двадцать, попросили к себе Александра:

— Скажите, почему ваш приемный сын нигде не учится? У вас нет возможности оплачивать его обучение или не хотите создать ему условия?

— Сергей будет учиться в колледже заочно! Это уже решено.

— Разве это эстетично, ребенку в его возрасте спать в одной спальне с девочками или, того хуже, еще и с бабками на печке?

— Пока нет средств на более просторный дом. Но мы все здесь помещаемся, и никто не жалуется на тесноту.

— У вас скоро появится ребенок! Где же будет заниматься Сергей?

— Жена создаст условия. И малыш не помешает никому. Было бы желание у сына учиться. А возможность будет. Никто из нас не жил в райских условиях. Главное не в этом…

— У вас отсутствуют элементарные бытовые и коммунальные удобства…

— Ошибаетесь! Имеется туалет и баня! Настоящая, русская, с парилкой. И Сергей ее очень любит.

— Мы информированы, что ваш приемный сын перегружен непосильной работой.

— Пойдемте, покажу, чем он занят, — предложил Александр и показал все, что было сделано в доме руками мальчишки.

Осмотрев дом, сарай, баню и теплицу, приезжие переглянулись. Поговорили с Варварой, Стешкой. Понаблюдали, как восстанавливал Сергей свет в теплице. Посмотрели картины Александра.

— Знаете, а у меня есть одна из ваших работ! «Бабье лето». Не думал, что лично придется познакомиться, — сказал один из приехавших, густо покраснев.

Слово за слово, мужчины разговорились.

— Жалобу нам поручили проверить, понимаете? А в ней вас с головы до пяток грязью облили. Да так мастерски, что трудно разобраться, где ложь, где правда?

— Да, он не посещает колледж. Но учебники на его столе не пылятся. Вон сколько в них закладок! Занимается самостоятельно и теорией и практикой. Сами видели…

— Спит в одной комнате с девчонками, но все на разных койках. А как у меня? Двое мальчишек и дочка, да еще мы с женой. И все в одной спальне. В зале — родители. Что делать? Многие в тесноте ютятся не по своей прихоти. И я своих приучаю к делу, помогать матери по дому. А летом на даче работаем. Теперь без этого нельзя. На зарплату не прожить. Да и ее выдают раз в полгода, — посетовали проверяющие.

— Плохо, что и теперь иным неймется. Строчат кляузы, мешая жить одним, отрывая время у других. Мы, когда прочли, подумали, что попадем в первобытную пещеру к полуобезьянам. Ну и закручено там! А на самом деле — нормальная семья…

Александр рассказал о визите бывшей жены. О цели ее приезда и обещании перед уходом.

— Я так и знал, что она не сможет смириться с отказом Сережки молча и попытается досадить хоть чем-то. Так оно и получилось.

— Бабы! Сколько их били, ума не прибавилось ни у одной. Знаешь, недавно, с неделю назад, послали нас с проверкой в семью. Глядь, мужик за швейной машинкой сидит. Пацану портки из своих брюк строчит. А жена у него на водку просит! В квартире — трое малышей. Пищат не жравши. Тот мужик не знает, куда успеть быстрее. Ей же — море по колено. Пьяная вдрызг. Это она жалобу написала, что муж ее постоянно бьет. Ты представляешь? Она нас так и не увидела. Завалилась в детскую постель. А оттуда крик: «Пап! А мама опять описалась! Смени простынь!»

— Да я бы такую бабу живьем закопал. А он ее только бьет. И вынужден жить! Иначе дети погибнут с нею. Все до единого. С голоду. И она… Ну, она, так черт с ней. Туда и дорога. Детей вот жаль. И мужика. Ему, бедолаге, помирать нельзя, а жить — вовсе невмоготу… Пока детей не вырастит, из ярма не вылезет. Скажи, сколько ему предстоит терпеть и мучиться? Ему уже давно все осточертело. Как и нам подобные проверки. Из десятка заявлений — половина ложных. Ты уж извини нас за беспокойство. А насчет квартиры сына — поторопись с оформлением. Не стоит медлить! — посоветовали, уходя.

В этот день Александр с Сережкой долго говорили один на один.

— Знаешь, отец, я привык к твоей квартире в городе. Мне там каждый угол знаком и дорог. В ней мое детство прошло. Там у окон я ждал тебя с работы, когда мы остались вдвоем. Бывало, плакал, если ты долго не возвращался. Я боялся одиночества и не хотел признаться в том не только тебе, а и самому себе. Но наш старый диван помнит все. На нем, случалось, засыпал в обнимку с подушкой, заменявшей тебя. Я помню, как в той квартире первый раз жарил сам картошку. Помнишь, я не почистил ее.

— Хорошо, что хоть помыть догадался! — рассмеялся Александр.

— А макароны помнишь? Я варил их в холодной воде! Все пригорело. Месиво получилось. Выбросили вместе с кастрюлькой. Но ты не ругал. Даже в этом нашел хорошее и хвалил меня за то, что взялся сам готовить!

— Я уже и забыл! — сознался Александр.

— Не забуду, как я постирал свою рубашку, носки и брюки. Замочил все вместе, в одном тазу. Помнишь, тебе срочно пришлось покупать мне новую школьную рубашку. Ту выкинуть пришлось. Но ты не упрекал… Я все помню, отец. В той квартире нам было хорошо. И все же иногда бывало одиноко. Теперь многое изменилось. Приехали старики. Ты говоришь, не стоит их гонять из квартиры в квартиру? Но они еще не успели привыкнуть, полюбить так, как я те углы. А я к ним прирос.

— Но ведь квартира твоего отца — трехкомнатная! А значит, места больше. Есть лифт, мусоропровод, чего нет у нас. Да и самый центр! Старикам в моей квартире нормально. Тебе больше места надо!

— В подвалах, где жил, было еще просторнее. Но знаешь, до сих пор душа не согрелась. Я тишину люблю и тепло. Окраины и деревни. Уступи мне, — попросил совсем по-взрослому.

Валентина Ивановна, узнав, о чем они договорилась, обрадовалась:

— Сережка! Спасибо тебе! Сама никогда о том не попросила б! — и засобиралась, чтобы уже утром поехать в город вместе с сыном и Сергеем.

Оформление квартиры, переезд стариков, возвращение мальчишки в колледж отняли целый месяц. Александр с Сергеем возвращались в квартиру усталыми, валились с ног, забывая о еде. И лишь по выходным звонили в Дубровинку, вызывая на разговор Стешу. Та приходила. Говорила, что дома все в порядке, что очень ждут их и скучают. Александр обещал ускорить все, как только можно.

Особо тяжелой была последняя неделя.

— Все! Сережка! Послезавтра получаем последние бумаги и уезжаем домой! — сказал вечером Александр и заказал разговор с деревней. — Надо наших предупредить, что приезжаем. Пусть не беспокоятся! — взялся готовить ужин.

— А все же здорово, что мы остались в своей квартире сами! — порадовался Сергей.

— Знаешь, в случае чего, стариков всегда можно вернуть назад. Но сейчас это не к спеху. Когда у тебя появится своя семья, медлить не будем.

— Нет, пап! Я уже слышал от бомжей всякое. Не стану рисковать. Знаешь, как они говорили? Нельзя приводить бабу в хоромы. И давать ей верх взять. Пусть она в шалаше себя покажет. Сколько мужиков приводили баб в дома и квартиры, а вскоре оставались без угла. Я такого не хочу!

— Тебе хорошая достанется, — рассмеялся Александр.

— А откуда знаешь?

— Слишком много пережить довелось в детстве. Значит, в зрелом возрасте счастливым будешь. Так всегда. Испытания и горести не вечны.

— Пап! А твоим старикам та квартира понравилась?

— Ты же сам видел!

— А почему бабка Валя раскладушку себе поставила на лоджии? Или ей места мало?

— У нее в Евпатории, если вспомнишь, койка стояла на лоджии и окна всегда были открыты. Бронхи больные у матери. Вот потому хочет побольше воздуха. Свежего! И там обрадовалась возможности спать у открытого окна.

— Я так и не узнаю, почему отец меня бросил? Ушел от нас! Думал, пойму, когда побываю в квартире. Но так и не дошло, — поделился Сергей.

— Да, мать оболгала его. Он не пил. И даже не выпивал. В квартире ни одной бутылки. Графинов, рюмок не имел. Посуда лишь чайная и кофейная. Из такой не выпивают. Женщинами тоже не увлекался. Это уже по наблюдениям вывод сделал. Жил он одиноко, но не скучал. Имел друзей.

— Откуда знаешь?

— Шахматы видел на столе? Все фигуры потертые! Часто ими пользовались. А в шахматы чаще всего играют вдвоем. Еще он любил классическую музыку. Видел дискеты? Знаешь, что он слушал последним? Чайковского. «Времена года». Октябрь. Это месяц твоего рождения.

— Обо мне он давно забыл. И вряд ли когда- нибудь вспоминал!

— Невнимательный ты, Сергей! Он всегда тебя помнил. И, видимо, очень тосковал. Над его рабочим столом висела в рамке фотография. Любительская, правда. Тебе тогда года не было. Голы- шок, кверху попкой. А глаза — стариковские. Как теперь. Они не изменились. Он говорил с тобой. Часто брал это фото в руки. По стеклу увидел. Так что жил ты в его душе прочно. Не зря и квартиру именно тебе завещал. Он любил тебя. Моя мать сказала, что нашла его дневник. Обычно его ведут очень одинокие и несчастные люди. Она обещала принести. Из него ты многое узнаешь об отце. И, возможно, о матери. Кстати, дневник лежал на виду — на книжной полке. Так что, придя в квартиру, ты обязательно его увидел бы и прочел. На это было рассчитано.

— А от чего он умер?

— Рак у него был. И он об этом знал. Работал на военном предприятии, где получил облучение. Заболел. Больше года пытались его спасти. Но не получилось. Он лишь последние полгода был на пенсии. До этого как-то крепился, работал. Но потом сдали силы, и человек слег. Его часто навещали. Но, как рассказали соседи, умер он дома, тихо, никто ничего не заподозрил. Но пришли его друзья, долго стучали в двери, никто не открывал. Когда взломали и вошли, увидели покойного. Он лежал на полу возле окна. Следов мучений не было. Лицо спокойное. Словно с радостью из жизни ушел. На столе лист бумаги. На нем покойный пытался что-то написать. Но руки уже отказались повиноваться. Из жутких каракулей с трудом разобрали два слова: «Я прошу…» Кого и о чем? Что имелось в виду, никто не узнал его последней воли. Хотел простить, проститься или попросить о чем, только ему известно. Но с тем он и ушел…

— Жаль, что я его не знал при жизни, — вздохнул Сергей и спросил: — А фотографии его есть?

— Имеется так, с какой сделан портрет на памятник. Честно говоря, я не любитель копаться в чужих альбомах. Это удел женщин. Я попросил мать, когда она разберется на новом месте, ни одного письма и фотографии не выбрасывать. Все класть в одно место — в сумку или в чемодан. И сюда потом привезти. Мы с тобой на досуге этим архивом займемся.

— А почему он не завел себе тетку?

— На это нам дневник ответит. Хотя я и без того понимаю, почему остался один.

— Ну, почему?

— Сынок! После твоей матери нужно быть слишком смелым человеком, чтобы снова рисковать! На это способен один из тысячи. После нее любой, даже самый отчаянный, даст себе зарок не только в этой, а и в последующих десяти жизнях никогда, даже под угрозой мучений и страданий, ничего общего не иметь с женщинами, не подходить к ним ближе, чем на пушечный выстрел! Не удивляйся, я все перенес на собственной шкуре и знаю, что говорю. Да и соседи тоже обронили, мол, жил он очень скучно. И если бы не телевизор и магнитола, наверное, разучился бы разговаривать.

— А как же друзья? Если они у него были, почему стал одиноким? Хотя… Я с родительницей был сиротой…

— Нет, ты неправильно понял, сын! Есть другое одиночество. Когда человек и в толпе, и в большой семье, и среди друзей остается один. Это — моральное одиночество. Оно самое больное и страшное. У тебя были твои друзья мальчишки, бомжи и даже я — пусть немного, но скрашивал твое одиночество. У него не было отдушины. Но и это я лишь предполагаю.

— Мне тоже это знакомо. Когда я ушел от вас из-за бабки Вали, мне казалось, что жить уже не стоит. Все равно я всем на свете чужой! Меня променяли на теплицу. Она — своя! Она — кормит. А я только ем. Вот и отвернулись.

— Ты не прав, Сергей!

— Подожди! Я хочу сказать правду! Я хотел умереть! Я звал смерть! Хотел замерзнуть, простыть, окоченеть. А тут шофер… Потом Фаина Ивановна. Знаешь, это не я сам, это она заставила меня выжить. Она чужая. Но родней родительницы. Мы с нею долго говорили вечером. Она меня поняла. И знаешь, что сказала: «Иди, Сержик, куда сердце позовет. Ну а если ему станет холодно, вспомни меня и вернись…»

— Значит, есть на свете люди, какие не выгонят, не обзовут, не закроют передо мной двери дома и сердца. А раз так, стоит пожить еще… Но Фаину Ивановну я хоть иногда буду навещать. Ты не обижайся. Но в ту минуту она сберегла нас друг для друга…

— Спасибо ей! Я хочу с нею познакомиться и поблагодарить за все.

— Мы зайдем к ней? — обрадовался Сергей.

— Само собою. Перед отъездом в Дубровинку.

На следующий день они вернулись домой

загруженные покупками и ждали звонка из деревни.

— Как там наши?

— Завтра уже поедем. Домой! Бабушка пирогов напечет. Чтоб мы их запах из деревни почуяли и не сбились с дороги! — рассмеялся Сергей, вспомнив слова Варвары.

— Думали, за неделю уложимся. А пробыли целый месяц! Как там дома без нас? — беспокоился Александр.

— Мама говорила, что все в порядке! — успокаивал Сергей.

— Милый мой Сергунька, сам не знаю, в чем дело, только тревожно на душе! — признался художник.

— Устали мы с тобой! Измотались. Оттого нервы сдают!

— Может быть! — подскочил Александр к зазвонившему телефону, сорвал трубку: — Стеша!

— Это не Стеша! Это я, Варвара! — послышалось сквозь шум и пощелкивание.

— Мать! А где Стеша?

— В больнице она, сынок! Надысь увезли ее в район. С деревни «неотложку» вызывали.

— Что случилось с нею?

— Схватки начались. А в Дубровинке не могут роды принять. В больнице ни тепла, ни света, все поотключали за долги. Хоть в избе рожай. Хорошо, если все нормально обойдется. А не приведись, какая загвоздка, и помирай баба? Я докричалась до района!

Увезли вместе со схватками. Я уже туда звонила утром. Сказали, что дочку родила! Аж на четыре кило. В два часа ночи! Со Стешкой все нормально. Так врачи сказали.

— Мы с Сережкой завтра выезжаем. Сами Стешу навестим.

— Теперь уж не только ее. А и Машеньку! —

поправила Варвара.

— До встречи, мать! — положил трубку художник и, подняв Сережку на руки, закружил по комнате, как когда-то, давным-давно. — А у меня дочка есть! Машенька! Сестра твоя! Слышишь, Сержик! Я — отец! — сияла на лице глупая, счастливая улыбка.

— Когда их домой отпустят? — спросил мальчишка.

— Не знаю. Но Стеша скажет. Сама фельдшер, разбирается.

…Не успели порадоваться, в двери позвонили.

— Кого это принесло на ночь глядя? — удивился Александр. Еще больше изумился, увидев через глазок мать.

— Что случилось? — торопливо открыл дверь.

— У тебя дочка родилась! Мне Варя телеграмму прислала. Я ей по телефону адрес сказала. Она и сообщила.

— Я только что с нею говорил.

— Выходит, опоздала тебя поздравить? А так спешила. Ну ладно. Тогда разгрузите меня. Вот эта сумка — все для Вари! А здесь — твое, Сережка!

И дневник отца! Там до последнего дня — все записи. Тебе их обязательно прочесть нужно. Самому. Это Стеше — она сама во всем разберется! Здесь Любе и Лене. А Машеньке — еще не успела. Ну, да скоро приеду к вам. Немного разберусь с квартирой, наведу порядок и в деревню! Внучку нянчить! А ты, Сережка, меня не подведи. Я все учебники тебе собрала, методички. Смотри, занимайся. Не упускай время! Договорились?

— Само собою разумеется! — ответил сухо.

— Кстати, там в сумке у тебя отцовские фотографии. Их немного. Есть письма. И тебе! Не отправил. Видно, не знал адреса, потому получишь их с большим опозданием, — вздохнула женщина.

— Не это болит! А то, что ответ на них дать уже некому, — отвернулся Сергей. И отошел к окну, дав возможность взрослым обсудить свои проблемы наедине.

Мальчишка вытащил отцовский дневник из сумки. Открыл его. Стал читать, листая пожелтевшие страницы, исписанные размашистым почерком.

«Я и сам не знаю, зачем мне нужен этот Дневник. Может, заранее, чтобы в старости спасаться от скуки, вспоминая прошлое? Слабое утешение! Ну, а что ждет впереди? Полное забвенье! Это, если быть совсем честным перед собою. Что имею кроме работы? Вернее, имел когда-то… Жена и сын! Были и есть. Но не со мною! Мы стали чужими друг другу. Вероятно, виною всему мой несносный характер. Так говорила бывшая жена! Может, она права? Но, согласившись с ее выводами, должен буду признать, что стоило смириться даже с противным моей натуре и убежденью. Человек не может жить на земле, обсчитывая на компьютере не только свой заработок и расходы, но и целесообразность отношений с каждым человеком. Полезен — дружу, бесполезен — в сторону. И не тратить время попусту! По какой шкале, таблице, можно это определить? И разве это не пошло? Сегодня я, завтра — меня станут высчитывать. И тоже отпихнут, если не смогу соответствовать эталону…

Человеческая полезность — вот главное мерило бывшей жены. Занимает человек хорошую должность, твердое положенье в обществе, давай его сюда! Что сказали бы о таком мои дед и прадед, прожившие всю жизнь с душой нараспашку? Вероятно, не поверили б, что говорят с обычным человеком. А мне попросту посочувствовали б.

Дед всегда считал — нельзя жениться на той, которая пытается взять верх над мужем. С такою семьи не создать. Заумные женщины обычно плохие жены и никчемные матери. Кто знает? Возможно, он был прав! Но теперь мне больно. Я не обсчитывал, я любил ее. А она, как оказалось, вышла за меня лишь потому, что был выгодной партией, перспективным… И, не случись этих перемен в государстве, может, и не узнал бы, что держало возле меня женщину? Она жила со мною, пока не подул холодный ветер перестройки. Черт! А где же идеалы? Где мечты? Где женская душевность и тепло? Что изменилось с тех пор? Перестал быть руководителем завода? Ну и что? Ведь остался прежним! И заработка хватало! Ей было непривычно слышать, что я — один из акционеров? Такой, как все! Смешно! Но в тот день я, кажется, заплакал, впервые в жизни. Женщина, моя жена, сказала, что разочаровалась во мне. Ей перестало быть интересно рядом со мной. Она не хочет прозябать с серой личностью. И, пока не все потеряно, сумеет устроить свою судьбу! А я не верил! Думал, пошутила. Но… Просчитался. И мне открыли двери. Настежь. Не в душу! Из сердца, из семьи, из дома!

Друзья, узнав о случившемся, не удивились. Спасибо им! Не сразу открыли глаза на истину. Дали время, чтоб пришел в себя. Молчали целый год. Пока не назначили генеральным. Лишь в тот день пришли. Не просто поздравить. А и рассказали все…

Какой же я был глупец и простак! Как мог так безотчетно верить ей? Оказывается, она никогда не была верна мне! Изменяла всегда! А я — слепец — поддерживал с ее любовниками приятельские отношения!

Нет! Не она! Это я глуп! В житейских вопросах никогда не разбирался. Жаль лишь одного человека! Моего сына! Он остался с нею. Будь Сергей постарше, забрал бы его к себе! Хотя, какое имею право делать несчастным своего сына? Что смогу предложить ему взамен пусть плохой, но матери? Постоянное одиночество? Ведь появляюсь дома поздним вечером, — а покидаю — ранним утром. Кто его накормит и присмотрит за ним? Ведь у меня нет даже выходных. А кто искупает, постирает, уложит спать? Ведь сын совсем мал. Как она вырастит его? Привьет ли свое отношение к людям? Или тоже отринет по несоответствию? Говорят, что он уже зовет отцом чужого человека! Неудивительно, он не помнит меня! А тот, чужой, как слышал, достойный человек! И к сыну относится неплохо… Говорят, дети по-своему чувствуют людей и не ошибаются. Может, моему Сергуньке повезло. Как жаль, что не со мной. А может, и для меня не все потеряно? Дал бы Бог…

Сережка сглатывает сухой комок. Вспомнился сырой подвал, подвыпившие бомжи играют в карты на голую девку, лежавшую в углу. Она накурилась анаши. Кто-то угостил. И теперь кайфовала:

— Тимка! Ты первый! Давай! Да поскорее!

Вспоминается мужик, потрусивший к девке, на ходу заголившийся ниже пояса.

— Эй, пацаны! Выволакивай на стол все из карманов! — потребовали игравшие.

Мальчишки, девчонки, а вместе с ними Сергей понесли на стол все, что удалось раздобыть за день.

— А ты, что так жидко? Себе прижопил? — поднял Серегу за ноги лысый, костистый бомж. Из кармана мальчишки выпал обсосанный леденец.

— Этот хмырь невезучий! — дал по уху.

«Эх, если б жил с отцом!» — подумалось тогда.

Сережка смотрел в дневник. Бегут перед глазами строчки. Но букв не видит. Расплываются. Невозможно прочесть. И на душе тошно.

«Он раздумывал, как мне будет с ним? Достойного ли человека назвал отцом? Но ни разу не попытался встретиться, поговорить. Ведь знал, что мать до вечера на работе. Мог позвонить, спросить меня, не слушая чужих. Но почему не позвонил? Был занят? Не до меня?» — сопнул обиженно. И снова вспоминалась старая дача в нескольких километрах от города. Там бомжи встретили Новый год. В темноте, но в тепле. Ночью, перебрав вина, передрались меж собой. Из-за кайфа. Кто-то заподозрил пацанов. Сказал вслух, быть может, они украли анашу? Ох и били в ту ночь мальчишек бомжи. Предположение приняли за истину. И молотили так, что до самого Рождества никто на ноги не поднялся.

Конечно, могли сбиться в свою кодлу и дышать отдельно. Но малолеток чаще всех отлавливала милиция, вешая на них ограбления ларьков и магазинов, о которых ребятня ничего не знала. Скольких забрали в колонии малолетних преступников? Сколько не дожили до суда? О том знала лишь милиция, отчитавшаяся о раскрытых преступлениях.

Сережку тоже ловили менты. Не раз попадал он в их руки. Избивали до потери сознания, вбивая в углы кулаками, сапогами. Иногда звонили матери. Та отказывалась от сына. И мальчишку, поддев под зад сапогом, выкидывали на обледенелые тротуары.

Несколько раз ему удалось сбежать. Но после каждой вздрючки давал себе слово не прикипать к малолетним бомжам, где помереть иль быть убитым оказалось куда как легче, чем со взрослыми бродягами.

«Пусть средь них порою голоднее, зато они каждого своего защитят, вырвут, спасут, не оставят в беде», — решил мальчишка.

— Сережа! Сергей! — вздрогнул мальчишка от внезапного голоса Александра. — Ты почему в темноте сидишь?

— Сумерничаю, — выдохнул трудно.

Александр включил свет, глянул в глаза:

— Не стоит сумерничать в одиночку. Пошли спать. Завтра нам в дорогу. Домой поедем! К своим. Нас ждут.

— А где бабка Валя? — вспомнил Сергей.

— Я вызвал такси. Она уехала домой. Хотела с тобой попрощаться, но глянула, что света нет в комнате, подумала — спишь. Будить не решилась.

— Думал, ночевать ее оставишь.

— Не стоит. У нее много забот. Пусть справляется. Да и отцу одному скучновато.

— Она собирается к нам — в деревню?

— Пусть сначала сама выздоровеет…

На следующий день Александр с Сережкой покинули город и, прибыв в райцентр, навестили Фаину Ивановну. Хозяйка бензозаправочной очень обрадовалась, что в жизни Сергея все стало налаживаться. Приглашала в гости обоих.

В родильном доме они лишь издалека увидели Стешу. С четвертого этажа она показала маленькое личико дочки, которое так и не удалось разглядеть и запомнить.

Стеша что-то говорила, улыбалась, но ни Сергей, ни Александр ничего не поняли. Они смотрели на изменившуюся женщину. Она сияла счастьем. Она снова стала матерью. У нее появился еще один якорь и смысл в жизни. Маленький человечек, спокойно спавший в ее руках.

— Дочурка! Машенька! — улыбался Александр.

— Сестра! Кажется, это уже навсегда! — радовался Сережка, садясь в автобус, уходивший в Дубровинку.

Глава 8 Пути-дороги дальние

— Ты знаешь, Макарыч, я никогда с этой работой не был связан! Понятия о ней не имею! — говорил Калягин.

Но Макарыч рассмеялся:

— А что, по-твоему, я экспедитором родился? Иль знал это дело? Да я с харчами и барахлом знаком был знаешь где? С «малиной» по кабакам бухали! Вот там и закусон, и выпивон, и блядвой! А барахло барухи приносили. Отменное! Я ж белья исподнего никакого не нюхал, кроме шелкового. Ну и прочее — загранка! Нынче грузы возим знаешь как? Поступил заказ на машину. Просят перевезти товар из Москвы в Красноярск. Вот, как теперь. Макароны, конфеты, крупу, курево. Заказчик оплачивает погрузку, перевозку, разгрузку и сохранность груза. Нам башляют наличкой за тонно-километры. Оплата, в зависимости от груза — что везешь? Но нам надо держать нос по ветру всегда. Вот доставил сюда груз, а на обратный путь найду заказчика или нет?

— А разве не оба конца оплачивают?

— Конечно, оба! Но прихватить груз разве лишнее? Вот я отсюда поеду груженым. Повезу лес. В Кострому! Оттуда тоже, чтоб не мотаться порожняком, кого-то зацеплю!

— Если в Хабаровск?

— Да хоть на Колыму! Лишь бы не в зону.

— Ну, хорошо! Ты сам мотаешься! А я при чем?

— Во, мудило! Никак не врубишься! Иль мозги заплесневели? У меня этих колес, знаешь сколько? В ряд выстроить, Колымской трассы маловато будет. А она аж две тыщи километров! Доперло? Но людей нет. Одно говно! То пьянчуги, то ворюги! А в нашем деле мера во всем — главное!

— Я не справлюсь! Да и не привык мотаться с коробейниками. Не терплю их духу! — признался Николай.

— Во, козел! Дает угля! Ты с какого хрена свалился? Нынче спекулянты бизнесменами называются. Секи! Около них все харчатся! Это раньше спекулянтов, торгашей живьем в сугробах урывали — на Колыме и в Воркуте! Нынче — хрен! Живучими оказались пропадлины! Вот, фартовых, глянь, почти под корень извели! Приморили всех по северам навечно! Сколько нас осталось из прежних, мелочь, пыль! А эти — блохотня, выжили! Как ни дави! И нынче жиреют!

— Так ты с ними кентуешься? — изумился Николай.

— А что с того? Они наличку гонят чистоганом! Кто ж еще сумеет нынче расплатиться за фуру? Ты брось форс! Теперь все, кто раньше при должностях и званиях жили — в спекуляцию сквозанули, чтобы не сдохнуть с голоду! Ты глянь, кто нынче в бизнесе прикипелся? Кто раньше за это судил! Во! Ну а фартовые, как и тогда, всех в своих клешнях держат. Навар гребут лопатами. Кто в «крыше», кто в киллерах. По-нашему — мокрушники. Все нынче годятся. На всех поднялся спрос. Все в цене! Мне вон тоже предложили по старой памяти паханить «крышами». Ну, наехали на одного козла. Тряхнуть хотели файно. И обломилось бы. Но тут… Из боковухи подвалила такая фря! Я и заторчал! Посеял, зачем ввалился! И к ней. Сам помнишь, баб не признаю! Не верю. Но это — душой! А тут забалдел! Подвалил к милашке. Она не противилась. Я с ней всю ночь в гопака играл! Куда там колоть ее хмыря? На кой он мне? Ну а утром самого за жопу взяли, за то, что дело завалил. Меня чуть наизнанку не вывернули вместе с яйцами. И из паханов — за провал. Сам секешь, оно и раньше за прокол шкуру снимали. Кайфово, что дышать оставили. Вот я и слинял от крутых. Ну их на хрен. Я фартовых знал. Сек их законы и все держал. Нынешние — другие! Нам их не понять! Живем всяк своей стаей! Так ты фалуешься ко мне? — глянул пытливо.

— А что я у тебя иметь стану? — спросил Николай.

— Ну! Узнаю падлу! Вот это уже разговор! Хиляем в кабак! Там потрехаем!

— Я пустой!

— Зато у меня кое-что водится! — хлопнул себя по животу, на каком топорщился пузатый кошелек.

Макарыч сделал большой заказ. Не скупился человек. Официантка, молодая девка в короткой до задницы юбке, едва успевала приносить заказанные блюда.

