Наталья Борохова

Личная жизнь адвоката

Глава 1

В домашнем кабинете профессора Винницкого царил полумрак, несмотря на две зажженные настольные лампы, свет которых падал главным образом на рабочий стол. Среди вороха книг и журналов восседал сам ученый муж, сооружая своими руками странную конструкцию, состоящую из костей. Профессор щурился, прилаживая к тонкому металлическому каркасу многочисленные позвонки. Мелкие детали норовили то и дело упасть на пол, затеряться в беспорядке на письменном столе, что было немудрено. Кусачки, клей, скотч, тюбики с краской, ножницы и прочие нужные предметы путались под руками, и профессор время от времени отпускал в адрес своих неодушевленных помощников беззлобный комментарий. Ругаться он не любил и не выносил, когда в его присутствии кто-нибудь выражался слишком круто. Он относил себя к старой школе ученых и не признавал никаких иных авторитетов кроме научных. Бытовых проблем для него не существовало в принципе, поскольку они всецело лежали на плечах его жены. Профессору можно было дать все шестьдесят, а то и больше, а все по причине круглой, сгорбленной спины, испорченной многочасовым сидением за письменным столом. Седые, неряшливо причесанные волосы и бородка тоже добавляли ему возраста, и шустрый подросток, уступающий ему место в автобусе со словами: «Садитесь, дедуля!», бывал немало ошарашен, заметив под кустистыми бровями насмешливые молодые глаза. Профессору было всего сорок восемь, но об этом знала разве что его жена. Все ее попытки облагородить внешний вид супруга имели временный успех, поскольку уже через день после посещения салона красоты все возвращалось на круги своя.

Вот и сейчас Милица Андреевна стояла рядом, как грозный страж, и с неудовольствием взирала на творческий беспорядок в кабинете ученого. Она слишком хорошо знала, как сложно оттереть поверхность румынского стола от клея и какие царапины оставляют на дереве металлические инструменты. Обычно она редко сдерживала себя, чтобы не устроить проборку мужу, ведь чудесный гарнитур из каталога, как, впрочем, и многие другие вещи в доме Винницких были приобретены на ее деньги. Она крутилась как белка в колесе, заведуя автосалоном по продаже дорогих машин, получала неплохую прибыль, а возвращаясь домой, не успев перевести дух, погружалась в пучину бытовых проблем. Она контролировала сына, принимала гостей от прислуги, требовала, чтобы ее указания исполнялись в точности. Профессор не был ей в этих делах помощником. Он так и остался большим ребенком с толстыми книжками, грезящим о каком-то научном открытии, которое скоро перевернет мир. Сказать по правде, она и сама когда-то верила, что муж получит Нобелевскую премию и она отправится с ним в Стокгольм разделить радость победы. Но годы шли, стены кабинета покрывались многочисленными дипломами, но международное признание все как-то обходило ученого стороной.

Сегодня Милица Андреевна зашла в кабинет мужа не за тем, чтобы принести ему чай, и даже не для того, чтобы поинтересоваться, как продвигается его новая научная работа. Ей нужно было поговорить с профессором на более земную тему, но для начала неплохо бы улучить подходящий момент. Ученый был занят своим злосчастным скелетом и обращал на нее внимания не больше, чем на книжный шкаф в углу.

– Знаешь ли ты, дорогая, что у кошки около двухсот сорока костей? – спрашивал он, ныряя под каркас, чтобы проверить, как скелет смотрится снизу.

– Не знала, но это в высшей степени интересно, – проговорила жена, не выразив голосом ни малейшего оптимизма. Она явно не была настроена ждать, когда ученый завершит сооружать из несметной кучи костей единую конструкцию. В их семье назревала драма, по сравнению с которой перспектива получения Нобелевской премии казалась ей сейчас не такой заманчивой, как раньше.

– Тебе правда интересно? – спросил профессор, имея в виду, конечно же, кошку, останки которой он сейчас склеивал с таким усердием. – Ученые до последнего времени полагали, что общий язык с этими чудными созданиями первыми нашли жители Древнего Египта около четырех тысяч лет назад. Считалось, что именно в древнеегипетском государстве появились первые домашние кошки…

Разумеется, кошка его интересовала куда больше, чем собственная жена, и это обстоятельство сильно огорчило Милицу Андреевну. Она вошла в кабинет мужа в новом костюме, выгодно обрисовывавшем ее крупную, статную фигуру, но он не обратил внимания ни на ее красоту, ни на обновку. Она была женщиной в самом соку, и ее возраст в сорок пять лет вряд ли являлся предвестником скорого увядания. Полная грудь, крутые бедра, широкоскулое лицо – кровь с молоком. Голос Милицы звучал весомо, и ей не было нужды кричать, для того чтобы ее услышали подчиненные. Все в ее жизни до недавнего времени находилось под жестким контролем. Но сейчас происходило нечто такое, от чего даже ее волевая натура испытывала неприятную растерянность.

– Антон, я хочу переговорить с тобой, и было бы лучше, если бы ты на время оторвался от своей работы. Это касается очень серьезных вещей, – она вдохнула в грудь побольше воздуха. – Наш сын в опасности!

Профессор взглянул на нее поверх скелета. Было видно, что мысли его остались блуждать в Древнем Египте.

– Артем болен? – спросил он, видимо считая, что это единственная причина, из-за которой стоит тревожиться.

– Можно сказать и так. Во всяком случае, ничем иным я не могу назвать его странное увлечение этой девицей.

– Девицей? – переспросил профессор.

– Да, девицей. Очнись, Антон! Речь идет о той самой особе, которую он постоянно притаскивает к нам домой.

– Значит, он все-таки не болен, – глубокомысленно заметил профессор, прилаживая к каркасу очередной позвонок. – Что плохого ты видишь в том, что он встречается с девочкой? По-моему, это вполне обычно для его возраста. Он уже не ребенок. Ему м-м… двадцать… э…

– Двадцать пять, – подсказала жена.

– Вот видишь, двадцать пять. Мы в этом возрасте, кажется, были уже женаты.

– Мы – это другое дело! – отрезала Милица. – Неужели ты не понимаешь, что он губит себя, связывая судьбу с безродной дворняжкой?

Профессор оторвал взгляд от скелета, и в его глазах мелькнуло что-то вроде иронии. О, Милица Андреевна хорошо знала это выражение! Так смотрели на нее его родители, заслуженные профессора старейшего университета страны, когда молодой, безусый Антон привел ее знакомиться с ними. Кто она была для них, юная простоватая девчонка с рабочей окраины? Она и говорить-то толком не умела, все больше молчала, чтобы ее деревенские «чо», «взаправду» не резали им слух. Они, конечно, не стали отговаривать их от женитьбы (тем более что Милица была уже на третьем месяце). Но этот их взгляд, жалостливый, снисходительный, даже какой-то брезгливый, как некоторые смотрят на бездомных собак, преследовал ее всю жизнь. Она окончила политехнический институт, а когда грянула перестройка, с головой окунулась в торговлю: ездила за товаром, сама стояла на рынке. Она трудилась до изнеможения, пока Антон корпел над своей диссертацией, тащила деньги в семью, надеясь заслужить их одобрение. Они ели суп из окорочков, не гнушались апельсинами, но «спасибо» говорили без малейшей теплоты, да и по-прежнему не впускали ее в их беседу. Да и о чем могли говорить с базарной торговкой университетские профессора? Почем нынче цены на югославские сапоги? Даже когда Милица Андреевна ушла с рынка и занялась мужским автомобильным бизнесом, в их сердцах не растаял лед. Но тогда она уже сама плюнула на этих «музейных экспонатов» и стала жить без оглядки на их научные авторитеты. Купила квартиру, потом машину и обстановку, возглавила автосалон. Всем вокруг она казалась жесткой и деловой, но в глубине души, прикрытой броней самодовольства, Милица так и осталась девчонкой, робеющей перед громкими научными регалиями. Вот почему она так безропотно несла на своих плечах заботу о супруге – ученом. Ей нравилось быть «профессорской женой», словно это отбрасывало и на нее отблеск элитарности. Но иногда (вот как сейчас!) взгляд Винницкого ставил ее на место.

– Не надо на меня так смотреть! – вскипела она. – Видит бог, сейчас я не говорю ерунду. Речь идет о твоем единственном сыне, будущем блестящем адвокате. У него место в аспирантуре, квалификационный экзамен на носу. Не время сейчас для любви. Тем более для такой, – добавила она в сердцах.

Что бы там ни говорили его милые родственнички, что бы ни думал сам Антон, она в профессорскую семью со своим уставом не лезла! Пришла тихонько, села в сторонке, боялась слова вымолвить. Со временем научилась сносно выражать свои мысли, избавилась от слов-паразитов, приобрела какой-никакой лоск. Но та, что явилась к ним однажды под руку с сыном, заставила Милицу забыть светские манеры. Девчонке явно было наплевать, в какую семью ее занесло ветром, и блистать хорошим воспитанием, хотя бы ради родителей своего друга, она не намеревалась. Рыжая, веснушчатая, с беспокойными зелеными глазами, она держалась вызывающе дерзко. В ней за версту можно было признать охотницу за толстыми кошельками. И куда смотрел ее сын, когда тащил ее домой? Хотя ей известно, куда смотрят приличные образованные мальчики из хороших семей. Конечно, на грудь в вырезе белой майки и на ноги, еле прикрытые джинсовой юбкой. От таких, как она, мужчины враз глупеют и мечтают только о том, чтобы затащить подобную жар-птицу в постель. А ее претенциозное имя Ева! От него так и веяло первородным грехом. Да еще ее плебейская привычка – постоянно жевать жвачку! В общем, Милице Андреевне было от чего вздрогнуть.

– Мне кажется, ты слишком сгущаешь краски, – проговорил супруг, не отводя глаз от своей работы. – Они еще не идут под венец. В их возрасте встречаться и расставаться – это нормально. Вот увидишь, они скоро разбегутся.

– Но они уже спят вместе! – выдвинула новый довод Милица. О том, что парочка вовсю метит кровати в их доме, ей сказала домработница Саша. Та не скупилась на подробности, и хозяйка узнала много чего, что буквально повергло ее в шок. По этическим соображениям она не стала утомлять профессора деталями сексуальных оргий, о которых тот даже и не подозревал, сидя день-деньской в своем кабинете.

– Не будь такой старомодной, голубушка! – проговорил Винницкий. – У мальчика здоровый сексуальный аппетит. Неужели ты хочешь, чтобы в свои двадцать пять лет он был девственником?

– Нет, но эта девица ведет себя совершенно неприлично! Насколько я знаю такую породу людей, следующее, что она нам преподнесет, так это известие о своей беременности. Бьюсь об заклад, твоя врожденная мягкость не позволит тебе выставить пузатую девчонку за порог.

– М-да! Это было бы не слишком хорошо.

– А я о чем говорю! – встрепенулась Милица, получив хоть какую-то поддержку. – Кроме того, ты забываешь, как непорядочно Артем повел себя по отношению к Жанне.

– К Жанне Лисовец?

– Ну, конечно. Это же дочь наших близких друзей. Ты хочешь, чтобы мы с ними превратились в заклятых врагов?

– Разумеется. нет. Профессор Лисовец был ближайшим другом моего отца, и сейчас, когда того уже нет в живых, я не могу позволить себе…

– Да-да. А девочка – просто чудо! Воспитанная, образованная. Говорят, у нее уже есть место в юридической фирме. Жанна и Артем – оба юристы. Они словно вылеплены из одного теста, как твои отец и мать.

– Верно-верно.

– Да и сам Артем был от нее без ума. Ты помнишь? Она одно время часто у нас бывала. Они вместе сидели в гостиной, гуляли в саду. Сын провожал ее до дома и возвращался обратно. А теперь где его носит? Знаешь, что он вторую ночь не ночует дома? Совсем от рук отбился. Звонили из университета. Жаловались, что за полгода он не опубликовал ни одной своей работы.

– Как ни одной?! – возмутился профессор.

Милица знала, на какую мозоль жать. Если Винницкий оставил без внимания сексуальные подвиги сына, то равнодушие к научной карьере являлось в его глазах преступлением.

– Да, мне так и сказали: «Если бы не уважение к научным заслугам профессора, то место в аспирантуре следовало бы отдать другому молодому человеку».

– Ах, но вот это действительно проблема! Почему же он не занимается наукой?

– Ответ прост, – пожала плечами Милица, в душе поздравляя себя с победой. – Артему просто некогда. Он день и ночь проводит с этой девицей, где же взять время на научные статьи?

– Что же делать?

– Нужно с ним поговорить. Жестко, по-мужски. Мне кажется, мы и без того проявили благородство, принимая в своем доме девицу без роду и племени! Как вспомнишь, сколько неприятностей она нам причинила… – вздохнула Милица. – Ну, да ладно. Но когда на кону стоит будущее сына, мы должны объединить наши усилия.

– Но если он не захочет послушаться? – по-детски наивно спросил профессор.

– А ты найди слова для того, чтобы он послушался. Прояви характер. До сих пор они просто не встречали отпора. Довольно этих воскресных обедов и разговоров в кабинете. Ты же видишь, что из этого ничего не вышло? Девица просто вешается ему на шею, а он ведет себя как настоящий осел.

– Да, но это может быть непросто. А не приходило тебе в голову, что это может быть любовь?

– Ни на единый миг. Ты разве не заметил, какими глазами она рассматривала наш дом? Ей-богу, она определяла на глазок метраж! А этот ее ответ на невинный вопрос: «Чем вы любите заниматься?» «Любовью!» Разве это ни о чем не говорит?

– М-да! Не буду отрицать, это очень м-м… экзотичная особа.

– Пренеприятная!

– Очень экспрессивная и обожающая эпатаж.

– Ты очень мягок в формулировках. Но я со своей стороны готова пойти на крайние меры. Во-первых, я ограничу траты Артема. Оставшись без денег, он скоро ей наскучит, и она уйдет пастись на другое пастбище. Ну, а во-вторых, я больше не пущу эту девушку на порог.

– Что же ты хочешь от меня? – растерялся профессор, искренне не понимая, чем он может быть полезен. Ну, в самом деле, не драться же ему с подружкой сына!

– Я жду от тебя поддержки, понимаешь? – сказала Милица, заглядывая ему в глаза. – Ну, и мужского разговора с Артемом, конечно. Мы должны выступить единым фронтом.

– Только не проси меня объясняться с ней! – взмолился ученый.

– Нет, от этого испытания я тебя избавлю, – улыбнулась Милица, ласково касаясь плеча супруга. Еще не хватало, чтобы интеллигент объяснялся с дворовой хулиганкой. Ведь она может… У Милицы Андреевны хватало воображения, чтобы ощутить нависшую над ним угрозу. Эта Ева запросто может его изнасиловать!

* * *

Артем нетерпеливо потянул Еву за рукав.

– Не дергайся. Ты выглядишь замечательно.

– С чего ты вдруг решил, что я дергаюсь? – привычно ощетинилась она и в этот же момент поняла, что ее парень прав. Она нервничала, и это ощущение было для нее новым, ведь она всегда привыкла быть сама по себе. Ей было плевать, что подумают о ней люди, и она ни чуточки не стеснялась, когда впервые, под руку с Артемом, перешагнула порог его дома. Знакомство с родителями напоминало ночной кошмар, но она и тогда не растерялась. Что же с ней произошло за эти полгода, что чужое мнение стало для нее таким значимым? Она взглянула на своего спутника, и ее губы помимо воли расплылись в довольной улыбке. Артем был бесподобен. Он походил больше на выпускника какого-нибудь британского университета или молодого служащего с Уолл-стрит. Конечно, Ева не была ни в Англии, ни в Америке, но именно так она представляла себе перспективных деловых парней. Артем был высоким, стройным, с обезоруживающей улыбкой. От него веяло каким-то аристократизмом (не шутка ведь – три поколения профессоров!). Он говорил красиво, вел себя безупречно, но рядом с ним она всегда ощущала собственную ущербность. Но если раньше она относилась к этому безразлично, то теперь это обстоятельство начало ее всерьез беспокоить. Что, если она не понравится его друзьям? Примут ли они ее как достойную пару Артему Винницкому?

– Я не дергаюсь, просто чувствую, что меня загоняют в банку с пауками, – сказала она, глядя на него с обожанием.

– Так, так. Значит, вот как ты называешь моих друзей? – нарочито строго спросил он, но тут же его лицо разгладилось. – Не беспокойся, ты им понравишься. Пойдем быстрее.

– Постой, но мы еще не успели с тобой договориться, – она попыталась удержать его за руку, но он подхватил ее и потащил за собой, как на буксире. – Как ты представишь меня? – спросила она сквозь смех.

– Ты – моя девушка. Об этом уже все давно знают, вот только в глаза тебя еще никто не видел.

– В этом-то и проблема, – вздохнула Ева. – Но помимо того, что я твоя девушка, что ты обо мне скажешь? Не будешь же ты говорить, что я работаю медсестрой в заштатной больнице?

– Не понимаю, что ты имеешь против. Я думаю, всем моим друзьям такие веселые сестрички, как ты, делали укол, а иногда и клизму. Впрочем, если тебя это так смущает, я представлю тебя врачом.

– Врач – звучит намного лучше. Надеюсь, никто из твоих друзей не решит воспользоваться моими профессиональными услугами.

– Забудь. У моих друзей есть свои врачи.

Так, смеясь и подначивая друг друга, они оказались на широком дворе загородного дома, где, по словам Артема, намечался грандиозный пикник. Приглашенных было довольно много, и Ева занервничала, увидев красиво одетых молодых мужчин и женщин. Стоял погожий летний день, и гости были в светлых брюках, цветастых сарафанах. На головах у некоторых девушек были кокетливые шляпки из соломки с лентами.

Ева поздравила себя с тем, что, послушавшись совета Артема, надела легкий льняной костюм и яркую бижутерию. Кстати, и то, и другое он купил ей сам. Ведь в гардеробе Евы не было ничего из того, в чем можно явиться в приличное общество. Она любила короткие юбки и шорты из джинсы, блузки и топы с огромными вырезами, эпатажные туфли на завязках. Он же называл такую одежду вульгарной, лишенной вкуса. «Ты – красивая девушка, Ева, – говорил он, – и для того, чтобы все вокруг оценили твою красоту, нет необходимости выставлять свои сокровища напоказ». Она горячо возражала, отстаивая любимую кофточку, которую Артем отправил в урну рядом с магазином модной одежды. А сейчас, представив себя в своей обожаемой «рыбьей чешуе» среди элегантных женщин, Ева испытала смущение. Ей хотелось им нравиться. Всем. Ей хотелось, чтобы Артем ею гордился.

Он представлял Еву своим друзьям, называя имена, которые в ее голове тотчас смешивались в кучу. Она улыбалась и пожимала протянутые ей руки. В глазах мужчин она видела явный интерес и симпатию, выражение лиц их спутниц было неопределенным. Они явно изучали новую подружку Артема, причем искали недостатки, а не достоинства. Обычно Ева такого пристального внимания к своей персоне не выносила и начинала дерзить. Но сегодня она дала себе слово, что будет вести себя в высшей степени прилично. Артем не должен был за нее краснеть.

– Скажите, Ева, а в какой области медицины вы специализируетесь? – застал ее врасплох один из гостей.

– Я э-э…

– Она – нейрохирург, – пришел ей на помощь Артем.

– Совершенно верно, – благодарно улыбнулась Ева. – Моя специализация – нейрохирургия.

– Это, должно быть, очень интересно?

– Не то слово! Это просто потрясающе. Знаете, когда я делаю трепанацию черепа…

– Ева! – схватил ее за руку Артем и виновато улыбнулся. – Мы же договорились. Ни слова о работе, – и уже обращаясь к любопытному гостю, пояснил: – Вы знаете, когда ее спрашивают о профессии, ее не остановить.

Дальше она старалась молчать, улыбаться и кивать головой. Ева совсем недавно заметила, что многозначительное молчание сбивает людей с толку. Не говоря собеседнику ни слова, а играя лишь одним лицом, можно сойти за кого угодно. Но стоит вставить свой комментарий, типа «отпад», «клево» или «потрясно», тебя в лучшем случае посчитают эксцентричной особой, в худшем – выпускницей технического училища.

Она увидела среди гостей близкого друга Артема и встревожилась не на шутку, ведь он знал, откуда она взялась и каким ветром занесло ее в объятия Винницкого. Это была не самая приятная история, о которой Ева старалась не вспоминать. Но Валерий вел себя прилично и даже подыграл ей, заявив, что встретил ее в отделении нейрохирургии во время врачебного обхода.

В общем, все складывалось благополучно, и Ева почувствовала, что когтистая лапа, сжимавшая ее сердце в самом начале визита, понемногу отпускает. Она улыбалась, маленькими глотками пила «Кампари» и чувствовала себя своей среди «золотой молодежи». Она представляла, как удивятся ее подружки, когда она расскажет им, где была. Ей просто не верилось, что этот мир, который она видела на страницах светской хроники, стал вдруг частью ее жизни. Все эти молодые люди, с дипломами самых престижных вузов страны, а то и мира, начинающие дипломаты, бизнесмены, адвокаты, ученые, общались с ней запросто, как с ровней. Должно быть, они воспринимали ее как девушку из своего круга, перспективного врача с уже написанной кандидатской диссертацией. Никому и в голову бы не пришло заподозрить в ней медицинскую сестричку хирургического отделения городской больницы. У нее не было крутых предков, готовых предоставить ей путевку в жизнь. Отца своего она почти не знала, а мать от безденежья спасалась в одной обеспеченной семье, помогая по хозяйству и с детьми. Но сейчас, стоя в тени беседки, увитой диким виноградом, глядя на особняк и мило беседующих друг с другом молодых хозяев жизни, Ева ощущала себя фантастически. Она чувствовала, что примериваемый чужой образ был ей по размеру. Она на самом деле была такой: молодой и успешной!

Ева не заметила, витая в своих мечтах, что ее уже несколько минут рассматривает молодая женщина.

– Значит, так выглядит новая девушка Винницкого? – проговорила она наконец. Неизвестно, чего в этом вопросе было больше: любопытства или плохо прикрытой иронии. На всякий случай Ева насторожилась и, улыбаясь самой своей благожелательной улыбкой, повернулась к незнакомке.

Перед ней с бокалом мартини в руках стояла высокая блондинка. Одета она была бесподобно, хотя во всем ее облике в глаза бросалась именно ухоженность, а не природная красота. Круглые, чуть навыкате, голубые глаза и локоны придавали ей немного кукольный вид. Такие особы всегда вызывали у Евы раздражение.

– Я – Жанна Лисовец, – представилась девушка. – Наверняка вы уже слышали мою фамилию.

Ева, не желая упасть в грязь лицом, лихорадочно соображала. Кто такая эта Лисовец? Актриса? Певица? Диктор на телевидении? Почему, собственно говоря, она должна знать ее фамилию?

– Я – близкий друг семьи Винницких, – сообщила девица, и тут Ева начала потихоньку вспоминать, что Милица Андреевна частенько упоминала о ней. Она восхищалась этой девушкой, замечая с оттенком сожаления, что та принесет с собой счастье в любой порядочный дом. – Родители Артема относятся ко мне как к своей дочери, – добавила Жанна.

– Вам повезло, – ответила Ева, не считая нужным пояснить, что господа Винницкие невзлюбили ее с первого взгляда. Особенно это касалось злобной горгоны Милицы. Профессор был безобиден, как ребенок, только находился под сильным влиянием жены.

– Родители Артема надеялись, что мы когда-нибудь поженимся, – пояснила Жанна с оттенком превосходства.

– Значит, они не против кровосмешения? – насмешливо спросила Ева и, отвечая на недоуменный взгляд собеседницы, пояснила: – Ну, вы же сказали, что Винницкие относятся к вам как к своей дочери.

Шутка не понравилась Лисовец, и она поджала губы, став похожей на рассерженную куклу.

– Милица Андреевна сказала, что вы познакомились с Артемом в больнице, – сказала она пренебрежительно.

– Да, я – нейрохирург, – дерзко заявила Ева. – А вы не знали?

– Не имела представления.

– Это неважно, – благосклонно заявила Ева. – Когда мы с Артемом поженимся, я буду рада видеть вас в нашем доме. Возможно, я полюблю вас, как сестру своего мужа. Зачем же нарушать традиции?

Щеки девицы приобрели насыщенный цвет томата. Верхняя губа ее оттопырилась, и Ева с удовлетворением отметила, что девица ничуть не хороша. Интересно, что нашли в ней предки Винницкого?

– Всего доброго, – пробормотала она и быстро ретировалась.

Ева ощутила беспокойство. Так бывало всякий раз, когда ее независимая натура проявляла себя вопреки ее воле и обстоятельствам. Она начинала вести себя слишком вольно. Артем говорил, что все это случается не потому, что Ева плохо воспитана, а только по причине того, что ей с детства приходилось отстаивать свое право на существование. У нее не было родителей, которые водили бы ее за ручку и решали за нее все проблемы. Мама была слишком занята расчетами, как свести концы с концами. Ну а Ева с малолетства научилась отстаивать свои интересы злыми словами, а иногда и кулаками, и хотя во взрослой жизни с ней никто уже не собирался мериться силой, привычка щетиниться, как еж, все же осталась. Вот как сейчас. Что, спрашивается, плохого сделала ей эта голубоглазая кукла? Ничего. Сказала, что ее любят родители Винницкого? Да на здоровье! Зато ее любит Артем. Он сам ей об этом говорил, и если разобраться, у нее нет никаких причин, чтобы грубить. Будет неприятно, если он об этом узнает.

– Ну, как? Уже скучаешь? – вывел ее из задумчивости знакомый голос.

Она почувствовала крепкое кольцо мужских рук на своей талии.

– Осторожно, я могу вылить на тебя «кампари», – рассмеялась она.

– Что ты пьешь? – с притворным удивлением переспросил он. – Кампари?

Может, это был намек на то, что совсем недавно из спиртных напитков Ева знала разве что пиво, дешевый портвейн и водку? Впору обидеться, но ни в голосе Артема, ни в его глазах не было ехидства. Он не пытался ее принизить, а лишь с веселым удивлением констатировал, что за эти несколько месяцев она проделала большой путь. Фактически стала другим человеком, более зрелым, выдержанным. И в этом большая заслуга Артема. Она взглянула на него с обожанием.

– Я видел, ты разговаривала с Жанной, – сказал он с улыбкой.

– Я? – она почувствовала, что ее застали на месте преступления. – Ах да. Кажется, она назвала себя Жанной.

– Удивительно, что ты не запомнила ее. Моя мама, похоже, прожужжала тебе все уши о достоинствах этой девушки. Кажется, она втайне мечтала, чтобы я на ней женился.

«Втайне! – хмыкнула про себя Ева. – Похоже, этот вопрос был решен на семейном совете открытым голосованием», но вслух она спросила иное:

– А тебе она нравится?

– Жанна для меня как сестра. Знаешь, я привык ее видеть с малолетства. Мы вместе играли, шалили, когда наши родители собирались по праздникам. Мы таскали под стол печенье и конфеты, делили игрушки, по просьбе мамы играли на пианино в четыре руки. Представить сейчас, что нас может связывать что-то большее, чем дружба, нелепо. Для меня это все равно что инцест. Ты хоть знаешь, что такое инцест? – он посмотрел на нее. Артем-любовник на глазах превратился в Артема-учителя. Его попытки дотащить Еву до своего уровня не знали меры. Порой это ее раздражало.

– Не беспокойся, знаю, – ответила она.

– Тогда тем более ты не должна меня ревновать.

– С чего ты решил, что я ревную?

– А вот и ревнуешь! Если бы тебе было все равно, стала бы ты задавать такой вопрос! – торжествующе заключил он.

– Много ты о себе воображаешь, – возмутилась она. – Да если хочешь знать, твои приятели с меня глаз не сводят. Если разобраться, то это ты должен ревновать, а не я!

– Еще бы, – он прижал ее к себе. – Кто, спрашивается, вылепил такую Галатею?

– Тоже мне, Фигмалеон нашелся!

– Ты, наверно, хотела сказать Пигмалион.

– А, наплевать!

Словесная перепалка закончилась, как всегда, поцелуями и объятьями. Причем Ева, не стесняясь, притянула его к себе и крепко поцеловала в губы. Их заметили, и кто-то даже захлопал в ладоши.

– Горько! – раздался возглас.

Ева не смутилась. Она не спеша разжала свои объятия и счастливо улыбнулась гостям. В тот момент она не сомневалась, что совсем скоро эти слова зазвучат многоголосым хором на их свадьбе…

* * *

В зале судебных заседаний яблоку негде было упасть, и когда взгляды присутствующих повернулись к Елизавете Дубровской, у нее привычно перехватило волнением горло. Но она знала, что пройдет минута, и ее голос, тихий, с едва заметной дрожью, обретет силу и унесется ввысь под своды Дворца правосудия.

– Вам слово, адвокат, – сказал судья, предлагая ей принять участие в судебных прениях.

Она выдохнула, поправила рукой прическу и взяла в руки бумагу, на которой была записана речь. Она готовила ее более двух дней, тщательно отбирая среди своих аргументов самые сильные, нещадно отбраковывая все, за что ее сможет упрекнуть прокурор. Она обдумывала каждое слово, шлифуя свой слог, и теперь могла сказать определенно, что речь ей удалась.

– Господа присяжные! – сказала она, обращая свой взгляд к скамье, на которой сидели двенадцать судей из народа. – Я предлагаю вашему вниманию… – тут она сбилась, поскольку до ее ушей вдруг долетел какой-то странный шум. Это был громкий звук, нудный и продолжительный. Адвокат тряхнула головой, но иллюзия не исчезла. Странно, но никто из зрителей и участников процесса не отреагировал на неожиданную помеху. Все, как и раньше, продолжали смотреть на Елизавету.

– Ваша пауза несколько затянулась, адвокат, – сказал судья, глядя на нее исподлобья. – Вы что, забыли речь?

– Нет, я все помню, – ответила Дубровская, встряхивая копной темных густых волос, словно собираясь сбить с толку пронзительную сирену, без устали терзавшую ее слух. По всей видимости, ей придется говорить, невзирая на помехи. Она посмотрела на листы бумаги в своих руках. Они были абсолютно пустые, без единой заметки…

А вой все продолжался и продолжался. Открыв глаза после недолгого сна, Елизавета уселась в своей кровати. В комнате, залитой ярким утренним светом, раздавался дружный плач двух голодных младенцев.

– О господи… – пробормотала она, протирая заспанные глаза. – Значит, я не в суде, а у себя дома.

Каждую ночь ей снились сюжеты ее прошлой жизни: выступления в суде, выезды на место происшествия, допросы, очные ставки. Проснувшись, она не сразу понимала, где она и что делают крошечные дети в ее спальне. Память возвращалась к ней, как скорый поезд, вырвавшись из тоннеля, и сразу все вставало на свои места. Да, она – адвокат Елизавета Дубровская, но это все в прошлом. Сегодня она – молодая мама двух очаровательных близнецов: Саши и Маши. По мнению домочадцев, в настоящий момент она переживает самый счастливый период своей жизни, хотя она сама лично в этом не уверена. Нет, конечно, она уже любит своих чудесных крошек, но почему-то никак не может к ним привыкнуть. Впрочем, не только к ним.

Ей было странно, что рано утром не нужно никуда бежать и день ее закончится там, где и начался. В детской. Она будет кормить детей, потом есть сама, а после снова кормить. Будут, конечно, еще прогулки с коляской по саду, содержательный разговор со свекровью о погоде, сроках прикорма и ранних годах жизни ее мужа.

Это был чудовищный замкнутый круг, из которого она, как ни искала, но так и не находила выхода. Лиза чувствовала себя странным одушевленным механизмом, из которого выпивали все соки два маленьких, пищащих существа. Такой жизнью живут коровы, но у тех размеренное существование входит в привычку. Дубровской же, у которой прежняя жизнь бурлила, переливаясь разными красками, нынешний покой казался пресным застоем.

Она взяла сына на руки, беспомощно глядя на дочку, которая надрывалась криком.

– Подожди. Ты же женщина, – увещевала она ее, прикладывая Сашу к груди, – мы должны быть терпеливыми, – но дочка упорно не желала признавать в себе женщину и кричала, срочно требуя материнского молока. Лиза нервно качалась в кресле, делая вид, что у них все хорошо, но громкий плач Маши терзал ее слух. Она отняла от груди Сашу, надеясь, что тот хоть немного насытился, и потянулась к дочери. Теперь захныкал сын. Дубровской и самой было впору разреветься.

– О боже! – простонала она, но тут скрипнула дверь, и в комнату вошла нянюшка Лида, добрая, простая женщина лет сорока пяти. На часах было без четверти восемь, и это означало, что официально рабочий день женщины еще не начался. Но, зная, каково приходится молодой хозяйке с беспокойными близнецами, няня Лида приходила на службу раньше.

– Сейчас, милая, – проворковала она своим неповторимым грудным голосом, от которого у Дубровской становилось спокойно на душе. – Сейчас я тебе помогу.

Она усадила Лизу в кресло, подсунув ей одну подушку под поясницу, другую на колени. Прямо на подушку она уложила детей, так, что Саше досталась правая грудь, а Маше левая. Дети разом замолчали, но теперь уже расплакалась сама Елизавета.

– Не могу больше, – рыдала она, чувствуя, как дети тянут в стороны ее груди. – Я чувствую себя каким-то животным, молочным комбинатом на ногах.

– Надо потерпеть, милая, – говорила нянюшка, поглаживая то голову Маши, то Саши, то самого ревущего адвоката. – Материнское молоко для них сейчас самое оно. Крошкам всего четыре месяца. Нельзя отнимать их от груди.

Между тем молока катастрофически не хватало, и, несмотря на то, что груди субтильной Лизы после родов превратились в два молочных бидона, младенцы упорно не желали показывать прибавку в весе. Было решено докармливать детей смесями. После того, как малыши опустошали грудь и, плача, требовали добавки, няня и Лиза давали им еще порцию молочной смеси.

Сидя с дочкой на руках, Лиза не переставала жаловаться:

– Не представляете, Лида, я так отупела, что, мне кажется, стала забывать даже буквы. Наверное, мне уже никогда не вернуться на работу.

Дверь тихонько отворилась.

– Ну, и правильно, – раздался вдруг неспешный голос. – И думать забудь о своей работе. Детям нужна мать. Если захочешь, ты сможешь вернуться туда через семь лет, когда Саша и Маша пойдут в школу. Правда, тогда их нужно будет адаптировать к учебному процессу. Накинем еще три года. Всего получится десять лет.

Десять лет! Да некоторым убийцам в практике Лизы давали меньше!

Но свекровь, разумеется, знала все лучше. Именно она зашла сейчас в детскую и расположилась у входа на кушетке. Мадам Мерцалова (так про себя ее называла Лиза) была, как всегда, во всеоружии: тщательно причесана, в красивом шелковом халате, на губах ее блеск, глаза ясные и молодые. Еще бы! Ведь она всю ночь провела в своей комнате, проспав положенные восемь часов. Ольга Сергеевна чувствовала себя великолепно и никак не могла взять в толк, почему у невестки такой хмурый вид.

– Добрый день, Лиза. Здравствуйте, Лида.

Дубровская едва ответила ей, всем своим видом не соглашаясь с тем, что наступивший день будет добрым. Она вспомнила вдруг, сколько копий было поломано из-за ее прежней работы. Пристрастие Лизы к уголовным делам было малопонятно ее близким, которые часто сетовали на ее большую загруженность и невысокие гонорары. Сама мадам Мерцалова частенько упрекала невестку в том, что та не уделяет должного внимания мужу и прохладно относится к ведению домашнего хозяйства. Она горячо призывала Лизу сменить жизненные приоритеты, родить детей и зажить, наконец, жизнью нормальной замужней женщины. За такое чудесное перевоплощение свекровь обещала сделать все, что угодно. Она намеревалась поддерживать Дубровскую во всех ее начинаниях не только словом, но и делом. Она всерьез обещала нянчиться с внуками! И вот, когда замечательное событие наконец свершилось и семейство обзавелось чудесными близнецами, Ольга Сергеевна как-то сразу отошла в тень и появлялась в детской разве лишь за тем, чтобы расцеловать внуков, спросить про их здоровье и с чувством выполненного долга удалиться.

– Где же это видано, милая? Бросить детей ради какой-то там работы? – в голосе мадам Мерцаловой явно слышалось пренебрежение, словно речь шла о никчемной прихоти, а не о профессии, которой Лиза посвятила всю жизнь. – Ты теперь мать, значит, все свое время должна отдавать детям. На первом месте должна быть семья. Ну а работу можно воспринимать как хобби, любимое увлечение на час-полтора в день.

– Но есть женщины, которые умело сочетают материнство и карьеру, – возразила Дубровская. – Взять хотя бы жену британского премьер-министра. Она вышла на судебный процесс через неделю после рождения четвертого ребенка…

– …что вряд ли хорошо ее характеризует, – подытожила Мерцалова, всем своим видом показывая, что британский премьер ей не указ. – Честно говоря, милая, я не понимаю, почему ты упрямишься. Сама же понимаешь, выхода у тебя нет. Не бросишь же ты малюток.

Это звучало ужасно. «Выхода нет», – раздавалось похоронным звоном в ушах Елизаветы и означало, что жизнь ее разом кончилась. Нет, конечно, у нее будут материнские радости, вроде первых шагов ее малышей, молочных зубов, нежного «мама», произнесенного впервые. Будут утренники в детском саду и День знаний в школе. Но собственная жизнь Дубровской, ее мечты, надежды, амбиции отойдут на второй план. Она превратится в одну из сотен тысяч мамаш, тщетно пытающихся совместить то, что совместить не удастся: работу и уход за детьми. Она будет как сумасшедшая нестись из детского сада в суд, униженно просить следователя перенести следственное действие на другой день, поскольку двойняшки подхватили корь. В ее записной книжке появятся детские каракули, а из Уголовного кодекса пропадут некоторые страницы. Все это было грустно, но, кроме этого, Дубровскую терзало чувство вины. Ведь, несмотря на бессонные ночи, она уже успела полюбить малышей, прикипеть к ним всем своим сердцем. Не мать, а ехидна могла оставить грудных детей ради удовлетворения своего собственного «эго». Как ни верти, получался замкнутый круг, выхода из которого Елизавета пока не видела.

– Мне кажется, молодежь сейчас слишком избалована, – продолжала тем временем Ольга Сергеевна, с неодобрением поглядывая на невестку. – В наше время материнство было суровым испытанием, а сейчас оно напоминает игру в куклы. Частные медицинские центры, памперсы, аппараты для сцеживания, подогреватели для бутылочек…

– Так-то оно так, – вставила свое слово Лида. – Но поднимать двух детей сразу – и в наше время не баловство.

– Но только не для нашей Лизы! Ей в этом смысле повезло. Бабушки, няня, заботливый муж – все готовы прийти на помощь в любую минуту.

В этот момент Саша, находящийся на руках бабушки, срыгнул, и мадам Мерцалова поспешила передать драгоценную ношу невестке и царственной походкой вышла из детской. Дубровская знала, что она не вернется до вечера. У свекрови было слишком много дел, чтобы тратить время впустую.

День закрутился в своем привычном круговороте. Малышей собрали, и около часа Дубровская бродила с коляской по липовой аллее. Приусадебная территория загородного дома Мерцаловых включала в себя небольшой парк и широкую подъездную дорогу, так что у Лизы не было необходимости выходить за ворота и катать детей по пыльным улицам поселка. Она могла дышать свежим воздухом, подставлять лицо солнцу. Сколько раз, устав от долгих судебных будней, она мечтала вырваться за город, взять паузу и насладиться неспешным течением деревенской жизни, в которой каждый последующий день похож на предыдущий. Но теперь, когда ее мечта превратилась в реальность, Дубровская чувствовала лишь удушье. Ей не хватало городского драйва, ей хотелось наполненной событиями жизни. Ее широкий прежде круг общения сузился до размеров детской комнаты, а лица ее постоянных собеседников нагоняли тоску.

Чувствуя непреодолимое желание заснуть прямо на ходу, Елизавета подтолкнула коляску к крыльцу дома. Лида на звонок не вышла, а это означало лишь то, что ей придется нести детей в дом самой. Она минутку походила вокруг коляски, глядя на спящих младенцев и прикидывая, не лучше ли ей будет оставить их здесь, на улице, как за спиной раздался незнакомый голос:

– Привет!

Она вздрогнула. Рядом с ней стояла девушка в джинсах и белой майке. У Дубровской не было ни малейшего понятия, кто это и что эта особа делает на частной территории. Быть может, Ольга Сергеевна нанимала в дом очередную кухарку или домработницу. Ясно было лишь то, что детей нужно срочно отнести в дом.

– Подождите на улице, – сказала она девушке в джинсах. – Если хотите, посидите на скамейке. Я сейчас позову Ольгу Сергеевну.

Она взяла в руки Сашу и начала соображать, как ей прихватить еще кулек с Машей. Она не могла оставить девочку наедине с незнакомкой.

Должно быть, ее движения со стороны выглядели неуклюже, потому что нежданная гостья вдруг подскочила к ней и ловко подхватила на руки девочку. Надо сказать, что сделала она это как раз вовремя, потому что Лиза едва удержала ребенка.

– Неужели тебе некому помочь? – удивилась девица, переводя дух. – А где, спрашивается, моя мать? Вот правду говорят, что у семи нянек дитя без глазу.

Дубровская не имела понятия, о какой матери толкует незнакомка, но все-таки позволила ей пройти в дом. Уложив крошек на широкий диван в гостиной, Дубровская с облегчением вздохнула:

– Господи, что же делают люди, у которых тройня?!

– Нанимают себе трех нянек, конечно. Кстати, твоя хозяйка вполне могла себе это позволить.

Вероятно, девушка приняла Дубровскую за прислугу, что было немудрено. Сняв плащ, Лиза оказалась в ситцевом платье в цветочек. Оно было велико ей на два размера, но зато в нем легко кормить. Груди уже нещадно пощипывало, напоминая о том, что час детской трапезы неуклонно приближался.

По лестнице быстро затопотали чьи-то ноги, и уже через минуту внизу появилась Лида.

– Ох! Лизавета Германовна, не услышала вас. Я складывала детские вещички в шкаф. – Увидев девушку рядом с хозяйкой, женщина в недоумении остановилась: – Ева, что ты тут делаешь?

– У меня к тебе разговор, мам, – отозвалась та, которую назвали Евой. Кстати, она ничуть не смутилась, оказавшись в гостиной большого дома, словно так принято, приходить к чужим людям без приглашения. Зато сама Лида чувствовала себя неловко. На ее щеках зажглись два алых пятна.

– Простите, Лизавета Германовна. Видит бог, я ее сюда не приглашала.

– Не извиняйтесь, – великодушно отмахнулась Лиза. – У вас есть еще двадцать минут до кормления. Если хотите, можете пройти в столовую.

Мать, подхватив дочь за руку, потащила ее к выходу. Но Ева была не из тех, кем легко управлять. Отстранив от себя цепкие руки матери, она замерла на пороге.

– Так, значит, это вы – хозяйка дома? – спросила она с выражением крайнего недоумения на лице.

– Хозяйка – это моя свекровь, – пояснила Дубровская, ничуть не желая присвоить себе лавры Ольги Сергеевны. Для мадам Мерцаловой это был принципиальный вопрос.

– Да, но вы и есть тот самый адвокат, о котором мне рассказывала мама?

Лида шикнула на дочь без всякого, впрочем, успеха.

– Да, я – адвокат, – улыбнулась Лиза, освобождая дочку из одеяла.

– Обалдеть! – произнесла девица в майке. – Признаться, я адвокатов представляла себе как-то иначе. Мне казалось, что они должны быть какие-то другие. Но вы знаете, о чем я…

Она изобразила что-то неопределенное в воздухе и подняла глаза к потолку, всем своим видом показывая, что в представителях этой профессии она всегда видела небожителей. Но в этот момент мать отчаянно дернула ее за руку, и обе женщины исчезли за дверью.

Дубровская еще долго слышала, как мать распекает дочь. Она упрекала ее в нетактичности и любопытстве, но Лизе не было до этого никакого дела. Гораздо сильнее ее покоробило откровенное недоумение девушки, даже некоторое разочарование, написанное на лице Евы.

Подхватив сына, Дубровская поднялась с ним наверх. Проходя мимо высокого зеркала в деревянной раме, она, словно невзначай, зацепилась взглядом за отражение. Конечно, трудно было признать в этой усталой тридцатилетней женщине успешного адвоката по уголовным делам. Ее волосы, которые она всегда забирала в высокую строгую прическу, сейчас были небрежно скреплены шпильками. Шоколадные глаза угрожающе-ярко блестели на бледном лице, а ее стремительная, легкая фигура расплылась. Хлопчатобумажное платье простого фасона, но с большим запахом на груди, только подчеркивало ее неуклюжесть. Пройдет немало времени, пока она сможет показаться на людях.

С этими грустными думами она оставила Сашу в кроватке и пошла вниз за Машей. Лида появилась, когда она, выпростав одну грудь, уже кормила Машу. Саша, слава богу, пока спал.

– Какая радость, Елизавета Германовна! – проговорила Лида, сияя счастливой улыбкой. – Какое счастье! Я о нем и подумать не могла. Кажется, моя непутевая дочь выходит замуж!

– Поздравляю.

– Для меня это просто шок. Парень из хорошей семьи. Там у них все профессора. Не знаю, правда, что он увидел в этой вертихвостке, но она говорит, что, похоже, дело на мази.

– Замечательно.

Тут, словно спохватившись, Лида постаралась оправдаться за дочь:

– Вы уж ее извините, что она без спросу пришла, да еще глупостей наговорила. Но вы сами понимаете, такое раз в жизни бывает… – Лиза верно поняла, что речь идет о свадьбе, а не о том, что дочь няни в первый раз в жизни сморозила глупость. Судя по неуемному темпераменту Евы, такие вещи с ней случались периодически. – Вы ей ужасно понравились, Елизавета Германовна. Вы знаете, она очень любит смотреть фильмы про адвокатов.

– Да-да, – отвечала Лиза, покорно кивая головой. Она не чувствовала себя сейчас героиней фильма, и поспешные виноватые реплики няни Лиды только усугубляли ее невеселое расположение духа.

Она перевела взгляд на синюю книжицу, брошенную на ковре в детской. Это был Уголовный кодекс, на который шустрая няня уже поставила две бутылочки со смесью. Впрочем, испорченная обложка не имела теперь никакого значения. Ведь когда Лиза решит вернуться к работе, пройдет не один год. Может, к тому времени ликвидируют преступность и ей придется подыскать себе другое занятие?

– …вот и не знаю, как там у них, у интеллигентов, принято, – доносился до нее голос няни. – Чувствую, попадем мы с Евой впросак. Ни говорить, ни вести себя, как ученые, не умеем. Лучше бы уж нашла себе ровню. Но верно ведь говорят, сердцу не прикажешь!

После первых ахов и вздохов внимание нянюшки сосредоточилось на материальном вопросе. Лида начала подробно перечислять приданое дочери, помня наизусть количество махровых полотенец, простыней, подушек, которые томились, дожидаясь своего часа, в недрах старого шифоньера. Она вспомнила про столовый сервиз на шесть персон, набор кастрюль, бокалов и даже хрусталь, оставшийся с советских времен. Капроновые занавески и тюль, шерстяной плед и роскошное шелковое стеганое покрывало должны были укрыть молодых от посторонних глаз, а также показать всяким там злопыхателям, что ее девочка не какая-нибудь там бесприданница.

Елизавета, утомленная мерным звучанием нянюшкиной речи, впала в сонное оцепенение. Маша и Саша тоже клевали носом. Лида, понизив голос до шепота, продолжала какое-то время подсчитывать предстоящие траты, но потом и сама уморилась. Переложив младенцев в кроватки, она взглянула на Лизу, уснувшую прямо в кресле-качалке. Молодая хозяйка выглядела очень бледной и изможденной. Лида накрыла ей колени пледом и, тихо ступая, вышла из комнаты, притворив за собой дверь…

Глава 2

Ева трогала пальцами нежный шелк цвета топленого молока и ощущала себя словно во сне. Неужели это все происходит с ней?

– Будьте осторожны, – вывел ее из задумчивости мягкий женский голос. – На платье могут остаться следы. Это очень деликатная ткань. Наша последняя модель. Великолепное свадебное платье.

Девушка-консультант смотрела на Еву без осуждения. Ей было понятно стремление покупательницы не только рассмотреть товар, но и ощутить его кончиками пальцев. Она осторожно взяла в руки плечики и жестом фокусника мгновенно расстелила его на стеклянном столике.

– Нравится? – спросила она, и Ева медленно кивнула головой.

Она уже представила, как мягкая ткань послушно обнимет ее фигуру, повторяя все изгибы тела. Глубокое декольте выгодно обрисует грудь. Модель была лишена драпировки спереди и подходила лишь девушкам с подтянутым животом и стройными бедрами. Хорошо, что у Евы с этим был полный порядок. Ей не придется рядиться в кринолины, чтобы скрыть от гостей лишние килограммы. Препятствием могли стать разве что веснушки, золотом осыпавшие ее спину и грудь. Помнится, в детстве Ева считала себя конопатой уродиной и тайком пыталась свести отметины солнца со своей кожи. Правда, безуспешно. А Артем назвал ее веснушки пикантными и заявил, что они придают ей чертовскую сексуальность. Его мнение было для нее важнее всего, но на свадьбу она все-таки наденет длинные, до локтя перчатки и набросит на плечи вуаль.

– Может, вы хотите взглянуть еще на одну новинку? Замечательное платье с незабудками на корсаже, – предложила ей продавщица.

Почему бы и нет? Незабудки на корсаже не помешают ни одной невесте. Ева кивнула головой, чувствуя, как ее губы раздвигаются в улыбке. Видели бы ее ребята со двора! Она, известная сорвиголова, беседует о розах и незабудках в салоне свадебной моды и всерьез обсуждает, какой длины фату надеть ей в торжественный день. Еще совсем недавно Ева назвала бы все это мышиной возней. Свадебный торт, букетик невесты, кольца на машине казались ей приветом из сумасшедшего дома. Она клялась, что в загс пойдет в черном кожаном платье длиною до бедер и в колготках в сеточку. Это лучше, чем изображать из себя безе со сливками. Ее привезут на регистрацию на мотоцикле. Таким же ходом она оттуда и отчалит в свою новую замужнюю жизнь. Она не потерпит рядом с собой родственников, собирающих слезы в носовые платки, и глупых подружек невесты. Ведь она была не такой, как другие девушки.

Смешно и странно осознавать, что она в конце концов пришла к тому, к чему всегда относилась с насмешкой и недоверием. Она изменилась, стала другой. Словно придорожный репейник вдруг выбросил из себя нежные бутоны роз. Ее душа расцвела под ласковыми прикосновениями Артема…

Ева родилась в семье летчика-испытателя и до пяти лет, задирая к небу задорные зеленые глаза, шептала: «Там папа…» Виктор Алексеевич испытывал новейшие модели самолетов, и вся его жизнь, отданная служению родине, была покрыта завесой тайны. Он не принадлежал себе, переезжая с места на место, и семье не разрешалось навещать его. Места испытаний были строго засекречены, а жене не дозволялось дома держать его портрет. Именно поэтому маленькая Ева рисовала в своем воображении отца как-то по-особому. Когда-то он походил на золотоволосого принца из сказки о Золушке, позже приобрел черты известного американского актера. Мама Лида немного смущалась, когда дочь доставала ее вопросами, но разрешала держать над кроватью фотографии голливудских красавчиков. Отец-летчик мог гордиться дочерью. Настырная и самостоятельная, она не боялась никого и ничего: ловко лазила по деревьям, сигала с крыши высоченного сарая в сугроб и верховодила отрядом мальчишек. Но когда Еве исполнилось двенадцать лет, в ее жизни произошло событие, по масштабам равное катастрофе. Соседка тетя Нюра обмолвилась девочке о том, что ее отец все эти годы обитал не на секретных авиабазах, а в соседнем подъезде, на втором этаже. По ее словам выходило, что героем-испытателем был сантехник Витька, худой, неопрятный мужичок, донельзя задавленный своей женой. Двое его сыновей, товарищи Евы по уличным проказам, были, как выяснилось, ее единокровными братьями. Суть этой истории, запутанной круче, чем мексиканский сериал, показалась девочке бредом подвыпившей женщины. Она в слезах бросилась к матери за разъяснениями, ничуть не сомневаясь в том, что Лида поднимет ее на смех, да еще, пожалуй, пристыдит. Это же надо поверить в такое! Мать неожиданно потемнела лицом и призналась еле слышно: «Ну, вот, теперь ты все знаешь». У Евы было впечатление, что мир вокруг нее внезапно сошел с ума. Представить соседа Витьку в образе летчика-испытателя никак не получалось. Вся жизнь Евы, небольшая, но яркая, закружилась со страшной скоростью и понеслась в смертельное пике. Оглушительный взрыв, за которым последовала тишина. Ева видела, как шевелятся губы матери. Лида пыталась ей что-то объяснить, но выглядела сейчас как диктор на экране телевизора с отключенным звуком. Ее лицо казалось озабоченным и страшно виноватым, но Еве до этого теперь не было никакого дела. Кинувшись на мать, она внезапно укусила ее, как делала когда-то, будучи крохой.

С тех пор девчонка стала невыносима. Если и раньше она доставляла матери много хлопот, то после случая с разоблачением отца с ней просто сладу не стало. Большую часть времени она проводила во дворе: начала курить, попробовала алкоголь, в ее речи появились выражения, которые Ева сама считала крутыми. Улица мирила ее с окружающей действительностью. Рядом с Евой находились ребята, у которых в жизни были похожие проблемы. Смешно, но оказывается, что у многих из них отцы числились в летчиках, полярниках, разведчиках и представителях других очень важных профессий, а на деле оказывались алиментщиками, командированными, алкоголиками и жуликами, отбывающими срок в тюрьме. Матери тянули жилы на работе, стремясь обеспечить себя и ребенка, некоторые откровенно попивали, понимая, что уходят лучшие годы жизни, а с ними и надежды устроить свою женскую судьбу. Здесь, на улице, рано взрослели, рано приобретали жизненный опыт, рано обзаводились семьей. Здесь ругались, дрались, спивались, умирали во цвете лет. Принадлежность к эдакой изнанке жизни давала повод многим из них бравировать собственной неустроенностью: «Да, мы такие…» Они говорили об этом с какой-то злой гордостью, противопоставляя себя другим, сытым и благополучным. Тут мечтали о больших деньгах, но не делали ничего для того, чтобы прилично заработать. Богатство, по представлению многих, должен был кто-нибудь выдать им на руки, но по коварному умыслу почему-то этого не делал. Хотя вряд ли от этого был бы прок: дармовые деньги пошли бы на водку, наркотики и веселую гулянку. Молодежь здесь не верила в любовь, хотя первый сексуальный опыт получала рано. Так случилось и с Евой. Невинность она потеряла на спор и лишний раз убедилась, что ничего возвышенного в этом деле нет. Было больно, грязно и смешно. Кино с его романтическими фильмами о любви обмануло ее не меньше, чем мать со своим рассказом о летчике-испытателе. Теперь Ева знала, что появилась на свет благодаря злой случайности. Ее мать «по глупости залетела», а отец отказался жениться. Она вынуждена была родиться потому, что ее мать пропустила все сроки обращения в женскую консультацию. Лида привязалась к ребенку, обеспечивала ее чем могла, но замуж так и не вышла. Она была хорошей женщиной, работящей, как деревенская лошадь, неприхотливой, как человек, выросший без любви и ласки. Она покорно несла свой крест, поступая так же, как поступала некогда ее мать, как делали соседки и немногочисленные подружки. Удивительно, но Ева была лишена терпения и покорности. Ее подростковый бунт затянулся надолго. Она едва не попала на скамью подсудимых, став фигуранткой одной неприятной дворовой драки. Еве еще повезло, поскольку дело в отношении ее закрыли по примирению с потерпевшим. Это стало отрезвляющим моментом, после которого жизнь девушки пришла в относительный порядок. Она закончила медицинское училище и пошла работать в больницу, где, несмотря на ее норов, ее полюбили больные и персонал. Грязной работы она не гнушалась, могла устроить выволочку ленивой санитарке, а могла и сама вынести судно. Своей твердой рукой, которой она некогда могла разбить нос недругу, теперь она ставила уколы и клизмы, причем у нее получалось это так ловко, что больные выстраивались в очередь, предпочитая делать неприятные процедуры именно у Евы. Кроме того, ее веселый нрав и дерзкий язык вселяли окружающим уверенность в том, что приключившиеся с ними болезни временны и не оставят после себя ни вреда, ни следа. Так она жила до тех пор, пока в ее жизни не произошло главное событие. Она встретила Артема…

– Сидит великолепно, – подтвердила продавец, с удовольствием глядя на стройную фигуру клиентки. Платье с незабудками на корсаже пришлось впору, точно его шили на заказ. Правда, облик девушки мало напоминал романтическую героиню. Слишком много в ней было искрометной энергии, слишком беспокойно сияли ее зеленые глаза, а веснушки на ее открытой груди и плечах выглядели слишком вызывающе. В ней всего было слишком. Но ценник на платье был впечатляющим, и позволить себе такие расходы могла совсем не бедная невеста.

– Недурно, – раздался рядом насмешливый голос, и, оглянувшись, Ева увидела Жанну Лисовец. – Вот только куда надеть такую прелесть? На Новый год, чтобы снегурочка умерла от зависти?

– Здравствуй, Жанна, я тоже рада тебя видеть, – ответила Ева с самой лучезарной улыбкой, которую могла себе позволить. В самом деле, стоит ли обижаться на бедную девушку, которая имела на Артема какие-то виды? – Просто я выхожу замуж и выбираю себе наряд.

– Ты выходишь замуж? – делано удивилась Лисовец. – Вот так фокус! И кто этот счастливчик?

– Я не думаю, что это такой секрет для тебя. Разумеется, это Артем, – сказала Ева, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Жене Винницкого нужно уметь сохранять свое достоинство в любой ситуации.

– Что-то я не вижу рядом счастливого жениха, – издевательским тоном произнесла Жанна, делая вид, что ищет глазами Артема.

– Артем в отъезде. После того, как он вернется с научной конференции, мы объявим о своей помолвке.