— Пей, Колька! За нашу волю подневольную. За жизнь собачью! Ведь никто не знает, что завтра нас ждет! — наливал коньяк в стаканы, пил залпом, но не пьянел. — Пей! Хавай! За все, что недоели в зонах! Говоришь, что ни за что сидел? А кто тебе вякнул, будто я сел виноватым? Если б я, родившись мужиком, был еще и кормильцем, то не стал бы вором! Доперло? Я ведь не в «малине», в деревне на свет появился. А там за трудодень платили — пять копеек! Ты можешь себе такое представить? Нет? Моей матери за пятьдесят лет работы в колхозе платили пенсию — восемь рублей в месяц! Это — при Хрущеве! На эти деньги ни жить, ни сдохнуть! Ты б видел ее руки! Я мальчишкой на тракторе вкалывал сутками. А что имел? Рубь в копу, хрен в жопу! Вот и надоело все! Пошел воровать! От злости. От того, что, схоронив отца, помянуть его было нечем. У воров я быстро освоился. Способности оценили. А силу — Бог дал. Наградил за отнятое детство. И пошел в дела. За месяц сорвал столько, сколько за десять жизней в колхозе не получил бы ни за что. Я и теперь не жалею ни о чем. В колхозе давно б сдох! А так — дышу! И пусть меня в жопу поцелует любой, кто скажет, что я — падла и хреново канал! Плохо в зоне? А разве файней сидеть у постели матери, когда она умирает, и не иметь ни гроша за душой на лекарства? А ведь могли ее спасти! И отца! Кто их у меня отнял? И только ли у меня?

— Успокойся, Макарыч! У меня целую жизнь отняли, искалечили всю судьбу. Зачем живу и сам не знаю! — сознался Николай.

— Во! Потому и ботаю тебе! Давай кучей дышать, своей сворой! — настаивал Макарыч.

— Сколько иметь буду? — настырно повторил вопрос Николай.

— Не меньше двух лимонов в неделю!

— Недельный заработок — два куска? — уточнил Калягин.

— Не меньше!

— Согласен! — ответил, не задумываясь.

— Тогда завязываем бухать! — оглядел круглый зад официантки, похлопал по нему и сказал вздохнув: — Эх-х, времени маловато! Придется в другой раз сюда свернуть! — Рассчитался щедро и вышел, не покачнувшись, несмотря на то, что один выпил три бутылки коньяка.

Вместе с Макарычем Николай пришел в гостиницу. Возле нее, на платной стоянке ждала человека загруженная фура.

— Вот на этой я мотаюсь! А твоя — вон та будет! — указал на фуру, стоявшую поодаль.

— Чем загружена?

— Водяру повезешь! Самый ходовой товар. В Тюмень. Куда и кому, все запишешь. Товар по накладной. Что взять из Тюмени и куда отвезти, тоже подскажу. Пока, с неделю, помотайся с прежним экспедитором. Наловчись. Но держи ухо востро. Не доверяй никому! Я с тебя спрошу за все! Как с кента. Если скурвишься, щадить не стану. Вот тебе аванс, на мелкие расходы! Тут — лимон! Встретимся через три дня. Твой водило и экспедитор знают, где меня шмонать! Давай, Николка! Полезай в машину! Я козлам ботну о тебе, — вызвал из кабины двух мужиков и, указав на Калягина, сказал:

— Мой кент! Он будет «пахать» с нами. Чтоб за пару недель отшлифовали. Как надо подготовьте. Я ему другую фуру дам. У вас — стажировка! И смотрите, по пути — не бухать. «Пушки» держите наготове! — Последнее напутствие Николай пропустил мимо ушей, не услышал…

— Тогда мы поехали! — сказал шофер и протянул руку за деньгами. Макарыч отсчитал. Отдал водителю, потом экспедитору. Те быстро вскочили в машину, развернулись на площадке и поехали по окраине — на кольцевую, уводящую из Красноярска далеко-далеко.

Мужики коротко оглядели Калягина.

— Как зовут тебя? — коротко спросил водитель.

— Николай!

— Меня — Ленька! А его — Виктор! — кивнул на экспедитора.

«Вот черт? Забыл Арпик предупредить, чтобы не ждала!» — подумал, когда машина, набрав приличную скорость, вышла на магистраль.

«А, ладно! Откуда-нибудь позвоню», — успокоил себя и устроился на сиденье поудобнее.

Шофер, назвавшийся Ленькой, словно потеряв интерес к Николаю, насвистывал какую-то мелодию, внимательно следил за дорогой. Экспедитор Виктор, немного помолчав, спросил Николая:

— Ты семейный?

Николай пожал плечами, не зная, что ответить, и спросил:

— Какая разница?

— Оно, конечно! Мужик всегда так, чуть от дома отошел на шаг — уже холостой! Потому и зовут бабы нас кобелями, что в каждом городе по десятку жен. Хотя, а как иначе, если с законной половиной раз в году видишься. Имена детей забываешь…

— Побочных? — рассмеялся Ленька. И добавил: — Где их упомнишь? За год по два десятка. Откуда знать, кого завтра осчастливишь? А и дети нас не знают. Эти — дорожные… Витька их называет придорожными цветами. А у тебя имеются дети? — обратился к Николаю.

— Сын. И внуки. Двое!

— Счастливый! И как же это тебя Макарыч уломал по свету мотаться? Иль с бабой повздорил, что решил остудить долгой разлукой?

— В нашем возрасте уже не страшно! — отмахнулся Николай, заметив на обочине магистрали кучку «голосовавших» парней. Водитель сбавил скорость, но, подъехав почти вплотную, нажал на газ, машина помчалась по магистрали, оставив парней далеко позади.

— Зачем ты так? К чему ребят обманул? — удивился Калягин.

— Ты первый раз на фуре дальнобойщиков?

— Конечно!

— Тогда знай! На трассе ночью нет ребят! И упаси Господи, поверить «голосующему». Если дышать хочешь, забудь о доброте и сочувствии. Иначе простись с семьей — и навсегда.

— Почему?

— Сразу видно, пороху не нюхал. А Макарыч, старый черт, промолчал. Не решился говорить правду. Иначе вряд ли согласился б!

— О каком порохе мелешь? О чем Макарыч умолчал? — удивился Колька.

— О чем не протрепался? Ну, теперь уж мы далеко. Можно и сказать. Знай, Николай, работа наша и жизнь хуже собачьей. Это от чистого сердца говорю тебе — истинную правду. И Витька не даст сбрехать! Мы уж всякого натерпелись и навидались. Потому как именно мы — дальнобойщики — нынче самый лакомый кусок для рэкетиров — бандюг с большой дороги. Они останавливают фуры всякими путями. Перегораживая дорогу иль выйдя на проезжую часть. Им главное — попасть в кузов иль в кабину. А дальше дело техники. Поверь, они жалеть не умеют никого. Они знают, по этой магистрали фуры не бегают порожними. А любой товар — это деньги! За них они родную мать не пожалеют… Потому подбирать попутчиков теперь опасно. Не то время, не те люди!

— Да что могут сделать нам зеленые юнцы? Троим мужикам? — засомневался Николай. — Всю эту кодлу в минуту скрутим в штопор.

— Как раз! От крутых кулаком не отобьешься. У них «пушки». Они не только тебя размажут, а и покрышки продырявить могут. Потому сделал финт, вроде торможу, взять их хочу. А сам выключил габариты, чтоб не сориентировались, и по скоростям!

Николаю стало не по себе. Но все же спросил:

— А давно шоферишь на фуре?

— Шестой год, — ответил водитель.

Калягин вздохнул спокойно. Понял по-своему,

что мужики решили запугать или взять на «понял».

«Шесть лет — немало. Небось сколотил деньжат. И дальше не хочет конкурентов. Коли было бы плохо, ушел бы давно. А тут — в ночь поехали. Решили, что я слабак! Да только не на того нарвались», — усмехнулся про себя, откинулся па спинку сиденья, решил вздремнуть.

— А знаешь, почему мы ночью поехали? обратился к Кольке.

— Интересно. Скажи! — отозвался тог.

— Да потому, что днем еще опаснее ехать с таким грузом. Мало того, что звон бутылок в купоне издалека слышен, любой гаишник, проверив нас, всем своим сообщит, что везем. По рации. А среди гаишников тоже хватает всякой шелупени.

Едва Ленька сказал, впереди увидели синюю мигалку и двоих ребят в форме. Один из них потребовал остановить машину.

— Предъявите документы! — потребовал строго. Ленька толкнул в бок задремавшего Виктора.

— Что везем? — потребовали открыть груз.

— Вот путевой лист! В нем все указано!

Но гаишники тщательно проверили груз.

— Почему путевка выписана завтрашним днем?

— Не захотели ждать. Домой торопимся. Вот забросим груз по дороге и скорей к семьям. Устали!

— Придется подождать! Спешить нужно разумно, — сел в машину, включил рацию, долго с кем-то говорил, что-то выяснял. Потом вернулся к фуре, отдал документы водителю.

— Ну, на этот раз пронесло!

— А ты меньше трепись о гаишниках, когда сидишь за баранкой. А то они на помине, что черти на овине! — выругался Виктор.

— А когда в Тюмени будем?

— Это как повезет. Заранее не загадывай!

— Послушай, Лень, а почему ты ездишь без сменщика? — спросил Калягин.

— Не могу подыскать напарника. Все не то! С виду вроде нормальные мужики. А в дорогу с ними нельзя. В дальние рейсы не берем случайных. Почему? Сам поймешь, — и продолжил: — Знаешь, сколько исколесил? Если все посчитать, вокруг земли сотню витков намотал. Где только не был! Всюду носило. От Якутска до Мурманска! Всю Сибирь и Среднюю Азию, Белоруссию и Украину, даже на Кавказе побывал.

— А там что делал?

— Возил оборудование! На заводы! В контейнерах. Вот где дорога! За миллион зеленых не соглашусь ее повторить.

— А почему?

— Не хочу, уезжая из дома, оставлять завещание и со своими детьми, на всякий случай, прощаться навсегда.

— Ленька! Глянь, пацаненок на дороге голосует! Давай возьмем! — указал Николай на мальчишку лет десяти, одиноко торчавшего у обочины.

— Расскажи ему, Вить! — проехал водитель

мимо мальчонки, озябшего вконец.

— С месяц назад это случилось. Ехали мы из Калуги в Москву. Везли масло. В ящиках. И вот как-то под вечер, не доезжая до какого-то поселка, видим девчонку лет тринадцати. Голосовала она. До поселка километра три. А девчонка в легкой куртке. Сжалились. Ребенок. Решили взять, подбросить. А уже темно было. Остановились. Взяли. Едем. Девка спасибами сыпет. А я слышу, вроде в кузове кто-то шуршит. Остановил. Глядь, а там свора пацанов ящики с маслом на дорогу выкидывают в авральном порядке. Я заорал. Они на меня кагалом налетели, сшибли с ног. И если бы не Ленька, порвали б на куски. Тот с «разлукой» подоспел. Разогнал. Кое-кого всерьез задел. Вышвырнули ту девку, поехали масло собирать. И чтоб ты думал, больше двух десятков ящиков успели сбросить. Но, главное, как успели залезть? С тех пор не подбираем малолеток. Никому не верим, — отвернулся экспедитор, вздохнув, и добавил: — Это раньше можно было всех жалеть. Теперь только самого себя.

Николаю после услышанного спать расхотелось. Его знобило от рассказа.

«Дети промышляют разбоем и воровством уже открыто, на дорогах? Чего ждать от остальных?»

— Знаешь, Николай, мы не только на себе испытали немало, говоря с такими же, как сами, такое слышали, что в дорогу как на войну собираемся. Раньше брали инструмент, необходимый для срочного ремонта, запчасти, чтоб на случай чего среди дороги ночью не остаться. Теперь того хуже. Без «пушки» не выедешь, без «разлуки» из машины не вылезешь. Иначе головой рискуешь! Народ разбоем промышляет. Причем не смотрят, на кого прут. Чужого иль своего соседа. Случалось, даже родственников грабили за навар. Пока найдут, возьмут, накажут, проходят годы!

— Да кто теперь ищет рэкетиров? Кому охота по родной шее получить? Вот и осторожничают и менты, и прокуратура. Не хотят в пекло головой лезть. Зачем? От того зарплату не прибавят. А она у них смешная. Да и ту платят, как в детской песне поют — только раз в году! — рассмеялся экспедитор.

— Ты не поверишь, вот у нас с Витькой случай был. Ехали мы из Калининграда в Орел. Везли бумагу для типографии в больших рулонах. Импортную. Только выехали — нас остановили лягавые и спрашивают: «Что везете?» Мы им показали груз. А они в ответ:

«Нашли с чем мотаться по нашим дорогам! Тряхнуть нечего! Иль ничего путное не нашли? Иль последнее забрали? Гоните на бутылку добровольно!» — За что? — спросили мы. «А потому как холодно и жрать охота!» — Мы заупрямились. Оно и немудрено. Весь путь впереди. Ну, как начнут на каждом посту щипать по бутылке. И поперли на рожон. Зря, конечно. Себе дешевле было б отдать тихо. А тут свалка получилась. Их трое, нас двое.

Махались круто. Сколько машин прошло, никто не остановился. Уж не знаю, как они, а мы еле дотянули до Орла. Все в синяках и в шишках. Две недели в себя приходили. Хорошо, что не в Калининграде живем. Иначе вернуться живыми через тот милицейский пост нечего было и мечтать.

— Все так! Да и умеют ли лягавые что-нибудь, кроме как души выколачивать? — вспомнилось Николаю и свое.

— Мне вот уже пятый год зудит баба моя, мол, уходи ты с этой проклятой работы! Всякий раз боюсь за тебя, каким вернешься? С цветами или в цветах? А я ей в ответ, что в другом месте столько не заработаю. А жить как? Дети растут! А с ними и расходы! То сыну радиоцентр, то дочке джинсовый костюм! Да и жене отказывать ни в чем неохота. Она вон телевизор недавно купила — на всю стенку величиной. Полугодовую зарплату вломила в него. Я чуть не офонарел. Зато теперь все домашние кайфуют. Довольны. А я вкалываю. Мне не до жиру.

— Моя не легче отмочила. Я копил себе на колеса. А тут возвращаюсь домой, баба меня с порога огорошила. Мол, купила импортный холодильник, в каком лед не образуется, и моющий пылесос! Все мои сбережения уложила в это дело. Я чуть не взвыл! Но не воротишь сделанного. Поругался на нее, на той жопе и сел, — сознался Виктор.

— Это еще что? Вот когда мы были на Кавказе! Во, где обдиралы! Они с водителей вместе со шкурой снимут. Там инспекторов ГАИ больше, чем во всей России рыжих тараканов. Откуда они возникают, не знаю! Едешь по перевалу! Справа — отвесные горы, слева — пропасть, над головой скала зависла под сотню тонн. Под ней чихнуть страшно. Ну, оторвется от плеч скалы эдакая головенка? Едешь, дух перехватив. И на тебе, на самом поганом месте — гаишник с протянутой рукой. И говорит, раз едешь в солнечную Грузию — золоти руку. Что? Денег нет? А зачем с пустыми карманами к нам собрался? Ну, показывай, чем отблагодаришь меня? Не нашел ничего из харчей, забрал рубашки, а у Витьки даже свитер отнял. Во, гад!

— Знаешь, мы недолго были в этой Грузии, но нам показалось, что прошла вечность. Когда ехали уже обратно по перевалу, знаешь, какую песню пели:

А я в Россию, домой хочу.

Я так давно не слышал маму…

Колька долго не мог успокоиться от смеха… Через три дня, разгрузившись в Тюмени, все решили дождаться Макарыча в гостинице. Но Леонид не усидел. Пошел поискать заказчика и вскоре вернулся с лысым, бородатым мужиком, крепким и коренастым, на кривых, толстых ногах.

— Вот, предлагает доставить в Москву его мраморные плиты для отделки офиса. Предоплату дает — половину. Окончательный расчет — на месте. Как, мужики? Беремся? — спросил Леонид.

— А грузить кто будет? Плиты — не мешки и не ящики. К концу погрузки пупок развяжется! — за говорил Виктор.

— Грузить — не ваша забота. Мы сами погрузим и уложим. Ваше дело — довезти в целости! Если какая плита по вашей вине расколется или треснет, оплачивать убытки будете вы!

— Чего? А ну! Пшел вон! И чтоб духу твоего тут не было! — вскипел Леонид и вытолкал заказчика в двери, не пожелав продолжить с ним разговор.

— Сиди и не рыпайся! Жди Макарыча! Он приедет, тогда и подыщем груз! — успокаивал Виктор водителя.

Николай вышел из номера подышать, покурить, оглядеться. И тут приметил на лавке троих мужиков. Они спорили меж собой или ругались, невозможно было понять. Говорили на незнакомом языке. Калягин отвернулся от них. Смотрел на дорогу, по какой бесконечным потоком шли машины.

«Скоро Макарыч должен появиться!» — подумал Николай и почувствовал, как его взяли за локоть.

— Послушай, друг! Это твоя фура? — обратился к Николаю один из троих, сидевших неподалеку.

— А что тебе? — повернулся Калягин.

— Понимаешь! Выручать нас надо. Привезли мандарины из самой Грузии. Думали, продадим здесь, у нефтяников. У них много денег. Оказалось, им уже полгода зарплату не дают. Не только на мандарины, на хлеб нет денег. А у нас мандарины пропадают. Их надо скорее увезти отсюда в Москву! Где быстро продать можно.

— Сколько у тебя мандаринов?

— Еще одну такую фуру нужно!®Но где взять? Хотя бы половину увезти скорее, пока не испортились.

— Сколько платишь до Москвы?

— А как ты хочешь?

— Погрузка и разгрузка твои или наши?

— Лучше ваши!

Николай повел мужика в номер, чтобы там договориться окончательно.

Пока спорили о цене, к гостинице подрулила фура Макарыча.

— Привет, кенты! — грохнул так, что стекла в окнах дрогнули. — Как доперли? Все целы? Тихо было на дороге? Я ж базлал, что Колька везучий. Его, падлу, даже в зоне ни разу не тыздили! Со всеми сдышался!

— Макарыч! Вот, мужики просят помочь. Мандарины им надо отсюда в Москву увезти. Жалуются, мол, погниют.

Макарыч подошел к троим мужикам:

— Сколько мандаринов у вас?

— Вагонная отгрузка. Сорок тонн. Вот если бы вы двумя фурами взялись?

— Если заплатите сейчас, поможем!

— Теперь только за половину можем! Остальное отдадим в Москве!

— Нет! Так не пойдет. Не согласен!

— Пойми, друг! За вагон платили, за погрузку

и

разгрузку — тоже. Кушать надо! В Москве сдадим оптовикам, сразу рассчитаемся с тобой!

— Я тебе не друг. А кушать все хотим! Ищи потом вас в Москве! Мне больше делать нечего? Не берите их, кенты! — моргнул Макарыч Леньке. Тот согласно кивнул головой.

— Я свой паспорт в залог отдам! — просил один

из мужиков, не выпуская из своей руки рукав Макарычева пиджака.

— На кой хрен мне твой паспорт? Я им в гостинице рассчитаюсь иль мужиков накормлю? Засунь его себе в задницу! — протестовал Макарыч.

— Хотите, мандаринами возьмите! Вы их дороже продадите, чем мы — оптовикам!

— Не занимался я еще спекуляцией! Иди к чертям собачьим! Хочешь уехать вместе со своим гнильем? Гони наличку полностью. А нет, отваливай!

Через час уговоров, споров, торгов о цене мужики все же выложили полную сумму. И Макарыч, получив от них деньги, велел загружать машины, наняв в помощь нескольких бомжей, слонявшихся на товарной станции без дела.

— Ты, Николай, отойди! Погрузка — не твое дело. Есть помоложе и покрепче. Дай им на кусок хлеба заработать! И знай, нельзя кавказцам верить на слово. Помни это! Первые кидалы из них — это грузины. Редкостные брехуны. В слезах и в жалобах всю Россию утопят. Заплачут, как бабы. Такое им запросто. Знают русскую жалостливую натуру! Многие на том сочувствии попались. А добившись своего, тут же осмеют нашу простоту и доверчивость. Я на том уже горел не раз…

К вечеру обе загруженные фуры покинули Тюмень и вышли на московскую магистраль.

Макарыч взял Кольку в свою фуру.

— Ну как тебе житуха новая, колесная? — Положил в ладонь Калягина деньги и сказал: — В

Москве пару дней передохнем. Я там еще не всех баб измял. Хочешь со мной?

— Нет, Макарыч, староват я для таких подвигов. Да и по молодости не увлекался бабьем. Одну имел, — вздохнул Николай.

— Ну и мудак! Мужик должен быть как огурец! Всегда хрустящий, крепкий. И бабья должен иметь не меньше, чем семян в огурце. Они нашему брату силы дают, жизнь! Но, как бы ни были хороши, ни одну в душу впускать нельзя. Лишь для тела, для флирту, ради веселья, чтоб кровь не плесневела! — хохотал Макарыч во весь голос.

Машина шла по трассе на хорошей скорости. Следом за нею, не отставая, вел свою фуру Ленька.

Макарыч рассказывал Кольке, как он колесил все эти годы, где был, что видел и пережил, как ему

жилось. И вдруг, глянув вперед, умолк. Машина резко затормозила. Калягин глянул на дорогу и похолодел.

Дорогу их фуре перегородили вооруженные люди. Они стояли цепью по всей проезжей части и держали их машину под прицелом. Выкатывайтесь! — открыл дверцу хмурый, заросший до самых бровей мужик.

— Что будем делать? — дрогнуло все нутро у Николая.

— Потрехаем! Вы тут не дергайтесь. Я сам! — вышел из кабины.

Николай оставил дверцу приоткрытой, чтобы на всякий случай подстраховать Макарыча. Тот шел вразвалку, не спеша. Подойдя к цепи мужиков, спросил коротко:

— Где пахан?

— Тебе на что?

— Хорош будешь и с нами.

— Что везешь?

— Гони башли, старый козел! — заговорили рэкетиры, окружив Макарыча со всех сторон.

— Кто козел? — рявкнул Макарыч, как когда-то в бараке зоны, и легким, неприметным движением, словно играючи, закинул обозвавшего в сугроб головой на несколько метров, обронив вслед: — Не горячись, падла! Не то брехалку из жопы ломиком выковыривать станешь.

И, обратившись к опешившим, снова спросил:

— Вякайте, пропадлины, кто пахан?

— Я! — сверкнул злым взглядом коренастый широкоплечий мужик.

— Хиляй сюда! Вот эту ксиву видишь? От фартовых! Охранная грамота! Мне! На веки вечные! На все дороги! Коль ты свою шелупень не уберешь с моего пути — пеняй на себя! — повернул обратно к машине, пряча во внутренний карман охранную грамоту.

— Слушай, ты! Кем грамота подписана? — спросил пахан рэкетиров.

— Пан!

Николай заметил, как торопливо ушла с пути вооруженная цепь. Макарыч не спеша оббил снег на подножке, потеснив Николая, сел. И, захлопнув дверцу, сказал:

— Поехали!

Он даже не глянул в окно на рэкетиров. Никак не прокомментировал встречу. Спокойно, словно ничего не произошло, продолжил рассказ, как в минувшем году ездил отдыхать в Сочи.

— Ну, народу там, конечно, поубавилось. В прежние времена там яблоку упасть было негде. Теперь всем места хватает. Правда, скажу тебе, народец — говно! Вся перхоть понаехала. Какие-то сопляки. Все на иномарках, полные машины блядва, все — новые русские! Твою мать! Прыщавые выблядки! Спекулянтское семя! Мать их в жопу комар бодал! Ни единого, с кем по петухам поздороваться можно. Лохмы отрастили до самой жопы, как у баб. Ты представляешь? Даже в ушах серьги. Я ж с похмела не отличил и оконфузился. Хиляет. Глядь, волосы подкручены, зад виляет. Хвать за ягодку и трехаю: «Не желаете со мной прогуляться, мадам?» А он, падла, как сиганул от меня. Как завизжит: «И здесь от вас проходу нет! Я не голубой. Я на свиданье иду! Другого поищи! Я — порядочный человек!» Да как пустился наутек от меня. Без оглядки! С воем. А я гляжу, где руки после него помыть? Он, гад, на весь пляж меня ославил. Средь своих. Зато сам оббегал за десяток верст, чтоб снова на аллее не повстречаться один на один. Ну я ему за срам все же отплатил. Увел от него девку. Сманил. Назло козлу! Она после меня в его сторону не смотрела. И всем бабам растрепалась про меня. Они и поперли косяками. Прямо в номер. Деньги предлагали, чтоб ночь с ними провел. Ну, я заторчал. Раньше про такое и не мечтал.

Сами бабам башляли за веселуху. Тут же все на уши встало! Меня затискали. Я не мог врубиться, что стряслось? Ведь молодые бабы! Оказалось, их мужики и хахали — дерьмо! Ни на что негожи. Только на клизьму!

— Выходит, спросом пользовался?

— Отбою не было! Клянусь! По молодости столько баб не поимел, сколько на том отдыхе! Зато и теперь еще на баб не тянет. По горле брался!

— Конкурентов не было?

— Какой там? Все эти — мразь! В коротких портках бегали. Как дети. Мне даже совестно за них стало. Вот и реабилитировал весь род мужской, сколько сил хватило! — озорно улыбался Макарыч.

Николай, слушая его, удивлялся хладнокровию человека. Он даже не вспомнил о рэкетирах, словно их и не было. И Калягин решился спросить его о загадочной охранной грамоте. Откуда она у него взялась?

— Это ты про ксиву? Нужная вещь! Я с ней не только тут, загранку проеду насквозь! И поверь,

тамошние полицейские мне еще козырять будут!

— Ну, не свисти! Откуда им знать, кто такой Пан? И какое они к нему имеют отношение? Что им до него? Попробуй сунь эту ксиву ихнему лягавому? За задницу возьмет! — не поверил Николай.

— Меня за жопу?! Клешни коротки! А вот насчет Пана не транди! Ты кто есть? Работяга! Для фартовых — быдло! А Пан — пахан! Допер? Ты для всех — мелкая козявка. Хоть здесь, хоть там! А пахан нынче здесь, а завтра за границей! У него баксы — ящиками. Тебе их до конца жизни не пересчитать. Хазы свои повсюду имеет. В Англии и

Штатах, в Германии и Франции. Даже на Канарах! У него в Греции — вилла! И везде его любят, ему рады. Потому что башляет щедро. И никто его не выдаст никому, если он не захочет. Хотя все знают, кто такой, чем занят. Потому ихние менты его не тронут. Секут, зачем задевать Пана? Себе неприятности наживут на всю оставшуюся жизнь. Она же у каждого одна…

— Откуда знаешь о том? Сам же с ним не кентуешься. А наговорить можно много!

— Если ботаю, значит, верняк!

— А как ты эту грамоту получил? За башли?

— О, тундра! Да где ты видел, чтоб фартовые грамоты продавали? Офонарел?! Да ни за какие бабки эту ксиву не купить. Они могут дать ее только сами, кому захотят. Ее не выпросить, не вымолить. Эта ксива, как награда, выдается одному из миллионов.

— А как же ты ее получил? — удивился Николай неподдельно.

— Безуха! Только так приключилось и со мной. Короче, когда я из-под «запретки» в последний раз вышел, забрал в «малине» свою долю и решил «залечь на дно». Временно отойти от дел, отдохнуть где-нибудь подальше от фартовых. Но где у нас сыщешь такое место? Нет их. Вздумал махнуть за рубеж. И оказался на Канарах. Все кайфово шло. Без шухеру. Покуда туда же не намылился на отдых какой-то хрен из верхов! Не из фартовых. Из- за него шмон начался. Чтоб того падлу риску не подвергать. Кому он, козел, сдался? Но из-за него, хорька, всю полицию поставили на уши. Началась проверка документов, личностей отдыхающих. Всех трясти стали. И главное, перекрыли все пути!

— Ты ж говорил, что у Пана там своя хаза? — напомнил Николай.

— Это теперь! А я ботаю, что было до того, когда я из тюряги вышел. И Пан еще не был паханом. Но значился в розыске. До того мы с ним знакомы не были. И на Канарах виделись, но не кентовались. А тут припекло. Ксивы у него были липовые.

— Но он же по ним приехал?

— Ну и что? Если на каждого запрос стали делать! Вот тут-то и оказался он в кольце. Сделали запрос и на него… Все, на кого поступило подтвержденье, продолжают отдыхать. А его приморили. Ни на прогулки, ни на пляж… Просят подождать. Ну, что тут делать? Того гляди, спецслужбы появятся. Эти быстро опознают. А у нас с ним номера рядом. Он меня по наколке раскусил. Увидел, когда я на пляже был, «колымское солнышко». Ну и подвалил. Трехнул, что его пасут, раскололся, кто он есть. Вот тогда я и задумался, как своего выручить? Ведь ему самому даже выйти из номера нельзя, — следили.

— А тебя не пасли?

— Я не был в розыске! Потому мной не интересовались. В ту ночь стыздил я документы у одного мужика. Того, какой надо мной жил. Тоже земляк. Только из Москвы. Новый русский. Я к его бабе иногда заглядывал. А он в то время на пляже кайфовал. Короче, увел документы и к Пану. Тот под утро через окно и на самолет. Через час

улетел.

У меня остался в памяти лишь его адрес.

— А сам зачем остался? Тебя же небось

заподозрили?

— Кипиш был! Не без того! И дело не в пропаже документов, это ерунда! А в том, куда делся человек? Уж где его не шмонали! И в номерах, и в море, на пляжах, катерах, в ресторанах, у женщин, всех магазинах, на прогулочных самолетах и с аквалангистами. На базарах и в притонах, у рыбаков… Но… Не нашли. Всех о нем спрашивали. Я тоже ответил, что не был знаком с ним. И не видел его. А через неделю улетел…

— А кто был тот отдыхающий, из-за которого шухер поднялся?

— Хрен его маму знает? Там народу хватает. Всех и не упомнишь. Может, и отдыхал какой козел! Но на Канарах все нагишом. Особо отдыхающие. Едино, что прикрывали, так это срамное место. Все остальное оставляли солнцу. Ну и, посуди сам, узнал бы ты средь тыщи голых того, из-за какого шухер поднялся? Конечно, нет.

— А как же из тыщи голых вышли на Пана?

— Так все просто! Нашему правительству зачем опасаться иностранцев? Только своих! Вот и проверяли всех, кто приехал из России! Понял? И вышли быстро!

— Ни хрена не понял! — признался Николай.

— Чего тут не понять?

— Если же из правительства, чего им бояться Пана? Какое они имеют отношение друг к другу?

— Во, дурило! А кто его сделал Паном? Кто из меня сделал вора? Из тебя зэка? Ну тебе на них наплевать. А другой, кто покруче, так плюнет, что ушей не останется на память жене. За все пережитое одним махом отплатит. И, видно, бывали такие случаи, если предприняли меры предосторожности. Ну да хрен с ними. Правда, тот, у кого я ксивы увел, благодаря мне на неделю дольше отдыхал на

Канарах, пока не оформил документы на выезд. А я спокойно слинял. И вскоре встретился с Паном снова. На этот раз он меня высчитал. Только вышел в Шереметьево, ко мне кенты подвалили. Мол, тебя сам Пан шмонает. Что отмочил, колись? Я им вякнул. Они не поверили. И привезли к нему. Он тогда заправлял самой лихой малиной. Хотел к себе сфаловать. Но я враз трехнул, что завязал с фартом и ухожу в откол. Он дал время подумать. Я отказался. Тогда он и спросил меня, чем собираюсь заняться, как жить буду? А я и бухни, мол, буду с дальнобойщиками пахать, грузы возить. Он только головой покачал, посочувствовал заранее. И выдал вот эту ксиву. Его кликуху знали и тогда — от Сахалина до Мурманска. Известный кент. Умел взять за горло любого. Из каких ситуаций выпутывался!

— Ну да! А на Канарах приморили, и не мог смыться!

— Захлопнись! Канары — это острова! Куда смоешься, если твои ксивы на подозрении? Без них как билет возьмешь? И номер стремачила ихняя служба.

— Одно не пойму. В его ксиве была «липа». А как пронюхали, что он тот, кого разыскивают? — не доходило до Николая.

— Во, чумной! Да если б они узнали тогда, что он в розыске, тут же передали б его русскому посольству. Но шла проверка. И ответы на запросы о личности Пана не поступали. Не находили человека по той «липе». Не значился он нигде. Вот и держали до выяснения. Пан смылся вовремя. Через день приехали фрайера из России. Но поздно. Все интересовались внешними данными. Хотели узнать, кто же отдыхал здесь? Оказалось потом, что за границей наших фартовых больше, чем в России. Уже окопались. Пустили корни. И к ним — не подступись. Они приняли иностранное гражданство. А фартуют по-прежнему в России. И Пан! Теперь попробуй подступись к нему. Он подданный Штатов! А живет, где захочет. Паханит — в России, деньги на счету держит — в Бельгии, отдыхает в Испании. Попробуй его поймать или прижать! Он сам любого уделает. Теперь за границей знают, своих могут трясти сколько угодно, наших лучше не трогать, не злить. Потому что они непредсказуемы.

— Ну и как ты стал дальнобойщиком?

— Я не сам. Мне помогли. Фартовые Пана. Привели к одному ферту и сказали, чтобы дал мне в аренду две фуры. Через год я их выкупил. Потом еще три. Так и пошло. Теперь уж под полсотню. И все на меня пашут. Положняк дают. И сам не сижу, не сушу жопу. Мотаюсь, вкалываю, как проклятый.

— А у твоих водил есть ксива Пана? — Спросил Николай.

— У тебя что, крыша едет? Кто ж водиле ксиву даст? Она у меня!

— А как они? Если их пристопорят рэкетиры, а тебя рядом не окажется?

— Я возникну — мало не покажется! —

усмехнулся Макарыч.

— Пока ты нарисуешься, рэкет уже помянуть успеет! Как сообщат? И главное, кто?

— Такое уже было! — впервые встрял в разговор шофер Макарыча.

— Было! Замокрили двоих. Без «пушек» ехали. Забыли. Теперь помнят.

— А бандюг нашел? — перебил Макарыча Николай.

— Нашмонал. Всех размазал. Сначала вякнул, за что замокрю. А потом всех пятерых уложил. Из одной обоймы! Правда. Потом за мной их пахан охотился. Отомстить вздумал за своих. Да не обломилось ему с меня шкуру содрать. Припутал я его на блядешке. Подкинул ему живца! У нее и размазал, как клопа. Остальные притихли враз. Я им велел заглохнуть. Иначе, все дышать разучились бы.

— Их замокрил. Но своих не вернешь! Где гарантии, что это не повторится?

— А у кого есть гарантии на жизнь? Она может оборваться и без рэкета. Упал на булыжник башкой и крышка! Чего канючишь? Ссышь пахать со мной? Так я тебя силой не держу. Можешь вернуться в свой Красноярск! Будешь как все, подыхать на пенсию! Хоть сейчас, из Москвы, хиляй назад. У меня мужики пашут. Мудакам с нами не слышаться. Сколько едем, ты гузном трясешь. А ведь я тебя кентом назвал.

— Послушай, Макарыч, я не трус! И не хочу оправдываться здесь. Но хвост ты зря поднимаешь. Ксива бережет тебя! Но и то не всюду! Иначе на хрена, кроме «пушки», перья при себе держишь! Уж не для того, чтобы баб пугать. Выходит, тебе

тоже приходится отмахиваться, и еще как круто! Я в твоем деле новичок. Но ситуации могут случиться всякие. Когда надо будет и за себя, и за водителя постоять.

— Допер! Будет чем! — хлопнул Макарыч

Николая по плечу.

— Заправиться надо! — сказал водитель,

заметив впереди бензоколонку.

— Давай свернем. Заодно похаваем, — согласился Макарыч. Шофер просигналил фарами задней фуре, и обе машины завернули к бензозаправочной.

Николай видел, как Макарыч пошел в столовую напротив заправки. Водитель заторопился к кассе — рассчитаться за бензин. Калягин пошел в туалет, но, раздумав, решил справить нужду под колеса и заметил, как в кабину их фуры шмыгнули де тени. Николай опешил. Но тут же заскочил на подножку, вцепился в ручку дверцы. Но кто-то с силой открыл ее, спихнув Калягина. Тот заорал.

Шофер оглянулся, не поняв, почему упал Николай, а машина, словно сама по себе, завелась и

пошла на трассу.

Николай вцепился в борт. Подтянулся, залез в кузов уже на ходу. Крикнул водителю:

— Догоняй! Угоняют!

Он протиснулся поглубже внутрь. Но пробраться к кабине не мог. Ящики с мандаринами стояли так плотно, что сквозь них даже мухе не пролететь.

Машина, выйдя на магистраль, через несколько минут свернула на боковую дорогу, и, как понял Николай, задний свет был выключен.

Даже передние фары вряд ли освещали дорогу.

Угонщики хорошо знали этот путь, вели машину уверенно, на предельной скорости.

Ни одной встречной машины… Николаю стало не по себе. Видно, и Ленька с Виктором не ожидали такой дерзости. Растерялись. А покуда опомнились, угонщики уже были далеко.

«Что же предпринять, как остановить фуру?» — думал человек, лихорадочно прикидывая все

варианты. И решился…

Машина шла на подъем, и угонщики сбросили скорость. Этим воспользовался Николай. Никогда бы не решился на такое. Тут же терять стало нечего, понял, угонщики убьют его. А потому надо было

защитить себя. И Калягин, подтянувшись, влез наверх. Он понимал, малейший толчок, и он слетит вниз трухлявым мешком. Но ему повезло. Машина шла ровно. Он успел добраться до кабины. Между нею и кузовом, он это видел, водитель положил лопату и лом. На всякий случай. Стал шарить. Нашел. Еле выдернул ломик, едва не свалившись на землю, под колеса фуры. Теперь надо решиться,

ведь он никогда не убивал. Он видел в заднем окне

головы угонщиков. Надо пробить стекло сразу. И… Стекло разлетелось вдребезги. Чей-то вскрик… Машина завиляла из стороны в сторону. Николай ухватился за оконце. Едва удерживался на ногах. Руки порезаны. Выпал лом. Кто-то нестерпимо больно колотит его по голове пудовыми кулаками. Машина сошла на обочину, уткнулась в дерево, заглохла.

Николай разжал руки. Спрыгнул на землю. Еще секунду назад все плыло перед глазами. А тут просвет наступил. Он забыл о боли, как только увидел мужика, вылезшего из кабины.

— Попух, падла! — подскочил к нему и, поддев кулаком под подбородок, откинул в кусты. Тот, зашуршав в них, затих. Николай бросился в кабину. Едва открыл дверь, увидел водителя, лежавшего головой на «баранке».

Николай включил свет. Увидел на затылке кровь, она стекала за пазуху, за шиворот угонщика.

— Живой иль нет? Да хрен с ним! Эти со мной не цацкались бы. Сбросили бы под колеса или хуже того учинили б… Надо того, что в кустах, найти, не дать ему смыться. Макарыч приедет на второй фуре. Он обязательно найдет меня. — Взял фонарик из бардачка. И, сыскав второго, — он угодил головой в корягу, — подложил мужика под нее так, чтобы он, придя в себя, не смог вылезти.

«Надо как-то дать знать о себе», — взял из-под сиденья ветошь, облил ее соляркой и поджег среди дороги. Вскоре увидел знакомые огни фуры. Она шла на сигнальный костер. Николай не скрывал радости, что Макарыч поторопился и не стал ждать утра.

— Припутал падлов! Или бензин кончился?

— Обоих прижал! — рассказал, как все произошло.

— А водило-угонщик — живой! Колька его лишь поцарапал и оглушил. Скоро в себя придет, пропердится! — рассмеялся Ленька. Второго угонщика он с Виктором выволок из-под коряги за ноги.

— Ну, что с ними утворим? — прищурился Макарыч хитровато.

— А что? Пришить обоих!

— Да бросим здесь!

— Э-э! Нет! За души их вонючие ответ не хочу держать. А выкуп — сдеру! За моральный ущерб! Одного из них я знаю! — поддел слегка задетого ломом. И добавил: — Давний знакомец! Уж с этого слуплю и за прежние грехи!..

— А в чем он лажанулся перед тобой? Когда? Что-то не припомню его по зоне! Иль на воле ты был знаком с ним? — полюбопытствовал Николай.

— Пусть очухается, потом потрехаем! —

хрустнул Макарыч кулаками.

— Давай его водой обольем! — предложил

кто-то из водителей.

— На эту мразь — мочи жаль! Пусть сам оклемается!

Подойдя к водителю-угонщику, ткнул в бок, сказал хрипло, сквозь зубы:

— Хватит прикидываться жмуром! Вскакивай па катушки, пока и впрямь не размазал!

Мужик открыл глаза. Увидел Макарыча, сжался в комок. Дернулся к карману, но Макарыч опередил, наступил на руку, предупредив коротко:

— Рыпнешься еще, кентель с резьбы своими клешнями скручу! Усек, падла! Тихо дыши!

Мужик зажмурился, вставать не спешил.

— Тебя сколько ждать?! — рявкнул Макарыч.

Угонщик протер глаза. Приподнял голову.

— Что? Не веришь? Живой я! Не обломилось тебе меня на тот свет отправить! — хохотнул зло.

И став ногою на колено угонщика, заговорил, обращаясь к своим:

— Этот паскуда «подсадной» был, когда меня вместе с кентами менты сгребли на деле. Его ко мне швырнули в камеру. Он и прикинулся стремачом из другой малины. Я и поверил. Он тогда почти пацаном был. Не думал, что лягавые вот такого «уткой» сделают. А и этот умело прикинулся. Трехнул я ему кое-что лишнее. Сам еще необтертым был. Этот выудил из меня кое-что и заложил лягавым. Его тут же выпустили. А меня три месяца мокрили в ментовке. На сапогах весь МУР носил из угла в угол. У меня со всех концов кровь кусками выходила. Лягавые и не скрывали, кого ко мне подкинули. Вот тогда поклялся, если живым буду, надыбаю гада хоть из-под земли. Сведу с ним счеты за все! Сколько лет шмонал его по зонам, в малине, на воле, он, гад, будто сквозь землю сквозанул. Не я один его дыбал, а и кенты. Чтоб сучьим клеймом отметить! Все не обламывалось. Так я уж и надежду посеял. Поверил, что кто-то опередил меня, отправив на тот свет досрочно. А он — живой! Сам на меня вышел, козел гнилой! И теперь ссыт за свое отвечать! А ну, вскакивай на катушки, пидор!

Он сорвал мужика с земли. Тот не мог держаться на ногах.

— Ленька! Дай шило! Сучью метку ему

поставлю, чтоб всякий мудак понимал, с кем ему довелось

встретиться!

Раскалил шило докрасна и, поковырявшись в пепле от сигнального костра Николая, снял с полуобгоревшего куска ветоши бензиновый нагар — черный, вонючий.

— Само то! Знатное клеймо получится! — подошел к угонщику: — Думаешь, дышать оставлю? Хрен тебе в зубы! Это я для того, чтоб и жмуры, и черти на том свете знали, кто к ним свалил. А и лягавые, завидев ее, не станут дыбать твоего мокрушника! Сук всегда размазывали!

Наклонился над угонщиком, тот взвыл:

— Макарыч! Пощади! Столько лет прошло! Я за это уже столько схлопотал! Хочешь, на всю жизнь обязанником стану! Верней собаки!

— Суке веры нет!

— Хочешь, выкуп дам за себя!

— И так все сдерну, никуда не денешься!

— Не позорь! — взвыл так, что в ушах зазвенело.

Но Макарыч не дрогнул. Ткнул шилом в щеку угонщика, мазнул нагаром по уколу несколько раз, потом, приложив обгоревшую тряпку к щеке «суки», ждал пяток минут, пока нагар впитается в кожу, чтобы стукач не смог смыть клеймо.

«Сука» дергался под ногой Макарыча, вдавившей в землю намертво. Но вырваться ему не удалось.

— Ну все! Свое я устроил. Теперь тебя бомжи, и те закопать откажутся!

— Макарыч! Не мучай! Отпусти! — вопил мужик, заливаясь слезами. На щеке его горела черная «муха», известная каждому сучья метка.

— Ну что? Будешь башлять? Иль по кускам тебя разнесу? — спросил Макарыч.

— Дети у него! Хотя бы ради них оставьте его! Трое дома ждут, — подал голос второй угонщик, сидевший на земле перед Виктором и Ленькой. Он ждал своей участи.

— Он, падла, еще и наплодил? — рассвирепел Макарыч.

— Сеструха моя — его жена. Откуда знала о таком? Три дочки у них! Старшей нынче в школу. А малая еще титьку сосет. Всего полгода ей.

Голодные все, как собаки! На работе почти год как зарплату не дают, вот и пошли в угонщики, не с добра!

Сами-то, — хрен с нами, детей жаль! Убьешь его, пропадут девчонки. Сеструхе их нынче не поднять одной. Ради них, прости его, — попросил мужик, не веря, что слова, сказанные им, смягчат сердце человека.

— Темнишь, падла! «Липу» гонишь! Этот

козел

за башли фартовые души ментам закладывал. Такой с голоду не сдохнет!

— Мы тут неподалеку живем. В деревне! Километра три до нее! Не веришь, поехали! Сам увидишь! Наши избы рядом! Мне зачем брехать?

— Домой к «суке»? Ты что? Съехал? Я себя не в отхожке надыбал! А и детям, чем такого гада иметь в родителях, лучше век его не знать!

— Отца им кто заменит? Какой ни на есть, свой! Чужой о них заботиться не станет.

— Заботчика сыскали! — хмыкнул Макарыч. И матюгнувшись, велел встать меченому. Тот попытался, но ноги не слушались, не захотели удержать, и мужик снова рухнул на землю, испугавшись собственной беспомощности.

— Эх, ты, говно! Со страху весь расклеился! Послушай, коли так хреново дышишь, где выкуп возьмешь, чтоб мне отбашлять? — вспомнил Макарыч.

— Дом продам свой! Больше нечего. А мои — к нему жить уйдут. Авось не выгонит. Все ж родня! У него, кроме сестры, больше никого нет в свете. Хотя тоже жена и детей двое, — дрожал горлом меченый.

— Мать твою! И чего я раньше тебя не надыбал, сучий выкидыш! Размазал бы без жали.

— Да брешет он все! — не верил Виктор.

— Конечно, темнят поделыцики! На жаль давят, — поддержал Ленька.

— А ну, по коням! Если эти мудаки вешают нам лапшу на уши, обоих размажу!

— Зачем? Сдай их в ментовку за угон! Пусть в зоне парятся! — встрял Николай и добавил: — В твоей фуре горючка кончилась. Заправить надо.

Слив из второй машины пару ведер солярки, мужики втолкнули в кабину обоих угонщиков и поехали в деревню, где жили эти двое, кого сейчас везли связанными по рукам и ногам.

Фуры проехали пару километров, когда меченый сказал:

— Теперь надо повернуть направо, к лесу. Там наша деревня. В километре от этой дороги!

Шоферы свернули и поехали по указанному пути. И вскоре увидели небольшую деревеньку из горсти подслеповатых, кособоких избенок, разбросанных как попало.

— Вон та! Третья от лесу — моя! А рядом — его! — кивнул в сторону родственника.

Фуры, подкатив к самому дому, остановились. Из калитки к ним выскочила девчонка лет семи. Рыжая, конопатая. Она оглядела приехавших. Искала своих. И, не найдя, испугавшись чужих, юркнула обратно во двор.

— Бандитское семя! — сплюнул Макарыч. И увидел в заборе два любопытных детских глаза. Они следили за каждым движеньем и шагом чужаков.

Макарыч огляделся. Вон и в соседней избе занавески на окнах раздвинулись. Чье-то лицо мелькнуло. Там, дальше, из ворот дед кряхтя вышел.

Степенно на лавочку присел. На машины смотрит пристально. А вот тут, напротив, целый выводок ребятишек прилип носами к стеклу. Из дома меченого женщина вышла. Коса из-под косынки вывалилась. Растрепалась по спине ручьем волос. Лоб в поту. Глаза испуганы. Что-то тревожит бабу. Предчувствие беды?

— А ну давай, хиляй сюда, мамзель! — с силой захлопнул дверцу кабины Макарыч, там лежали

угонщики. Их он не хотел показывать раньше времени.

— Где мужик твой? — подступил к бабе улыбчиво. И охватил взглядом всю, с ног до головы.

«Хороша, едрена мать!» — подумал про себя.

— Черт его знает, где их носит! Надысь с братом умотались. А куда? Разве доложат теперь? А вы пошто их ищете?

— Мы их? Да на кой хрен сдались? Мы к тебе заглянуть хотим. Глянуть, как ты тут маешься? — оглядел высокую грудь, крутые бедра, яркий румянец, заливший лицо женщины.

— Я не знаю вас, дядечка! Никогда не

приводил

вас в дом мой мужик! А как я без него впущу в дом? Что люди подумают? Ить в деревне живем. Тут все на виду! — откинула пряди волос со лба.

— Коль при людях скажу, сама пожалеешь о том. Сраму до конца жизни не оберешься. Из своей деревни босиком сбежишь. Не станет проходу ни от старого, ни от малого. И не только тебе, а и детям

твоим, — предупредил Макарыч женщину.

— Что вы говорите, дядечка? Я вас впервой в глаза вижу. Чего мне совеститься, коль ничего плохого вам не сделала? — удивленно распахнулись глаза.

— Ты не сделала! Это верно! А вот теперь

пошли в избу и поговорим. Чтоб все поняла! — пошел следом за бабой в избу.

Едва шагнул в калитку, из двери девчонка выскочила:

— Мам, а Катька обосралась!

Женщина заторопилась в дом, извиняясь перед Макарычем. Тот ни на шаг не отставал. И уже в избе, выпроводив старшую дочь во двор, все рассказал

женщине. Та плакала, украдкой смахивая слезы, кормила грудью малышку. Когда та уснула, положила ее в постель, повернулась к гостю лицом:

— Что ж делать теперь? Убьете иль посадите обоих? — еле сдерживала рыдания.

— Скажи, как звать тебя?

— Шурка! Александра я!

— Нужен тебе твой прохвост?

— Мужик он мне! Отец детям моим!

— Иди ко мне! — обнял дрожащую бабу.

— Пощадите его! — повернулась к Макарычу, поцеловала в щеку.

Тот вспыхнул:

— Если ты уступишь, так и быть! — глянул в глаза бабе настырно и добавил: — А коль нет, дело твое! Поступлю, как я захочу! С обоими!

— Не надо, миленький! Не губи души! Не с

добра они решились на разбой! С нужды все!

— Это ты на поминках скажешь! Меня не тронет!

— Дядечка! Он же меня убьет, коль про такое прознает, — почувствовала Шурка, как Макарыч, подведя ее к постели, уже мнет ей груди, упрямо жмется к ней телом, нетерпеливо пытается завалить в постель.

— Убьет тебя твой говнюк? Хочешь, он сам тебя о том молить станет? Ноги обцелует, чтоб мне угодила?

— Веди его! Спрошу! Коль так, отдамся не задумываясь.

Макарыч крикнул Кольке, чтоб меченого ввели в избу. Он вошел, споткнувшись на пороге. Глянул на жену умоляюще.

— Ну что, Ефим, я уже все знаю, как опаскудился. И нынче выходу нет. Вас обоих могут порешить иль посадить в тюрьму. Ты про это знаешь? Меченый кивнул головой.

— Как будем? — спросила Александра. Ефим пожал плечами, отвернулся.

— Так вот слушай, ты, падаль мерзкая! Другой оплаты не сыщешь, как та, какую я стребую! —

глянул на Александру так, что Ефим все понял. — Ну что? Согласен? Иль как? Твое счастье, что я на то порешился? — спросил Макарыч.

Ефим едва приметно кивнул головой. Хотел выйти из комнаты. Но Колька не пустил. Удержал. Он понял Макарыча и задуманную им месть.

Ленька не захотел видеть все, что предстояло, и,

уведя из избы детей, достал им из машины мандаринов, кормил вдоволь.

— Ешьте, девки! Это фрукты сладкие. С самого

юга! Магарыч вам вышел. За все разом! Не часто так повезет в жизни!

Макарыч слов на ветер не бросал. Повалив Сашку в постель, задрал ей юбку. И, овладев бабой, тешился, сколько хотел, на глазах Ефима. Он

целовал, мял и тискал. Баба, смущавшаяся поначалу, вскоре потеряла контроль над собой, обняла,

целовала Макарыча, стонала так, что все углы в доме гулко удивлялись.

— Дядька, милый, до чего ж ты озорной и

сладкий! Как хорошо с тобой! Как никогда не было! Не торопись уезжать! Я тебя всю жизнь помнить стану! — прильнула так, словно хотела раствориться в человеке.

Макарыч, обласкав бабу с ног до головы, глянул на Ефима. Тот сидел сгорбленный, подавленный, почерневший с лица.

— Ну! Вот теперь мы квиты! Дыши, падла, если сможешь! — натянул брюки. И, застегнув их, обулся, сказал Николаю: — Ящик мандаринов сбросьте детям. И ей — тоже ящик! — кивнул на Шурку. Та смотрела на Макарыча влюбленными глазами. О муже забыла.

— Хорошо тебе со мною? — спросил Макарыч бабу. И, потискав грудь, поцеловал так, что Шурка вновь вспыхнула.

— Я тебя буду навещать! Примешь? — глянул Макарыч в лицо бабе. Та ответила взглядом.

Он вызвал ее в коридор. О чем-то недолго пошептался. Сунул бабе деньги в ладонь. Та ахнула. Такой суммы отродясь не держала в руках. Повисла на шее человека. Тот ущипнул за задницу, сказав тихо:

— Детей и себя смотри. Я к тебе наведаюсь. Не дам пропасть!

Поцеловав у двери, вышел во двор, выпустил из машины Шуркиного брата. Ничего ему не говоря, не потребовав, велел своим садиться в машины и сам последним влез в кабину. Он уже забыл о Шурке, зшшь случайно оглянувшись, увидел ее у ворот. Она крестила его вслед. Она уже любила и ждала его.

Машина, быстро развернувшись, вскоре покинула деревню.

— Ну, Макарыч! А ты садист! Так жестоко наказал мужика! Я не ожидал! — подал голос Колька.

— Это ты о «мухе»? Ее давно надо было поставить гаду!

— Какая там «муха»? Ты же бабу у него, считай, отбил! Она ж его до конца жизни к себе не подпустит! И не признает за мужика. Она по рукам пойдет теперь. И он ничего не сможет сделать. Ни удержать, ни пристыдить. Сам согласился на тебя. Ты и развязал завязки.

— Познала бабонька сравненье! Оно оказалось не в пользу ее мужика. Детей от него нарожала. И не разбудил в ней женщину! Только со мною проснулась. Кто в том виноват? Сам знаю, что теперь ему жизни в доме не станет. Шурка возненавидит его. Я положил к тому тропинку. И, если не выгонит его из дома взашей, я очень удивлюсь!

— Зато у тебя любовницей прибавилось! А может, ребенка от тебя понесет.

— Э-э, нет! Пока баба дите грудью кормит, не беременеет. Это я знаю! — отмахнулся Макарыч и сказал грустно: — Будь я путевее, увел бы от гада эдакую кралю! Но ведь я бродяга! А ей мужик каждый день нужен! Я на себя такой хомут не надену ни за что!

В Москве фуры разгрузились у магазинов, указанных заказчиками. Те были несказанно рады тому, что машины пришли с незначительным опозданием и мандарины не успели испортиться.

Едва дальнобойщики перекусили в ближайшем кафе, к ним подоспели двое шоферов с фуры, принадлежавшей Макарычу. Они приехали из Калининграда. Привезли полную машину рыбы.

Люди обрадовались встрече. Громко говорили о рейсах, заказчиках, рэкетирах, обложивших все дороги. Отдали Макарычу его часть денег.

Обговорили предстоящую работу.

— Можете передохнуть в Москве дня три! — предложил Макарыч.

— Кой хрен отдых? Нам до того? Уже клиентов

зацепили. Стройматериалы повезем в Орел! Оттуда в Прибалтику за финской мебелью. Потом с консервами в Саратов! Оттуда с оборудованием — в Казань! Нам каждый час дорог! Но и ты не забывай свое! Обещал экспедитора нам? Вот и сыщи! Хоть из-под земли достань! — насели водители дружно. — Ну, пойми! Мы свое дело знаем! А

с

этими бумажками мудохаться кому из нас охота? Сыщи человека!

— Чего искать? Уже имеется! Проверен огнем

и

водой! От себя отрываю! Своего кента! От самого сердца! — кивнул на Николая.

Тот опешил от неожиданности.

— Давай, Никола! На свои харчи! Тебя мне учить нечему. Убедился. Кайфовый, надежный кент! И эти мужики — что надо! Надежным экипажем пахать станете! Мне за вас не дергаться.

Садись к ним! И валяй! Земля большая, но круглая! Когда-нибудь, да встретимся, — хлопнул по плечу.

— Если повезет! — вздохнул Колька.

— Ну, а не пофартит, помянет выживший! — объяснил, что к чему в бумагах. И, убедившись, что Калягину много говорить не стоит, помахал вслед фуре, увозившей Николая, пожелав всем удачи на дорогах.

— Женька! — назвал себя шустрый кудрявый водитель с седыми висками.

— Григорий! — обронил худой черноволосый его сменщик. И вытащив из «бардачка» папку с

документами, сказал сухо: — Знакомься. Это отныне твое…

Николай внимательно изучил все. Накладные, фактуры, просмотрел. Каждого отправителя и получателя, полную географию рейсов, прошлых и предстоящих, запомнил назубок.

А машина уже давно покинула столицу. Мчалась по магистрали, ровной, как стрела. Она упиралась в горизонт серым пальцем и шуршала покрышками мелкой, случайной галькой, попавшей под колеса с обочины.

Николай и не заметил, как наступили сумерки. И лишь положив бумаги в папку, увидел, что небо заметно потемнело.

— Погода портится! Надо успеть в Орел до темноты! — обронил Евгений.

— Давай заменю! — предложил Григорий и спросил: — В Орле пожрем?

— Ну а где еще?

— Ты перекусить хочешь? — спросили Николая.

— Терпимо. Подожду! — ответил коротко.

Водители переглянулись довольно.

— Давно в рейсах? — спросил Калягина Евгений, закурив.

— Нет. Недавно.

— С кем пахал?

— Стажировался у Леньки и Виктора!

— И все? — удивился Григорий.

— Пока да!

— Ну и Макарыч! Отмочил! Ты хоть имеешь представленье о нашей жизни?

— Немного.

— Бедный человек! И чего тебе в твоем

возрасте дома не сидится? Ведь это каторга! Не выдержать слабому! Откинешься!

— Посмотрим, — усмехнулся Николай, заметив, как за кабиной пляшут в воздухе снежинки, оседают на лобовом стекле. Тают, стекая прозрачными слезами.