Винницкий и вправду уехал на какую-то конференцию не то в Омск, не то в Томск. Он отсутствовал уже три недели, и это страшно беспокоило Еву. Она опасалась, что с ним может произойти несчастный случай. На него могли напасть хулиганы. Он мог даже заболеть и не сообщить ей об этом. Телефон предательски молчал, и нервы Евы были как натянутые струны.

– Значит, теперь это называется научная конференция? – произнесла Жанна, поджимая губы и становясь еще больше похожей на глупую куклу из магазина. Таким отвратительным пластмассовым созданиям маленькая Ева всегда выковыривала в детстве глаза.

Лисовец подошла к журнальному столику, на котором помимо вазочки с леденцами находилась целая кипа журналов для скучающих в ожидании посетителей. Порывшись в глянцевой куче, Жанна извлекла оттуда рекламный сборник «Огни большого города» и походкой от бедра приблизилась к Еве.

– Полюбуйся, – сказала она, раскрыв предпоследнюю страницу светской хроники. Оттуда глянуло на Еву хорошо знакомое лицо. Вернее, их было два. «Артем Винницкий со спутницей», – прочитала она, и строчка внезапно расплылась перед ее глазами.

– Ну и что? – спросила она бесцветным голосом.

– А то, что это последний номер. Открытие автосалона, на котором мы были два дня назад, – просветила ее Жанна.

«Омск, Томск. Научная конференция», – беспрестанно щелкало в голове.

– Этого не может быть, – сказала она четко. – Артем уехал на конференцию. Когда он вернется, мы объявим о своей помолвке. Он мне уже подарил кольцо. Мы поженимся.

– И мы тоже, – сообщила Жанна с улыбкой.

Этот разговор явно не имел смысла. И девушка-консультант ничего не понимала, только глядела то на Жанну, то на Еву.

– Мы тоже поженимся. Это уже решено, – нахально твердила Лисовец.

– Но он не может жениться на обеих. Кроме того, Артем мне обещал…

Ева несла околесицу. Как она могла всерьез рассуждать на тему, женится ли Артем на дуре Лисовец? Ведь он не испытывал к ней ничего, кроме дружеских чувств. Ведь он что-то говорил об инцесте.

– Дорогая, ты все еще веришь тому, что говорят мужчины? Бедная, наивная девочка. Ну, чего же здесь непонятного? Это я – настоящая невеста Винницкого. А ты – так… не будем выражаться грубо… его небольшое развлечение. Будем снисходительны к некоторым мужским слабостям.

Лицо Евы окаменело. Она ничуть не верила Лисовец. Эта так называемая невеста – просто самозванка. Видно, от обиды у нее сильно снесло крышу. Но откуда тогда эта странная фотография в журнале? Артем должен быть в Томске, но никак не здесь. Но если он здесь, то он не мог быть рядом с Лисовец. Он в любом случае был бы с ней.

У нее страшно разболелась голова, и внезапно стало душно. Должно быть, продавец сильно затянула корсет. Она сорвала с себя бретели.

– О! – засуетилась девушка. – Минуточку, вы порвете платье.

Они надевали его не менее получаса. Тонкая материя требовала осторожности, и продавец действовала специальным крючком, застегивая миниатюрные пуговицы. На ее руках были перчатки. Но теперь дзинь! Пара застежек уже отлетела в сторону. Консультант проворно подскочила к Еве, готовая вывернуть ей руки, но сохранить целостность платья. Ей едва это удалось. Странная невеста пыталась освободиться от платья, словно из капкана. Одеяние упало вниз, к ногам Евы, и она, в одном белье, стремительно ринулась в примерочную.

– Господи! – простонала консультант. – Платью требуется ремонт, и мне придется оплачивать его из своего кармана!

Лисовец безразлично пожала плечами и взяла в руки ценник.

– Думать нужно, дорогая, прежде чем давать мерить платье в две тысячи долларов всякому сброду. Эта девица, как мне стало известно, работает медсестрой в районной больнице. Ее зарплаты как раз хватит на пуговицы к этому платью.

– Но откуда я могла знать? – продолжала причитать продавец, аккуратно размещая платье на плечиках. – Девушка сказала, что у нее состоятельный жених. Такое иногда случается в нашей жизни…

– Разве что в сказке о Золушке, – ухмыльнулась Жанна. – Ох уж мне эти охотницы за состоятельными женихами…

Она хотела добавить еще что-то, но не успела. Из примерочной вышла Ева, пунцовая от пережитого унижения. Веснушки на ее щеках стали еще ярче, а глаза сузились, как у дикой кошки, и сверкали дикой отвагой.

– Не смей меня называть сбродом, ты, дрянь! – сказала она и что было силы отвесила Лисовец звонкую оплеуху. Девушка-консультант охнула, словно в ее присутствии совершилось покушение на чью-то жизнь. Злосчастное платье едва не выпало у нее из рук на пол.

– Следующая пощечина, я понимаю, достанется Артему? – ядовито осведомилась Лисовец, держась за щеку.

Ева свирепо улыбнулась.

– Это не все, что я умею, – призналась она. – В случае необходимости я могу и убить!

Она развернулась и вышла из салона. Колокольчики на двери жалобно звякнули.

– Она это может, – пролепетала потрясенная консультант.

– Пустяки, – проговорила Жанна, доставая из сумочки сто долларов. – Это вам за причиненные неудобства…

Дверь в дом Винницких открыли после третьего звонка. На пороге стояла Милица Андреевна собственной персоной. На лице ее явно читалось неудовольствие.

– О визите в приличный дом следует уведомлять хозяев заранее, – строго заметила она, тем не менее отступая в сторону и предоставляя возможность незваной гостье войти.

Подведенные глаза прищурились, губы изогнулись в презрительной гримасе. Своим кратким замечанием она провела жирную черту между ними, приличными людьми, и незваной гостьей, неизвестно какого роду-племени.

Ева в очередной раз сделала вид, что не замечает колкости.

– Милица Андреевна, Артем дома? – выпалила она и, предвидя очередной обман, поспешно добавила: – Я видела его машину во дворе.

Хозяйка дома ничего не ответила, только повернулась спиной, словно не желая разговаривать с пустым местом. Мимо прошла домработница Саша с ведром в руках. Она с интересом воззрилась на гостью. Она всегда была любопытна, и Ева могла отдать голову на отсечение, что тетка следила за ней в любое ее посещение дома и даже торчала под дверью, когда они с Артемом занимались любовью.

Ева стояла в прихожей, не зная, что ей предпринять: проследовать за хозяйкой дома в гостиную или же остаться ждать возле порога, как жалкая просительница. Не дождавшись приглашения, она все-таки скинула туфли и босиком ступила на прохладный паркет. Ева осторожно сделала несколько шагов, словно боясь потревожить покой фамильного замка. Тем не менее Милица Андреевна оглянулась и покачала головой, в очередной раз демонстрируя неодобрение.

– Простите, я не умею читать мысли, – произнесла Ева без видимого оттенка вины.

В это время на лестнице появился Артем. Он непринужденно спускался вниз. В какую-то долю секунды Ева даже залюбовалась своим женихом. Он был красив и подтянут. Спортивная майка давала возможность увидеть его руки с красивым рельефом мышц. Он был в голубых джинсах и легких белых мокасинах. Он вертел на пальце ключи от спортивного «БМВ» и, по всей видимости, собирался куда-то ехать.

– Артем! – радостно воскликнула Ева.

Он замедлил шаг. Ее появление было для него неожиданностью.

– К тебе пришли, – многозначительно сказала Милица Андреевна, проходя мимо него. Она направилась по лестнице вверх, и ее прямая спина и туго обтянутый шелковыми брюками зад демонстрировали достоинство и показное безразличие. Она даже не потрудилась еще раз взглянуть на подругу сына и предложить ей кофе или, по крайней мере, присесть.

– О, Ева, вот так сюрприз! – проговорил Артем. – Ты что здесь делаешь?

Радость от встречи у Евы быстро сменилась подозрением, что ее здесь не ждали и визит пришелся совсем некстати.

– Я проходила мимо и увидела во дворе твою машину, – проговорила она, и это была очевидная ложь. Квартирка ее матери находилась на рабочей окраине, не так далеко от больницы, в которой она работала, и для того, чтобы просто пройти мимо его дома, ей требовался час езды по пробкам.

– Ты мне не сказал, что приехал, – несколько обвиняющим тоном заметила она.

– Прости, – он развел руками и улыбнулся своей неподражаемой обезоруживающей улыбкой. – Теперь я тебе это говорю. Я приехал.

Он подошел к ней близко и даже попытался притянуть за плечи. Она осторожно отстранилась.

– Погоди, Артем. Я знаю, что ты приехал раньше. Я видела твое фото в журнале, – она сглотнула слюну, ненавидя себя за то, что ей приходится быть подозрительной. – Ты там был с Жанной Лисовец.

– Ну, да, – просто кивнул головой Артем. – Она затащила меня на это мероприятие.

Щеки Евы стали горячими. Ее любимый изображал из себя набитого ватой петрушку, которого запросто можно затащить куда угодно и кому угодно.

– Но ты мне не сказал, что уже в городе, – сказала она, отступая на шаг.

– Эй, малышка, а ты становишься подозрительной. Это тебе не идет! – проговорил он, пытаясь шутливо дернуть ее за рыжий локон. Артем хотел обернуть их разговор в шутку, но Еву это не устраивало.

– «Артем Винницкий со спутницей!» – передразнила она, вспомнив строчку из журнала.

– Ну, да. Со спутницей, – подтвердил он. – Но не с невестой же.

Ева почувствовала себя полной идиоткой. На самом деле, Артем и Жанна дружат с детства, и нет ничего удивительного в том, что они вместе посетили открытие автосалона. Тем более что Милица Андреевна – известная автоледи. Ева набросилась на парня с обвинениями, не удосужившись узнать правду. Будто в журнале она увидела объявление о его помолвке!

– Прости меня, – покачала она головой. – Я встретила эту Лисовец и решила… Скажи, мы все еще с тобой жених и невеста?

Он притянул ее, насмешливо взглянул ей в глаза.

– Когда-нибудь я женюсь на тебе.

Она отстранилась.

– Когда-нибудь? Но ты же говорил, что мы объявим о нашей помолвке сразу после твоего возвращения? Ты обещал, что мы скоро поженимся.

– И я не отказываюсь от своих слов.

– Да, но ты говоришь когда-нибудь… Сколько это когда-нибудь? – брови Евы сошлись на переносице. Грудь теснило дурное предчувствие. Ой, не зря Лисовец разыграла перед ней безобразную сцену. Кроме того, Винницкий действительно вернулся раньше и нашел время встретиться с Жанной, но не потрудился позвонить ей по телефону!

Артем поморщился. Похоже, этот разговор тоже не доставлял ему радости.

– Понимаешь, все несколько осложнилось, – проговорил он, лениво ворочая языком. – В общем, со свадьбой следует подождать.

– Сколько? – в упор спросила Ева. – Сколько следует ждать? Месяц? Год? Всю жизнь? Сколько?

– Не дави на меня! – взорвался Артем. – Думаешь, меня это радует? Я не могу тебе сказать сейчас, сколько потребуется времени.

Он чувствовал, что его загоняют в угол, и этого было достаточно для того, чтобы он начал обороняться. Черт возьми, насколько напористыми бывают женщины, особенно если речь идет о женитьбе!

– Значит, ты передумал! – убитым голосом произнесла Ева.

– Я не говорю, что передумал. Я говорю, что мне нужно время. Для чего? Мне надо встать на ноги.

– А я думала, ты на них и стоишь, – со злой иронией заметила Ева.

– Я стою на маминых ногах, – огрызнулся Артем. – Я существую за ее счет. И если я намерен создать семью, то мне придется взять на себя обязанности по ее содержанию. Это разумно, в конце концов.

Да, это было разумно, и, по всей видимости, Ева должна только радоваться тому, что у жениха такой взвешенный и основательный подход к семейной жизни. Но ей почему-то было грустно, тем более в его речи звучало «если я намерен создать семью», вместо «мы намерены», а еще это дурацкое «если».

– Но Артем, – мягко сказала она. – Если твое желание жениться на мне остается в силе, мы можем придумать что-нибудь. Зачем же все отменять?

– Что придумать? Что, скажи, мы можем придумать? – зло спросил ее он.

– Ну, не знаю. Я работаю. Ты тоже трудишься. Ты сдашь экзамен на адвоката и будешь зарабатывать деньги.

Он посмотрел на нее как на полоумную.

– Ты хотя бы представляешь, о чем говоришь? Сдашь экзамен и будешь зарабатывать деньги! – передразнил ее он. – Все только и ждут, пока я сдам экзамен, чтобы начать платить мне деньги! Да я лет пять буду бегать по бесплатным делам, нарабатывая опыт и обзаводясь клиентурой. Пять лет! И это в лучшем случае.

– Но мы выкрутимся из положения. Мы будем работать, – настаивала Ева.

– Не смеши меня! Я не привык жить так, как ты говоришь. Меня устраивает определенный уровень жизни, который ты мне обеспечить не можешь! Моя мать, как ты уже поняла, помогать нам не собирается. Вернее, она готова поддержать меня. Но меня одного! Без тебя. И мне ее трудно в этом упрекнуть.

– Поэтому ты упрекаешь меня? За то, что у меня нет такого отца, как у Жанночки Лисовец? За то, что мне не довелось родиться в приличной семье?

– Я не упрекаю тебя. Я всего лишь прошу тебя подождать!

– Пять лет? – переспросила она. – Тогда ты женишься на мне?

– Возможно.

– Возможно?! – подняла брови она. – А через пять лет, обзаведясь своей клиентурой, ты сообщишь мне, что желаешь открыть собственную фирму или защитить диссертацию доктора юридических наук? Стало быть, свадьбу придется отложить еще на пять лет. Потом ты захочешь загородный дом, виллу на побережье и маленький частный самолет?

– Ева, не утрируй! Я всего лишь веду речь о некоторой финансовой самостоятельности, – возразил он.

– Да, но только в твоих планах я не вижу места для себя. Что я буду делать эти пять лет?

– Мы станем встречаться, – сказал он, но в его голосе не прозвучало решительности. – Мы будем ходить в кино, в гости…

Она покачала головой.

– Что изменилось, Артем, за эти три недели, пока я тебя не видела? Ты заболел? Стал инвалидом? – она осмотрела его, высокого и ладного, с головы до пят. – Я догадываюсь. Ты поговорил с мамой. У вас состоялся серьезный разговор, не так ли?

– Конечно, я говорил с мамой, – словно защищаясь, согласился он. – Но это не главное…

– И она сказала тебе, что не даст ни гроша, если ты будешь по-прежнему встречаться со мной? – Ева разглядывала его безжалостно, с какой-то злой радостью замечая, как краснеют у него мочки ушей. – А потом твоя мама попросила тебя сходить с Жанной на открытие автосалона? – продолжала она, ясно представляя теперь, как разворачивались события. – И ты, конечно, пошел… Там вы встретили немало общих знакомых, и все говорили вам о том, какая вы идеальная пара? Ты не стал звонить мне. И вправду, что ты мог мне сказать? И если бы я сегодня случайно не зашла к тебе, ты не позвонил бы мне еще неделю, а может, месяц.

– Ева, я рад тебя видеть, – упрямо повторил он.

– Я в этом не уверена, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной и устремляясь вон из нарядной гостиной. Там ей не хватало воздуха.

На пути ей встретилась домработница Саша, которая стала спешно протирать косяк двери. Разумеется, она все слышала и через пять минут обо всем доложит хозяйке.

– Кыш с дороги! – шикнула на нее Ева.

Женщина испуганно посторонилась, но маленькие любопытные глазки продолжали следить за гостьей. Она бросила тряпку в ведро.

– Ева, постой! – догнал Еву у порога голос Артема. – Ты сейчас порешь горячку. Вернись, и мы все обсудим.

Надевая туфли, девушка видела, что горе-жених даже не сдвинулся со своего места, не сделал и слабой попытки удержать ее. Она выскочила за порог, громко стукнув дверью…

– Ой, ты и дура, девка! Позволить себя развести на такую туфту, – ее приятель Жорик только качал головой, до краев наполняя жидкостью бумажные стаканчики.

Они сидели в беседке во дворе дома и пили дешевый портвейн. Ева быстро захмелела, поскольку весь день у нее не было и маковой росинки во рту. По ее лицу лились слезы, она размазывала тушь и жаловалась на свою судьбу. Жорик был благодарным слушателем. Он кивал головой и выражал ей свое сочувствие.

– Знаю я, Евка, чем это все заканчивается. «А я сяду в кабриолет…» – затянул он дурным голосом. – Ну что, села? Поматросил, да и бросил.

– Нет, он не бросил меня. Он хочет со мной встречаться и дальше.

– А жениться не хочет!

– Не хочет, – пригорюнилась Ева. – А ведь обещал!

– Все они обещают, вот только женятся потом почему-то на своих. Но и ты вроде не дура. Тебе что, наших пацанов не хватило? Богачкой решила стать?

– Да не богатство мне его нужно. Полюбила я его!

После кампари и виски, к которым Ева уже успела привыкнуть, портвейн шел совсем неплохо. Ледяной комок в ее груди растаял, стало тепло и очень жалко саму себя. Она на самом деле полюбила Артема и готова была принять его любого, без денег и без автомобиля. Пусть бы пришел и жил у нее с мамкой. Неужели бы им еды не хватило? И черт с ними, с этими платьями с незабудками на корсаже! Не носила она их никогда, и, видно, больше не придется. Она работала бы не покладая рук, нашла бы подработку. Ведь ей предлагали ухаживать за больными стариками. Пусть ей было бы тяжело, но зато они были бы вместе!

Однако в глубине души Ева понимала, что Артем создан для другого мира: мира, где носят сорочки с золотыми запонками, где пьют виски, а не дешевый портвейн, где ездят в машине с откидным верхом, а не добираются домой на маршрутке. С горечью она осознавала, что и она сама не создана для того мира, где девушкам положено быть утонченными и томными, надменными и пресыщенными салонами, презентациями, фуршетами и дефиле. Ева слишком проста и бесхитростна, и пусть она, не робея, может расквасить нос любой красотке, но и любая из них легко обведет ее вокруг пальца, ведь вероломства и лицемерия им не занимать.

– Пользовался он тобой, как хотел, а как пришла пора для серьезного разговора – так он сразу в кусты! Ладно хоть ребенка тебе не сделал. Была бы сейчас матерью-одиночкой, – гудел Жорик, подливая масла в огонь. – Ты вот слезы льешь, а он сейчас другую обхаживает: упакованную, интеллигентную.

– Дурак ты, Жорик! – вспылила Ева. – Двадцать пять лет, а все дурак. Судишь о людях по собственной мерке. Нет у Артема никого. Это я точно знаю. Просто ему нужно время для того, чтобы стать независимым.

– А-а, знаешь ты! Как пить дать, крутится рядом с ним какая-нибудь, фифистая блондинка. Очнуться не успеешь, окольцует она его. Забудет он про свою независимость. Опять же папаша ейный его по службе пропихнет вперед. От тебя в этом какая польза?

Ева представила вдруг голубые, навыкате, глаза Жанны Лисовец, и ей стало еще хуже. Не зря эта стерва что-то говорила сегодня о своей свадьбе с Артемом. Похоже, они с Милицей Андреевной решили действовать единым фронтом. Если к ним в союзники примкнет родитель Жанны, Артем выбросит белый флаг.

– … велика важность на машине прокатиться! А ты сделай так, чтобы он женился на тебе. Вот тогда тебе почет и мое уважение, – молол пьяным языком Жорик.

– Хорош трепаться, демагог! – оборвала его Ева. – Что делать-то прикажешь?

– Пойти и серьезно с ним поговорить!

– А то я с ним не говорила!

– Нужно поставить вопрос ребром, – Жорик ударил ребром ладони по деревянному столу. – Обещал – значит, женись! Тебя за язык кто-то тянул? Не тянул – значит, женись!

– Нет у меня ни брата, ни отца, чтобы с ним серьезно поговорить, – вздохнула Ева.

– Если хочешь, я это запросто сделаю.

– Прямо сейчас?!

– А что откладывать? – решительно икнул Жорик. – Далеко идти?

– Если поймать машину, то минут за двадцать доберемся. Уже вечер, дороги свободны, – рассуждала она. Мысли ее путались, но идея казалась заманчивой. Если Винницкий уже сожалеет о своем предательстве, то беседа с ее союзником будет как нельзя кстати.

– Все будет путем! – увещевал ее Жорик. – Он просто возьмет свои слова обратно и сделает тебе предложение еще раз. Вот увидишь, все образуется…

Глава 3

К моменту появления в доме Артема сообщники уже немного пришли в себя, но решимости не растеряли. Початую бутылку портвейна они оставили во дворе, так как Жорик сказал, что серьезные разговоры ведутся на трезвую голову.

Дверь им открыла домработница Саша и, увидев на пороге две физиономии с мутным взглядом, невольно попятилась.

– Хозяина зови! – рявкнул Жорик. – Разговаривать с ним хочу.

– Вам нужен профессор? – испуганно проблеяла женщина.

– Нам нужен профессор? – с недоумением спросил Жорик, поворачиваясь к Еве. Та покачала головой. – На черта нам твой профессор? Сына евоного давай!

– Артемия Антоновича, стало быть? Так он в гостиной, чай пьет.

Не дожидаясь приглашения, гости направились в гостиную, причем они не потрудились оставить в прихожей обувь. Артем действительно был там. Он сидел за журнальным столиком, и перед ним стояла початая бутылка коньяка и кружка с чаем. Увидев на пороге странных визитеров, он приподнялся с места, не то для того, чтобы их приветствовать, не то для того, чтобы их прогнать. Более вероятным был второй вариант, поскольку парочка производила отталкивающее впечатление. Лицо Евы было все в потеках от размазавшейся туши. Короткая джинсовая юбка, которую он так не любил, и розовая замызганная майка делали ее похожей на уличную девку. Ее спутник был не лучше. В синих тренировочных штанах, с пузырящимися коленями, и такого же качества мастерке с замком на груди, он вполне бы мог сойти за ее сутенера. Оказавшись в стенах дома Винницких, Жорик вдруг оробел и начал озираться вокруг с видом крестьянина, впервые очутившегося в покоях знатного вельможи.

– Ева, что происходит? – потребовал ответа Артем. – Кто этот человек и что вы здесь делаете?

Ева криво ухмыльнулась. Сейчас она опять напоминала ему ту девчонку, с которой он встретился когда-то. Весь тот внешний лоск, который она успела приобрести, находясь рядом с ним, вдруг куда-то мигом исчез. Он облез, как слой лака, которым он некогда щедро прикрыл ее несовершенства: несколько вульгарные манеры, простоватую речь, привычку одеваться в вызывающее шмотье. Сейчас ей было наплевать, как она выглядит в его глазах, и это явилось своего рода вызовом.

– Нам сказали, что Артемий Антонович пьет чай, – сказала она манерно, нарочно растягивая слова. – Мы решили составить тебе компанию. Знакомься, это мой друг Жорик.

Жорик протянул руку для приветствия, но Артем сделал вид, что не замечает ее.

– Не знаю, зачем ты пришла, но сделала ты это напрасно, – заметил он.

– Вот как? – напыжилась Ева. – Вроде во время нашего последнего разговора ты мне предлагал остаться? Даже уверял меня, что мы все можем решить. Так вот я и вернулась.

– У меня нет желания говорить о серьезных вещах с нетрезвым человеком, – произнес он с каменным лицом. – Будет лучше, если ты со своим приятелем немедленно уйдешь. Если моя мать увидит тебя здесь в таком виде, мне будет непросто изменить ее мнение о тебе в лучшую сторону.

Ева покачнулась и махнула рукой так, словно пыталась отогнать муху.

– Не парься, милый. Хуже, чем она думает обо мне, просто быть не может. Видит бог, я пыталась ей понравиться. Но она всегда так брезгливо морщила нос, будто от меня пахло навозом. Что ж, теперь, по крайней мере, у нее будет повод говорить тебе, что она тебя предупреждала не напрасно.

– Ева, ступай домой и забери с собой этого типа.

«Этот тип» в тот момент рассматривал побрякушки на каминной полке. Жорик, похоже, забыл, зачем пришел. Он вертел миниатюрные фигурки в неуклюжих пальцах, словно прикидывая, сколько они могут стоить.

– Эй! Уберите руки, – строго предупредил Артем, у которого стало кончаться терпение. – Я вас не приглашал к себе, тем более не позволял трогать мои вещи.

Жорик презрительно хмыкнул, но вернул фигурку на полку.

– Слышь, Евка, – сказал он наконец, – что-то не похоже, что этот парень собирался на тебе жениться. Он мне хамит, а тебя гонит за порог, как шавку дворовую. Ума не приложу, на что ты надеялась? Да этот парень тебя в упор не видит!

– Я не намерен общаться с подобными типами, – сказал Артем, обращаясь к Еве. – Если вы не уйдете, то мне придется применить силу. Во всяком случае, по отношению к нему.

– Если мы не уйдем, ты вызовешь охрану? – спросила Ева, и ее зеленые глаза нехорошо блеснули. – Или не побрезгуешь сам испачкать о нас руки? Какой прогресс! Вчера я примеряла свадебное платье, а сегодня меня выбрасывают из дома под зад коленом.

Ей было стыдно за того, кого она совсем недавно называла своим женихом. Артем мог бы быть с ними куда любезнее. Во всяком случае, они ведь пришли только поговорить. А он повел себя как нервный барчук, в дом которого без спроса зашли цыгане.

– Евка, я тебя предупреждал! Неужели ты не понимала, что этот хмырь тебя просто использует? – внес свою лепту Жорик. Он вспомнил наконец о своей благородной миссии содействовать счастью молодых и приступил к изложению основных тезисов обвинения.

– А ты кто такой, чтобы лезть в наши отношения? По какому праву ты являешься в мой дом, оскорбляешь меня? – губы Артема побелели, он был готов схватить гостя за грудки.

– Я?! Да я, можно сказать, брат Евы…

– Я не знал, что у нее есть братья, – насмешливо произнес Артем.

– Нечего смеяться! Я, между прочим, сам был готов на ней жениться, – он стукнул себя кулаком в грудь. – А что? Я бы мог…

– Ого! Да ты, оказывается, жених. Соперник, значит? Ну-ну… Странно только, что твоя невеста все время была со мной и, кажется, даже собиралась за меня замуж.

Он насмешливо посмотрел на Еву, и в его глазах она не увидела привычной веселости. Несмотря на алкоголь, туманивший рассудок, ее словно обожгло колючим холодом. Неизвестно почему, но разговор, на который она так надеялась, только разъединял их с Артемом, но никак не сближал.

В довершение всех несчастий наверху хлопнула дверь, и на площадку второго этажа вышла Милица Андреевна. Она была уже в бледно-розовом стеганом халате, с бигуди на волосах.

– Артем, что здесь происходит? Кто эти люди? – истерически спросила она, запахивая на груди халат.

Ева задрала голову кверху, и женщина тут же узнала ее.

– Милица Андреевна, здрасти! – сказала девушка, не чувствуя своей обычной робости. – Можете идти спать, у нас к Артему маленький разговор.

Ее объяснение, видимо, ничуть не успокоило хозяйку, а, скорее, имело прямо противоположный эффект. Женщина всполошилась не на шутку.

– Артем, я вызываю охрану! Ты разве не видишь, эти люди нетрезвы и ведут себя агрессивно!

– Подожди, мама…

– Стану я ждать, пока они разгромят дом или, чего доброго, поубивают всех нас!

– Мама, не стоит…

Милица Андреевна полезла в карман халата и вынула небольшой пульт.

– Черт возьми, мама! – заорал Артем. – Не делай этого. Я не собираюсь становиться посмешищем только из-за того, что тебе мерещатся убийцы! Не принимай решений за меня. У меня есть право самому во всем разобраться. Они сейчас уйдут!

Женщина в нерешительности остановилась. Было видно, что она очень хочет воспользоваться пультом, но гневный окрик сына все-таки на нее подействовал.

– Имейте в виду, проходимцы, – заявила она, свесив голову в бигуди вниз. – У меня в руках тревожная кнопка, и, если что пойдет не так, одно нажатие – и через минуту здесь будут охранники. Их пост находится в пятидесяти метрах! – и уже мягче, обращаясь к сыну: – Артем, сынок, гони их в шею. Я тебя всегда предупреждала… впрочем, как хочешь.

Она удалилась, постукивая домашними шлепанцами. В этом ее показном смирении не было ничего искреннего. У нее еще был жив в памяти недавний разговор с сыном и ультиматум, который она ему поставила. Артем кипятился, обвинял ее в том, что она на него давит. Он упрекал ее в черствости, говорил, что она загнала под каблук отца, а теперь желает проделать то же самое с ним. Она безропотно выслушивала его обвинения, но в конце ясно и четко дала понять, что не намерена потакать его материальным прихотям. Если он настолько самостоятелен, чтобы не слушать мать, пусть изволит сам содержать себя и свою вздорную подружку. Без обид, но нужно же, в конце концов, иметь совесть! Ступайте и живите хоть в вороньей слободке. Добывайте потом хлеб ваш. Катайтесь в общественном транспорте. Да и любите друг друга, Бог вам судья!

Артем сдался, но все-таки продолжал ворчать, говоря, что она плохо разбирается в людях. Что его подружка уже давно не уличная девка, а вполне приличное создание, ничуть не хуже Лисовец.

Зато сейчас у него появилась возможность лицезреть свою фею во всей ее красе, да еще с приятелем, которого она вытащила из ближайшей пивной. Пожалуй, она может дать им время для разговора. Часа будет достаточно для того, чтобы Артем осознал глубину своего падения. О чем он думал? Наивно полагал, что достаточно девчонку отмыть, нарядить в дорогие тряпки, и она станет другой? Какое заблуждение. Ей на роду написано быть дешевой подстилкой. Это как клеймо, которое никакими французскими духами не ототрешь!

А трагикомедия внизу перешла к своему второму акту. В то время как Ева и Андрей сошлись в словесной перепалке друг с другом, Жорик незаметно сунул в карман пару колец, которые хозяйка оставила на каминной полке. Вещицы, по всему видно, были не дешевые. Вряд ли такая богачка, как эта Милица, стала бы носить бижутерию.

– Ты меня использовал! – кричала Ева.

– То же самое я могу сказать о тебе! – не сдавался Артем. – Ты охотно принимала от меня подарки, а когда я попросил тебя отложить вопрос со свадьбой, ты встала на дыбы, да еще притащила сюда идиота, называющего себя твоим женихом.

– Он не мой жених. Просто он пытается доказать тебе, что жениться на мне – это не наказание!

– Не буду вам мешать. Вы составите счастье друг другу. Во всяком случае, про вас можно сказать, два сапога пара!

– Ты опять попрекаешь меня моим низким происхождением?

– Боже упаси, я просто констатирую факт! Сегодня я многое увидел в другом свете. Разумеется, я польщен, что из нас двоих, – он презрительно ткнул пальцем в сторону Жорика, – ты выбрала меня!

– Чем это я хуже тебя? – возмутился тот. Он решительно не видел никаких оснований для того, чтобы передать пальму первенства сопернику. Пусть он небогат, но зато он – мужчина, а не маменькин сынок, и с Евой он знаком с малолетства.

Но Артем, видно, знал о своем превосходстве, поскольку оставил его вопрос без ответа. Он качал головой, как человек, которого подло обманули.

– Боже мой! – сказал он наконец. – За Жанной Лисовец, по крайней мере, ухаживал дипломат…

– Ах ты, негодяй! – в глазах Евы сверкнули злые слезы. Она чувствовала себя уничтоженной. Даже приятная алкогольная завеса в мгновение ока куда-то исчезла. Реальность казалась ей ужасной.

– Ступай, детка. Больше тебе здесь нечего делать, – угадал ее настроение Жорик, и она направилась к выходу, понимая, что не может оставаться здесь ни минуты. Стены качались, потолок давил на нее. Выйдя на улицу, она подставила лицо прохладному ночному ветру, который вмиг осушил ее слезы. Скоро ее догнал Жорик. Он выглядел запыхавшимся, но довольным собой.

– Ну, что? Ты в порядке? – спросил он. Она, не отвечая, кивнула головой. Тот потирал ушибленный кулак.

– Что это у тебя? – спросила она без особого интереса.

– А? Ерунда! – махнул рукой он. – Зато сейчас он там кровью умывается.

– Он, что? Что ты сделал? – спросила она обескураженно.

– Да успокойся ты! – сказал он, приобняв ее за плечи. – Ничего с ним не случилось. Подумаешь, дал разок в рыло, делов-то!

Ева потерла ладонью лоб. Она чувствовала чудовищную усталость, словно разговор с Артемом лишил ее энергии. У нее не было ни малейшей охоты возвращаться в тот дом, чтобы проверить, насколько сильно пострадал ее бывший жених: цел ли его нос и в порядке ли губы. Он вполне способен позаботиться о себе сам, а если не справится, то ему на помощь придет Милица Андреевна или личный врач. В среде, где обитала Ева, драки были привычным делом даже для девчонок. У нее самой остался едва заметный след на подбородке после разборки с одной нахальной соседкой, которая со злобой саданула ее рукой, на одном из пальцев которой оказалась печатка. Пацаны же тем более не вели счет синякам и ссадинам. Все были согласны с тем, что шрамы украшают мужчин.

Они с Жориком добрались до дома и разошлись в разные стороны, кивнув друг другу на прощанье. Оказавшись дома, Ева бросилась ничком на кровать и проспала двенадцать часов без перерыва. На работе в тот день она так и не появилась. Мать, если и заподозрила неладное, своими расспросами ее не доставала, решив, что если у дочки возникнет охота, то она обо всем расскажет сама. Против воли Еву было не разговорить. Мама Лида знала, насколько упрямой бывает дочь, и поэтому терпеливо ждала, когда та созреет для откровений. Она не могла себе представить, что на следующий день ее дочь увезут прямо с работы на допрос к следователю…

Следователь казался молодым и несерьезным, правда, он изо всех сил пытался выглядеть старше и опытнее. Он хмурил брови и говорил с Евой медленно, с расстановкой, словно пытался придать своим словам весомость.

– Значит, вот вы какая, Вострецова Ева Викторовна, – произнес он, осматривая ее с головы до пят так, будто перед ним стояла не молоденькая медсестра районной больницы, а международная террористка, объявленная в розыск. – Присаживайтесь. Разговор у нас с вами будет долгим.

У Евы не было ни малейшего понятия о том, что может интересовать следователя. Лично она не ведала за собой никаких грехов. Должно быть, речь коснется кого-нибудь из ее знакомых, попавших в дрянную историю. Такое, на ее памяти, случалось не однажды, но тогда ее приглашали в отделение милиции, но не в следственный комитет при прокуратуре.

– Я призываю вас быть откровенной, поскольку от этого зависит ваша дальнейшая судьба, – предупредил ее собеседник. – Излишне говорить о том, что сотрудничество с правоохранительными органами всегда оказывается полезным и взаимовыгодным.

Об этом предупреждать ее было действительно излишне. Воспитанная улицей, она с младых ногтей впитала в себя недоверие ко всем подобным «органам», равно как презрение к тем, кто с ними сотрудничает. Пусть у мамы Лиды, как, впрочем, и у отца Витьки, не было проблем с законом, но рядом с ней обреталось немало тех парней и девчонок, которых задерживали, обвиняли, сажали на скамью подсудимых, а иногда отправляли в лагеря. Быть судимым в их среде явилось обычным делом, ничуть не зазорным, ведь никто из них не собирался баллотироваться в депутаты или делать карьеру в суде или прокуратуре.

– Что нужно, начальник? – насмешливо спросила она, перекинув ногу на ногу. Сегодня она опять была в своей видавшей виды юбке. И пусть Артем не потребовал назад те вещи, которые он успел ей подарить, надеть их Еве не позволяла гордость. Она пока лишь подумывала о том, чтобы раздарить их девчонкам во дворе или же соорудить из них кучу на крыльце ее бывшего возлюбленного.

– Вы судимы? – спросил молодой следователь. Должно быть, его покоробило обращение «начальник».

– Нет.

– Ну, это мы проверим.

– Проверяйте.

– Ответьте мне на вопрос, знаком ли вам Винницкий Артем Антонович? – сказал он и впился в ее лицо таким взглядом, что у особы более чувствительной, чем Ева, по спине просто обязаны были побежать мурашки.

Артем?! При чем здесь Артем? Легкомысленный настрой Евы как рукой сняло. Мысль бешено заработала. Значит, ее появление в прокуратуре не связано ни с одним из ее дворовых приятелей.

Следователь смотрел на нее, ожидая ответа.

– Да, я знаю Винницкого.

– В каких отношениях с ним находитесь?

Еще пару дней назад она могла гордо ответить, что является его невестой. Теперь же все изменилось до неузнаваемости. Называть его бывшим женихом она не пожелала.

– Нас ничего с ним не связывает, – сказала она, словно выплюнула. «Он просто негодяй и предатель», – хотела добавить она, но не стала. Незачем молоденькому следователю было знать о ее растоптанной любви.

– Значит, ничего не связывает? – глупо хлопнул глазами следователь. – Другими словами, вы хотите сказать, что испытывали неприязнь к потерпевшему Винницкому?

Вместе с последними словами следователя на Еву наконец снизошло озарение. Вот, оказывается, в чем дело! Потерпевший Винницкий… Значит, Артем написал заявление! Под чутким руковод-ством маменьки он настрочил в органы донос на нее и Жорика. Что-то вроде «ввалились в дом без спроса, ругались и в конце разбили нос молодому хозяину».

– Ну, так была у вас неприязнь к Винницкому? – следователь повторил вопрос.

– Была, – кивнула головой Ева, ощущая в груди не простую неприязнь, а самую настоящую ненависть к тому, кого совсем недавно считала самым лучшим мужчиной на свете. Это были воистину дни необычайных открытий. Артем показал себя со всех сторон. Он напоминал ей яблоко, глянцевое с виду, но червивое внутри. Привлекательный и даже красивый, стильный, несомненно образованный, он на поверку оказался двуличным, трусливым и мстительным маменькиным сынком.

– Мне можно ознакомиться с заявлением господина Винницкого? – спросила Ева.

– С заявлением Милицы Андреевны, вы хотели сказать? – поправил следователь. – Заявление написала его мать. Всему свое время…

Значит, это сделал не Артем. Небольшое облегчение, но, по сути, дела не меняет. Милица Андреевна решила взяться за нее всерьез. Ей было мало того, что она запретила им встречаться. Теперь она захотела засадить подружку сына в тюрьму, чтобы у того и соблазна не возникало ослушаться. Но все свои хитрости она творила если не с молчаливого одобрения Артема, то, во всяком случае, при полном его бездействии. Пригрозила мама забрать машину – он тут же отменил помолвку; написала мама заявление в прокуратуру с просьбой разобраться – послушный сын придет и даст свои показания. Господи, с кем она связалась!

– Объясните, с какой целью вы приходили в последний раз в дом Винницких? – задал очередной вопрос следователь.

– Я хотела с ним поговорить.

– У вас же не было никаких отношений. К чему тогда разговоры?

Ева пожала плечами. Действительно, о чем она хотела говорить с Артемом? Чего она собиралась добиться? Предложения руки и сердца? О боже, бред! Она просто была пьяна и обижена, но следователю об этом знать не стоило.

– С какой целью вы привлекли к вашему разговору Бирюкова?

– Кого? – непонимающе переспросила Ева. – Я не знаю никакого Бирюкова. Со мной был только Жорик.

– Я имею в виду Бирюкова Георгия, восемьдесят второго года рождения. Имя «Жора» – уменьшительное от «Георгий», а вы и не знали?

Ева смущенно кашлянула. Должно быть, со стороны она выглядела глупо. Но своих уличных приятелей она знала по именам и кличкам. Полные анкетные данные ей были без надобности.

– Он – мой приятель. Пошел со мной за компанию.

Следователь хмыкнул и покачал головой.

– Гражданка Вострецова, не морочьте мне голову. Вам известно, что Бирюков был ранее судим за разбой?

– Нет.

– Но вы знали, что он отбывал наказание в местах лишения свободы?

– Нет. Но даже если бы я об этом знала, мне что, нельзя с ним общаться?

– Общайтесь с кем хотите. Но тащить ранее судимого человека в чужой дом, не спросив мнения хозяев, это уже попахивает, знаете чем?

– Не имею представления, – нарочито равнодушно фыркнула Ева.

– Предварительным сговором!

– Сговором на что?

– Это я сейчас и пытаюсь установить. Вы говорили Бирюкову о том, что Винницкие – состоятельные люди?

– Это он мог и сам видеть. Артем Винницкий часто подвозил меня на своем «БМВ» до дома.

– Вот видите. А совсем недавно вы утверждали, что вас с потерпевшим ничего не связывало! – торжествующе произнес правоохранитель, чрезвычайно довольный своей сообразительностью. – Значит, вы шли в дом потерпевшего, заранее зная, что там есть чем поживиться.

– Поживиться? Я не пойму, куда вы клоните!

– Скоро поймете, – пообещал сыщик. – Вы просили Бирюкова применить насилие в отношении потерпевшего?

– Разумеется, нет!

– Какие действия производил ваш приятель в отношении Винницкого?

Еве вдруг вспомнился ушибленный кулак Жорика, который тот потирал, морщась от боли.

– Я не видела, что он делал, – твердо сказала она, и это была чистая правда. «Он там кровью умывается», – всплыли в памяти слова приятеля, но она тут же постаралась их забыть. Глупое бахвальство, за которым ничего не стояло.

– Конечно, конечно! Вы не видели. Может, в этот момент вы были заняты чем-то другим? – сыщик глядел на нее испытующе, а потом вдруг «выстрелил» очередным вопросом: – Например, вы примеривали украшения Милицы Андреевны?

– Что за бред! Мне не нужны ее украшения, – возмутилась Ева.

– Спорный вопрос, – его взгляд нарочито равнодушно коснулся ее рук, на которых не было ни колец, ни браслетов. – Так применял насилие Бирюков? Если да, то какое?

– Ничего подобного не было.

– Ну, что же, печально!

– По-вашему, нам стоило его побить? – изумилась Ева.

– Да нет. Печально то, что вы не хотите сотрудничать. Мне ничего не остается, как задержать вас.

– По какому праву?! – воскликнула Ева, все еще воспринимая слова следователя как блеф. В самом деле, могут ли ее лишить свободы за то, что она завалилась в чужой дом со своим приятелем слегка навеселе и устроила там некрасивую сцену? – Вы что, обвиняете меня в хулиганстве?!

– Я такими мелочами, как хулиганство, не занимаюсь, – обиженно заметил следователь. – Вы вывеску на входе читали? Тут следственный комитет, а не опорный пункт полиции. Думаете, мы тут в бирюльки играем? Ухлопали человека – отвечать придется всерьез.

– Нет, это чума! Что, теперь разбитыми носами занимается следственный комитет? – у Евы не было сомнений, что ее бессовестно надувают. Ей ли не знать, что такие приемчики иногда используют следователи, чтобы напугать человека до полусмерти и заставить его говорить.

– Так, значит, нос вы ему все-таки разбили? – ухмыльнулся сыщик. – Ну, что же! Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Это уже кое-что… Может, мы оформим явку с повинной, и я похлопочу перед начальством о том, чтобы вас пока отпустили домой?

– Но в чем я должна признаваться?

Следователь посмотрел на нее с жалостью, как на актрису, играющую неубедительно.

– В убийстве, милая. Признаваться в том, что вы убили человека.

– Вы хотите сказать, что Артем Винницкий мертв?

– Я хочу сказать, что Артем Винницкий убит. А это, как вы понимаете, две большие разницы.

Слова следователя пришлись ей точным ударом в солнечное сплетение. Ева потеряла ощущение реальности происходящего. Это было сродни ее возвращению в далекое детство, в тот день, когда мама поведала ей о том, что сказание о ее отце, герое-летчике, не более чем красивая легенда. Губы следователя шевелились, как в немом кино. Они то раздвигались в снисходительной улыбке, то сжимались в тонкую полосу. Он что-то говорил, нахмурив брови, жестикулируя, но смысл его слов был ей непонятен. В висках билась нелепая фраза: «Артем убит». В этих словах не было никакого здравого смысла, поскольку перед ее глазами по-прежнему стояло лицо Артема, его неподражаемая мальчишеская улыбка. Она слышала интонации его голоса и ощущала знакомый запах его туалетной воды. Он казался ей живым и осязаемым, в отличие от следователя, представителя фирмы розыгрышей. Вот сейчас он закончит говорить, и в двери зайдут все ее знакомые с плакатом «Поздравляем! Тебя разыграли», а с ними Артем, с огромным букетом цветов. Но вместо этого в дверь вошел хмурый мужчина, который жестом потребовал следовать за ним. Они долго шли по длинному коридору. Потом в одном из кабинетов ее пальцы мазали черной краской и копировали на бумагу. Она долго оттирала их грязной тряпкой, не представляя, каким образом она будет добираться до дома. Но ее лишили таких хлопот, заставив подписать какие-то бумаги, потом еще протокол. Его беспрестанно о чем-то спрашивали, она тупо молчала, мечтая о том, чтобы ее наконец оставили в покое. Формальностям не было ни конца ни края. Только после того, как за ней захлопнулась тяжелая дверь и лязгнул ключ, она немного пришла в себя. Под низким потолком было крошечное окошко в клеточку, через которое виднелся клочок неба величиной с носовой платок…

Глава 4

У Елизаветы Дубровской начало дня оказалось тяжелым. Близнецы беспокойно спали ночью. Ничего удивительного в том, что утром голова молодой матери напоминала колокол. Она принялась за утренние дела, но из-за усталости все получалось у нее долго и неловко. Она поминутно смотрела на часы, дожидаясь прихода няни. Но Лида запаздывала, что было на нее совсем не похоже. Поэтому кормить детей, готовить им смесь, пеленать их пришлось самой. Лиза курсировала между кухней и детской под истошные вопли малышей и уговаривала себя не впадать в панику. Это было непросто, так как горластая Маша требовала еды, и небольшое количество грудного молока ее совсем не удовлетворило.

– Что здесь происходит? – недовольно произнесла свекровь, переступая порог детской. Казалось, ее безмерно удивляет то, что в одной из комнат их загородного дома откуда ни возьмись оказались маленькие дети, которые шумят, требуют к себе внимания, словом, ведут себя неприлично.

– Ох, Ольга Сергеевна, как хорошо, что вы пришли, – проговорила Лиза, вручая ей в руки Сашу и бутылочку молочной смеси. Сама она занялась Машей.

– Где Лида? – недоуменно спросила свекровь, обшаривая взглядом комнату.

– Лида пока не пришла, – пояснила Елизавета. Теперь, когда оба ребенка оказались на руках и поспешно насыщались смесью, можно было перевести дух. – Странно, что она даже не позвонила.

Свекровь ничего не ответила. Она неловко держала на руках мальчика, наблюдая за тем, как ритмично двигаются его щеки. Саша напоминал куклу хорошего качества. По комплекции он был немного мельче сестры, да и по характеру доставлял матери куда меньше хлопот, чем крупная и крикливая Маша. Рождение двойни было для молодых супругов неожиданным даром, поскольку одновременное появление сына и дочки отвечало запросам как матери, так и отца. Андрей Мерцалов, движимый мечтой всех мужчин, хотел непременно получить наследника, Лиза не имела ничего против красивой, умной дочки – помощницы. Теперь, глядя на щекастую девочку с легкими полкового командира и красивого мальчика с густыми щеточками ресниц, родители размышляли о странной иронии судьбы.

Наконец Саша насытился и стал забавляться, выталкивая языком соску изо рта. Молочные ручейки бежали по его щекам, попадая на шелковый халат бабушки. Ольга Сергеевна выразила неудовольствие.

– Не знаю, о чем там думает твоя драгоценная Лида, но я не могу себе позволить сидеть целый день как на привязи. Большой дом требует заботы хозяйки. Ты же этим заниматься не будешь!

Дубровская вздохнула. Конечно, свекровь немного лукавила. Ей вовсе не было никакой нужды готовить обед или драить лестницы. Они могли себе позволить помощников, хотя, слов нет, наемной силой тоже нужно было управлять, что Ольга Сергеевна всегда делала мастерски. Всю свою жизнь она обеспечивала надежный тыл своему мужу, затем сыну. Женитьба Андрея не изменила заведенного порядка. Его молодая жена увлеченно занималась работой, на хозяйство у нее не оставалось времени, да и охоты не было. Поэтому Ольга Сергеевна, поначалу ревниво следившая за каждым шагом молодой супруги, быстро поняла, что конкуренцию в быту та ей не составит. Она с облегчением вздохнула, поздравив себя с тем, что сын всегда будет ощущать ее надобность. Однако, проявляя склонность к театральным импровизациям, она иногда любила пожаловаться домашним, как ей приходится нелегко в одиночку тащить на себе весь груз хозяйственных хлопот. Ну а Лизе не гнушалась давать советы и наставления, как нерадивой хозяйке, теша себя надеждой, что безалаберная невестка никогда им следовать не будет.

Вот и сейчас, верно уловив настроение свекрови, Лиза только кивнула головой.

– Я справлюсь, Ольга Сергеевна. Вы можете заниматься хозяйством.

– Ну, как я могу заниматься делами, если знаю, что дети фактически предоставлены сами себе, а няньку где-то носят черти?

Тем не менее, негодуя и причитая, она отстранила от себя Сашеньку, проверяя, сильно ли запачкан шелковый халат. В отличие от невестки она всегда следила за красотой домашней одежды. Ей уже приходилось пенять Лизе на то, что носить с момента родов один и тот же халат недопустимо. Мало ли о чем начнет думать ее сын, устав видеть дома неряшливую жену!

В общем после того, как посильная помощь была оказана и Ольга Сергеевна удалилась, Дубровская почувствовала облегчение. Ей проще было управляться самой, чем слышать постоянные нравоучения свекрови. Она погуляла с малышами в саду, затем, присев под раскидистую липу, задремала, уронив голову на руки. Она чувствовала себя едва ли не роботом, какой-то совершенной машиной в теле человека, поскольку умудрялась одновременно дремать и качать коляску, почувствовав едва заметное шевеление детей.

День, состоящий из череды бодрствований, сна и кормлений, медленно катился к вечеру. На дорожки сада легли длинные тени. На липовой аллее послышался шорох автомобильных шин. С работы вернулся Андрей. Он появлялся всегда веселый, оживленный, словно прибывший из другого мира. Лиза получала от него поцелуй в щеку, равно как и свекровь, никогда не пропускавшая момента возвращения сына. Он мыл руки, потом целовал по очереди детей, попутно интересуясь тем, как они провели день. Дубровская ловила себя на мысли, что ее рапорты мужу день ото дня становятся короче. Ну, в самом деле, не рассказывать же ему, что Маша переела и, срыгнув, запачкала подушку на диване в гостиной, а Сашеньку мучили газы.

– Ну, как ты? – спросил он, поглядывая на жену. Лиза казалась ему бледной, изможденной, словом, такой, какой он привык ее видеть после рождения детей.

– Ничего. Просто немного устала, – говорила она.

– Не мудрено, сегодня не вышла Лида, – заметила свекровь. – Не знаю, что она думает, но, мне кажется, няньку нужно менять.

– Не стоит, – возразила Лиза. – Лида замечательно справляется, кроме того, она всегда приходит раньше, чем требуется. Значит, у нее что-то произошло.

– Что-то настолько серьезное, что она не взяла на себя труд сообщить причину по телефону, – с иронией заметила Ольга Сергеевна.

– Ну, а как день прошел у тебя? – спрашивала Лиза, тщательно скрывая, как она завидует мужу.

– О, ничего интересного! Все как всегда, совещание в офисе, выезд на завод, встреча с партнерами за обедом, – заметил он, ослабляя узел галстука и падая на диван. – Как приятно наконец оказаться дома! – он с удовольствием потянулся.

С этим Дубровская вряд ли могла согласиться. Когда-то, после процесса, она так же, как и он, с облегчением оставляла в стороне свои деловые бумаги и сетовала, что в неделе всего два выходных. Теперь же, когда дни недели слились для нее в один нескончаемый круговорот сплошных будней, она чувствовала себя вялой и апатичной. Единственными яркими пятнами в ее скучной и размеренной жизни становились вечера, когда возвращался муж, когда они садились ужинать под монотонное ворчание телевизора. Время шло быстрее, и она не успевала насытиться обществом мужа, как наступал черед купать, кормить и укладывать детей на ночь. Правда, Лизе казалось, что с каждым днем супруг приходит позже, находя причину задерживаться в офисе допоздна. Раньше ее это не особо напрягало, теперь же она стала очень чувствительной. Все называли ее состояние послеродовой депрессией, но относились к нему как к блажи, которая сама собой пройдет.

– Похоже, мне придется скоро уехать в командировку, – сказал Андрей.

– Когда? – упавшим голосом поинтересовалась она.

– На следующей неделе. Но не беспокойся, это короткая поездка. Каких-нибудь четыре дня, и я вернусь.

Для нее четыре дня звучали как четыре года.

– А не может кто-нибудь поехать вместо тебя? – взмолилась она. – Я и так вижу тебя не часто. Кроме того, я надеялась, что ты поможешь мне с детьми.

– Но у тебя и без меня помощников хватает, – сказал он, с улыбкой глядя на нарядную мать. Та восприняла его реплику как упрек.

– Современные молодые женщины очень избалованы, – сказала она. – У них есть все для того, чтобы они могли воспитывать детей без хлопот, но они всегда недовольны. В наше время материнство было куда более серьезной ношей.

Она намекала на тот подвиг, который однажды ей удалось совершить в жизни. У Андрея не было ни братьев, ни сестер. Впрочем, и Лиза была единственным ребенком в семье. Может, поэтому появление в семье сразу двух детей воспринималось ими как многодетность.

Они сели за овальный стол в столовой и приступили к ужину. Говорили в основном Ольга Сергеевна и Андрей. Настроение Лизы было подпорчено предстоящей поездкой мужа, и она спрашивала себя, не ищет ли Андрей повод сбежать из семьи именно тогда, когда ей так нужна его поддержка. Многие ее подруги жаловались на невнимательность мужей, частые отъезды и загруженность на работе, за которыми, как правило, умело скрывалось нежелание тащить груз семейных забот, а иногда легкие интрижки на стороне. Для Лизы это было равносильно предательству, и ее расплывшаяся талия и блеклый, замученный вид не являлись для изменщика смягчающими обстоятельствами.

Она ревниво рассматривала супруга, словно пытаясь обнаружить на нем следы его возможных увлечений. Андрею Мерцалову не исполнилось еще тридцати пяти лет, но его уже можно было по праву назвать состоявшимся мужчиной. Он являлся успешным игроком фармацевтического рынка, и все, к чему бы он ни прикасался на протяжении последних десяти лет, было обречено на успех и сулило немалую финансовую выгоду. Известно, что удача создает вокруг мужчины сияющий ореол, в котором он кажется в сто раз привлекательнее, чем есть на самом деле. На счастье (или на беду?) Лизы, Мерцалов был и без этого хорош собой. Стройный, подвижный, его издалека можно было принять за юношу. Однако вблизи становилось ясно, что он далеко не мальчишка, а серьезный и привлекательный молодой мужчина.

Дубровская думала о том, как несправедлива природа. Если внешность женщины после родов переживает не самые лучшие времена и бедняжка, не жалея сил, стремится вернуть себе прежнюю форму, то счастливый отец ничуть не дурнеет, разве что становится легкой добычей для скучающих дам, не обремененных потомством. Сама же Лиза чувствовала себя сейчас куда старше своего мужа, и это обстоятельство ее отнюдь не радовало.

Ее невеселые мысли были прерваны внезапным появлением няни. Лида пришла как раз тогда, когда семейство Мерцаловых, покончив с основным блюдом – телятиной под мятным соусом с гарниром из молодых овощей, – приступило к чаепитию. Аппетитный пирог с абрикосами был уже разрезан на куски, чай заварен в фарфоровом чайнике, расписанном цветами, и Ольга Сергеевна томилась в ожидании комплиментов. Домочадцы были просто обязаны оценить ее усилия по приготовлению ужина. Поэтому приход Лиды, с любой точки зрения, был совсем некстати.

– Отлично, милая, – раздраженно проговорила она. – На часах как раз около восьми, вы опоздали ровно на двенадцать часов. Что случилось? Вы перепутали день с ночью?

Нянюшка выглядела немного странно. Конечно, одета она была опрятно, как всегда, но в глаза бросался ее встревоженный, немного даже шальной вид. Казалось, она от кого-то спасалась бегством, а сейчас, оказавшись в безопасности, среди людей, она не могла вспомнить, что ее сюда привело.

– Ох! – сказала она, взявшись за голову, и, не дождавшись приглашения, с размаху уселась на стул. Такая вольность вызвала протест хозяйки.

– Заходить в столовую в верхней одежде недопустимо! – заявила Ольга Сергеевна. Она уже не говорила о том, что гостья пренебрегла правилами приличия и даже не принесла хозяевам извинения за внезапное вторжение!

– Оставь, мама, – махнул рукой Мерцалов, повернув к няне озабоченное лицо. – Что с вами, Лида? Вам плохо?

Та отняла руки от лица и посмотрела на молодого хозяина, готовая разрыдаться. Губы ее дрожали. Руки беспрестанно теребили косынку, наброшенную на плащ.

– Ох, Андрей Сергеевич, прямо не знаю, как и сказать, – произнесла она, словно на ее плечи давил какой-то страшный грех, в котором нелегко признаться.

– Прямо так и говорите! – попросил он. Близнецы были рядом в коляске, значит, ничего страшного нянюшка сообщить не могла.

– Дочку мою… ее, страшно сказать… арестовали за убийство, – сказала она с расстановкой так, будто сама себе не веря.

Возникла пауза. Теперь уже Ольга Сергеевна в немом оцепенении прижала пальцы к вискам. Андрей и Лиза хранили стоическое молчание. Было слышно, как в коляске кряхтят малыши и пронзительно громко тикают часы, отсчитывая секунды. Эти звуки вернули всем ощущение реальности.

– Лида, может, это какая-то ошибка? – произнес Андрей. Он не имел ни малейшего понятия, что в таких случаях принято говорить, и нянюшка с ее внезапным признанием застала его врасплох. – Арест, убийство. Чертовщина какая-то… Вы уверены, что все верно поняли?