Слезы? Какими они будут? Радостью от встречи или горечью поминок? Заранее не угадать… В ночи жизнь и смерть всегда борются в жестоком поединке. Кто из них одержит верх в этот раз?

Вон у обочины МАЗ приткнулся, спихнул «жигуленка» в канаву. Тот и лежит кверху лыжами. Хорошо, водитель жив. Задницей наружу лезет. Штаны по шву треснули. Матерится мужик на чем свет стоит. А кто виноват, если габариты не включил?

— Поехали! Сами разберутся! — торопит Женька Гришку, уже притормозившего на месте аварии.

Фура спешно помчалась дальше, обдав сизым дымком место происшествия. Николай вскоре забыл об увиденном.

За кабиной фуры шел густой снег. Лохматые хлопья падали на стекло, прилипали к «дворникам», резко ухудшилась видимость на шоссе. Фары вырывали из темноты небольшой участок магистрали, фура шла медленно. Шоферы не хотели рисковать. А за кабиной поднялся ветер и поземка, переметавшая дорогу, переросла в настоящую метель. Она загудела, засвистела, взвыла на все голоса, ударив по кабине ледяными крыльями, пеленала трассу.

Все реже попадались встречные машины. А легковушки, еще недавно обгонявшие, и вовсе исчезли. Фура еще кралась в снежной канители.

— Надо дотянуть до заправочной и переждать непогодь! — предложил Николай.

— Пожалуй, ты прав! — отозвался Женька.

— Черт! До Орла осталось совсем немного! Километров сорок! И все! Избавимся от груза, там отдохнем! — запротестовал Гришка.

— Иди ты, знаешь куда? Мы еще до Нарышкино не дотянули. А от него еще пилить с час по хорошей погоде! Там вся дорога будет в сугробах. Застрянем — хана! Вытащить некому! Это верняк!

— Не ссы! Прорвемся! — говорил Гришка.

— Куда? — матюгнулся сменщик.

Машина, словно подслушав, забуксовала в сугробе.

— Приехали, твою мать! Сдай назад! Объезжай! — злился Женька.

Григорий сдал назад. Но вперед не смог продвинуться ни на шаг.

— Попухли! Как гниды в дихлофосе!

— Заткнись! — злился Гришка, пытаясь разглядеть трассу, но вокруг сплошная круговерть снега и ветра.

— Слушай! Сбились мы! Как пить дать. Свернули и не заметили. Нет асфальта, столбов! Хана! Где мы? — испугался Григорий.

— В жопе! — рявкнул Женька, злясь на напарника.

— Кончай базлать! Успокойтесь оба! — цыкнул Николай и сказал: — Трасса где-то рядом! Подождите меня, я скоро! — И скрылся в снежной пелене.

Николай шел, принюхиваясь к ветру. Этому научился в зоне на лесоповале. И не раз выходил живым благодаря тому дару.

Трассу он почувствовал скоро. Но на ней пусто. Да и какой водитель согласится помочь в такую погоду? Дай Бог, самому живым добраться, терял надежду Николай. И вдруг увидел снегочист.

— Друг! Выручай! Спаси мужиков! Совсем рядом засели! — влетел в кабину трактора. И уговорил…

Когда фуру выволокли на шоссе, уже никто не спорил, что непогоду стоит переждать на заправочной станции. До нее ехали почти на ощупь, боясь сбиться с пути еще раз.

Водители, продрогнув в заносе, клацали зубами. Но пытались шутить.

— Честно говоря, не верилось, что поможешь, выйдешь на трассу и зацепишь кого-нибудь, чтобы вытащить нас. Думали, придется ночевать в снегу. А к утру вытащили б грейдеры из снега две сосульки. И наши бабы вздохнули б, мол, наконец-то избавились от обормотов! — улыбался Женька посиневшими губами.

— Хрен с ним, с бабьем! Они уже привыкли без нас! А вот детей жаль! Я уже какой год собираюсь сам своих в школу отвести, да все не получается. Хоть бы раз Новый год с семьей встретить. Все время в дороге, как волки! — злился Григорий.

— Что б мы делали без тебя в этом рейсе? Выручил! Не струхнул! — добавил, глянув на Николая.

— Кому-нибудь из вас пришлось бы решиться. Другого выхода не было! — заметил Калягин.

— Это верно! — согласился Гришка и продолжил тихо: — Если б нашли трассу! А коли нет, считай, пропали б оба. У нас это впервые. Раньше никто с дороги не сбивался! — Заруливал на бензозаправочную станцию, не ожидая напоминаний.

Шли недели, месяцы… Николай трудно привыкал к кочевой жизни. Он давно забыл о сне в постели, о домашней еде и бане. Мылся в душевых, наспех. Не обсохнув, нырял в кабину и, завалившись на запасное — спальное место, за спины водителей, ел на ходу, пил стылый чай, привык спать в постоянной тряске, под мат шоферов или песни, какие включали мужики, чтобы не заснуть ночами.

…Ты меня не буди,

Мне еще хорошо…

Проснулся под завывание бабы Николай и долго не мог понять, откуда она взялась совсем рядом и блажит томным голосом:

Ты меня не буди,

Не целуй горячо…

«Тьфу, черт! А ведь поверил, что живая под боком заходится!» — и решил позвонить Арпик.

Та, узнав обо всем, не удивилась, не ругала. И что самое удивительное — не обиделась.

— Я тебе деньги высылаю! Слышишь! Тебе, на питание! Не экономь! Трать спокойно. Я помню тебя! — кричал Николай в трубку.

А в ответ услышал:

— За последнее — спасибо! Старые мы с тобой стали. Стыдно уже о таком говорить в нашем возрасте. И все же я люблю тебя — самого непутевого на свете, моего бродягу! Приезжай хоть когда- нибудь, чтобы с внуками познакомиться. Да и Павлик, кажется, собирается уйти с моря. И о тебе спрашивал. Теперь я его успокою. Да и сама, как всегда, жду!

Николай послал деньги домой, отправил посылку Ольге — в Сероглазку. О себе не вспоминал. Некогда. Случалось, за сутки ни разу не ел. Постепенно отвык от элементарного, когда даже стакан горячего чая казался большим подарком.

Теперь его уже ничто не пугало на дорогах. Он не раз встречался с рэкетом. Научился говорить с ними так, что те уже не просили и не требовали положняк. А произошло это после одной из встреч с Макарычем. Она была не случайной.

Увиделись в Иванове. Макарыч, лишь глянув на мужиков, сказал:

— Притерлись, снюхались! Все как один. Ну, что? Вымотались?

— Все бы ладно! Банды измучили! — обронил тогда Калягин.

— Ты одно секи! Не на меня, на себя пашешь. На твое зуб точат. Вот и врубись! Свой дом защитишь? И это сумей сберечь! Мне от вас лишь крохи перепадают. Чей интерес выше? И не гони туфту! Мужик ты или нет? Коли себя уважаешь, умей достойно отмахнуться.

Николаю неловко стало. Решил больше не жаловаться и обходиться своими силами. Их пусть немного, но, чтобы отстоять свое, вполне достаточно.

Случалось, дрался на дорогах, на стоянках, вышибая зубы кому-то, сам подчас едва вставал на ноги. Помогали и шоферы. Кулаки, «разлуки» — все шло в ход, чтобы защитить не только груз, а и свое имя, достоинство, лицо.

На многих магистралях уже хорошо знали эту машину и не пытались ее остановить. И однажды даже Макарыч позавидовал:

— Ты уже по пятьсот верст без остановок жмешь с шоферюгами. Меня и то чаще тормозят и махаться приходится. Особо с пацанвой. Те вовсе оборзели. На нас, дальнобойщиков, хвост поднимают…

Случались такие стычки и у Николая. Остановил машину в Ставрополье, чтобы купить харчей, перекусить по дороге вместе с шоферами, а тут свора малолеток облепила. Вначале попросили закурить, потом деньги стали требовать. Обругал. Вот тут-то и завертелось. Получил булыжником в лоб. Поймал одного за горло, целая кодла навалилась. Кто с камнем, другие, что покруче, уже с ножами. Хорошо, водители подоспели, да торговки вступились. Разогнали шпану. Те, даже убегая, пригрозили в другой раз взорвать фуру на пути либо сжечь заживо вместе с грузом и водителями.

Шоферы, возвращаясь обратно, неспроста повели машину другой дорогой. Не хотели рисковать. Хватало неприятностей и без шпаны.

Николай понимал водителей и не осуждал за излишнюю осторожность.

В этот раз ему вместе с водителями надо было вовремя попасть в Брянск. Дорога была всякая минута. И Калягин попросил шоферов ехать на пределе.

«Хорошо, что успел послать посылку Арпик. Как раз ко дню рождения получит. Хоть немного порадуется. Бабы всегда ценят внимание к себе. А тут хоть малая, все же теплина», — улыбался Николай, вспоминая, как отправлял посылку уже перед самым закрытием почты.

— Куда поедем после Брянска? — спросил Евгений Калягина.

— В Смоленск. А после этого — на профилактику и ремонт. Как договорились. Все по домам. На две недели отдых. Потом снова встретимся и впряжемся в лямку…

Водители, предвкушая короткий отпуск, про сон забыли. О доме, семьях завздыхали. На ужин забыли остановиться. До Брянска домчали мигом. Оставалось лишь последнее. И вот тут, совсем немного не доехали до Смоленска, прокололось колесо. Вышел Евгений глянуть, приметил доску, серую, неприметную, всю в гвоздях. Не случайно напоролись, кто-то подложил, тщательно замаскировав ее.

Не успел разогнуться, получил тяжеленный удар в висок. Николай ничего не понял. Все произошло внезапно. Открылась дверь кабины. Человека не увидел. Лишь газовый баллончик… Что было дальше? Адское удушье. Он потерял сознание.

Кто и как его выволок, куда делись водители и их машина, он не знал.

Ни копейки денег не осталось ни в одном кармане. Хорошо, что уцелели документы. Вот такого и нашла его Варвара на обочине дороги:

беспомощного, ограбленного, полуживого…

Глава 9 ВОСКРЕСШИЙ ИЗ ЖИВЫХ

Оказавшись в телеге, Николай не сразу пришел в себя. Да и то сказать правду стоило, человек не знал, сколько провалялся на обочине без сознания… Он далеко не сразу понял, как груженая фура превратилась в телегу, а Евгений с Григорием — в деревенскую бабу, говорившую с кобылой о брачных объявлениях.

В памяти появился провал. Сколько ни силился, никак не мог восстановить происшедшее. Он долго вспоминал свое имя. И только после встречи с пацанвой на дороге вспомнил все.

«Куда делась машина? Где водители?» Пошарил по карманам, там пусто… До него стало доходить. Вспомнилась рука с газовым баллончиком. Гришка не успел сбросить с подножки грабителя. Тот опередил. Память, как назло, подкинула чей-

то

разрывающий душу крик.

«Кто это орал? Женька или Григорий? Что стало с машиной? Надо сообщить. Но куда, кому? Исчезла вместе с деньгами записная книжка с адресами водителей и Макарыча. Наизусть он их не помнил. Где и как их восстановить? У кого? На все нужны деньги. А их не было даже на кусок хлеба».

Николай мучительно уговаривал себя попросить денег в долг у Варвары, но, глянув на нее, понимал, что эта не даст, не поверит. Ее жизнь била не щадя. И за доверие, пожалуй, за него — в первую

очередь.

«Тут бы самому выжить, хоть немного в себя прийти, чтоб не сдохнуть с голоду», — думал человек, растерявшийся в такой ситуации.

Многое пережил, умел и знал. А тут оказался в чужом месте, среди чужих людей, без гроша.

«Обратиться к ментам? — подумалось однажды, и тут же отматерил самого себя за эту мысль: —

Ворюги деньги украли. А эти душу выколотят. Помогут так, что чертям на том свете закажешь, как к лягавым за помощью обращаться», — сплюнул человек.

«Вот черт, но не жить же мне весь век в этой дыре с чужим бабьем?» — искал выход, думал, не спал

ночами. Он и помогать стал лишь для того, чтобы не спятить.

«Где взять денег на дорогу домой?» — не давала

покоя навязчивая, неотступная идея.

«А почему домой? Надо вернуться к Макарычу, на фуру — к ребятам!» — снова врывается в память чей-то предсмертный вой. И дрогнувшая от ужаса душа снова просила тишины и покоя.

«Хватит мотаться по дорогам. Всех денег не нагребешь. Вон, собирал, копил. Себе во всем отказывал. А толку? Пошли рэкетирам на веселуху! Вот кто меня дураком назовет. И за дело! Эти не копят. Все пробухают в одну ночь. А может, попытаться найти Макарыча?»

Николай вмиг вспомнил, как один из водителей фуры, еле живой, без машины и напарника отыскал Макарыча. Рассказал, как убили сменщика и его оставили лишь потому, что сочли мертвым. Машину угнали. Он без копейки, воруя и побираясь, отыскал Макарыча лишь через полгода. Тот выслушал. Ни один мускул не дрогнул из сочувствия. И сказал выжившему жестко: «Ты меня разорил! Лишился машины, груза, не защитил напарника и сам вернулся босяком! Почему не ты у кого-то, а у тебя отняли? Как посмел вернуться мне на глаза нищим? Я дал тебе машину, оружие и заработок! Ты все просрал! Выходит, я в тебе ошибся. Зачем пришел? Просить и проситься? Но кто поверит и поможет тебе теперь? Кто согласится работать с тобой в паре? Таких дураков не держу! Тебя пожалеть? А за что? Лишь за то, что штаны носишь, но мужиком не стал. Иначе не просрал бы то, что имел. Вали отсюда! И никогда не попадайся мне на глаза! Отваливай! Ты не стоишь даже того, чтоб я тебя размазал. Эта смерть для мужиков! А ты — гнида!»

«Но, может, Гришка жив? Но если бы так, он не оставил бы меня сдыхать на обочине! А мертвый? Если убили? Зачем он рэкетирам? И если убили его, куда делся? А коли оба живы, почему меня оставили?» — мучили вопросы, на какие не находил ответов.

«Вернуться к Макарычу, чтобы услышать о себе вот такое же, как тот выживший водитель? Нет! Лучше век с ним не встречаться», — думает Николай. Ему становится холодно при мысли, что Женька с Гришкой мертвы.

«А ведь и я мог откинуться! Чудом выжил. На- смех себе самому. Коли так случилось, уж лучше затаиться и переждать. Конечно, Макарыч начнет искать фуру. Может, и меня надыбает, но сам», — вздыхает Калягин, понимая, что от этой встречи ему ничего хорошего не светит.

«Может, он уже навещал Арпик? Узнавал обо мне? Хотя нет! Этот к ней не придет. Но стоило бы ей сообщить, где нахожусь, возможно, сыщет деньги на дорогу для меня? Ведь высылал ей…»

— Миколай! Чего пригорюнился, иди, касатик, поешь, родимый! — вырывает Варвара из плена невеселых дум.

Николай видел все и понимал женщину, какой недоставало тепла и мужской заботы.

«Не балована жизнью! Бита ею как барбоска. Тебя бы беречь, любить. Ты вон какая душевная, теплая. Мне б на тебя порадоваться, как на подарок судьбы. Что хоть в этом возрасте шанс дает. Но почему молчит душа и не приемлет бабу? Иль отгорело все в сердце?» — злился человек сам на себя.

— Миколай! Сходи в баньку! Попарься! — предлагает Варвара улыбчиво. А мужик свое:

«Не то тепло нужно. Не банное и не твое…»

Шли дни. Николай привык к чужой семье. Пригляделся. И уж давно помогал в доме не за кусок хлеба. А от души. Он понимал, видел и делал все без просьб. Ему теперь было жаль женщин, к каким присмотрелся и привык.

Он просыпался каждое утро под горластую песню петуха, мычанье коров и свинячий визг, под тихое постукивание подойников. Он знал, Варвара уже поставила на стол кружки с парным молоком. Ему, как мужику, самую большую, литровую. Рядом свежий хлеб. Теплый, как руки Варвары…

Николай помнил, как она вошла в баню, когда он мылся, и предложила запросто:

— Давай попарю тебя!

Николай от неожиданности онемел. Прикрыл мочалкой срамное. А она, намыленная, соскользнула. Он в испуге нагнулся торопливо и упал, прямо в ноги к бабе. Та рассмеялась озорно, звонко. И помогла встать.

— Чего трепыхаешься? Ложись! Выпарю всю хворь и усталь. Жить сызнова захочешь! — ворочала с боку на бок, хлестала мужика березовым веником. А напарив, ушла довольная, что сумела вышибить из человека простуду.

— Миколай, испей кваску! Клюквенный. Пользительный…

Калягин не любил клюкву. Но не хотел обидеть бабу. Пил квас, похваливая.

А ночью, когда Варвара ложилась спать, он видел всю ее из-за занавески. Баба как-то однажды сказала, что человек не должен стыдиться своего тела. Ведь его Бог дал каждому. Стыдиться стоит похоти, пересудов и грязи. Это — грех. И никогда не обращала внимания на Николая, переодеваясь.

Человеку было непривычно такое отношение к наготе, и он переодевался в полной темноте.

Варвара за это подшучивала над ним, но не высмеивала, не обижала.

В этой семье даже девчонки росли просто и бесхитростно, как цветы. Они не боялись взрослых. Не умели лукавить, хитрить. Говорили все, что думали. И с малолетства крепко верили в Бога.

Николай вскоре стал ловить себя на мысли, что привыкает к семье, начинает жить ее заботами. И даже иногда советовал в чем-то, ограждая от ошибок.

Порою ему казалось, что он давно и хорошо знает эту семью. Она сумела не просто приютить, накормить, она отогрела само сердце мужика, показав, что он в этой жизни нужен и может быть любимым искренне.

— Хозяин ты наш! Кормилец! — говорила

Варвара, хваля Николая за всякую помощь. Ох, как грели его эти слова!

«Значит, чего-то стою, не совсем пропащий!». — утешал себя человек. А баба, будто угадала:

— Сам Господь тебя нам подарил, Миколаюшка! Ненаглядный соколик наш!

Мужик сжимал душу в кулак, запрещая ей распускаться в тепле цветком.

Он видел, что даже ершистая, недоверчивая Стешка, и та потянулась к нему. Привыкла, стала доверять.

Николай понимал, остается совсем немного, и затянет его эта глушь, он навсегда прикипит к ней и к семье.

«Но зачем? Это хорошо под глубокую старость, когда впереди уже нет ничего. Все потеряно. А остаток жизни совсем не важно где скоротать. У меня есть своя семья. Жена, сын, внуки. Я нужен им. Еще смогу помочь. Да и Арпик, как там она мается?» — думал Николай, гоня из сердца Варвару.

Он уже не без труда убеждал себя уехать домой. С каждым днем доводов в пользу отъезда становилось меньше. Это поначалу, будь деньги, уехал бы сразу. Теперь пришлось выгонять самого себя чуть ли не за шиворот. И решился. Когда Варвара дала деньги. Николай всю ночь не спал. Спорил сам с собой. До самого рассвета убеждал свою душу. Но она никак не хотела покидать этот дом и семью. И все же он ушел. Несется поезд из осени в зиму. Уходил от Варвары по первому снегу, а тут за окном — сугробы по пояс. Не одна пурга здесь отгуляла. Сорвала все листья с деревьев, все под седину украсила.

Николай смотрит за окно. Всего-то ничего времени прошло. Одна ночь в поезде. А ему так не хватает горластой песни петуха и доброго голоса:

«Испей, Миколай, молока…»

— Чай будешь или нет? — слышит над ухом резкий голос проводницы.

— Нет!

— Ну и черт с тобой! — обронила мимоходом, пошла в другое купе.

Николай не смотрел на часы. Он знал: свою станцию — не пропустит.

А колеса отстукивали километры пути и жизни. Сколько каждому отмерено? Где будет последняя остановка? Где замрет, заглохнет мотор? Когда это случится?..

Заорал петух… Николай подскочил, как угорелый. Пора вставать, помочь Варе…

Но какая Варвара? Он в поезде. Едет домой. А где петух? Ведь кричал! Вот черт, это часы в соседнем купе будили пассажиров петушиным криком, чтобы не проспали свою станцию.

Николай ложится на полку. Смотрит в потолок. Скоро и ему выходить. Поезд — лишь временное пристанище. Хотя все в этой жизни не постоянно. Человек на этом свете лишь недолгий гость. Чем меньше живет, тем меньше страдает. Но почему все держатся за жизнь, даже за самую несносную, беспросветную? Чем она их манит? Почему боятся смерти люди? Ведь она — избавленье от всех мук и забот — одним махом! Ее никто не минет. И все ж оттягивают, берут отсрочку. Зачем? Николай вспоминает старого зэка в зоне. Тот умирал на шконке тихо, беззвучно, повернувшись ко всем спиной. Он был соседом Николая.

— Позвать врача? — предложил старику.

— Не надо. Сам помру, — отозвался тихо.

— Тебе бы пожить, чтоб на волю выйти…

— Скоро там буду. На том свете нет тюряг. Все вольные, даже грешники. Господь каждого видит. Он и меня не сгонит. Я к Нему с радостью пойду.

К Отцу нашему. Он один за всех меня простит. Вот только б умолили ангелы принять душу мою поскорей. Замаялся я на этом свете. Нет мочи. Хочу к Господу на покаянье. И больше никого не желаю видеть, — слабел голос.

— Неужели жить не хочешь?

— Постыло все. Жизнь, она для того, чтоб человеки поняли, что такое муки, и запросились бы к Господу в обрат.

— Но ведь никто умирать не хочет!

— Глупцы! Чего стоит эта жизнь среди чертей? В грехах и в муках, в слезах и в крови? За что держатся? Ни одного просвета для души! А там — все тихо и хорошо. Отец, он и есть Отец каждому! Ворогов примирит, бедолагу утешит! Там нет зэков и ментов, сытых и голодных. Там нет убитых. Там все встретимся. И мы с тобой. Когда-нибудь… — отвернулся, зашептал «Отче наш». Едва успел произнести: «Помилуй меня…»

Николай глазам не поверил. Старик умер со светлой улыбкой на лице. А ведь в жизни никто ее не видел.

«А мне за что держаться? Кому я нужен? Арпик или Павлу? Да нет! Они без меня прожили спокойно. Я — лишь короткий эпизод в их судьбах. Подкидыш. Вот и теперь… Три месяца прошли. Никто не искал и не хватился…»

«Красноярск!» — слышит Николай.

Он идет по заснеженной улице. Как все знакомо и чуждо стало. Город, даже в ранний час, был похож на большую толкучку. На каждом шагу ларьки, киоски, базарчики, крикливые вывески, громкая музыка, на какую никто не обращал внимания. Нет улыбок на серых лицах людей. Они снуют, торопятся, не видя друг друга. Вон мужик с тележкой мчит. Сбил старуху. Даже не заметил, не оглянулся, помчался дальше. А вон отец сыну отвесил оплеуху среди улицы. Тот на несколько шагов отлетел. Вскочил на ноги. И… шасть в подвал, к бомжам. На родителя не оглянулся. Слезами залился. А вон муж с женой, дома не успели погавкаться. Теперь среди дороги, не стыдясь людей, все

наизнанку вывернули. Нашли место!

Николай заметил, как много на улицах грязи, мусора. Еще в его бытность эти дороги и тротуары мели дворники, мыли машины. Сейчас о том забыли власти города. На всех углах и перекрестках — нищие. Просят подаяние, давно разуверившись в человечьем милосердии. Вон старушка

прилепилась к подъезду серой тенью, прозрачная рука дрожит. Губы от холода посинели. Шепчет бабка, еле разжимая рот:

«Сжальтесь, люди добрые! Пропадаю…»

Город так похож на эту женщину, зябнущую от человечьей стужи. Идут мимо бабки люди. Не видят, не слышат, не чувствуют. Сострадать разучились, помогать не умеют.

Колька порылся в карманах. Достал червонец. Положил в испуганную руку. Старушке не поверилось.

Заплакала от радости.

Калягин идет домой, оглядываясь по сторонам, узнавая и разочаровываясь.

«Раньше вот здесь, в этом уголке дома было кафе «Северянка». Ох и вкусное мороженое

продавали. Сюда студенты часто заглядывали. Коктейли, кофе брали. Дешевыми они были. Теперь это кафе вытеснило казино. Куда же делись студенты?» — думает Николай. И замечает, что на улицах и во дворах почти нет детей. «Куда они подевались?» — сжалось сердце. Поневоле вспомнились Любка с Ленкой — внучки Варвары. Как хорошо им в своей глуши, как спокойно и светло вдали от городов, обкрадывающих жизни и души.

«Замерз навовсе, соколик наш! А ну, присядь к печке, согрейся. А хошь, на лежанку! Я тебя тулупом укрою!» — словно наяву услышал голос Варвары. И, отогнав его, свернул к дому. Поднялся по лестнице. Прислушался. Из квартиры — ни звука. Позвонил.

— Кто там? — раздался незнакомый голос.

— Николай! Откройте! — сказал требовательно.

Щелкнул ключ в двери. На пороге молодая

женщина вход загородила. Смотрит строго:

— Вам кого?

— Я —Николай! Арпик дома?

— Вы — отец Павла?

— Да. Я его отец!

— Входите!

Николай вошел в темную прихожую.

— Не раздевайтесь. У нас холодно. Топят плохо. А свет — с перебоями, мерзнем. Все переболели. Мать в спальне. В постели лежит. Уже две недели. Пневмония у нее. Вы подождите, я ее подготовлю к встрече. Ведь ей сказали, что вы…

— Что — я? Умер, что ли?

— Ну да! Так сказали. На дороге убили и в реку скинули.

— Кто сказал?

— Не знаю. К матери приходили. Меня не было дома. Мать еле пережила. А теперь даже не знаю, как ей сказать о вас?

— Не надо бояться. Я сам зайду. Меня не впервой хоронят. А я, как заговоренный, снова возникаю! — хохотнул Николай и вошел в спальню.

— Ты? Не может быть! — приподнялась Арпик, прикрыла рот рукой.

— Откуда ты?

— С того света! Не видишь, что ли? Живой и здоровый!

— А мы по тебе давно сороковины отметили! — вырвалось на ужасе.

— Поторопились меня оплакать!

— Господи! Да как же так? Зачем зло шутить? Ведь мы поверили! Столько денег на поминки извели! А ты живой!

У Николая все внутри похолодело, словно и впрямь только из гроба вылез:

— Выходит, зря выжил. Не стоило воскресать. Коли успели оплакать, мертвецу никто не рад. Его не ждут. И ты уже себя вдовой назвала, свыклась?

— Николай! Это нелепость! Ты жив? — вгляделась Арпик в лицо.

— Кто тебе сказал, что я умер?

— Человек пришел. Такой громадный, лохматый, горластый. И спросил: «Кто тут баба Николая?» А мы с Наташкой вдвоем были. Он не на меня, на нее смотрит. Я на себя указала.

У него глаза на лоб полезли и говорит:

«Я подумал, что ты Колькина бабка! Иль нянька его — молочная! Как ты, старая кикимора, в жены ему досталась? Небось, оттого он и откинулся, что такую клячу под боком имел, какою путний мужик жопу не вытрет?»

Хотела я его выставить. Обидно было такое слушать. Но ведь он сказал, что ты умер. Решила узнать, где и что случилось? Спросила его, где ты, что с тобой?

«Слинял он к блядям от тебя! На тот свет. Хоть там усекет, какую бабу человек должен брать в жены! Там всякие, полный цветник! Выбирай любую, лишь бы справился!»

— От чего умер, когда? — спросила я его.

«Как мужик помер! В пути! Рэкетиры попутали. Кольку и Григория завалили, размазали насмерть. Только один живой остался. Сумел смыться вместе с фурой. И мне вякнул, как все было. Я тех гадов надыбаю и шкуру до самых мудей с них спущу. Это как два пальца обоссать…»

Я так и не поняла, при чем это? И спросила, когда и за что тебя убили? Он сказал:

«Рэкет, баба, не окурок в заднице! Не вытащишь, когда припечет. Это бандиты. Они за грузами охотятся. Отнимают. А водил — мокрят! Доперла? Колька умел махаться с ними. Но в этот раз их прижопили кемарящими и пришили. Кольку в реку сбросили с моста, Гришку — под колеса. На том все: нет их нынче. Вот тебе его башли! Тут на поминки хватит. Жаль гада! Кайфовый кент был! Ну да тебе все едино! И на что в свет такие, как ты, вылезают? Хотя! Стоп. Хошь, тебе работу дам! Самую что ни на есть блатную? Башлять будешь знатно. А делать — ни хрена!»

С деньгами у нас на то время и впрямь было туго. Я и скажи ему, что согласна, но какая моя работа? В чем заключается? Он и ответил:

«На капоте машины сидеть будешь. Тебя, страхуевину, не то рэкет, даже киллер, увидит и сдохнет враз. Добровольно откинется. И ни к водилам, ни к грузу прикипать не станет. Не до того. Представляешь, сколько жизней сбережешь? И только подумай, на магистралях после тебя тихо станет. Езжай, катись, хоть на боку. Никто не тормознет. После тебя, как от атомы, ни одной души. Одни усравшиеся жмуры!»

Ну, тут я не выдержала. Выжала его взашей! Негодяй! Так опозорил меня перед дочерью и внуками. Ребятишки Наткины и теперь меня ведьмой зовут и зятю рассказали, что сам черт приходил, мне работу давал. На ступе! А зять, как выпил на твоих поминках, и говорит:

«Эй, теща? Где тот черт? Я ему бутылку поставлю, если он тебя к себе возьмет!» Правда, потом

извинялся! Он все-таки культурный человек!