– Мне бы хотелось, чтобы я ошиблась, – понуро опустила плечи женщина. – Но мне позвонил следователь и сказал, чтобы я не ждала свою дочь домой. Она находится где-то у них… и, скорее всего, будет там находиться до суда. До какого суда? – она подняла глаза и обвела долгим взглядом Мерцаловых. – Вы хотите сказать, что ее будут судить? Она что, теперь… в тюрьме?

– Постой-ка, милая, так это не та девочка, которая вроде как собиралась замуж? – подала голос Ольга Сергеевна. Ее, как всегда, беспокоила личная, романтическая сторона любого вопроса. – Ты что-то говорила, что ее берет замуж состоятельный жених. Или у тебя есть еще одна дочь?

– Нет, у меня единственная дочь Ева, – пояснила Лида чуть отстраненно, словно она уже тоже не уверена в том, что у нее вообще была дочь.

– Так кого же она могла убить?

– Как кого? Собственного жениха, конечно, – как эхо отозвалась Лида.

– Все ясно, – констатировала хозяйка с видом мисс Марпл. – Жених раздумал жениться, она его и убила!

– Мама, по-моему, ты спешишь с выводами, – вмешался Андрей.

– Следователь говорит то же самое, – бесцветно сообщила Лида.

– Вот видишь! – торжествующе заключила Мерцалова. – Все ясно.

– Нет, не все! – с неожиданной горячностью произнесла Лида. – Моя дочь не могла убить человека. Ева не такая.

Мерцалова кивнула головой, но вовсе не для того, чтобы выразить согласие. Она представила ситуацию так, словно видела все своими глазами. Девчонка, разумеется, виновна. Ей доводилось видеть ее пару раз, когда она под тем или иным предлогом заходила к матери. Ольге Сергеевне хватило и пяти минут общения с ней, чтобы она поняла, с кем имеет дело. Нахальная девица, не получившая должного воспитания, вздорная и дерзкая на язык. Разумеется, ей она не грубила, но в ее взгляде, в манерах не было ничего такого, что могло вызвать к ней расположение. Она беспрестанно жевала жвачку и вела себя так, словно ей нет никакого дела до мнения окружающих.

– А вы что думаете, Елизавета Германовна? – спросила Лида с отчаянием в голосе. – Есть ли у нас шанс?

– Боже мой, мы забыли. Среди нас же есть профессиональный адвокат! – пробормотала Мерцалова с легким оттенком иронии. Что до нее, то она никогда не понимала смысла этой профессии. Защитники нужны только для того, чтобы самую простую вещь усложнить, запутать и довести до абсурда, в то время, когда все ясно и понятно. Девчонка убила жениха, когда узнала, что он хочет расторгнуть помолвку. Проще не бывает!

Надо сказать, Ольга Сергеевна была не одинока в своем скептицизме. Андрей Мерцалов вдруг вспомнил, что его жена является адвокатом, и этот факт вызвал у него немое изумление. Дело в том, что целый год милая Лиза занималась лишь сугубо женскими вещами: вынашиванием, родами, кормлением младенцев, и теперь ее образ вырисовывался в его сознании только в сочетании с сосками, ползунками и пеленками. Это, кстати, Андрею очень нравилось, так как вносило в его жизнь стабильность и спокойствие, которых ему так не хватало в то смутное время, когда его жена бегала по судам, защищая убийц и насильников.

– Действительно, Лиза, – усмехнулся он. – Советы – это больше по твоей части. Но думаю, тебе нелегко вновь учить Уголовный кодекс. Тем более сейчас, когда ты занята более важным делом, чем твоя адвокатура.

Знал бы он, чем действительно была занята голова его жены! Дремотное состояние Елизаветы как рукой сняло. У нее пробудился профессиональный интерес, который отодвинул бедных крошек на второй план.

– Я полагаю, что Уголовный кодекс не изменился, – ответила она на слова мужа чуть виноватой улыбкой. – Лида, вам известно, как все произошло? Каким образом было совершено убийство? Она использовала оружие?

– Этого я не могу знать, – покачала головой Лида. – Следователь был краток. Он спросил, буду ли я нанимать адвоката. Я ничего ему не ответила, просто была в шоке. Он попрощался и повесил трубку. Я узнала не так много.

– Достаточно для того, чтобы понять, что ваша дочь натворила дел! – заметила Ольга Сергеевна раздраженно. Бог ведает, откуда берутся такие люди?! Дочь совершила преступление. Мать ничуть не лучше. Приходит в приличный дом и вываливает свои новости на голову людям, не имеющим ни к ней, ни к ее дочери никакого отношения. На что она рассчитывает? На бесплатную консультацию? Между тем абрикосовый пирог уже превратился в подошву! Ужин безвозвратно испорчен.

– Мама, ты не права, – произнес Андрей, словно читая тайные мысли родительницы. – Ты чересчур категорична. Мы еще не знаем, что произошло. Конечно, мы должны принять участие в судьбе Евы…

Сердце Дубровской забилось. Неужели ее муж думает так же, как она? Принять участие – это…

– …например, дать вам денег на адвоката, – произнес Андрей, и сердце его жены, жалобно звякнув, упало. Мысли, текущие параллельно, не пересекаются. Это всего лишь правило геометрии, переложенное на обычную жизнь! Лиза мечтала принять непосредственное участие в судьбе Евы. Муж воспринял лишь материальную сторону вопроса.

Ольга Сергеевна тоже была недовольна. С чего это вдруг они должны помогать дочери няни? Слава богу, она не является им родственницей!

– Дорогой, а ты не думал, что я могла бы… – нерешительно пролепетала Лиза.

– Что? – спросил Андрей, думая о чем-то своем.

– Что я могла бы помочь Лиде, – сказала она, пожав плечами. – Тогда не возникнет надобности давать деньги…

– Елизавета Германовна, голубушка! Да неужто я вам не оплачу работу! – всплеснула руками нянюшка. – Чай, я сюда не побираться пришла. Деньги у меня есть. Все, что хотела отдать на свадьбу. Все передам вам…

Няня была чистосердечна в своем желании отдать все ради блага дочери. Елизавета была искренна в своем желании помочь.

– Об этом не может быть и речи, – раздался спокойный голос Мерцалова. – Лиза сейчас не занимается делами. У нее дети.

– Вот именно, – поддакнула свекровь.

– Но ты же говорил, что мы должны помочь, – заметила Дубровская, обманутая в своих смелых надеждах.

– Да, но не такой же ценой! – возмутился Андрей. – О чем ты думаешь? Ты оставишь грудных детей дома и пойдешь защищать…

– …неизвестно кого, – проговорила свекровь негромко.

Дубровская сникла. На самом деле ей изменил здравый смысл. На кого она бросит детей? На свекровь? Но деятельная натура Ольги Сергеевны не потерпит такой жертвы. На няню? Но как же грудное вскармливание?

– Об этом даже не думай! – предостерег ее супруг. – Мы дадим Лиде деньги, и она наймет адвоката. Если хочешь помочь, порекомендуй ей кого-нибудь из твоих коллег.

Адвокаты не особо любят давать рекомендации на своих коллег, особенно если речь идет о делах, которыми они не прочь заняться сами. Лиза не была исключением. Она вдруг разом потухла и потеряла интерес к беседе. Есть ли счастье в том, чтобы делать счастливыми коллег?

Но известная своей покладистостью Лида гордо выпрямилась.

– Благодарю вас, Андрей Сергеевич, за вашу доброту и щедрость. Но мне нет нужды в ваших деньгах. Слава богу, я зарабатываю, да и на черный день у меня кое-что припасено. Простите, что побеспокоила вас.

Мерцалов недовольно поморщился. Ох, уж эта женская любовь к мелодрамам!

– Ну, Лида, не нужны эти красивые жесты. Вам предстоит много трат, и наши деньги вам помогут. Не возьму в толк, почему вы обижаетесь. Уж не думали ли вы, что Елизавета Германовна возьмется вести ваше дело? Вы же понимаете, что в ее положении это невозможно.

Он кинул быстрый взгляд на жену, и та могла поклясться, что в нем она увидела сочувствие. Мерцалов по-прежнему считал беременность, роды и вскармливание ребенка тяжелой болезнью, при которой женщине необходим покой и постельный режим.

– Да, похоже, я действительно сглупила, – сконфуженно произнесла Лида. В знакомой обстановке, за хозяйским столом, она стала понемногу приходить в себя. – С моей стороны это был порыв. Кроме вас, у меня никого нет. Я подумала… впрочем, не важно. Простите.

– Вам не за что извиняться.

– Но тогда позвольте одно маленькое одолжение, – Лида сложила на груди руки, как для молитвы, и умоляюще взглянула на молодого хозяина. – Позвольте Елизавете Германовне разок сходить со мной к следователю. Мне нужно узнать, в чем обвиняют мою девочку. Вы же знаете, без адвоката мне и слова не скажут.

– Неужели мы откажем Лиде в этой малости? – Дубровская ощущала собственную неполноценность. Вот что значит сидеть дома с детьми! Все вопросы решает супруг, даже те, которые его напрямую не касаются.

Мерцалов тем временем не без внутренней душевной борьбы, но все-таки согласился.

– Так и быть. Пусть Елизавета сходит с вами к следователю. В конце концов, это будет полезно и вам, и ей. Она немного развеется, а то, кажется, от сидения дома она немного скисла.

Дубровская ответила ему злой улыбкой. Неужели ее господин заметил, что она уже начала потихоньку покрываться плесенью? Какая забота с его стороны! Она надеется, что ей не придется за эту милость целовать ему руки.

– Ваша благотворительность не знает границ, – вмешалась в разговор Ольга Сергеевна, крайне недовольная развязкой долгой истории. – Вот только позвольте мне поинтересоваться, с кем завтра останутся дети?

Вопрос повис в воздухе. Троица молчала. Голос из коляски подала неугомонная Маша, видно, также заинтригованная тем, кто завтра будет выдавать им молоко строго по расписанию.

– Надеюсь, мама, ты не ожидаешь, что я специально для этого случая завтра возьму выходной? – язвительно произнес Мерцалов. – По-моему, тут все абсолютно ясно. Ты посидишь с детьми, пока Елизавета с няней будут у следователя. Я не думаю, что им потребуется много времени.

– Но… – от столь неожиданного поворота мать внезапно потеряла дар речи. Ей предлагали остаться с детьми, в то время как Елизавета и нянька, две кумушки, обязанные находиться дома, отправятся решать какие-то свои дела. То, что это блажь скучающей от безделья невестки, у нее не вызывало никаких сомнений. Жаль, что сын пошел у них на поводу. – Но если я буду заниматься детьми, кто позаботится об ужине? Решит массу других проблем?

– Пусть тебя это не волнует, мама. Нам вполне хватит пельменей из морозилки. Тем более Лиза в свое время меня на них подсадила, – отвечал Андрей, имея в виду то время, когда они с женой, еще не обремененные заботой о потомстве, вели холостяцкую жизнь. Оба возвращались поздно и не устраивали церемоний из совместного приема пищи, довольствуясь тем, что было в холодильнике. Это сейчас, в тиши и уюте загородного дома, под неусыпной заботой маменьки, Андрей стал привередлив в еде. Каждый вечер, садясь за уставленный кушаньями стол, он не считал подобное положение вещей расточительством.

Слова Андрея всколыхнули приятные воспоминания в душе Елизаветы. Она невольно заулыбалась, уносясь мыслями в такое недавнее и вместе с тем далекое прошлое. Недовольной осталась только Ольга Сергеевна.

– Если вы согласны жевать на ужин картон, не мне вас отговаривать, – сухо сказала она, поднимаясь из-за стола, прямая и величественная, как королева. – На один день я смогу приковать себя к детским кроваткам, но не рассчитывайте, что это войдет у вас в систему. Детям нужна мать, – она выразительно посмотрела на Дубровскую, – и, возможно, няня. Если, конечно, она еще способна выполнять возложенные на нее обязанности.

Она вышла из столовой, даже не спросив, будет ли кто-нибудь пробовать абрикосовый пирог…

Глава 5

На следующий день, покормив малышей, Елизавета начала собираться к следователю. Свекровь, немного поворчав для порядка, уселась с дамским романом в детской. Она надеялась, что внуки, отяжелевшие после сытной трапезы, проспят несколько часов.

Однако Дубровская, дав клятвенные заверения в том, что вернется немедленно после визита к следователю, столкнулась вдруг с неожиданными препятствиями. Дело в том, что все ее бывшие деловые костюмы оказались ей малы. Юбки отказывались застегиваться на талии, а пиджаки трещали под натиском налитой молоком груди. Лиза была в отчаянии. Не идти же ей в следственный комитет в том самом затрапезном платье, в котором она изо дня в день кормила малышей? Только тут она осознала, что милая свекровь оказалась права, внушая ей, что настоящая женщина, впрочем, как и ее гардероб, должна быть готова к любым обстоятельствам. Позаимствовать одежду Ольги Сергеевны Лиза не решилась, чтобы не навлечь на свою голову целый поток нравоучений и насмешек. В общем, облачившись в брюки, которые она называла не иначе, как «беременные», и блузку веселой расцветки, приобретенную в магазине для будущих мам, Елизавета тихонько выскользнула из дома.

Стоял чудный летний день, и в другое время Лиза только бы радовалась хорошей погоде, но сегодня она чувствовала себя так, словно ее подгоняют демоны. Во-первых, ныло сердце и не давали покоя угрызения совести. Это было ей внове, ведь до этого она ни разу не оставляла детей одних на попечении бабушки или няни. Во-вторых, она ощущала беспокойство, как человек, долгое время находившийся в изоляции. Не выглядит ли она смешно или несерьезно? Может ли она называть себя адвокатом, когда у нее в голове только расписание кормлений малышей и наставления педиатра?

В общем, раздираемая противоречиями, она ступила на порог кабинета следователя. За спиной у нее маячила внушительная фигура няни Лиды.

Елизавета вручила сыщику ордер и показала адвокатское удостоверение, после чего официальная часть представлений была завершена. Он осмотрел ее с профессиональной тщательностью с головы до пят, и на лице у него появилось странное выражение. Быть может, он сомневался, что молодая женщина в неприлично цветастой кофточке является адвокатом? Во всяком случае, Елизавета приняла его колебания на свой счет и покраснела.

– Вы пришли вовремя, – сказал он наконец, показывая, что принимает адвоката даже в таком виде. – Сегодня собирался предъявить обвинение вашей клиентке. Потом я ее допрошу.

Дубровская почувствовала укол беспокойства. Так, ничего особенного, но по опыту она знала, что подобные следственные действия занимают не час и не два, а несколько часов. Но что она могла сделать, когда уже отдала ордер следователю?

– У меня будет возможность встретиться с Евой? – спросила она.

– Разумеется, вы же знаете закон. Сейчас ее приведут. Но матери придется остаться в коридоре. Я не даю пока свиданий с родственниками.

– Но как же ей не увидеться с матерью? – ошеломленно произнесла Лида, глазами ища поддержки то у следователя, то у адвоката.

Дубровская только пожала плечами, понимая, что бессильна пока что-то предпринимать.

– Если ваша дочь будет вести себя разумно, я обещаю дать ей свидание, – объяснил женщине следователь. – Сразу же после допроса. Хотите?

– Конечно, хочу, – обрадовалась Лида, но Дубровская только покачала головой.

– Свидание в обмен на признание вины, – пояснила она клиентке. – Ева должна будет признать себя виновной. Нет, нам это не подходит.

Следователь воззрился на нее с явным неудовольствием. Похоже, он слегка недооценил эту странную девицу в деревенском прикиде. Допрос еще не начался, а она уже показывала зубки.

– Ваша воля, адвокат, – сказал он со значением. – Но на вашем месте я не стал бы упираться. Девчонку видели очевидцы. Вам стоило бы рассмотреть версию чистосердечного признания. Во всяком случае, это единственный шанс рассчитывать на снисхождение.

– Мы учтем… вашу заботу, – сказала Лиза, но в ее тоне было больше насмешки, чем благодарности. Это также не понравилось следователю. Он еще долго тестировал ее своим немигающим взглядом, но потом решил оставить в покое. Еще Ленин называл адвокатов «паскудной сволочью», а к словам классика следовало прислушаться.

После недолгих препирательств Лиду выставили в коридор, а спустя десять минут в кабинет завели Еву. Она была в той же джинсовой юбке, что и в день своего ареста, вот только выглядела неухоженной и злой. Рыжие волосы висели сосульками. Зеленые глаза сверкали, как у голодной кошки. Она взглянула на следователя, затем на Лизу. На лице Евы мелькнула тень недоумения, но Дубровская могла поклясться, что та ее не узнала.

– Знакомьтесь, это ваш адвокат, – сообщил следователь, словно радуясь, что у него есть возможность представить арестантке такую штучку, как эта экстравагантная адвокатесса.

– Бесплатный адвокат?! – нахмурила брови Ева. – Я в нем не нуждаюсь.

– Бесплатным считается адвокат до тех пор, пока вы не заплатите ему деньги, – глубокомысленно произнес следователь. – Впрочем, ваша мать, видимо, это уже сделала.

Он посмотрел на «удобную» обувь Лизы, подобранную специально для того, чтобы гулять с коляской, и щелкнул языком, видимо, делая вывод, что таких адвокатов находят на распродажах.

Но на Еву слова следователя произвели большее впечатление:

– Вас наняла мама?

Дубровская кивнула головой.

– Да. Я – Елизавета Дубровская. Если помните, вы мне помогали занести коляску в дом?

На лице клиентки недоумение сменилось улыбкой узнавания, но затем опять появилось выражение озадаченности.

– Вы что, действительно собрались меня защищать?

Дубровская улыбнулась краешками губ и покосилась на следователя. Не могла же она сказать в его присутствии, что явилась сюда по поручению ее матери, как засланный шпион, только для того, чтобы разведать обстановку. Но сыщик, перехватив взгляд Лизы, видимо, решил, что его просят наконец удалиться. Он кивнул и жестом показал, что уходит.

Когда дверь за ним захлопнулась, женщины остались одни.

– Вы должны что-то сделать. Я не виновна, – сказала Ева без обиняков.

– Конечно, – согласилась Лиза, принимая признание девушки как нечто само собой разумеющееся. Опыт адвокатской работы научил ее спокойно относиться к любому заявлению клиента.

– Я не знаю почему, но меня хотят втянуть в дело об убийстве… Ох, они говорят, что я убила Артема. Но это чушь! Я не могла этого сделать. Я ведь любила его и собиралась за него замуж. Не знаю, кто это придумал, но этот кто-то пытается обвинить меня в том, чего я не совершала. Здесь явно не обошлось без его матери. Милица Андреевна – страшная женщина, и она ненавидит меня.

– Ты считаешь, что мать замешана в убийстве собственного сына? – с недоверием переспросила Дубровская. Такая линия защиты казалась ей безнадежной.

– Ох, нет! Конечно, нет. Но у меня нет ни малейших соображений на этот счет. У Артема не было врагов.

– Но если его действительно убили, значит, он кому-то мешал. Хорошо бы узнать, кому?

– Вы поможете мне? – в голосе Евы звучало отчаяние. – Мне нужно выйти отсюда. Я задохнусь в этих стенах.

– Видишь ли… – медленно произнесла Дубровская. – Это не так просто, как ты думаешь. Кроме того, я сама пришла сюда лишь для того, чтобы узнать, как твои дела и в чем тебя обвиняют.

– Разве вы пришли не для того, чтобы защитить меня?!

Тон, с которым Ева произнесла эти слова, был обвиняющим. Елизавете пришлось проглотить упрек. Она уже жалела, что явилась сюда.

– Я нахожусь в декретном отпуске. Ты же знаешь… У меня двое маленьких детей. Я не могу их бросить для того, чтобы заниматься твоей защитой.

– Но вы же пришли сюда! – упрямо повторяла Ева. – Следователь представил вас как моего адвоката.

– Нам пришлось пойти на хитрость, – сказала Елизавета, ругая про себя настырную няньку. – Твоя мама просила навестить тебя, а также поговорить со следователем. Она очень волнуется. Я не могла ей отказать.

Ева схватилась за виски. Сегодня, когда ее выводили из камеры, у нее возникла надежда, а теперь оказалось, что ей придется вернуться назад. Ей собираются предъявить обвинение. Адвоката у нее нет. Помощи ждать неоткуда. Вот если бы Артем знал, как ей плохо… Стоп! Артем мертв. Он убит. И все, как в кошмарном сне, твердят, что лишила его жизни она.

– Не переживай, Ева, – проговорила Дубровская, понимая, что говорит сейчас чушь. – Все будет хорошо. Если ты не виновна, тебя обязательно освободят. Ты ведь еще не знаешь… Мы хотим найти тебе адвоката!

Ева посмотрела на нее как на полоумную.

– О чем вы говорите? У моей матери нет денег на адвоката.

– Но мы хотели помочь ей.

– Кто вы?

– Мой муж и я. Я подберу тебе опытного защитника. Скажи, кого ты предпочитаешь: мужчину или женщину?

– Мужчину… впрочем, не все ли равно, – махнула рукой она. – Главное, чтобы меня освободили. А еще я хочу, чтобы нашли убийцу Артема.

– Все будет хорошо, – заверила Елизавета, желая, чтобы на самом деле случилось так, как она говорит. Сейчас она была искренна в своем желании найти Еве подходящего защитника. Андрей был прав. Этим делом нужно заниматься всерьез, а не относиться к нему как к хобби, чередуя визиты к следователю с прогулками с коляской в парке. – Я сегодня буду присутствовать при предъявлении тебе обвинения и многое смогу понять: насколько серьезно твое положение и есть ли надежда на то, чтобы тебя освободили до суда. Тебе следует запастись терпением. Такие вещи быстро не делаются.

– Но когда ко мне придет защитник?

– Если все будет хорошо, я найду тебе его до конца сегодняшнего дня, – пообещала Дубровская, украдкой взглянув на настенные часы. Подходило время дневного кормления. Она вспомнила вдруг об Ольге Сергеевне и о том, как ей приходится сейчас нелегко. Она раньше никогда не оставалась с малышами. – Если ты не возражаешь, я позову следователя, и мы начнем, – сказала она с виноватой улыбкой и, не дожидаясь ответа, постучала в стену. Их следователь был в соседнем кабинете. Его не пришлось ждать долго.

– Так-так, – сказал он, появившись на пороге. – Ну, как? Позиция защиты уже сформирована?

– Это зависит от того, что вы нам сейчас предложите, – ответила Лиза ему в тон, подмигивая своей клиентке. Она хотела ее как-то успокоить. Но Ева сидела очень бледная, и по дрожащим пальцам рук было видно, что она нервничает.

Следователь достал из папки готовое постановление и протянул его адвокату.

– Читайте.

Дубровская погрузилась в чтение. Ева, не зная, чем заняться, и от этого нервничая еще больше, следила за выражением лица адвоката. Ей показалось, что улыбка на лице Елизаветы, и без того не слишком бодрая, застыла, словно ее слегка приморозило.

– Забавно, – проговорила та, перелистнув страницу. – Что это такое вы здесь понаписали?

Следователь пожал плечами, словно говоря, что он тут совсем ни при чем.

У Евы было нехорошее предчувствие, что сейчас ее удивят чем-то не очень хорошим. Предчувствие ее не обмануло, и когда адвокат оторвала глаза от бумаги, Ева была уверена в том, что случилась катастрофа.

– Прочитайте, – сглотнула Дубровская, передавая постановление ей в руки. – Может, вам что-то из этого будет понятно.

Ева осторожно взяла в руки лист, так, словно могла испачкаться. Текст был составлен на русском языке и напечатан на компьютере, и у нее не имелось ни малейшей отговорки пожаловаться на неразборчивость почерка. Странное дело! Сколько она ни старалась, смысл знакомых слов ускользал от нее. Это было похоже на временное помешательство.

– Вы ведете речь об организации убийства? – словно через вату донесся до нее голос Дубровской.

– Именно так, адвокат. Ваша клиентка организовала лишение жизни гражданина Винницкого за деньги.

Ева оторвала глаза от бумаги и ошеломленно спросила:

– За какие деньги? О чем вы сейчас толкуете?

Следователь с вежливой улыбкой повернулся к ней:

– Что же тут не ясно, милая? Ты оплатила расправу над Винницким.

– Как оплатила? Вы о чем?

– О кольце, милая. О нем.

Дубровская ничего не понимала. Она корила себя за то, что из-за спешки не переговорила как следует со своей клиенткой. Лиза была уверена в том, что в доме у Винницких Ева была одна. А тут откуда-то взялся ее приятель, ранее неоднократно судимый, появилось какое-то кольцо, переданное ему в качестве оплаты за убийство. От таких сюрпризов кружилась голова.

Следователь не был голословным. Он подошел к металлическому сейфу и неторопливо его открыл. Пока он изучал нутро хранилища, адвокат и Ева успели прочитать самодельный плакат с изображением Глеба Жеглова, прикрепленный на дверцу магнитом: «Вор должен сидеть в тюрьме!» Сыщик вынул из сейфа пластиковый пакетик, внутри которого оказалось кольцо. Дубровская протянула руку, но следователь отрицательно покачал головой. Вещдок он предпочел держать в собственных руках. Должно быть, он опасался, что адвокатесса проглотит его.

– Узнаете? – спросил он Еву. – Ваша штучка?

Та медленно кивнула головой.

– Да. Откуда это у вас?

Тот в ответ лишь хмыкнул.

– Изъято у вашего Жорика, конечно. Скажите лучше, где вы раздобыли эту вещицу? Я так понимаю, что на зарплату медсестры вы могли покупать только пластмассовые безделушки.

– Это кольцо мне подарил Артем, – сказала Ева, чуть помедлив. Она вспомнила вдруг тот день, когда Винницкий преподнес ей этот дар, встав одной ногой на колено. Он был так старомодно галантен, так серьезен, что она, не выдержав, рассмеялась. Он, помнится, обиделся на нее. Встал с колен, отряхнул брюки и без лишних церемоний надел ей кольцо на палец.

Воспоминания полоснули по душе острой бритвой. На глазах Евы появились слезы. Следователь понял это по-своему.

– Конечно, подарил, – поддакнул он насмешливо. – А вам хотя бы известно, сколько стоит подобный подарок?

Следователь вынул кольцо из пакета, чтобы адвокат смогла рассмотреть его, но по-прежнему цепко держал улику в своих пальцах.

Дубровская глядела на камешек, чистый, как слеза, отражающий свет каждой своей гранью. Оправа перстня казалась тяжелой и вычурной. Вероятно, эта вещица была старинной. Сейчас в моде были изящные украшения.

– Артем говорил, что в кольце бриллиант, – тихо проговорила Ева. – Думаю, он стоит немалых денег.

Сыщик снисходительно кивал головой.

– Для бедной медсестры из больницы – это целое состояние.

– И вы хотите сказать, что Ева отдала кольцо своему приятелю только для того, чтобы с ним расправиться? – недоверчиво произнесла Дубровская.

– Именно это я и говорю. Кольцо – оплата за убийство.

– Но я не отдавала кольцо Жорику! – воскликнула Ева. – Это подлая ложь!

– Откуда же тогда оно у него взялось?

– Не знаю! Я всегда носила его на пальце.

– А не мог этот Жорик попросту украсть кольцо? – предположила адвокат. – В вашем постановлении значится, что это неоднократно судимое лицо.

– Если говорить абстрактно, в этой жизни все возможно, – хмыкнул сыщик. – Но наша дискуссия несколько затянулась. Что прикажете записать в протокол?

– Запишите, что я не признаю вину! – зло выпалила Ева. – Напишите, что вы специально сфальсифицировали улики, чтобы подставить меня и Жорика. Он не убивал Артема, а я не заказывала ему это убийство. Вы можете в это не верить, но я любила Винницкого.

– Помнится, в нашу первую встречу вы сказали, что ненавидите его, – напомнил следователь.

– Да, тогда я ненавидела его, – мотнула головой Ева. – Но тогда я еще не знала, что он мертв.

– Бросьте зубы заговаривать! – прикрикнул сыщик. Должно быть, его утомило хождение вокруг да около. Эта девчонка пыталась заморочить ему голову. Она то пускала слезы, то истерически кричала, обвиняя его. Она была никудышная актриса. – Вы уже признали факт неприязненных отношений с Винницким. Вы сказали, что привлекли к разрешению вашего конфликта Бирюкова. Вы даже поведали мне, что Бирюков нанес удар Винницкому. Как там у вас? «Разбил нос»? Вам показать ваше объяснение?

Следователь решительно придвинул к себе клавиатуру компьютера.

– Так, что мы будем писать в протокол? – сердито поинтересовался он.

– Запишите то, о чем вам сказала Ева, – твердо произнесла Дубровская. – Она вину в организации убийства не признает. Вострецова не просила приятеля расправиться с Винницким.

– Может, она отрицает даже свой визит к нему в дом? – зло спросил следователь. – Вы можете говорить что хотите. Ваше право! Но Вострецову и Бирюкова видели на месте преступления. У меня есть очевидцы и вещдоки. Если вас это не интересует – валяйте! Выставите себя на посмешище в суде.

– Нет, я была в доме Винницкого, – вмешалась Ева. – Жорик был со мной, но мы пришли просто поговорить с Артемом…

Сыщик достал из пачки сигарету и, не спрашивая разрешения милых дам, закурил, показывая, что находится в высшей степени раздражения. Зажав сигарету губами, он, пыхтя, как паровоз, начал печатать. Его пальцы проворно бегали по клавиатуре компьютера, а на экране появлялись строчки.

– Как отнесся Винницкий к вашему появлению? – спросил он.

Ева заколебалась.

– Хорошо. Мы просто поговорили.

Сыщик хмыкнул и только покачал головой.

– Вас видела Милица Андреевна?

– Да.

– Она требовала, чтобы вы ушли?

Ева обеспокоенно взглянула на Дубровскую.

– Отвечайте самостоятельно. Если это будет ответ адвоката, я занесу это в протокол!

– Ну, как вам сказать… Милица Андреевна всегда относилась ко мне не очень. Может, она и не обрадовалась нашему визиту.

– Дарил вам Винницкий в этот вечер ювелирные украшения?

– Нет, а почему вы спрашиваете?

– Дарил он что-нибудь Бирюкову?

– Нет, конечно. Бред какой-то! С чего он должен был ему что-то дарить?

– Вам виднее, – бросил сыщик, не переставая печатать. – Наносили вы или Бирюков телесные повреждения Винницкому?

В памяти вспыхнули, как неоновая вывеска, слова Жорика: «Он там кровью умывается».

– Нет, мы не били его.

– Совсем?

– Абсолютно.

– Откуда у вас взялось кольцо с бриллиантом?

Вопросы следовали один за другим. Дубровская еле успевала следить за ходом допроса. Ее беспокоила большая стрелка на настенных часах. Она неумолимо двигалась по кругу, показывая, что время идет. Елизавета гадала, чем теперь заняты малыши, взяла ли Ольга Сергеевна их на прогулку. Ко всему еще груди нещадно щипало, и Лиза, к своему ужасу, ощутила, что молоко уже побежало. На блузке проявились два влажных пятна.

– Как вы можете объяснить, что у Винницких была разбита напольная ваза?

– Вы собираетесь поставить мне это в вину? – возмутилась Ева. – А может, вам стоит пересчитать количество ложек и вилок у них в буфете? Вдруг я стянула парочку?

– Не дерзите, Вострецова. Если нужно, пересчитаю и ложки, – отвечал следователь. – Вопрос я задаю вам не из собственного интереса. Мы осматривали место происшествия, гостиную Винницких. Так вот порядок там был нарушен. Журнальный столик сдвинут в сторону. Бутылка коньяка опрокинута. Ваза разбита. Вы можете как-нибудь объяснить это? Вы ведь говорите мне исключительно о мирном характере вашей встречи.

– Я не знаю. Этого не могло быть!

– Вы все увидите в свое время. Мы сделали снимки.

Ева умоляюще взглянула на Дубровскую. Но та вряд ли могла ей сейчас чем-то помочь. Большая часть из того, о чем говорил следователь, была для нее новостью. Кроме того, адвокат как-то странно ерзала на своем месте, словно ей не терпелось куда-то немедленно убежать.

– Вы пили до того, как явились к Винницкому?

– Я?! Немного… Чуть-чуть…

– Бирюков пил?

– Он тоже чуть-чуть… Мы вместе…

– Что вы пили?

– Кажется, портвейн.

Боже мой! Куда она попала! Дубровская смотрела то на часы, то на пунцовую Еву. Она ругала себя за то, что легкомысленно позволила втянуть себя в эту защиту. Ведь речь шла только о кратком визите к следователю, с целью успокоить Лиду и узнать, что к чему. Если бы Лиза знала, что на сегодня запланировано предъявление обвинения и допрос, она подготовилась бы к этому основательно: встретилась бы с Евой, тщательно разработала бы линию защиты, проинструктировала бы ее насчет провокационных вопросов следователя. Хотя о чем она говорит? Где бы она взяла на это время? Ольга Сергеевна, должно быть, сейчас извергает дым и пламя, на все лады ругая легкомысленную невестку, подкинувшую ей малышей.

– Адвокат, вы собираетесь читать протокол? – вывел ее из размышлений голос следователя.

– Разумеется, – сказала она, обрадовавшись тому, что дело, похоже, шло к концу.

Следователь распечатал протокол и передал ей еще теплые листы. Она начала читать, стараясь отключиться от мыслей о доме и детях. Это было нелегко, поскольку ее живот, под кофточкой из шифона, стал влажным и липким от молока. Хорошо бы еще тонкая материя не льнула к телу. Будет неловко, если это заметят присутствующие. Хотя они могут подумать, что она просто потеет. В кабинете не было кондиционера, а открытое настежь окно впускало лишь нагретый солнцем воздух.

Прочитанные листы она передавала Еве. Та читала медленно, словно с трудом разбирая слова. Дубровской хотелось поторопить ее, но она не имела на это права. Она сама явилась сюда, назвавшись ее адвокатом, значит, должна сделать все, чтобы права ее клиентки были соблюдены.

– Я не буду подписывать эту муру! – вдруг воскликнула Ева.

– Почему? – в два голоса воскликнули сыщик и адвокат.

– Потому, что вы фабрикуете против меня дело. Я не собираюсь вам в этом помогать!

– Но я думала, что ты даешь показания добровольно, – произнесла Лиза, с трудом сохраняя самообладание. Стрелки неуклонно бежали по кругу. – Ты могла отказаться от дачи показаний, и тебе разъяснили это право. Но ты сама предпочла свидетельствовать. Никто тебя к этому не принуждал.

Следователь с иронией смотрел на Дубровскую. Похоже, адвокат и ее клиентка стоили друг друга. Забавно наблюдать за тем, как они выясняют между собой отношения.

– Ева, твои показания – это прежде всего твоя защита! – упрекнула клиентку Дубровская. – Неужели ты согласна пассивно ждать, видя, что против тебя собирают доказательства? Ты не хочешь защищаться?

– Да, но если я подпишу вот это, – Ева выразительно тряхнула постановлением о привлечении ее в качестве обвиняемой, – все будут считать, что я согласна со всем, что там написано. А я не согласна!

– И правильно! – поддакнула Лиза, моля небеса о том, чтобы ее клиентка проявила уступчивость. – Ты не согласна, и свое отношение к обвинению ты выражаешь в протоколе допроса, рассказывая о том, как все было на самом деле.

– Ну, я не знаю… – недовольно произнесла Ева. У нее была бездна времени и ни малейшего желания возвращаться в тесную душную камеру.

– Зато я знаю, – сказала Дубровская, решительно беря инициативу в свои руки. Еще немного, и ей придется просить банку и сцеживать туда молоко. – Если ты откажешься от подписи, следователь этот факт отразит в протоколе, и чуда все равно не произойдет. Подписывать или не подписывать – это твое право. Делай как хочешь. Я бы на твоем месте подписала.

– Да. Но только вы на своем месте! – с укоризной бросила Ева.

– Да, но только я являюсь адвокатом и имею право давать тебе советы. Следовать или не следовать им – твое дело. Я же не призываю тебя признать вину, которую ты за собой не чувствуешь. Именно я попросила указать в протоколе то, что ты вину не признаешь. Ты не забыла?

– Нет. Значит, думаете, стоит подписать?

– Конечно.

– А что будет, если я не подпишу?

Дубровская вздохнула и пустилась в долгие объяснения. Для пущей достоверности она показала Еве статью в процессуальном кодексе, после чего устало смахнула с лица челку. Следователь демонстрировал полное безразличие. Он пускал кольца дыма в открытое окно, но запах сигарет уже давно наполнил кабинет. У Дубровской разболелась голова.

Ева неохотно, словно делая адвокату одолжение, подписала протокол…

Когда Дубровская вышла на крыльцо следственного комитета, было что-то около шести. Улицы были заполнены транспортом. После рабочего дня люди спешили по домам или за город. По всей видимости, домой Лиза могла попасть не скоро. А ведь рядом с ней была еще измученная ожиданием Лида, у которой имелся миллион вопросов.

– Мне нужно домой, – решительно проговорила Дубровская. – Если хотите, поговорим по дороге.

Лида кивнула головой. Она была готова на все, только бы узнать, как обстоят дела у Евы и что делала Дубровская в кабинете следователя. Она пробыла там целую вечность, но вышла одна, без Евы. Непутевую дочь, со сложенными за спиной руками, провели позже, и все, что смогла сделать Лида, так это только крикнуть: «Как ты, милая?» Строгий голос ответил за Еву: «Не положено, гражданочка. Не нарушайте порядок!»

Они торопливо шли к стоянке, где Дубровская оставила свою машину. Тротуары раскалились от жары, и в воздухе стоял запах горячего асфальта и автомобильных выхлопов. К негодованию Дубровской, ее автомобиль оказался намертво заблокирован «Окой» желтого цвета.

– Ах ты, черт! – воскликнула она, едва не плача. – Когда я теперь попаду домой?

– Лизавета Германовна, рабочий день кончился. Стало быть, сейчас эта раззява появится, – увещевала хозяйку Лида, чувствуя себя виноватой. Ольга Сергеевна не преминет поставить ей в вину позднее возвращение Елизаветы. Потеря работы была бы для нее сейчас катастрофой. Ей нужны деньги на адвоката и на передачи дочери. Но больше всего ее сейчас тревожила неопределенность. Как дела у Евы? Вряд ли хорошо, судя по мрачному взгляду адвоката и неприветливости следователя.

Женщины были уверены, что желтый автомобиль принадлежит какой-нибудь легкомысленной девице. Но когда двадцать минут спустя рядом с ними нарисовался худенький, как глиста, очкастый паренек, они, конечно, удивились, но не настолько, чтобы забыть задать ему трепку.

– Что, глаза дома забыл? – напустилась на него Лида. – Как не совестно? Закрыл людям проезд, и хоть бы хны!

– Нужно уважать других! – заметила Дубровская, сетуя про себя на то, что слишком хорошо воспитана для того, чтобы прямо сказать нахалу все, что о нем думает. Она уже дымилась от нетерпения!

– Елизавета Германовна, – вдруг обрадовался хозяин желтой «козявки». – Вы меня не узнаете? Как я вас давно не видел!

Гневная тирада Дубровской так и застряла в горле. Перед ней стоял Вася Кротов, ее давний знакомый. Они вместе когда-то поступали в аспирантуру, только он довел дело до конца и даже защитил диссертацию. А Лиза бросила затею, к великому неудовольствию своей матери, и занялась практической работой. Вася был тремя годами моложе ее, выглядел и вовсе как двадцатилетний паренек, но являлся уже кандидатом юридических наук и членом всяческих научных обществ.

– Здравствуй, Вася. Как живешь? – спросила Дубровская, заметно нервничая. Правила хорошего тона предписывали ей перекинуться со знакомым хотя бы парой фраз. Тем более что он, похоже, был рад встрече.

– Неплохо. Кстати, я стал адвокатом.

– А-а… Вот как! Ну, что же, поздравляю, – голос Дубровской дрожал от воодушевления. – Значит, мы теперь коллеги.

– Да. Пытаюсь, так сказать, использовать свой теоретический опыт в практической деятельности, – скромно отозвался Вася, блеснув стеклами очков. У него был типичный вид отличника, как любят сейчас говорить, эдакого ботаника: прилизанная челка, мешковатый костюм и толстая оправа очков. – Ты знаешь, я набираю материал для докторской диссертации.

– Ого! Молодец, – воскликнула Дубровская, некстати вспомнив о своей незаконченной работе, пылившейся где-то на антресолях. А еще вспомнила о детях, не получавших грудного молока уже три кормления. – Извини, Вася, но мне нужно бежать, – с виноватой улыбкой произнесла Лиза. – Я очень опаздываю.

– О да! Прости, пожалуйста. Я тебя задержал, – спохватился молодой адвокат. – Возьми, кстати, мою визитную карточку.

Он протянул Лизе белую картонку, на которой вензелями были выписаны его имя и все научные регалии. Когда Дубровская только начинала работать адвокатом, она, желая произвести впечатление на клиентов, тоже делала себе такие визитки с обязательной Фемидой и золотыми буквами. Потом, правда, она стала относиться к внешним эффектам проще. Не это ли признак настоящего профи? Но, как бы то ни было, она с благодарностью приняла карточку молодого коллеги и даже пообещала позвонить как-нибудь.

– Если нужно, я могу проконсультировать тебя по любому вопросу, – пообещал ей Вася, намекая, видимо, на свою научную степень. Он имел право советовать, ведь он был кандидат наук, а она нет.

– Спасибо, – с кислой улыбкой проговорила Лиза, моля о том, чтобы ее ученый коллега быстрее убрал желтую «Оку» с дороги.

Вася послал ей благожелательную улыбку, сел в автомобиль и еще пару минут возился, раскладывая на сиденье какие-то бумаги, должно быть, материал будущей диссертации. Наконец «козявка» зафырчала маломощным двигателем, мигнула аварийными огнями на прощание и выехала с парковки.

Глава 6

Когда к половине восьмого голодная и злая Елизавета, миновав все городские пробки и долгий путь по загородному шоссе, доехала до дома, Ольга Сергеевна была в состоянии, близком к истерике. У нее был тяжелый день. Малыши, почувствовав отсутствие матери, беспрерывно кричали. Все попытки уложить их спать кончались плачевно. Забывшись на короткое время, они просыпались. Сначала крик поднимала неугомонная Маша, потом к ней присоединялся Саша, тихонько всхлипывая, словно жалуясь, но в конце концов они начинали орать вместе. Ольга Сергеевна металась по детской, качая на руках девочку, затем хватая мальчика. Под конец она выбилась из сил, уселась в кресло-качалку и вперила глаза в потолок, решив, что непременно умрет от кровоизлияния в мозг, если только Дубровская не приедет в ближайший час.

– Как ты могла бросить детей на целый день! – напустилась она, едва Елизавета переступила порог. Та выглядела измотанной и неприбранной. Одежда из магазина для беременных выглядела на ней несуразно, особенно черные брюки, неуместные в жаркий летний день. – О чем ты думала? Пропасть почти на сутки, тогда как у бедных малюток едва пупки не развязались от крика! – негодовала она.

– Они кричали? Они голодны? – спрашивала Дубровская, кидаясь к кроваткам, боясь увидеть там два ослабленных от голода и крика существа. Она сама не ела весь день и чувствовала себя измученной и несчастной. Затея, которая ей самой вчера казалась привлекательной, принесла только хлопоты и головную боль всей семье. Елизавета была готова признать, что поступила легкомысленно. Она скинула влажную от пота и молока блузку и хотела было немедленно дать детям грудь. Лида, выполняя ее распоряжения, готовила на кухне смесь.

– Ты хотя бы вымыла руки? – возмутилась свекровь. – Ходишь целый день по всяким тюрьмам, а потом тащишь в дом заразу. Ты знаешь, что все они там больны туберкулезом?

Дубровская не стала объяснять, что она была не в тюрьме, а всего лишь в следственном комитете и бедняжка Ева еще не успела подхватить хворь. Она кинулась в туалет, расположенный рядом с детской: наскоро вымыла руки и обработала грудь. Однако дети ее стараний не оценили. Маша билась в руках. Саша выплевывал грудь.

– Должно быть, молоко перегорело, – глубокомысленно заметила Ольга Сергеевна. – А ты как думала? Бегала целый день, нервничала, не ела. Чем ты собралась кормить детей?

Она испытывала удовлетворение, видя, как неразумная мать и няня носятся вокруг детей, то пеленая, то укачивая, то предлагая бутылочку со смесью. Они должны были знать цену собственного легкомыслия. Жаль, что эту картину не видит Андрей. Ему было бы полезно понаблюдать, чем чреваты необдуманные поступки и скоропалительные решения.

Впрочем, отец семейства появился тогда, когда в детской был наведен относительный порядок и близнецы, намаявшись, уснули, выплюнув соски. Мерцалов поздоровался с Лидой, поцеловал в макушку Лизу и, скосив глаза на малышей, поинтересовался шепотом:

– Ну, как прошел визит к следователю? Мать говорит, что ты пробыла там весь день.

Ольга Сергеевна, перехватив сына по пути в детскую, уже успела ему нажаловаться. Она рассказала о том, каково ей пришлось, как вели себя дети. Она не преминула заметить, что женщине, у которой дочь сидит в тюрьме, не место в их доме, тем более рядом с детьми. Елизавета и Андрей поступают легкомысленно, доверяя ей заботу о близнецах, хлопоча о девчонке, которая этого не стоит. Добрыми намерениями вымощена дорога в ад. И все прочее…

– Все очень непросто, – осторожно сказала Дубровская мужу. Она не посмела признаться, что на самом деле все очень плохо. Рядом была Лида, которая знала лишь часть правды, но свято верила в то, что ее девочка ни в чем не виновата. – Ты был прав. Лиде нужно помочь найти адвоката. Этим делом надо заняться всерьез.

– У тебя есть кто-нибудь на примете? – спросил муж.

Елизавета отрицательно покачала головой.

Конечно, адвокатов в большом городе было пруд пруди. Но заключать соглашение со звездами профессии было накладно. Мерцалову это стоило бы больших денег, что было бы по отношению к нему несправедливо. Нанимать новичков было глупо. Им нужна была золотая середина: грамотный адвокат без ненужных амбиций и причуд, но вместе с тем порядочный и честный человек. Было нелегко не попасть пальцем в небо.

– Еще вчера ты считала, что сможешь сама заниматься этим делом, – с улыбкой ответил на ее рассуждения Андрей.

– Я была не права, – коротко ответила она. Лиза не стала рассказывать ему, как бежало из ее груди молоко, как она неслась домой, как встретили ее обиженные дети. Все это было слишком для того, чтобы упорствовать по-прежнему в своем желании заниматься делом.

– Хорошо. Дай знать, когда что-нибудь решишь, – сказал он и еще раз поцеловал ее в макушку. Дубровская спросила себя, когда супруг целовал ее по-настоящему, но, как ни странно, сегодня эти размышления не принесли ей боли. Должно быть, проблемы Евы заслонили на время ее собственные переживания. Она долго сидела в детской, прислушиваясь к дыханию спящих малюток. Потом она спустилась в гостиную, где коротали время за просмотром телевизора свекровь и Андрей. Она налила себе чашку чаю и забралась с ногами на диван. Вспомнив о своем обещании найти адвоката еще до конца дня, Лиза недовольно поморщилась. Спрашивается, кто ее за язык тянул? Где она найдет адвоката, сидя с близнецами в загородном доме? Положение усугубляло то, что его услуги собирался оплачивать Андрей. Значит, финансирование защиты будет происходить из их семейного кармана. Это было глупо и обидно, ведь Елизавета сама являлась адвокатом, причем, как она считала, весьма неплохим. Но события сегодняшнего дня показали, что в одиночку ей не справиться. Кстати… В одиночку? Сознание зацепилось за последнее слово. Если ей найти помощника? Кого-нибудь, кто смог бы работать рядом с ней, страховать ее, если у нее не будет возможности участвовать в том или ином следственном действии. Она же сохранит контроль над ситуацией, станет общаться со следователем тогда, когда ей это необходимо, сможет ознакомиться с материалами дела. Идея показалась ей привлекательной со всех сторон. Кроме того, это, как ни верти, разнообразит серые будни. Мысль о том, что завтра она опять погрузится в пучину домашних забот, не вызывала у нее восторга.

Загвоздка была в том, где найти такого помощника. Понятно, что зрелый, опытный адвокат вряд ли согласится на такое сотрудничество. Он задвинет ее на задний план, и это будет обидно. Молодые коллеги были легки на подъем и готовы на уступки, но большинству из них она бы не доверила вести защиту в свое отсутствие. Решение пришло неожиданно. Просто всплыли в памяти золотые вензеля на белой тисненой бумаге. Вася. Вернее, Василий Кротов. Вот кто ей нужен!

Лиза соскочила с дивана, как это делала некогда. Легкая, как стрекоза. Найти визитку в сумке было делом нескольких секунд. Она уединилась в кабинете с телефонном и набрала нужный номер.

Голос в трубке показался ей немного сонным. Она посмотрела на часы и ужаснулась. Была уже полночь. Нормальные люди в это время должны быть в постели. Но Вася, интеллигент до мозга костей, заверил ее, что все нормально, он еще не спит, а обдумывает тезисы к своему научному докладу.

– Не хочешь ли поучаствовать со мной в одном деле? – спросила она, затаив дыхание. Его согласие означало для нее многое.

– Что за дело?

– Дело об убийстве, – пояснила она. – Наша клиентка – молодая, красивая девушка, которая не виновна. Она любила человека, собиралась за него замуж, хотя родня жениха не считала ее достойной парой. Молодого человека нашли мертвым, и в его гибели обвинили девушку, которая видела его одной из последних. Следствие считает, что невеста наняла человека для расправы над бывшим женихом и даже расплатилась с ним обручальным кольцом. Но я уверена, что это не так…

– Ох, Лизавета Германовна! Звучит, как сказка, – произнес Василий.

«Надеюсь, что эта сказка не кажется ему выдумкой от начала до конца», – подумала Дубровская, но вслух спросила:

– Ну, как? Ты со мной? Ты не сильно загружен процессами?

На другом стороне провода воцарилось молчание. Лизе показалось, что она слышит шелест страниц. Должно быть, Кротов сверялся с ежедневником.

– Конечно, у меня полно дел, – сказал он наконец. – Но я могу найти свободные окошки в своем графике. Будет здорово, если я окажусь тебе полезным. Но ты предлагаешь участвовать вместе. В чем будет заключаться моя роль?

Дубровская кратко пояснила ситуацию. Она сидит дома с малышами и не может отдавать делу все свободное время. Будет отлично, если Василий возьмет на себя участие в некоторых следственных действиях.

– С чего мне начать? – деловито спросил Кротов.

– Наверно, со знакомства, – улыбнулась Лиза. Ей понравилось, что Вася не стал ломаться, да и в финансовом вопросе они быстро пришли к согласию. – Не сомневаюсь, что Ева тебе понравится.

– Мне уже нравится ее имя, – заверил ее Кротов. – Есть в нем что-то такое… романтическое. Девушка с таким именем просто не может оказаться виновной в убийстве.

– А мне нравится твой настрой, – заявила Лиза. У нее словно камень с души упал. Она запросто решила все проблемы: нашла, как и обещала Еве, адвоката; кроме того, обеспечила себе интересное занятие на долгие месяцы декретного отпуска. Оставался вопрос о том, как все это преподнести мужу и свекрови, но она обязательно что-нибудь придумает, а на сегодня Лиза сделала все, что могла, и даже больше.

Она вышла из кабинета, когда в доме уже царила полная тишина. Однако ей, как ни странно, спать не хотелось. С души словно спало сонное оцепенение. Ей бы сейчас с кем-нибудь перекинуться словом, посмеяться. Но муж уже спал, и будить его ради того, чтобы сообщить ему свое решение, не имело смысла. Ольга Сергеевна тоже уже почивала в своей комнате. Для нее очень важен здоровый сон, ведь от этого зависит цвет лица и разглаживаются морщины. Саша и Маша, исполнив за день все положенные им музыкальные партии, тихо сопели в своих кроватках, даже не подозревая, что их беспечная мать возвращается к работе. Нет, не верно! Елизавета просто возвращалась к жизни! Ура!

В общем, когда Дубровская смежила веки, ей мерещились розовые слоники с задранными вверх хоботами. А это, как водится, к счастью…

Василий после телефонного звонка Елизаветы тоже заснул не сразу. Он проверил свой ежедневник и сделал пометку о встрече с Евой на следующий день. Ему уже не терпелось приступить к работе. Когда он наконец заснул, ему приснилась Ева. Она пришла к нему в облике милой светловолосой девушки с тонкими чертами лица. Кротко улыбаясь, она смотрела на своего освободителя. Стоит ли говорить, что Василий ради нее готов был на многое. Он проявил себя не столько как адвокат, а скорее как воин, защищая девушку и словом, и делом, и мечом. Ева была благодарным созданием, и проснулся он от ее поцелуя на своих губах. Василию было немного досадно от того, что он не успел досмотреть сон до конца. Но за окном расцветало утро, и его ждала реальная встреча с предметом грез…

* * *

Ева не понравилась ему сразу. В ней не было ничего от той девушки, с которой он провел ночь: ни кроткой улыбки, ни белокурых волос, ни голоса, напоминающего нежную мелодию. Он увидел рыжую дьяволицу с хищным разрезом глаз и веснушками на лице. У нее была соблазнительная фигура, но излишек чувственности Василия больше пугал, чем привлекал. Ему трудно было признаться самому себе, что женщины подобного рода внушают ему безотчетный страх. Держалась Ева слишком свободно для особы, попавшей в заключение по недоразумению.

– Кто это? – спросила она, едва перешагнув порог кабинета. Ее брови стрелами сошлись на переносице. Яркие зеленые, как показалось Василию, бесстыжие глаза сфокусировались на щуплой фигуре защитника. – Мне сказали, что меня вызывает адвокат.

– Так и есть, милая, – отозвался следователь. – Это ваш адвокат… Еще один. Как я понимаю, теперь у вас будет коллективная защита. Где, интересно, ваши родственники находят деньги? – в его голосе звучала ирония.

– Но Дубровская мне обещала опытного защитника, – заявила девица, беззастенчиво рассматривая Кротова с головы до ног и, должно быть, оценивая его профессиональные качества по внешнему виду. Было заметно, что представленный товар ее не устраивает.

Следователь был с ней в этом вопросе солидарен. Зная материальное положение матери Евы, он не сомневался, что адвокатов она приобрела по оптовой цене на распродаже. Дубровская и этот очкарик стоили друг друга.

– Я – квалифицированный адвокат! – подал голос Василий. – Между прочим, я – кандидат юридических наук.

Он умолчал, правда, что это было одно из его первых дел. Занимаясь усиленно научной работой, он успевал читать лекции студентам. В академии он был на хорошем счету. Проблемы были только с практикой. Но Василий полагал, что это ерунда. Если у него хватило ума защитить диссертацию, то защитить какую-то там рыжую девицу, без царя в голове, он подавно сумеет.

После того, как следователь оставил их наедине, они еще долго изучали друг друга. Каждый сделал для себя неутешительные выводы.

– Сколько тебе лет? – поинтересовалась Ева.

– Меня зовут Василием Ивановичем, – поправил ее Кротов, возводя между ними невидимый барьер. Он не выносил фамильярности. – Мне двадцать восемь лет.

Ответ удивил Еву. Она цокнула языком.

– Я пришел обсудить концепцию защиты, – произнес он, вынимая из огромного портфеля блокнот. – Вы готовы сообщить мне основные тезисы?

– Даже не знаю, с чего начать, – честно ответила Ева, на которую научный подход к делу произвел впечатление.

Она начала свое повествование, которое со стороны казалось долгим и пресным, лишенным эмоций. Пересказывая историю рокового вечера большое количество раз, Ева потеряла ощущение реальности происшедшего. Все это больше напоминало любимую страшную сказку, которую часто читают ребенку на ночь. Поначалу от одного упоминания имени Артема у Евы закипали на глазах слезы, теперь же она произносила его автоматически, как будто слова потеряли над ней свою власть.

История показалась Василию пакостной. Здесь было все, чего он так не любил: нетрезвая, лишенная здравого смысла девушка, ее судимый приятель, хулиган и ворюга, ну и их поступки, продиктованные дурным воспитанием, чувством вседозволенности. Со слов Дубровской, еще вчера вся эта история выглядела куда привлекательнее, но теперь казалась плохим спектаклем, в котором ему предлагали сыграть роль. Василий не сомневался в том, что играть он будет по своим правилам.

– Я так понимаю, что вы не собираетесь способствовать установлению истины, – сказал он, как только Ева закончила рассказ. – Если вы жаждете справедливости, вы должны рассказать мне все.

Ева не жаждала справедливости. Она просто хотела домой.

– Я вам уже рассказала все, что хотела, – обозлилась она.

– А сейчас должны рассказать все, что не хотите. Как, по-вашему, я буду осуществлять защиту? Вот вы сказали, что пошли к Винницкому только для того, чтобы поговорить. Как же так получилось, что его нашли мертвым? Откуда взялась черепно-мозговая травма, если никто его не бил?

– Я не знаю, – упорствовала Ева. – Жорик сказал мне: «Он кровью умывается». Я поняла, что он просто стукнул Артема.

– Значит, он стукнул его слишком сильно.

– Не знаю. Меня при этом не было.

– Но вы на что-то рассчитывали, когда тащили этого Жорика с собой в чужой дом? Какова была цель его присутствия рядом с вами?

– Я думала, что он поговорит с Артемом по-мужски.

– По-мужски, это как? – прищурил один глаз Кротов. Из-за этого он стал похож на большого ученого ворона. – Настоящие мужчины выплескивают свои эмоции словесно, говорят аргументированно и спокойно. Оскорбления и физическое воздействие – удел слабых.

– Не знаю, как у вас, а у нас во дворе большой кулак был самым лучшим аргументом, – пробормотала Ева.

– Но это возмутительно! Бить человека, несогласного с вами, – низкий поступок.

Его самого частенько лупили в детстве такие «без тормозов» пацаны, как этот Жорик. Они считали своим долгом дать пинка тихому очкарику, спрятать его портфель, порезать бритвой куртку. Как обидно было ощущать себя слабым и беспомощным! Чувство оскорбленного достоинства ослабло, когда он стал студентом, позже он излечился совсем. Но встреча с наглой Евой живо всколыхнула в нем давно забытые эмоции.

– Вы пришли меня воспитывать или же все-таки защищать? – ощетинилась Ева.