«Макарыч это был!» — сразу понял Николай. И решил, отдохнув немного, все же найти человека.

— Коля! Расскажи, что случилось на дороге? Как ты выбрался из реки? — села Арпик в постели, укутавшись в одеяло.

— Мне б умыться с дороги! Ведь я на поезде ехал несколько суток.

— Пошли! — нащупала тапки и пошла следом за Николаем на кухню, где Наташа уже накрыла на стол.

Николай рассказал, как встретил Макарыча, согласился работать с ним, как начинал у него и какою была его жизнь на дорогах.

Наташка, слушая, несколько раз всплакнула. Ей было страшно и обидно за человека, какой,

несмотря ни на что, признал ее когда-то в детстве своею дочерью и не обижал, заботился, как о родной.

— А я тебя за невестку принял. Не узнал! — признался Николай.

— Я тоже не сразу поняла. Да и понятно,

столько лет прошло. Все изменились до неузнаваемости.

— Где Павлик теперь? Что с ним? — спросил Николай.

— Уволился. Ушел с моря. Больше не хочет работать на судне.

— Почему?

— Осточертело все! Результат не окупает

риск.

Нет смысла. А судно старое. Новых нет. Их не строят больше. На нынешнем работать — сплошные муки! — говорила Арпик.

— А зарплата? Сплошной смех! Копейки! И те по году не дают! Чем семью кормить? Приходит из рейса, в доме хлеба нет. Дети в школу идут не евши. Вот и плюнул! Занялся бизнесом. Открыл фирму совместно с китайцами. И доволен! Сам ожил. И нам помогает. Вчера привез продукты. Вон, посмотри, мешок сахара, муки, риса. Тушенки целый ящик. Живем. Детей обул и одел. Жена вместе с ним работает. И я им помогаю, — рассказывала Наташка.

— Ты ему сказала о моей смерти?

— Конечно! Разве могла скрывать такое? Ну, Павлик сник. Как-то весь съежился. Жалел, что не поговорил ты с ним. Был уверен, будто сумел бы переубедить отказаться от кочевой жизни. И сказал, что предполагал подобный исход. А вот теперь ему в фирме нужны надежные люди. Но не знаю его планов. Он со мною не очень откровенничает, — созналась Арпик.

— Как с женой у него? Все в порядке?

— Вроде все нормально. Но у нас с нею не сложилось. Не нашли общего языка. В последнее время она очень изменилась. Одевается вызывающе, У нее двое детей, а она юбку такую носит, что мне стыдно за нее. Все наружу! А красится! Я на нее смотреть не могу! Ну, как потаскуха! Сказала Павлику, что жене его скромнее держаться надо, он рассмеялся и сказал, что одежда лишь оболочка, а в своей жене он уверен, как в самом себе.

— Возможно, он прав! Ему виднее! — согласился Николай.

— Ты только глянь на нее! Не поверишь, что это замужняя женщина! Мало ей одеваться легкомысленно, краситься, как путанке, так ведь и курит к тому же! А разговаривает? Сплошной жаргон! И матом хуже мужика кроет! Я ей сделала замечание, как врач, чтобы она при детях не курила. Так она меня на три рубля послала. Я не сразу поняла и к сыну, мол, поясни, куда мне идти надо из своей квартиры? Он покраснел, позвал ее на кухню, там отчитал, а потом за нее извинялся. А эта стерва с тех пор не приходит. Обиделась. И по телефону, когда я звоню, бросает трубку. Детей ко мне не пускает! Моих внуков! Хамка! Терпеть ее не могу! — злилась Арпик.

— Успокойся. Смирись с нею! Главное, чтобы они между собой дружно жили. Не обращай внимания на их недостатки. У нас их тоже хватало, — одернул Николай.

— Я так себя не вела!

— Стоп! Вот этого не надо! Я память имею. За тобой бывало худшее! Не важно, во что одета! Не беда, что курит. И жаргон — лишь налет. Главное, чтоб любила сына!

— Скажи мне! Как жить с такою? Чему она детей научит? Ведь сейчас тяжелое время. Ребятню в руках держать надо крепко. А она дочке такую же юбку дала, как у самой.

— Раку — по сраку, воробью — по яйцы! — добавила Наташка и, спохватившись, покраснела до корней волос.

— Ну, ты тоже научилась у невестки, разговариваешь как блатная! — посуровела Арпик.

— Это не новое, старое выражение, из вашей молодости заимствовано! — ответила Натка.

— Как вы тут жили? — прервал спор Николай.

— Да разве это жизнь? Злому врагу такого не пожелаешь. Поверишь, бывало даже сахар к чаю не на что купить. Хлеб и кипяток. Сами — ладно,

детей жаль. А тут ты прислал… Ожили. Когда посылку получила, глазам не поверила! Настоящий праздник устроили! Копченая колбаса! Конфеты! А какое печенье! Ветчина в банках! Мы всю неделю по крохам делили детям! Ты для нас Дедом Морозом стал! — смеялась Арпик.

— Вот видишь, а ты меня уже отпела! Может, еще на что-то сгожусь! Но не теперь. Сейчас я сам пустой, как барабан, — вздохнул трудно.

— Ничего! Зато мы на ногах! Та ситуация прошла! — ободрила Наташка.

— Чем заняться собираешься? Какие у тебя планы? — полюбопытствовала Арпик.

— Пока не решил. Оглядеться надо. Очень многое изменилось. Сначала сориентируюсь, чтоб не лечь плашмя.

— Теперь, прежде чем на работу устроиться, надо узнать, получают ли там зарплату? А уж потом обдумать, стоит устраиваться или нет. Не верь начальству. Поговори сначала с рабочими! Вон, Павлик так сделал. И решил, лучше свое дело иметь, самого себя кормить. А то ведь многие погорели. Устроились, а работали задарма! — рассказывала Арпик. — Мы тут нахватались бед. Теперь опытными стали. Не суемся в петлю головой. За лозунги не работаем. Прошло время дураков. О внуках думаем. Я вон сколько лет врачом работала! А вышла на пенсию, жить стало не на что. Моей пенсии не хватало и на одну неделю. Досталось мне! Пришлось хлебнуть горя! Хорошо, что сын с дочерью пропасть не дали. Иначе жила б не знаю как. Давно бы на погост ушла.

— Ну, я тоже не собираюсь прохлаждаться. Дня два, три и все! Найду что-нибудь, — обронил Николай.

Едва они вышли из-за стола, позвонил Павел. Трубку подняла Арпик. И поздоровавшись, сказала:

— Послушай, сынок, ты знаешь, кто к нам приехал? Отец! Как чей? Твой отец! Он жив. Произошло недоразумение. И слава Богу! Вот он, дома! Живой, относительно здоровый. Насовсем ли? Ну, этого не знаю. Хочу верить — образумился под старость!

— Выходит, дураком меня считали? — вспыхнул Николай.

— Ну зачем злишься? Сын спрашивает, насовсем ты или опять на фуру? — прикрыла рукой трубку.

— Будет видно! — снова запел в памяти петух Варвары. «Эта такого не скажет. Не обидит. Не унизит», — подумалось человеку. Он не без труда гасил вскипевшую обиду и долго присматривался, вслушивался, как его воспринимают в своей семье, куда он вернулся помимо воли родных — воскресшим из живых…

«Но стоило ли?» — задавал себе этот вопрос человек, ловя слова, взгляды.

— Павлик обещает приехать после работы. Хочет с тобой повидаться, познакомиться! Ведь вы столько лет не встречались. Считай, все заново, — рассмеялась скрипуче.

Николай кивнул головой, обрадовавшись намерению сына.

Павел пришел уже под вечер, усталый, измотанный. Отдал матери пакет с лекарствами, Натке — сумку с продуктами и подошел к Николаю.

— Здравствуй, отец! — протянул руку и, заглянув в глаза, что-то понял, обнял за плечи. Прижался щекой к щеке: — А мы живы! Верно? И никакому рэкету нас не убить! — сверкнула озорная улыбка.

— Как ты вырос! Как изменился, сынок! Трудно тебе?

— Теперь уж терпимо. Было невыносимо. Но тут ты здорово помог. Когда деньги высылал матери с трасс. Мы все на них жили. Если б не это, не знаю, что было бы с нами… Уж очень кстати. А теперь — на ногах. Стал обычным береговым

человеком. С судна списался. Сам подал рапорт. Да и не только я. Многие уволились.

— Не скучаешь по морю?

— Поначалу невыносимо было. Даже срывался, — щелкнул по горлу. — Но потом легче стало. Дети! Они перевесили морское притяжение. Сам понимаешь, когда они голодают, ничто не радует. А и надежд на улучшенье нет никаких. Все рушится, валится. И я не жалею, что ушел. Сын теперь делом занят. Не бездельничает, после школы — ко мне. Помогает. И дочка тоже. К делу приучаем.

— Какие хоть они? Взглянуть бы! Ни разу не видел. Лишь по телефону говорил с внуком. Он тоже хотел увидеться…

— В воскресенье привезу. Еще надоедят. Они у меня бойкие. За словом в карман не полезут. Ну да расскажи о себе! Как жил? Что с тобою случилось?

Николай рассказывал о себе, словно о человеке со стороны. Павел слушал не перебивая, молча. И только когда вспомнил встречи с рэкетом, как приходилось отбиваться, защищая водителей, фуру, груз и себя, сын вытащил пачку сигарет. Закурил. Лоб перерезала глубокая складка.

— И тебя не обошло! — вздохнул тяжело.

Николай умолк на секунду:

— Ты тоже с ними встречался? —

насторожился, напрягся внутренне.

— А как же? Они никого не оставят в покое. И меня! Едва открыли фирму, тут же появились головорезы. И с ножами к горлу. Гони баксы! Иначе размажем самого и весь выводок… Понял? Я не был готов к этой встрече. И сказал, что нет у меня доходов пока. Дайте на ноги встать! Но какой там? Дали два дня. Пришлось сказать компаньонам. Те поначалу поговорили меж собой. И сказали, что хотят встретиться с рэкетом сами. Я их отговаривал. Но они настояли. И через два дня пришли бандюги. Конечно, за свое. Спросили, готов ли я доиться? Кивнул на партнеров. Те так с улыбкой подошли, спросили, в чем дело, за что требуют деньги? Рэкетиры за ножи и на горло давят. Сами себя заводят. А китайцы, их двое было, закрыли двери, мол, зачем шум на улицу выносить? Позвали троих рэкетиров в заднюю комнату, чтобы там продолжить разговор. Меня попросили остаться на месте. А минут через пять вынесли всех троих. Калеками остались навсегда. Потом еще наезжали. Уже другие. То же самое. Один раз меня в подъезде прижали, выследили. Соседи выручили. По дороге пытались притормозить, но я ушел. Грозили сжечь, взорвать. Партнеры поставили свою охрану, и не обломилось нас тряхнуть. Хотя детвору без присмотра не отпускаю. Мало ли что! Эти ворюги так просто не отстанут.

— А они-то за что с вас хотят?

— Не понимаешь? Все торговые фирмы, киоски, магазины под их лапой. Никому жизни нет. Да и то верно, довели людей до разбоя. Вынудили. Посмотри, сколько безработных вокруг. А у всех семьи. Кормить их надо. Вот и пустились во все тяжкие.

— Я на трассах с таким столкнулся, что вспоминать не хочется. Дети бандитствуют. А под Брянском что случилось? Век не подумаешь! Старуха яблоки продавала у дороги. И домашние пирожки. Нам есть хотелось. Остановились. Накупили пирожков. И только собрались пожрать, рэкет из овражка. Человек пять. Прямо из-за спины той бабуси. Они все из одной деревни. И старуха, как на живца, срабатывала. Стали махаться, а бандюги ей орут: «Леонтьевна, сматывайся покуда!» Старая бегом в деревню припустилась. Пятки на уши. Она свое дело обстряпала. Ну, да нас хоть и трое, с теми справились. Двоим хребты сломали «разлукой». Уж и не знаю, выжили ль они? А и тем троим вломили неплохо. Зубы из задницы доставать будут. Жаль, бабку упустили. Уж я бы ей, старой пердунье, костыли из задницы повыдергивал. Чтоб и на том свете каяться пришлось за свои грехи!

— Когда этот беспредел кончится? — вздохнул Павел.

— Он всегда у нас был. Не зря Россию считают страной дураков! Ну, вот возьми меня. Все судимости ни за хрен! А что я могу? Кому на кого жаловаться за то, что жизнь отнята? А разве только у меня? А из-за того и ты, и мать страдали. Зато когда выборы были, и вы голосовали! За тех, кто и мою, и ваши жизни искалечил. Да разве вы одни такие?

— Не сразу во всем разберешься, отец! Время потребовалось. Втолковать, разъяснить некому стало. Верили верхушке. А в ней вся гниль, как в нарыве, собралась.

— Гниль, говоришь? Пока самого не клюнуло, меня не понимал! Так оно всегда! Болит только своя шишка! А если бы сам не выстрадал, и теперь бы слепцом жил! Разве не прав?

Павел покраснел:

— Я не верил, что у нас могут осудить невиновного. И мать так говорила, мол, у нас самые гуманные, самые правильные законы. Когда в жизни столкнулся, понял, брехня все. У нас нет законов, нет прав! И никогда не было свободы! Мы — дикари, не имеем понятия об истинной цивилизации! Вот я на судне работал. В загранку ходили. Посмотрел, как там живут люди! И с нашей, со своей жизнью сравнил! Ничего общего! У них — зарплата человеческая! У них права каждого и впрямь охраняются законом! Попробуй там не выплати вовремя зарплату, да это немыслимо! Или посади невиновного? Исключено! Там частная собственность неприкосновенна. А государство не обкрадывает вкладчиков. О нашей системе гадко вспомнить. Вон у меня! Положил на счет. Вернулся из рейса — ни вклада, ни банка! Сколько лет копил на квартиру, все пропало! Все годы работы на море жулью под хвост выкинул. Ищи их теперь? А ведь государство гарантировало! Чего она стоит, эта гарантия? Я тогда чуть пулю себе в лоб не пустил. Жена… Она, моя девочка! Уберегла. Не дала сглупить. Но теперь уж все! Не верю ни в одно слово! Обдиралы и шкуродеры не обведут. Я

с

иностранцами работаю. На паях. Их внаглую пока стыдятся грабить!

— А они долго ли продержатся? До первой реформы в России. А там, как ветром сдует всех! Хороший сосед — лишь богатый! Либо честный! У нас ни того, ни другого! — отмахнулся Николай.

— И это верно! — согласился Павел.

— Ты в Сероглазку ездишь? Иль забыл давно? — спросил сына.

— Были. Не часто, но навещали могилы. Там ведь никого не осталось из наших…

— А Ольга?

— Умерла она.

— Когда?

— Года полтора назад. Так ведь и старая

совсем.

Изболелась вконец.

— А дети ее?

— Покинули дома. Разъехались по всему

свету.

Даже не в Красноярске. Все за заработками подались. В глуши не выжить. В Сероглазке больше половины домов пустуют. Забиты. Горстка стариков доживает век. Их никто не навещает. Хлеб раз в месяц привозят. Теперь ее и деревней не назовешь.

Могильник. И наши дома стоят заколоченные крест-накрест. Мы хоть навещали могилы. Другие давным-давно не показываются. Старики от голода умирают. Не только больничку, аптеку закрыли. Связи нет. Пенсии по году не получают…

— Кто же в живых остался?

— Лучше не спрашивай! Теперь, как говорят старики, стало хуже, чем тогда, когда их выслали в тайгу. Сейчас даже зэки живут лучше.

— И у нас не осталось там корней! —

вздохнул

Николай.

— О чем ты? Какие корни выдержат?

Замордовали людей.

— Послушай, сынок, а ты подумал о тылах на случай новой реформы?

— Конечно. Все деревянные — в баксы обращаю. И дома держу! Банку не верю. Не только я, все так поступают. Валюта и есть валюта. С нею я везде король. Хоть в России иль в Китае. Меня мои партнеры зовут к себе насовсем. В Гонконг! Говорят, им нужны честные люди. Я пока согласия не дал. Но и не отказался. Хотя, если опять начнется заваруха, пошлю их всех к хренам собачьим, заберу

всех! И умотаем отсюда навсегда! Устал я от непредсказуемой дури, афер и бандитов! Одному не под силу с ними справиться. Другие давно сжились и свыклись. Либо сами стали такими.

— Дело твое! Но, на мой взгляд, трудно будет тебе на чужбине. И детям… Одно дело — приезжать туда гостем. Другое — навсегда.

— Брось ты, отец! Вон с нашего судна меньше половины домой вернулись. Кто в Израиль, другие в Грецию, в Штаты умотались! И ничего! Все устроились, живут как люди! Никто о переезде не пожалел. Ты б только глянул на фотографии! Морды в объектив не помещаются. А видеозаписи! Они прислали, как живут бедные эмигранты! Им помощь оказывает государство как малоимущим! Ты только глянул бы! Я, процветающий, в сравнении с ними — нищий. Не только у самих, даже дети машины имеют. Личные! И не какие-нибудь «Запорожцы» или «Москвичи». А «Ситроены», «Вольво», «Кадиллаки». Я о таких мечтать не смею. С чего ж им болеть ностальгией? С жиру? Вот и они зовут, одумайся, мол, пока не поздно!

— И что ты решил? К чему склоняешься? — заныло сердце болью.

— Я тебе уже сказал…

— Да что ты не скажешь прямо? Конечно, переедем! Это уже решено! Вон опять по телевидению передали, Дума с правительством заелась, что-то не поделили меж собой! А народ за их разборки своим карманом отдувайся. Курс доллара вверх полез, рубль обесценивается. Значит, снова повысятся цены. Но не пенсии, не зарплаты! И снова нам голодать! Ну, сколько будут экспериментировать, испытывать нас на прочность! Сил больше нет! — вспыхнула Наташка.

— Выходит, у вас уже все решено?

— Конечно! — подтвердила Натка.

— Вчера, ты понимаешь, объявили по телеку, что правительство пойдет на непопулярные меры. Иного выхода нет, в стране, как говорят, назревает экономический кризис. А это что? Снова нас под корень! Мы уже устали кормить прохвостов! Понимаем подлую игру. Но не хотим ее поддерживать своими средствами и жизнями! Хватит опаздывать! — встряла Арпик.

— И ты туда же? — удивился Николай.

— Ну ты даешь, отец!

— Моя старшая сестра уже давно уехала из России! Вместе с детьми и с мужем! Живет в Штатах! Как человек! Пока ты по зонам скитался, люди жизни наладили. Не теряли время. А ты то в зоне, то на трассах! Вечный бродяга!

— Успокойся! Хватит упрекать отца! Он не виноват ни в чем. Разве в том, что родился в России? Так и ты тоже корнями отсюда, — прервал мать Павел.

— Я понимаю, объявился некстати. Не брали меня в расчет. Не планировали. Но не беспокойтесь. Я вам руки не свяжу. И не помешаю. Не стану удерживать, проситься с вами, — застрял комок в горле.

— Пойми нас верно. Я не знаю, когда получим разрешение на выезд. Мы ждем каждый день. Заявления подали месяц назад. Не хотел тебя сразу огорошить. Мы и впрямь не ждали твоего возвращения. А с собою в любом случае не сможем взять по одной простой причине. За рубеж, в любое государство, никогда не берут бывших зэков. Они не смотрят, за что судимым был. У них свои правила отбора и неукоснительные требования — судимых не брать! Так что, не обессудь. Если нас возьмут, то без тебя! — отвернулся Павел, вытерев вспотевший лоб. Он хотел отложить этот разговор на потом, ну хотя бы на неделю позже. Но… Так уж получилось, что тема разговора не просто задела, а вывернула больное.

И то, что держали за зубами, все же выскочило на язык. И всем теперь стало неловко за правду, какую не стоило скрывать, а и сказать ее было больно.

«Не нужен… Мертвым лучше не воскресать», — запели петухи Варвары в памяти. Там никто не осудил и не оттолкнул за судимости. Там не интересовались анкетными данными, присматриваясь, годен он для семьи или нет? Там его любили.

Зачем я стремился и спешил сюда? К кому? Меня не ждали, никто не звал», — думал человек, глядя в родные, отчужденные лица. Какая большая пропасть пролегла меж ними! Через нее не перешагнуть, не перепрыгнуть, не подать руки друг

другу. Сквозящий холод из душ, слов…

«Они отвергли меня еще живого. Считали мертвым и радовались, что не помешал. Не стал пятном в биографии. А вот теперь не знают, что со мною делать? Вернее, как отделаться? И, наверное, клянут судьбу, не сумевшую забыть меня на погосте? Но, раз выжил, значит, кому-то нужен?» — увидел, как наяву, лицо Варвары: «Миколай! Коль студено станет, воротись к нам! Или пропиши, как у тебя судьба наладится? Мы ждать станем!» — уронила слезу, не стыдясь, не пряча.

«За что она признала? За что полюбила меня? Ведь знала недолго. Да и я о ней не страдал, не

заботился. А ведь вон, как заноза, засела в памяти. И не отделаться от нее! С этими — кровно связан. Но родными не стали. А она совсем чужая! Эх, Варюшка — теплая варежка, как мне тебя не хватает, далекое солнышко, ну, скажи, зачем я, дурак, от тебя уехал?» — думал человек, пожалев впервые, что не остался с той женщиной, чужой, но самой близкой на всем свете.

— Я думал, к чему ты так долго о политике говорил? Иль показать хотел, что поумнел? Оказалось, это было лишь предисловие к основному разговору. Ну, что умолкли? Больше не о чем говорить? Все сказали? — усмехнулся Николай, оглядев жену, сына.

— Нет. Нам надо закончить разговор. Ты думаешь, услышал все? А это лишь начало! — подала голос Арпик.

И Николай невольно содрогнулся, сжался внутренне: «Что может быть хуже? Но, раз не решились сказать враз, значит, что-то паскудное затеяли. Не мялись бы вот так, переглядываясь, кому меня добивать?»

— Понимаешь, если мы получим разрешение на выезд, нам нужно будет утрясти квартирный вопрос…

— Что ты имеешь в виду? — перебил Николай Арпик, непонимающе глянув на сына.

— Ну что тут непонятного? Мы решили продать квартиры. Все. И на эти деньги жить первое время. Уже имеются желающие купить их у нас. И эту — тоже, — замялся Павел, не решаясь продолжить.

— Понятно! Вы хотите, чтобы я дал согласие?

— Ну что ты? Мы тебя уже выписали, как покойного! — встряла Арпик.

— Тогда чего хотите?

— А ты не станешь настаивать на своей прописке сюда? — выпалила Наташка.

— Вы меня давно выкинули из сердец! И то я выжил! Что квартира? Потеряно большее! Вы и впрямь всюду приживетесь! С чего я взял, что заболит ваше сердце по своей земле? Вам это не грозит! Никому! А и я — не пропаду! В чужом углу тепла не сыщешь. Так и у вас! Не бойтесь, не помешаю, не свяжу руки, не запрошусь к вам! Это все равно, что попроситься в склеп на подселение, я еще жить буду. Сам, как смогу…

— Да ты не обижайся, отец! Конечно, мы не оставим тебя без угла. Купим однокомнатную, где сможешь жить по-человечески. Писать будем. Может, когда смягчатся требования к эмигрантам, вытащим и тебя к себе! Мы не вычеркиваем тебя из памяти. Зря обижаешься! — пытался смягчить ситуацию Павел.

— Сынок! Меня не надо утешать! Я — не сопливый пацан и в сказки давно не верю. К счастью, подаяний тоже не просил. И от вас — ничего уже

не

хочу, — пошел в прихожую.

— Постой, отец! Это уж слишком! — схватил

за

руку сын. Удержал. Вернул на кухню. — Я не отпущу тебя! Поживи с нами! Еще неизвестно ничего! Могут отказать всем нам, а могут взять, но тоже не всех. И ты не будешь одинок!

— Эх, Пашка! Да вы все давно со мной

простились! И жалеете, что выжил я! Будь нужен вам, полегче была бы моя судьба! Но в том-то и беда, что я с вами одинок! Какой же смысл мне оставаться, если мать твоя, едва узнав, увидев, не меня жалела за пережитое, а деньги, что потратила на поминки, словно я ее о том просил.

— Не обижайся на нее. Она больная!

— Но не на голову!

— Не сердись! Ну, я прошу! Останься! Хочешь, у меня жить будешь.

— Не надо, Паша! Привыкать к твоей семье, чтобы вскоре проститься навсегда? Не стоит. Я ведь сердце не потерял. И, хотя в Сибири жил, не поморозил его. Этого испытания могу не вынести. Так что не обессудь. Мне ничто человеческое не чуждо.

— Не уходи. Прости нас. Поделились с тобой. Но не гоним от себя.

— А если завтра придут разрешенья, уедете не оглянувшись, забыв проститься. Станете торопить, чтобы скорее освободил квартиру. Сунете наспех в руки деньги на комнатуху с подселением и даже адреса на память не запишете. Разве я не прав?

Павел опустил голову, покраснев:

— В один день такое не решается! Не меньше месяца уйдет на оформленье визы.

— А что от этого изменится? Разлука неминуема. Стоит ли затягивать время?

— Ну что ты уговариваешь, если он не хочет побыть с нами? У него всю жизнь была аллергия к семейной жизни. Он — вечный бродяга! Таким только дай повод! Его к семье цепями не прикуешь! — попыталась изобразить обиду Арпик.

— Эх, женщина! Сколько раз в жизни ты обманывала и предавала меня? А теперь свою вину на меня взвалить решила? Еще недавно жаловалась на невестку. Оказалось, вместе с нею жить собираешься? Лгунья! Тебя ничто не изменит, ни жизнь, ни возраст, ни дети! Женою не была! И бабкой не стала. Как дерьмо в луже! Мотаешься по верху! Зачем живешь, сама не знаешь! — не сдержался Николай.

И решив досадить Арпик, снял пиджак с плеч, сказав:

— Остаюсь!

Наташка от неожиданности рот открыла. Арпик, стоявшая у стены, плюхнулась на стул.

«Уйти я всегда успею! Надо сначала найти место», — подумал Николай.

Павел облегченно вздохнул:

— Ну, теперь можно поговорить спокойно! Так, отец? Скажи, а кто тот грубиян, какой матери сказал о твоей смерти?

— Это Макарыч! Я с ним в зоне был знаком. Хороший человек!

— Ну и хороший! — фыркнула Арпик.

— Почему ты о нем спросил? — удивился Николай.

— Не случайно! — загадочно улыбнулся Павел.

— Вчера к нам целая колонна машин приехала. С товарами из Китая. А водители — наши. Зафрахтовали их мои партнеры. Привезли продукты, барахло, технику. А ответственный за доставку грузов уж очень похож, по описанию матери, на того гостя, какой тебя сумел безвременно похоронить. У него из сотни слов лишь одно приличное. А глотка такая, что мои компаньоны, на что люди тертые, уши затыкают. И что самое удивительное, редкостный нахал…

— В чем же это выразилось?

— Мою Татьяну, негодяй, схватил за грудь. Та ему по физиономии при всех влепила. А он расхохотался и брякнул: «Это она не от стыда! Не с гордости! За то, что я расколол ее! У нее сиськи не свои. Резиновые. Из китайских покрышек сделаны. Свои — только прыщики!»

Татьянка моя чуть не лопнула от злости. Но не станет же она оголяться, чтоб доказать обратное. Этот гад понимал и специально ее опозорил. Отплатил за свое фиаско, негодяй! А ты говоришь, хороший он человек.

Наташка еле сдерживала смех. Арпик откровенно улыбалась довольная, что не только ей досталось от Макарыча, а и невестке.

Николай заметил досаду сына и все же сказал:

— Макарыч — мужик. Резковатый, грубоватый. Но никогда не врет. Мне с ним легко работалось.

— Он не врет? А как насчет твоей смерти? — вспыхнул Павел.

— Сказал то, что услышал. И предупредил о том. Недоразумение вышло. Сам по себе такое не придумает. Он не способен на ложь! Годами проверил. Ему я верю, как себе! Кстати, они уже разгрузились, уехали?

— Нет! Ему еще дня четыре здесь быть. Мои партнеры — народ дотошный. Товар принимают внимательно. Все проверяют. Ох и орет там этот твой горлохват. Мол, кто ему простой оплатит? Торопит всех. Но мои партнеры свое дело знают. Не обращают внимания на крикуна.

— Они где разгружаются?

— У нас на складах.

— Круглосуточно работают?

— Конечно!

— Мы можем сейчас туда подъехать? — загорелся Николай.

— Можем. Но к чему спешить? Они никуда не денутся. Завтра утром встретишься. Мне домой надо возвращаться! — извинился сын.

— Прошу тебя, Павел! Отвези к Макарычу, — взмолился Николай, ухватившись за сумку.

— Что с тобой? Побудь дома!

— Какой дом? Кому я здесь нужен? Не хочу прокисать с бабьем.

— Мать больна! Удели ей внимание хоть раз в жизни! — настаивал Павел.

— Тепло не вымолишь. Он никогда не нуждался в нас! Пусть идет! Не держи его! — попросила Арпик.

— Выписали меня! Из квартиры и души. Из памяти еще быстрее выгоните! Зачем время тянуть. Расстанемся без боли! — предложил Николай.

— А вдруг это не он? — спросил Павел.

— Тогда вернусь! — пообещал Николай.

— Если он? Что тогда?

— Поговорим, — уклончиво ответил Калягин.

— Ты опять уедешь с ним? — глянул в глаза Павел.

— Не знаю!