– И то, и другое. О своей воспитательной миссии адвокат не должен забывать! – произнес он, думая о том, что неплохо будет очередную свою научную статью посвятить именно этому вопросу. – Но мы немного отошли от дела. Как у вашего друга оказалось кольцо?

– Я не знаю.

– Может, сказать проще: вы передали его Бирюкову за маленькую услугу – «поговорить по-мужски с Винницким»?

– Вы говорите сейчас, как следователь.

– Просто я хочу все знать!

Вероятно, это было его жизненное кредо: «Хочу все знать!» И где только Дубровская раскопала этого динозавра! В тщедушном теле подростка скрывался убеленный сединами старикан, способный довести окружающих до ручки своими нравоучениями и бесконечным брюзжанием.

«Кто украл ювелирные украшения Милицы Андреевны? Сколько времени находился Бирюков наедине с Винницким? Сколько портвейна пришлось на каждого? Видела ли Ева кровь на одежде Бирюкова?» В общем, к тому моменту, когда они закончили, Ева была без сил, а сам «воспитатель» находился в мрачном расположении духа. От него можно было ожидать всего, чего угодно, в том числе размышлений на тему: «Куда катится мир».

Следователь, впрочем, казался вполне довольным, когда застал адвоката и обвиняемую, пребывающих в угрюмом молчании. Он даже предложил Кротову чай после того, как Вострецову увели из кабинета. Им было о чем друг другу сказать. Следователь жаловался на прорву работы и маленькую зарплату, Василий – главным образом на пробелы в законодательстве, не позволяющие осуществлять защиту эффективно. Оба они сошлись во мнении, что успех дела во многом определяет тактика, и дело Евы здесь не было исключением. По мнению сыщика, девчонка зря упрямилась, желая казаться невиновной. По делу проходили очевидцы, указывающие на Еву и ее приятеля Жорика как на лиц, устроивших дебош в доме Винницкого. На теле Артема имелись ссадины и кровоподтек на скуле, это указывало на то, что беседа в гостиной носила далеко не светский характер, ну, и, наконец, черепно-мозговая травма, ставшая причиной смерти.

– Предмет, который послужил орудием убийства Винницкого, мы пока не обнаружили, – пояснил следователь. – Но нет никаких сомнений в том, что его прикончил Бирюков. Никто не утверждает, что Ева собственными руками лишила жизни бывшего жениха. Ей следовало бы сейчас строить защиту на смягчающих вину обстоятельствах, а не талдычить о том, что против нее фабрикуют дело.

Кротов был согласен с тем, что Ева ведет себя неумно. Все ее «не знаю» и «не помню» отнюдь не способствовали установлению обстоятельств, а только осложняли защиту.

– Эта ваша Вострецова – тертый калач, – твердил следователь. – Вам хотя бы известно то, что она уже привлекалась к уголовной ответственности? Нет? – хмыкнул он. – Это была дворовая история, где она проявила все свои бойцовские качества. Если бы не милосердие потерпевшего, Ева получила бы срок. Но дело прекратили по примирению сторон. Она отделалась легким испугом. Так что не питайте иллюзий, коллега! Ваша клиентка виновна и сама знает об этом. Она морочит вам голову, только и всего. Знаете, как у них говорят: «Чистосердечное признание – самая короткая дорога в тюрьму».

Василий был удручен. Как могло оказаться, что его самая первая в жизни клиентка оказалась особой, не заслуживающей защиты? Она играла им, как хвостиком, рассчитывая его провести так же, как до этого провела следователя, да и саму Дубровскую. Поведение Евы было возмутительным, что Кротов не преминул сообщить в телефонном разговоре с Елизаветой. К его удивлению, Лиза восприняла его слова спокойно, без эмоций. Может, она в этот момент была занята чем-то более важным, раз пропустила его слова мимо ушей, или Дубровская уже привыкла к тому, что обвиняемые всегда говорят неправду. Другого объяснения Василий Кротов не находил. Первое дело обернулось для него первым разочарованием. Хотя он не отказался от встречи с Лизой и в пятницу, после окончания рабочего дня, заглянул к ней домой.

Дубровская прогуливалась с детьми в парке. Василий был ошеломлен размерами коляски для близнецов, которая напомнила ему, по меньшей мере, дилижанс. По сравнению с ней сама Лиза выглядела ужасно хрупкой и молодой. В платье из простого ситца, с волосами, заплетенными в толстую косу, она казалась ему школьницей, которую родители попросили присмотреть за малышами. Вполне возможно, что уход за двумя малютками сразу был для нее нелегким делом, но на ее лице сияла знакомая ему улыбка. Это была удивительная девушка, лучшая из тех, кого он знал. Вот если бы она совершила преступление, Василий защитил бы ее не хуже самого Плевако. Однако Дубровская была законопослушной гражданкой, ко всему еще и замужней, и не нуждалась ни в нем, ни в его юридической помощи.

– Ну, что за страсти ты рассказал мне по телефону? – спросила она после того, как они обменялись приветствиями и уселись на лавочке под раскидистой липой. – Неужели по делу Евы произошло что-то новое: допрос, очная ставка, экспертиза?

– Нет, ничего такого. Просто я встретился с Вострецовой, – у него даже язык не поворачивался называть эту девицу Евой. Хотя, быть может, ее матушка не промахнулась, дав дочурке имя первой грешницы.

Он подробно рассказал Дубровской о встрече, сделав акцент на том, что его возмутило больше всего. Из повествования следовало, что Вострецова лжива и хитра. Она отказалась рассказать Кротову правду, из чего следовало то, что она непременно виновна.

– Но зачем тебе знать всю правду? – спросила она, с трудом сдерживая себя, чтобы не рассмеяться. В ее карих глазах плясали золотистые искорки.

– Как зачем? Чтобы установить истину, конечно!

– А кто сказал тебе, что ты должен устанавливать истину? Ты кто: следователь, прокурор или суд?

– Но целью уголовного процесса является установление истины, – немного нервно произнес Василий, поправляя на переносице очки. Он точно читал лекцию для своих студентов.

– Ты еще пообещай Еве, что добьешься для нее справедливого наказания, – усмехнулась Дубровская, – только не удивляйся, если тогда она потребует себе другого защитника.

Кротов решил не говорить Лизе о том, что именно это он и обещал Еве в обмен на ее честный рассказ об убийстве. Он захлопал ресницами, стараясь скрыть смущение. Хорошо, что один из младенцев подал голос, и Дубровская переключилась на него. Нырнув под белоснежный полог, она вынула из коляски пухлого младенца, одетого в розовый костюмчик.

– Кто это у нас? – спросила она и сама же ответила: – Это наша Маша. Погляди, милая, к нам пришел в гости дядя, который любит, чтобы ему говорили правду, – она смешно растягивала слова.

Василий себя не видел в роли «дяди», поэтому натянуто улыбнулся ребенку. Должно быть, его глаза под толстыми стеклами очков показались девочке страшными, потому что она вдруг скривилась, а потом пронзительно закричала. Кротову самому было впору испугаться. Дубровская уложила дочку на руках и начала ее качать. Со стороны это напоминало тряску.

– Запомни, Вася. Клиента мало интересует истина и справедливость. Он хочет, чтобы его оправдали. Ну, может, если и не оправдали бы, то осудили на маленький срок. А твоя задача помочь ему в этом, – говорила она, качаясь из стороны в сторону.

– Но это же нечестно! – возмутился Кротов. – В этом случае мы становимся его соучастниками. Он хочет избежать наказания, мы в этом ему помогаем.

– А ты желаешь помогать следователю? – улыбнулась она, спрашивая себя, как при таком подходе Кротов вообще находил клиентов. Судя по его словам, у него была обширная практика.

– Я просто думал, что мы делаем одно общее дело, – сказал он, немного смутившись. Он чувствовал, что выдал свою неопытность, несмотря на все старания выглядеть в глазах Дубровской крутым профессионалом. – Ведь все мы заинтересованы в том, чтобы убийцу Артема Винницкого наказали. Разве не так?

– Мы с тобой заинтересованы в том, чтобы интересы Вострецовой Евы были защищены максимально. Ты это понимаешь? – со значением спросила Дубровская, укладывая малышку в коляску. – И это мы должны делать даже в случае, если наши старания не придутся кому-то по вкусу: следователю или родителям Артема. Запомни, тебе платят деньги за то, что ты защищаешь, а не за то, что ты помогаешь обвинению собирать против своей клиентки улики. Не беспокойся за следователя: он бьется не в одиночку. У него есть целый арсенал средств и способов установить истину. Мы же с тобой не так всесильны, как ты думаешь.

Дубровская поднялась со скамейки, Вася за ней следом, и они еще минут двадцать бродили по дорожкам парка, катая коляску. Рядом с Лизой Кротову было хорошо и спокойно, хотя в душе он остался не согласен с ней. Дубровская никак не походила на пройдоху, как многие представители адвокатской профессии, и у нее не было ничего общего с Евой. Лиза была интеллигентна, мягка, но говорила не то, с чем он мог бы согласиться.

Как бы то ни было, но Василий принял приглашение Дубровской и зашел к ней в дом на чай. Предварительно им пришлось немало потрудиться, чтобы затащить огромную, как танк, коляску в прихожую, перенести в дом два пищащих свертка. Лиза представила ему высокую дородную женщину, которая оказалась няней близнецов и матерью Евы. Он испытал смущение, вспомнив, какую проборку устроила ему эта особа буквально вчера, из-за того, что он неправильно припарковал автомобиль. Об этом помнила и Лиза, поэтому она оказалась чуть более щедра на комплименты своему коллеге, чем это было необходимо. Она сказала, что Василий – талантливый молодой ученый, кандидат и доцент, да еще член многих научных обществ. Из всего следовало, что Еве ужасно повезло иметь в защитниках такого уникума.

Лида оказалась мягкой и добросердечной женщиной. Она взглянула на «доцента» внимательно, словно пытаясь понять, сможет ли он защитить ее дочь. Василий выглядел серьезным в строгом, чуть мешковатом костюме и с большими очками на переносице. Эти атрибуты делового человека добавляли ему годы. В джинсах и в кепке он вполне бы мог сойти за студента. Но Лида безоговорочно верила молодой хозяйке. Если Дубровская сказала, что этот молодой человек способен помочь, – значит, так тому и быть! Кроме того, Елизавета и сама собиралась участвовать в этом деле, по возможности. Все выходило не так уж плохо. У ее дочери за эти два дня появилось целых два адвоката, так бывало только у каких-нибудь там чиновников или бизнесменов.

Лида усадила гостя за стол, подала ему чай, пирог с черникой. Она хлопотала вокруг него, поминутно спрашивая, не дует ли ему из открытого окна, не подлить ли кипятка, достаточно ли сахара, из чего Василий сделал вывод, что мать Евы – женщина не менее темпераментная, чем ее дочь, но все-таки отходчивая и порядочная. Она сидела напротив него, подложив руку под щеку, и наблюдала за тем, как он ест, не забывая задавать вопросы о том, как чувствует себя дочка, как выглядит, что ест и так далее.

– Я совсем покой потеряла, – жаловалась она. – Все думаю, а если ее кто обидит? Она же у меня такая чувствительная.

На взгляд Василия, страхи матери были сильно преувеличены. Ева не относилась к категории тех людей, кого легко можно обидеть.

– Ева Викторовна не жаловалась на применение к ней насилия, – сказал он, понимая, что мать интересует, бьют ли ее дочку сокамерницы.

– Значит, все у нее хорошо, – кивала головой Лида, не понимая, что ничего хорошего в том, что ее дочь сидит сейчас в следственном изоляторе, нет. Конечно, ее нужно было воспитывать в детстве путем строгих запретов и внушений. Родители Васи в его детстве только этим и занимались, благодаря чему он вырос доцентом, а не преступником.

Но читать нравоучения доброй женщине Кротову было как-то не с руки. Ему здорово могла бы сейчас помочь Дубровская, но та ушла кормить детей, оставив его на попечение матери Евы.

– Вы знаете, в детстве она была очень забавным ребенком, упрямым, несносным, но очень милым, – пустилась в воспоминания Лида, улыбаясь краешками губ. Взгляд ее стал отстраненным. Она словно видела картинки из прошлого. – У Евы обнаружилась страсть к танцам. Она часами вертелась перед зеркалом, надев на себя вместо балетной пачки мой газовый платок. Она воображала себя балериной. Когда в детском саду предложили уроки танцев для девочек, я записала ее в числе первых, – Лида взгрустнула. – Учительница говорила, что у Евы способности. Она мечтала танцевать на выпускном вечере маленького лебедя. Вы же знаете, лебедей трое, но как-то так получилось, что роли отдали другим. Среди них была Тамара, толстая, неуклюжая девочка, дочка директора рынка. Трудно было представить менее подходящую кандидатуру на эту роль.

– А что же танцевала Ева? – спросил Василий, больше из вежливости, расправляясь со вторым куском пирога. Он не находил в этих фактах ничего для себя занимательного или трогательного. Какая ему была разница, чем занималась его подопечная в нежном возрасте, если в конце концов она превратилась в преступницу? Бог ведает, о чем думает эта женщина, засоряя ему голову подробностями чужой, неинтересной для него жизни.

– Она изображала Пеппи Длинныйчулок, – нахмурилась Лида, словно заново переживая нанесенную некогда ее дочери обиду. – Учительница сказала, что у Евы, видите ли, рыжие волосы!

– Да, но это так, – безразлично согласился Кротов.

– Зато она танцевала лучше всех! – запальчиво заметила собеседница. – Как это примитивно, раздавать роли, исходя только из цвета волос. Это все равно что выбирать Золушку лишь по размеру ноги. Моя дочь заслуживала быть лебедем!

Василий поспешил выразить согласие матери, хотя, с точки зрения науки, рыжий лебедь мог быть только результатом мутации.

– Ну и чем все закончилось? – спросил он, демонстрируя интерес.

Лида улыбнулась. Она и сейчас, по прошествии стольких лет, не могла не вспоминать о дебюте дочери без смеха. Отработав, как должно Пеппи, Ева удалилась под громкие аплодисменты. Присутствующие не могли не признать таланта веснушчатой девчонки, выписывающей танцевальные па с таким азартом. Но кульминацией концерта должен был стать последний номер. Когда три маленьких лебедя под музыку Чайковского появились из-за кулис, на лицах присутствующих появились странные улыбки. Дочка директора рынка, в великолепной балетной пачке, сшитой на заказ, была похожа скорее на утку, чем на изящного лебедя. Она превосходила весом двух других девочек, в результате чего те едва удерживали равновесие. Движения танцовщиц не были синхронными, и номер превратился в пародию. Стремление учительницы польстить богатому родителю не имели успеха. И тут, вопреки сценарию, на сцену выплыл четвертый лебедь. К ужасу Лиды, им оказалась ее дочь. В газовом простеньком шарфе вокруг талии, она начала танцевать балетный номер так, словно кроме нее самой здесь больше никого не было. Она не слышала грозное шипение учительницы, приказывающей ей немедленно очистить сцену, не видела округленные от недоумения глаза воспитателей. Ева продолжала танцевать, даже когда музыка закончилась и заведующая, натянуто улыбаясь, попросила простить им это «маленькое недоразумение». Неловкую тишину нарушили громкие хлопки. Мама Лида не жалела ладоней. Инцидент замяли, но на карьере танцовщицы поставили крест. Преподавательница лишила Еву всех главных партий в назидание всем, кто вздумает повторить подобный фокус.

К своему удивлению, Василий понял, что его эта история зацепила больше, чем он хотел это показать.

– Но позвольте, – заметил он. – Почему же вы не отдали дочь в балетную школу? Неужели свет сошелся клином на этом танцевальном кружке?

– У меня не было денег, – просто пояснила женщина. – Обучение и все, что с ним связано, всякие там сценические костюмы и обувь, подарки педагогам, поездки на выступления – все это стоило денег, для меня денег не малых.

«Конечно, в подворотню пускают без билета», – зло подумал молодой адвокат, но вслух ничего не сказал. Глупо было упрекать женщину за то, что она не нашла средств для образования дочери, но мысль о том, что история Евы могла сложиться совсем по другому сценарию, показалась ему новой.

Чай был выпит. От черничного пирога остались лишь крошки. Темы для разговоров были исчерпаны, и Василий вздохнул с облегчением, когда в столовую вошла Дубровская. Близнецы, насытившись, заснули, и у нее появилось свободное время, чтобы спокойно поговорить и наметить план защиты. После недолгих переговоров адвокаты решили, что на следующее следственное действие они пойдут вместе. Дубровская постарается наладить контакт между Василием и Евой, а заодно своими глазами увидит, чем располагает следствие. Если мероприятие затянется, что вполне очевидно, она сможет уйти в любой момент, оставив вместо себя Кротова. Участие в деле двух защитников имело свои преимущества, и Дубровская собиралась их использовать. Правда, ей уже не хотелось сообщать о своем решении мужу, зная, что Андрей бывает чертовски упрямым, особенно когда речь идет о благополучии его семьи. Чего доброго, он встанет на дыбы и запретит Лизе вообще покидать дом, мотивируя тем, что он заботится лишь о благе детей. Милая свекровь выступит его союзником, и под давлением родни Елизавете придется отказаться от своей затеи и провести в семейном склепе положенное число лет, покуда крошки не подрастут и ее мысли о работе перестанут казаться окружающим святотатством. В общем, заручившись поддержкой Лиды и Василия, как и их клятвенными заверениями хранить в тайне ее участие в защите, Дубровская решила, что дело остается за малым – вернуть Еве свободу.

Глава 7

Милица Андреевна пришла к следователю прямо из больницы, где находился ее муж. Всем было известно, что после внезапной гибели сына Антон Алексеевич едва не лишился рассудка и в настоящий момент пребывал в сумеречном состоянии. Он полностью ушел в себя и не реагировал на визиты жены и вопросы врачей. Он просто утонул в пучине своего горя, утратив связь с окружающим миром.

– Ему не лучше? – участливо спросил следователь. – Что говорят врачи?

Большое горе требовало уважения, и он не уставал показывать, что разделяет боль родителей. Сейчас, когда виновники трагедии были найдены и заключены под стражу, сыщик чувствовал себя обязанным провести расследование безупречно и обеспечить сообщникам суровое наказание, достойное их злодеяния.

– Состояние Антона Алексеевича остается без изменений, – пояснила Милица Андреевна, промокая платком глаза. – Врачи не говорят ничего определенного. Он может прийти в себя в любой момент, но может пребывать в таком виде еще очень долго. Они говорят, что ему может помочь сильная встряска, стресс. Не знаю, что они имеют в виду, учитывая то, что нам довелось пережить. Я разом потеряла и мужа, и сына.

Следователь понимающе кивнул головой. Он навещал профессора в больнице и мог убедиться, как тот плох. Нельзя было изнурять его беседами. Всю нужную информацию могла сообщить его жена. Милица Андреевна обладала железными нервами и даже в этой, критической для любой семьи ситуации сумела сохранить контроль за всем, что происходит.

– Для чего вы меня пригласили? – спросила она.

– Я намеревался провести очную ставку между вами и Вострецовой.

– Вострецова – это… – наморщила лоб женщина. Она не знала никого под этой фамилией.

– Это Ева.

– Ах да…

– Я думал, вам захочется встретиться с ней лицом к лицу, тем более ее показания разнятся с тем, что говорите вы. Она, конечно, лжет. Но ведь мы должны уличить ее в этом.

– Больше всего я хотела бы ее никогда больше не видеть, – призналась женщина.

– Я сожалею, но мне нужно вести расследование. Таковы требования закона. Если есть противоречия в показаниях допрашиваемых лиц, я просто обязан их устранить. Считайте это пустой формальностью.

– Еще бы! Ведь вы не рассчитываете на то, что девчонка вдруг объявит себя виновной, – невесело усмехнулась Винницкая. – Она заинтересована в том, чтобы спасти себя, свободу, которая ей может понадобиться для того, чтобы портить жизнь других парней из приличных семей.

– Примерно так она себя и ведет. Сейчас ее интересы защищают два адвоката.

Милица Андреевна встревоженно взглянула на следователя. Она и не представляла, что положение столь серьезно. Неужели эта особа рассчитывает выйти сухой из воды?

– О, не беспокойтесь! – понял ее опасения следователь. – Количество адвокатов не всегда равнозначно их качеству. Уверяю вас, они молоды и неопытны. У них нет единой линии защиты, и они постоянно конфликтуют с Вострецовой. Насколько я успел их понять, адвокат Кротов советует Еве признать вину и сосредоточиться на поиске смягчающих причин. Дубровская же является сторонницей полного отрицания. Она здорово мешает работать, искренне считая, что своим бездумным упрямством оказывает клиентке услугу. Каждый из адвокатов тянет одеяло на себя, и я не удивлюсь, если они провалят защиту.

– Провалят защиту? – выразила недоумение Винницкая. – Я что-то плохо понимаю вас. По моему мнению, они просто не могут выиграть дело. Мой сын убит, и совершила преступление эта ваша Вострецова с сообщником. Вы считаете, что их действия, даже при недюжинном таланте адвокатов, могут быть оправданы?

– Нет, конечно, – поспешно поправился следователь. Он почувствовал, что мочки его ушей краснеют, что бывало всякий раз, когда Милица Андреевна каким-нибудь своим резким замечанием ставила его на место. Эта женщина руководила крупнейшим автосалоном, хотя могла возглавить даже армию. В ней не было ничего хрупкого и женственного, кроме манеры модно одеваться. Она мыслила и говорила, как мужчина.

– Преступление совершено в условиях очевидности. У нас достаточно улик для того, чтобы достойно завершить это дело, передав его в суд. Я не сомневаюсь в обвинительном приговоре.

– Я тоже, – мрачно подтвердила Винницкая и, взглянув на следователя, добавила: – Мне бы только хотелось, чтобы вы были больше уверены в результате. Без всяких ваших «если» и «может быть». Убийцы должны быть наказаны, и в этом вопросе не место неопределенности…

Начало очной ставки не предвещало ничего хорошего. Милица Андреевна подозрительным взглядом окинула молодых адвокатов и никак не ответила на их приветствие. С точки зрения Василия, женщину можно было понять. Ведь они защищали убийцу ее сына. С какой радости она будет демонстрировать им дружелюбие и оптимизм? Он увидел в ее глазах муку и понял, что они невольно причиняют ей боль. Елизавета немало бы удивилась, расскажи он ей о своих наблюдениях. Она заметила холодную ненависть, но постаралась напомнить себе, что они ничего дурного не делают. Они лишь адвокаты и стараются хорошо выполнить свою работу, пусть это многие не понимают.

Когда в кабинет завели Еву, глаза Винницкой сузились, как стрелы. Она сжала губы и, видимо, с трудом заставила себя быть благоразумной. От взгляда женщины не укрылось то, что Ева в неволе похудела и осунулась. На ней был видавший виды спортивный костюм, который ей передала мать, и Милица Андреевна с удовлетворением отметила, что в нем она смотрится куда органичнее, чем в платье от Майкла Корса, которое Артем подарил ей на Рождество.

Девчонка имела наглость поздороваться с ней, но Винницкая отвернула голову в сторону и попросила следователя не задерживать с началом очной ставки. Тот ответил согласием и скороговоркой зачитал участникам их права, после чего задал первый вопрос:

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы познакомились.

Милица Андреевна вздохнула. Она бы все отдала, чтобы не было тех обстоятельств, в результате которых состоялась их первая встреча…

Она явилась с ним под руку, смеющаяся и румяная от холодного ветра, который мел в тот день городские улицы. Милица Андреевна с порога заметила, что у девушки простенькое пальтишко и вызывающие сапоги длиной до колена.

– Здрасти, – сказала она, языком передвинув жвачку за щеку.

– Добрый день, – сказала Винницкая, не подозревая, что всю оставшуюся жизнь она будет проклинать тот день, который некогда назвала добрым.

Артем галантно помог снять девице пальто, под которым оказалось короткое вязаное красное платье и чулки в сеточку. Милица Андреевна разом подобралась. Она за версту чуяла опасность. Таких девиц не следовало пускать на порог, но Винницкая все еще находилась в плену хороших манер, которым ее в свое время грузили родители мужа. Она позволила молодым людям пройти в гостиную и даже предложила нахалке чай. Та не стала долго ломаться и одна опустошила весь чайник, съев в придачу все пирожные, которые были приготовлены на десерт. Антон Алексеевич еще сказал тогда, что ему нравится, когда у девушек здоровый аппетит.

– Вы учитесь или работаете? – спросила Винницкая светским тоном.

– Я работаю медсестрой в хирургии, – ответила девчонка и улыбнулась Артему, словно в этом было что-то забавное.

– Ну, разумеется, вы собираетесь стать врачом?

– Врачом? – удивилась девица. – Нет, не собираюсь. Боюсь, что для этого у меня маловато мозгов. Там ведь нужно сдавать химию, а у меня с этим абсолютный абзац. Пройти на платное отделение у меня, разумеется, нет никаких шансов. Кто будет оплачивать учебу?

– Обычно это делают родители.

– Вы шутите? – вскинула она насмешливые глаза. – Отца у меня нет. То есть, конечно, в природе он существует: живет в соседнем подъезде. Но в графе «отец» у меня стоит прочерк. Мама зарабатывает копейки. Сейчас ей повезло, и она устроилась в хорошую семью няней, но этого все равно не хватит для того, чтобы оплатить мою учебу и наши расходы. Вот если бы мне повезло и я выгодно вышла замуж, то все мои проблемы решились бы одним махом. Ну, а ты как думаешь? – спросила она и толкнула Артема локтем.

Милица Андреевна оторопела. До этого никто так цинично не выражал свои намерения. Конечно, вокруг профессорского сына всегда вертелось немало девиц, имеющих нюх на деньги, но даже самые прожженные из них вели себя прилично и изо всех сил делали вид, что материальный вопрос их не интересует.

К ее удивлению, Артем в ответ на бессовестную реплику своей подруги только рассмеялся. Вслед за ним засмеялась и гостья.

– Не смотрите на меня так, – сказала она Милице Андреевне. – Я просто пошутила.

– Все в порядке, ма! – заверил ее Артем. – Ева просто шутит.

Но Милица Андреевна была уверена в том, что девка говорит чистую правду.

– Ева? – переспросила она. – Это что, прозвище такое?

После глупой выходки гостьи она была готова ко всему на свете.

– Нет, Ева – это имя, – все еще смеясь, произнесла девушка.

Винницкой было любопытно, чем руководствовалась мать, даруя дочери такое имя. Может, она заранее знала ее судьбу? Она поджала губы.

Чувствуя неодобрение матери, Артем попробовал разрядить атмосферу.

– Мам! Ева – замечательная девушка. Если бы ты видела, как ловко она ставит уколы и клизмы…

– Артемий! Мы все еще находимся за столом, – сказала она сдавленно, словно названные медицинские манипуляции вызывали у нее тошноту.

Молодые люди едва удержались от смеха.

– А вот мы с вами немного коллеги, – отозвался вдруг Антон Алексеевич, а Милица Андреевна даже опешила. С чего это профессор назвал медсестру своей коллегой? Не иначе, как опять чудит. Такое с ним случалось постоянно. – Я люблю биологию, а сейчас занимаюсь кошками.

– Кошками? – удивилась Ева. – Так вы – ветеринар?

Теперь настал черед смеяться Винницкому. Он делал это по-особому, молодо и так заразительно, что вслед за ним начинали смеяться все. Даже Милица Андреевна изобразила некое подобие улыбки. Подумать только. Ее мужа назвали ветеринаром!

– Нет, я – историк, – вытирая выступившие на глазах слезы, сказал отец семейства. – Просто меня интересует эволюция этих чудесных созданий.

– А! – произнесла Ева, но Милица Андреевна была уверена, что девица не поняла ни слова об эволюции. Удивительно, что нашел в этой недалекой особе ее сын? Наверняка это его увлечение не продлится долго. Интересно, они уже переспали?

Впрочем, ничего интригующего в последнем вопросе не было. Рука барышни лежала на бедре ее сына. Ее бойкие пальцы пощипывали его кожу через плотную джинсовую ткань. Они оба находили это забавным, хотя изо всех сил делали вид, что слушают профессора.

– Вы знаете, когда появились кошки? – спрашивал тот с таким видом, словно речь шла о какой-то сенсации. Молодежь качала головами.

Сев на своего любимого конька, Винницкий воспрял духом. Обычно его научные теории мало интересовали домочадцев. Услышав слово «кошки», Милица Андреевна нетерпеливо морщилась. Артем находил мгновенный повод, чтобы улизнуть. Но сегодня профессор поймал публику в силки и был чрезвычайно доволен этим. Прямо из-за стола он потянул подружку сына в свой кабинет показать кости. Артем, конечно же, последовал за ними.

Милица Андреевна осталась за столом, слишком расстроенная для того, чтобы и в дальнейшем демонстрировать гостеприимство. Она дала знак домработнице убирать со стола. Сама она еще долго сидела, болтая ложкой уже остывший чай, пока ее от грустных размышлений не отвлекла Саша. Женщина продемонстрировала ей тарелку с прилипшей намертво жвачкой. Это был лиможский фарфоровый сервиз, подаренный Винницким на свадьбу. Должно быть, рыжая девица вынула жвачку изо рта и приклеила ее на блюдце во время чаепития. Домработница не заметила эту гадость сразу и размазала резинку по поверхности. Милица Андреевна дала распоряжение спасти блюдце, но не в коем случае не скрести его ножом, после чего удалилась в спальню. Ей нужно было принять лекарство от нервов. Разве могла она тогда знать, что эта нервотрепка еще только начинается?

– Можно ли ваши отношения с Вострецовой назвать неприязненными? – спросил следователь, и Винницкая против воли вернулась в реальность.

Она непонимающе взглянула на следователя. Неприязненными, это как? Он спрашивает, ненавидела ли она Еву? Глупый вопрос. Он сам отлично знает ответ.

– Нет, конечно. Неприязни к Вострецовой я не испытывала, – сказала она.

– Это неправда! – тихо сказала Ева, взглянув в лицо несостоявшейся свекрови. – Вы всегда не относились ко мне плохо. Вы возненавидели меня с того раза, как я впервые пришла к вам в дом. Не знаю почему, но вы видели во мне угрозу…

Милица Андреевна едва не улыбнулась. Девчонка была права на все сто процентов. Но ведь если она, Милица, заявит во всеуслышание о своей неприязни к ней, то потом ее легко можно будет упрекнуть в необъективности или, что еще хуже, поставить ее показания под сомнения. Нет, здесь нужна куда более тонкая игра! Госпожа Винницкая знала толк в выстраивании интриги. Ева же была глупа и прямолинейна.

– Нет, никакой неприязни я к этой девушке не испытывала, – пояснила она. – Правда, в свете недавних событий я не могу упрекнуть себя в чрезмерной любви к ней. Она убила моего сына. Но сейчас мы должны стараться быть объективными, не правда ли? Пусть точку в этом деле поставит суд.

Следователь кивнул головой. Потерпевшая вела себя безукоризненно, что нельзя было сказать об обвиняемой. Лицо Евы покрылось красными пятнами.

– Почему бы вам не сказать, что вы ненавидели меня? – спросила она. – Почему бы вам не вспомнить, как вы запрещали своему сыну встречаться со мной?

– К чему это упрямство? – удивился следователь. – У меня нет сомнений в правдивости показаний потерпевшей. Если у вас была неприязнь к Милице Андреевне, я без проблем занесу это в протокол.

– Но у меня не было неприязни. Я пыталась ей понравиться, – прошептала Ева, обхватив голову руками…

– Ваш сын обещал жениться на Вострецовой? – спрашивал следователь. Каждый вопрос впивался в Милицу Андреевну как раскаленное железо.

– Нет, конечно, – отвечала она, с трудом сохраняя спокойствие. – У него уже была невеста – Жанна Лисовец, воспитанная, интеллигентная девушка. С ее родителями мы дружим много лет.

– Но это неправда! – воскликнула Ева и, словно услышав свой голос со стороны, поняла, что ведет себя сейчас как истеричка. Она беспомощно взглянула на своих адвокатов. – Артем обещал на мне жениться. А Лисовец была лишь его подругой детства. Он сам мне говорил, что испытывал к ней сестринские чувства.

– Мне не хотелось говорить вам такие вещи, но не всем словам мужчин можно верить. Конечно, мой сын был порядочным человеком… Он был… – она запнулась, словно наткнувшись на невидимую преграду, преодолеть которую самостоятельно у нее не осталось сил. Следователь и адвокат Кротов почтительно молчали, будто скорбя вместе с ней. – Мой сын мог просто увлечься. Несколько походов в кино и рестораны, ну и общая постель – это еще не предложение руки и сердца. Вы должны это знать. Вы всегда производили впечатление весьма… м-м… опытной женщины.

– Но Артем приводил меня к вам домой, знакомил с вами – это что, по-вашему, ничего не значит? Он представлял меня друзьям, говорил обо мне как о своей невесте. Мне что, все это приснилось?

– Артем и прежде приводил в наш дом девушек. Клянусь, я никогда это не поощряла, – сухо заметила Винницкая. – Но никогда после их визитов из нашего дома не пропадали вещи.

– Что вы хотите этим сказать? – не выдержала Дубровская.

– Только то, что уже сказала. У меня пропало ценное кольцо.

– Позвольте-ка. Давайте проясним ситуацию, – предложил следователь. Он достал из сейфа знакомый пакет. Адвокатам сразу стало понятно, что кульминацией очной ставки с Винницкой должна была стать история с кольцом. Следователь приберегал ее под занавес. – Милица Андреевна, поясните, чья эта вещица?

Женщина взяла в руки пакетик. Она потерла пальцем массивную оправу. Дубровская заметила на ее ногтях свежий маникюр. Смерть сына не лишила Милицу Андреевну желания ухаживать за собой. Она воистину была сделана из железа.

– Это фамильное кольцо, – пояснила она. – Оно осталось в нашей семье после смерти бабки Артема. С ним связана некая романтическая история. Говорили, что матери Антона подарил его сам Жорж Лисовский, известный оперный певец начала прошлого века.

– Неужели сам Лисовский? – переспросил следователь, словно желая произвести большее впечатление на слушателей, чем это успела сделать госпожа Винницкая.

– Так говорили, – уклончиво ответила Милица Андреевна. – Понимаете, родители Антона – интеллигенты в нескольких поколениях. Будучи девушкой из обеспеченной уважаемой семьи, бабка Артема была еще и красавицей. Про Лисовского говорили много. Он был поклонником женской красоты и вполне мог сделать такой подарок.

– Значит, кольцо имеет еще и историческую ценность? – осведомился следователь.

– Вполне вероятно. Мы берегли его как зеницу ока. Его исчезновение стало для нас серьезным потрясением.

– Но Артем мне его подарил! – воскликнула Ева. – На нашу помолвку.

– Впервые слышу! – холодно ответила Милица Андреевна. – Я имею в виду, и о подарке, и о помолвке. Все, что мне известно: кольцо пропало. Его обнаружили в кармане того грязного типа, которого вы приводили к нам домой. Сами ответьте, откуда у него могло взяться кольцо?

– Понятия не имею. Я ему его не отдавала.

– Откуда оно могло взяться у вас?

– Я вам уже ответила. Артем мне подарил его.

Милица Андреевна только покачала головой.

– Я в это не верю. Артем знал о ценности кольца. Он никогда бы не сделал вам такой подарок.

– Милица Андреевна, если кольцо настолько дорогое, то, вероятно, вы хранили его в специальном тайнике. Ну, я не знаю там… банковской ячейке, сейфе. Как Ева могла до него добраться? – не выдержала Дубровская, понимая, что ей следует вмешаться. Ее коллега смотрел на Еву осуждающе. Кротов не верил Вострецовой.

Милица Андреевна внимательно взглянула на Дубровскую. Как она поняла со слов следователя, это была та самая адвокатесса, которая мешала расследованию.

– Я не была столь осторожна, о чем сейчас жалею, – сказала женщина. – Кольцо хранилось у меня в шкатулке, в спальне, на туалетном столике. Видите ли, я не предполагала, что от посетительниц моего сына нужно прятать мои вещи в банковскую ячейку. Я привыкла чувствовать себя дома… как дома.

– Но как могла Ева проникнуть в вашу спальню? – не унималась адвокат. – Что ей там могло понадобиться?

Тут уж все, включая коллегу Кротова, уставились на Лизу в немом неодобрении.

– Что ей могло понадобиться в моей спальне? – медленно, с расстановкой, спросила Милица Андреевна. – Милая девушка, чем, по-вашему, занимаются в спальне взрослые люди?

До Дубровской начало доходить, что она поставила своим вопросом себя в глупое положение.

– Вижу, вы покраснели. Значит, поняли, что делали в нашей спальне молодые люди. Во избежание других, подобных вопросов, по поводу того, почему они не занимались этим в комнате Артема, поясню, что молодая девушка, которая приходится вам клиенткой, большая оригиналка. Она любила заниматься этим в разных местах. Можете поинтересоваться у нашей домработницы. Хотя, как теперь я понимаю, это не просто любовь к сексу. Таким немудреным способом девушка обследовала наш дом. Она искала, чем можно поживиться.

– Это неправда! – воскликнула Ева. В голосе ее едва не звучали рыдания. – Зачем вы сейчас это говорите? Вы хотите мне отомстить?

– Ничего подобного, – заявила Винницкая. – Речь не идет о мести. Я ищу лишь справедливости…

Глава 8

Поход Елизаветы к следователю остался без последствий. Ольгу Сергеевну она еще раньше предупредила, что поедет в город за покупками. Андрей уже второй день находился в командировке, что сейчас оказалось весьма кстати.

Лида встретила молодую хозяйку немым вопросом в глазах. Она сообщила, что Маша и Саша вели себя примерно: съели дневную норму молока, долго спали на свежем воздухе, весело шлепали ручками по висячей погремушке. Но, говоря об успехах чужих детей, ей не терпелось узнать, как дела ее собственной дочери. К сожалению, проблемы Евы решить было куда сложнее, чем проблемы близнецов.

– Мы делаем все возможное, – скромно сказала Лиза, опустив вторую часть фразы: «но пока ничего не получается».

Лида покорно кивала головой, показывая, что полностью доверяет своему адвокату.

– А скоро ее выпустят? – спросила она, и Дубровская осознала, что ее няня ничегошеньки не поняла. Насмотревшись отечественных сериалов, Лида полагала, что само появление адвоката в деле уже само собой означает победу и освобождение клиента. На практике все было намного сложнее.

– Пока ведется следствие, – уклончиво ответила она. – Потом будет суд, на котором решат, виновна Ева или же нет.

– Она не виновна, – сказала няня как само собой разумеющееся.

Если бы Дубровская была в этом столь уверена!

Сейчас, сидя в кресле-качалке на веранде своего дома, она медленно перелистывала события сегодняшнего дня.

От раздумий ее отвлекла свекровь. Ольга Сергеевна была чрезвычайно энергична, впрочем, как всегда. Она выразила удивление по поводу того, что Лиза, потратив целый день на магазины, так ничего и не купила.

– Не было ничего подходящего, – заявила Дубровская, ругая себя за то, что не успела на обратном пути наскоро заскочить в магазин. Свекровь была, несомненно, права. Ходить в той же одежде, которую она носила, будучи беременной, было просто неприлично. – У меня сильно увеличилась грудь. А одежда для женщин моего роста не рассчитана на такой бюст.

– В следующий раз я поеду с тобой, – пообещала Ольга Сергеевна.

– Кстати, Андрей звонил?

– Звонил. У него все в порядке, – охотно доложила свекровь. – Гостиница, правда, так себе. Но еда и программа превосходные.

Дубровская представила себе, что входит в эту программу, и заметно приуныла. Она всегда считала, что на всяких подобных конференциях и бизнес-форумах люди собираются только для того, чтобы хорошо провести время. Тренинги и семинары уступают место ужинам в ресторанах и барбекю на свежем воздухе. В таких местах всегда много красивых, молодых, свободных женщин.

– Он не просил мне ничего передать? – спросила она с надеждой.

– Только привет, – молвила свекровь. – Он спросил о самочувствии малышек и сказал, чтобы мы не беспокоились, если его телефон вечером не будет отвечать. Они едут на озеро. Там возможны проблемы со связью.

Похоже, дурные предчувствия Дубровской начинали сбываться. Что ее муж будет делать на озере? Говорить о новых проектах в фармакологии?

Елизавета поверить не могла, что за полтора года в их семье изменится расстановка сил. Раньше, занимаясь своей любимой работой, она мало обращала внимание на отсутствие мужа. Конечно, она скучала и радовалась каждой встрече, но душу ее не разъедала ревность. Ее не терзали сомнения. Она была абсолютно счастливой женщиной. Буквально за несколько месяцев до беременности она позволила себе сильно увлечься своим клиентом. Хорошо еще, что дело не дошло до измены. После всего, что случилось, Дубровская испытала разочарование и освобождение одновременно. Она винила себя в легкомыслии и обещала себе в дальнейшем черпать вдохновение только в своем браке. Бросившись в объятия ничего не подозревающего мужа, Лиза и предположить не могла, что станет в скором времени его пленницей. Нет, он не связал ее по рукам и ногам веревками. Его путы оказались куда прочнее, чем стальные кандалы. Обзаведясь детьми, Елизавета оказалась намертво прикреплена к дому, к семье, к мужу. Она испытала потрясение. Еще вчера она была для всех молодой женщиной, не обремененной заботами о ком-либо, а сегодня стала вдруг матерью двоих детей. Новый статус требовал от нее серьезности и степенности. Но откуда их было взять, если в душе она все еще оставалась той веселой, озорной девчонкой, которой на вид можно было дать не больше двадцати пяти?

«Будь разумнее. Ты же мать двоих детей», – говорили ей, и это новое положение давило на нее, как мраморная плита. Ее тело стало более округлым и женственным, грудь приобрела невиданный объем, что сейчас ее больше огорчало, чем радовало. В довершение всех бед ее собственный муж, казалось, потерял к ней всякий интерес. «Куда она теперь денется?» – должно быть, думал он, чмокая ее в макушку всякий раз, когда удалялся на работу, Дубровская оставалась в компании свекрови и детей, чувствуя, что лучшие годы ее жизни ушли безвозвратно.

Вот и сейчас, на всякий случай набирая номер телефона супруга, Лиза слышала приветливый женский голос, сообщающий о том, что Андрей в данный момент недоступен и ей следует повторить попытку поговорить с ним позже. Дубровская вспоминала время, когда после подобного сообщения она давала отбой без малейших подозрений и шла заниматься своими делами. Но теперь, когда вся жизнь Лизы и все ее существование сосредоточились на двух очаровательных созданиях с ямочками на щеках, она вдруг стала нервной и подозрительной, и, не внемля голосу рассудка, она еще и еще набирала номер мужа. Невидимая ей красотка с тем же упорством повторяла одно и то же: «Он недоступен! Недоступен… Позвоните позже… Позже…» Когда Лиза заснула, телефон остался рядом с ней. Но за всю ночь он не позвонил ей.

На следующий день Дубровская легко согласилась на предложение свекрови прокатиться по магазинам. Малышей оставили на попечение Лиды и, оседлав автомобиль Ольги Сергеевны, поехали в город. День казался серым и неприветливым, вполне заурядным, подтверждающим народную мудрость, что август в России – это уже не лето. Настроение Елизаветы точно соответствовало погоде. Она держала мобильник в руках, дожидаясь звонка от мужа. Шел третий день его пребывания на форуме. Стало быть, он должен скоро позвонить и сообщить о своем приезде. Трезвонить чуть свет Дубровской не хотелось, хотя она бы не возражала узнать, вернулся ли ее муж с озера. Втайне она надеялась, что вылазку им испортит дождь и бизнесмены вернутся в город несолоно хлебавши.

В магазинах уже объявили летние скидки, что красноречиво говорило о том, что сезон близится к концу и нужно подумать о надвигающейся осени. Ольга Сергеевна ориентировалась бы в магазине даже с закрытыми глазами. Она знала многих продавцов по именам, и, увидев ее, они приветливо улыбались.

– Это Лиза. Жена моего сына, – говорила она, представляя Дубровскую. – Мы ищем для нее что-нибудь подходящее.

Продавцы оглядывали Елизавету с головы до пят, и это обстоятельство чрезвычайно ее злило. В поход по магазинам она отправилась в привычной «беременной» одежде и на фоне ухоженной свекрови чувствовала себя посудомойкой.

– Я недавно стала мамой, – говорила она в свое оправдание, хотя это знаменательное событие произошло уже почти полгода назад.

Продавцы вежливо улыбались и охали, узнав, что Лиза стала матерью сразу двух малышей. Некоторые из них опрометчиво пытались поздравить бабушку, на что та категорически заявляла:

– Не желаю, чтобы меня называли бабкой. На дворе третье тысячелетие, и величать бабкой женщину сорока с хвостиком лет просто возмутительно. Саша и Маша будут звать меня Олей, Ольгой Сергеевной, в конце концов.

Конечно, она привычно привирала о своем возрасте. Ей было за пятьдесят, но кто бы решился спорить с этой стройной, моложавой женщиной? Если она утверждает, что ей сорок, значит, так оно и есть. Без разницы – какой у сорока хвостик!

В общем, стараниями свекрови Лиза стала обладательницей нескольких комплектов приличного белья, блузок и брюк. Она приобрела туфли и мокасины для прогулок с детьми, легкую куртку и два пуловера из тонкого трикотажа. Мимо отделов с женскими деловыми костюмами Лиза прошла с некоторым трепетом.

– Как хорошо, что тебе это не скоро понадобится, – словно услышала ее мысли свекровь. – Женщина в офисном костюме выглядит уродливо.

Дубровская не нашла аргументов убедить Ольгу Сергеевну в том, что ей необходима офисная пара как воздух. Ведь ее участие в деле Евы уже обсудили на семейном совете, и на это была наложена строгая резолюция: «Выбросить из головы и заниматься детьми».

Видя, что невестка приуныла, свекровь поняла ее печаль по-своему и поэтому приобрела ей великолепный пеньюар цвета выдержанного вина.

– Я думаю, Андрей это оценит, – сказала она многозначительно, и Лиза вынужденно кивнула головой. Она бы очень хотела знать, что делает в этот момент ее блудливый супруг.

Утомившись, женщины присели перекусить в кафе, и пока официант выполнял заказ, Дубровская еще раз набрала номер мужа. После нескольких длинных гудков в трубке раздался женский голос. Елизавета привычно едва не нажала отбой, решив, что говорит с автоответчиком, но услышанные ею слова заставили ее на мгновение замереть:

– Андрей Сергеевич сейчас занят. Он не может взять трубку. Если что-то нужно ему передать, я сделаю это обязательно.

– ???

Со вчерашнего дня автоответчик мужа стал куда разговорчивее!

– Алло! Вы меня слышите? – вопрошал он.

– А где сейчас Андрей Сергеевич? – спросила потрясенная Елизавета.

Воображение ей услужливо нарисовало ужасную картину. Ее муж, обмотав бедра полотенцем, выходит из душа. На кровати, с трубкой в руках, его дожидается потрясающая блондинка. Он смеется и протягивает к ней руки.

– Андрей Сергеевич сейчас подает.

– Что?

– У нас дружественный матч по волейболу. Он – капитан команды. Кстати, он классно играет.

– Извините, а с кем я разговариваю? – поинтересовалась Лиза.

– Ох, простите, я увлеклась игрой и даже не представилась. Это юрист фирмы Андрея Сергеевича, Жанна Вениаминовна. Так что передать моему патрону?

– Передайте ему, что его сын не спал всю ночь. Его мучили газы.

– Простите?

– Всего доброго.

Лиза дала отбой и тотчас же почувствовала раскаяние. Чего доброго, эта юрист Жанна решит, что у шефа ревнивая жена. Она повела себя как дура. Мало ли что там происходит? Муж играет с коллегами в волейбол, а она вообразила себе бог знает что. Зачем она сказала незнакомой женщине про Сашеньку и газы?

В этот момент из дамской комнаты вернулась Ольга Сергеевна. Увидев расстроенное лицо невестки, она поинтересовалась, в чем дело. Дубровская сбивчиво пояснила, что звонила мужу, но вместо него нарвалась на какую-то юристку.

– Что-то не похоже на Жанну, – сказала как ни в чем не бывало свекровь и принялась за овощной салат с авокадо. – Она неплохо воспитана, но брать чужие телефоны и отвечать на звонки – это дурной тон. Разве что ее об этом попросил Андрей.

Отлично. С каких пор Андрей просит отвечать на свои частные звонки юриста своей фирмы? Это что, входит теперь в ее обязанности? Дубровскую он приучил не трогать его телефон, даже если он перегреется от натуги.

– Ольга Сергеевна, а кто это такая, Жанна? – спросила Елизавета.

– Как ты уже поняла, это юрист его фирмы.

– Но почему вы знаете ее, а я слышу о ней в первый раз?

– Тебя это никогда не интересовало, – пожала плечами свекровь. Она отпила через трубочку морковный сок с сельдереем. – Кстати говоря, напрасно. Я всегда знала всех секретарш своего мужа, всех его референтов, стажеров, молоденьких бухгалтерш и прочих ненадежных особ, которые спят и видят, как бы завоевать расположение начальника.

– И что, эта Жанна тоже об этом мечтает? – подозрительно спросила Дубровская. Еда вдруг показалась ей пресной.

– Надеюсь, что нет. Она – приличная девушка, и у нее обеспеченные родители. Стало быть, покушаться на деньги Андрея у нее нет никакого резона.

Да, но только Андрей не просто преуспевающий бизнесмен, он еще и привлекательный мужчина! Это ли не магнит для таких девушек, как Жанна?

– Она молода? – как бы между прочим спросила Лиза. Ей не хотелось признаваться в том, что она ревнует.

– Ты хочешь узнать, хороша ли она собой? – именно так истолковала ее вопрос свекровь и, как всегда, попала в самое яблочко. – Ну, она привлекательна. Я бы назвала ее больше ухоженной, чем красивой.

Она скользнула по Лизе взглядом, стараясь ее не обидеть. Лизу можно было назвать скорее привлекательной, чем ухоженной. У Дубровской от природы были чудесные густые волосы и кожа, оттенок которой дал бы ей огромное преимущество, живи она в эпоху бледных красавиц. Ей не было нужды использовать белила, поскольку кожа ее напоминала фарфор. Жаль, что теперь, когда в моду вошел бронзовый загар, эта особенность Лизы казалась скорее недостатком, чем достоинством. Субтильная комплекция делала ее похожей на девочку-подростка, но сейчас, немного отяжелев после родов, Лиза потеряла свою невесомость и из-за большой груди казалась себе грузной. Со стороны все это выглядело неплохо и не столь ужасно, как она себе воображала, но Дубровская с некоторых пор возненавидела свое отражение в зеркале.

– И долго эта Жанна работает в фирме Андрея?

– Да, пожалуй, с того момента, как родились близнецы.

Красноречивый ответ, ничего не скажешь! За полгода девушка стала столь незаменимым специалистом, что муж стал брать ее в командировки и даже поручил ей отвечать на телефонные звонки, когда он занят.

– Выброси из головы глупости, – посоветовала ей Ольга Сергеевна, увидев, что невестка ничего не ест. – Не знаю, о чем там думает эта Лисовец, но у Андрея точно есть голова на плечах.

Фамилия Лисовец показалась ей смутно знакомой. Дубровская напрягла память. Ах да! Она вспомнила Жанну Лисовец, о которой говорила Милица Андреевна на очной ставке с Евой. Это была подруга ее сына, достойная того, чтобы стать женой Артема Винницкого. В странном совпадении фамилии и имени было нечто большее. Жанночка Лисовец, светская девушка и любительница завидных женихов, работала сейчас в фирме ее мужа. Но Андрей Мерцалов не был холостяком. Он был долго и счастливо женат на молодом адвокате Елизавете Дубровской, которая на данный момент защищала убийцу Артема Винницкого…

Глава 9

Ева пребывала в подавленном настроении. Встреча с матерью Артема на очной ставке жутко подействовала на нее. Конечно, нелюбовь Милицы Андреевны для нее не была новостью. Колючих взглядов и едких реплик она получила вдоволь, бывая время от времени в доме Винницких. Но то хладнокровие, с которым эта женщина толкала ее к верной погибели, поразило Еву в самое сердце. Если бы Милице Андреевне было позволено убить подружку сына, она бы так и поступила. Но поскольку лишение жизни преследовалось по закону, госпожа Винницкая намеревалась расправиться с Евой другим способом: засадить ее на веки вечные в тюрьму и сделать все возможное, чтобы ключи от камеры оказались потеряны.

Странно, ведь теперь, после смерти Артема, для его матери должно было приобрести огромное значение все то, чем ее сын дорожил при жизни. Все, что он любил, к чему испытывал привязанность. Растаптывая Еву, Милица Андреевна избавлялась от большого куска прошлого, а в конечном счете от последнего года жизни своего сына.

Ева не сомневалась в любви Винницкого. Вокруг нее в следственном изоляторе было немало несчастных женщин. Так или иначе, преступления, которые они совершали, были связаны с мужчинами. Так, Лада погорела на наркотиках. Не будучи наркоманкой сама, она выполняла указания своего гражданского мужа, который торговал белой смертью. Девушка надеялась, что они остановятся тогда, когда наберут достаточно денег на собственное жилье. Маруся, высокая, скуластая девчонка, саданула ножом разлучницу, но следователь отказывался видеть в ее поступке смягчающие обстоятельства. Светка зарезала пьяного мужа, который истязал ее годами. Ленка стояла на стреме, когда любимый обчищал квартиры. И так без конца…

Бедные, преданные мужьями и любовниками, недолюбленные, не раз битые, с покалеченной психикой женщины. Им приходилось туго, но они не роптали. Отхлебывая из кружки терпкий чифирь, они смеялись, рассказывая друг другу о той, самой первой и главной для них любви. Им никто не писал нежных писем. Передачи носили разве что старики-родители, потому что их ухажеров след простыл. К ним никто не ходил на свидания. Кому нужна попавшая в кутузку женщина? Их словно вычеркивали из жизни.

Глядя на своих товарок, Ева понимала, что ей повезло намного больше. Ее хотя бы любили. Настоящей любовью…

Их знакомство мало напоминало романтическую сказку. Был ветреный осенний день, и уже с утра во всех палатах и коридорах хирургического отделения горел свет. Пациенты были несносны и жаловались на все подряд. Медсестры выполняли свои обязанности спустя рукава.

– Ева, подойдите в приемный покой, – попросила ее старшая медсестра. Ева, заправив под шапочку свои рыжие волосы, отправилась туда.

Там на кушетке сидели два молодых человека в спортивных костюмах и кроссовках. Под ногами у них валялась огромная теннисная сумка.

– Нам нужен заведующий отделением, – сказал один из них, едва взглянув на Еву.

– Заведующий на операции. Освободится через два часа.

– Но мы не можем так долго ждать! – выказал недовольство тот же парень. – У моего друга, возможно, сломана нога.

– У того пациента, которого сейчас оперирует заведующий, переломаны все ребра и коленные чашечки, – сказала Ева, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Тем не менее ее уже начинало трясти. Самовлюбленные ублюдки в дорогих, наброшенных на плечи куртках считали себя, должно быть, пупами земли.

– Нам что, жаловаться главному врачу? Между прочим, мы с ним лично знакомы, – сообщил собеседник. Его друг, водрузив ногу в кроссовке на стул, больше молчал. – Эй, детка, у тебя могут быть неприятности.

– Жалуйтесь кому хотите, – ответила Ева. Она повернулась к страдальцу: – Вы можете немного подождать? Я не закончила процедуры. Еще двадцать минут, и я буду свободна.

– Вы не в своем уме? – возмутился друг потерпевшего. – Человек на грани жизни и смерти, а вы просите его ждать.

– От перелома ноги не умирают, – сказала она, разворачиваясь, с твердым намерением уйти.

– Эй, а ты хотя бы врач? – услышала она вдогонку нахальный вопрос.

Она обернулась.

– Нет, я медсестра, но предпочитаю, чтобы меня называли на «вы».

– Вот сука! – услышала она негромкий комментарий. Сделав вид, что она глуха на оба уха, Ева поспешила в отделение. Она не торопилась обратно в приемный покой, а, наоборот, с особой тщательностью выполняла все то, что назначили пациентам врачи. Для многих она находила шутки, некоторых расспрашивала о новостях. Она надеялась, что двух лоботрясов примет кто-нибудь другой и ей не придется оказывать им помощь. Но в тот день все шло наперекосяк. Свободных врачей не хватало, а их шеф, должно быть, не торопился на помощь блатным пациентам.

– Слава богу, – прогундосил нахал в замшевой куртке, когда она сорок минут спустя зашла в приемный покой. – Мы уже решили, что вас съели на обед пациенты.

– Снимите верхнюю одежду и оставьте ее в гардеробе на входе, – приказала она.

– Чего еще придумала? – оскорбился замшевый теннисист. – Ты хоть знаешь, сколько стоит такая куртка и сколько твоих зарплат понадобится, чтобы ее купить?

– Не представляю. Но у нас стерильность. Или вы подчиняетесь мне, или пошли отсюда вон, – отчетливо произнесла Ева. – Можете жаловаться на меня хоть папе римскому. Неужели вы считаете, что при дефиците медсестер меня кто-нибудь лишит работы?

– Валера, она права, – негромко сказал покалеченный теннисист. – Убери эту чертову куртку.

– Так-то оно лучше, – удовлетворенно заметила Ева. – Ну-с, посмотрим, что тут у вас.

Она бережно сняла кроссовку, закатала штанину и осторожно ощупала ногу.

– Нет у вас никакого перелома, – констатировала она.

– Эй вы, девушка! – возмутился замшевый Валера. – У вас что, рентген в глазах? Может, позовете кого-нибудь более опытного?

Ева продолжала ощупывать ногу. Ее движения были уверенными, она точно гладила напряженные мышцы. Она нагнулась, и Артему хорошо была видна ее грудь, покрытая мелкими веснушками. Он готов был поклясться, что под белым халатом у сестрички ничего нет. Все это его ужасно заводило, так, что он даже на какой-то момент потерял контроль над ощущениями. Внезапно он почувствовал резкую боль и услышал щелчок.

– А! – приготовился кричать он, но крик застыл в горле. Боль в ноге исчезла. Совсем. Он недоверчиво пошевелил пальцами, согнул колено пару раз.

– Тимон, что она с тобой сделала? – ринулся к нему Валера.