— Япрошу тебя! Что бы ты ни решил, позвони, сообщи. Не забывай нас! Здесь о тебе всегда помнят! И еще! Если это он, все равно, ты знай, в запасе — четыре дня. Яжду тебя в воскресенье у себя дома, хочу, чтоб дети с тобой познакомились и жена. Яприеду за тобой сюда! Надеюсь, эти дни будешь ночевать здесь, дома?

— Ну а где же еще? — удивился Николай.

— Договорились? Ятебя привезу на склады. Но ждать не смогу. Надеюсь, тебе хватит двух часов, чтобы поговорить с этим хамом. А в десять вечера позвоню. Договоримся насчет завтрашнего дня. Идет?

— Согласен! — кивнул Николай и, опередив сына, вышел на лестничную площадку.

Территория складов была обнесена высоченным забором, а по верху — колючей проволокой. Каждый метр был освещен. На проходной, узнав Павла, пропустили без промедления.

Николай, едва ступив на территорию складов, услышал:

— Ты, узкопленочный козел, не пудри мне мозги! Не то так зафитилю, враз бельмы станут европейскими! Выпускай порожняк, твою мать! Мне всякая минута дорога! И мужикам! Им работать надо, а не яйцы сушить! Чего приморил их? Живо отпускай! — узнал голос Макарыча.

— Он? — повернулся Павел к отцу.

— Да! — улыбнулся Николай.

И со всех ног бросился к человеку, кричавшему во все горло:

— Ишь, падлы! Будете тут указывать! Здесь вам не Китай! Тут наша земля! Как дам коленом в жопу, собственными яйцами замеришь забор, сукин сын!..

— Макарыч! — окликнул Колька, подойдя совсем близко.

Человек оглянулся. Опешил. Резко крутнулся на ногах, забыл о китайцах. Глаза его стали круглыми. Брань застряла в горле.

— Что? Как? Это ты? — замер от удивленья и, не веря своим глазам, в упор разглядывал Николая.

— Макарыч! Я! Колька! Калягин!

— Ты что? От чертей? С того света слинял?

— Да не был я там! Живой!

— Погоди! Выходит, Женька стемнил? Ая твоей бабе… Как же так? Погоди… Впрямь живой! — дернул к себе за плечо. Обнял. — Твою мать! Пропадлина! Паскудник облезлый! Мокрожопый барбос! Сколько пережил, когда мне страндели! Аты живой, как падла на параше! И возник! На своих катушках! — не выпускал из рук Николая, словно боясь, что тот снова исчезнет надолго. — Где был?

— Это потом!

— Как нашел?

— Сын подсказал! Вон мой Пашка! — оглянулся, чтобы похвалиться сыном. Но тот уехал. За спиной было пусто. — Спешил. Предупредил, что его дома ждут. Хотел завтра сюда привезти. Да я настоял. Не стал ждать утра.

— Спасибо тебе, что возник! Ох и вовремя ты нарисовался! Взадых дышим. Не успеваем. Не хватает ни людей, ни машин! — вытер лоб Макарыч и спросил: — Ты хавал? Башли есть? Или пустой?

— Ни хрена нет! Как барабан…

— Хиляем в фуру! Там потрехаем. В тепле.

Макарыч открыл дверцу кабины. Пропустил

Калягина, вскочил следом. Достал из «бардачка» пакет. Вытащил из него колбасу, хлеб, рыбу. Достал из-под сиденья термос:

— Давай, мечи! Потом побегаем! Ну и кент! Я уж хотел поверить Женьке. Но сердце не мирилось с тем. Все ты мне живым снился. И всегда на какой-то старой кобыле, вот смех! Адрес говорил. Во сне его помнил. А когда просыпался, ни в зуб ногой. Ты просил приехать, забрать тебя! Я никак не мог врубиться, кому верить. Женьке или снам?

— А он где?

— Женька? Да завтра здесь будет. Днем. Рис привезет. Уж я его, пидора, тряхну за лажу! — пообещал свирепо. — Ты ешь! — подсовывал пирожки, огурцы, сало. — Бухнем малость? — достал из-под сиденья бутылку водки.

— Нет. Я не хочу.

— Давай дерябнем!

— Нет, Макарыч. Вовсе отвык я от водяры.

— А что? Разве черти на том свете не квасят? Иль ты с бабой-ягой в напарниках пахал? А она, сука, зажимала буханье, чтоб под балдой с курса не сбиться? Я ж и не знал, как ты столько лет с кикиморой жил? Ну и терпенье у тебя! Высказал я ей все свои аргументы. Назвал родным именем. Она, стерва, за эту правду чуть зубами в мою жопу не вцепилась. Ох и визжала, воняла на весь подъезд! Я ей за тебя живого отплатил. За все твои муки с ней. Она до конца жизни должна вприскочку бегать после моих комплиментов. И на себя в зеркало плевать до гробовой доски!

— В Америку собралась теперь. Вместе с сыном и дочкой. Насовсем! Заявление подали на выезд! — хмыкнул Николай.

— Мать твою! Там что? Все есть! А вот ведьмы в дефиците? Иль своих мандавошек не хватает? Не развели? Иль они сбесились с жиру? За что решили мужиков наказать? На нее без защитных очков глядеть нельзя. Враз все откажет! У меня для тебя, Колька, подарок имеется! Я бабу одну приглядел. В Самаре!

— Из своих, бывших? Поделиться хочешь?

— Не трогал! Не успел. Времени в обрез! Но баба — смак! Вся из себя! Цимес! С такой не простынешь и на Колыме!

— Иди ты, знаешь куда!

— Не бухти! Шучу. Но баба! Кругом шестнадцать! Все при ней! Вот доберемся до Самары, там тебя и познакомлю! Знатная мамзель. А ту мымру, кикимору болотную, гони взашей! Мы с тобой еще погуляем! — хлопнул по плечу и спросил: — С кем пахать будешь?

— Кого дашь! С тем и сдышусь! — сразу согласился Николай, добавив, что ему еще нужно увидеться с внуками. — Сыну обещал. Надо слово сдержать!

— Тогда паши тут за меня. Сдай груз. Тебе тут на неделю работы. Завтра еще машины придут. Столько же! Женька пусть подождет тебя. Когда с последней машиной управишься, поедешь в Тулу. Путевки оформишь, как положено. Документы тебе передам.

— Погоди. Я еще в себя не пришел.

— В дороге скорей очухаешься! А Женьке вякни, встречу, взыщу за треп. Я тут уже два дня. За грузом опаздываем. Заказчик попался клевый, упускать нельзя. Нынче глянешь документы, разберешься.Я тебедоверенность оформлю. Ну что? Уломался? Хиляем к китайцам. Им с тобой кайфово будет. У меня терпенья нет! Кстати, возьми башли, чтоб на все расходы имел, — достал деньги и, отсчитав, дал Николаю.

Всю ночь просидел Калягин в гостинице, в номере Макарыча. Изучил документы, наговорился досыта, забыл об обещании, данном Павлу, вернуться домой. И утром, встретившись с сыном, сказал:

— Возвращаюсь к Макарычу. Снова буду работать экспедитором на фуре.

— Я так и знал. А ведь хотел тебя в свою фирму взять. Вместе бы работали…

— Не могу. Не подхожу по анкетным данным. У меня судимости. А твои иностранцы — народ привередливый. Не сможем сработаться, — усмехнулся криво.

— Зачем язвишь? До какого-то решения могли бы вместе жить и работать. Неужели мы так противны тебе, что не терпишь нас больше нескольких часов? Выходит, мать права! У тебя и впрямь аллергия к семейной жизни.

— Тебе ли, вам ли о том говорить? Для вас эта оттяжка — лишь дань вежливости. А мне муки на всю оставшуюся жизнь. Зачем и за что? Или мало досталось?

— Ты не хочешь увидеть внуков?

— Нет, ты не прав! Я буду здесь неделю. Специально для этого выпросил ее у Макарыча. Обязательно встречусь с твоей семьей. Впервые и напоследок…

— Почему?

— Вы уедете! И мы расстанемся навсегда. А и я не скоро попаду в Красноярск. Во всяком случае, постараюсь живым не возвращаться сюда. Не хочу будить память. Раньше меня предавала только жена, теперь и ты… Ну, да ладно. Значит, лучшего отношения не заслужил…

— Отец! Еще ничего не известно. Могут отказать.

— От меня вы все отказались давно. Какая разница, где жить станете? Вчера было сказано сполна. Я сделал выводы и выбор.

— Ты ищешь повод! Для ссоры и ухода? Мать говорит, что так было всегда!

— Я любил вас! Обоих! До бесконечности! Подтвержденьем тому — мое одиночество. Я всегда стремился к вам и постоянно получал отставку. Меня никогда не ждали. Я жил призраком, как ты сказал в детстве и оказался прав. Я устал жить без тепла и пониманья, лишним, любимым лишь в письмах и на словах. Я ни разу в жизни не получил тому подтвержденье. И больше не верю!

— Я жил и рос без тебя. Но даже теперь, когда мыможемпо быть вместе, ты уходишь. Хотя никто не гонит тебя.

«Павел Николаевич! Вас срочно к телефону!» — послышался в рупор голос диспетчера.

— Я скоро! Подожди! Ведь ты не уедешь? — спросил на ходу.

— Моя фура пока на запасном пути, — отшутился Николай невесело и с тоской посмотрел вслед сыну.

Едва Павел исчез в диспетчерской, в ворота въехала знакомая фура. Николай вмиг узнал Евгения. Тот стал в хвост очереди, не приметив Калягина. А Николай, подойдя сзади, ухватил водителя за локоть. Женька повернулся. Отскочил испуганно:

— Черт! Что за шутки? — Смотрел, вылупив глаза.

— Не узнал? Я вовсе не черт! Собственной персоной перед тобой!

— Как? Откуда взялся?

— С обочины! О какой реке ты намолол Мака- рычу?

Женька подошел вплотную. Ухватил за плечо, за голову.

— В самом деле! Живой! Колька! Как же ты смог? Как повезло?

Женька, обалдевший от радости, ходил вокруг Калягина, не веря своим глазам.

— Что случилось тогда? Как я оказался на обочине? — спросил Николай.

— Мне по башке звезданули. Я и вырубился. Очухался не скоро. На мое счастье военная машина шла. Притормозила. Успели одного рэкетира прихватить. По случайности не успел смыться. Шарил в твоей сумке. Остальные сквозанули. Прижали его. Раскололся до самой задницы. Оно и так все было явно. Гришку не успели закопать. А тебя, так и сказал, в реку скинули. Где искать? Где скинули? Он не видел. Вломили ему за вас обоих, оставили подыхать на дороге. Меня откачали кое-как. Я через пару часов дотянул до Смоленска, оттуда позвонил Макарычу. Сказал, что случилось. Он поначалу на меня наехал. Да так, что я озверел. Хотел уйти от него. Но в Москве увиделись, обговорили все спокойно. Он сам ездил Гришку хоронить. А тебя так и не нашли… Тебя Макарыч видел?

— Конечно!

— Прости, Николка! Так дерьмово получилось. Я и сам не знаю, как выжил в тот день. Гришкина баба до сих пор на меня косится. Но что я мог сделать? Вон, Макарыч не может найти рэкетиров. А уж не нам чета. Его фартовые всю Россию про- шмонали. Пока без пользы и результата!

— Ладно, Женька! Сменщик у тебя имеется?

— Да! Нашел мужика! Ничего, свойский человек! Но до тебя далеко ему! Бздиловатый! И жадный! Но не до выбора! Да и где лучшего сыщешь? Не все теперь соглашаются рейсовать и рисковать.

— Ачто ты хочешь? Один такой случай может стоить жизни…

— Ну, ты вернешься ко мне? — глянул в глаза Калягина, боясь отказа.

— Я уже дал слово Макарычу. С тобой останусь!

— Спасибо тебе, Коляп! Хоть ты понял! Значит, живем! И снова вместе!

Николай рассказал Евгению, что ему придется пожить в Красноярске с неделю, пока он — Калягин — оформит сдачу грузов.

— Да ладно, Николай! Разберемся. Надо, значит, подожду. Но вечером мы увидимся в гостинице? Я в «Сибири», как всегда!

Хотел назвать свой номер в гостинице, но в это время чья-то рука взяла Николая за локоть.

— Отец! Срочно нужно поговорить! — увидел Калягин сына и удивился.

Павел улыбался, но в глазах стыла растерянность.

— Пошли ко мне, — привел в кабинет, усадил напротив. И долго искал подходящие слова, не зная, с чего начать.

Николай смотрел на Павла, не понимая, что с ним произошло.

— Мне позвонили. Понимаешь? Сообщили, что нас берут. Всех! В Штаты! Теперь это окончательно. Имеется официальное разрешение. Нужно оформлять визы. Это недолго. Много времени не займет. Мы уедем… Прости, отец! Я знаю, что огорчил тебя. Но мы так долго ждали этого решения! — смотрел виновато.

— Ты не огорчил. И не беспокойся. Я проживу. У каждой птицы свои крылья и свои гнезда. Чего тревожишься? Не пропаду!

— Прости нас! Меня прости!

— За что?

— Я виноват! Я все это затеял! Устал от жизни здесь! Аглавное, надоело все! Вчера опять звонили по телефону. Грозят расправой уже с детьми, надругательством над дочкой. Этого не переживу! Народ вконец озверел. Нет закона и защиты! Мы бесправны, как рабы! И это не скоро кончится. Рисковать дальше не могу! Семья не простит. Всегда жить под страхом — устаешь. Апотому уезжаем. Там мы станем вновь людьми. Нас не осмеют и не обманут. Нам никто не посмеет грозить.

— Возможно, ты прав! Главное в жизни — дети. Это хорошо, что о них беспокоишься. Из тебя получится прекрасный отец, и я горжусь тобой, сынок! Береги их!

— Я знаю, как подло поступаю с тобой! Но что мне делать?

— Уезжайте! Решили! Значит, так надо! Ая останусь здесь — в России. Она неказистая, как моя судьба! Азначит, стоим друг друга. Но и к нам возвращаются весны. Проходят зимы. И мы снова живем. До следующих холодов. Они случаются и среди лета! И здесь, и за рубежом! Когда наступит оттепель, птицы возвращаются в свои гнездовья. Жаль, что не все. Но… Чем черт не шутит, может, еще увидимся. Как говорит Макарыч, земля круглая. И сколько ни ходи по ней, человек с человеком обязательно встретится…

— Ты будешь обижаться на меня? — вздохнул Павел.

— За что? Не имею права! Ведь твоей семье грозят! И угроза реальна! Чем я смогу помочь в случае, если б решил остаться? Ничем! Я для рэкета — не помеха. Всего одной пулей больше потратят. Да и что моя жизнь? Она, считай, прошла! А вот вам — надо жить. Не думай обо мне!

— Я много думал. Иного выхода нет. Там мы быстро встанем на ноги. И я помню свое обещание тебе!

— Забудь, сынок! Я никуда не уеду! Как бы ни было хорошо там, но чужбина, она и есть чужбина. Мне уже поздно переделываться, подстраиваться под нее. Да и по совести говоря, я в своей семье, среди вас, чужой человек. Вместе жили мало. Письма и телефонные разговоры — это все, что заменяло наше общение. Мы не стали родными, мы не связаны главным — родством душ. А фамилии и отчества ни к чему не обязывают. И ты успокойся. Ты сам — отец! Поступай, как считаешь нужным и правильным.

— Но мы с тобой не прощаемся!

— Я пробуду в Красноярске еще неделю. И мы с тобой увидимся. Тем более, что здесь, на складах, остаюсь на эти дни! Так что сумею повидать внучат, если не передумаешь и позволишь мне познакомиться с ними!

— Само собой! Как и говорили. На этих выходных.

— Вот на том спасибо! — потеплел Николай.

— Надеюсь, ты дома жить будешь? Уматери? — спросил Павел.

— Нет, сынок. Не вижу смысла.

— Почему?

— Не стоит друг другу глаза мозолить перед расставанием. Пусть выздоравливает и уезжает с легкой душой, уверенная в своей правоте. Женщинам это очень нужно. Не стоит перед разлукой высказывать обиды. Надо уметь прощаться без зла в памяти и в сердце, простив друг другу все по-мужски, одним махом. Я так и сделаю. Зайду на несколько минут к ней перед тем, как мне уехать. Наша совместная с нею жизнь большего не стоит.

— Вам виднее! — задумался, помрачнел сын.

— Скоро ты меня поймешь! Жизнь уже заставляет тебя мужать. Сам во всем разберешься, — встал Николай и сказал: — Пойду к своим ребятам. Помогу разобраться с загранкой! Они хоть и бродяги, но на своей земле! Ждут. Прости! Времени мало! — подал руку и спешно вышел в дверь.

В эту ночь Калягин заночевал в гостинице в одном номере с Женькой. Водитель рассказывал Николаю, как работал без него, о всяких дорожных случаях.

— Кстати, ты помнишь тех гадов-угонщиков, каких сам притормозил?

— Конечно!

— А бабу! Ну, жену угонщика, с какой Макарыч отметился? Шурку?

— Припоминаю…

— Так вот этот роман с продолжением получился. Макарыч обещал той бабе навещать ее! И слово сдержал.

— Видно, понравилась?

— Ох и не говори! Не столько она ему, сколько он ей. Мужика довела совсем. Он после того случая через три недели в петлю сам влез. А баба не скучала по нем. Едва мы нагрянули, сама на шее Макарыча повисла. Тот не промах… Не растерялся. И теперь, как говорят водилы, у той бабенки всякую неделю отмечается. Деньгами засыпал, подарками, харчами.

— Может, женится? Остепенится?

— Ее брата взял водителем на фуру. Он с Макарычем неразлучно. И, как говорят, доволен всем.

— Ну и дела! — рассмеялся Николай, вспомнив поспешный отъезд Макарыча.

— Охомутала его баба! Прибрала к рукам. Он и рад! Сам слышал, как говорил, что пусть и чужие дети, а уже отцом его зовут. И любят, как родного. А и ему есть теперь о ком заботиться. Мол, впервой в жизни узнал, что такое быть нужным в семье. А ведь это — здорово!

— Ну, дай ему Бог! — порадовался Николай за человека. А в память внезапно и непрошено ворвались звонкоголосые петухи Варвары.

«Я тоже был нужен! Мог иметь семью. Ведь любили! Зачем уехал? Зачем променял домашнее тепло на стужу и коченелую кочевую жизнь?» — укорил самого себя.

Николай смотрел на машины, мчавшиеся по улицам города.

«Вот так бы сесть в какую-нибудь и укатить туда навсегда! В глушь, в тепло. А что мешает? Кто держит? Сам виноват. Думал, нужен семье? Как бы не так! Давно забыли! Вон Макарыч, старик почти, а и тот семьей обзавелся. Детей имеет. Тылы обеспечил под финиш».

Вспомнились Ленка и Любка. Эти умели и рассмешить, и согреть. Они уже совсем привыкли к нему. И ждали. Помогали. Просили рассказать сказку. Мыли его сапоги. Уговаривали пить молоко, есть пироги.

Варвара, прощаясь, плакала, звала вернуться хоть когда-нибудь…

«Арпик не заплачет. Лишь вздохнет с облегчением, поверив, что расстается навсегда. Не было тепла в ее душе к нему. А большего — не взыщи! На что надеялся, на что рассчитывал, дурак!» — чертыхнул Николай самого себя.

— А знаешь, я тоже решил: последний год поработаю у Макарыча и баста! Уйду домой, к своим! К семье! Всех денег не заберешь. А дети должны со мной расти! Да и жена, покуда совсем не отвыкла и от рук не отбилась. Надоели кочевки. И здоровье не вечное!

Колька смотрел, слушал с пониманием.

«Этому есть куда вернуться. А меня станут ли ждать? — вспомнилась Варвара. — Дождется, если доживет! Она, конечно! А я дотяну до порога? Или вытряхнет душу какой-нибудь рэкетир, опередив мечту?» — вздохнул невесело.

Но уже через три дня позвонил Павлу, предупредив, что работы ему осталось всего на два дня и он уедет вместе с водителем из Красноярска далеко и надолго.

— Как насчет встречи? — напомнил сыну.

— Ой, извини. Совсем замотался с документами. Ты же знаешь, я уволился. Потому на работе не появляюсь. Беготня измучила. Все на ушах стоим. Помимо документов, сборы отнимают много времени. Квартиры продали. Тоже бумаг куча. Сейчас все живем у матери. Настоящим табором. Повернуться негде. Спим на полу, вповалку. Сюда я на минуту заскочил. Ты меня застал чудом. А там — у матери — не протолкнуться. Три семьи — в одну. Шум, гам стоит. Поговорить не дадут. Только ночью отдыхаем. Но времени мало. Устаем, — жаловался сын.

— Я понял. Встречи не будет.

— Ну почему? Конечно! Но не так, как хотелось. Без торжеств. Наспех. Но, думаю, поймешь и не осудишь, — извинялся заранее.

— Давай завтра. Устраивает?

— Только вечером. После работы.

— Хорошо! Яприеду за тобой на склад, — предложил Павел.

Николай заранее купил конфет внукам, цветы — женщинам, коньяк и шампанское за счастливый путь.

«Все ж последняя встреча. Больше не увидимся и не к кому станет спешить в Красноярск. Чужим он станет мне. Ни одной родной души. А впрочем, так и было всю жизнь. Пустые иллюзии питал, как дитя, верил в сказку. За то и наказан. Значит, это будет прощание с памятью, с пустотой. Тем лучше. Надо рвать по-мужски! Без сожалений!» — убедил себя. А вечером, увидев Павла, спокойно сел в такси и, не дрогнув, вошел в квартиру, где ждали его как гостя, но не более…

Николая встретили здесь настороженно. Стихли голоса, оборвался смех. Дети, робко поздоровавшись, поспешили уйти с глаз в спальню. Даже конфеты забыли, не прикоснулись к ним. Невестка наспех запихнула цветы в банку. Забыв поблагодарить, скрылась на кухне. Наташка накрывала на стол. Арпик села напротив Николая, задавала скучные вопросы:

— Как устроился? Где?

— На прежнее место вернулся.

— Опять бродягой будешь? Подумай о своем возрасте! Пора бы и поспокойнее место подыскать.

— Теперь не до выбора! Устроился там, где платят. Сама так советовала.

— Где остановился?

— Как всегда. В гостинице…

— Чего ж сюда не вернулся?

— Самим тесно. Куда мне приткнуться? В прихожей — на полу? — усмехнулся криво.

— Потеснились бы…

— Зачем?

— Ну, тебе виднее, — не знала о чем спросить еще.

И, стараясь не испортить встречу, избегала щекотливых вопросов.

Невестка с Наташкой уже накрыли стол.

— А где внуки? Почему они отдельно?

— Яих уже покормила. Пусть там, в спальне побудут. От их шума голова болит. Посидим спокойно, сами, — позвала к столу Павла.

Тот откупорил шампанское:

— За что выпьем? Предложи, отец!

— За отъезд! Пусть светлым будет ваш путь! — поднял стакан. И выпил до дна.

— Спасибо вам! — повернулась невестка к Николаю и чмокнула в щеку.

Калягин заметил в приоткрытой двери спальни два любопытных глаза. Они зорко следили за взрослыми, не выпуская из виду ничего.

— Внукам разрешите побыть с нами!

— Не надо. Дети должны воспитываться правильно и знать свое место! Нечего им скакать тут! — огрызнулась Арпик и добавила, строго глянув на дверь спальни: — За рубежом считается неприличным сажать детей к столу вместе с гостями!

— Эх, Арпик! Ты забыла главное! Они мои внуки. Як ним пришел, — увидел, как снова приоткрылась дверь спальни.

— Когда мы поговорим, разрешим им пообщаться с тобой. Но не теперь, когда за столом взрослые. Так принято за рубежом. И мы заранее приучили своих к порядку.

— Уменя времени немного. К одиннадцати нужно вернуться в гостиницу, — напомнил Николай, тяготясь занудливостью и скукой за столом.

— Ты снова спешишь! А ведь эта встреча, возможно, последняя! — напомнила Арпик.

— Именно потому прошу…

— Скажи, ты когда-нибудь любил меня и сына? Почему же теперь тебе нечего нам сказать?

— Я говорил с Павлом. Больше добавить нечего. Все сказано.

— Отец! Скажи, у тебя есть адрес, куда тебе писать? Куда сообщить, как мы устроимся, обживемся на новом месте! Ведь нам нужно поддерживать отношения, если ты не против, — предложил Павел.

— Адрес? Нет его у меня! Разве на «до востребования»? Но в какой город? Я свои дороги не могу предположить заранее! — ответил с грустью.

— Отец! Конечно, не очень хорошо с моей стороны, я не купил тебе квартиру, как обещал. Некогда было.

— Зачем она мне? Я в Красноярске, может, никогда не побываю. Аи в других городах тоже нет смысла, — отмахнулся Николай.

— Тогда возьми деньги!

— Зачем?

— Не будешь колесить до смерти. Придет время, где-то остановишься. Будет на что приобрести свой угол!

Николай смолчал. На душе стало больно. Еще недавно говорил сын, что постарается вытащить его к себе. Теперь запамятовал. Лишь писать обещает. Да и то, пока за одним столом сидит. Откупиться решил…

— Не нужно мне денег. — Увидел злые глаза Арпик, настороженность невестки, испуг в лице Наташки и заставил Павла положить портмоне обратно в карман.

Услышал невольный вздох облегчения жены. Та сразу потеплела, подвинулаближемиску с пельменями:

— Ешь. Домашние. Когда придется такие поесть? Да и придется ли? — Навалила в тарелку щедро. А у Николая горло перехватило. Ком застрял.

«Да разве за это ценят семью? Выходит, возьми он деньги, не то пельменей, за стол не посадили б! Домашние? Но почему колом в горле стоят? Застряли от колючего намека, скрытых упреков? Но кто виноват?» — отодвинул тарелку подальше.

— Я ужинал! — соврал не сморгнув.

— Отец! Я забрал тебя прямо с работы. Ты не успел поесть. Почему отказываешься? — не понял Павел.

— Не хочу! Отвык от домашних. Привыкать заново нет смысла! Да и в них ли радость?

— Николай, не стесняйся! Ешь! — не поняла Арпик.

— Так куда писать тебе? — напомнил Павел.

— Есть один адрес. Правда, одна беда, не знаю, когда там появлюсь? Но обязательно приеду! Если напишешь, получу. Там не пропадет, — продиктовал адрес Варвары. — Она меня спасла от смерти. Я должен ей хотя бы «спасибо» сказать. Когда-нибудь заверну туда. И получу ваши письма.

Арпик не поверила. Сидела бледная, поджав губы. Ярость кипела. Она едва сдерживалась, чтобы не закатить последний, громкий скандал. Сдерживало присутствие детей, невестки. Но хватило бы малой искры, чтоб взорвать тишину прощания.

— Хорошо, отец! Я напишу тебе! Как только определимся на новом месте! — пообещал Павел, строго глянув на мать.

— И фотографии пришлем вам на память! — подала голос невестка.

— А вы будете писать нам? — спросила Наташка.

— Если будет адрес, если пойму, что нужны мои письма и вы их ждете, конечно, напишу! — пообещал Николай, глянув на часы.

Дети, заглядывавшие в щель, не выдержали.

— Ну можно нам? — послышались голоса из-за двери.

— Давайте! Идите сюда! — позвал Павел. Четверо ребятишек окружили Николая. Они не оглядывались на отца, матерей и бабку, засыпали вопросами, взахлеб рассказывали о себе.

— Это ты со мной говорил тогда по телефону. Меня папка так наругал! И мама обиделась. Дураком обозвала! Сказала, что я — деревенщина! — пожаловался Андрей.

— А правда, что ты всю землю насквозь проехал и с самим чертом работаешь заодно? — спросила конопатая Верка.

— Это не черт, с кем работаю! Человек! Только сильно волосатый и говорит громко. А землю я не всю объездил!

— А к нам приедешь? Бабуля говорит, что ты везде бывал. Даже на том свете. Да только и там с чертями не ужился и тебя прогнали, — выдала Арпик щербатая Катька.

— С того света не возвращаются! — усмехнулся Николай, глянув на покрасневшую Арпик.

— А мне бабуля говорила, что ты с чертями дружишься, потому живой остаешься!

— Ни с одним незнаком!

— А ты боишься чертей? — спросил Андрей.

— Не знаю. Не видел их. Но среди людей встречал таких, что перед ними сам черт ангелом казался! — глянул на Арпик, та с лица почернела от намека.

— А у них хвосты растут?

— Как ты их узнавал? Они кусались?

— Еще как! За самую душу!

— А их много видел? Это вампиры? Уних зубы и клыки до пуза!

Катька взвизгнула от страха, заскочила на колени к Николаю, прижалась накрепко, обвила шею ручонками. И заныло сердце человека. Ведь могли бы жить вместе всегда. Но кому-то было нужно сделать из него черта и пугать им внуков…

— А ты их лупил? — спросила Катька, заглянув в глаза.

— Кого?

— Зубатых и клыкатых?

— Их много, Катюшка! Их так много на свете развелось, всех не поколотишь!

— Дедуль! А ты ее на руки не бери. Она ссытся в койке! И все на Верку сваливает! — выдал сестру Андрей.

Та, изловчившись, укусила мальчишку за ухо. Тот ущипнул за плечо. И тогда вмешался Степка, сидевший рядом совсем тихо.

— Обоим наподдам. Замолчите! — и спросил: — Дедунь! А ты нам пришлешь фотографию? Чтоб мы тебя помнили!

— Зачем присылать. Ясам сфотографирую всех — на память, — вспомнил Павел и достал «Полароид». — Теперь сядьте поближе друг к другу! Мам, давай рядом с отцом! — предложил Павел.