– Все в порядке. Я просто вправила ему вывих, – пояснила Ева.

Валера посмотрел на друга. Тот только кивнул головой и улыбнулся.

– Ты отлично сделала свое дело, – признал Артем. – Даже главный врач не сделал бы это лучше. Сколько тебе дать? Я имею в виду деньги.

– Нисколько. Это моя работа.

На самом деле Ева не считала для себя зазорным в некоторых случаях брать у благодарных пациентов деньги. Заработок медсестры был смешным. Но в этом случае два надутых индюка, представители золотой молодежи, вели себя хамски, и брать у них деньги было противно.

– Брось, сестричка. Мы умеем быть благодарными, – говорил излеченный теннисист. Он был ничем не лучше своего друга.

– Я вам все сказала! – отрезала Ева. – Забирайте шмотки и очистите от своего присутствия приемный покой.

Тут Артем подмигнул товарищу. Тот мотнул головой, показывая, что все понял. Он вытащил из бумажника несколько купюр и, даже не считая, ловко поместил их в вырез халата медсестры.

Ева и охнуть не успела. Вынув купюры, она уставилась на них в немом изумлении. Парни поняли ее замешательство по-своему. Они решили, что ее поразила щедрость пациентов.

– Да, детка. Мы такие, – небрежно заметил Валерий. – Можешь купить себе на них что-нибудь: чулки или там… духи.

Дальнейший ход событий незадачливые пациенты не просчитали. Ева взяла самую крупную из купюр, плюнула на нее и в мгновение ока прилепила ее на лоб замшевому Валере.

– Это сдача! – сообщила она и, гордо повернувшись, проследовала в отделение.

Валера проводил ее глазами, а Артем только расхохотался, стукнув себя руками по коленям…

После происшествия в приемном покое Ева была уверена, что никогда больше не увидит этих «золотых мальчиков». Каково же было ее удивление, когда на следующий день ее попросили выйти в приемную, и там она опять увидела Артема. На этот раз он был один. Без друга.

Надо признаться, выглядел он великолепно. В белом плаще с красным отворотом он смотрелся как молодой буржуа. На ногах его были дорогие ботинки, а воздух вокруг него уже пропитался запахом дорогого парфюма.

– Что вам нужно? – без предисловий спросила она.

– Я надеялся, что вы проверите состояние моей ноги, – улыбнулся он озорной мальчишеской улыбкой. Его темные волосы были зачесаны на косой пробор. Он был чудо как хорош.

– Сожалею, но это не входит в мои обязанности, – отчеканила Ева, решив про себя, что красота пациента ее абсолютно не волнует. – Вы можете пойти в поликлинику по месту жительства и записаться на прием к травматологу.

– Но у меня нет страхового полиса, – улыбнулся он. – Так получилось.

– Тогда обратитесь в частный медицинский центр. Я так поняла, что у вас нет проблем с деньгами, – она развернулась и, не обращая внимания на «страшные глаза» старшей медсестры, двинулась прочь.

– Ох, господи, – захлопотала та. – Не знаю, что на нее нашло. Давайте я приглашу вам кого-нибудь из наших врачей. Ева – всего лишь медсестра.

– Значит, ее зовут Ева, – произнес посетитель, пробуя на вкус необычное имя. Забавно. Еще вчера он вообще не знал ее, а сегодня попросил вызвать «симпатичную рыженькую медсестру, которая вчера спасла ему жизнь». Рыжие в хирургии были в дефиците, поэтому подозрение сразу же пало на Еву.

– У нас отличные доктора, – продолжала увещевать его старшая медсестра. В отличие от Евы она сразу поняла, что такому человеку нужно оказать максимум внимания.

– Нет, спасибо, – задумчиво ответил Артем. – Пожалуй, я обращусь в поликлинику по месту жительства…

Он вызвал ее еще через день. В руках у него был роскошный букет роз.

– Это вам, – произнес он, протягивая ей цветы. Старенькая санитарка за письменным столом в приемном не сводила с молодой пары восхищенных глаз.

Ева взяла букет в руки и нежно прикоснулась к цветам лицом. От роз шел волнующий аромат.

Артем наблюдал за ней с улыбкой.

– Хороший букет, – сказала она. – Но вы зря потратились. Я такие цветы не люблю.

– Но цветы пропадут, – сказал он, заметно огорчившись. – Клянусь, я не знал, что вам не нравятся розы.

– Не пропадут, – с ехидной улыбкой сказала Ева и немедленно поместила букет в пустую вазу, стоящую перед санитаркой.

– Прасковья Осиповна, вам никто не дарит цветы, – сказала она. – Давайте мы исправим эту несправедливость.

– Ох, не нужно мне цветов! – испугалась женщина и замахала руками.

– Ничего не имею против, – ответил Артем, не зная, что тем самым заработал себе очки. Ева почему-то считала, что ее блатной пациент начнет возражать или даже заберет свой дорогой веник с собой. Но тот отнесся к выходке Евы просто и даже подыграл ей.

– До свидания, – сказала она, уже надеясь, что увидит его еще раз…

Следующего раза не пришлось ждать долго. Назавтра он принес целую охапку цветов.

– Вы не сказали, что вам нравится, поэтому я принес все подряд. Глядите, тут есть хризантемы, лилии, орхидеи… что-то еще… – он растерянно перебирал букеты. – Я купил даже кактус.

Ева не выдержала и рассмеялась.

– Это еще зачем?

– Он такой же красивый и колючий, как вы, – сказал он.

Странно, но этот комплимент пришелся Еве по вкусу.

– Спасибо, – сказала она, забирая из его рук букеты и кактус в горшке. – Я расставлю это в палатах. У многих наших пациентов нет денег, чтобы покупать такие красивые цветы.

– Отлично! – обрадовался он. – Можно я встречу вас после работы?

– Я остаюсь на дежурство.

– Ну, а после дежурства?

– После дежурства я буду мечтать лишь о постели, – сказала она и неожиданно смутилась. Не звучала ли ее последняя реплика двусмысленно?

Он помахал ей рукой. Она же с охапкой цветов в руках двинулась в отделение. Ева выполнила свое обещание. Она расставила цветы по палатам.

Старшая медсестра, которая уже знала о настойчивом ухаживании за Евой богатенького пациента, только качала головой.

– Вострецова, ты хоть бы пожалела парня! Зачем зря его изводишь?

Ева лишь улыбнулась.

– Да нет же, Ольга Петровна. Дело не во мне. Ну, сами посудите, что у нас может быть с ним общего?

С этим старшая медсестра была абсолютно согласна. Ясно как божий день, у них с Евой ничего не получится…

А потом он встретил ее после дежурства, и Ева, чувствуя себя неловко из-за тех цветов, которые у него взяла, позволила проводить ее до дома. Вернее, Артем довез ее на своей роскошной машине. Оказавшись в салоне, отделанном дорогой кожей и полированным деревом, она слегка оробела. У нее не было никаких сомнений, что новый знакомый бросит ее сразу же, как увидит, где она живет. Но Артем повел себя в высшей степени прилично, не выразив ни малейшего неудовольствия, когда колесом заехал в яму, а возле ее подъезда его машину окружила ребятня.

Он простился с ней, но на следующий день опять ждал ее у больницы. Так все начиналось. И первое время они только и ездили что от больницы до дома. Потом он пригласил ее на ужин. Артем выбрал заведение попроще, и Ева была ему за это благодарна. Она не имела ни малейшего понятия, как следует одеваться спутнице такого молодого человека, поэтому выбрала из своего гардероба самое лучшее: короткую юбку и сетчатые чулки, кофточку «лапша» и сапоги-ботфорты. Сама себе Ева казалась крутой, но, заметив реакцию кавалера, она растеряла уверенность. Нет, Артем не высмеял ее и даже не сделал замечания вслух, он только как-то странно на нее посмотрел, из чего Ева сделала вывод, что она оделась как-то не так. Но надо отдать ему должное, он не прятался за ее спиной и не вел Еву темными закоулками, хотя, как впоследствии он ей признался, испытал настоящий шок. Ева запросто могла сойти за девушку легкого поведения.

Усевшись за столиком в ресторане, они весь вечер говорили. К своему удивлению, Ева обнаружила в Артеме не нудного сноба, а веселого молодого человека, с каким было легко болтать. От ее взгляда не укрылось, какими глазами смотрят на него девушки за соседними столиками, и она почувствовала гордость. Здравый смысл подсказывал ей, что у них ничего не выйдет и, чтобы потом не жалеть, ей нужно порвать с ним сразу же, пока она еще не приросла к нему душой, но Ева уговаривала себя, что сможет сделать это в любой момент, когда захочет. Она гадала, что ему от нее нужно, но ответа найти так и не могла. Если он хотел переспать с ней, то почему тогда он не предпринял решительных действий, как это делали парни в ее дворе? Он мог положить ей руку на колено, попробовать поцеловать ее. Но он только беседовал с ней, как с приличной девушкой, мнением которой дорожит. Такая старомодность была по вкусу Еве. Бережное отношение Артема отбрасывало на нее оттенок элитарности. Она старалась не вспоминать, скольких парней она перебрала в своей жизни.

Ева немного нервничала из-за того, что не умела говорить красиво, как это делал Артем, а могла допустить в речи жаргонное словечко и даже выбраниться по настроению. Так делали все в ее окружении. Но только не Артем. Однажды, стукнув себя дверцей машины по пальцу, она выругалась, как обычно. Но, увидев пристальный взгляд Артема, Ева струхнула. Не хватало еще, чтобы он бросил ее из-за ее пристрастия к матерщине. Впредь девушка старалась контролировать свою речь.

Правда, его очень веселила ее непосредственность. После визита к нему домой он не стал выговаривать, что ей следовало бы вести себя скромнее. Милица Андреевна тогда была в шоке. Она даже не вышла из своей спальни проститься с гостьей. Антон Алексеевич был куда любезнее. Он не накричал на нее, когда она по неосторожности едва не уронила на пол скелет кошки.

– Ой, я все склею! – пообещала она, держа в руках отскочивший позвонок.

Артем рассмеялся. Профессор же заверил ее, что сам все сделает.

– Надо же, – удивленно шептала она на ухо Артему, когда они покидали кабинет ученого. – И за это платят деньги?

В общем, ее появление вызвало потрясение. После этого она стала бывать в доме Винницких почти каждый день, правда, стараясь пользоваться отсутствием хозяйки.

Они с Артемом стали близки, и это обстоятельство всколыхнуло в ней море нерастраченных чувств. Ева и не подозревала, что значит заниматься не сексом, а любовью.

– Боже мой, – шептала она. – Ты – мой первый мужчина.

Это была истинная правда. Ведь два десятка кавалеров, с которыми она имела дело до этого, не считались. Настоящей женщиной она стала только в объятиях Артема. Ее чувственность превосходила все его ожидания. У него самого никогда не было женщины подобной Еве. Дерзкая, страстная, раскованная, она пьянила его, как вино. Им казалось, что они никогда не смогут насытиться друг другом. Их не смущало присутствие в доме ученого. Антон Алексеевич всегда был в своем кабинете и даже не подозревал, что по его дому движется ураган страстей. Хуже обстояло дело с домработницей Сашей, которая постоянно шпионила за ними, а затем наушничала хозяйке. Милице Андреевне все это, безусловно, не нравилось, но она не решалась на открытое противостояние. Время от времени она допускала острые шпильки в адрес новой подружки сына или же принималась что было сил хвалить в ее присутствии Жанну Лисовец. Такое положение вещей сильно напрягало Еву, пока она не поняла, что присутствие Жанны в жизни Винницкого было скорее виртуальным, чем реальным. Они не виделись, разве что списывались по электронной почте.

– Мечтать о Жанне – это все равно что спать с родной сестрой, – говорил Артем, и она ему верила.

Тем не менее госпожа Винницкая постоянно доводила до сведения Евы, в каком платье была Жанна на последней вечеринке, каковы перспективы ее карьерного роста. Кроме того, разумеется, упоминались родители Жанны, их интеллигентность, успешность. «Яблоко от яблони…» – многозначительно говорила Милица Андреевна, полагая, что образования Евы хватит для того, чтобы продолжить известное высказывание. В этом смысле Ева недалеко ушла от своей матери: не то поломойки, не то няньки.

Как-то раз Ева имела неосторожность оказаться в доме Винницких, когда Милица принимала своих близких знакомых. По этикету требовалось представить гостям подругу сына, что хозяйка сделала с большой неохотой.

– Это знакомая Артема, Ева, – представила она. – Она работает в сфере медицины.

У нее язык не поворачивался признаться в том, что подруга ее сына работает медсестрой.

Надо сказать, знакомые Милицы Андреевны проявили больший такт. Они отнеслись к девушке тепло. Возможно, из-за того, что в этот раз она была в простом брючном комплекте из голубой джинсы, который весьма неплохо смотрелся с ее рыжими волосами и зелеными глазами. А может, они просто в отличие от Милицы Андреевны не видели в ней угрозы. Девушка выглядела стильно и могла оказаться кем угодно: молодым врачом, аспиранткой мединститута, представительницей индустрии красоты.

Ей задали несколько вопросов, и Ева весьма удачно на них ответила. Потом она рассказала какую-то короткую забавную историю, гости остались довольны. Артем все время стоял рядом, он гордился ею. Но лицо его матери оставалось кислым, словно она вместо чая отпила уксуса. Она ожидала, что рыжая нахалка опозорится и это будет хорошим назиданием ее сыну, очень чувствительному к мнению посторонних. Но Ева пока вела себя так, что даже ей не за что было ее упрекнуть. Но госпожа Винницкая не была бы сама собой, если бы не попыталась поставить самозванку на место. В тот момент, когда Ева уже расслабилась, она нанесла неожиданный удар.

– А много ли сейчас платят медсестрам? – спросила она, небрежно перекидывая ногу на ногу. – Говорят, что вы иногда вынуждены подрабатывать санитаркой? – она с улыбкой оглядела окружающих. – Увы! Ева – всего лишь медсестра из городской больницы.

В ее взгляде сквозили жалость и снисхождение.

– Вы знаете, мне нетрудно вынести судно, если вам это интересно, – сказала Ева. – Могу помочь сменить больному одежду, помыть ему голову и даже постричь ногти.

– Ну, довольно всех этих подробностей! – нетерпеливо махнула рукой Милица Андреевна. – Мы пьем чай.

Странно, но ее знакомые не поняли иронии, и в их отношении к Еве ничего не изменилось. Беседа продолжалась, словно ничего не произошло. Только Ева замкнулась. Гости говорили о том, кто и как проводит свободное время, и когда речь дошла до нее, она натянуто улыбнулась.

– Ничего интересного, поверьте.

Но Милица Андреевна не желала упускать шанс.

– Такой ответ не принимается, милая. Меня всегда интересовало, как проводят свой досуг люди, занятые физическим трудом.

Довольно странное у нее было представление о работе медсестры!

– Вы действительно хотите это знать?

– Конечно. Итак, чем вы любите заниматься?

– Любовью! – ответила она, и один из именитых гостей закашлялся, поперхнувшись виски…

Ева думала, что Артем упрекнет ее за несдержанность, но он повел себя иначе.

– Моя мать вела себя отвратительно. Какая муха ее укусила? – недоумевал он.

Ева тихонько улыбнулась. Судя по всему, его мать давно укусила муха, впрыснув ей яд ненависти и тщеславия.

– Удивительно, – проговорила она, проведя рукой по его гладким темным волосам. – Ты совершенно не похож на своих родителей.

– Меня подменили в роддоме, – легко согласился он, и они рассмеялись.

– А если честно, зачем тебе я? – спросила она.

– Сам не знаю, – улыбался он и тянулся к ней за поцелуем.

– Нет, давай по правде, – она прикрыла ему рот ладонью. – Что ты во мне нашел?

Они лежали обнаженные на кровати в маленькой квартирке Евы. Мать была на работе.

– Ну, ты – красивая… – неохотно начал он. Ему не терпелось заняться любовью, а не отвечать на вопросы семейной викторины.

– Еще.

– Меня к тебе тянет. Еще ты ужасно смешная. Я никогда не знаю, что ты скажешь или как поступишь.

– А тебя не смущает, что я медсестра?

– Нет, почему это должно меня смущать?

– А тебе есть дело до всего этого? – она задрала вверх ногу и большим пальцем провела по покрывалу с оленями, висящему над кроватью.

Его сейчас больше всего на свете занимал треугольник золотых волос внизу ее живота.

– Ты показываешь на оленьи рога? – сгорая от нетерпения, спросил он.

– Нет, конечно. Я показываю тебе сейчас на покрывало, которое моя мать гордо именует ковром. Для тебя имеет значение, что я беднее Золушки?

– Нет, абсолютно, – легко ответил он. – У меня тоже нет денег. Правда, они есть у моей матери.

– В том-то все и дело… – она вздохнула и замолчала. Воспользовавшись этим, он с жадностью набросился на нее, и они сплелись в клубок на убогой кровати, которая скрипела на все лады…

Мама Лида пришла, когда они уже пили на кухне чай. Но по спутанным волосам дочери и халатику, небрежно запахнутому на груди, женщина быстро поняла, чем занимались молодые люди в ее отсутствие. Обычно она не церемонилась с ухажерами Евы, выставляя их за порог и кидая вдогонку оставленную ими одежду. Так она поступила бы и сегодня. Но на табурете в углу крошечной кухни сидел красивый молодой мужчина в дорогом костюме из вельвета. Увидев женщину, он, конечно же, догадался, кем она приходится Еве. Но тушеваться он не стал, а даже наоборот: поднялся с места, улыбнулся и поздоровался. Лида считала себя воспитанной женщиной, поэтому не могла не ответить ему приветствием.

– Это ваша машина стоит во дворе? – спросила она без предисловий.

– Да, – ответил Артем. – Надеюсь, ее еще не разобрали на части?

– О том-то я и говорю. В нашем районе нужно быть осторожнее. Угнать – не угонят, а вот поцарапать гвоздем могут запросто. Просто так. Ради баловства… Я уж подумала, что к нам министр какой приехал.

– Знакомься, мама. Это Артем, – представила Винницкого Ева и, немного смутившись, добавила: – Он – мой друг.

– Очень близкий, – весело улыбнулся Артем, чем заставил девушку покраснеть от удовольствия.

Мама Лида и сама все уже поняла, оценив беспорядок на кровати и смятые простыни. Их маленькая квартирка и с порога просматривалась как на ладони.

– Вы тоже работаете в больнице? – спросила Лида, сама, впрочем, понимая, что спрашивает ерунду. Что такому лощеному молодому человеку делать в больнице? Разве что работать главным врачом. Но для этого он еще не вышел годами.

– Артем – юрист, – пояснила Ева.

– Да, я собираюсь стать адвокатом и открыть частную практику, – согласился Винницкий. – Вот сейчас готовлюсь сдать квалификационный экзамен в адвокатскую палату.

– Боюсь, что благодаря Еве вы его не сдадите, – смущенно проговорила Лида. Она понятия не имела, как обращаться с таким мальчиком и о чем с ним говорить. – Ева, надеюсь, ты не держишь гостя голодным?

– О, не беспокойтесь. Я сыт, – сказал Артем, замахав руками. – Тем более что Ева меня уже напоила чаем с земляничным вареньем.

В холодильнике стояла кастрюля со вчерашними щами, но Лида не была уверена, что лощеному господину понравится запах кислой капусты. Она вдруг вспомнила о пироге с рыбой, который ей разрешила взять с собой мадам Мерцалова. Ей часто отдавали излишки, оставшиеся после обеда или ужина в доме Андрея Сергеевича, поэтому они с Евой могли питаться вкусно и разнообразно.

– Сейчас я вам разогрею пирог, – сказала она, поспешно хватаясь за сумку. – Он с красной рыбой, и вам обязательно понравится.

– Мама! – зашипела на нее Ева. – Артем тебе уже сказал, что сыт.

– Боюсь, я доставляю вам много хлопот, – поднялся с места Артем. – Я, пожалуй, пойду. Ева, не провожай меня. Приятно было познакомиться, – он приветливо кивнул головой Лиде. Взяв ее натруженную руку без маникюра в свою, гладкую и ухоженную, он прикоснулся к ней губами.

Мама Лида была сражена. Ей никогда не целовали руки, впрочем, она и сама на это никогда не рассчитывала. Такое случалось в красивом кино, а она жила в реальном мире и была лишена иллюзий. Лида едва нашла в себе силы кивнуть кавалеру дочери на прощание.

Ева адресовала матери неодобрительный взгляд и тут же вышла проводить приятеля до порога. Когда она вернулась, мать еще пребывала в прострации.

– Как всегда, ты все испортила, мама, – накинулась она на нее. – Стоило тебе лезть со своими пирогами? Ты что, думала его этим удивить?

– Нет, я просто не хотела, чтобы вы пили пустой чай.

– И поэтому предложила ему объедки с барского стола?

– Ты прекрасно знаешь, что это не объедки, – спокойно заметила Лида. – Это просто излишки, которых в богатом доме остается немало.

– Мама, Артем тоже из богатого дома.

– Я заметила, – ответила Лида, к которой уже начало возвращаться самообладание. – Дочка, зачем это тебе?

– Что зачем? – не поняла Ева.

– Зачем тебе этот парень?

– А разве он не хорош? – хмыкнула та в ответ.

– Очень хорош и воспитан ко всему еще, – подтвердила мать. – Но ты – не его поля ягода. Поиграет он с тобой и бросит.

– Ой, мама, все у тебя эти классовые предрассудки! – махнула рукой Ева. – Мы просто с ним приятно проводим время.

– Я вижу, как приятно, – Лида кивнула в сторону разобранной постели. – Надеюсь, у тебя хватет ума предохраняться от беременности?

– Мама, ну о чем ты говоришь? – вознегодовала Ева. – Ребенка я заведу только от любимого мужчины. В Артема я не влюблена. Нисколечко. Мне просто нравится с ним встречаться. Он водит меня в разные места, знакомит с интересными людьми. Да с ним я впервые увидела то, что происходит за пределами нашей рабочей слободки. Можно сказать, что он – мой учитель. У нас с ним взаимовыгодное сотрудничество. Но никакой любви нет!

– Ой ли? – с сомнением произнесла Лида, стараясь не думать о том, какую лепту в это «взаимовыгодное сотрудничество» вносит ее дочь. Ясно же, просто спит с богатеем. – Я не хочу, чтобы ты потом кусала себе локти, как я когда-то. Имей в виду, за пределы нашей слободки, как ты ее называешь, тебе никогда не выбраться. Легко ли будет пережить разочарование?

– Я заранее готова к нашему расставанию. Так что разочарования не будет, – заверила ее дочь, внушая себе, что говорит сейчас чистую правду.

Ева не считала себя простушкой. Она и без матери знала, что их роман с Артемом заранее обречен на неудачу. Она всегда насмешливо относилась к дурочкам, мечтавшим выйти замуж за богатого. Она не верила ни в сказку о Золушке, ни в социальный лифт, способный доставить простую девушку «из низов» на верхний этаж, где ее ждет счастье и достаток. Неслучайно, еще в начале их знакомства с Артемом, Ева дала себе слово, что никогда им не увлечется. Она просто приятно проведет время: расширит свой кругозор, что-то увидит, в конце концов, научится одеваться и обновит свой гардероб. Стоит ли отказываться бедной девушке от такой блестящей возможности?

Именно поэтому она не считала нужным сдерживаться в присутствии Милицы Андреевны: прятать в пол глазки, говорить правильные вещи. Ей было известно наперед, что, изобрази она даже из себя непорочную деву, эта горгона Медуза ни за что не даст своего благословения на неравный брак. Так стоит ли стараться? Не лучше ли оставаться самой собой: говорить, что тебе взбредет в голову; дерзить, если ее к этому кто-то вынуждает?

Ева старалась не воспринимать близко к сердцу ласковые слова Артема, держать его на определенной дистанции, не обращать внимания на его уловки и ухищрения. Поначалу ей это давалось легко. Она позволяла себя целовать, говорить комплименты, но настырно искала во всем этом доказательства его неискренности и расчета. Но поведение Артема сбивало ее с толку. Спрашивается, что он мог от нее взять, кроме ее тела? Ничего. Но если ему нравится ее голос с хрипотцой, ее зеленые дикие глаза, рыжие волосы, веснушчатые груди, то сколько ему времени понадобится, чтобы насытиться всем этим? Они занимались любовью, как кролики, делая это везде, где только возможно, но их страсть не ослабевала. А есть ли грань между страстью и любовью? Ева говорила себе, что она лишь использует Артема, а он использует ее. Но, к своему ужасу, она стала понимать, что просто запуталась в этих отношениях. Ей уже показалось мало походов в ресторан и новых костюмов, Еве нужен был Артем весь. Полностью. И, доказывая матери то, что она ничуть не влюблена в этого холеного парня с ленивой поволокой в глазах, Ева пыталась убедить себя, что по-прежнему держит эти отношения под контролем. Но внутренний голос уже отчаялся посылать ей сигналы SOS. Ева теряла голову.

– Такой парень никогда не предложит тебе жениться, – безапелляционно заявила Лида. – Выброси все это из головы. Я не хочу его видеть здесь.

– Но это же глупо, мама! – возмутилась Ева. – Ты тут кого только не видела. Выгоняла взашей, но никогда не читала мне мораль. Помнишь, я встречалась с Петькой из соседнего двора? Мне показалось, что ты одобряешь эти отношения.

– Да. С Петькой у вас могло что-то получиться.

– Да, но Петька – электрик. Курит, может выругаться, как извозчик. Ты шутишь? Сравнивать его с Артемом – это все равно что ставить рядом пачку «Примы» и восточный кальян.

– И то, и другое – отрава, – отрезала мать. – Ты всегда была бесстыжей, Ева. Но в случае с Петькой я хотя бы не опасалась за твою судьбу. Здесь же ты разобьешь свое сердце. Помяни мои слова…

Но время показало, что Ева не вняла советам матери. То и дело Лида находила доказательства ее ослушания. В шифоньере появились дорогие костюмы, на полочке в ванной комнате французские духи. Но и это бы еще было ничего. Но Лида стала замечать, как в последнее время расцвела и похорошела ее дочь: у нее заблестели глаза, стала легкой походка. А когда она выходила из подъезда, увлекая за собой шлейф чудесных ароматов, и садилась в поджидавший ее автомобиль, старухи только головами качали.

– Слышь, Лидка, – ерничали они. – А когда свадьба?

– Не ваше дело, – бурчала себе под нос женщина. Она молила только о том, чтобы богатей бросил ее раньше, чем ее дочь успеет забеременеть. Ясно ведь, что от таких «золотых мальчиков» никаких алиментов не дождешься. В лучшем случае кинет денег на аборт, а там хоть трава не расти. Искалечит девке и душу, и тело и укатит на своей тачке в поисках новых приключений.

Ева рассказывала ей, что он познакомил ее с родителями. Это можно было принять за хороший знак, только Лида в чудеса не верила. Она упорно ждала, когда грянет гром. И он грянул.

– Мама, Артем мне сделал предложение! – воскликнула Ева как-то раз, кидаясь матери на шею. Ради такой новости она даже пришла к ней на работу в дом Мерцаловых. Девушка не могла терпеть до вечера. Ее буквально распирало от гордости. – Гляди, он даже подарил мне кольцо.

Лида недоверчиво разглядывала кольцо на руке дочери. Она тщетно искала какой-то подвох. Что ему нужно, этому красавцу? Неужели он и в самом деле решил жениться? Это было невероятно. Это не укладывалось в голове.

– Ты уверена, что верно поняла его слова? – спросила мать.

– Мама, ты в своем уме? – оскорбилась дочь. – Слава богу, он – не английский баронет, а русским языком я владею в совершенстве.

– А что сказали его родители?

– Мы что, живем в Средневековье? Кто сейчас спрашивает родителей?

Лида была с ней не согласна. Но радостное нетерпение дочери, кольцо на ее пальце все-таки заставляли верить, что все происходит в реальности.

– Ну, будь по-твоему, – улыбнулась она. – Значит, будем готовиться к свадьбе.

Ни Лида, ни Ева тогда не подозревали, что история о Золушке могла быть списана с реальных событий. Но им трудно было предсказать повороты сюжета. Кто же знал тогда, что свадебное платье невесты так и не будет куплено, а вместо роскошного особняка Еву ждет холодный казенный дом с нарами…

Глава 10

Милица Андреевна поставила на тумбочку пакет с апельсинами и внимательно оглядела мужа.

– Боже мой! Ты выглядишь ужасно, – произнесла она.

На самом деле все было не столь плохо. Конечно, за долгие дни болезни профессор исхудал. Под его глазами залегли серые тени, а кожа на щеках приобрела болезненный землистый цвет. Зато в его самочувствии наметился существенный прогресс. Он вышел из забытья и стал способен реагировать на происходящее. Так, он уже следил глазами за медсестрой, односложно отвечал на вопросы и, когда в палату зашла его жена, сразу же ее узнал. На его лице появилось угрюмое выражение недовольства. Он даже прикрыл глаза, чтобы ее не видеть.

– Ну, же, Антон, – нетерпеливо сказала Милица. – К чему эти детские игры в жмурки? Я же вижу, что ты меня узнал. Никак не могу взять в толк, за что ты на меня дуешься.

Упрямое выражение не исчезло с лица профессора. Он давал ей понять, что ничуть не рад встрече. Но Милица Андреевна не была бы самой собой, если бы позволила себе обидеться. Обиды, истерики и слезы – обычный арсенал женских слабостей – она не использовала никогда в жизни. Вот и сейчас вместо того, чтобы гордо уйти, предоставив мужу самому справляться со своим ослиным упрямством, она уселась на краешек кровати.

– Артема не вернуть. Он мертв, – сказала она, прекрасно осознавая, какую пытку причиняет сейчас своему мужу и самой себе. Она все еще не могла смириться с утратой.

Антон Алексеевич сильно зажмурил глаза. Он был бы рад провалиться в ту кромешную мглу, из которой он совсем недавно выплыл. Он не был благодарен врачам за их усилия. Было бы лучше, если бы они позволили ему умереть, отправиться туда, где находился сейчас его сын.

Из-под ресниц выкатилась слеза.

– Уйди, – хрипло попросил он.

Но Милица Андреевна сделала вид, что не слышит его просьбы.

– Артем мертв, – повторила она безжалостно. – И мы должны научиться жить с этим. Мы не виноваты в том, что произошло.

– Виноваты.

– Я знаю, о чем ты сейчас говоришь, – вздохнула она, беря его за руку. Рука профессора дернулась, но он еще был очень слаб, чтобы противостоять жене. – Я чувствую, что должна была оградить Артема от этой девицы. Да и ты тоже… Она явилась в наш дом, пользовалась нашими деньгами. Она доила нашего мальчика, получая от него подарки и развлечения. Она украла кольцо твоей матери, ты не забыл?

Она наклонилась к профессору.

– Как ее зовут? – спросил он через силу. – Я забыл, как ее имя.

– Да какая разница, как ее зовут, – с досадой произнесла Милица. – Для меня она всегда будет мерзавкой… Она даже не пыталась сделать вид, что влюблена в него. Помнишь, она, глядя нам в глаза, сказала, что ее интересует выгодное замужество? Наш мальчик только смеялся, полагая, что она шутит. Он уже тогда был опутан ее чарами. Знаешь, мне кажется, она – ведьма… Да-да. Чем еще объяснить это наваждение?

…Милица Андреевна всегда была женщиной практичной, лишенной всяческих предрассудков. Но когда ее сын связался с Евой и растворился в этих отношениях почти без остатка, она начала верить в привороты и прочую ворожбу.

– Артем, но она же даже некрасивая, – говорила Милица, стараясь до него достучаться. – Что ты в ней нашел? Рыжая… Она мне напоминает бесстыжую мартовскую кошку.

– Нет, мам. Она великолепна, – говорил сын, мечтательно прикрывая глаза. Мать могла отдать голову на отсечение, что он сейчас воображает ее голое тело.

Милица Андреевна гадала, что в этой рыжей девице его так сильно влечет. Странное очарование порока? От Евы веяло дикой необузданностью, страстностью, какой-то первобытной сексуальностью. У нее была походка кошки и откровенный взгляд, от которого мужчины глупели.

– Ну, не знаю, – говорила она. – Но Жанна Лисовец кажется мне куда привлекательнее, – сын даже не открыл глаза. Похоже, идеальная Жанна его воображение не воспламеняла. – Она хорошенькая, умная. С ней ты можешь появиться в любом обществе. Тебе не придется за нее краснеть. Ты меня слышишь?

– Да, мам. Жанна такая.

– Она родит тебе детей.

– На это способна любая женщина. Даже Ева.

Представить себе, что Ева станет матерью ее внуков, было воплощением ночных кошмаров Милицы Андреевны. Она знала, что за этой девкой не заржавеет. Она сделает все, чтобы прочно захомутать ее сына.

– Ты опять сделал ей подарок? – спросила она строго. В ванной она обнаружила срезанные ярлыки с платья Донны Каран.

– Да, приобрел ей маленькую безделицу.

Милица Андреевна слишком хорошо знала цену подобных «пустяков», чтобы оставаться безучастной. Она устроила сыну проборку, которая, впрочем, оставила его абсолютно равнодушным.

Она лихорадочно искала тогда выход из создавшегося положения…

Первым ее союзником в борьбе со злом должен был стать Валерий, тот самый друг, который и привел когда-то Артема в больницу, где работала Ева.

– Дружок, нужно спасать Тему, – сказала она как-то раз, вызвав приятеля Артема к себе в автосалон, якобы для серьезной беседы.

– А от чего его следует спасать? – удивился Валера.

– Артем в опасности. Ему нужна помощь.

– Да ну? – заволновался приятель. – В чем дело-то?

Когда он узнал, что подразумевала Милица Андреевна под опасностью, он расхохотался.

– Ой, да Тема сейчас живее всех живых! – Молодой человек поперхнулся, наткнувшись на стальной взгляд Винницкой. – Извините, Милица Андреевна. Я только хотел сказать, что вам не о чем беспокоиться. Артем в порядке.

– Я бы не назвала это «порядком», – поджала губы она. – Твой друг ведет себя как кретин. Ему, разумеется, нужна помощь.

– Но для него это просто увлечение. Мало ли в жизни мужчины бывает таких доступных девушек? Уж мне-то поверьте, я знаю всю подноготную этой истории.

Но Милица Андреевна не желала ничего слышать. Она верила только своим глазам, и доводы приятеля Артема были для нее лишь пустым звуком.

– Ну, довольно болтовни, – резко оборвала она. – Что бы ты сказал, если бы я предложила тебе немного отдохнуть на море вместе с Евой? Расходы я беру на себя.

– С Евой? – удивился парень. – А кто ее уговорит поехать со мной?

– Разве не ясно? Это твоя задача – ее уговорить. Я же плачу деньги для того, чтобы ты развлекся на славу. Что тебе подходит? Турция? Египет? Эта дурочка была только на местных турбазах, так что она согласится на любой вариант.

Валерий стал проявлять признаки беспокойства.

– Ну, это какая-то необычная просьба…

– Тебе не нравится Ева? – в упор спросила Милица Андреевна.

– Нравится, – парень облизнул губы. – В определенном роде… Конечно, жениться на ней я бы не стал.

– Тебя никто не просит жениться. Просто поехать с ней на море. Ну же, решайся… Готов ты ехать или нет? Ты отлично проведешь время.

– Но Артем вроде как мой друг.

– Эта история стара, как мир, – притворно зевнула Винницкая. – Вот увидишь, он тебе еще спасибо скажет, когда придет в себя.

– А может, мы сторгуемся насчет машины? – спросил Валера, глянув через стекло на выставочный зал, полный иномарок. – На черта мне это море.

– Я думаю, торг здесь неуместен, – холодно заметила Милица. – Мне нужно, чтобы этой вертихвостки не было в городе три недели. За это время мы решим все проблемы.

Парень размышлял, и по его задумчивому лицу Винницкая поняла, что идея провести с Евой на море три недели кажется ему заманчивой. Она даже поморщилась. Ну, почему все мужчины так примитивны?

– Я согласен! – сказал он и плотоядно улыбнулся.

– Теперь еще нужно, чтобы согласилась Ева, – предупредила она.

Но в душе она знала, что с ней не будет проблем…

* * *

– Ничего не вышло, – сказал Валерий на следующий день.

– Ей не нравится Турция? – подняла бровь Милица Андреевна.

– Ева сказала, что у нее аллергия на жару, и щелкнула меня по носу.

– В переносном смысле?

– Да нет, в прямом…

Тогда в ход пошла тяжелая артиллерия. Милица Андреевна заблокировала кредитную карту Артема и перестала давать ему деньги на расходы.

– Мам, но это издевательство, – жаловался он.

– Привыкай. Скоро ты будешь жить именно так. Разве ты не видишь в этом романтики, сынок?

– Я никогда не буду жить так, – гордо отвечал он. – Я скоро стану адвокатом и буду зарабатывать деньги.

– Отлично. Жду этого с нетерпением, – отвечала мать.

– Мам, ну не будь такой скрягой. Дай денег.

– У меня нет денег, но зато есть два билета на концерт.

– Ты хочешь, чтобы мы пошли с Евой на концерт?

– Нет, я хочу, чтобы ты пошел на концерт с Жанной.

– Это чертов шантаж! Ты думаешь, меня так легко купить?

Он ушел и маялся еще два дня. Без денег их жизнь стала намного грустнее. Как назло, мать, сказавшись больной, сидела дома и решала все дела через телефон и Интернет. Встречаться с Евой в стенах родного дома стало невозможно, и Артем проводил время на скрипучей кровати подружки.

– Мам, ну, кончай блокаду, – попросил он. – Я чувствую себя идиотом. Дело не в Еве. Но я даже не могу выпить с ребятами пива.

– Сходи на концерт.

– Ну, а как я все это объясню Еве? Она же обидится.

– А ты ничего не объясняй. Но если хочешь, скажи, что ты допоздна работаешь в библиотеке. Я всерьез опасаюсь, что ты завалишь экзамен.

Он думал еще один день и решил, что нет ничего страшного в том, чтобы сходить с девушкой на концерт. В конце концов, это же не измена. Тем более что Жанна и вправду была недурна собой и вовсю раздавала ему авансы, строя глазки.

Получив гонорар за концерт, он в два дня размотал его, шикуя с Евой в барах и ресторанах. Зато следующую неделю они провели на ее скрипучей кровати. Ощущения не стали менее острыми, но в душе поселилась тревога. Он знал, что мать объявила им войну.

– Мам, когда кончится эта ерунда с кредитной картой? – спросил он. – Я не могу купить книжки для экзамена.

– Пустяки, – ответила мать, даже не поднимая головы от кипы счетов, над которыми она работала в кабинете. – Составь список нужных книг, я тебе все привезу к завтрашнему дню.

Он продолжал топтаться на месте.

– Что-то еще? – она подняла голову и улыбнулась.

– Ты знаешь, что, – угрюмо ответил он. – Мне нужны деньги.

– Так заработай их.

– Ты шутишь?

– Отнюдь нет. Ты слишком взрослый для того, чтобы выслушивать советы матери, тогда будь взрослым и для того, чтобы оплачивать свои прихоти. Вот увидишь, твоя подружка быстро потеряет к тебе интерес, если поймет, что с тебя нечего взять.

– Мам, ну что мне сделать, чтобы заработать? Сходить в кино?

– Но у меня случайно завалялась путевка в гостиничный комплекс на озере Кедры. Говорят, там европейский сервис. Не хочешь проверить?

– Ну, это целых три дня!

– Скажи ей, что едешь на научную конференцию…

К удивлению Артема, он неплохо провел время на озере. Жанна была очень мила и предсказуема, а с Евой он привык жить как в жерле вулкана. Винницкий даже позволил себе расслабиться. Жанна была так же ненасытна в постели, как и Ева. Ко всему еще, она была более любезна.

– Мам, спасибо за поездку. Все было неплохо, – доложил он, когда вернулся.

Милица Андреевна старалась не показать своего триумфа.

– Я рада, сынок, – просто сказала она.

– Только…

– Что, дорогой?

– Меня не оставляет ощущение, что я делаю какую-то работу, – невольно проговорился Артем.

– Так и есть, милый. Ведь за это я плачу тебе деньги…

Еще через неделю он ворвался в ее кабинет встревоженный.

– Мама, а куда делась моя машина?

Она притворно удивилась.

– Я разве тебе не сказала? Я решила ее выставить на продажу.

– Ничего себе! А на чем я буду ездить?

Милица Андреевна улыбнулась и отложила в сторону бумаги.

– Тебе нужно готовиться к экзамену, не так ли? Если ты захочешь доехать до библиотеки, я тебя довезу сама или попрошу своего водителя.

– Ну, ты, мам, даешь! А на свидания с девушками ты меня тоже будешь возить?

– Это смотря с какими девушками, – мягко уточнила она. – Если речь идет о твоей медсестре, то пользуйся общественным транспортом без всяких проблем. В городе полно маршруток.

– Ну, а если я захочу встреться с Жанной?

– Тогда я дам тебе свой «Мерседес»!

Так все начиналось, и время показало, что Милица Андреевна выбрала верную тактику. Артем оказался очень зависим от многих вещей, на которые он раньше просто не обращал внимания. Скрипучая кровать в доме Евы начала его раздражать. Даже олени на ковре казались ему пошлыми.

Пришло время, когда он сам спросил:

– Мам, а у тебя нет работы где-нибудь в теплых краях?

Винницкая улыбнулась.

– Ты знаешь, есть. У меня случайно завалялась путевочка на Бали. Тебя это интересует? Только имей в виду – она на двоих.

На следующий день Артем паковал чемодан. Еве он сказал, что уезжает на научный семинар в Казань…

Милица Андреевна считала, что ей просто не хватило времени.

– Как только мерзавка поняла, что ей перекрыли кислород, она заявилась к нам домой с этим своим отвязным дружком. Антон, ты хоть это помнишь? – спросила она. Он же предпочел все забыть. – Она кричала на Артема. Ты это слышал? А потом ее товарищ избил его…

– Но… – попытался прервать ее монолог профессор. – Но…

– Ты еще слишком слаб, – сказала она, бережно подтыкая вокруг него одеяло. – Врачи говорят, что тебя уже можно забрать домой, но я боюсь, что для тебя это будет слишком тяжело. Но, может, я ошибаюсь? Скажи, Антон, ты хочешь домой?

Профессор вспомнил распростертое тело сына на полу в гостиной и содрогнулся.

– Нет! – прохрипел он. – Я хочу пока остаться здесь. Уходи.

– Я так и думала, – вздохнула Милица Андреевна. Она встала, нагнулась и нежно поцеловала супруга в лоб…

Глава 11

В последнее время Кротов стал навещать свою подзащитную чаще. Он объяснял это необходимостью «формирования верной линии защиты». Тем более что Дубровская была занята своими семейными проблемами, а в ходе расследования наметилась затяжная пауза.

Защитник и его клиентка подолгу разговаривали, и Кротов с удивлением признал, что упрямство Евы его больше не раздражает. Она рассказала ему историю их отношений с Артемом, и он не заметил в ее словах ни малейшего намека на фальшь. Более того, когда воспоминания причиняли девушке боль, она отворачивалась и долго сидела молча, уставив взгляд в окно с видом на тюремную стену. Василий ее не торопил. Он уже понял, что его подзащитная – сильная девушка и не любит выставлять свои слезы напоказ. Они молчали, и конвоир, заглядывавший в следственный бокс через стеклянное окошко в двери, не мог взять в толк, чем занимаются узница и ее адвокат.

– В моей жизни было мало любви, – признавалась Ева с горечью. – Если бы не Артем, я до сих пор не знала бы, что это такое. Я ему была благодарна за это. Разве я могла желать ему смерти? Разве вы не понимаете, что я охотнее позволила бы убить себя, чем лишить жизни его?

– Да, но только вы привели с собой Бирюкова, – напомнил Василий.

– Это был порыв, о котором я теперь сожалею, – сокрушенно признала Ева. – Я была в отчаянии после нашего последнего разговора и по глупости решила, что от Жорика будет толк. Клянусь, я не просила его применять к Артему силу.

– Но, может быть, он это сделал сам? По собственной воле? Вы об этом не думали? – эта мысль показалась ему свежей, и главное – она полностью реабилитировала Еву. Ему вдруг захотелось, чтобы она была невиновной. – Кто знает, как разворачивались события в гостиной после вашего ухода? А если Артем, уличив вашего приятеля в краже колец, применил силу? Между ними началась потасовка. Поэтому порядок в комнате оказался нарушен.

Кротов разволновался. Эта версия казалась ему вполне правдоподобной. Почему, интересно, он раньше об этом не подумал?

– Глядите, Ева. Все так складывается, – адвокат даже встал со своего места и принялся ходить по боксу взад-вперед, – что вы невиновны, а во всем, что произошло, следует винить Бирюкова! Кто-то же взял украшения Милицы Андреевны?

– Я думаю, что Милица Андреевна специально заявила о пропаже колец, для того чтобы усугубить нашу вину. Эта женщина способна на многое.

– А вот тут я с вами не соглашусь! Винницкая не стала бы лгать. Кто-то взял ее кольца, и этим «кто-то» был Бирюков!

Но Ева отрицательно замотала головой.

– Жорик – порядочный человек. Он не стал бы красть.

– Много вы знаете о вашем Жорике! – возмутился Василий. – Вам известно, что он ранее судим и находился в розыске за разбой?

– Он хороший парень и вызвался помочь мне совершенно бескорыстно. Я и так чувствую перед ним вину, что позволила себе втянуть его в это дело.

– Ева, не стоит быть такой наивной. Этот парень просто воспользовался ситуацией. Он знал, к кому идет домой. Ведь он видел автомобиль Артема?

– Этот автомобиль видел весь дом, – вздохнула Ева. – Все знали, что за мной ухаживает молодой человек из обеспеченной семьи.

Теперь она готова была поверить в то, что их счастье «сглазили». Ведь не зря на них смотрели, завистливо вздыхая, подружки. Бабы на скамейке у подъезда шушукались. Парни свистели вслед.

– Если рассуждать логично, кому могла понадобиться смерть Артема? – спрашивал Василий. Он все еще не потерял надежду найти в этом деле зерно истины.

– Не знаю, – пожимала плечами Ева.

– Вам известно, были ли у него враги?

– Нет. Мне это не известно.

– Может быть, долги?

Ева нахмурила лоб.

– В последнее время он начал жаловаться на отсутствие средств, но мне лично казалось, что все дело в его матери. Артем только еще собирался сдать экзамен на адвоката и не имел собственного заработка.

– Но долги можно приобрести, даже не обладая деньгами, – философски заметил Кротов. – Может, у него были какие-нибудь вредные привычки? Он игрок? Употреблял наркотики?

– Нет-нет, ничего подобного. Он был хорошим, – ей хотелось рыдать, когда она слышала или или произносила прошедшее «был».

– Как вы думаете, не могло быть так, что настоящий убийца зашел в дом уже после нашего с Жориком ухода? – спросила она вдруг. Действительно, с чего это все решили, что на них двоих свет клином сошелся?

– Теоретически возможно, – задумался Василий, уставившись стеклами своих очков в пространство. – Но это маловероятно… Убийца должен был улучить момент и прошмыгнуть в дом сразу же после вас, убить Артема и успеть скрыться еще до того, как родители обнаружат тело. Ведь вы не думаете, что Милица Андреевна и ее муж покрывают убийцу?

Еве еще не изменил здравый смысл. Она покачала головой.

– Интересно, – она вдруг улыбнулась. – Вот вы сейчас сидите рядом со мной и всерьез рассуждаете о каком-то незнакомом убийце. Значит ли это, что вы поверили мне? Помнится, в наши первые встречи вы разговаривали со мной «через губу» и все время требовали, чтобы я признала вину.

Вопрос застал Василия врасплох. Ева была права. Он верил ей, и в этом не было ничего плохого, кроме одного. Всю жизнь Василий Кротов привык доверять фактам и логике. Вступив в дело защитником Евы, он быстро удостоверился в том, что факты свидетельствуют против молодой женщины. За все время следствия они не добыли с адвокатом Дубровской ни единого доказательства ее невиновности. Но теперь он вдруг поменял свое мнение на кардинально противоположное и всерьез заговорил о невиновности Евы.

– Я верю вам… – выдавил он не без труда.

– Вам что-то в этом не нравится? Вам больше хотелось, чтобы я была виновной?

– Нет, – он мотнул головой. – Я предпочел бы объяснить изменение своей позиции логичными доводами. Но у меня их нет. Я впервые доверяю интуиции.

Должно быть, он выглядел полным болваном. Доверять своей интуиции могут только женщины. Им простительно, потому что они руководствуются эмоциями. Неужели он купился на рассказанную Евой историю любви? Он в жизни терпеть не мог мелодрамы.

– Но доверять интуиции правильно, – заметила вдруг Ева. – Я где-то слышала, что подсознание делает за человека всю работу и выдает конечный результат. А то, что вы его пока не можете объяснить, говорит не о том, что этот результат ложный, а о том, что у вас еще нет на руках подходящих фактов. Но вы их добудете, я не сомневаюсь.

– А вы умная девушка, Ева, – сказал он, с удивлением делая для себя еще одно открытие.

Она улыбнулась, стараясь не показать, что ей это приятно. Даже Артем не делал комплименты ее уму. Он говорил ей о том, что она непредсказуемая, сексуальная, страстная. Но умственное превосходство он признавал за собой. Ведь он был аспирантом, а она простой медсестрой. А какой ум у медсестры?

– Расскажите мне о себе, – попросила она. – У вас есть девушка?

Кротов растерялся еще больше. Ему нечего было рассказывать о себе, тем более такой девушке, как Ева. Все, что он мог ей предложить, было скучным и банальным даже для него самого.

– Ну, я учился… защитился и вот теперь работаю, – промямлил он. – Если получится, я стану доктором юридических наук.

– Наверно, ваши родители ужасно гордятся вами.

Кротов пожал плечами. У его родителей точно не было повода ругать сына. Василий никогда не доставлял им хлопот. Он хорошо учился в школе, легко поступил в институт и закончил его с красным дипломом. Когда он стал кандидатом юридических наук, никто не стал сомневаться, что это лишь первая ступенька и у молодого ученого блестящее будущее.

Только вот теперь, оказавшись с яркой и непредсказуемой Евой, Кротов стал сомневаться, можно ли назвать его жизнь интересной? Все в ней было запланировано заранее и происходило точно в свой срок. Единственное, что не укладывалось в его планы, – это личная жизнь.

– Так у вас есть девушка? – повторила свой вопрос Ева.

С этим у Кротова были проблемы. Застенчивым и серьезным молодым людям очень часто нравятся девушки живые и бойкие, и Василий здесь не был исключением. Но, по закону подлости, такие звезды в упор не замечали нескладного ботаника в очках. В свою очередь, ученые девушки в очках и с толстыми книжками не интересовали его.

– У меня есть девушка, – на всякий случай сказал он.

– Наверняка она очень умная, – сказала Ева, точно знала об этом заранее.

– Да. Гм… она кандидат наук, – проговорил он, опуская глаза. Не хватало еще, чтобы Ева уличила его во лжи. Ведь никакой девушки у него и в помине не было.

– Вы собираетесь пожениться?

– Не знаю. Может быть… Ева, я – человек не такой интересный. Боюсь, что подробности моей личной жизни утомят вас. Не был, не привлекался, не состоял… Нет судимостей, нет прежних жен, нет брошенных детей.

– Вы говорите об этом так, словно это ваш недостаток, а не достоинство.

– Ну, я не назвал бы это достоинством… Женщины любят брутальных мужчин с биографией. Чтобы там шрамы, драки, бицепсы.

– Много вы знаете о том, что любят женщины, – усмехнулась Ева.

– Не много, – признался Василий. – Но почти каждая из вас мечтает быть девушкой Джеймса Бонда. Разве не так? А многие ли захотят скрасить жизнь молодого аспиранта? Ну, или там начинающего адвоката, у которого победы еще только впереди?

– Артем так и не успел стать адвокатом, – произнесла Ева и внезапно сникла.

Болтая с Кротовым на отвлеченные темы, она на считаные минуты почувствовала себя беззаботной, такой, как прежде. Она позволила себе даже что-то вроде кокетства, когда заметила невзначай, что у Василия интересный профиль. Но прошлое бесцеремонно напомнило о себе, едва речь зашла о том, что было близко Артему. Неужели до конца жизни она так и будет зависима от своих воспоминаний?

Внезапно она почувствовала себя усталой. Стоит ли веселиться, если ты сидишь в тюрьме по обвинению в убийстве? Впереди судебный процесс, а за ним мрак. А еще полное ощущение безнадежности и беспомощности. Мать человека, которого она любила, мечтает видеть ее в казенной робе с номером на груди. Его отец свихнулся, но, приди он в себя, вряд ли бы пожелал ей чего-нибудь доброго. Она нелюбима и презираема всеми, за исключением, быть может, странного мальчика в очках, который начал вдруг рассказывать ей о своей жизни.

– Знаешь, мне, пожалуй, нужно идти, – сказала она, прервав его на полуслове. – У меня страшно болит голова.

Василий принял отговорку про голову, но все-таки подумал, что такой девушке, как Ева, просто стало скучно рядом с ним. Ведь если бы их свел случай на свободе, она вряд ли захотела бы с ним общаться…

Занятая своими семейными делами, Лиза не заметила перемен в настроении Кротова. Он беспрестанно звонил ей и говорил о новых встречах с Евой и о том, что он собирается для нее сделать. Так, несколько дней назад Василий заявил, что намерен освободить Вострецову под залог. На взгляд Дубровской, эта затея была заранее обречена на провал.

– Ева обвиняется в особо тяжком преступлении, – напомнила она. – Неужели ты считаешь, что суд пойдет на то, чтобы ее освободить? А вдруг она сбежит? Перестанет являться по вызову следователя, и все.

– Ей некуда бежать, – возражал Василий. Он почти кричал в трубку. Оставалось гадать: то ли он был на нее зол, то ли находился на улице и пытался одолеть голосом шум автомагистрали. – Она – не какая-нибудь там уголовница. Она не привыкла жить по подвалам и вокзалам. Кроме того, на нашей стороне Международный пакт о гражданских и политических правах и статья пятая Римской конвенции!

– Хорошо. Но ты поинтересовался у нее, есть ли у них деньги на залог? – спросила Дубровская, зная, что никаких средств у мамы Лиды нет.

– Деньги? – удивился Василий. – Знаешь, я об этом как-то не подумал. Но если суд вынесет решение, быть может, мы придумаем что-нибудь?

– «Что-нибудь» – это что? – насмешливо спросила Лиза.

– Ну, например, займем. В самом деле, ведь если она будет вести себя благоразумно, нам наши деньги возвратят в целости. А если нет… Но такого и быть не может!

Если бы не Саша, который в тот момент находился на руках Елизаветы, она бы непременно задала себе вопрос, что приключилось с ее коллегой, если он вдруг из скептика и демагога превратился в отчаянного альтруиста. Но мальчик срыгнул ей на колени почти все выпитое молоко, и Дубровской пришлось спешно заканчивать разговор.

Сама Елизавета уже полмесяца сидела дома, обуреваемая страстями, далекими от уголовного процесса. Андрей задержался на своем бизнес-тренинге два лишних дня, а когда вернулся домой, выглядел таким отдохнувшим, что у нее сразу же возникли подозрения на его счет.

– Чем же вы там занимались? – спросила она, ревниво разглядывая мужа. Он великолепно смотрелся в небесно-голубом пиджаке, расстегнутой на груди белой рубашке и джинсах.

– Думаю, тебе это не будет интересно, – отмахнулся он, подхватывая на руки по очереди то Машу, то Сашу. – Всякими там стратегиями и планированием, словом, тем, что тебе абсолютно не нужно… Гляди-ка, Лиза, мне кажется, они прибавили в весе. Чему они научились, пока меня не было?

– Тебя не было семь дней. Ты спрашиваешь, научились ли они читать и писать? – саркастически заметила она. – Интересно, а что мне сейчас нужно, как ты считаешь?

– Что тебе нужно? – повторил он, словно пребывая на другой планете.

– Да. Ты сказал, что стратегия и планирование мне не нужны. Вот я и спрашиваю, что мне нужно?

– Брось, Лиза. Ты с порога грузишь меня всякой ерундой. Откуда я знаю, что тебе нужно? Тебе нужно сидеть с нашими детьми, думать об их здоровье и развитии. Об остальном я позабочусь сам.

Он кружил на руках Машу. Та смешно подгибала под себя ножки и ручки, группируясь, как для прыжка. Но по довольной мордашке было ясно, что это занятие ей нравится. Дубровская с тоской наблюдала за мужем и ребенком, понимая, как это просто, подарить детям пять минут счастья, а потом уйти для того, чтобы вершить свои великие дела.

Действительно, десять минут спустя Мерцалов уже общался с кем-то по телефону. Дел в его отсутствие накопилась масса. Теперь надо было всех обзвонить, предупредить, что он уже в городе, назначить десяток встреч и, конечно, заехать в офис, потом на завод. Но такая перспектива Андрея Сергеевича ничуть не пугала. За время поездки он запасся энергией и просто кипел от жажды деятельности. Жаль, что этого нельзя было сказать о его жене.

Лиза сидела в гостиной хмурая и недовольная, наблюдая, как ползают по ковру дети. В честь приезда мужа она облачилась в новый домашний костюм, состоящий из струящихся брюк бежевого цвета и свободной блузы с рукавами три четверти. И то, и другое ей шло, делало ее намного стройнее. Но муж, как ей показалось, ничего не заметил: скользнул по ней равнодушным взглядом и поцеловал в макушку, как всегда. Он пошел принять душ, а потом, надев свежую рубашку и брюки, заявил, что намерен съездить в город.

– Но ты не можешь сейчас уехать, – возразила Лиза. – Ты только что приехал.

– Сожалею, милая, работа, – сказал он без малейшего намека на раскаяние. – Кто-то же из нас должен заниматься делами.

Неизвестно почему, но последнюю фразу Дубровская восприняла как обвинение. Андрей хочет сказать, что она ничего не делает?

– Я тоже могу заниматься делами, – сказала она упрямо.

– Не смеши, Лиза. О чем ты говоришь? Слава богу, у тебя сейчас в жизни прекрасный период, когда можно побездельничать.

– Сидеть с детьми ты называешь бездельем? – возмутилась она, упирая руки в бока.