Но внуки, облепившие Николая, не захотели уступить место бабке. Так он и остался на фотографии среди них, с малышкой Катькой на коленях, со счастливой улыбкой на лице, подаренной судьбой на короткий миг.

Время неумолимо летело к одиннадцати. И Николай забеспокоился. Пришло время возвращаться в гостиницу. Но дети никак не хотели отпускать его.

— А ты оставайся у нас! Со мной спать будешь! — предложил Андрей.

— Нет! Со мной! — вцепилась Катька в руку Николая.

— Куда тебе? Ты же…

— И нет! Я не буду спать! Я буду смотреть на дедулю долго-долго. Чтоб насовсем запомнить его, — заплакала девчонка, одна за всех пожалевшая о разлуке искренне.

Николай, как мог, убедил их, что ему пора уходить, что он, если будет время, еще зайдет или позвонит. И обязательно будет писать.

Дети послушно ушли спать.

— Ну что ж! Мне пора! Счастливого пути всем вам! Светлой доли на новом месте! Живите радостно! Пусть ни одна печаль не войдет в ваши дома и жизни! Простите, если был виноват перед вами! Берегите детей и друг друга! — поцеловал невестку, Наташку, Арпик, сына и пошел к двери не оглядываясь.

Во дворе уже было темно.

«Надо поймать такси», — оглянулся на окна бывшей квартиры. Там горел свет. Но лишь детские головенки смотрели ему вслед из окна спальни. Все четверо. И никого из взрослых. Николай понял, повторный его приход сюда — излишний, нежелательный. Он ушел не для того, чтобы вернуться. Закрыв за собою двери, невольно ушел из памяти.

«Дед! А я не хочу, чтобы ты уходил!» — вспомнились слова Катьки.

«А я, когда вырасту, выучусь на летчика и прилечу за тобой. Заберу к себе! Мы с тобой вдвоем будем жить!» — говорил Андрей.

«Почему? А как же папка с мамкой?» — укорил Николай.

«Им никто не нужен. Они только деньги любят. Все взрослые такие! Они даже нас посчитали. Вон бабка вчера сказала маме: «Зачем двоих родила? Говорила тебе, одного ребенка хватит вполне! Теперь мучаешься! А сколько расходов впереди предстоит. Хорошо, если Николай за жилье не потребует свою долю! А вдруг возьмет? Как тогда жить будем? Мама даже плакала! И говорила, как приедем на новое место, ни за что не станет жить вместе с бабкой!»

«Вот и познакомился я со своими!» — вошел Николай в номер гостиницы, где за стылым кофе его давно ожидал Евгений. — Завтра последний день в Красноярске! Послезавтра уезжаем навсегда! Постараюсь никогда сюда не возвращаться.

— Не зарекайся! — прервал Женька. И добавил: — Пути Господни неисповедимы. Так говорила моя мать. Человеку нельзя зарекаться ни от чего. Судьба может подслушать и посмеяться над самонадеянным. Скажи, что не хочешь, либо постараешься не возвращаться. Помнишь, Макарыч зарекался не жениться никогда. Клялся всем, что у него росло и чего не было! А вот поди ж ты! Сын у него родился. Сегодня узнал. Настоящий мужик. И судьба его пощадила. Нашел свое без зарока. На всю жизнь…

Глава 10 Последний причал

И снова идет машина по шоссе. Свежий ветер врывается в кабину. Сколько километров осталось за плечами? Их не под силу подсчитать спидометру. Не в расстояниях дело. Попробуй измерить пережитое? Николай смотрит на Женьку. Тот уже твердо решил уходить из дальнобойщиков. Осталось совсем немного…

Крутит человек баранку. Сколько верст, сколько зим минуло? Все виски инеем запорошило. Сколько морщин пролегло на лице? А в душе и того больше. Их не счесть.

Километры пути и жизни. Многие из них врезались в память навсегда.

Вот и ту дорогу на Кавказ попробуй забыть теперь. Везли муку и сахар, полную фуру. Покуда дорога вела по равнине, все шло нормально. Как только началась Военно-грузинская дорога, тут все и началось.

Машина словно заупрямилась. То фильтр засорился, то мотор начал глохнуть. С чего бы это? Оказалось, топливо разбавлено. А машина не берет подъем. Даже на первой передаче задыхается. Того и гляди — рухнет в пропасть со скалы. Туда, где Терек ревет сотней глоток шакалов.

Ох, и материл Женька жуликоватых заправщиков. По всем падежам просклонял каждого по-русски — во все горло. Чтоб всякий зверь слышал, с кем живет под одним небом. Едва хотел перевести дух для второго запала, увидел, как от высоченной скалы впереди оторвался камень тонн на сто, покатился вниз, откалывая по пути куски не меньше. Они с грохотом летели на дорогу, перескакивая, падали в пропасть, ухая там гулко, утробно, дробясь по пути в брызги.

— Мать твою! Камнепад начался! — заскочил в кабину бледный, дрожащий. — Переждать надо этот ад!

— Назад сдай! Скорее! — поторопил Николай. Женька тут же включил задний ход. Отъехал метров на двести. Когда глянул вперед, посерел. Там, где еще минуты назад стояла их машина, на дороге лежала громадная глыба, отвалившаяся от вершины скалы. Попади такая в фуру, ни машины, ни самих никто не сыскал бы. Только покрышки, если бы нашли их археологи в будущем веке.

Лишь через три дня расчистили дорогу грейдеры. Работали день и ночь. А Евгений с Николаем ждали уже молча. Они ночевали в деревне с каким- то странным, сверлящим слух названием. Жители деревни давно отвыкли от электричества. И в доме с наступлением ночи было так темно и холодно, что Женька с Николаем ходили греться в машину.

Ни телевидения, ни радио, ни газет, ни продуктов, ни телефона…

— Как они приспособились? Живут, как в пещерах первобытные. Едят черт знает что! Мне утром хозяйка предложила какую-то вонючую пакость. В миске принесла. Хлеба предложила. И сказала: «Поешьте лобио! Это наше национальное блюдо!» Да еще с таким гонором показала, что эту пакость из миски надо хлебом вымазывать. Я и спроси, мол, из чего ты это сварганила? Она ответила, что из фасоли, лука и травки. Я чуть не задохнулся, когда попробовал. Голый перец с солью! Язык колом встал поперек горла. В животе все свело судорогой. На рвоту потянуло. Ну и гадость! Я б за этот лобио ее лоб разбил бы вдребезги! Смотри, коль тебя угостить захочет, пожалей себя! Нам живыми добраться надо. Кроме хлеба ничего не ешь, — предупредил Женька.

— Меня уже угощали мамалыгой. Это каша черт знает из какой крупы. А в ней брынза — вонючая и соленая. Овцой пахнет, какую в эту кашу посадили непомытой. Я как понюхал, чуть не сдох. А хозяйка предлагает чадо. Это, мол, кукурузный хлеб. Его я взял. Поверил, что съедобный. Решил вечером вместе с тобой чай с ним попить. Но часа через два есть захотел. Достал это чадо, попытался кусок отломить, и хрен там. Резина — просто пух в сравнении. Это чадо — настоящее исчадье. Камень, булыжник! Хотел откусить, чуть зубы не оставил в чаде! Прожевать, проглотить и не мечтай!

— А меня хозяин вином угостить хотел! Над ним муха летела и на ходу сдохла. Живой уксус! Наша самогонка, даже самая паршивая, бальзам, в сравненье с этим вином. Уж скорее бы расчистили дорогу! Как надоело в этом ауле! — злился Женька.

Голодные, уставшие, они еле добрались до Тбилиси. И, проспав в гостинице сутки, решили, наскоро разгрузившись, тронуться в обратный путь. Обоих покоробила грязь на улицах города, не убиравшихся давным-давно. Грязные дома давно не видели ремонта, забыли, какими они были в самом начале. Грязные стекла в окнах, грязные машины на улицах. Убожество во всем. И люди крикливые, назойливые, ленивые, вороватые.

— А брехуны! — качал головою Женька, добавляя: — Царь был не промах! Уж если хотел наказать человека, ссылал на Кавказ. Он и поныне остался ссылкой! Кто же согласится здесь жить добровольно? Только под угрозой расстрела и не иначе!

Николай, покинув Кавказ, дал себе слово, что не только сам, а всем водителям расскажет, чтоб никто, ни за какие деньги, не соглашался ехать туда.

— Мы с Гришкой бывали здесь раньше. Тоже взвыли. И голодали. Думал, что изменилась свободная Грузия. Да хрен там! Стала нищей! Недаром хозяйка, у которой мы в деревне жили, сказала откровенно: «Русский всегда был нашим старшим братом. Все давал. Сахар и муку, масло и крупу. Свет и газ. А теперь почему не дает? Ведь мы сами ничего не имеем. А русские теперь ничего на дают. Только продают за деньги! Разве можно с младшим братом так поступать?»

Женька заматерился. И добравшись до Ставрополья, съел в первой же столовой три тарелки борща, удивив повариху так, что и она решилась попробовать свою стряпню.

— Это откуда вы, хлопцы? — удивилась несказанно.

— С Кавказа! Домой возвращаемся! — ел Женька хлеб, чуть не плача от радости.

— Тогда понятно, горемыки вы наши! — положила полные тарелки пельменей и, залив их сметаной, едва не забыла о расчете.

Помнился и Ростов, где жуликоватые гаишники на каждом метре тормозили фуру, вымогая у Женьки деньги.

Помня подмоченную репутацию этого города, Евгений даже на заправку не заезжал, чтобы избежать непредвиденных осложнений. Колька на ходу купил в ларьке хлеба. На том и уехали, чтобы не застрять здесь ненароком.

Понравилось обоим в Белоруссии. Чистые улицы городов. Ни одной грязной машины даже на трассе. Простой, работящий люд. Радушные, улыбчивые женщины в гостиницах и на заправочных. За всю недели!» не услышали ни одного грубого слова. Но в последний день столкнулись с уборщицей в номере. Старая женщина уже со всем справилась и решила немного отдохнуть. Присела. Вот тут-то и пришли Женька с Колькой:

— Устала, мать?

— Да, немного. Спина сдала. Вы уж извините. Я пойду! — хотела встать, но не смогла. Боль осадила. Не пустила старую.

— Отдохни, мать! Выпей таблетку. Сам ими пользуюсь от радикулита. Тоже случается, прихватывает в дороге, — решил помочь Женька и дал воды запить таблетку.

— Одна живешь? Что ж в таком возрасте работать приходится?

— Есть сыны. Трое их у меня. Да только что делать? Не могут прокормить. Тяжко всем. Дети у каждого. Их растить надо, чтоб не голодали. Я уж как-нибудь сама перебедую. Нынче на пенсию не прожить, Вот и пошла работать. Спасибо, что взяли меня сюда. Иначе сдохла б…

— Трое одну прокормить не могут? — изумился Николай.

— А что поделаешь? Ты глянь теперь на цены и наши доходы! Я раньше себе на смерть откладывала. Но и те внукам отдать пришлось. Иначе на обувку для школы не было. Босиком отпускать совестно. Вот и нынче собираю для них. Понемногу. С каждой пенсии и зарплаты, — шамкала беззубым ртом. — Я ж всю жизнь в колхозе работала. Какая у нас пенсия? Слезы единые. Вот и ушла. И дети в городе. Неможно нынче в деревне жить. Погибель там. Чернобыль прогнал всех. И голодуха. А в городе не легше. Молодым трудно прокормиться. Старикам вовсе невмоготу! Уж хоть бы скорей Бог прибрал к себе! — подвязала платок на узелочек, извиняясь, ушла из номера.

— Одна мать на троих! И не берегут! Не дорожат! Им трудно. А эта бабка в войну их вырастила. Не потеряла, не заморила голодом! Выучила! Теперь им не до нее. Отпала нужда в ней! Но растут свои дети! Эти все им вспомнят, взрослея, в свое время, — бурчал Женька, потерявший мать в малолетстве.

Николай знал, тот рос сиротой и всегда завидовал тем, у кого были живые родители.

— Слушай, Колька! А ведь мы вернемся в Москву через Смоленск! Мимо будем проезжать! Хочешь навестить Варвару? Небольшой крюк. Что нам стоит? Отблагодарить человека надо! — предложил Женька.

И Николай, согласившись, стал подсчитывать, сколько месяцев прошло с того дня, как он ушел от Вари. Получилось много. Почти полтора года.

— Может, письма тебя ждут. От твоих, из Америки! — напомнил Женька.

— Да брось ты! Кому я нужен? — отмахнулся Николай, не поверив в предположение.

— А что? Чем ты хуже других? Не бухаешь! По бабам не бегаешь! Вон Макарыч, гля! Кобель отпетый! А какую бабу сыскал себе! И не просто бабу! Она уже сына родила! Во, ушлая!

— Макарыча есть за что любить! Он не умеет хлюпать, болеть! Всегда мужиком жил.

— Послушай, Николай! Я Макарыча знаю не меньше, чем ты! Не первый год. Во всяких ситуациях его видел. Ты не совсем прав. И его доставала жизнь за самую печенку. Когда не до смеха было, — закурил Женька и продолжил: — В Иваново мы с ним поехали. За товаром. Тогда он только начинал разворачиваться. Ну и кончался соляр. Срочно понадобилась заправка. Вокруг одни деревни. Солярки на один бздех. Остановились, чтоб у кого-то стрельнуть горючки. Макарыч сам вышел. И вдруг слышит, в кустах ребенок плачет. Подошел. Глядь, девчонка лет семи. Дочерна избитая. Полуголая, босая, свернулась в клубок и воет в голос. Дрожит собачонкой. Оно и понятно. Конец октября. А на ней, кроме резинки от трусишек, нет ни хрена. Поднял ее с земли, спросил, чья она и откуда. Та ответила, что уже ничья. Отец из дома прогнал взашей. Обещал, если она воротится, бомжам за бутылку отдать. Но и те отказались. Вот и посуди сам, что делать? Гибнет дитя ни за что! Макарыч велел показать отца. Девчонка воем зашлась и говорит: «Дяденька! Давайте я на дорогу лягу, а вы по мне проедете. Никто вас за меня ругать не станет. Искать не будут. И я вам спасибо скажу. Чем каждый день так помирать, лучше сразу. А к папке не надо. Ему и без меня плохо. Я за него на небе Боженьке помолюсь, чтоб помог».

Макарычу аж не по себе стало. Кой смех, зубами заскрипел. Девку на руки. Велел отца указать. Пришли. А он бухой! Лыка не вяжет. Ужрался до свинячьего визга. Весь в блевотине. В комнатухе хуже, чем в свинарнике.

Ну Макарыч и спросил:

«Где жена твоя? Мать дочери?»

Мужик глаза вылупил, сообразить не мог, чего от него хотят? Макарыча зло разобрало. Тряхнул мудака. Тот врубился, ответил, что жена померла три года назад. Пока она жила, все было кайфово. Он работал. А померла, ни до чего и ему. Запил. С работы выперли. Жрать стало не на что самому. Выпить иногда дают бомжи, когда приходят к нему погреться или с бабой переспать.

«Ты, падла, дочь живьем урываешь! За что? Сам откинься, она жить должна!» — врубил ему Макарыч.

«Не нужна она мне. Одна морока от нее! Чем кормить, во что одеть? Самому дышать невмоготу! Коль жалостливый, гони бутылку и забирай ее с потрохами. Все равно растить не стану, прогоню!»

«А за что бутылку хочешь?»

«Метрику отдам. И пальто ее. Я его за пол-литру спокойно загоню!»

Отмудохал его Макарыч классно! Забрал метрику и пальто. Сам девку на руки и в кабину с ней. Лицо аж черное. А что делать с ней станешь, куда денешь девчонку? Он сидит, сцепив руки и зубы. Слова сказать не может. Ну, остановили мы двоих водителей. Купили солярки и покатили дальше. Девчонка на руках Макарыча сидит, хлеб с колбасой уплетает. Прямо со шкуркой. Аж зубы стучат от голода. Доехали до Иванова, Макарыч — в магазин. Одел, обул ребенка. Велел мне ехать на окраину. Там его знакомая жила. Когда-то еще по молодости в барухах промышляла, а тут по возрасту в тираж вышла, успокоилась. Взяла она девчонку. Макарыч ей деньги посылал на воспитание. Девка росла. Пошла в школу. Макарыч пусть не часто, но навещал ее. Радовался. Умной, послушной, красивой стала. Нынче ей уже семнадцать. Школу закончила. Макарыч ее хотел на врача учить, а она отказалась. Запросилась на преподавателя английского языка. Пришлось Макарычу раскошелиться. Отправил учиться за границу. На целых три года. Из сопливой девчонки человека сделал. И она, вот смех, Макарыча отцом, а баруху матерью считает.

Своих перезабыла на хрен. А Макарыч к той барухе даже по бухой клины не бил, еще по молодости. Но девка этого не знает. Короче, за эти годы родной ее отец давно умер. А эти двое вырастили человека. Я ее летом видел. Не поверил глазам. Да и ты бы офонарел! Ведь вот знаю, что чужая она Макарычу. Но будто кто подшутил, лицом — копия Макарыча! Его взгляд, губы, нос. Даже брови тоже срослись на переносице. И ростом его догоняет. А Макарыч, как вспомнит ее отца, аж зеленеет весь! Вот тут бы глянул на него! Жуть! Мороз по шкуре дерет!

— Ну так что? Заедем к Варваре? — напомнил Евгений вечером в гостинице, перед тем как ложиться спать.

— Посмотрим! Перед дорогой не хочу загадывать. А то знаешь, как случается, задумаешь одно, получается другое! — отмахнулся Николай.

Зазвонил телефон. Евгений, удивленно пожав плечами, поднял трубку, спросил:

— Вам кого?

— Девочку хотите? — послышалось в ответ.

— Какую? — не понял человек.

Любую. От тринадцати до восемнадцати!

— А под шестьдесят имеются? — дошло до мужика.

— Ты что? Мазохист?

— Чего? Это что?

— Извращенец, что ли? В таком возрасте не блядуют. И мы не держим плесень. У нас первосортные, люксовые метелки. Ну что? Прислать?

— Не надо! — покраснел Евгений.

На том конце провода кто-то грязно выругался, пожалев о времени, потраченном на разговор.

Мужики переглянулись. Выключили телефон. Не до развлечений. Завтра утром снова в путь. Каким он будет, заранее не знал никто.

Мчит машина по шоссе. Вон уж и березы готовы распуститься. Несмелые подснежники рассыпались по лужайкам. Новые коряги и те мхом прикрылись. Все ж весна… Всяк принарядиться хочет, прикрыть старость и убожество.

Ох, как хочется Николаю пройтись вон той звонкой березовой рощицей, раскинув бездумно руки, подышать свежестью, первым теплом весны. Но надо спешить.

Варвара… Как-то встретит она его? Узнает ли? А может, нашла уже себе через газету какого-нибудь старика, да и коротает с ним? Может, давно забыла его? Ерзает на сиденье человек.

Вот и Смоленская область. Знакомые места. Леса и озера, реки и поля… Как давно он не был здесь, как соскучился, исстрадался. Как давно стремился сюда.

«А может, снова опоздал? Может, напрасно едем? — кольнуло сомнение. — Ведь я неудачник! Так считала Арпик. Может, она права? Может, суждено мне сдохнуть где-нибудь в дороге, на обочине или в канаве? Но не в доме. Бродяге не повезет даже умереть по-человечески. Обязательно разделю собачью участь», — вздыхает человек трудно.

— Только ты в этот раз насовсем не прикипайся у нее! Давай уж вместе, целым экипажем, через три месяца уйдем в запас. Это недолго! Потерпи! — уговаривает Женька заранее.

— Тормозни возле магазина! — просит Николай и, соскочив с подножки, торопится купить гостинцы Любке и Ленке. Набрал им конфет. Варваре теплую кофту, Стешке, — яркий платок. Взгляд остановился на телевизоре. Импортный. Дороговато стоит. Зато девчонки завизжат от радости. Их от него за уши не оттащить. Да и Варвара со Стешкой кино посмотрят. Сядут вечером всей семьей, вспомнят и его добрым словом.

«Да и зачем деньги копить? Сколько ни собирай, больше, чем на похороны, не потребуется. Квартира не нужна. Дом и подавно! А на что их собирать? Отнимут рэкетиры все, если припутают и опередят. Тогда и вовсе обидно будет, что бездарно пропадут, без пользы», — отсчитывает деньги и, проверив телевизор, несет к фуре.

— Не слабо! Ты это что? Уже враз с приданым? Вместе с пожитками к ней намылился? А как наш уговор? Мы решили через три месяца вместе уволиться? А ты уже теперь хочешь сквозануть от меня?

— Не спеши! Может, все сорвется. И не через месяцы, а через годы не получится ни черта!

— С таким теликом и молодуха примет! — хохотнул Евгений, подморгнув Николаю.

— Девчонки мечтали о мультиках. Может, купили им. Но этот — от меня! За те деньки, за то, что не отвернулись, не выгнали. Помогли лихо одолеть! — убедил заодно и себя. — Сюда поворот! Вот так, выруливай чуть круче! — напомнил Евгению Николай.

— Здесь в деревне небось обоссутся от удивления, увидев нашу фуру. Тут таких отродясь не видали! Все на клячах ездят! — смеялся водитель.

И… Умолк… Навстречу шел немецкий фургон.

— Ожила деревня, если тут такой транспорт объявился. Видать, кучеряво живут! — проехал на скорости деревенскую улицу. И, проскочив одним духом полтора километра по дороге, указанной Николаем, остановился у ворот Варвары. Зычно просигналил.

— Эй, бабы! Сыпьте наружу! Встречайте хозяина! — заорал Женька, открыв дверцу кабины.

Николай увидел, как дернулась занавеска в окне. Чье-то лицо промелькнуло и исчезло в глубине дома. Но никто не выскочил в двери. Евгений просигналил еще и, повернувшись к Калягину, сказал:

— Кажется, нас здесь не ждали. И приезду не радуются.

Он надавил на сигнал изо всех сил. Тот взвыл так громко, протяжно, что двери с треском распахнулись. Из них выскочил бородатый человек в незастегнутой рубашке и спросил зло:

— Чего гудите? Зачем ребенка разбудили?

— Ребенка? Ты что? Какой ребенок? Кто тут кого родил? А ну! Зови Варвару!

— Пошла на луг корову доить! А вам зачем она? — удивился Мужчина.

— А ты кто здесь будешь? — осмелел Николай.

— Как кто? Хозяин!

— С каких пор? Что-то я тебя не припомню.

— Я муж Стеши!

— Вон оно что! Все ж дали бабы объявление в газету! Не иначе! Они еще при мне грозились сыскать мужика через газету! Так ты и нашелся. Давно ли здесь живешь? — усмехнулся Николай.

— А какое вам дело до этого? Вы кто? — спросил заносчиво.

— Может, слышал о Николае? Я здесь в позапрошлом году жил.

— Может, и жил. Но чего теперь хотите?

— Как Варя? Как ее здоровье? Вдовствует? Или тоже какого-нибудь старика нашла себе?

— Одна! — вздохнул человек облегченно, поняв, что к его жене эти люди не имеют претензий.

— Выходит, Стеша замужем и ты теперь зять Варвары? Это хорошо, что семья и дом не без мужика. Бедовали они тут крепко. Всюду сами. А бабам самим трудно. Мужик нужен, — говорил Николай и спросил: — А девчонки где?

— Люба в школе. Ленка с бабкой ушла. Ей Сергей велел помогать Варваре.

— Какой еще Сергей? — удивился Николай.

— Наш сын.

— Откуда взялся?

— Это мой сын. Теперь наш.

— А почему велит, но сам не помогает?

— Экзамены сдает в техникуме. Скоро приедет! — оглянулся на звук хлопнувшей двери, на крыльце стояла Стешка, смотрела на Николая.

— Это вы? Приехали! Ну, чего ж на дворе стоите? Идите в дом. Мать скоро придет. С минуты на минуту будет. Дождитесь, — подошла, подала руку: — А я замуж вышла! Дочку родила! Машенька у нас. Ну, чего топчемся? Пойдемте! — позвала всех в дом. Евгений и Николай прошли по чистому двору.

— Мы здесь на крыльце подождем. Не будем будить малышку. Времени у нас немного! — решил что-то свое Николай. Евгений, тут же поддержал его.

Едва расположились на крыльце, в калитку вошли Варвара с Ленкой.

— Батюшки! Никак Миколай объявился? — замерла баба, вглядываясь в гостей. И, словно боясь прервать несбыточный призрачный сон, вглядывалась в лицо Калягина как завороженная.

— Да я это! Какойеще дурак, кроме меня, додумается уехать от тебя так надолго и бездумно? Ну, здравствуй, Варюшка, теплая варежка! — подошел к бабе. Та зарделась.

— Ну, чего все вылупились? Отворотитесь! Не дадут поздоровкаться, — обвила шею Николая: — Надолго ли?

— Посмотрим, поговорим! — ответил уклончиво. И следом за Варварой вошел в дом.

— Сколько ж времени ты блукал? Тут тебе письма пришли. Я так и не поняла, почему они к нам раньше тебя попали? Кто адрес прознал?

— Я его дал. Другого адреса не было. Да и сам давно навестить собирался. Но не получалось. Не по пути.

— Выходит, Стешка верно заметила, что кроме тебя никто не мог адреса дать. А коль письма идут, скоро сам объявишься. Мол, иначе быть не может! Я ей не поверила. Думала, шутит кто-нибудь. Да письма больно серьезные. На заграничном написаны. Ни слова по-нашенски. А печатей больше, чем в паспорте! С кем ты там дружбу свел?

— Об этом потом, Варя! Где они?

— Да вон, за иконой! Туда положили, чтоб не затерять! Успеешь прочесть…

— Давно они пришли?

— Последнее под Пасху, аккурат за неделю. Первое — через полгода, как ушел. Мы его, честно говоря, не враз взяли из ящика. Почтальонка кинула, а предупредить забыла. Оно и валялось в ем, покуда второе не пришло. Почтарка и скажи, мол, уже второе приношу тебе с заграницы! С тебя магарыч! Я ахнула. Глядь в ящик, а то письмо там валяется. Мы его выволокли. А когда третье пришло, тут Стешка и сказала, что скоро приедешь. А уж я и не знала, что делать? Адреса твоего нет, передать не с кем. А письма, видать, важные. В дорогих конвертах. А марок сколько! Больше, чем блох у барбоса! — накрывала на стол. — Идите! Умойтесь с дороги! Хотите — на кухне! Иль во дворе! — подала полотенце белее снега.

Женька с Николаем вышли во двор. Сняли рубашки, плескались под рукомойником вдоволь.

— Коль! А твоя, едрена мать, как антоновское яблоко! Из тех, кто с возрастом не стареет, лишь краше становится! Редкий типаж! Но крепкая баба! Уж если эта, озлясь, коромыслом хватит, хребет в щепки разнесет. Коли удержать вздумает, из ее рук не вырвешься. Это точно! От такой только в деревянном костюме на погост слинять можно. Но такое для дураков! — вздохнул Женька, с тоской глянув на фуру.

— Пошли в дом! — позвал Николай.

— Дядь Миколай! А вы пироги сдалеку почуяли? Бабуля вчера испекла! Как раз ваши любимые — с малиной! — смеялась Ленка, уверенная в том, что все гости в дом собираются на запах бабкиных пирогов.

— Пошли за телевизором! — позвал Николай Женьку.

У Ленки глаза загорелись.

— Миколай телик привез! — закричала от радости, разбудив малышку. Та захныкала.

Александр молча смотрел, слушал, понимая, что гости, приехавшие в дом, давно знакомы с женщинами. Иногда они говорили при нем о Николае. Жалели, что уехал человек неведомо куда. Коли не пишет, значит, худо ему. Нечем хвалиться и порадовать. А горестей и без чужих хватает у каждого.

Стешка очень редко называла это имя. Зато Варвара часто, особо в первый год, подходила к окну, откуда хорошо просматривалась дорога из деревни. Все вздыхала, кого-то высматривала, ждала. Иногда молилась за неведомого Николая, прося Господа послать тому здоровья и сил.

«Спаси и сохрани его!» — слышал Александр.

И удивлялся теще. Но подтрунивать не решался, зная крутой нрав Варвары. Она не воспринимала шуток, касающихся ее личной жизни, о какой всегда умалчивала.

Лишь иногда видел человек, как Стешка с Варварой сядут передохнуть в огороде. Мать опечалится, понурит голову, дочь обнимет ее, утешает. Может, как раз о Николае говорили они?

— Это вам! На память! — принесли гости телевизор. Ленка вокруг него запрыгала козленком.

Сколько мечтала, сколько слышала о нем. У бабкиных знакомых в деревне видела. А на свой у взрослых все не было денег.

— Мультики хочу! — схватила за руку Николая. Но бабка тут же загнала в спальню, прикрикнув строго. Девчонке до слез обидно. Но попробуй ослушаться? Бабка капризов не признает. И наказать сумеет. Не возьмет на печку, не расскажет сказку. А Ленке так хочется хоть краем глаза увидеть, как взрослые включат телевизор. Она тихо приоткрывает двери. Смотрит в щель. Но что это? Никто и не собирается включать телик! Почему он так же сиротливо стоит на полу с черной, пустой мордой и молчит, если Ленка ждет, когда же он оживет? А бабка с Николаем и не думают его включать. Сидят на диване, говорят тихо, двери закрыли, чтоб никто не слышал их. Но от Ленки не посекретничать. Та, ухо к щелке, затаилась, слушает.