– Нет, конечно, – спешно поправился Мерцалов. Он намеревался поскорее уехать из дома, и семейный скандал был нужен ему меньше всего. – Сидеть с детьми тяжело. Так говорят. Но все-таки это легче, чем зарабатывать деньги?

– Ты на самом деле так считаешь?

– Брось, Лиза. Это же очевидно! Ты день-деньской гуляешь по саду, дышишь свежим воздухом, играешь с малышами в игрушки. Не жизнь – красота! Не нужно нервничать, куда-то спешить.

На лице мужа появилось благостное выражение. Должно быть, он и вправду считал, что Лиза целый день бродит по саду и нюхает цветы.

– Я с удовольствием поменяла бы неделю моей жизни на пару дней твоей нервотрепки! – с отчаянием в голосе призналась она.

Они с мужем говорили на разных языках. Разве он мог понять, что домашние дела могут быть в сотни раз тяжелее, чем работа в офисе?

– Ты устала не от работы. Ты устала от рутины, – мудро заявил он, а Лизе захотелось ударить его погремушкой по голове. Если он такой умный, то почему позволяет ей чувствовать себя брошенной?

– Я устала от того, что ты делаешь вид, будто дети – это только моя проблема, – сказала она, еще надеясь на то, что муж с ней не согласится и начнет ее убеждать в обратном.

– Так оно и есть, – заявил он. – Детьми должна заниматься мать. Это задумано природой, не вижу смысла вмешиваться в естественный порядок вещей.

– Но зачем тогда нужен отец?

– Затем, чтобы жена и дети ни в чем не нуждались. Право же, Лиза, ты бесишься с жиру. Думаю, что большинство женщин, у которых мужья – алкоголики или тунеядцы, обвинили бы тебя в черной неблагодарности. В самом деле, что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты уделял внимание детям, – «…и мне», сказала она но последнее добавить не решилась из гордости.

– Ты хочешь, чтобы я кормил их грудью? – насмешливо спросил он. – Наступит время, и я проявлю себя как отец.

– Говорят, что у мужчин просыпается интерес к сыну только после того, как тот научится держать руками мяч, – горько заметила Лиза.

– Я думаю, это произойдет раньше. Но пока со всеми хлопотами ты можешь управиться сама. В конце концов, к твоим услугам две бабушки и няня. Неужели вы не можете искупать и выгулять детей без моего участия?

Елизавета только вздохнула.

– Я открою тебе секрет, Мерцалов, – сказала она. – Женщина может все делать сама: и купать, и кормить, и гулять. Но ей очень хочется, чтобы с ней рядом был мужчина. Просто был… Тогда у этой ежедневной нудной работы хотя бы появляется смысл.

– Обещаю, я проведу с вами выходные, – вырвалось вдруг у него. – Мы будем вместе гулять по дорожкам, играть с детьми, а вечером я тебе помогу их купать. Идет? – спросил он с надеждой. Часы в гостиной показывали, что он жутко опаздывает. Его настроение, несмотря на легкую стычку с женой, продолжало оставаться прекрасным, и ему хотелось расстаться с ней на мажорной ноте.

– Хорошо, – согласилась Лиза. На выходные они всегда отпускали Лиду, и эти дни, в отсутствие няни и Андрея, тянулись как резиновые. – Ловлю тебя на слове.

– Конечно, – улыбнулся Андрей. – Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

«Сотни раз», – хотела сказать Дубровская, но передумала. Конечно, муж с ней бы ни за что не согласился. Если он не держал своего слова, то у него всегда находились объективные причины: форс-мажор на производстве, ЧП в офисе, недомогание, внеплановая проверка или просто запарка на работе.

Получив согласие супруги, Мерцалова как ветром сдуло. Он умчался в город, предупредив, что может опоздать к ужину. В самом деле, если он собирается посвятить выходные семье, в будние дни ему придется работать допоздна! Скрепя сердце Лиза приняла подобный аргумент. Было только два часа, время дневного сна. Она побрела в детскую, мечтая о том, чтобы подремать часок до того, как близнецы проснутся. Ну, а потом день пойдет в своем привычном круговороте…

Она уже дремала, когда ее телефон под подушкой слабо завибрировал. На дисплее высветилась надпись «следователь». Звонок игнорировать было нельзя, и Елизавета приглушенным голосом сказала «Алло». Ее ноги уже отыскивали тапочки.

– Елизавета Германовна, – раздалось в трубке. – Елизавета Германовна, это вы?

– Да, я, – ответила Лиза так, что собеседнику могло показаться, что ее душат. На самом деле Лиза боялась разбудить детей. Кое-как надев тапки, она выскочила в коридор. Дверь в детскую она заботливо прикрыла.

– Елизавета Германовна, у нас ЧП, – проговорил следователь. – Мне кажется, вы должны об этом знать. Адвоката Кротова я только что отправил в медвытрезвитель на освидетельствование.

– Васю? – ошеломленно проговорила Дубровская, мгновенно разгоняя остатки сна. Что за чушь? Может быть, ее пытаются разыграть по телефону?

– Василия Ивановича, – официально заметила трубка. – Во всяком случае, так указано в его адвокатском ордере.

«Шутник», во всяком случае, владел юридической терминологией, и Лизе нужно было постараться не наломать дров, заявив что-то вроде: «Чего вы там такое несете?»

– Василий Иванович был пьян? – спросила она, удивляясь, как ее может интересовать подобная ерунда. Васе нечего было делать в вытрезвителе, равно как запойному пьянице нечего делать в публичной библиотеке.

– Я думаю, специалист ответит на вопрос, трезв ли или же пьян. Но другого разумного объяснения его поведению я не нахожу, – хмыкнул сыщик. – Хоть меня расстреляйте! Вы еще не в курсе его безобразий? Нет? Ну, так имейте в виду, ваш коллега сегодня на очной ставке избил Бирюкова.

– Бирюкова? Какого Бирюкова? – переспросила Лиза, не понимая уже, где сон, а где явь. Кем бы ни был этот Бирюков, его никак не мог избить Вася, милый, застенчивый Вася Кротов, который даже мухи не обидит.

– Вы там что, спите или тоже не в себе? – подозрительно осведомился следователь. – Надеюсь, вы понимаете, что мне придется довести дело о дисциплинарном проступке адвоката до сведения квалификационной комиссии?

Новости накатывались на Елизавету как снежный ком. Она пыталась им противостоять, вставляя в монолог следователя отдельные, лишенные смысла восклицания, но скопище фактов, один нелепей другого, давило на нее своей массой. Еще немного, и она вообще потеряет способность говорить.

– Но позвольте мне хотя бы приехать к вам, – взмолилась она наконец, дождавшись долгожданной паузы. – Прошу вас, не предпринимайте никаких действий, пока мы с вами не встретимся.

– Вот уж не понимаю, что может изменить наша встреча, – проворчал следователь, но больше для порядка.

Через полчаса Дубровская, наскоро сообщив Лиде, что ей нужно уехать в город по срочному делу, уже сбегала с крыльца своего дома. Ольге Сергеевне было велено говорить, что молодой матери срочно понадобился массаж…

Глава 12

Между тем утро этого беспокойного дня не предвещало неприятностей. Хотя определенные опасения у Василия насчет грядущей очной ставки все же имелись. Но защитник пытался себя успокоить тем, что с некоторых пор стал воспринимать проблемы Евы как свои собственные. Встретиться лицом к лицу должны соучастники преступления, которые в равной степени были заинтересованы друг в друге. Им нужно было держаться вместе, а не врозь, помогая, а не сваливая вину на товарища. Их показания должны были совпасть. Но если бы такое уже произошло, не было бы нужды собирать их вместе. Здесь что-то было не так.

Но Еву сумбурные объяснения адвоката ничуть не насторожили.

– Бросьте, – говорила она Василию. – Что вы там себе вообразили? Жорик – классный парень, и вы это сразу поймете, как только его увидите.

В душе Василия колыхнулось что-то похожее на ревность, хотя для себя он предпочел назвать это ощущение профессиональным чутьем.

Когда он увидел подельника Евы собственными глазами, его скептицизм только усилился. Георгий Бирюков был неопрятным типом лет двадцати пяти – тридцати. Василий был готов поклясться, что его неприязнь к Жорику объясняется вовсе не его внешней запущенностью. Глупо ожидать, что арестант будет благоухать, как столичный франт, и носить костюм вместо спортивного трико. Но в манере этого человека шнырять по сторонам беспокойными глазками было что-то отталкивающее. Кроме того, на радостное приветствие Евы он ответил более чем сдержанно. С ним, конечно, был адвокат, услуги которого оплачивало государство, поскольку, едва переступив порог кабинета, он тут же начал жаловаться на нехватку свободного времени, на какой-то очень важный процесс, где его ждут после обеда. Он надеялся на расторопность следователя и благоразумие коллеги, который не позволит тянуть следственное действие как резину.

– А вот мы никуда не торопимся. Правильно я говорю, Василий Иванович? – спросила Ева у Кротова, тот согласно кивнул головой. – Как жизнь, браток? Ты часом не болен? – последние вопросы были обращены к Жорику.

– Нет, Ева. У меня все пучком, – нервно дернулся он, старательно отводя глаза в сторону, туда, где за компьютером сидел следователь и вбивал первые строчки в протокол. Тот понял немногословность Бирюкова по-своему.

– Дорогие мои, – отвернулся он от монитора. – Если мы быстро справимся с тем, ради чего здесь сегодня собрались, обещаю вам дать время немного поговорить. Если, конечно, к тому моменту у вас еще будут вопросы друг к другу. Лады? Ну, тогда начнем… Георгий Вадимович, будьте так любезны рассказать нам все, что вам известно о событиях того вечера, когда вы оказались в доме Винницких.

И Георгий, дыша, как паровоз, и так же медленно набирая обороты, начал свой рассказ.

– Значится, Евка, которая сидит здесь, – он, не глядя ткнул грязным пальцем куда-то в сторону Вострецовой, видимо, для того, чтобы участники поняли, о какой «Евке» идет речь. В этом указании особой необходимости не было, поскольку Ева была единственной женщиной в кабинете. – Евка попросила меня сходить с ней к ейному бывшему жениху, чтобы с ним разобраться.

– Вы знали, как зовут жениха?

– Да мне это было без разницы, имя его, – глядя пустыми глазами на следователя, сообщил Жорик. – Знал от нее только, что фраер он богатый, на тачке дорогой ездит, а жениться не хочет.

– Так вы решили подработать сватом, я так понимаю?

– А разве помочь обманутой женщине – не святое дело? – выпятил губу Жорик.

Василий же в очередной раз задал себе вопрос, почему такая неглупая девушка, как Ева, попросила помощи у такого гнусного типа. Верить в его порядочность не было решительно никаких оснований.

– Помощь вы оказывали бескорыстно? – задал вопрос следователь. Жорик почему-то враз омрачился, полез руками куда-то по своим карманам и, не найдя там ничего, уставился на следователя.

– Курево есть, начальник?

Следователь открыл ящик стола и вытащил оттуда помятую пачку дешевых сигарет. Судя по цветущему виду сыщика, сам он этой отравой не баловался, держал у себя в столе впрок для таких клиентов, как Жорик. Там же нашлась зажигалка, а также пустая банка от кофе в качестве пепельницы. Едва арестант затянулся сизым дымом, Василий заерзал на месте.

– Вы курите в присутствии женщины, – возмутился он.

– Что? – в один голос спросили арестант и сыщик, хотя последний не курил, а сосредоточенно правил что-то в протоколе.

– Вы не спросили, не помешает ли курение женщине, – заявил Кротов, и мужчины, наконец расслышав его, замерли в изумлении.

– Но Вострецова – обвиняемая, – заявил следователь.

– От этого она не перестает быть женщиной!

Жорик, куривший более половины своей сознательной жизни, от удивления закашлялся.

– Че ее спрашивать, Евку-то? – спросил он, разгоняя сигаретный дым. – Она и сама, между прочим, и покурить, и выпить может.

– Я бросила курить, – заявила Ева. Внезапно ей стало стыдно от той характеристики, которую на нее наскоро состряпал Жорик.

– Ну, ладно, защитник, – поморщился сыщик. – Давайте не будем здесь разыгрывать спектакль. Мы не в институте благородных девиц, а на допросе, и перед нами сейчас не княжна Савская, а обвиняемая Вострецова. Ничего с ней не станется. У них в хате еще не так дымят. Может, еще потребуете перевести ее в камеру для некурящих? А вы, Бирюков, не тормозите, рассказывайте, какая у вас была договоренность с Вострецовой.

– Ева попросила меня разобраться с женихом: поговорить с ним там, избить его, если он начнет валять дурака, поступить по обстоятельствам… Мне идти туда без резону, не было охоты, тогда она пообещала мне кольцо. Сняла с пальца и передала: «На, мол, прими как оплату…»

– Жорик, что ты говоришь? – не поверила своим ушам Ева. – Ты что, забыл все, что ли? Какое кольцо? Никакого кольца я тебе не давала.

– Да ты пьяная была, Евка, – махнул рукой Бирюков. – Ничего сама не помнишь.

– Да, я была не трезва, но не до такой же степени, чтобы не помнить, что со мной происходило, – возразила она. – Кольцо я тебе не отдала бы ни в коем случае. Это был подарок Артема.

– Да. Что-то такое ты тогда и говорила, но сказала еще, что коли он – подлец, то никакие евоные подарки тебе не нужны.

– Я не называла Артема подлецом и не отдавала тебе его кольца.

– Ну, откуда-то оно у него появилось, правда? – спросил следователь. – Скажите, Бирюков, обещала вам Вострецова еще что-нибудь в качестве вознаграждения?

– Ну, я этого бы не сказал. Она, правда, говорила мне, что у этого бобра шикарная хата, – пожал плечами Жорик.

– …так, что, если вам не хватит кольца, вы сможете взять что-нибудь на память из вещей его родителей, – закончил фразу следователь.

– Ну, в принципе, так, – согласился Жорик.

– Я протестую, – возмутился Кротов. – Вывод за обвиняемого сделали вы. Попрошу занести мое возражение в протокол.

– Обязательно это сделаю, – заверил его сыщик. – Вот только задам несколько вопросов Бирюкову. Скажите-ка, любезный, упоминала ли Ева в разговоре о том, что родители Винницкого богаты?

– Да, начальник.

– Говорила ли вам Ева о том, что некоторые дорогие вещи в их доме находятся в доступных местах? – сыщик вопросительно изогнул бровь, пристально глядя на Бирюкова. – Ну? Говорила или нет?

– Говорила.

– Отлично, – удовлетворенно кивнул следователь. – Так к чему же здесь ваши возражения? – он спросил Кротова. Тот как-то сжался и с ненавистью посмотрел сначала на следователя, потом на Бирюкова.

– Просила вас Вострецова применить к потерпевшему насилие, если он окажется несговорчивым?

– Да. Поэтому я и пошел, – подтвердил Бирюков, с тоской рассматривая стену. – Еве трудно было бы справиться одной с мужиком.

– Она что, просила вас убить Винницкого? – подскочил на месте адвокат. – Что за бред? Зачем же ей убивать жениха? Это элементарно невыгодно!

– Не, конечно, она мне про убийство не говорила. Но всякое могло получиться, вы же знаете, – пожал плечами Бирюков. – Слово за слово, а потом костылем по башке.

– Ева безразлично относилась к последствиям подобного разговора, – развел руками сыщик. – Это прискорбно, но необходимо признать.

– Хорошо. Тогда какое оружие вы взяли с собой для расправы? – продолжал спрашивать Кротов. – Что это вы там говорили про костыль?

– Это я литературно выразился, – поправился Жорик. – Никакого оружия я с собою не ношу…

– Ну, вот видите! – торжествующе воскликнул Василий. – Нет тут никакого умысла на убийство! Ведь вы не будете утверждать, что Бирюков собирался задавить Винницкого голыми руками?

– … не ношу ничего, кроме ножика, – проговорил арестант.

– Ева знала о наличии у вас ножа?

– Конечно, ведь я им резал закусь под портвейн.

Кротов опустил плечи.

– Но все равно у Винницкого не обнаружено колотых и резаных ран, – упрямо произнес он. – Потерпевшего лишили жизни без использования ножа.

– А вы видели уже заключение эксперта? – ехидно спросил сыщик.

– Нет, но вы сами сказали, что…

– Поживем – увидим, – философски заметил следователь.

Дальше все пошло примерно в том же духе. Жорик рассказывал о том, как они попали в дом Винницких, о недружелюбном приеме потерпевшим, о его требовании немедленно уйти. Он признал кражу двух колец с каминной полки, говорил о потасовке в гостиной, в результате чего порядок в гостиной оказался нарушен. Про сам факт причинения смерти он говорил смазанно.

– Да, я нанес ему удар в челюсть, потому что он назвал меня быдлом. Дальше я ничего не помню.

– Но от удара в челюсть не умирают, – возразил Кротов. – Вы его били еще?

– Возможно. Но я не помню.

– Почему вы не помните?

– Потому что у меня был аффект!

– Что?! – изумился Василий. – Кто вам об этом сказал?

Аффект, то есть состояние сильного душевного волнения, во время которого человек не осознает характер своих действий и не руководит своими поступками, всегда было излюбленной линией защиты для многих лиц, обвиняемых в причинении смерти или телесных повреждений. Свалить вину на потерпевшего, а самому умыть руки – не это ли заманчивая цель? Проблема состояла лишь в том, что суд признавал наличие аффекта в единицах из сотен заявленных случаев.

– Сам не дурак, – гордо отвечал Жорик на вопрос, кто ему подсказал такой путь защиты.

– Но где же была Ева, когда ты наносил удары Винницкому?

– Рядом была.

– Но ты же не помнишь, что происходило? Если ты не знаешь, что делал сам, как же ты можешь говорить о том, что делала Ева? – возразил Кротов. Эта игра в «помню», «не помню» показалась ему подозрительной.

Он обратил внимание на адвоката, который занимался своим делом, не собираясь вмешиваться в процесс.

– Коллега, – сказал он, собираясь привлечь защитника в союзники, но тот и ухом не повел. – Коллега, вы меня слышите? – он осторожно коснулся спины корпящего над своей писаниной адвоката. – Тут происходит какое-то недоразумение.

– А? Что? – встрепенулся тот, отрывая взгляд от бумаг. – Что нужно подписывать?

Следователь покачал головой.

– У вас нет к участникам очной ставки вопросов?

– Какие вопросы? – поморщился тот.

На самом деле, откуда они могли у него появиться, если в течение двух часов он блуждал по дебрям трудового законодательства? Все, что происходило в кабинете следователя, было ему неведомо и абсолютно неинтересно.

Ева, молчавшая до сих пор, вдруг вскинула глаза. В них блестели слезы.

– Жора, скажи правду, – попросила она. – Тебя били?

Это был единственный аргумент, на ее взгляд, который мог объяснить нелепое поведение приятеля. Она смотрела на него жалостливо, как глядят на тяжелобольного. Должно быть, она уже представила себе заскорузлые раны на его теле, следы ментовских прожарок.

Жорик дернул головой, не подтверждая, но и не опровергая ее догадки.

– Просто, детка, у меня есть определенные обстоятельства… – туманно заявил он. – Жизнь чертовски трудна.

– Какие обстоятельства могут заставить человека оговорить другого? – холодно поинтересовался Кротов.

– Мой клиент заключил досудебное соглашение о сотрудничестве, если вас это интересует, – сообщил защитник Жорика, собирая бумаги в портфель. – Теперь он связан определенными обязательствами, которые ему нужно выполнить. У нас все под контролем, молодой человек! Во всяком случае, мой клиент получил недурной шанс.

– Что это за «досудебное соглашение»? О чем оно? С кем он собирается сотрудничать? – беспомощно спрашивала Ева, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Это что-то вроде сделки с обвинением, – мрачно заявил Кротов. – Этот субъект предоставляет следователю нужную информацию о преступлении и взамен ее получает определенные поблажки. Ему дадут меньший срок, чем тот, на который он мог рассчитывать при подобных обстоятельствах.

– Вы хотите сказать, что ему дадут меньший срок, если он оговорит меня? – в голове Евы не укладывалась происходящая нелепица. – Это что, теперь закон такой – стучать за вознаграждение?

– Не нужно извращать закон! – предупредил рассерженный адвокат Жорика. – Кто может упрекнуть Бирюкова в том, что он хочет получить минимальный срок? У Бирюкова еще три эпизода разбоя, чтобы вы знали.

– Ничего личного, детка! – виновато улыбнулся Жорик. – Просто так мне меньше дадут. Сама понимаешь, три разбоя – не шутка. Не сидеть же мне четверть века, как какому-нибудь злодею. Ты должна понять. Это у меня единственный выход.

– Очень мило, – произнес Василий, покрываясь от негодования краской. – А ты о ней подумал?

Он указал пальцем на Еву, но Жорик, конечно, и сам все понял.

– Конечно, подумал! У Евки нет судимостей, и она женщина. К бабам закон завсегда мягче. Амнистии там всякие. Опять же если она вдруг ребенка родит…

– Что ты несешь? Какого ребенка? – в глазах Евы заблестели слезы.

– Ну, я подумал… Может, тебя потерпевший им наградил или еще кто-нибудь. У женщин есть масса способов освободиться до срока, – нес он очевидный вздор. Становилось ясно, что решение оговорить Еву он принял осознанно и добровольно, без пыток и шантажа.

Разумеется, Жорик ожидал проклятий, оскорблений со стороны своей подельницы, но никак не того, что вдруг произошло. Худенький очкастый адвокат Евы проворно, как воробей, подскочил к нему и ударил его по щеке.

– Как ты мог! Ведь она верила тебе! У-у, гадина…

Все онемели. Даже слезы на глазах Евы моментально высохли. Адвокат Жорика схватил себя за галстук. По закону обстановку должен был разрядить следователь. И он это сделал.

– Попрошу без рук! – его голос от волнения перешел на фальцет. – Отойдите к окну! Живо!

Складывалось впечатление, что Вася, по крайней мере, вооружен. Но сам возмутитель порядка был напуган не меньше. Конечно, он хорохорился, показывая, что ему все нипочем, но глаза за стеклами очков приняли форму блюдец, а руки задрожали. Он подчинился приказу следователя, отошел к окну, а теперь пытался носовым платком протереть запотевшие линзы. На щеке Жорика горело алое пятно…

* * *

– Не могу поверить, – произнесла Дубровская, выслушав рассказ следователя. Ее так поразила импульсивность Кротова, что даже известие о вероломном поступке Жорика произвело на нее куда меньшее впечатление. – Что это вдруг на него нашло?

– Если в его крови обнаружат алкоголь – разгадка будет лежать у нас на ладони. Но если нет – то я, право, затрудняюсь что-либо предположить.

Сыщик был взволнован и даже не поскупился заварить для гостьи чай. Сегодня Дубровская показалась ему весьма привлекательной. Быть может, она относилась к той категории женщин, красота которых, не бьющая в глаза с первого раза, раскрывается постепенно? К тому же ей удивительно шел небесно-голубого цвета летний костюм с белым шелковым шарфиком на шее. Во всяком случае, от нее он не ждал сейчас сюрпризов, подобных тому, что разыграл перед ним сегодня адвокат Кротов.

– Я прошу вас не писать представление на Кротова в адвокатскую палату, – смиренно попросила Лиза. – Я думаю, он уже сам раскаивается в том, что натворил.

Она грациозно закинула ногу на ногу, мельком заметив, что нарядная пара туфель, приобретенная по совету свекрови специально для выходов в свет, смотрится великолепно и в кабинете следователя. Конечно, вырядилась она сегодня не для забавы, а исключительно с деловой целью. Старалась она ради Васи, который своим глупым поступком поставил под угрозу защиту по делу. Помня золотое правило о том, что на сладкую бумажку прилипает больше мух, она сосредоточила на следователе взгляд, полный очарования и кротости.

– В том-то и дело, что он ни в чем не раскаивается! – стоял на своем сыщик. – Он нам так и сказал: «Жалею только, что удар получился слабый». Но это уже ни в какие ворота не лезет. Кроме того, вы забываете о Бирюкове. Допустим, я не дам этому делу ход. Но этот фрукт обязательно куда-нибудь напишет!

– Конечно, ударить человека по лицу – это уже чересчур, – согласилась Дубровская.

– Еще бы! К тому же все это произошло во время следственного действия.

– Да, но Василий может извиниться перед Бирюковым, – пожала плечами Лиза. – Как вы думаете, извинений будет достаточно?

Она говорила мягко, женственно, и следователю хотелось ей помочь. Во всяком случае, сейчас она не показывала зубки, как это было в их первую встречу.

– Ну, не знаю, не знаю, – проговорил он, намекая, что решение дается ему не так легко. – Конечно, я могу поговорить с Бирюковым, но обещать…

– Обещать ничего не нужно. Вы хотя бы попробуйте. Мы… я хотела сказать, я… буду вам очень благодарна.

Они расстались, чрезвычайно довольные друг другом. Дубровская знала, что теперь ей нужно переговорить с Васей и заставить его извиниться. Она была уверена, что с этим никаких затруднений не возникнет, ведь Кротов – разумный молодой человек, который заинтересован в том, чтобы его карьера в адвокатуре не оборвалась на взлете. Она же сделала все от нее зависящее, чтобы следователь отказался от мысли писать жалобу в адвокатскую палату.

– У вашего приятеля в крови алкоголя не обнаружено, – позвонил сыщик ей вечером. – Кротов был трезв. Я думаю, что извинений будет достаточно. Бирюков – не важная птица. Ему только польстит, если перед ним вдруг расшаркаются ножкой.

– Мы так и сделаем, – пообещала Лиза. – Мне всего лишь нужно сказать об этом Васе…

Но Вася проявил вдруг упрямство.

– Не буду я перед ним извиняться, – заартачился он. – С чего вы взяли, что я захочу взять свои слова обратно? Бирюков – редкая сволочь, и я рад тому, что нашел в себе силы прямо сказать ему об этом.

– Насколько мне известно, ты не ограничился словами. Ты ударил его.

– Совсем немного. Но он это заслужил.

– Неужели ты так и не понял, Василий? Нам не так часто приходится иметь дело с честными и принципиальными людьми… Издержки профессии, так сказать. Но это не значит, что любого, кто это будет заслуживать, мы имеем право воспитывать при помощи кулака. Честно говоря, я от тебя этого не ожидала.

– Я сам от себя такого не ожидал, – пробормотал Вася.

– Если уж на то пошло, то Бирюков подставил Еву. Она могла бы дать волю чувствам, и это было бы, по крайней мере, понятно. Но ты набросился на этого человека, словно он тебе сделал что-то дурное. Так что извини, друг, но говорить с Бирюковым тебе все же придется.

– Не буду, – по-детски упрямо повторил Василий.

– Тогда Жорик напишет на тебя жалобу в квалификационную комиссию. Ты этого хочешь?

– Пусть пишет!

Лиза вздохнула. Она не ожидала обнаружить в своем приятеле полное отсутствие благоразумия. Он сделал глупость и был полон желания испытать на своей шкуре все ее дурные последствия.

– Ты хочешь, чтобы Еву защищала я одна? – тихо спросила она.

– Одна? Почему одна? – голос Василия вдруг сорвался с высоких нот вниз. – Я не отказываюсь от ее защиты.

– Но я не могу сказать, куда заведет нас скандал. Ты ударил обвиняемого при свидетелях. Это неоспоримый факт! Сейчас же ты упорствуешь в своей правоте и не желаешь извиняться. Это еще один факт, который говорит против тебя. Чего ты, наконец, хочешь, Василий?

– Я хочу остаться адвокатом Евы, – сказал он негромко.

– Ну, тогда что-то делай для этого!

Кротов принес извинения Бирюкову. Несмотря на то, что они оказались довольно скупыми, тот принял их без долгих колебаний. В своей жизни Жорику частенько приходилось быть битым, и он давно уже для себя решил, что когда бьют за дело – это не так обидно.

Ну, а Дубровская сделала для себя интересное наблюдение. Василий воспринял обиду Евы как личное оскорбление. Значило ли это, что для него в этом деле появилось что-то личное? Как бы то ни было, Елизавета была уверена, что Кротов пока сам не знает ответ на этот вопрос…

Глава 13

Суббота выдалась на удивление погожей. Был один из тех замечательных солнечных дней, когда природа старается компенсировать людям долгие дождливые вечера, пасмурные холодные дни. Дубровская с утра находилась в приподнятом настроении и в ожидании того, как супруг начнет выполнять заранее данное им обещание. В распорядке дня значилась прогулка с детьми по парку, долгие задушевные разговоры, совместное купание малышей и, может, что-то еще, глубоко личное.

Но Мерцалов не торопился претворять задуманное в жизнь, поскольку с утра он очень долго мылся, брился, завтракал в компании с телевизором.

– Легко тебе говорить, – отвечал он на упреки Лизы. – У меня сегодня законный выходной. Неужели мне нельзя расслабиться?

Дубровская хотела сказать ему, что она не собирается заставлять его пилить дрова или носить в ведрах колодезную воду. Речь шла лишь о прогулке с детьми, что само по себе, по недавним высказываниям Андрея, сулило отдых и развлечение.

– В самом деле, Лиза. Ты слишком напориста, – вторила сыну свекровь. – Забыла уже, как чувствует себя человек после рабочей недели?

– Ну, уж, наверно, не так, как после визита к массажистке, – благодушно заметил Андрей. Он был в курсе того, что Елизавета начала принимать сеансы массажа, и находил это занятие весьма полезным. Правда, это давало ему определенный козырь, не воспользоваться которым было грешно. Вот как сейчас. Легко и без хамства он поставил на место супругу, вздумавшую напомнить ему о родительских обязанностях.

В конце концов, торжественный выход отца семейства в компании жены и ребятишек все же состоялся. Мерцалов, одетый по случаю в белые летние брюки и рубашку с короткими рукавами, спустил коляску с близнецами на мощеную площадку перед домом. Лиза захватила с собой сумку со всем необходимым для малышей: водой, салфетками, памперсами, погремушками. Складывалось впечатление, что молодые родители, по крайней мере, идут в поход, а не в парк рядом с домом. Свекровь вышла проводить их на крыльцо.

Полуденное солнце раскалило крыши домов, и воздух казался тяжелым и неподвижным. Может быть, поэтому катание коляски по дорожкам парка быстро утомило супругов. Лиза чувствовала себя раздраженной. Ведь из-за долгих сборов Мерцалова они упустили прекрасные утренние часы и теперь вынуждены были шататься по солнцепеку. Сам же отец семейства воспринял прогулку как нечто героическое, поэтому сообщал о ней каждому, кто ему звонил. Надо заметить, что в его карманах помещалось пять штук телефонов, каждый из которых обладал собственным неповторимым сигналом. Когда замолкал один, начинал звонить второй, потом третий, и так без конца.

– Знаешь, я гуляю с детьми, – говорил Андрей невидимому собеседнику. – Да-да, они уже подросли. Шесть месяцев все-таки. М-да… Конечно, справляемся.

Дубровская пинала носками мокасин камушки на дорожке и время от времени зевала. Ее клонило в сон, ведь заняться ей было решительно нечем. Говорить с мужем не получалось, поскольку она не успевала вставить пару фраз в промежуток между трелями телефонов. Маша и Саша, убаюканные мерным покачиванием коляски, спали под пологом из тюля. Пройдет час, и они обязательно проснутся, полные сил и желания играть, в то время как их мать, утомленная бестолковой ходьбой по жаре, будет желать только одного: вытянуться в гамаке, закрыть глаза книжкой и заснуть. Впрочем, вместо гамака сгодилась бы софа на веранде, диван в гостиной или любой жесткости кровать. Принципиальным было лишь горизонтальное положение и тишина.

– Что-то ты слишком молчаливая, Лиза, – вывел ее из задумчивости голос мужа. – Разве я не выполнил то, о чем ты меня просила? Мы гуляем вдвоем. Рядом наши дети. Замечательно?!

– Ах да, – проговорила она, сразу и не сообразив, что наконец наступила тишина. Телефоны разом замолчали, словно все абоненты вдруг вспомнили про послеобеденный отдых. – Конечно, замечательно.

– Странная ты какая-то, – посетовал Андрей. – Тащишь меня из дома, а потом ходишь рядом и молчишь.

Лиза приняла упрек и, пытаясь исправиться, начала рассказывать ему что-то про малышей, пока не поняла, что это его абсолютно не интересует. Тогда она вспомнила пару забавных историй, которые совсем недавно нашла в газетах, но и эта попытка не имела успеха. Андрей кивал головой, но вид у него был такой отсутствующий, что становилось понятно: он сейчас далеко, блуждает где-то в своих мыслях. Словно в подтверждение ее подозрений, он поцеловал ее в висок.

– Прости, малыш. Я немного задумался. Но это по поводу работы. Ты ничего такого не думай.

Интересно, что он имел в виду под этим «ничего такого»? Он имел в виду женщину? Конечно, Мерцалов хотел развеять ее опасения, но сам, не желая того, только их пробудил.

– Если хочешь, ты можешь рассказать мне о своих проблемах на работе, – благородно заметила Лиза.

Но Андрей лишь отмахнулся.

– Зачем это тебе? – И добавил то, что стало для нее привычным: – Это тебя не заинтересует. Поверь мне, я уж знаю…

Когда он успел так хорошо изучить ее интересы? Или же он считает, что Лизу теперь интересуют исключительно детские темы?

Они заговорили о домашних делах, но разговор сам собой иссяк, как ручеек в жаркое лето. У каждого из супругов был свой круг общения и свои интересы. Точкой соприкосновения могли стать дети, но пока они были малы, и, вместо того чтобы соединять родителей, они их больше разъединяли. Родительские чувства пока лишь сладко дремали в молодом отце. Конечно, он заметил, что в его жизни произошли важные перемены, но времени для осознания их значительности у него было немного.

Когда один из пяти телефонов издал очередную трель, Андрей ответил почти радостно. Должно быть, бесцельное хождение с коляской по кругу тоже действовало ему на нервы. Он что-то говорил о заводе, о бумагах в своем сейфе и о процессе, который должен будет в скором времени начаться.

– Конечно, ты можешь подъехать сегодня. Что? Будет ли это удобно? Пустяки! Давай без церемоний. Ты же знаешь, что в понедельник я в офисе не появлюсь. Мне придется ехать в область…

Дубровская поняла, что кто-то должен приехать к ним, и это известие ее не порадовало. Это означало, что семейного ужина, скорее всего, не будет, как и вечерних посиделок в гостиной. Малышей ей тоже придется наверняка купать самой.

– Это мой коллега, – объяснил он, закрыв крышку мобильного телефона. – Досадно, что приходится заниматься этим в выходной, но дела не ждут. Но ты не беспокойся. Это не займет много времени. Речь идет о моей подписи на некоторых документах и нескольких письмах, которые я смогу прочитать позднее.

Они уже подошли к крыльцу, и Мерцалов прошел в дом, как он сказал, «освежиться перед встречей». Дубровская же осталась на улице с малышами, будить которых ей не хотелось. Она присела на лавочку под липой и достала из сумочки потрепанный томик женского детектива.

Лиза начала читать под монотонное жужжание пчел, чувствующих себя вольготно в густых зарослях дикого винограда. Жара отступала, и лучи солнца, скользящие по крыше дома и верхушкам вековых сосен, приобрели благородный бронзовый оттенок. Дубровская довольно зажмурилась, словно желая вобрать в себя краски уходящего лета.

Из дома вышла Ольга Сергеевна и, дав распоряжение дворнику, который прилаживал шланг, намереваясь полить цветы, села рядом с Лизой. Так они и сидели, лениво созерцая радужные блики воды, тонущие в зелени роз, многоцветье астр и гладиолусов, пока негромкий шорох шин на подъездной дороге не оповестил их о приезде гостя. Конечно, это был коллега Андрея, о котором он сказал на прогулке полчаса назад. Лизе и вправду не было дела до каких-то там бумаг, которые намеревался срочно подписать ее муж. Но ее апатия сменилась охотничьей стойкой, как только на мощеную площадку двора ступила стройная женская ножка.

Незнакомка вылезла из автомобиля, аккуратно поправила юбку, которая едва доходила ей до колена, взяла из салона кожаную папку на замке и пошла к крыльцу медленной грациозной походкой. Конечно, она увидела женщин на скамейке и, приостановив шаг, вежливо с ними поздоровалась.

– Добрый вечер, Ольга Сергеевна. Андрей Сергеевич, дома?

– Разумеется, он ждет тебя, – кивнула головой мадам Мерцалова. – Проходи, детка, в кабинет. Позже я принесу вам чай.

Незнакомка, которую свекровь по какой-то причине назвала «деткой», еще раз улыбнулась, но теперь уже Лизе. Конечно, она догадалась, что перед ней жена Андрея Мерцалова, но поскольку не была лично знакома с ней, свое приветствие жене босса она выразила коротким кивком головы.

– Кто это? – недоуменно спросила Елизавета, как только аккуратный зад девушки растаял за стеклянной дверью. – Андрей говорил мне, что к нему приедет коллега.

– Это и есть коллега, Жанночка Лисовец, – ответила свекровь. – Я же тебе говорила. Она сейчас работает у Андрея юристом.

Так вот какие юристы работают в фирме мужа! Елизавете вспомнилась недавняя история с волейболом и неудачный роман с Артемом Винницким. Крошка Жанна обладала редкой прытью, раз успела переместиться из дома профессора – в офис фармацевта, за недолгое время став «своим» человеком, которому позволено отвечать на личные звонки шефа и приезжать к нему в выходной «без всяких церемоний».

Эти открытия Лизу не порадовали. Не то чтобы она ревновала Лисовец к Андрею. Для этого у нее не было веских оснований. Однако чувство тревоги, ступившее к ней в дом одновременно с этой девушкой, не давало ей ощущения безопасности. Лисовец не была красавицей, но она довольно мила, образованна и, главное, всегда знала, что сказать и как себя повести. У нее была отменная фигура, которую Жанна умело подчеркивала зауженными юбками, приталенными пиджаками и глубокими вырезами блуз. Завитые в кольца блондинистые волосы она укладывала в высокую прическу либо распускала по плечам, в зависимости от образа, который хотела создать. Сегодня она играла роль роскошной деловой женщины, заглянувшей на огонек к своему начальнику. Женатому, между прочим.

– Что за необходимость тащиться с бумагами в субботу, словно на неделе для этого недостаточно дней, – проговорила Лиза, призывая свекровь в союзники.

Но та не намерена была потакать ревнивым настроениям невестки. Она встала, поправляя на себе платье.

– Пойду приготовлю им чай, – сказала она. – А тебе незачем беспокоиться. Можешь еще погулять полчаса. Благо погода прекрасная.

Но Дубровской уже было не до прогулки. Поставив коляску под навес, она по одному перенесла детей в дом. Близнецы стали уже довольно тяжелыми, и если раньше Лиза умудрялась перемещать их одновременно, то теперь сделать это ей было уже не под силу. Малыши, почувствовав, что их куда-то несут, тихонько закопошились на руках у матери.

Елизавета приготовила смесь и положила малюток в кроватки на бочок. Бутылочки она расположила рядом, на небольшом возвышении из сложенной в несколько раз пеленки. Этот способ нянюшка Лида называла «детдомовским», потому что он позволял накормить детей одновременно, не беря их на руки. Кстати, именно это изобретение позволяло Елизавете сэкономить немало сил, ведь в выходные она оставалась без помощи няни.

Дети весело агукали в своих кроватках, а Дубровская, улучив момент, вышла из комнаты на площадку второго этажа. Ее интересовало, уехала ли гостья. Но синий автомобиль по-прежнему стоял на липовой аллее, а дверь кабинета была плотно закрыта. По подсчетам Лизы, прошло уже около часа. Вряд ли столь долго Мерцалов стал бы выводить свои подписи. Насколько помнила Дубровская, они не были у него столь замысловатыми. Чем же занимались шеф и его подчиненная в наглухо закрытом кабинете? Здравый смысл говорил Лизе, что волноваться не стоит: вряд ли бы за этим общением скрывалось нечто большее, чем обыденные деловые отношения. Но женское предчувствие упрямо тащило Елизавету в другую сторону. Жанна – молода и привлекательна. Андрей – красив и богат и, кроме всего прочего, устал от своей замотанной детьми жены. Учитывая коварство Жанны, вдруг…

Дубровская перенесла детей вниз и заняла оборону в гостиной, откуда отлично просматривалась дверь, ведущая в кабинет. Детишки забавлялись, стуча ножками и ручками по развешанным над ними игрушкам. Дубровская, подперев щеку кулаком, делала вид, что наслаждается семейной идиллией.

Наконец в половине седьмого дверь кабинета распахнулась, и на пороге появились сам хозяин дома и его гостья. Муж пребывал в прекрасном расположении духа, и Лиза ревниво подумала, что она не сумела дать ему столько положительных эмоций, сколько, по всей видимости, преподнесла Жанна.

– Ах, вот они, мои проказники! – проговорил Андрей с такой радостью, что можно было подумать, что он только что вернулся из дальней поездки домой и счастлив видеть своих детей.

Жанна, разумеется, не могла сделать ничего иного, кроме как, изобразив на своем лице доброжелательную улыбку, начать лепетать:

– Ах, какое чудо! Прелесть!

На взгляд Дубровской, сюсюканье гостьи звучало неискренне. Но вряд ли Жанну в этом стоило винить. Сама Елизавета в подобной ситуации часто чувствовала себя по-идиотски. Неписаные правила твердили, что женщина и любовь к детям неразделимы. Показывая прохладное к ним отношение, можно было прослыть особой без сердца, сухарем в юбке. А кому хочется, чтобы тебя упрекнули в отсутствии женственности? Хотя сама Лиза редко испытывала экстаз при виде того, как чужие дети пускают пузыри. Впрочем, это ей не мешало любить собственных детей всей душой.

– Прелесть! Прелесть! – восторгалась гостья.

Но с главной своей «прелестью», законной женой, Мерцалов не успел ее еще познакомить, и, желая восполнить этот пробел, он вежливо кашлянул:

– Гм. Познакомьтесь, Жанна. Это моя жена Елизавета, – произнес он. – А это Жанна, моя сотрудница, юрист.

Женщины обменялись вежливыми кивками.

– Очень приятно.

– Мне тоже.

Хотя ничего приятного в этом не было. Жанна осторожно рассматривала жену босса, стараясь «на глазок» определить достоинства молодой женщины, сумевшей заполучить в мужья такого мужчину. Быть может, позже, в кругу своих подруг, сплетничая о том о сем, она скажет нечто такое: «Так… Ничего особенного в ней нет. На мой взгляд, довольно невзрачная». И в этом ее небрежном замечании прозвучит почти незаметная нотка зависти.

А Дубровская, в свою очередь, ревниво рассмотрев «сотрудницу» мужа, вынесет свой вердикт. Жанна привлекательна и моложе ее несколькими годами, но она – охотница, и это видно невооруженным глазом. Мужчины же, как дичь, только почувствуют, что их рассматривают как добычу, мигом путают след и уходят в другие места. Правда, это им не мешает перед тем, как вильнуть хвостом, немного развлечься.

– Вы – счастливая женщина, Лиза, – сказала Лисовец вполне искренне. – У вас симпатичные дети, замечательный дом… – возможно, она хотела добавить «чудесный муж», но в последний момент решила этого не делать. Кто знает, как оценит подобную вольность Мерцалов.

– Да, спасибо.

Они опять обменялись вежливыми улыбками. Но тут подошла свекровь и пригласила всех на ужин, включая Жанну. Надо сказать, Ольга Сергеевна чувствовала себя в своей стихии в присутствии гостей. Именно тогда ее таланты, как хозяйки большого дома, ценились по достоинству. Вот и сейчас она не без гордости провела гостью в столовую, где был сервирован ужин.

– Ах, какая красота! – не могла удержаться от вздоха Жанна, и эти слова бальзамом легли в душу Мерцаловой. Конечно, девушка не могла не оценить убранство стола, где каждый предмет знал свое место. Белый столовый сервиз, без позолоты и украшений, на бледно-зеленой скатерти смотрелся изысканно. Ваза с розами посередине и две свечи на разных концах стола добавляли уютной атмосфере загородного дома особую прелесть. Салфетки были продеты в кольца – для Ольги Сергеевны не существовало мелочей!

Андрей достал ради гостьи вино, хотя сам во время ужина чаще всего довольствовался минеральной водой. Лиза подумала, не слишком ли хлопочут вокруг рядовой сотрудницы, но возразить вслух не решилась. Лично она для Жанны ничего не сделала, разве что привезла в столовую коляску с близнецами. Это хоть чуть-чуть позволило сбавить пафос званого ужина при свечах.

Все сели за стол. Ольга Сергеевна подала рыбу и овощи, запеченные на гриле. Андрей разлил по бокалам белое вино. Тосты произносить не стали, да и случая подходящего в общем-то не было. Пили маленькими глотками, смакуя вкус, а сквозь открытые окна в столовую неспешно вливался аромат позднего лета. Говорили в основном Ольга Сергеевна и Жанна. Мерцалова задавала вопросы о родителях, о каких-то общих знакомых. Гостья отвечала охотно, демонстрируя с гордостью, что у нее полно влиятельных друзей. Лизу не особо интересовали подробности частной жизни знаменитостей, и она слушала вполуха, тем более что ей приходилось периодически вставать: поить близнецов водичкой, успокаивать, брать их по очереди на руки. Но, даже качая Машу, Елизавета искоса посматривала на гостью.

Жанна Лисовец вела себя безупречно. Она умело разделывала рыбу, умудряясь вести светскую беседу и не говорить с набитым ртом. Дубровская могла понять, почему такая девушка устраивала госпожу Винницкую. В роли профессорской снохи она была бы бесподобна: хорошо воспитана, занятна, внешне привлекательна. Рядом с Вострецовой Евой она смотрелась примерно как породистая борзая рядом с лохматой рыжей дворнягой. Вот только искренности в ней было не больше, чем породы в ее сопернице. Даже когда она улыбалась, глаза ее оставались холодными и пустыми, как у куклы. Но искренность и прямодушие были не в чести ни у Милицы Винницкой, ни у Ольги Мерцаловой.

Когда на стол подали черничный пирог, изготовленный по какому-то старинному рецепту, Жанна обратила свои кукольные глаза на Дубровскую.

– А вы чем занимаетесь, Лиза?

Вопрос был задан неумно, тем более что в этот самый момент Елизавета качала на руках Сашу. Мальчик мусолил беззубым ртом краешек ее блузки и никак не хотел засыпать. Соску он не выносил категорически.

Разумеется, Дубровская сообразила, что гостью интересует профессия, а не ее материнские обязанности.

– Мы с вами коллеги, – сказала она. – Я – адвокат.

– Когда-то была, – внесла свою лепту свекровь. – Слава богу, что это занятие уже далеко в прошлом. Признаться, я никогда не одобряла ее тяги к загадкам и расследованиям.

Лисовец непонимающе посмотрела на Лизу. То ли она придерживалась того же мнения, что и свекровь, то ли не разобралась, при чем тут адвокат и расследования.

– Я – адвокат по уголовным делам, – пояснила Дубровская. – Конечно, я не веду расследований. Моя задача – защита клиента на следствии и в суде.

– А! – понимающе закивала головой Жанна. – А вот я всегда предпочитала хозяйственные дела. Там меньше жути и больше денег.

Мерцалов иронически поднял бровь. Лисовец поняла взгляд начальника по-своему.

– Конечно, Андрей Сергеевич, я только хотела сказать, что предпочитаю реальную отдачу от того, что я делаю. Уголовщина мне претит. Я живу в благополучном мире, среди порядочных людей, и мне хочется заниматься чем-то столь же пристойным.

– Весьма разумно, – похвалила свекровь и с неудовольствием посмотрела на невестку. Сколько, мол, я тебе об этом же говорила?

Неизвестно, что задело Дубровскую: то ли осуждающий взгляд Ольги Сергеевны, то ли высокомерие Жанны и этот ее полупрозрачный намек на то, что Лиза занимается чем-то второсортным, «непристойным».

– Не знаю, не знаю, – сказала вдруг Дубровская. – Мне кажется, что в мире «порядочных» людей тоже происходят неприятные казусы. Взять хотя бы Винницких. Их сын Артем погиб. А ведь, по словам Милицы Андреевны, он приходился вам женихом, – тут Елизавета взглянула на мужа, наблюдая, какое впечатление это на него произведет.

Мерцалов остался спокоен, зато Ольга Сергеевна схватилась за сердце.

– Ох, господи, милочка! Честно говоря, это для меня новость. Ты правда собиралась замуж за сына Винницких? Какая потеря!

– Мы были очень дружны с его родителями, – уклончиво ответила Жанна. – Они всегда мечтали о том, что когда мы вырастем, то обязательно поженимся. Мы дружили семьями.

– Вы были бы чудесной парой! – с чувством произнесла Мерцалова, беря за руку Жанну. Должно быть, она всей душой выражала ей соболезнования.

По всей видимости, Лисовец не была признательна Лизе за напоминание о том, какой лакомый кусок уплыл некогда мимо ее носа. Артем Винницкий со всех сторон был привлекательной добычей.

– Да, Артема мы потеряли по вине одной бессердечной девицы, которая заявилась к ним в дом вместе со своим пьяным дружком, – сказала Жанна, ставя чашку на блюдечко чуть более порывисто, чем это требовали приличия. Фарфор жалобно дзынькнул. – Вот что бывает, когда люди из подворотни пытаются войти в наш мир. Именно поэтому я когда-то выбрала арбитраж. Во всяком случае, мне не приходится защищать всякое отродье.

– Говоря «отродье», вы, конечно, имеете в виду Еву? – уточнила Лиза. Она уже тоже завелась, потому что качала Сашеньку слишком активно для того, чтобы он заснул. – Вы считаете, что она недостойна защиты?

– Человек, лишивший жизни другого человека, недостоин ничего, кроме виселицы, – категорично заметила Жанна.

– Это с какой стороны посмотреть. Я вот считаю, что Ева не виновна в смерти Артема, и собираюсь это в скором времени доказать.

Мерцалов снисходительно улыбнулся.

– Дорогая, интересы девушки защищает, как я понимаю, другой адвокат. Мы с тобой говорили об этом. Так что пусть он занимается ее делом. В конце концов, кто виновен, покажет следствие.

Дубровская поняла, что проговорилась. Она была не готова сказать родным, что ведет защиту Вострецовой, а тот адвокат, о котором они сейчас вели речь, едва не вылетел из дела за рукоприкладство.

– Да, конечно, – поспешно согласилась она. – Защиту Евы ведет опытный адвокат, без пяти минут доктор наук, и он считает, что перспективы защиты приличные. Мы обсуждаем с ним все, что происходит, и я надеюсь, что в скором времени девушка будет освобождена.

Конечно, тут она хватила через край. Пока в освобождение Евы мог поверить только отчаянный оптимист. Но что не скажешь в запальчивости! Напыщенность гостьи действовала на нервы.

– Никогда бы не подумала, что у этой девицы хватит денег для того, чтобы нанять приличного адвоката, – озадаченно молвила Жанна. – Вы говорите о каком-то докторе наук.

– Разумеется, сама Ева вряд ли могла себе позволить подобную роскошь. Но мир не без добрых людей, правда, Андрей? – она подмигнула супругу. – Вот, Андрей Сергеевич финансирует юридическую помощь. Мне кажется, это очень благородно.

Неизвестно, что двигало в этот момент Дубровской, но она испытывала радостное возбуждение, видя, как лицо гостьи вытягивается. Губы ее оттопырились, и Лиза с удовлетворением заметила, что Жанна ничуть не привлекательна.

– Как, Андрей Сергеевич? – пробормотала она. – Вы даете деньги на адвоката для этой… убийцы?

Мерцалов почувствовал себя так, словно финансировал международный терроризм и его внезапно уличили в этом. Умом он понимал, что ничего постыдного в его поступке нет. Он всего лишь дал деньги няне его детей. Бог знает почему Лиза этот факт вывернула наизнанку, так, что ему внезапно стало душно. Разумеется, он не собирался оплачивать свободу какой-то там разбойнице.

Чувствуя, что сын находится в неловком положении, Ольга Сергеевна ринулась ему на помощь:

– Душечка, о чем вы подумали? Андрюша никогда не знал Винницких, впрочем, он незнаком и с этой… как ее… с этой девицей. У него доброе сердце. Он не смог отказать в помощи нашей няне. У той возникли семейные проблемы, и Андрей Сергеевич оказал ей материальную помощь, не более того. Конечно, он не выяснял, как она потратила деньги: купила себе еду или наняла для дочери адвоката.

– Да, – кашлянул Андрей, проглотив комок в горле. – Этим больше занималась Лиза. Честно говоря, я не интересовался делом. Мне не в чем оправдываться. Если девушка виновна, то ей не поможет никто, даже светило юриспруденции. Она будет отвечать по закону.

Возникла неловкая пауза. Конечно, Жанна была далека от того, чтобы обвинять своего босса в пособничестве убийце, да и к памяти ушедшего в мир иной Артема она относилась без особого трепета. Он умер. Она жива, и ей нужно строить карьеру и развивать отношения с теми, кто может быть ей полезен. Прошлого не вернешь. Именно поэтому она улыбнулась, стряхнув с себя тяжесть воспоминаний.

– Да бог с ним, с этим делом, – улыбнулась она. – Я думаю, эта девица не стоит того, чтобы мы сейчас портили себе вечер, говоря о ней. Бедняга Артем связался с ней на спор, знал бы он тогда, что заключает пари со смертью. Но довольно об этом… Мне лично очень по вкусу этот черничный пирог, – она подцепила вилочкой крохотный кусочек. – Ольга Сергеевна, дадите рецепт или это семейная тайна?

Ольга Сергеевна продала бы сейчас и военную тайну, лишь бы никто из их общих знакомых не узнал, что ее сын дал деньги на помощь девице, которая лишила жизни мальчика из приличной семьи. Ну, почему она тогда не поняла, что речь идет о тех самых Винницких? Она бы костьми легла, но не допустила позора.

– Конечно, детка, – всполошилась она. – Все, что захочешь. Сказать по правде, я не очень люблю делиться рецептами. Но что не сделаешь для дочери своих друзей? Передай отцу и матери мой привет и приглашение как-нибудь заглянуть к нам в гости. Правда, Андрей?

– Разумеется, – сказал тот, облегченно вздыхая. Разговор опять перешел на безопасные темы: знакомых и кулинарию. Вот только Елизавета, уложив сына в коляску, не желала принять участие в беседе. К пирогу она тоже не притронулась и выглядела подозрительно тихой. Наверняка задумывала опять какую-нибудь каверзу.

Ждать пришлось недолго.

– О каком пари вы говорили? – спросила она наконец.

Жанна, увлеченная беседой, сразу не поняла, о чем речь.

– Что? – произнесла она с улыбкой на губах.

– Вы сказали о каком-то пари, – пояснила Дубровская. – Якобы Артем связался с Евой на спор. Это правда?

Выражение лиц присутствующих за секунду стало каменным.

– Лиза, я тебя умоляю! – произнесла свекровь, делая страшные глаза. – Нам нет дела ни до этой девицы, ни до пари, в чем бы оно ни заключалось.

– Лиза никак не может забыть, что находится в декретном отпуске, – хмыкнул Андрей. Он желал обратить любопытство жены в повод для шутки. – Алло, дорогая! Ты не в процессе, а наша гостья не на допросе. Думаю, что твой доктор наук уже узнал все, что необходимо. Можешь расслабиться и съесть пирога.

Лисовец адресовала Лизе самую доброжелательную улыбку, на которую была способна.

– Лизе наверняка приходится ограничивать себя в мучном. После родов сложно восстановить форму.

Сказано это было самым сочувствующим тоном, но шпилька была слишком остра, чтобы ее не заметить. Дубровская, к сожалению, еще не успела вернуться к своим прежним параметрам. Каждый раз, уплетая на ужин что-нибудь сладкое, она испытывала угрызения совести и обещала себе начать новую жизнь с понедельника. Пока она кормила малышей грудью, у нее хотя бы оставалось оправдание своей лени: кормящая мать близнецов должна есть за троих. Но в последнее время молочные реки в ее груди иссякли, и она перевела детей на смеси и прикорм. Наступила пора привести в порядок фигуру. На это и намекала глазастая Жанночка Лисовец.

– Так все же о чем было пари? – спросила Лиза, мысленно призывая себя не поддаваться на провокации гостьи. Может, ее талия не так тонка, как раньше, зато ее лицо и волосы бесподобны.

– Пари? Да так, ерунда! – отмахнулась Жанна. – Обычная мальчишеская выходка. Он связался с этой… Евой на спор и, как мне кажется, победил. Но об этом лучше знает друг Артема, Валерий.

Продолжать допрос было бессмысленно, тем более что Ольга Сергеевна перехватила инициативу в разговоре. Она изо всех сил хотела сгладить впечатление, которое, возможно, произвел поступок Андрея на гостью. Остаток вечера был посвящен просмотру семейного альбома и сплетням о некоторых общих знакомых. Свекровь подала кофе в гостиную, и молодежь переместилась на широкий диван с множеством подушек. Там можно было уютно устроиться и говорить обо всем на свете. Близнецы чувствовали себя превосходно в манеже, где было полным-полно игрушек. Жанна вела себя довольно раскованно: весело шутила, смеялась и доверительным тоном рассказывала Мерцаловым о том, что ей удалось узнать от ее влиятельных друзей. По общему мнению, вечер прошел замечательно, и свекровь была не прочь повторить его вновь, пригласив родителей Жанны. На взгляд мадам Мерцаловой, молодые супруги жили слишком уединенно, и рождение близнецов вряд ли могло служить им оправданием. Сама она привыкла к более активной жизни. Пока жив был ее муж, отец Андрея, в их доме часто бывали гости. Но когда Сергея Аркадьевича не стало, жизнь их стала намного обыденнее и скучнее. Именно молодые супруги должны были сохранить старые связи и завести новые. Но Елизавета, слишком загруженная, сначала своей работой, потом детьми, пустила все на самотек. Вот и сейчас, после хорошо проведенного вечера, у Ольги Сергеевны не было уверенности в том, что Лиза осталась довольна. Она была печальна и вела себя так, словно ее лишили того, на что она рассчитывала.

Дубровская и вправду была разочарована, ведь вечер она собиралась провести наедине с мужем. Вместо этого ей пришлось лицезреть его коллегу, привлекательную юристку Жанночку Лисовец, и слушать то, что ей было малоинтересно. Конечно, она извлекла из болтовни гостьи пользу и узнала о каком-то пари, но вряд ли это открытие стоило прелести тихого семейного вечера. Они разошлись поздно, а на следующий день у Мерцалова была запланирована поездка, поэтому романтического продолжения вечера не последовало. Андрей рассеянно взглянул на пеньюар цвета выдержанного вина, который Лиза надела на себя перед сном.

– Красиво, – сказал он, зевнув. – А теперь давай спать. Мне завтра вставать ни свет ни заря. Надеюсь, ты хорошо провела время сегодня…

Глава 14

Валерия им удалось разыскать без труда. Он числился заместителем директора одной из фирм, занимающихся продажей недвижимости, где всем руководила его мать. Понятно, что сын большей частью в офисе появлялся после обеда и уходил раньше всех, предпочитая крутиться среди «золотой молодежи» в клубах да на тусовках. Вот и сегодня встречу он назначил в спортивном баре, куда он имел обыкновение заходить сразу же после занятий в тренажерном зале. Между тем был разгар рабочего дня, время, когда все корпят в офисах и на производстве, а не трудятся над совершенствованием своей физической формы.

Выглядел он как типичный представитель поколения тепличных детей – красиво, стильно, дорого: модная летняя куртка, дизайнерская стрижка и комплект автомобильных ключей на пальце. Увидев Василия, он иронично сощурился, наметанным глазом определив, что перед ним аутсайдер. Уж слишком нелепо смотрелся на нем костюм, словно снятый с чужого плеча, и портфель с потрепанными уголками.

– Так это вы адвокат? – спросил он недоверчиво. Должно быть, когда с ним договаривались о встрече по телефону, он ожидал увидеть перед собой, по меньшей мере, Генри Резника. Но рядом со странным пареньком в очках сидела девушка, довольно привлекательная, из чего Валерий сделал вывод, что она – секретарь. Это обстоятельство немного реабилитировало очкарика в плохо сидящем костюме. Он мог оказаться оригиналом вроде Коломбо, сыщика, сериал про которого Валерий просто обожал. Тот тоже появлялся повсюду в мятом плаще, но преступления щелкал, как семечки.

– Мы – оба адвокаты, – поправила его девушка. – Представляем интересы Вострецовой Евы. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

Валерий кивнул головой.

– Это та крошка, которая укокошила Артема?

– Это еще нужно доказать, – строго заметил адвокат в очках. – Пока ведется следствие, и мы рассчитываем на вашу помощь.

– Могли бы вы вспомнить все, что касалось отношений Артема и Евы? – попросила Дубровская. – Вы были близким товарищем Винницкого, и кому, как не вам, знать все нюансы их встреч.

– Ну, так это известно всем, верно? – удивился Валерий. – Они спали вместе, ну а потом она его убила. Я не знаю подробностей, но говорят, что Ева привела с собой дружка. Они взяли кое-что из имущества Винницких, а затем его порешили: стукнули чем-то тяжелым по затылку и смылись.

– Это официальная версия, – согласилась Дубровская, не в силах смотреть, как лицо ее коллеги на глазах мрачнеет. С недавних пор все, что касалось Евы, он воспринимал как личную обиду и готов был спорить до хрипоты с каждым, кто хоть слово скажет о ее виновности. – Вам самому не кажется странным такое объяснение событий? Два человека, любящие друг друга, заканчивают отношения трагически? Вы говорите «они спали вместе». Но, как я понимаю, вашего друга и Еву связывало нечто большее, чем просто постель? Артем сделал девушке предложение. Они собирались пожениться, разве не так?

Валерий смотрел на Елизавету так, словно она говорила что-то смешное и глупое.

– Это чушь. Артем никогда не стал бы жениться на Еве.

То же самое твердили Милица Андреевна и Жанна. Но те просто не желали признавать очевидные факты, поскольку ненавидели Еву и желали ее погубить. Валерий не имел повода для ненависти, и поэтому его утверждения звучали для адвокатов странно.

– Но позвольте! – вмешался Василий. – Мы согласны признать, что Ева не была для Артема хорошей кандидатурой на роль жены, но зачем отрицать очевидное? Винницкий сделал ей предложение, подарил обручальное кольцо. Они планировали свадьбу, нравится вам это или нет!

Валерий качал головой, делая вид, что все происходящее его только забавляет. Адвокаты верили в историю любви, где роль принца играл его друг, а роль Золушки – бедная медсестра Ева. Он бы предпочел назвать все это веселым розыгрышем, если бы не печальный финал.

– Да поймите вы! – не выдержал он наконец. – Никакой свадьбы Артем не планировал. С его стороны это был своего рода спектакль.

– Пари? – спросила Дубровская. – Вы говорите об этом?

Валерий удивленно взглянул на нее.

– Откуда вы знаете? Мне казалось, Артем держит наш спор в секрете. – Валерий не стал об этом распространяться даже, когда его вызвали на допрос к следователю. Это было их личное дело, и оно не касалось никого больше. – Впрочем, поскольку Тимон умер, у меня нет нужды хранить эту тайну далее. Тем более, как я понимаю, он все-таки кому-то проболтался. Не думаю, что моя история чем-то поможет вашей клиентке, но у меня уже нет сил слушать романтическую чушь о любви и свадьбе…

…В тот день их первой встречи с Евой приятели вышли на крыльцо больницы и немедленно закурили.

– Вот сука! – пожаловался Валерий, потирая лоб. Он до сих пор ощущал там приклеенную денежную купюру. Сестричка оказалась норовистая, как необъезженная кобылица, и парень еще не определился, злиться ему на нее или же восхищаться. Зато Артем был в прекрасном расположении духа, что, впрочем, было неудивительно. Во-первых, его травма оказалась вывихом, а не переломом, как им показалось сначала, и этот вывих девчонка вправила без труда. Во-вторых, шустрая медсестра, сама не зная того, отомстила другу за поражение на корте, которое Артем потерпел на утренней тренировке. Он отличался болезненным самолюбием и не выносил ситуаций, когда оказывался в проигрыше.

– Непростая штучка, а? – хмыкнул он. – Клянусь, ты не привык, чтобы тебя ставили на место, приятель.

– Да ничего в ней нет особенного, – хмуро отозвался Валерий. Он уже сделал выбор и теперь злился на рыжую девчонку за то, что она выставила его в смешном свете. Он действительно не привык к такому обращению. – Она заслуживала хорошей оплеухи, но, видишь ли, я не привык поднимать руку на женщину.

– К тому же она прехорошенькая, – заметил Артем.

– Она рыжая, – уточнил приятель.

Тут они замолчали. Винницкий все еще помнил, как выглядела ее грудь в вырезе белого халата. К тому же было что-то безумно притягательное в том, что сестричка надела халат на нижнее белье, и Артем видел очертания бюстгальтера и трусиков.

– Ты же знаешь, у меня девчонок пруд пруди, – продолжил Валерий, желая реабилитироваться. – На таких я даже не обращаю внимания.

– Было бы забавно посмотреть, если бы ты решился за ней приударить, – засмеялся Артем. – Жаль, что ты не догадался пригласить ее в кино после того, как она наклеила тебе бабки на лоб. Думаю, тогда вывихи пришлось бы вправлять тебе.

– Да ничего бы такого не случилось! – подавился от обиды Валерий. – Говорю тебе, она – обычная баба, и мне ничего не стоило бы приструнить ее, ну а потом затащить в постель.

– Тогда за чем же дело стало? – прищурил хитрый глаз Артем. – Попробуй!

– Даже стараться не буду, – зло отозвался приятель. – Я привык общаться с приличными барышнями, чтобы было не стыдно на людях появиться. Мне, видишь ли, небезразлично, что обо мне подумают. Этой рыжей телке хватило бы и заводской пельменной. Занесла нас нелегкая в эту больницу!

Он с ненавистью посмотрел на обшарпанные стены городской больницы и ступени, по которым взбирались такие же убогие пациенты.

– Ты так говоришь только потому, что она тебя зацепила. Интересная девочка, с характером, признай же это! Горячая, как огонь.

– Тогда не обожгись, дружище. Вижу, она тебе приглянулась. Тогда за чем же дело стало? Действуй, а я погляжу, – насмешливо отозвался Валера и кинул бычок специально мимо урны. – У тебя даже больше шансов. Тебе ведь она ничего на лоб не клеила.

– Мне фора не нужна. Я уговорю ее без всякого труда. Спорим, я завтра буду с ней ужинать, а потом мы станем пить кофе у нее дома?

– По-моему, ты переоцениваешь себя, дружище. Она зла, как ведьма. Уверен, завтра у тебя ничего не получится.

– Посмотрим, – загадочно молвил Артем и, как выяснилось, ошибся.

Назавтра рыжеволосая сестра выставила его за порог, даже не дав ему шанса проявить талант красноречия. Он выглядел как голливудский герой, и заинтересованные взгляды молоденьких медсестричек только подтверждали это. Но стерва в белом халате оборвала его на полуслове и ушла, словно у нее были дела поважнее, чем общаться с красавцем в приемном покое. Конечно, Валерий праздновал победу и даже жалел, что не заключил с приятелем пари. У него были все шансы выиграть. Теперь, когда он убедился, что Артему ничего не обломится, он стал подначивать приятеля на продолжение флирта. Время шло, и Винницкий использовал все известные ему способы покорения женского сердца: красивые слова, цветы, романтические предложения, но его успехи были совсем неубедительными. Ева позволила ему говорить, но не спешила падать жертвой его обаяния. Конечно, он вел себя осмотрительно и не делал ей откровенных намеков. Так можно было все испортить. Но теперь затащить ее в постель стало для Винницкого делом чести. Он уже проиграл Валере два ящика пива, мобильный телефон и некоторое количество денег. Здраво рассуждая, он должен был испытывать к Еве злобу и ненависть, но, как ни странно, ничего подобного он не ощущал. Вместо этого он втянулся в эти отношения и решил поднять ставки.

– Переспать с ней просто. Я уже на полпути к этому, – сказал он Валере.

– Конечно, – ответил тот злорадно. – Знаешь, я тут навел о ней справки. Твоя звезда спит со всеми, у кого есть желание. Мне кажется, ты просто не зацепил ее. – Винницкий вынужден был проглотить оскорбление. Он еще верил, что будет смеяться последним. – Не трать времени, дружище. В мире полно прекрасных женщин. Что ты мне пытаешься доказать? Ведь даже если эта дворняжка станет твоей, тебе стыдно будет ее вывести в люди.

– Это еще почему? – зло осведомился Артем.

– Сам знаешь почему. Она невежественна, невоспитанна, дурно одета. Тебе будет стыдно за нее перед друзьями. Поэтому раскинь мозгами: стоит ли эта крепость того, чтобы ее брать? Я не возражаю и дальше играть с тобой в пари, но, может, будет лучше признать поражение и отступить? Хочешь, я познакомлю тебя с Дашей? Чудная девочка. Клянусь, я с ней не спал.

Если Валерий хотел задеть своего друга за живое, то это ему удалось. Этот его менторский тон, каким он взялся поучать Артема, вызывал в том протест и желание противоречить.

– Все женщины одинаковы, – отозвался он. – Чем, интересно, твоя Даша отличается от Евы? Да, собственно, ничем, разве что кривлянья в ней больше. Что до меня, то мне всегда нравились естественные девушки.

Валерия этот спор только забавлял.

– Разуй глаза, дружище, – улыбнулся он. – Твоя Ева не естественна, как ты говоришь. Она примитивна. Ты видел ее сапоги? Клянусь, такие носят все вокзальные шлюхи. Она того же поля ягода. Удивляюсь, почему ты до сих пор ходишь с ней за руку. Может, ты ее как-то неправильно клеишь?

Он пытался обесценить Еву в глазах друга, и это казалось Артему особо обидным. Конечно, он переживал не за медсестру, а за себя самого. Если Ева – дешевка, но она не желает снизойти до него, то, спрашивается, кто он сам? В душе он соглашался с Валерием насчет примитивности Евы, но признать его правоту вслух было для него невыносимо – это все равно что расписаться в своей мужской импотенции. Он потратил на нее месяц своей жизни, а получил взамен поцелуй в щеку да благодарный взгляд, словом, то, что не имело для него никакой ценности.

– Нет ничего проще, чем купить девчонке новые сапоги, – он нашел в себе силы на улыбку. – Тогда она утрет нос твоей Маше и Даше.

– Приятель, если бы мозги сменить было так же просто, как купить новые сапоги, я с тобой бы согласился. Она никогда не утрет нос моей нынешней Маше и даже бывшей Наташе только потому, что она выросла на помойке. Есть такая хорошая штука, как генетика. Ты можешь одеть свою Еву в модное шмотье, но она никогда не станет такой, как те девчонки, с которыми я привык иметь дело.

– Я готов с тобой поспорить и думаю, что имею все шансы отыграться.

– Не знаю, о чем ты говоришь, но, по-моему, ты давно проиграл наш спор, – проговорил Валера, демонстративно доставая из кармана куртки мобильник, который еще недавно принадлежал Артему.

– Предлагаю играть по-крупному, – предложил Винницкий. – Обещаю, что я не только уложу ее в постель, но сделаю так, что все наши знакомые будут считать, что мне крупно повезло, и спрашивать, нет ли у Евы младшей сестры. Только уговор, ты никому не говоришь, кто она такая и откуда. Все будут думать, что она девочка из приличной семьи.

– Я буду молчать, как могила. Но у твоей протеже крупными буквами на лбу написано, откуда она взялась, – заявил Валера. – Ясно как божий день, что ее никто не примет за нейрохирурга. Дружище, ты зря потратишь время и деньги. На нее уйдет ведро шампуня, и ей придется покупать все, от трусов и колготок до туфель и курток.

– Я потрачу, тем более мой будущий выигрыш компенсирует все мои траты. Я хочу твой «Ягуар».

– Ты белены объелся, что ли? – испугался Валерий. – На черта я буду отдавать тебе свою тачку?

– Значит, ты уверен, что проиграешь?

– Да не в этом дело! Я просто не хочу играть в такие игрушки.

– Значит, ты способен спорить только на пиво?

– Нет, но… Кстати, а что получу я, если твоя любовница опозорится при всех?

– Мой «БМВ».

– О, была нужда! Мой «Ягуар» новый, а твоему «БМВ» место на свалке.

– Пять лет – не срок для иномарки. Плюс стереосистема, которую предки мне преподнесли на день рождения.

На лбу Валерия проявились горизонтальные морщины.

– Ну, я не знаю… Слишком неконкретные условия. Отдать «Ягуар» только за то, что твоя рыжая девка придет с тобой в нашу тусовку и не будет оттуда с позором изгнана, – это слишком большая роскошь.

– Да, но она туда придет не как очередная подружка, а как моя невеста. Я представлю ее всем как нейрохирурга, кандидата наук. Скажу, что ее отец занимается инвестициями в промышленность, а мать… ну, скажем, юрист или аудитор.

– Твоя девка сморкается без носового платка, а ты… инвестиционный бизнес, аудит.

– Тогда что ты теряешь? Если легенда рухнет, ты получишь выигрыш. Согласись, у меня нелегкая задача. Сделать из плебейки светскую красавицу – это не плевое дело.

С этим Валерий был согласен. Он как-то видел приятеля вдвоем с этой Евой, когда они шли в ресторан. Зрелище стоило того, чтобы заснять его на камеру. Девчонка неуклюже ковыляла на высоких каблуках и со стороны производила впечатление подстреленной утки. С чувством меры у нее были проблемы. Слишком яркий макияж, чересчур много веснушек, неприлично короткое красное пальто, ужасные сапоги-ботфорты, а если добавить к этому ее привычку круто выражаться, невыдержанность и необузданный характер, то задача, которую взялся решить Артем, была не просто сложной. Она была неразрешимой. Но Валерий хотел уточнить все нюансы.

– Тогда мы ограничим срок пари. Месяца тебе будет достаточно?

«За месяц ее можно будет научить пользоваться ножом и вилкой», – ехидно подумал он. Идея высмеять приятеля, да еще получить за это приз, казалась ему все более привлекательной.

– Шутишь? Высшее образование получают пять лет.

– Ну, на пять лет не рассчитывай. Два месяца.

– Четыре.

– Три, и ни дня больше. На кону стоит «Ягуар».

– Годится, три.

Они стукнули по рукам.

– Послушай, а как мы определим победителя? – пришло вдруг в голову Артему. – Даже если я сделаю из Евы выпускницу института благородных девиц, ты все равно будешь твердить, что она вышла из школы рабочей молодежи? Кто станет арбитром?

Валерий на секунду задумался.

– А хоть бы и Воронцов? Чем не кандидатура? – коварно улыбнулся он.

Эдик Воронцов по прозвищу Граф очень гордился своей родословной. Он утверждал, что его корни идут к тем самым Воронцовым, которые успели наследить в российской истории. Возможно, это был обыкновенный треп, но со стороны он выглядел убедительно. Во-первых, отец Эдика – известный профессор – держал дома целую библиотеку старинных книг, доставшихся им в наследство от предков. Он же собственноручно составил генеалогическое древо, в ветвях которого запутались графы, политики и ученые. Во-вторых, самой бестолковой ветвью мощного семейного древа был сам Эдик, оболтус тридцати лет с незаконченным философским, историческим и юридическим образованием. Он брался то за одно, то за другое, во всем был талантлив. Но его мятущаяся душа не выносила постоянства, поэтому он побросал все и прочно осел в клубах и ресторанах. Но дворянские корни давали о себе знать, и Эдик вносил в развеселую жизнь тусовщиков нотку аристократизма. Он брался рассуждать обо всем на свете, поощрял или осуждал, словно граф, которого по недоразумению занесло в наш век. Он любил размышлять о том, что мир катится по наклонной плоскости вниз, что настоящих интеллигентов, к которым он, разумеется, причислял и себя, остались единицы. Вот такому «аристократу» Валерий предложил выступить экспертом.

– Если Воронцов одобрит твой брак – отдам тебе «Ягуар», – пообещал Валерий. – Только что ты будешь делать на следующий день после своей помолвки, приятель? Составлять список гостей на свадьбу?

– Шутишь? – удивился Артем. – Объявлю о разрыве. Жизнь – сложная штука. Ева поймет. К тому же ты знаешь, что все это игра.

Его сильно напрягло предложение избрать экспертом Эдика Воронцова, но отступать было некуда. Тем более что он сам заварил эту кашу.

Время показало, что Винницкий просто не представлял, во что ввязался. Ева была безнадежна. Несмотря на то, что ее сердце оттаяло и она с охотой воспринимала знаки внимания Артема, придать ей светский лоск было непросто. От нее за версту веяло пролетарской закваской. Ева курила, из спиртных напитков знала только портвейн и водку. Она была остра на язык и способна осадить любого, кто посмел бы учить ее жизни. Вместе с тем она не была злопамятна, завистлива и расчетлива. Она была добра к своим пациентам и людям, которые нуждались в помощи. Артем с удивлением понял, что в ней полно положительных качеств, – вот только разглядеть их было непросто. Уличное воспитание давало о себе знать. Под слоем нарочитой грубости, какой-то бесшабашной лихости пряталась ранимая душа, которая пока не знала любви. Артем понимал, что на это можно делать ставку. Правда, Ева была не из тех, кому можно читать лекции о хороших манерах и требовать, чтобы она вела себя как леди. При малейшем нажиме у нее срабатывал инстинкт отрицания, и тогда она становилась неуправляемой. Поэтому Артем старался поступать так, чтобы она не ощущала давления. Он окружил ее вниманием и заботой и вел себя как рыцарь.

– Знаешь, никто никогда не относился ко мне, как ты, – говорила она.

«Еще бы! Когда на кону стоит «Ягуар», – думал про себя Артем.

Избранная им тактика начала приносить плоды. Ева перестала грубить и выражаться как сапожник. Сам Артем в жизни частенько употреблял сленг или крепкое словцо, но с подружкой следил за своей речью. Он водил Еву в рестораны, причем выбирал их тщательно. Нельзя, чтобы ее до поры до времени увидел кто-то из его знакомых. Но ему было важно, чтобы она научилась пользоваться приборами, разбираться в меню, в винах. Он даже подарил ей кое-что из одежды, но быстро убедился, что она не умеет все это носить. Ее тянуло на все яркое и блестящее. Артем пытался ей доказать, что красиво можно выглядеть, не оголяясь по пояс. Эта наука давалась Еве непросто. Она горячо протестовала, а когда он, доведенный ее упрямством до бешенства, выбросил ее блузку в урну возле магазина, дулась на него два дня. Правда, она не сказала ему ни одного резкого слова, что само по себе было удивительно.

Они стали близки, и Винницкий вынужден был признать, что в своей страстности Ева превосходит всех известных ему до этого женщин. Она в совершенстве постигла науку любви. Правда, Артем старался не думать, где и каким образом она приобрела свои чудесные навыки. «Наверняка она прошла огонь, воду и медные трубы», – думал он, наблюдая за ней с опаской. Где? В подвалах, квартирах друзей, на пустующих дачах, в ординаторской. С кем? С грузчиками, слесарями, приятелями по двору, дежурящими врачами. «Тьфу! – ему хотелось сплюнуть. Но внутренний голос говорил ему, что он не прав. – В конце концов, мне до этого какое дело? Я же не собираюсь на ней жениться. Хотя, конечно, любовница она изумительная».

Артем получал удовольствие от их встреч. Настроение ему портило пари, в которое он по глупости ввязался. Ему уже надоело быть учителем и играть несвойственную ему роль чистоплюя. Гораздо привлекательнее для него было расслабиться и наслаждаться. Три месяца казались ему теперь нереально коротким сроком, и он подумывал, получится ли ему удержать Еву в любовницах подольше. Ясно ведь, как только она узнает о пари или об отмене помолвки, она разом оборвет все отношения. А теперь, когда он узнал ее ближе, этого ему хотелось меньше всего. Правда, он тешил себя надеждой, что за три месяца пресытится ею, но пока в это верилось слабо. Для Евы не существовало запретов и приличий, и это сводило его с ума. Они занимались любовью где угодно и когда угодно. Она не говорила ему о своих страхах забеременеть, не ломалась и не торговалась, как все известные ему девицы, не просила денег, не требовала жениться.

Он познакомил ее с родителями, и его мать едва не слегла от сердечного приступа. Папа держался молодцом, но он был большой оригинал, и его мнение вряд ли могло считаться решающим. Ужин в семье профессора был своеобразной репетицией, но стало очевидно, что его подружка проверки не прошла. Она умудрилась настроить против себя мать за пять первых минут разговора. В другое время Артем только бы забавлялся растерянностью предков, но, вспомнив, что на кону стоит его честь и машина, испытал испуг. Если Ева поведет себя так же в присутствии Графа, результаты пари станут для него неутешительными.

Время летело как в кошмаре Кафки. Винницкий сделал Еве предложение не без внутреннего трепета. Его страшили последствия. Он не раз говорил о своих сомнениях другу, но Валерий его щепетильности понять не мог. Ему казалось, что нет ничего проще, чем дать отставку бывшей любовнице. Как-то раз он столкнулся с молодой парой в дверях модного магазина. «Кто прошлое помянет – тому глаз вон», – сказал он, церемонно целуя ручку опешившей медсестре. Его поразили тогда внешние перемены, случившиеся с рыжей девицей, по его памяти, первоклассной хамкой. Ева буквально расцвела, и Валерию нелегко было признать это. В ней появилась медленная грация, и сейчас она напоминала ему дикую кошку, укрощенную человеком. Ее зеленые глаза были по-прежнему беспокойны и полны огня, но вела она себя сдержанно, мало говорила, а если улыбалась, то делала это по-особому, самыми краешками губ. Одета она была просто, но со вкусом и легко могла сойти за девушку из приличной семьи, ту же самую Дашу или Наташу, о которых они некогда спорили с Артемом. Тут уж было впору ему обеспокоиться о судьбе своего драгоценного «Ягуара». Словно почувствовав его внутреннюю тревогу, Артем вежливо напомнил:

– Через три недели состоится пати у Эдика. Ты пойдешь?

– Я?! Да. Наверно.

– Очень бы хотелось тебя там увидеть. Нам с Евой не терпится сообщить всем кое-что сугубо личное. Верно, дорогая? – он приобнял Еву за плечи, а она, что было уже вообще немыслимо, слегка покраснела.

Надо признать, Артема связь с медсестрой тоже преобразила. Он оставил свою вульгарную привычку называть девушек «детками», «крошками» и тому подобным. К Еве он относился уважительно, и если бы Валерий не знал о пари, такое поведение он мог счесть вполне натуральным.

– Надеюсь, ты придешь, – настойчиво повторил Артем. – Ты ведь человек слова?

Он пристально посмотрел на друга, и этот взгляд был понятен лишь им двоим. Ева ничего странного не заметила. Она, по всей видимости, тяготилась обществом Валерия и даже не потрудилась скрыть облегчения, когда приятели, пожав друг другу руки, разошлись в стороны.

А через день позвонила Милица Андреевна и попросила Валерия о встрече. Он удивился, но в ее автосалон, конечно, зашел.

– Нам нужно спасать Артема, – были ее первые слова. Не тратя времени на предисловия, она поведала другу сына о своем беспокойстве. Сын, по ее мнению, находился в страшной опасности, но сам не осознавал этого. – Эта девчонка окрутила его, обвела вокруг пальца. Артем ведет себя как кретин. Мне кажется, эта девка ворует у нас вещи. Я не могу найти кольцо, а ведь оно лежало в моей спальне.

– Да. Но я-то что могу сделать? – удивился Валерий.

Тогда-то и прозвучало предложение съездить на курорт вместе с Евой. Милица Андреевна брала все расходы на себя. Поначалу Валерий удивился, потом рассердился – за кого его, интересно, принимают? Понятно, что Ева – вовсе не девушка его друга, а всего лишь предмет спора. Но Милица Андреевна-то об этом не знает! Она решила, что Валера вот так, за здорово живешь, предаст своего друга? Гнев он в себе подавил, но задумался. Друг, конечно, другом, но расплата близка. А вдруг он лишится своего «Ягуара»? В конце концов он согласился, решив, что его поступок – не предательство вовсе, а забота о приятеле. Может, он в самом деле попался в плен к этой рыжей стерве?

Ева встретила его спокойно. Она дежурила в тот вечер, и у нее как раз выдались свободные полчаса. Они вышли на крыльцо, благо погода стояла великолепная. Валерий затянулся сигаретой, предложив даме последовать его примеру.

– Я не курю, – сказала Ева, и он настолько этому удивился, что тут же бросил едва начатую сигарету. В этот раз он попал прямо в урну. – Зачем пришел? – девчонка явно не привыкла тянуть кота за хвост.

– Извиниться, – сказал он. – В тот первый раз, когда мы встретились в приемном покое, я вел себя неподобающим образом.

– Это точно, – подтвердила она. – Ты вел себя как хам.

– Можешь называть и так, но я хотел тебя отблагодарить, – продолжил он. – Ты помогла моему другу. Я не ожидал, что моя шутка окажется для тебя оскорбительной. Теперь я прошу прощения.

– Лучше поздно, чем никогда. Что еще?

– Еще я хотел выразить тебе мое восхищение. Ты здорово тогда меня поставила на место.

Улыбка тронула губы Евы. Сейчас, в этот погожий майский вечер, она показалась ему довольно привлекательной. Задорное лицо в лучах гаснущего солнца приобрело теплый оттенок, а волосы казались золотыми. У Евы была замечательная фигура, и белый халатик до колена это подчеркивал лучше, чем любая трикотажная майка. Валера не возражал, если бы такая пикантная медсестра сделала ему что-нибудь приятное, например, массаж. Уколов он до сих пор боялся.

– Еще тогда, когда ты прилепила мне купюру на лоб, я подумал, что ты восхитительная девушка, – продолжил он. – Ты удивительная. Не похожа ни на кого на свете.

– Что-то по тебе это было совсем незаметно, – усмехнулась Ева. – Я даже думала, что ты хотел меня ударить.

– Что ты! Я не бью женщин, тем более таких красивых.

– Женщин бить нельзя. Даже если они некрасивы.

– Да, конечно!

– Но ты ведь зачем-то ко мне пришел, верно? Наверняка не для того, чтобы говорить мне комплименты? Ну, выкладывай.

Валера потупил голову. Он все еще не мог избавиться от мысли, что поступает как-то не по-дружески. Но на кону стоял грандиозный приз, и к тому же, если все пойдет гладко, он сможет урвать еще и три недели с Евой на море. Он не сомневался, что это был бы великолепный отпуск. Пусть даже Артем, узнав о его вероломстве, отказался бы отдать ему свой «БМВ».

– Мне очень неприятно об этом говорить, но мне кажется, Артем использует тебя, – сказал он, с болью глядя в ее глаза. – Конечно, он – мой друг, и я должен был только наблюдать за всем этим, не говоря тебе ни слова, но я не могу. Ты достойна лучшего.

– С чего ты взял, что он меня использует? Артем любит меня. У него нет корысти лгать мне. Зачем? – Ева действительно не видела в этом логики. – Я – не богатая невеста и не управляющая банком. За мой счет не сделать карьеру и не обогатиться. Если Артем что-то во мне нашел, значит, это может быть только любовью.

Настал момент рассказать ей о пари, ведь именно оно и было той самой корыстью, которая толкала Артема в ее объятия. И еще, пожалуй, его неудовлетворенное мужское самолюбие. Но Валерий спасовал и начал говорить совсем не то, что могло ему помочь.

– У Артема всегда были женщины. Он непостоянен. Взять хотя бы его подружку детства Лисовец. Вот увидишь, он погуляет с тобой, а женится на ней. Ты же достойна большего, чем быть его кратковременным увлечением.

Лицо Евы стало мрачным, а может, просто солнце спряталось за крыши домов.

– Ты все время говоришь, что я достойна большего и лучшего. Уж не себя ли ты имеешь в виду? – зеленые глаза сузились и сверкали, как два лезвия.

– А почему бы и нет? – поддался он на провокацию. – Чем я плох?

– Наверно, тем, что ты не Артем.

– Дался тебе этот Артем! Говорю тебе, он – ненадежный человек… – поймав возмущенный взгляд Евы, он осекся. – Он по-своему хорош, но он никогда не посмеет ослушаться мать. Милица Андреевна имеет на него большое влияние. В самый ответственный момент, когда ты будешь на него рассчитывать, он тебя подведет.

– А ты нет?

– Нет.

– И что же за всем этим последует? Ты пригласишь меня на свидание?

– Я могу предложить кое-что получше. Может, мы смотаемся на курорт? Там узнаем друг друга, отдохнем…

На лице Евы появилась презрительная усмешка.

– И ты пойдешь на такие траты?

– Конечно. Номер на двоих, самый лучший. Питание, экскурсии. Все, как полагается. Все включено.

– А что после курорта, мистер Благородство?

– В смысле?

– В смысле, что будет после курорта? Мы поженимся? Свадьба включена или в ценник засчитывается только секс?

– Ну, зачем ты так сразу. Нам нужно друг друга узнать. Вдруг я тебе не понравлюсь.

Она рассматривала его, как гадкое ползучее насекомое.

– Если бы ты принес мне путевку, я прилепила бы тебе ее туда, где совсем недавно красовались деньги, – с недоброй улыбкой пообещала она. – А могла бы спустить тебя с крыльца, но, поскольку ты дружишь с человеком, которого я люблю, отвечу тебе словами. Я не поеду с тобой на курорт. У меня кожа очень чувствительна к загару. Ты не знал?

Валерий обалдело закрутил головой. Переговоры с Дашей или Наташей всегда давались ему намного легче. Здесь же он даже вспотел. Что себе вообразила эта проклятая медсестра?

– Может, подумаешь? – бормотал он.

– Пошел вон, – внятно ответила Ева. – Или ты предпочитаешь, чтобы я тебе обозначила маршрут? Иди и сделай так, чтобы Артем о твоей гнусной выходке ничего не узнал. Я буду молчать, но сделаю все возможное, чтобы исключить тебя из жизни моего жениха. Это у меня получится, поверь…

Ева сдержала слово. По крайней мере, первую часть обещания. Она ни словом не обмолвилась Артему, и Валерий был ей за это благодарен. Он еще несколько раз встречался с Винницким, и тот казался ему загруженным сверх меры. Он и сам нервничал, ведь приближался срок подведения итогов.

На вечеринку к Эдику Ева пришла в простом льняном костюме, который выгодно подчеркивал фигуру и соответствовал духу мероприятия: пати на открытом воздухе. Наверно, она немного нервничала, ведь это был ее первый выход в свет, но внешне выглядела невозмутимо. Увидев Валерия, она вежливо поздоровалась и тут же отошла в сторону, словно не испытывая к нему интереса. Артем ничего не заподозрил. Он вовсю знакомил подружку со своими знакомыми и с хозяином вечера Графом. Забавно, что представлял он Еву как ведущего нейрохирурга одной из клиник. Видимо, все еще помнил слова Валерия о том, что никто никогда не воспримет Еву как серьезную девушку с достойной профессией. Должно быть, Артем снабдил ее массой инструкций о том, как следует себя вести, потому что в течение вечера Ева держала себя вполне прилично. Она смеялась и шутила в меру, немного пила и совсем ничего не ела. Видимо, не могла поручиться за то, насколько изящно ей это удастся. Винницкий находился рядом, поддерживая ее за локоток. Он не оставлял ее ни на минуту. Может, он боялся, что его протеже отколет какой-нибудь номер, а может, ему просто нравилось находиться в ее обществе.

Валера вынужден был признать, что Ева выделяется среди девушек их круга разве что своей рыжей шевелюрой. Правда, сегодня даже ее огненные волосы приобрели благородный медный оттенок. Она держалась свободно, словно полжизни провела в светских тусовках, сплетничая о том о сем с самыми избалованными представителями золотой молодежи. Ее тактика была верна – поменьше говорить, побольше слушать, вставляя изредка что-нибудь вроде: «Это интересно!», «Да неужто?» Валерий был уверен, что, если поганку разговорить по-настоящему, она выставит на потеху всем свое деревенское нутро. Но прибегать к запрещенному приему, тем более на глазах друга, было не комильфо. Поэтому он привлек на свою сторону Жанну Лисовец.

Девушка и без того бросала на новую подружку Винницкого огненные взгляды. Валера знал, что родители друга рассматривали ее как выгодную партию своему сыну и всячески привечали Жанну в своем доме. Девушке Артем тоже нравился, но она была не из той породы людей, для которых демонстрировать на публике свои чувства – норма. Она изящно держала в руках бокал вина и медленно перемещалась по двору, отвечая на приветствия друзей, но ни на минуту не теряла влюбленных голубков из виду. Валере было известно, что Милица Андреевна делает на нее ставку. Он тоже решил поставить на нее свои фишки.

Улучив минутку, он поймал Жанну за локоть и, сделав пару комплиментов ее внешности, поведал ей небольшой секрет о том, что сегодня здесь намечается помолвка. Жанна наживку заглотила, и ее глаза стали точно у рыбы, такие же выпуклые и изумленные.

– Разумеется, я сказал тебе как другу, – шепнул он напоследок. – Не выдай меня. Я не хочу испортить сюрприз.

Напутствовав Жанну, он отошел в сторону, спокойно наблюдая за тем, как снедаемая ревностью Лисовец двинулась к Еве. Валера знал о том, что эта белокурая бестия способна искусно залезть под кожу любому, довести до тихого бешенства даже ангела, причем оставаясь спокойной и невозмутимой. Нужно было обладать стальными нервами, чтобы не дать воли эмоциям. Но Ева терпением не обладала и промолчать в ответ на колкости Лисовец она бы не сумела при любом раскладе. Оставалось гадать, как поступит рыжая оторва: выльет вино на платье сопернице или предпочтет выдрать белокурый локон. И то и другое годилось для начала скандала.

Жанна выбрала превосходный момент. Артем, не оставляющий свою пассию ни на минуту, вдруг куда-то весьма кстати ушел, а Лисовец, наоборот, подошла. О чем уж они там говорили, Валерий не слышал, но губа блондинки нервно дернулась, в то время как рыжая приобрела вдруг бравый вид. Она, вне всяких сомнений, сказала что-то резкое своей собеседнице, но умудрилась сохранить при этом на лице улыбку и нормальный цвет лица. Жанна, видимо, неудовлетворенная беседой, предпочла удалиться, а к Еве подскочил разгоряченный жених. Он только что сделал объявление о своей помолвке, и Граф, взяв на себя инициативу хозяина, сообщил об этом вслух.

Молодые целовались, а Валера стоял в стороне с нетронутым бокалом вина в руке и отрешенно наблюдал за тем, как рушатся его надежды…

Глава 15

– Вот, пожалуй, и все, – закончил Валерий свой рассказ и взглянул на собеседников. – Только имейте в виду, я не намерен выступать со своими откровениями на публике. Я вам дал информацию к размышлению, делайте с ней что хотите.

– Но я так понимаю, вы рассказали не все, – заметила Дубровская. – Кто выиграл пари?

– Какая разница? – мрачно осведомился Василий. – Все одно, мерзость. Так, значит, забавляется золотая молодежь? На кон против железки на колесах ставятся человеческие чувства: любовь, дружба, привязанность.

Он не стал вслед за Цицероном восклицать: «О времена, о нравы!», но история, рассказанная Валерием, потрясла его до глубины души. И дело, пожалуй, было даже не в пари. Во все времена мужчинам было свойственно желание соперничать за право обладать понравившейся женщиной. Чтобы доказать свою лихость и привлекательность, они не гнушались заключать пари. Ничего похвального в этом, разумеется, не было. Но все же иногда такие истории повторялись. Здесь же в основе интриги лежала обыкновенная скука. Молодежь, не обремененная думами о хлебе насущном, просто развлекалась как могла. Во главе угла стояло даже не удовлетворение мужского тщеславия, а выигрыш автомобиля. О чувствах Евы никто даже и не задумался. Ею воспользовались, а потом за ненадобностью выбросили на обочину.

– Ну, положим, насчет железяки на колесах это вы загнули, – молвил Валера, полностью подтверждая мрачные думы Кротова. – «Ягуар» – между прочим, классная машина. Да и покажите мне дурака, который на ветер выбросит чертову кучу бабла?

– Вас никто не просил ввязываться в этот спор, – заметил Кротов.

– Так получилось. Честно говоря, я был уверен в выигрыше. Стал бы я иначе рисковать? Грешным делом, я тут думал, не был ли Граф в доле с Винницким? Обычно он был куда более критичен, просто невыносим, а тут совсем не злобствовал. «Пикантная штучка, – сказал он Артему. – Во всяком случае, тебе не будет с ней скучно».

– Ну, и, конечно, вы сразу же передали Артему свой «Ягуар», – сказала Елизавета. Финал спора все никак не давал ей покоя. В конце концов, почему он оборвал рассказ на самом интересном месте?

– Честно говоря, я не хотел этого делать, – поразмыслив, сказал Валерий. – Но когда Артем начал настаивать, я напомнил ему об условии, которое он не выполнил.

– Что за условие?

– Артем не порвал с Евой, – Валерий торжествующе уставился на адвокатов. Видимо, он также радовался и тогда, при разговоре с Винницким, когда нашел хоть слабую, но зацепку не исполнять условия пари. – Я ему пообещал передать автомобиль сразу же, как он порвет отношения со своей рыжей подружкой и мне об этом станет известно. Видите ли, я не хотел голубкам дать возможность договориться за моей спиной: провернуть этот спектакль, а после получения приза еще и кататься на моей машине у меня на глазах. Это было бы нечестно. Артем должен был порвать все отношения с Евой, сказав ей о том, что между ними все кончено.

– Но Артема что-то остановило? – Лиза еще верила в то, что причиной колебаний Винницкого была любовь. Разве так не бывает? Искра между мужчиной и женщиной может зажечь огонь в сердце даже тогда, когда этого никто не ждет. Пусть Артемом Винницким изначально двигал расчет, но все равно настоящие чувства взяли верх, и он отказался от приза. Это было так романтично, что напоминало кино.

– Не знаю почему, но Артем не выполнил свое обещание сразу же, – сказал Валера. – Он оттягивал объяснение с Евой, что мне было на руку. Я поставил вопрос ребром – или машина, или девица. Он, на мой взгляд, валял дурака. Я бы на его месте ни минуты не сомневался, а у него находилась куча отговорок. Я его подкалывал тогда: «А что, Тимон, уж не влюбился ли ты часом? Ничего не имею против, но ты же знаешь – с милой рай и без «Ягуара». Он только отмахивался: «Не болтай ерунды. У меня все по плану. Лучше ставь машину на прикол, а то еще разобьешь ее или поцарапаешь». Так все и тянулось до последнего дня.

– А вам известно о том, что Винницкий все-таки решился объясниться с Евой? Это произошло в день, предшествующий его смерти, – Василий мог прожечь в Валере дыру, настолько испепеляющим был его взгляд. – Артем все же решился сделать это. Он заявил Еве, что свадьбы не будет.

– Да, но ведь она его за это и убила? – хитро прищурился Валерий. – Значит, мне некому отдавать выигрыш.

– А вас эта ситуация, как я вижу, устраивает?

Валерий поднял руки в знак капитуляции.

– Ничего подобного. Я же потерял друга.

Он еще называл эти отношения дружбой. На взгляд Лизы и Василия, его лучшим другом был «Ягуар». Валерий даже не потрудился изобразить на своем лице печаль. Смерть приятеля принесла ему облегчение.

– У меня какое-то смутное чувство, что вы меня за что-то осуждаете, – сказал он, поглядывая на адвокатов. На их лицах явно читалось презрение. – Но будьте же справедливы, этот спор затеял не я…

– Вы на него согласились. Тогда чем вы лучше Винницкого?

– Не нужно драматизировать! Между прочим, от этого пари страдал только я! – воскликнул страдалец самым что ни на есть несчастным голосом. – Я терял машину. Винницкий получал выигрыш. Ева тоже не оставалась на бобах.

– Вот как! – изумилась Лиза. Способность Валерия перевоплощаться вызывала у нее только насмешку. – Что же получила Ева? Место в тюрьме? Камеру на светлую сторону? Комфортабельные нары?

– Ну, на нары-то она попала по своей глупости, – заметил Валерий. – Ни я, ни бедняга Тимон к этому отношения не имеем. Вы хотите знать, что получила Ева? А светское воспитание? А манеры? Это, по-вашему, не в счет? Я уж не говорю о нескольких месяцах сытой и полной удовольствий жизни. Артем привил ей вкус, умение одеваться и краситься. Она научилась вести себя не как вокзальная хамка, а как приличная девушка. Чтобы обрести такие навыки, некоторые дамы идут на специальные курсы. За плату, между прочим! Ей же предоставили на блюде, включая модную одежду и обувь.

– Не могу это слушать! – воскликнул Василий, зажимая уши. – Вы хотя бы понимаете, как вы мелки? Как вы ничтожны?

Дубровская испугалась, что ее напарник, чего доброго, нападет на Валеру с кулаками. Когда, спрашивается, он успел стать таким драчуном?

– …Ева принимала ваши игрища за чистую монету. Она полюбила Артема, и мне об этом известно. Сейчас она терзается чувством вины. Но я знаю, что она не убивала Винницкого. Она переживает, что не смогла уберечь его от смерти. Она мучается. Она страдает и до сих пор любит… такого подлеца!

Елизавета смотрела на своего коллегу во все глаза и только сейчас стала осознавать невероятную вещь: у Кротова, похоже, появились чувства к Еве. Только этого сейчас им не хватало. Если он будет вести защиту на эмоциях – он все провалит. Его и так уже едва не выставили из дела за драку, а он опять готов кидаться в бой. Так недолго перебить всех свидетелей!

– Полегче, Василий Иванович, – попросила она, цепляя его за рукав. – Во всяком случае, мы должны поблагодарить Валерия за его откровенность.

– Да уж вижу цену этой вашей благодарности, – обиженно произнес свидетель, поднимаясь с места. – Я перед вами душу вывернул, а в ответ получил только оскорбления и насмешки. Не рассчитывайте, что я буду свидетельствовать против Винницкого на суде. Вдруг еще найдутся охотники читать мне мораль.

Он надел ключи на палец, по всей видимости, от того самого «Ягуара», из-за которого ему довелось пережить столько страстей. Небрежно кивнув Дубровской, он не удостоил Василия даже взглядом. Теперь он убедился точно, что этот адвокат в мешковатом костюме никакой не Коломбо, а просто дурак, который ничего не понимает в жизни…

– Ну и ну! Что ты на это скажешь? – Василий находился в самом боевом расположении духа. – Видите ли, Ева должна благодарить их за светское воспитание и тряпки с барского плеча. Уму непостижимо, откуда берутся такие моральные уроды?

Лиза молча разглядывала своего приятеля, размышляя, как деликатнее сообщить ему о своем сногсшибательном открытии. Но тот был весь во власти эмоций и не замечал ничего: ни направленного на него задумчивого взгляда, ни ее молчания.

– Клянусь, я теперь начинаю думать о том, не было ли у этого молодца умысла на физическое уничтожение Винницкого! Если взять во внимание то, что «Ягуар» ему дороже чести и совести, то этот вывод напрашивается сам. Артем хотя и не без колебаний, но все-таки решился дать Еве отставку. На следующий день его нашли мертвым. Кому это выгодно? Еве? Да ни за что на свете! Я говорил с ней, и представляешь, она до сих пор думает, что с Артемом случилось временное помешательство и он был намерен продолжать с ней отношения. А вот для прекрасного друга Валерия расклад был совсем иной. Разрыв между Евой и Артемом означал лишь одно – наступила пора платить по счетам, а платить ой как не хотелось! А что ты думаешь, Елизавета Германовна?

Дубровская, помолчав, ответила:

– Я думаю, что ты влюбился в Еву, – сказала она, как рубанула топором, и на мгновенье наступила мертвая тишина. Василий во все глаза смотрел на свою коллегу. То ли переход с темы на тему давался Василию тяжело, то ли Дубровская и в самом деле попала прямо в точку, но Кротов ответил не сразу.

– Не знаю, почему это тебе пришло в голову. Ева – моя клиентка, и я ее защищаю, как могу, – проговорил он, до крайности озадаченный.

– Ева – и моя клиентка тоже, но мне почему-то не приходит в голову защищать ее кулаками. Я следила за тобой. Если бы я не завершила разговор с Валерием, ты бы устроил скандал или еще того хуже – двинул бы ему в челюсть, как сделал это раньше, с Бирюковым, – она говорила, глядя ему в глаза. – Знаешь, мне доводилось защищать убийц и насильников, но я никого не хлестала по щекам, как бы противны они мне ни были. Я заставляла себя относиться к защите как к своей работе и никогда не стирала грань между личным и профессиональным.

– Ты думаешь, я стер эту грань?

– Да, – честно ответила Дубровская. – И я думаю, это может повредить делу.

– Елизавета Германовна, я не могу оставить защиту, – испугался Вася. – Впредь я готов вести себя осмотрительнее, но прошу, не делай таких выводов.

– Вот теперь и ответь сам. Тебе очень нравится дело или…

– …мне нравится Ева? – Кротов во все глаза смотрел на Дубровскую. Похоже, это открытие ошеломило его самого. До этого момента он просто не задумывался о том, как относится к Еве. Ему нравилось быть с ней рядом, говорить с Евой и чувствовать себя ответственным за ее судьбу. А вот сейчас его коллега утверждает, что у него к Вострецовой любовь. Когда она успела появиться, любовь эта? – Может, у меня гипертрофированное чувство ответственности? – спросил он неуверенно, но Дубровская только покачала головой.

– Когда ты начал заниматься делом, ты вел себя совсем иначе. Помнишь, каких трудов стоило мне заставить тебя взглянуть на конфликт ее глазами? Это сейчас для тебя само собой разумеющееся, что Ева не убивала Артема, а тогда ты готов был защищать всех – Милицу Андреевну, ее мужа, – только не свою клиентку. Что же произошло? Что случилось с тобой, что ты бросился с кулаками на Бирюкова, человека, который, неумело защищая себя, оговорил Еву? Такое в адвокатской практике случается сплошь и рядом, но никогда не кончается рукоприкладством со стороны адвоката.

– Я был взбешен, что Бирюков поступил как предатель, – тихо сказал Василий.

– А сейчас взбешен тем, что Артем и Валерий поступили как мерзавцы, – усмехнулась Лиза. – Скажи, а до дела Евы ты, как адвокат, встречал только исключительно хороших людей? Чудесные подсудимые, не менее чудесные потерпевшие, замечательные свидетели, добрый дяденька-судья и прокурор-душка?

– Нет, – Василий замялся. – Дело в том… Я не хотел тебе говорить об этом, но… но у меня не было клиентов. Это мое первое дело.

– Ох! – изумилась Лиза. Сегодняшний день был богат на открытия. Она взяла к себе в напарники практически стажера! – А как же твоя докторская диссертация? – умоляюще произнесла она, надеясь, что ее коллега сейчас же поправится и скажет ей, что он просто неудачно пошутил, а дела у него, как у любого адвоката, есть и были.

– Нет, с докторской диссертацией у меня все в порядке, – ответил Василий. – Просто мне недоставало практики, вот я и решил поработать адвокатом. Но как-то так сложилось, что до сих пор ко мне никто не обращался за юридической помощью.

– Кроме меня… – произнесла она удрученно, радуясь, что хотя бы их не слышит ее супруг. Андрей не преминул бы ей заметить, что неразборчивость в людях – ее основная черта. Выдать начинающего адвоката за светило науки, без пяти минут доктора и практически Плевако, на это была способна только она, Лиза Дубровская.

– Да, но я ничего ведь еще не успел испортить, – выдвинул очередной аргумент Кротов. «Кроме того, что слегка поколотил обвиняемого, оскорбил свидетеля и влюбился в свою подзащитную», – с тоской подумала Елизавета.

– Да, но что мы имеем, Василий? Ничего! Ни единого доказательства невиновности, только клубок любовных историй. Что ты намереваешься рассказать судье? О своей любви? А если он с тобой не согласится, стукнешь его по лбу его же молотком? Ох, Василий, Василий, чувствую, попадем мы в переплет.

Дубровская, что было на нее совсем не похоже, надеялась только на чудо, а это свидетельствовало о том, что защита зашла в тупик…

– Ну, как там твой профессор? – поинтересовался этим же вечером супруг. Они сидели в гостиной и пили чай перед телевизором. – Справляется с защитой?

Лиза только кивнула головой, не смея взглянуть Андрею в глаза. Иногда он проявлял просто чудеса проницательности. Вот и сейчас он мог запросто сообразить, что молчание жены ничего хорошего не означает.

– Ты знаешь, я могу подкинуть ему неплохого клиента, – заметил Мерцалов. – Твой знакомый – просто находка. Адвокат, доктор наук, весьма неплохое сочетание. Ко всему еще он, видно, не рвач: гонорар запросил очень скромный.

«А какой еще гонорар может запросить начинающий адвокат за свое первое дело?» – подумала Лиза и порадовалась тому, что ее муж был не в курсе шокирующих подробностей.

– Когда я работала, ты мне не подсылал клиентов, – с легкой обидой заметила Лиза. – Откуда такая щедрость? Тебя так пленила его научная степень?

Мерцалов довольно улыбнулся. Нынешнее положение вещей, когда его жена сидела с малышами дома, его вполне устраивало. Конечно, он заметил, что она стала обидчивой и даже слегка подозрительной, но это ей даже шло. Во всяком случае, ему не нужно было ее искать, обрывая телефоны и гадая, не попала ли она снова в переплет. Бог весть, где она находила дела и клиентов, но Мерцалов беспокоился каждый раз, когда узнавал, что его жена опять носится с очередным подонком, место которому было не среди приличных людей, а где-нибудь в резервации, за колючей проволокой.

– Первое достоинство твоего профессора в том, что он – мужчина, – произнес он, чем вызвал у жены новый приступ раздражения. – Он больше нацелен на победу, он напорист и, конечно, не зависит от всех этих женских проблем: детей и их болезней, ПМС и просто дурного настроения. Если бы что-нибудь этакое случилось со мной, я бы предпочел, чтобы меня защищал мужчина.

– Буду знать, – мрачно проговорила Лиза.

– Ну, не дуйся. Если бы я остался единственным мужчиной на земле, то моим адвокатом стала бы ты, – улыбнулся он, должно быть, полагая, что сделал Елизавете комплимент.

Мерцалов, конечно, шутил, но Лизе вдруг некстати вспомнилась Жанна Лисовец. Она была ее коллегой, да и ко всему прочему женщиной. Между тем Андрей относился к ней весьма терпимо и даже обсуждал деловые вопросы. Чего здесь было больше: признания ее профессионализма или же интереса к ней как к женщине? Дубровская решила не развивать эту мысль, поскольку ни к чему хорошему это бы ее не привело. Бог с ней, с Лисовец! Лиза будет надеяться на то, что у мужа не такой дурной вкус, чтобы найти что-то особенное в стеклянном взгляде кукольной блондинки.

Через день ее навестил Кротов. Дубровская гуляла в парке с близнецами и впервые вывезла их на легкой прогулочной коляске. Дилижанс убрали в подвал, надеясь подарить кому-нибудь из знакомых, у кого вдруг появится двойня. Андрей, правда, посмеиваясь, заявил, что это приспособление может сослужить им неплохую службу, если вдруг Лиза еще раз решит родить. Кто знает, может, ее организм приспособлен вынашивать детей пачками?

Вспомнив об этом, Дубровская ощутила досаду. Похоже, с недавних пор муж стал воспринимать ее как контейнер для вынашивания младенцев, его будущих наследников. Ко всему еще он стал величать Лизу мамой. «А где наша мама? – говорил он, сюсюкая с близнецами. – Мамуль, ну-ка принеси нам водички, а мне сделай чай». Дубровская наотрез отказывалась усыновлять собственного мужа и верить его словам о том, что «их отношения поднялись на новый уровень». Что это был за уровень? Когда жена становится товарищем по койке? Интересно, когда у Саши и Маши появятся свои дети, он будет величать ее бабушкой?

Так, размышляя о невеселом, она везла коляску по дорожке парка рядом с Кротовым. Под ногами шуршали первые опавшие листья. Было солнечно и тепло, но уже совсем не по-летнему. Василий что-то рассказывал ей о своем последнем визите в изолятор. Лиза слушала вполуха, пока вдруг до нее не дошло, что Кротов сообщил Еве все, что он узнал о пари.

– Господи! Зачем ты это сделал? – удивилась Елизавета. Ей стало жалко Вострецову. Узнать о вероломстве любимого мужчины, тем более после его смерти, было нешуточным испытанием.

– Ева имеет право знать, – сурово заметил Василий.

– Ну, и как она к этому отнеслась?

– Она не поверила, – вздохнул он. Этот визит в тюрьму ему самому дался непросто. Он долго думал над тем, стоит ли говорить Еве правду или же позволить ей и дальше жить в плену своих иллюзий. Но недавнее заявление Дубровской о том, что он, по всей видимости, влюблен в свою клиентку, хотя не отдает себе в этом отчет, подтолкнуло Василия к решительным действиям. Ему было невмоготу слышать от Евы очередные откровения из ее отношений с Артемом, горькие сожаления о том, что произошло. Винницкий не стоил ее слез, о чем молодой адвокат, не теряя времени, ей и сообщил. Его рассказ вызвал недоумение. Ева наотрез отказалась верить словам Валерия. Тем более она знала, что это был за фрукт.

– Этому человеку нельзя доверять, – сказала она. – Все, что он говорит, это выдумка от начала до конца.

– Но тебя не смущает то, что его рассказ совпадает с тем, о чем говоришь ты даже в деталях? Обстоятельства вашего знакомства, ухаживание Артема за тобой, странная роль учителя и покровителя? Когда влюбляются в человека, то стараются принимать его таким, какой он есть, а не бросаются немедленно кроить и переделывать его по своему вкусу.

– Ты-то откуда знаешь? – сердито спросила Ева. – Когда любишь человека – хочешь, чтобы он был лучше. Разве это не естественно?

– Но я же тебя не переделываю!

– Да. Но при чем тут ты?!

Действительно, при чем? Василия окатило удушливой волной. Он позволил себе увлечься, но ведь Ева ничего не знала о его чувствах. Честно говоря, он сам о них узнал совсем недавно.

– Мне так кажется… – пробормотал он.

– Ты так говоришь потому, что тебе наверняка не приходилось упрекать свою умную девочку в том, что она себя не так ведет, слишком ярко красится и позволяет себе ругаться, как извозчик, – предположила Вострецова. – Ну же, скажи, ведь такого не было?

– Не было, – обалдело произнес Василий. Он как-то уже забыл сказочку о своей девушке – кандидате наук, которой совсем недавно потчевал Еву. У его клиентки оказалась хорошая память. Сам не желая того, он поставил себя в глупое положение.

– Артем подарил мне обручальное кольцо и объявил о нашей помолвке. Разве это не доказательство его любви?

– Это была игра, как ты не понимаешь? – начал заводиться Кротов. – Он не женился бы на тебе. Это говорила его мать на очной ставке. То же самое повторил Лисовец и негодяй Валерий.

– Ты говоришь о кучке враждебно настроенных людей! Нашел кому верить! Милица Андреевна на дух меня не переносит. То же самое скажу и про милашку Жанну. Она мечтала о замужестве. Разве она могла допустить, чтобы место жены Винницкого заняла другая девушка? Ну, а дружок Валера – просто похотливый кретин. Видел бы ты его, когда он предлагал мне с ним скатать на море! У него даже ладони были влажными от пота. Когда я ему отказала, он, конечно, не посмел меня оскорбить, но затаил злобу. И ты мне предлагаешь верить словам этих людей?

Василий с отчаянием смотрел на нее. Тот, кто сказал, что любовь слепа, попал в самую точку.

– Но Артему-то ты веришь? – спросил он, чувствуя, что бестолково бьется лбом о каменную стену. Ева не хотела его услышать. – Он сказал, что разрывает с тобой все отношения. Чего тебе еще нужно?

– Он не говорил, что разрывает со мной отношения, – упрямо твердила Ева. – Он сказал, что пока не может на мне жениться. Это не одно и то же! Он предлагал встречаться с ним и дальше…

Вспомнив признание Валеры о том, что Винницкий хотел продержать Еву в любовницах подольше, Василий скрипнул зубами. Он был слишком старомодно воспитан для того, чтобы сообщить девушке некоторые грязные подробности разговора двух друзей.

– …если бы я тогда проявила понимание, то ничего бы не произошло. Мы продолжили бы встречаться, а там… кто знает? Может, все сложилось бы хорошо.