— Не могу я так, Миколай! Забери свой киношник. Без него проживем. Дорогая вещь. Чем тебе возмещу его?

— Ты мне жизнь спасла! О чем говоришь? Разве этим рассчитаюсь? По гроб перед тобой в долгу.

— Закинь! Сколько подсобил! Мы помним. Это — уже лишнее. Не мучь, не согласна я! Не возьму. Такое нынче и родне не дарят! И у тебя деньги не лишние. Небось ноги об их не вытираешь. А и мы не нищие. Не побираемся. Насобираем, купим себе сами.

«Когда купите? Вон сколько собираетесь и все никак не получается. Сколько мультиков пропустили. А теперь, когда сам Миколай принес, брать не хочешь. Совсем меня не любишь!» — сопнула Ленка обиженно и глубже спряталась за дверь, чтоб ее не приметили.

— Яуже купил его. Не везти же обратно в магазин! Прими на память от меня! — просил Николай.

— Мы тебя и без того всегда помним. И вспоминаем добром. А эта штука — обидная! Выходит, что взяли тебя из выгоды. Наверное, обдиралами нас считаешь.

— О чем ты, Варя? Если б так, не заехал бы!

— Тогда унеси с глаз моих. Забидел за что?

— Не тебе, детям привез!

— Они— мои внуки!

— Помилуй! Хочу им приятное сделать!

— Пока малы — не понимают. Взрастут, меня осудят. Не хочу! Всяк своей жизнью живет. И пониманье свое имеет.

— Варя, не обижай. Отталкивают лишь руку врага! Разве таким меня считаешь?

— Ворогов в дом не пущают. С ними не говорят.

— Варь! Тебе подарки дарили когда-нибудь?

— То как же? Вася, Стешка, Саня, Сережка. Но они свои… — глянула на Николая с укором.

И тот понял. Вздохнул. Но никак не мог решить свою судьбу. Боялся ошибиться, стать еще несчастнее, чем был. А хватит ли сил пережить новое крушение? Ведь и возраст, и силы уже не прежние.

Варвара сказала все и теперь, сжавшись в большой комок, ждала, понял ли ее Николай, что решит, что ответит?

— Варюха! Ятак много бит этой жизнью, что не только кому-то, самому себе не верю! Все от меня отвернулись и отказались. Все, кто был дорог и любим — предали! Наверно, проклял меня кто-то, что следом за мной зло стоит. И за все доброе — в благодарность горе получаю. Не могу и тебе это пожелать, разделить злую участь. Как и все, проклянешь день встречи. Я такого не хочу!

— Что ты в этом смыслишь, Миколай! — глянула с укором, поняв отказ, и, вздохнув тяжко, встала, пошла на огород. Никому ничего не сказав. Там, в самом конце участка, стояла неприметная лавка. На ней отдыхала, заморившись, на ней плакала. О том никто не знал. Вот и теперь никто не найдет и не увидит. Никто не осудит ее…

«Столько ждала тебя! Ан и нонче отрекся. Чем не угодила? Чем забидела? Заявился, ясно солнышко! Думала, что навовсе возвернулся. Он же гостем пожаловал. На что бередишь душу? Ну на что прикатил сюда? Уж лучше б мимо пронесло тебя, чем вот так — в наказание мне!» — вытирала баба слезы.

Колька вышел из зала следом за Варварой и предложил Евгению:

— Пошли покурим на дворе!

— Ну что? Не склеилось? Отказала баба? — глянул Женька на Калягина. Тот молча курил, думал. — Ты хоть письма прочти! Ведь тебе они. Иль уж по пути! Тогда садись на коня и отчаливаем. Чего время тянуть? Баб не стоит уговаривать. Они лишь в разлуке понимают, что теряют, — толкнул локтем в бок.

Но Николай не слышал, он вскрыл первое письмо, побежал глазами по строчкам:

«…Добрались хорошо, даже не ожидали, что так легко перенесем перелет и прилетим столь быстро. Нас встретили знакомые, какие уехали из России пять лет назад. Они уже обжились, встали на ноги и обещают нам помочь во всем. Все наши довольны, что вырвались в цивилизованное государство. Конечно, ничего нет общего с тем, как мы жили прежде, даже вспоминать не хочется. Здесь все иначе. И люди, и жизнь, и законы. Мать ожила. Ей обещают гуманитарную помощь — по возрасту. Дети пошли в школу. Все, кроме Катьки. Она еще мала. Моя жена и Наташка уже моют машины на стоянке. В день зарабатывают столько, сколько раньше за целый месяц. И это не предел. Теперь я подыскиваю себе работу. Не хочется соглашаться на первое попавшееся предложенье, чтоб не навредить себе в будущем. Здесь работу менять не принято. Потому не тороплюсь. Ну, а ты как? Все мотаешься по городам и весям? Живой? Не мучают рэкетиры? Кстати, за нами следили до самого самолета. Все выжидали. Но теперь все. Не достать нас. Руки коротки. Оторвались от бандитов. Детей спокойно отпускаем гулять во дворе. А и сами ходим по улицам не оглядываясь. Заново себя людьми почувствовали. Иначе дышится. Не боимся, что завтра поесть, с чем детей отправим в школу. Тут никто не голодает. Здесь даже бездомных кормят бесплатно. Им дают ночлег. И нас приютили не попрекая, что мы иностранцы. Здесь каждый человек относится к нам, как к родне. С сочувствием и пониманием…»

«Вот так! А ты?» — Николай закусил дрогнувшие губы, дочитал письмо. Павел ни словом не обмолвился о своем прежнем намерении забрать отца к себе. Словно забыл об обещании…

Николай, едва продохнув обиду, распечатал второе письмо.

«Ты почему-то не ответил. Или еще не получил мое письмо? Тогда твои знакомые могли догадаться и переадресовать его. Так поступают порядочные люди. Или тебе нечего нам написать? Не о чем спросить? А тебя, между прочим, помнят внуки… Ну, не стану упрекать, учитывая твою кочевую жизнь. Она и впрямь не из легких.

Но пора бы подумать о старости. Или ты решил до конца жить в бродягах? Знаешь, отец, а почему бы тебе не переехать в Сероглазку? Ведь там все твои родственники! Два пустующих дома. Оба — твои! И участки, и пенсия! Что надо? Ковыряйся в земле потихоньку. Не мотаясь по чужим углам! Тебе дорожные приключения вредны. Не тот возраст. Почему так советую? Да потому, что наша мать не перенесла резкой перемены климата. Не выдержала перепада давления. И, к сожалению, умерла. Мы похоронили ее месяц назад. Хотел послать тебе телеграмму, но не было смысла. На похороны приехать не смог бы, а лишний раз огорчать не хотелось. Написал не сразу тоже не случайно. К тому же знал, что ваши взаимоотношения не были лишены своих сложностей и тебя вряд ли огорчила б ее смерть. Вы прощались и жили как чужие люди. И мать, на удивленье, перед смертью ни разу не вспомнила о тебе. Мы не думали, что так скоро ее потеряем. Как сказали врачи, ей не стоило менять климат, и в России она еще жила бы много лет. Но она не жалела об отъезде и сказала перед смертью, что жалела об одном, что не переехали мы сюда раньше. А в России она осталась бы совсем одна и даже хоронить было бы некому. Именно потому не могу, не имею права предлагать тебе переезд к нам… Терять страшно. Мать для меня была самым родным человеком на земле. И как бы ты к ней ни относился, я сказал правду. Похоронив ее, мы навсегда простились с Россией. Это она отняла мать, выкачав из нее силы и здоровье, взамен оставив нечеловеческие переживания, голод и жуткую старость…

Не обижайся, отец, но и ты виноват в том немало! Мать ушла от нас, оставшись в памяти каждого. А вот тебе советую остепениться. Старость приходит ко всем.

Что касается нас. Нам уже дали квартиру! Муниципальную. Мы довольны. Уже устроились. Я работаю. Правда, не там, где хотелось бы. Сказалось плохое знание языка. Теперь наверстываю пробел, учу вместе с детьми. Стыдно, но ничего не поделаешь. Дома стараемся не говорить по- русски. Так быстрее преодолеем языковой барьер. Думаю, за год справимся. И тогда устроюсь куда хочу. Да, еще одна новость. Наташка вышла замуж. Правда, здесь это событие не то, что в России. Тут замужество воспринимается как смена белья. Хоть сто раз! Было бы желание! Здесь даже не поздравляют с браком. Неприлично. Ибо это сугубо личное, интимное. К тому же часто меняющееся. Муж Наташки — владелец заправочной станции. Он старше сестры. Был трижды женат. Но разведен. Есть дети. Но здесь все иначе, и дети в новом браке — не помеха. Как у тебя с матерью. Не знаю, будет ли сестра счастлива? Она торопится скорее стать полноценной американкой. Может, ей это удастся быстрее, чем мне.

Пока у нас нет ностальгии по России. Но мне уже снятся наши березы и рябины. Засыпая в своей многоэтажке, ночами я брожу по русским лесам. Смешно! Но, верно, сердце с разумом не находят согласия в одном теле. Думаю, со временем это пройдет! Пиши! И не обижайся на нас! Прости мать, если она где-то была не права! Она и сегодня счастливее всех, потому что не знает границ, условностей и условий. Она далеко и близко. Видно, мертвые счастливее всех живых тем, что живут с нами, не спрашивая согласия. Им излишни заботы и чья-то помощь. Они не в обузу. Но их души всегда болят, незримо и непроходяще. Когда-то мы все будем вместе. Неразлучной семьей. Там мы помиримся. Жаль, что этого не было суждено при жизни. Прости за мрачные философские отклонения. Мне кажется, что начинаю уставать от скоростей. А куда все бежим? Куда, если впереди у каждого только смерть? Прости, что письмо такое мрачное. Мне так не хватает тепла и понимания. Но неоткуда ждать. И не от кого. Всем некогда! А мне так хочется услышать снова, как смеются березы, как шепчутся листья, голос матери и твои глаза. Но… Все безвозвратно потеряно.Мы слишком поспешили. Надо свыкаться с реальным. Тогда все будет проще! Пиши. Я очень жду твоего письма. И, если можно, пришли свою фотографию. Какой ты теперь, мой отец?..»

Николай закурил. Дрожали руки. А может, дрожало письмо? Легкий листок с тяжелой вестью…

— Вдовец я, Женька! Теперь уж и впрямь без надежд и шуток.

— Твоя американка померла?

— Да!

— Ну и черт с ней! Она была и не была, как призрак. Годы жаль. Силы ушли. Она бросила, уехала от тебя!

— Не от меня! Она — мать. Не захотела детей оставить. С ними ушла. И навсегда…

— Да брось ты на хрен лапшу вешать! Она этим детям, как блохе лапти, век не нужна! Искала приключений на старую жопу! Вот и нашла! Чего ее жалеть? Путевая не стала бы вязать руки молодым, навязываться в обузу. Пощадила бы молодых. И осталась бы с тобой допердеть до погоста тихо, как настоящая старуха. А эта, плесень! Идет она к хренам! Вот нашел о ком пожалеть, чудак! — отвернулся Женька.

А Николай открыл третье письмо:

«Мне кажется, что я пишу на адрес без получателя. Почему ты не отвечаешь, отец? Неужели не хочешь поддерживать переписку? Или потерян всякий их смысл? Или, простившись перед отъездом, навсегда выкинул из памяти? Я не могу объяснить твое молчание для себя разумными доводами. Даже если бы ты не был в Смоленской области, мог узнать о наших письмах и попросить передать их тебе. Но вряд ли ты помнил о нас. А значит, права была мать, сказавшая незадолго до смерти, что ты сродни ветру, сеющему семена, разносящему их по всему свету, но не способному вырастить и одно. Из тебя не получился муж, не состоялся отец, не дозрел дед. Тебя и мужчиной нельзя назвать, потому что, отравив жизнь семье, ты не сумел устроить свою судьбу. Ты не сумел найти в своей душе и каплю тепла, чтобы посочувствовать смерти матери, остался молчаливым, как пень… Что ж, твое молчание расцениваю по-своему. И это мое письмо к тебе — последнее. Больше не потревожу, не напомню, что у тебя когда-то была семья. Ты сам инициатор этого исхода! Конечно, не огорчишься. Таким беззаботным легко живется, их не точит ни совесть, ни память. Одно знай, когда придет время финиша, никто не пожалеет. Не вспомнит добрым словом. А внуки станут стыдиться тебя и навсегда забудут имя твое — подкидыш…

Я не прошу тебя ответить нам. Это дело твое. Можешь забыть наш адрес. У тебя больше нет родии. Ты один. И я больше не сочувствую, не хочу понимать тебя. Я говорю: прощай…»

«Вот так! Я во всем виноват! Они меня выкинули из моей квартиры на улицу, оставили без угла, а теперь упрекают, почему не даю ответ, не имею адреса! Нужен был повод, чтобы порвать со мной? Ну, получили его! Легче стало? На что бы я жил, если б не работал? В Сероглазку уехать? Живьем в могилу зарыться? Не спешите ли хоронить? Я покуда не на ваших харчах! Не нужен никому? Не способен вырастить? Легко живу? Не приведись тебе мое, сынок! Давно б сломался, как лучина… Я не отец? А ты — мужчина? Истеричная баба! Стоило из-за океана, с такой дали, посылать эдакую глупость? Стыдился б писанины такой!» — сплюнул под ноги зло. #

И, повернувшись к Женьке, сказал твердо:

— Полгода осталось мне до пенсии. Их с тобой допашем. И в последний раз подкинешь меня сюда уже насовсем. Навсегда. Пойду к Варюхе бросать якорь! — Направился к бабе напролом, через борозды и грядки.

Женька смотрел ему вслед изумляясь, не узнавая. Он много бы отдал, чтобы услышать, как Николай будет говорить с бабой.

А тот, не глядя под ноги, пер буром. Варвара сидела, нагнув голову, и не сразу увидела Николая. Услышала его дыхание, когда он был совсем близко, в двух шагах.

— Варя! Варенька! А если я попрошусь у тебя на полгода, чтоб пенсию мне заработать хорошую, отпустишь меня? Дождешься? — глянул бабе в глаза.

Варвара встала, подбоченилась:

— Коль так, решился мужуком стать? Никаких отсрочек тебе не выйдет! Понял иль нет? Не нужна мне большая пенсия. Проживем с тем, что есть. А тебя никуда никогда не отпущу ни на минуточку. Я тебя, может, много лет, а может, всю свою жизнь ждала.

— Варя! А как Женька? Ему совсем немного осталось, всего три месяца!

— Пусть свою жену спросит, что нужней, покороче станет его дорога…

И глянув в глаза Николая, спросила:

— А письма тебе от кого пришли?

— От бывшей семьи. В Америке они живут теперь. Жена уже умерла. Климат не подошел.

— Зачем же поехала, тебя оставила?

— Да мы вместе и не жили. Только поначалу. Что теперь о том? Мы с нею всю жизнь чужими были. Иначене оказался б на обочине…

— Думала счастье найти, а сыскала погибель. От добра добра не ищут. Коль с тобой не сжилась, с кем могла ужиться?

— Ятоже не подарок! Дома почти не жил. Сына она сама растила.

— Теперь все так живут. Да и раньше мужуки в заработки ходили, бабы — дома с детьми, по хозяйству управлялись.

— Какое хозяйство? Она врач. Работала.

— А чего ей недоставало? Мужука?

— Так ведь мужик, он должен быть хозяином, отцом! Из меня не получилось ничего. Теперь и сын упрекает. Говорит, что я никчемный отец и дед.

— Сам говно! Был бы путним, не сбег в Америку! Иль у нас не нашел себе места. Видать, ни с кем не сжился. Добрые люди по свету не блукают. Дома живут. В ем и места, и работы завсегда на всех по горло. А говно всю жизнь по верху мотается неприкаянно. Ему любая лужа или яма — что дом родной! Такие и в раю ущерб сыщут. Зачем он тебя бросил, коль себя путевым считает? Тож мне, сынок! — разозлилась Варвара, но, увидев идущих из деревни троих людей, вгляделась, ахнула обрадованно: — Гля! Коля! Родня нагрянула с городу. Валюха с мужуком. И Сережка с ими! Во, радость!

Все вместе! Познакомитесь! Да как мне величать тебя нынче, соколик мой?

— Как всегда! Как раньше!

— Раней ты гостем был! Нынче как?

— Эх, пенсию бы надо!

— Закинь, сказываю! Не моги боле блукать. В доме что нужней? Деньги иль хозяин? — прищурилась баба.

— Это кому как!

— По мне — хозяин! Иболе ни слова про пенсии. Слава Богу, не голодуем. Не в деньгах радость. Живем светло. С тобой еще краше станет. Не зарься на богатство, что в сундуках лежит, глянь на ту, какая на ем сидит! — подбоченилась, усмехнулась и сказала: — Как с мужуком родню знакомить стану. Но ты не сбегишь? Не осрамишь меня?

— Коль согласна, я ж не дурак! Кто от своего счастья бежит? Хватило с меня бед. Спокойно жить хочу.

— Вот и славно. Чего боле желать? Унас, конечно, не Америки! Но мы родились здесь. Ипусть не стали культурными и грамотными, живем просто, но любит нас земелька наша. Не всем на ней розами жить, есть и ромашки, так схожие с нами — деревенскими. Нет у нас красы и форсу. Но Господь и нам дал свои радости, детей и внуков. А знать, и мы нужны под небом. Инаши молитвы слышны Богу. Ислезы наши сушит, и радости дарит. Мы — лесные да луговые. Потому живучие. Розы всяк сорвать норовит. Они заморозков боятся. Потому как неженки. А мы ничего не пужаемся. Живем, закинув к небу голову. Ногами в земле, душой и сердцем — с Господом. Он и помогает нам, простым трудягам. Невелики наши запросы. Может, оттого все нужное имеем. Ине мечемся! Не мыкаемся по Америкам. На что она нам — русским? Мы на своей земле появились! В нее и уйдем! Бездельник тот, кто себя прокормить на ей не сможет. И тебе, Миколай, коль решился остаться с нами, блукать не дозволю! Дом и семья без мужука, ровно человек без головы, жить не сможет. Свыкайся тут с нами. На своей земле. Она не забидит, не предаст, не бросит и ни в какую заграницу не сбегит от тебя! И мы такие же. Пошли с родней знакомиться. Глянь, они уж во дворе, — пошла по тропинке рядом с бороздой, гордо вскинув голову.

Николай шел следом.

— Ну что? Уломал? — спросил глазами Женька. И понял по легкому кивку: «Все в порядке».

Опустил голову водитель, понял: обратно придется ехать одному. Николай остается здесь навсегда. Иначе быть не может. У него теперь своя семья. Вон как окружила его родня. В тесное кольцо! Попробуй, вырви оттуда! Колькина баба не только его — Женьку, саму фуру в горсть возьмет и выкинет не только от ворот, а из области. С нею не поспоришь, крутая баба. А руки! Не у всякого мужика такие. Сожмет кому ладонь, тот в портки все сделает, С нею Кольке легко будет. Эта — не прежняя. Надежна, как скала…

…Прошло полгода. Рядом с домом Варвары рос с каждым днем сруб нового дома. Просторным его задумали, чтоб всем места хватило. Каждое бревно тщательно смолилось, подгонялось в пазы, шпаклевалось. Вот-вот будет готов первый этаж. Уже обработаны подвалы. На кухне печь выложена. Кроме кухни и столовой здесь три комнаты будут. И кладовая. Так всей семьей решили. Вот и строят каждый день Николай и Александр, Иван Степанович и Сережка. С раннего утра до ночи топоры и пилы звенят. Все заняты, каждому дело нашлось.

Варвару со Стешкой не отрывают. У них своих забот полно. С огородами и хозяйством, на кухне надо успеть. С маленькой Машенькой девчонки занимаются. Научили ходить, говорить. Не забывают прибрать в доме, во дворе и в сарае.

Любка уже помогает Варваре на кухне. Берется стирать. Ленка к школе готовится.

Полгода прошло, как Николай Калягин жил с Варварой, навсегда отказавшись от прежней жизни. Он успел отвыкнуть от скитаний и холодов, от дорожной еды и неудобств, от грубостей и одиночества, от страха перед каждым предстоящим днем, рейсом. Он строил дом. А семья… Она сразу восприняла его. Без проверок и приглядываний. На них попросту не было времени, как всегда в жизни случалось, сколько ни цвети в поле сорняк, его вырвут. А добрый всход уберегут…

— Коля, голубчик, не сорвись, соколик мой! Побереги себя! — уговаривает всякий вечер Варвара, жалея мужа. Куда делась былая грубость бабы? Шелковой стала, послушной. Да и как иначе, если появился не просто муж, хозяин, а и заботчик. Он сам уже на третий день предложил дом построить. Сам и взялся. За ним и другие потянулись. Поначалу трудно было. Зато теперь душа радуется. Растет дом с каждым днем. Большой и просторный. В нем всем места хватит. Через пару недель уже под крышу подведут второй этаж.

Конечно, в этом году закончить не получится. Срубу надо дать устояться, просохнуть.

— В эту зиму как-то переживем. На следующий год — в новый дом жить пойдем. Там и молодым, и детям просторнее. Нужно мне с Саней поговорить. Пора колеса купить. Хватит им с Сережкой мучиться. Пусть подержанную, но на ходу чтоб была, присмотреть нужно, — говорит Николай.

А в воскресенье, когда из города приехали родители Сашки, Николай позвал их для разговора.

— Машину? Конечно, нужно бы. У нас есть немного. Мы же квартиру продали.; Деньги целы. Чего ж? Только хватит ли?

— Сложимся. Я половину вложу из своих. Не за спасибо работал. Аи в дом еще кое-что понадобится подкупить. Глядишь, ребята наши на мальчонку решатся. Семья будет крепче! — рассудил Николай.

А через месяц, уже по холодам, подогнал Сашка прямо к крыльцу новехонькую «девятку». Вся семья радовалась. И только старая кляча, выйдя во двор, долго не могла понять, как бегает новый конь, если для него не запасли на зиму ни овса, ни сена?

Зимой работы стало меньше. И вот как-то вечером попросила Варвара Николая прочесть письма сына из Америки. Человек долго отказывался. Не хотел. Но его уговорили. Он прочел. Варвара, слушая их, головой качала, сердилась втихомолку. А после третьего не выдержала:

— Отпиши ему! Все как есть пропиши! Усовести злодея!

— Негодяй! — побагровел Сашка и предложил внезапно: — Хочешь, я ему напишу?

— Э-э нет, Сашок! Уж если сыну своему, то сам напишу. Какой ни на есть, он — мой!

А на следующий день, уже под вечер, взялся за письмо. Писал его до глубокой ночи:

«Здравствуй, Павел! Я знаю, это письмо ты уже не ждал! И как думаю, давно выбросил меня из памяти, поверив, что закончена моя жизнь. Оно и верно, бесшабашному ветру нет места среди серьезных людей. Я не отец и не мужчина! Не имею права рассчитывать на память в сердце твоем! Такие выводы еще много лет назад сделали вы с матерью. Я был нужен вам, лишь когда нужда хватала за горло обоих. Я помогал ее переживать и становился любимым. Правда, только в письмах. Вы ждали меня не как родного человека. Иначе не выставляли бы в тот же день на улицу, как бездомную собаку, наплевав в душу. Кто, кроме вас, посмел бы вот так унизить и предать? Только вы, моя семья… У меня за всю жизнь не попалось на пути столь жестоких и бессердечных людей, как вы, считавших меня подкидышем.

За все годы моих страданий никто из вас не только не помог, не поддержал в трудную минуту, но и не поинтересовался, как живу и жив ли вообще?

Оно и неудивительно! Ты слишком много унаследовал от матери, став ее копией. И ни разу не попытался понять, почему у нас не получалась семья? Все дело в том, что она, как и ты, умела жить лишь для себя! На ближнего и родного не хватало тепла. Именно такие могут выкинуть из квартиры, даже не задумываясь, а есть ли куда пойти, имеется ли у человека угол? Так поступали она и ты!

Упрекаешь, что не писал? Не оправдываюсь. Но я работал и получил письма с опозданием. Я дал тебе адрес своего последнего причала. Я не спешил бросать якорь, выверял все, боялся ошибиться, навязываться. И, честно говоря, в глубине души ждал, что буду нужен вам, что. позовете! Ждал верной собакой — все годы, что кто-нибудь из вас двоих скажет мне когда-то: «Останься! Ты нужен здесь!»

Я напрасно мечтал. Я придумывал вас. Мы слишком разные и чужие друг другу. Будь я таким, как ты считаешь, я не дожил бы до нынешнего дня. И не пришел бы к своему причалу. Не имел бы его. И никогда меня не приняли бы здесь.

Мне до сих пор помнится твоя поспешность, с какою подсунул мне заявление, написанное тобой от моего имени, где я соглашаюсь на продажу квартиры и не имею к тебе никаких претензий. Стоило мне подписать эту бумажку, как вся семья потеряла интерес ко мне, к самой встрече и явно дали мне понять, что я в этой квартире — лишний.

Если бы не эта подпись, я так и не увидел бы своих внуков! Ты никогда не позвал бы и не стал настаивать на встрече. Я всегда был лишним в вашей семье. Но ждал, что с возрастом ты поумнеешь, пересмотришь свое. Пустые иллюзии! Ты лишь укрепился в своей подлости. И посмел свои недостатки и просчеты взваливать на плечи других. Ты не смог найти себе место под солнцем в России! Но ведь те, кто искали тебя здесь, еще легче разыщут там! Не за деньги, не за долю, за подлость хотят отплатить тебе. Это я услышал в те дни, — когда разгружали товар на твоих складах. Я не хочу, чтобы люди расправились с тобой, и молю судьбу не допустить расправы. Ибо над каждым из нас есть Господь. Его кара, поверь, страшнее любого человечьего наказания. Он спросит разом — за все!

Ты пишешь, что снится Россия. Ее березы, ее леса? Как страшно мне, Пашка, писать тебе такое, но ты обрубил все корни. Тебе не вернуться. А как будешь жить — не представляю. Да и чего она стоит теперь, твоя жизнь? Ты избавился от плохого отца, никчемной родины, лишился матери! Скажешь, избавился от страха? Лукавишь! В твоей пустой душе нет места другим чувствам! Ты знаешь, что проиграл и в этот раз! Но никогда не признаешься в том, потому что тебе уже не перед кем каяться и просить прощенья! Ты уже разделил мою прежнюю участь и стал одиноким в своей семье! Иначе не снились бы наши березы! Но я оставался на своей земле. А ты — на чужбине. У тебя и дома — заграница! Ты всем чужой. И скоро, очень скоро придет к тебе прозренье. Но ты не сумеешь ничего исправить и изменить.

Мне жаль тебя! Как заблудившегося в гордыне и алчности! Я видел, что ты гибнешь. Но ни одна лодка, ни один человек уже не способны спасти тебя от самого себя.

Кстати, тебе известно, что ветер, сколь ни гуляка, всю жизнь ищет свой причал. Я тоже искал его — в семье. Но ваша — оказалась миражом. Но судьба не без милости. И у меня имеется семья. Моя! Не призрачная, не придуманная. Здесь меня ждали, любили всегда! И я наконец-то обрел то, что хотел иметь, что искал всю жизнь. У меня имеются дети и внуки. У меня жена, какой не нужны мои заработки, а лишь я! Она действительно умеет любить и ценить во мне человека! В подтвержденье высылаю фотографию, как ты и просил. Не беспокойся, мне не нужна твоя помощь. Брошенный тобою, я снова выжил. И поверь, не пропаду. Не все на свете негодяи.

Ты, как и мать, подумаешь, что эти тылы для себя я приготовил давно! Заранее знай — ошибся. На этот шаг толкнули твои письма, где ты, сын, отказался от меня навсегда, даже не узнав, почему не получал ответа? Тебе, как всегда, понадобился повод! Слабое утешение для мужчин. Да и мужчиной назвать тебя не могу. Истеричная бабенка, и та постыдилась бы поставить под ним свою подпись. Что осталось в тебе от сына? Фамилия и отчество? Уверен! Скоро сменишь их! И мою незвучную фамилию — на импортную, с этикеткой и ценником. Как ты теперь предпочитаешь! Чтобы все было звучно и со вкусом!

Эх, ты! Семья без корней и тепла! Летучий Голландец! Я простил тебе все! И давно не обращаю внимания на твои наскоки. Знаю их причину. Ты потерял уверенность в себе. Но кто виноват? Обрекающий на одиночество живую душу обязательно сам становится скитальцем! И даже самый красивый цветок, оторвавшись от корней, не обретет жизни.

Я не прошу тебя ответить мне! Это твое право! Я не претендую даже на право считаться твоим отцом! Мы слишком далеки друг от друга. Дело не в расстоянии. Оно преодолимо. Нельзя перешагнуть то, что пролегло между нами навсегда! Эту пропасть ты проложил своими руками. Загладить ее уже нет сил и времени. Ты всегда спешил. А потому опоздал. И не увидел в жизни самого главного, оставшись навсегда в моей памяти обиженным ребенком, так и не ставшим мужчиной…»

Content

Нетесова Эльмира
Подкидыш

ГЛАВА 1 ШКЕЛЕТ

Глава 3 Женихи

Глава 4 ВОЗВРАЩЕНИЕ В БУДУЩЕЕ

Глава 5 Новая родня

Глава 6 КАПРИЗЫ СУДЬБЫ

Перелом

Глава 8 Пути-дороги дальние

Глава 9 ВОСКРЕСШИЙ ИЗ ЖИВЫХ

Глава 10 Последний причал