Но взгляд Евы уже не горел боевой отвагой. Она заметно погрустнела. Видимо, защитительная речь отняла у нее немало сил. Почему все вокруг только тем и занимались, что пытались разоблачить то ее, то Артема? Почему никто не верил в то, что они могли просто любить друг друга? Даже ее адвокат, тонкий и понимающий Василий, твердит как заведенный, что между ними ничего не могло быть. Почему? Ведь они не знали, как Артем относился к ней: терпеливо и чуть снисходительно. Он учил ее жизни, хотел, чтобы она соответствовала его уровню, а Ева тянулась изо всех сил. Зачем? Чем она была плоха, чтобы не любить ее такую, какова она есть? Грубовата? Но это оттого, что она выросла на улице и не видела ничего кроме простых, лишенных романтики отношений. Она привыкла защищать себя, но пересади ее, как цветок, на благоприятную почву, она расцветет и спрячет шипы. Надо было только подождать. Она невежественна? Отнюдь нет! В больнице ее считали самой талантливой медсестрой. Даже заведующий отделением, хмурый, всем недовольный мужчина, которому трудно угодить, говорил, что от Евы куда больше проку, чем от некоторых его врачей. Она могла бы выучиться, но все как-то оставляла это на потом. Она некрасива? Совсем нет. Да, Ева рыжая, но от нее словно веет огнем и необузданной энергией. Мужчины ухаживали за ней. Значит, им нравились ее веснушки, ее зеленые кошачьи глаза и белая кожа. Но Артем тем не менее старался вылепить из нее нечто другое. Он надеялся, что она станет похожа на Лисовец? В этом была нужда?

Ева почувствовала, что откуда-то, из недр ее души, поднимается злоба на человека, который долгое время для нее оставался иконой. А к святому, как известно, пальцами прикасаться нельзя, вдруг облетит позолота? Так и Ева внезапно испугалась того, что образ любимого потемнеет и навсегда уйдет из ее памяти…

Глава 16

Судебное заседание назначили на первое сентября. За час до начала слушания Дубровская и Кротов встретились на крыльце дворца правосудия. Василий заметно нервничал и выглядел сейчас не как умудренный опытом кандидат наук, а как студент перед государственным экзаменом. Тонкая шея торчала из ворота рубашки, а галстук, завязанный массивным узлом, совсем не придавал ему солидности. Он выглядел юным и напуганным. Рядом с ним Дубровская почувствовала себя древней черепахой, хотя была всего тремя годами старше его. Но у нее за плечами все же был профессиональный опыт, и Лиза не чувствовала себя новичком. Правда, сердце в груди трепыхалось от волнительного ожидания. Конечно, всему причиной был декретный отпуск, из-за которого она много чего пропустила, отстала от практики и боялась, что ее уличат в некомпетентности. Ей пришлось под очередным предлогом сбежать из дому, оставив малышей на попечение Лиды. Нянюшка, конечно, рвалась в процесс, но умом понимала, что участие адвоката в деле будет куда полезнее, чем ее присутствие. Кроме того, зрелище обещало быть тяжелым, поскольку Василий и Лиза ничего нового из доказательств, оправдывающих Еву, не представили. И теперь им не оставалось ничего другого, как надеяться на чудо.

Первой представляла доказательства сторона обвинения, и прокурор, зачитав обвинительное заключение, немедленно приступил к допросу своих свидетелей. Он работал тщательно, и к концу недели защитникам стало ясно, что чудо вряд ли произойдет. Свидетели один за другим вбивали гвозди в крышку гроба, под которой покоилась защита.

– …Эта девушка (я не буду называть ее по имени) знала, что справиться с Артемом собственными силами ей не удастся. Поэтому она пригласила приятеля, пообещав ему вознаграждение за расправу над бывшим другом, – говорила Милица Андреевна.

– Возражение, ваша честь! – встала с места адвокат Дубровская. – Потерпевшая не могла знать намерений Бирюкова и Вострецовой. Она строит свои показания на догадках и предположениях.

– Возражение принимается, – кивал судья. – Потерпевшая, ближе к фактам, пожалуйста. Говорите только то, что видели своими глазами.

– Своими глазами я видела, как подсудимый, в то время как его подружка говорила на повышенных тонах с моим сыном, трогал руками выставленные на каминной полке вещи. Позже я обнаружила пропажу двух дорогих колец.

– Вы видели, как Бирюков наносил удары вашему сыну?

– Нет, я была в спальне. Сын попросил меня не вмешиваться.

– А когда вы увидели, что произошло?

– Я услышала шум падающего предмета и испугалась. После этого я выскочила на площадку второго этажа и посмотрела вниз. Сын лежал на полу, но налетчиков уже не было видно. Они сбежали сразу же, как поняли, что Артем мертв.

– Почему вы считаете, что смерть вашему сыну причинили Бирюков и Вострецова? Вы не видели это своими глазами.

– Не видела, – кивнула головой женщина. – Но в тот вечер, кроме этих двух, в нашем доме посторонних не было. Домработница Саша впустила их. Она же запирала дверь, когда они выскочили из дома. Моего сына не могли убить бесплотные духи. Как вы понимаете, я и мой муж-профессор, а также наша домработница не имеют к этому происшествию отношения.

– У вас не было конфликтов с сыном?

– Боже упаси! В нашем доме всегда царил мир. Конечно, как в любой семье, у нас случались ссоры. Так я возражала против общения моего сына с Вострецовой. К сожалению, время показало, что я была права…

Домработница Саша была немногословна. Она испуганно таращилась на судью и прокурора. Ее пришлось дважды предупредить об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний, прежде чем она раскрыла рот.

– Было все, как вам рассказала моя хозяйка, – проговорила она, умирая от страха. – Вот именно так, как сказала вам Милица Андреевна.

– Но вас не было в зале суда, когда потерпевшая Винницкая давала показания, – заметил судья. – Будьте любезны сообщить то, что знаете сами.

Когда Саша поняла, что ей отвертеться не удастся, она начала говорить. Сначала робко, потом, сообразив, что ей самой ничего не грозит, довольно бойко.

– В тот вечер у хозяев не было гостей. Зашли только эти двое, – она ткнула пальцем в подсудимых. – Знамо дело, они и убили молодого хозяина.

– Вы это видели своими глазами? – спросил Василий.

– А мне и видеть это было не нужно. Сначала они кричали друг на друга, потом что-то гремело и падало. Затем они выскочили вон, а Артем остался лежать на полу. Кавардак в комнате был страшный.

– А вы поняли, от чего умер молодой хозяин?

– Я не врач. Но он лежал на полу, головой у камина. Губа у него была разбита и под глазом красно. А на виске или чуть выше, под волосами, была кровь. Стало быть, его стукнули по голове чем-то тяжелым.

– А вы видели, как выскочили из дома подсудимые? Они это сделали одновременно? Или кто-то вышел раньше?

Саша зыркнула глазами в сторону хозяйки. Милица Андреевна провела с ней тщательный инструктаж, но ответ на этот вопрос сказать забыла.

– Девушка вышла раньше. Парень выскочил позднее.

– Насколько раньше? – спросил со своего места Василий.

– У меня не было часов.

– Скажите примерно.

– Ну, минут на пять.

– А в руках у девушки что-то было, когда она выбежала из дома? Сумка, дубинка, пистолет, еще что-то?

Саша опять уставилась на хозяйку.

– Отвечайте самостоятельно.

– Я не помню. Вроде бы нет.

– А в руках у парня?

– Не помню.

– Ну, если бы у них в руках оказались крупные предметы, вы бы это запомнили?

– Защитник, не нужно предположений. Свидетель дал вам ответ. Она не помнит, – вмешался судья.

– Свидетельница, это вы убирали беспорядок в гостиной после того, как комнату осмотрела следственная группа?

– Ну, я. Кто же еще?

– Вы не находили никаких предметов со следами крови, которые могли быть использованы как орудие?

– Нет.

– Вам вопрос понятен?

– Разумеется. Но ничего такого я не видела. На полу лежали черепки от разбитой напольной вазы, журнальный столик был перевернут.

– Вот как? Столик перевернут?

– Ваша честь! Нарушение порядка в гостиной зафиксировано в ходе осмотра места происшествия и даже запечатлено на пленку, – заявил прокурор, поднимаясь со своего места и поправляя мундир. – Не понимаю, чему сейчас удивляется защита.

Ева с упреком взглянула на своих адвокатов. Действительно, в одном из томов уголовного дела имелась фототаблица, на которой были запечатлены фрагменты гостиной Винницких со следами потасовки. Но Василий спрашивал об этом так, словно для него это была большая новость.

– Тем не менее, ваша честь, я имею право задать вопрос.

– Задавайте, – вздохнул судья.

– Свидетельница, вы следите за порядком в доме Винницких, верно?

– Я уже об этом говорила.

– Вы легко поднимаете этот столик?

– Зачем мне его поднимать? – удивилась Саша.

– Для того чтобы произвести уборку под ним, разумеется.

– Я просто убираю под ним, вот и все. Он слишком тяжел, чтобы таскать его с места на место.

– Что, правда, такой тяжелый?

– Хозяйка говорила, что его сделали из массива дуба. А у меня, между прочим, радикулит.

– Спасибо за ответ. Можете тогда вспомнить, видели ли вы на столике, когда вытирали с него пыль, царапины, выбоины, другие повреждения. А может, у него отвалилась ножка или его отдавали в ремонт по другой причине?

– Да вроде бы нет, – обалдело произнесла свидетельница.

– Защитник, вы удовлетворили свое любопытство относительно столика? Какой предмет обстановки теперь на очереди?

Василий смущенно покачал головой…

Когда в зал суда зашла Жанна Лисовец, Елизавете захотелось стать маленькой и спрятаться под столом. Она уже пожалела, что затеяла с мужем нелепую игру в прятки. Сегодня же юрист, а по совместительству его доверенное лицо, сообщит Андрею Мерцалову о том, что она видела в суде его жену. Представив семейную сцену выяснения отношений, Дубровская заметно приуныла. Между тем Лисовец, окинув состав суда взглядом и, разумеется, обнаружив знакомое лицо, и виду не подала, что удивлена. Она давала показания четко, обстоятельно, как и подобает профессиональному юристу.

– …нет, конечно, Артем Винницкий не собирался жениться на этой девушке. Безусловно, ей можно было бы посочувствовать, если бы не ее ужасный поступок. Тема не заслуживал смерти.

– Вам известно о том, что Артем Винницкий и его друг заключили пари? Артем рассчитывал получить «Ягуар» в случае, если сумеет разыграть Еву.

Василий был очень деликатен. Он боялся причинить страдания своей клиентке, хотя понимал, что обойти болезненную тему не удастся. Краешком зрения он видел, как напряглось лицо подсудимой. Ева выпрямилась и посмотрела на свидетельницу прямо. Ей нечего было стыдиться. А значит, и прятать взгляд в пол не было необходимости.

– Впервые слышу о пари, – сделала изумленное лицо Лисовец. – Вас кто-то неверно информировал. Родители Артема – состоятельные люди, и он не нуждался в том, чтобы зарабатывать автомобили таким сомнительным способом. Милица Андреевна много лет в автомобильном бизнесе, да и сам Тема ездил на «БМВ».

Девушка скромно промолчала, что источником «ложной» информации была она сама. Голубые глаза Жанны вполне естественно округлились от удивления, от чего она стала похожа на Мальвину. Ева спросила себя, почему девочка с голубыми волосами из сказки про Буратино даже в детстве вызывала у нее раздражение. Плакса, неженка и неумеха – в ней все, начиная от голубых волос до кончиков ногтей, было фальшивым.

– Видите ли, я много лет дружу с семьей Артема, – продолжала тем временем Жанна. – Можно сказать, с детства. Милица Андреевна делилась со мной, что ее беспокоило. Она же мне рассказала о пропаже кольца.

– Можете пояснить, что это за кольцо? – спросил прокурор.

Лисовец кивнула головой.

– От Милицы Андреевны я знаю, что это какая-то семейная реликвия, связанная с бабкой профессора. Чудесный перстень с камнем редкой огранки. Я сама видела его всего лишь раз. Знаю, что в семье берегли его как зеницу ока. Артем знал о том, насколько дорога его отцу эта вещица. Он ни за что не стал бы дарить ее кому бы то ни было. Даже мне… Конечно, подсудимая взяла перстень без спроса.

В этом была вся Лисовец. Конечно, ей ничего не стоило сказать, что Ева украла кольцо. Но это прозвучало бы грубо. Еще, чего доброго, ее могли бы заподозрить в том, что она просто сводит с соперницей счеты. «Взять без спроса» – звучало вполне невинно, но достаточно для того, чтобы судья сделал правильные выводы.

– Об убийстве я узнала от родителей, – продолжала Жанна. – Это было чудовищное известие. Конечно, мы выразили соболезнования семье друзей, присутствовали на похоронах и поминках, но мы оказались не в состоянии облегчить боль родителей. Артем был их единственным ребенком. Его отец и по сей день находится в состоянии прострации.

Еще в начале судебного заседания Милица Андреевна, отвечая на вопрос суда, заявила о том, что профессор участвовать в процессе не сможет. Его состояние здоровья вызывало опасение у врачей. Ученый ни на что не жаловался, но слабо реагировал на внешние раздражители. Даже его любимая работа не вызывала в нем положительных эмоций. После смерти сына он разом утратил вкус к жизни и часами сидел или лежал, уставившись в одну точку. Было понятно, что толку от его участия в суде не будет. Даже более того, присутствие в зале, рядом со скамьей, на которой находились подсудимые, обещало стать для него изощренной пыткой, которую вряд ли бы выдержало его ослабевшее от переживаний сердце. Адвокаты тактично помалкивали и не требовали у суда обеспечить явку профессора Винницкого в суд. Лиза и Василий были мягкосердечны и уважали чужое горе…

Явка в процесс Валерия не вызвала больших потрясений. Конечно, друг Артема заявил о том, что слыхом не слыхивал ни о каком пари.

– Артем – честный парень, – заявил он. – Он не стал бы играть в такие игры с девушкой. Я думаю, что все это придумала Ева для того, чтобы не чувствовать себя брошенной.

– Я ничего такого не придумывала, – подала возмущенную реплику Ева. – Мне не было нужды мстить Винницкому. Я любила его, и он не бросал меня. Он всего лишь предложил отложить на время свадьбу.

– Значит, сказку о пари придумали ваши адвокаты, – надменно заметила Милица Андреевна. – Это теперь называется линией защиты.

Только этого еще не хватало! Лизу и Василия решили уличить во вранье. А автор истории о пари стоял как ни в чем не бывало на свидетельской трибуне, сжимая в руке ключ от злосчастного «Ягуара».

Сердце Василия сжалось. Им не верили, и если бы речь шла только о составе суда, все было бы не столь драматично. Ева им не верила также. Она по-прежнему считала, что никакого пари не было. Валерий просто набрехал адвокатам первое, что пришло ему в голову, а повторить свои выдумки перед судом не решился. Но Кротов не собирался выглядеть болваном в глазах любимой девушки.

– Скажите, свидетель, а вы приглашали Вострецову съездить на море? Без ведома вашего друга, разумеется, – спросил он, как выстрелил.

– Этот вопрос как-то связан с нашим делом? – поднял бровь судья.

– Свидетель лжет, и мне хочется уличить его в этом, – признался Кротов. На самом деле он хотел доказать это только Еве.

– Не знаю, как вы собираетесь его уличать в неискренности, но полагаю, что ваш вопрос к делу не относится. Частная жизнь свидетеля нас не волнует.

– Очень правильно, ваша честь! – не удержался от похвалы Валерий. – Надо же такое придумать! Адвокат, видимо, решил запятнать нашу дружбу с Артемом. Лучшая защита – нападение. Это всем известно.

Он запнулся, увидев направленный на него взгляд подсудимой. Она была изумлена и не верила своим ушам. Валерий откровенно лгал и, должно быть, потел при этом. Она все еще помнила его влажные ладони, когда он брал ее за руку, стараясь придать их разговору оттенок душевности.

Милица Андреевна сидела на своем месте, не опуская глаз. Конечно, она ничего не забыла из того разговора с Валерием, но ставить в известность суд она не стала. С ее точки зрения, судья поступил правильно, заявив, что частная жизнь им неинтересна, да и какое отношение это имеет к делу!

Валерий, почувствовав, что находится под защитой суда, несколько осмелел. Он охарактеризовал Артема Винницкого как глубоко порядочного человека, а потом весьма прохладно отозвался о его романе с Евой.

– Это для него было простое увлечение. Но я знаю, что Артем был честен по отношению к девушке и ничего невозможного ей не обещал. Мне он о свадьбе не говорил, да и, насколько мне известно, у него были планы в отношении Жанны Лисовец. Думаю, что подсудимая нафантазировала себе сама возможную свадьбу, а потом, когда ее фантазия не воплотилась в жизнь, отомстила моему другу…

После всех этих допросов Ева была настолько подавлена, что отказалась встречаться с адвокатами по окончании судебного дня. Она сослалась на ужасную головную боль и усталость, но защитников было не обмануть. Они находились в состоянии, похожем на то, что испытывала сейчас их клиентка.

– Боже мой! – сокрушался Василий. – И о такой работе я мечтал? И кто только сказал, что веревка всегда достается клиенту? У меня такое чувство, что в тюрьму отправят меня, а вовсе не Еву.

Елизавета понимала своего товарища. Сама она за несколько лет работы адвокатом так и не покрылась броней самодовольства и проблемы своих клиентов воспринимала как свои собственные. Она переживала, когда шло расследование, тряслась как лист перед ответственным выступлением в суде, а потом умирала и воскресала в зависимости от содержания приговора.

– Ты прав, сегодня – не наш день, – сказала она, складывая бумаги в сумку. Обычно она предпочитала портфель, но, отпрашиваясь на массаж, глупо тащить с собой саквояж. Тайная жизнь начинала ее утомлять. Как она будет оправдывать перед домашними свой хмурый вид? У нее не было ни сил, ни желания показывать всем, что ей хорошо, тогда как на самом деле на душе ее скребли кошки. Ко всему еще ей приходилось отчитываться перед Лидой, которая хотела знать, что происходит в суде. Держать хорошую мину при плохой игре становилось все тяжелее. Лиза чувствовала себя нервной и взвинченной, в то время как ее губы немели от резиновой улыбки.

– Что делать? – спрашивал ее Вася, чувствуя себя маленьким мальчиком, заблудившимся в лесу. Он так полагался на ее профессиональный опыт и мастерство, а она, в свою очередь, рассчитывала на его профессорские мозги. Но реальность была такова, что и того и другого им оказалось недостаточно. Их могло спасти только чудо.

– Может, вызовем кого-нибудь с той вечеринки, где Артем объявил о помолвке? – хватался за соломинку Василий. – Пригласим того самого Графа?

– А смысл?

– Должен же кто-нибудь сказать суду правду.

– Правду о чем? – вздыхала Дубровская. – О пари знал ограниченный круг лиц: Артем, Жанна, Валерий. Впрочем, даже если ты найдешь кого-нибудь, кто сможет подтвердить вероломство Винницкого, это не будет иметь значения для приговора. Тебе же объяснили, что частная жизнь суд не интересует. Нам нужно доказать, что Ева не совершала убийства, что она не была в сговоре с Бирюковым. То, что натворил этот мерзавец, – дело его рук и его скудного разума. Пусть сам и отвечает за свои поступки. Вот что для нас важно. Оставь ты это пари, ради всего святого.

– Но как же мы докажем невиновность Евы? Бирюкову мало утонуть самому. Он тащит за собой на дно Вострецову.

– Не знаю, не знаю, – бормотала Лиза, пребывая в своих думах. – Кстати, а чего это ты вдруг привязался к журнальному столику? Ты разве не видел фотографий в материалах дела?

– В том-то и дело, что видел, – оправдался Кротов. – Видел, что стол массивный и большой. Его столиком-то можно назвать с натяжкой. Зачем, спрашивается, кому-то понадобилось кидать его?

– Его просто опрокинули в процессе борьбы, – объяснила Лиза с досадой. Они опять занимались ерундой вместо того, чтобы думать о том, как спасти Еву.

– Опрокинуть стол было бы сложно. Он очень устойчивый и тяжелый. Разве кто специально положил на бок, – упрямо стоял на своем Василий. – Ведь если бы его кинули, на нем обязательно остались бы отметины: царапины там или сломанные ножки.

– Да ну его, твой столик! – рявкнула Дубровская. – Мне домой пора. Между прочим, там все думают, что я каждый день езжу в город на массаж. Муж не поощряет мое увлечение работой.

– А мне показалось, что Андрей Сергеевич – вполне разумный человек, – пожал плечами Кротов. Надо сказать, что свои выводы относительно мужа Дубровской он сделал по портрету, который висел на почетном месте в гостиной дома Мерцаловых. Там Андрей Сергеевич был изображен в облике вельможи. Он стоял, опираясь на массивную колонну, и его взор обращен был в туманную даль, куда-то за пределы дворянского гнезда. Кружевной воротничок, сюртук покроя позапрошлого века и даже трость смотрелись живописно. Конечно, для полного сходства картинному герою не хватало пяти штук мобильных телефонов и «Мерседеса» на заднем плане, о чем Лиза не преминула ехидно намекнуть мужу. «Брось! Ты просто завидуешь», – сказал он, тем не менее убирая портрет в кладовую. Дубровская вынула его оттуда и, пользуясь отсутствием супруга, повесила его на видное место в гостиной…

Свою разумность Андрей Сергеевич проявил в тот же вечер, вызвав строптивую жену «на ковер».

– Это как мне понимать? – гремел он на весь дом. – Почему я узнаю последним то, что все вокруг давно знают?

– Что именно? – притворившись невинной овечкой, произнесла Лиза.

– Не изображай из себя дурочку. Ты знаешь, о чем я. О твоей работе. Об этом треклятом деле, которое ты ведешь уже давно.

– О деле Евы?

– Я не знаю, как ее зовут! Я знаю лишь то, что ты водишь меня за нос несколько месяцев. Моя мать в курсе?

Ольга Сергеевна, услышав слово «мать», немедленно материализовалась на пороге гостиной.

– Я ничего не знаю, – проговорила она так искренне, что любой, видевший ее в тот момент, мог сказать: да, она ничего не знает!

– Ольга Сергеевна не в курсе, – ответила Лиза, отметая предположение о заговоре за спиной доверчивого мужа.

– Я не в курсе чего? – спросила свекровь, которой сама мысль о том, что она может чего-то не знать, причиняла невыносимую боль.

– Да вот моя сотрудница сообщила мне о том, что видела Лизу сегодня в суде, – продолжал разоблачения Мерцалов. – Ее видели в зале заседаний, где она сидела на месте для защиты и участвовала в процессе.

– Но этого не могло быть! – возмутилась свекровь. – Сегодня днем Лиза ездила на массаж.

– И часто она ездит на массаж?

– Да вот уже месяц, – озадаченно проговорила свекровь, сверля взглядом фигуру невестки и пытаясь обнаружить на ней последствия многочисленных сеансов. Ей как-то даже в голову не приходило заподозрить Лизу в обмане, хотя все предпосылки к этому имелись. Невестка одевалась для поездки в город слишком официально, словно ехала не в салон красоты, а на похороны. Она повсюду с собой таскала объятную сумку, в которой можно было спрятать даже слона. К тому же после очередной поездки в город она возвращалась бледная и усталая, а вовсе не искрилась жизнелюбием, как должно было быть после посещения массажиста.

– Вот, значит, как! – охнула свекровь, готовая сравнить Лизу с тем существом, которое обычно доверчивые люди пригревают на своей груди. – Не ожидала я от тебя такого.

– Да и я не ожидал! – восклицал обманутый муж. – Я и представить себе не мог, что Лиза бросит детей на старушку-мать и умчится в город. И куда? На работу!

Ольге Сергеевне сравнение со старушкой-матерью не пришлось по вкусу, но она списала некорректность сына на то небывалое волнение, в котором он находился на данный момент. Во всем, конечно, была виновата Лиза.

– Как тебе не совестно, – качала она головой.

– Это неслыханно! – вторил муж.

Терпение Дубровской имело границы. Выслушав мнения родственников и не найдя в них ни единого разумного довода, Лиза начала закипать.

– Да что с вами?! – воскликнула она. – Да, я виновата, но не настолько же! Можно подумать, что вы уличили меня в том, что я тайно посещала любовника.

От такой перспективы лицо супруга стало еще мрачнее.

– Зная твою склонность к сюрпризам, я не удивлюсь, если…

– Не говори ерунды! Ничего подобного у меня и в мыслях не было. Я всего лишь оказывала помощь моему знакомому, адвокату.

– Теперь ерунду говоришь ты! – возмутился супруг. – Какую помощь ты можешь оказать доктору наук? Какая от тебя польза? Ты что, консультируешь его?

– Представь себе, да! – обреченно выдала Лиза. – Просто так вышло… он признался мне… короче говоря… это у него первое дело в адвокатской практике. Ну, не могла же я отдать дело дочери нашей няни новичку. Мне пришлось подстраховать его.

Мерцалов испытующе глядел на нее.

– Во всяком случае, это на тебя похоже, – сказал он фразу, которую говорил всякий раз, когда Лиза допускала очередной промах. – Так кем на самом деле оказался твой липовый профессор?

– Он не липовый профессор, а самый настоящий кандидат наук, – начала оправдываться Дубровская. – Просто он еще слишком молод, и ему…

– Сколько ему лет?

– Двадцать семь, – с заминкой произнесла Лиза.

Мерцалов хлопнул себя ладонью по коленям и расхохотался.

– Забавно! И этого человека я рекомендовал моим коллегам как редкого специалиста. Боже мой, у меня даже просили его телефон!

– Ты можешь сказать, что он уехал читать лекции в Европу, – робко предложила Лиза.

– Благодарю покорно! – Мерцалов наклонил голову. – Теперь, как я понимаю, ваш тандем декретницы и вчерашнего студента бьется в суде за свободу… как ее? Евы? Ну и как?

– Не очень успешно, – проговорила Лиза, понурив голову. Боевой дух ее испарился, и сейчас она выглядела как провинившаяся дочь в разговоре со строгим папой. – У обвинения есть все доказательства. На нашей стороне лишь голая уверенность в том, что Ева ни в чем не виновата.

– Во всем виновата ты, – безапелляционно заявил супруг. – Вместо того чтобы найти толкового специалиста, ты поручила дело мальчишке, а потом, когда обнаружила его неопытность, не отказалась от него, а взяла защиту на себя. Самое разумное, что нужно сейчас сделать, так это найти нового адвоката, причем немедля.

– Я не могу этого сделать, – испугалась Лиза. – Вернее, я не могу лишить Кротова возможности защищать Еву.

– Почему это, интересно?

– Потому что… – растерялась она, – потому, что я ему не начальница. Он сам, как адвокат, не может отказаться от защиты, а Еву его участие вполне устраивает. Она ничего не говорила мне о том, чтобы заменить адвоката.

– Тогда об этом говорю я! – возмутился Мерцалов. – Я плачу деньги, стало быть, мне и решать. Этот молодчик выдал себя за раскрученного адвоката, тем самым обманул меня и тебя. А главное – он обманул Еву. Выгнать его взашей – вот и весь ответ!

– Но ты не можешь его выгнать! – взмолилась Лиза, понимая, что, если муж упрется, всем будет плохо. – Пусть работает. До конца процесса осталось совсем недолго.

– Я не позволю водить меня за нос! Если он сам не уйдет из дела, я прекращаю выплату ему гонорара. Пусть работает бесплатно. Вот увидишь, не пройдет и дня, как он сбежит из процесса, сверкая пятками.

– Он не сбежит, – обреченно сказала Лиза. – Он продолжит работать бесплатно.

– Этот твой знакомый, он что, альтруист?

– Дело не в этом. Видишь ли… Как тебе объяснить… Кротов влюбился в Еву. Ну, или не влюбился, но она ему нравится. Знаешь, на очной ставке он даже побил человека, который позволил себе сказать про Еву лишнее.

Мерцалов уставился на Еву в немом недоумении. Ему, как человеку деловому и очень рациональному, было не понять этих страстей. Его жена и этот незнакомый ему адвокат превратили защиту по уголовному делу в испанскую корриду. Было бы не так досадно, если бы все случилось по вине чокнутого кандидата наук. Но события красноречиво свидетельствовали об активной роли во всем этом самой Лизы. Мерцалов даже подозревал свою жену в том, что она подстроила все это специально. Только для того, чтобы освободиться из домашнего плена и быстрее вернуться к своим делам. Она была так не похожа на ту же Лисовец, которая, работая у него юристом, всегда помнила о своей выгоде и ни за что не стала бы бегать по судам бесплатно.

– Да, – сказал он наконец. – У меня просто нет слов. Делайте что хотите.

Он ушел, оставив Лизу наедине со своей совестью. Дубровской было бы легче, если бы он как следует отругал ее, запретил выезжать из дома и запер бы на ключ. Но та безнадежность, которая читалась в направленном на нее взгляде, расстраивала Лизу, заставляла чувствовать себя виноватой. Свекровь осудила Лизу, и в этом ее трудно было упрекнуть. Молодая мать увиливала от исполнения своих непосредственных обязанностей, бросая детей на няньку, которая, в свою очередь, была озабочена судьбой своей собственной дочери, а не воспитанием близнецов. А что будет в итоге? Они проиграют процесс. Еву отправят в тюрьму. Няня Лида начнет чахнуть от горя. А они с Василием будут ощущать свою вину еще долго, пока воспоминания об этом процессе не сотрутся из их памяти. Дубровская знала по себе: жить с этим придется долго…

Глава 17

На следующий день Бирюков сделал в суде громкое заявление.

– Я хочу отказаться от своих показаний, данных на следствии. Я был введен в заблуждение следователем. Сейчас хочу заявить, что ни я, ни Ева к смерти Винницкого не причастны. Да, я действительно два раза ударил его по лицу и один раз в грудь, но от этого не умирают! Мне неизвестно, кто его прикончил, знаю только, что нас с Евой подставили. Настоящий убийца до сих пор на свободе.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – произнес судья, неодобрительно глядя как на самого Бирюкова, так и на его адвоката. Он совсем был не в восторге от такого поворота сюжета. – С вами на следствии было заключено досудебное соглашение о сотрудничестве. Вы были вправе рассчитывать на снисхождение суда по вопросу назначения вам наказания. Вы поступаете неразумно, отказываясь от такой привилегии.

– Зато я поступаю честно, ваша честь! На следствии я оболгал Еву в угоду следователю и моему адвокату, который убедил меня, что так я смогу разом решить все мои проблемы. Ева не давала мне кольцо в качестве оплаты за мою помощь. Это кольцо я спер у нее, когда мы вместе распивали портвейн. Она была пьяна и не заметила, как уронила его на пол беседки.

– А откуда у нее самой взялось это кольцо?

– Вот это я не могу знать, ваша честь. Она носила его на пальце, и, по-видимому, оно было ей чуть великовато. Ко всему еще, она не говорила мне о том, что в доме Винницких можно чем-то поживиться. Этот вывод сделал я сам. Я же видел, на какой тачке приезжает к нашему дому этот мажор.

– Я хочу, чтобы вы ясно поняли последствия вашего поступка, – заявил судья. – Ваше право давать любые показания, которые сочтете нужным нам дать. Но имейте в виду, что ваши прежние слова могут быть использованы в качестве доказательств и положены в основу приговора. Вы это понимаете?

– Нет, ваша честь, – замотал головой Бирюков. – Я хочу, чтобы вы поверили мне сейчас. Тогда я говорил неправду.

Прокурор поспешил вмешаться. Изменения в настроении подсудимого его не радовали также.

– Вот вы сейчас утверждаете, что раньше говорили неправду. Почему?

– Меня обманули следователь и адвокат. Мне обещали, что я отделаюсь легкой статьей. Что-то типа аффекта. Но следователь передал дело в суд, но обвинения не изменил.

– Но дело еще не окончено. Судья вам правильно говорит о том, что ваше сотрудничество с органами следствия благотворно скажется на сроке наказания. Надеюсь, вы не надеялись на оправдание?

– Я не такой дурак.

– Вот и замечательно. Зачем же вам сейчас отказываться от того, с чем когда-то вы были согласны? Вы подписали соглашение о сотрудничестве, находясь в здравом уме и памяти. Вам был предо-ставлен защитник. Так о каком обмане вы сейчас ведете речь?

– Меня просто ловко обработали, и я, как последний болван, купился на эту туфту.

– Может, с вами говорили защитники подсудимой? Почему вы вдруг решили изменить свое первоначальное решение? На следствии с вами проводилась очная ставка, на которой вы последовательно обличали вашу сообщницу в совершении преступления.

– Просто надоело быть негодяем, – сказал Жорик, смотря при этом на Еву. Они сидели на одной скамье подсудимых, но не рядом. Между ними вполне могли разместиться еще три человека. После той встречи на очной ставке Ева прекратила общение со своим бывшим приятелем и держалась так, словно она с ним незнакома. Сейчас, впервые за все время процесса, она повернула в его сторону голову и слушала все, что он говорит. «Лучше поздно, чем никогда» – известное выражение, но только в этом случае Ева понимала, что раскаяние к Бирюкову пришло слишком поздно. Он испортил многое, что исправить теперь было очень сложно.

– Ваша честь, позвольте задать вопросы подсудимому, – попросила Дубровская.

– Пожалуйста. Задавайте, – разрешил судья.

– Поясните, подсудимый, просила ли вас Вострецова применить к Винницкому физическую силу, чтобы отомстить ему за отказ жениться?

– Ева просила меня просто поговорить с ним по-мужски.

– Что значит «по-мужски»?

– Ничего криминального она не просила. По-мужски – то есть как мужчина с мужчиной. Серьезно. Ведь у Евы нет ни отца, ни старшего брата. За нее некому заступиться.

– Когда вы наносили удары Винницкому, она была рядом?

– Нет, она ушла.

– Зачем все-таки вы ударили потерпевшего, раз вас никто об этом не просил?

– Артем вел себя по-хамски. Он не уважал ни Еву, ни меня. Он требовал, чтобы мы немедленно убрались вон. Может, в этом он был и прав, но в тот момент его поведение и слова показались мне особенно обидными.

– Вы кидали предметы в потерпевшего, переворачивали стол?

– Да нет. Зачем мне это было нужно?

– Как вы объясните то, что порядок в гостиной был нарушен? Может, вы просто не помните? Вы же были пьяны.

– Нет. К моменту нашего разговора с Винницким я протрезвел и помню все. Я не рушил журнальных столов и напольных ваз. Кстати, сам Артем разбил мне губу.

– Ну, знаете ли… Я возражаю, ваша честь, – поднялась с места Милица Андреевна. – Сейчас мы договоримся до того, что виновным окажется мой сын. Наверно, это Артем напал на подсудимых, избил их, отнял у них личные вещи, но затем почему-то умер. Я прошу у суда прекратить эту дискуссию и зачитать прежние показания Бирюкова, которые он давал на следствии. Тогда он говорил правду, а теперьс лжет.

Она была возмущена, и ее природная невозмутимость куда-то исчезла. Сейчас перед судом стояла взволнованная женщина с некрасивыми алыми пятнами на щеках.

– По закону я не имею права запретить подсудимому давать показания, – пояснил судья. – Конечно, мы еще вернемся к вопросу о причинах столь резкой смены настроения подсудимого и, возможно, зачитаем его показания в судебном заседании. Но Бирюков волен говорить все, что захочет. Это его право.

– Но у меня тоже есть права! – возмутилась женщина. – Я – потерпевшая. Это я пострадала в этом деле больше всего. Я потеряла сына. Я почти лишилась мужа. Вместе с тем вы обязываете меня говорить правду и даже берете у меня об этом расписку. Почему же на подсудимых нет управы?

– Увы! Таков закон, – развел руками судья. – Вы обязаны говорить правду. Подсудимые же вправе молчать, если захотят; вправе говорить, что хотят. Это всего лишь способы их защиты.

– А кто же защитит порядочных людей от негодяев?! Даже закон на их стороне, – негромко проговорила Милица Андреевна. Она была недовольна всем: и судьей, и законом, и адвокатами.

– Ваша честь, я бы попросил потерпевшую не называть подсудимых негодяями, – торжественно заявил Василий. – Их виновность еще не установлена приговором суда, и выводы делать преждевременно.

– Я прошу потерпевшую выбирать выражения, – кивнул головой судья, и процесс продолжился. По просьбе прокурора огласили протокол допроса Бирюкова, а затем долго и нудно выспрашивали у него, почему и как он дал подобные показания. Жорик вовсю пытался реабилитировать себя в глазах Евы и ее адвокатов, но ему было непросто объяснить, почему он на следствии свалял дурака. Прокурор лез к нему в душу, выясняя все до мелочей, а он выкручивался, как мог. Теперь его интересы защищал другой адвокат, молодой и нервный, который елозил на своем стуле, не решаясь вмешаться в ход допроса. Он понимал, что его клиент похож на мишень, в которую каждым своим новым вопросом прокурор втыкает дротики, но помочь ему сейчас было сложно даже опытному адвокату. Такова была цена за ошибку.

Лиза и Василий понимали, что новые показания Бирюкова не станут тем чудом, которого они так долго ждали. Прозрение к Жорику пришло слишком поздно, а настойчивость прокурора и недовольство судьи свидетельствовали о том, что они склонны строить свои выводы на прежнем материале. Но Ева заметно ожила. Несмотря на всю свою ершистость, она была не злопамятной девушкой и, судя по выражению ее лица, уже сейчас могла простить прежнего приятеля. Она тяжело пережила предательство. Раскаяние Жорика воскресило в ней надежду на то, что все будет хорошо.

– Я же говорила, что он одумается, – сказала она адвокатам после окончания процесса. – В принципе, он – неплохой парень, просто в самом начале дал слабину.

Василий помрачнел. Он нисколько не пожалел, что заехал «неплохому парню» в физиономию во время очной ставки, а когда услышал о раскаянии Жорика в суде, ему захотелось сделать это еще раз. До Бирюкова, видимо, не доходило то, что его слова, уже зафиксированные в протоколе допроса, являются доказательством. Вчера он утверждал одно, сегодня – другое и наивно полагал, что ему будут верить и в первом и во втором случае. Он подвел и себя и Еву, а теперь стучал кулаком в грудь и каялся.

Адвокаты ушли из суда с легким чувством досады. Повернуть время вспять было невозможно. Судебное разбирательство неумолимо шло к своему финалу. Бирюков выбрал не самый лучший момент начать все с чистого листа.

Дубровская вернулась домой уже после шестичасового кормления. Теперь, когда ее тайну раскрыли, ей уже не нужно было прятать свои деловые бумаги среди пеленок и распашонок. Она могла надевать деловой костюм, брать с собой портфель, так как она это делала раньше. Но внезапно обретенная свобода счастья ей не принесла. Мерцалов изображал полное безразличие к ней самой и ее делам. Он мог сказать ей в течение дня не более десятка слов и делал это в случае крайней необходимости. О самочувствии детей он мог справиться у Лиды, о готовности обеда у матери. Жена в этой семейной цепочке стала лишним звеном. Она не сидела с близнецами и не занималась хозяйством. О чем с ней было говорить? О ее успехах в деле защиты Вострецовой? Андрею Сергеевичу это было неинтересно. «Передай перечницу… Ты не знаешь, куда делась свежая газета? Ты опять оставила свет в ванной», – вот и все общение. Дубровская в своей семье почувствовала себя чужой. Свекровь выражала ей свое порицание всем, чем могла. Она сухо кивала головой в ответ на ее приветствие, не заговаривала с ней о погоде и последних городских сплетнях. Саша и Маша маме, конечно, были рады, но они радовались также и появлению няни, и отца. Последнее обстоятельство было самым обидным. Лиза могла снести упреки мужа и свекрови, но видеть, что родные дети не выделяют ее из круга близких родственников, оказалось невыносимым. Конечно, возвращаясь домой, Елизавета, как могла, старалась восполнить свое отсутствие. Она наспех мыла руки, брала из кухни кефир, бутылочку и бежала к детям. В погожие дни она гуляла с ними во дворе около часа, в ненастье возилась с ними на ковре в детской. Близнецы подросли и успешно исследовали все уголки комнаты. За ними был нужен глаз да глаз. Они ловко ползали, вставали, держась за прутья кроватки и ручки шкафов. Из комнат убрали все опасные предметы, прикрыли острые углы, убрали с видных мест все хрупкое, тяжелое, электрическое. Но мелкие неприятности периодически возникали. Близнецы просто искрились неуемной детской энергией, а их мать, устав после долгого судебного дня, клевала носом. Однажды, притулившись спиной к детской кроватке, она задремала, казалось, на минутку. Но этого времени хватило для того, чтобы малыши разворошили семейный альбом, который неосторожная Елизавета держала в нижнем ящике комода. Когда она открыла глаза, фотографии веером усыпали ковер. Часть снимков мокли в лужице. Саша и Маша были без памперсов. Схватив испорченные свадебные снимки в руки, Дубровская залилась горючими слезами. Она плакала, а близнецы, почувствовав что-то неладное, не сводили с матери блестящих пуговиц глаз. «Нет, я переоценила себя, – вытирая слезы, которые продолжали литься и литься, рассуждала она. – Мне далеко до жены британского премьер-министра. Я не могу одновременно воспитывать детей и биться в залах заседаний. Нужно выбирать что-то одно». Ей до смерти хотелось, чтобы хоть кто-нибудь утешил ее, протянул руку помощи, заверил, что она поступает правильно. Но от свекрови ждать подобного всепрощения было глупо. Она кормила ужином сына в столовой и меньше всего на свете сейчас думала о проблемах Лизы. Андрей, усталый и мрачный, сидел, уставившись в телевизор, и механически поглощал жаркое, приготовленное заботливыми руками матери. Он чувствовал себя обманутым и брошенным, словно любимая жена предпочла ему кого-то другого. Не важно, что под этим «другим» скрывалась работа. На взгляд Мерцалова, вероломство Лизы, бросившей его и детей ради профессии, было равно грехопадению блудницы.

Между тем события в процессе шли своим чередом. По ходатайству прокурора были исследованы вещественные доказательства: бутылка портвейна, изъятая едва ли не у порога дома Винницких, на которой были обнаружены отпечатки пальцев Евы и Жорика; одежда Бирюкова со следами крови Артема и кольцо, фамильная драгоценность семьи, из-за которого в процессе сломали немало копий. Каждое доказательство падало на чашу весов обвинения как дополнительный груз, и становилось понятно, что подсудимым из этого дела «налегке» выйти не удастся. Обвинительный приговор был еще не написан, но день ото дня его основные положения приобретали все более четкие очертания. В пятницу в зале суда разразился скандал. Милица Андреевна давала пояснения по поводу украденного кольца. Прокурор и адвокаты задавали потерпевшей вялые вопросы, поскольку в ее ответах не подразумевалось сенсации. Но госпожа Винницкая не была бы самой собой, если бы не постаралась превратить свой допрос в спектакль и уязвить Еву еще раз.

– …кольцо дорогое, но об этом я уже вам говорила. Артем прекрасно осознавал его ценность. Я допускаю, чтобы он мог выказать желание подарить его своей невесте, но подсудимая таковой никогда не была. У моего сына был тонкий вкус, и представить то, что он мог всерьез увлечься девушкой, ниже его по социальному статусу, образованию, уровню культуры… это, право, смешно!

– Ну, почему же! – подал голос Кротов. – Мне, например, это легко вообразить. Мировая история, предания о любви и даже сказки строятся именно на таком сюжете. Герой влюбляется в девушку, не подходящую ему с точки зрения житейской логики. Иван-дурак сходит с ума по Елене Премудрой. Принц берет в жены Золушку.

– Довольно, – сухо оборвала его Милица Андреевна. – Читайте эти сказки детям на ночь. Мы с вами живем в реальном мире, где рассуждать на тему неравного брака могут только безмозглые романтики. Мой сын всегда был трезвомыслящим человеком.

– А чего вам не хватало? Вашему сыну? – возмутился Кротов. – Кто он у вас, наследный принц? Ему выпала честь быть знакомым с такой девушкой, – он бросил на Еву быстрый взгляд. Девушка сидела пунцовая от волнения, не понимая, что происходит и почему адвокат скатился вдруг с допроса на защитительную речь. – Ева – красива, умна, добра сердцем. Она – отличный специалист… Да, ваша честь! Я наводил справки на работе. Без нее там как без рук. А этот ваш сын… он так и не защитил диссертацию, сколько бы вы нам ни говорили о его блестящем будущем как ученого. Да и адвокатский экзамен он не сдал… Он – никчемный человек, если разобраться…

Дубровская, почувствовав, что ее коллегу понесло, вовсю колотила Василия по ноге туфлей на каблуке, но тот, как раненый зверь, уже не замечал боли.

– …мы судим эту девушку за то, что она не позволила вытереть об себя ноги? Да? Мы рассуждаем на тему, насколько обоснован был ее визит к Винницкому, человеку, который воспользовался ее красотой и молодостью, а потом за ненадобностью указал ей на дверь? Мы ждем от девушки, что она должна молча снести унижение и уйти, когда ей велят? Но почему? Кто это сказал? Кто решил, что должно быть так, а не иначе?

– Довольно, адвокат! – загрохотал молотком судья, который уже долгое время проявлял признаки нетерпения. – Кому вы задаете сейчас эти вопросы? Почему вы решили, что время вашей защитительной речи уже подошло? Я не позволю превращать суд в телевизионное шоу «Суд идет». Вы не актер, а адвокат. Стало быть, извольте выполнять требования закона! У вас есть конкретные вопросы к потерпевшей?

– Вообще все эти вопросы я задавал именно потерпевшей, – сбавил напор адвокат, налетев на замечание судьи, как на бетонную стену. – Просто мне стало тошно выслушивать оскорбления Милицы Андреевны в адрес Евы. Такое впечатление, что именно она навязалась в подруги к Винницкому. Но будем честны: это Артем завязал с ней знакомство, это он привел девушку в свой дом, а не она сама ворвалась туда помимо воли родителей. Он водил ее на вечеринки, покупал ей платья, подвозил к дому на машине. Стало быть, она ему нравилась! Разве это не свидетельство того, что у него были чувства к Еве?

– Ох, молодо-зелено! – покачала головой Милица Андреевна, и на ее губах появилась снисходительная усмешка. – Вы не правы, но я на вас не обижаюсь, адвокат. Понимаю, вы просто пытаетесь отработать свой гонорар. Вы хотите, чтобы все вокруг были честными? Тогда ответьте, положа руку на сердце, стали бы вы сами строить серьезные отношения с такой девушкой, как Вострецова? Не гулять, не спать в одной постели, а именно считать ее своей невестой и будущей женой?

Милица Андреевна рассчитывала на триумф. Ей определенно удалось сбить адвоката с толку, потому что уши Василия приобрели цвет кумача. Он взглянул на потерпевшую, затем на Еву и выпалил вдруг:

– Да. Разумеется… Если бы я мог… – в его интонациях сквозила такая обреченность, что даже госпожа Винницкая на несколько мгновений потеряла дар речи. Милица Андреевна решила, что адвокат точно чокнутый, но в его искренности у нее не было сомнений. Наверняка от стресса и от магических зеленых глаз Евы у него просто снесло крышу. Во всяком случае, он вел себя не так, как должен себя вести нормальный, адекватный человек, вынужденный, согласно профессиональному долгу, защищать преступницу. Она уже жалела о своем вопросе, впрочем, как и судья, который устал быть свидетелем судебной мелодрамы.

– Адвокат, я объявляю вам замечание в протокол, – сказал он, делая знак секретарю. – Вы ведете себя возмутительно. Я вынужден буду вынести частное постановление в ваш адрес и направить его в адвокатскую палату для принятия в отношении вас дисциплинарных мер.

– Воля ваша, – сказал Василий, понурив голову. – Я ничуть не жалею о том, что сказал. Ева – замечательная девушка, и если я из-за нее лишусь…

– Довольно! – грохнул молотком судья. – Вы злоупотребляете своими правами, адвокат, и не подчиняетесь требованиям председательствующего. Я прошу вас покинуть зал. Слава богу, у нас есть еще один защитник.

– Но я не отказывался защищать подсудимую. Да и сама Вострецова не отказывалась от моих услуг. Вы не имеете права!

– Пристав, помогите адвокату покинуть зал, – сказал судья, обращаясь к судебному приставу, сидевшему возле двери на стуле.

Тот неспешно встал и, испытывая видимую неловкость, приблизился к защитнику. Он не решался применить силу, только стоял рядом, глядя, как незадачливый Ромео собирает в портфель бумаги. Василий был раздосадован. Его губы были плотно сжаты, но по ожесточению, с которым он кидал в недра портфеля ручки, брошюры с текстами кодексов, стало ясно, до какой степени он раздражен. Наконец, собрав со стола вещи, он бросил огненный взгляд на судью.

– Вам с этим жить, ваша честь! Вы поступаете незаконно.

Лицо судьи осталось каменным.

– Я попросил очистить зал, – сказал он, обращаясь не то к адвокату, не то к приставу. Последний засуетился возле защитника, но Василий уже направился к выходу, застегивая на ходу портфель.

Лиза обреченно вздохнула. Теперь у Вострецовой остался лишь один адвокат…

Глава 18

Выходные прошли в сонном оцепенении. Расстроенная событиями пятницы, Елизавета пребывала в состоянии черной меланхолии. Будущее рисовалось ей в самом мрачном свете, а обличительная реплика Василия, обращенная к судье: «Вам с этим жить!», казалось, была предназначена и ей самой. Ей тоже придется жить с осознанием того, что она не сумела защитить человека. Говорят, что у каждого врача есть свое кладбище. Наверно, то же самое можно сказать и про адвоката. Только кресты здесь заменяют листы обвинительных приговоров, вереница серых тюремных будней, свидания, короткие весточки из дома. Теперь она уже почти завидовала Василию, который ушел из процесса с гордо поднятой головой. А вот ей придется опустить голову, когда судья будет зачитывать приговор Еве.

Она долго ворочалась в своей постели, пытаясь заснуть и не видеть перед своими глазами череду знакомых лиц; не слышать обрывки фраз, стук судейского молотка, приглушенный шепоток в зале. Она забылась где-то около трех часов ночи, а проснулась, когда солнце вовсю заливало комнату. Стоял чудный осенний день, в самой прелести которого уже чувствуется грустинка, потому что знаешь: еще немного и зарядят дожди. Лазурное небо станет хмурым и неприветливым, а на смену пестрым краскам ранней осени придет убогая палитра межсезонья: серо-коричневые тона с вкраплениями черного и белого.

Часы показывали одиннадцать, что явственно свидетельствовало о том, что Лиза проспала. Малыши, должно быть, поднялись чуть свет и уже успели позавтракать и погулять в то время, пока их беспечная мать досматривала последние сны. В выходные она обычно не пользовалась услугами няни, предпочитая наверстывать то, что было упущено за неделю. Сегодня как раз была суббота… Стоп! Так кто же сейчас был с детьми? Лиза едва успела запахнуться в халат, а ноги ее уже несли по узкому коридору к детской. Она распахнула дверь, боясь увидеть два зареванных существа в памперсах. Но кроватки были пусты, а через приоткрытое окно в комнату вливался пропахший дымком осенний воздух. Дубровская кинулась вниз по лестнице, через гостиную в столовую. Глазам ее открылась идиллическая картина.

Все семейство было в сборе. Андрей никуда не уехал, как это он делал иногда по субботам. Он сидел за столом, держа на руках Машу. Девочка отталкивалась крепкими ножками от колен отца и была, по всей видимости, чрезвычайно довольна. Саша спокойно лежал на руках у бабушки. Появление заспанной матери в дверях вызвало сиюминутный интерес. Лиза была в шлепанцах на босу ногу, не причесана, едва одета.

– Господи, я так перепугалась! – сказала она, выдохнув воздух.

– Неужели? – насмешливо заметила свекровь. Выражение скуки мгновенно сошло с ее лица. Теперь она играла роль женщины, выполняющей священный долг по воспитанию внуков, брошенных гулящей матерью на произвол судьбы. Обратив лицо к Сашеньке, она начала причитать: – Да ты мой хорошенький! Да ты мой славный! Никому нет до тебя дела, да?

– А-а! – отозвалась Маша, подпрыгивая на коленях отца.

– Да и до тебя тоже, – поддержала ее бабуля. – Встали ни свет ни заря. Рядом, понятно, никого нет. Ни матери, ни няньки…

– Но меня можно было разбудить! – запротестовала Лиза. – Я слишком крепко спала…

– Но ты же умаялась на работе, – сказала свекровь без малейшего, впрочем, сочувствия. – Конечно, мне пришлось заняться детьми. Не умирать же им с голоду.

– Мама, не драматизируй! – поморщился Андрей. Он был далек от мысли выступить защитником жены, но артистические упражнения матери стали ему смешны. Он поднялся в девять и застал Ольгу Сергеевну в детской. Она читала книжку Спока о воспитании детей, в то время как близнецы дрыгали ножками в манеже. Пустые бутылочки стояли на полу, что указывало на то, что бабушка готовила детям смесь.

– Конечно, вы не видите драмы! Вы оба заняты с утра до вечера, чтобы заметить то, что ваши дети отстают в развитии.

– ???

Молодые родители в недоумении уставились на бабушку, потом на детей, боясь увидеть на их лицах признаки умственной отсталости. Изо рта у Маши стекала длинная ниточка слюны. У близнецов прорезалось уже по два зуба.

– Я прочитала, что в возрасте восьми месяцев дети уже должны стоять без поддержки. А у вас? Вот поглядите, – она поставила Сашу на пол, держа руки с ним рядом для страховки. Оказавшись на полу, мальчик закачался, как на сильном ветру. Потом его ножки подогнулись, и он уселся на попу. – Ну, что я вам говорила? – спросила она торжествующе. – Кто за это в ответе?

Понятно, что никто из молодых родителей вину на себя брать не хотел.

– Ерунда это все, – сказал Мерцалов. – У каждого ребенка свои сроки. Саша отлично ползает. Дай ему время, и он будет стоять, а потом ходить. Что-то я не видел ни одного взрослого, который бы не научился ходить. Месяцем раньше, месяцем позже – велика разница!

Лизе очень хотелось ему поддакнуть. Но она не решилась.

– Конечно, вам нет никакой разницы! – возмутилась Ольга Сергеевна. – Сейчас ваши дети начнут ходить с опозданием, потом говорить. Затем возникнут сложности с чтением, соответственно, проблемы в школе…

– О, мама! Логический ряд, который ты начала выстраивать, завершит лишь детская воспитательная колония для малолетних преступников, – рассмеялся Мерцалов.

– Да, Ольга Сергеевна. Мне кажется, вы уже хватили через край, – негромко проговорила Елизавета.

– Это я хватила через край? – обиженно воскликнула свекровь. Она казалась оскорбленной в своих самых благих намерениях. – У меня, между прочим, Андрей в год стихи читал. Да-да, стихи! А ваши дети только мычат. Но если их родителям нет до них дела, я больше и слова не скажу. Делайте что хотите! Сидите на своей драгоценной работе до полуночи. Поручайте детей заботам няньки, которая свою дочь воспитать не сумела. Ждите, что они станут хорошими, добрыми людьми.

У Ольги Сергеевны слово никогда не расходилось с делом. Поэтому она не медля передала Сашеньку на руки оторопевшей Лизе, а сама вышла из столовой прочь, предоставив молодым родителям возможность заниматься воспитанием своих отпрысков самостоятельно.

В столовой повисла напряженная тишина. Даже Маша перестала агукать и блестящими пуговицами глаз уставилась на отца.

– Гм… Ушла, значит, бабушка, – пробормотал он, прикидывая, видимо, куда деть дочь. Вручить ее в руки Елизаветы было немилосердно. Та едва удерживала сына. За последнее время близнецы хорошо прибавили в весе, ну а Лиза, соответственно, похудела. Стало быть, перемещать их обоих на руках, без посторонней помощи, она уже не могла.

– Я возьму Машу, – пообещала Лиза, – вот только принесу сюда манеж.

Она опять чувствовала себя виноватой. Именно из-за нее произошла сегодня эта утренняя сцена. Ольга Сергеевна, выражая претензии обоим родителям, на самом деле обращалась только к ней. Именно на ней, как на матери семейства, лежала ответственность за детей, и даже наличие отца не снимало с нее обязанности неотлучно быть при детях: кормить их, гулять с ними, купать, петь им песенки, менять штанишки. С Мерцалова, как с отца, спрос был определенным: дать средства на воспитание и не мешаться под ногами. Самое смешное, что и Елизавета, любящая на досуге порассуждать о равенстве полов и эмансипации, такое распределение ролей в семье считала нормальным и испытывала угрызения совести всякий раз, когда оставляла близнецов на попечение няни. Вот и сейчас, видя, как ее супруг, оттрубивший в офисе целую неделю, возится с детьми, она чувствовала себя виноватой.

Но Андрей был настроен миролюбиво.

– Одень детей на улицу. Я погуляю с ними, пока ты завтракаешь и приводишь себя в порядок, – благородно предложил он.

Дубровской не нужно было повторять дважды. Она перенесла детей в гостиную на диван и принялась быстро упаковывать два свертка. Одевать близнецов – дело не простое. Хорошо, если у торопящейся матери найдутся помощники, но если их нет, то понадобится немалая сноровка. Одеть одного ребенка, а затем перейти ко второму – не годится. Кончится тем, что один из малышей перегреется и зайдется в крике. Лиза пыталась разделить свое внимание поровну, между братом и сестрой, надевая по очереди каждому штанишки, кофточки, шапочки. От Мерцалова тут пользы не было никакой. Он все делал по-мужски, медленно и обстоятельно, путаясь в заклепках, складочках и замках, поминутно что-то спрашивая и чертыхаясь сквозь зубы. Когда близнецы были готовы к выходу на улицу, выяснилось, что не готов сам папаша. Он ежеминутно отвечал на телефонные звонки, долго определял, во что ему лучше одеться. Кончилось тем, что Лиза вышла с малышами во двор в наспех накинутой на плечи куртке и минут тридцать, изнывая от нетерпения, возила коляску по мощеной дорожке взад и вперед. Ее завтрак уже давно остыл, а в суете сборов она даже не успела причесаться. Когда на крыльцо вышел хорошо одетый, благоухающий одеколоном Мерцалов, ее терпение было уже на нуле. Рядом с мужем она чувствовала себя прислугой, если, конечно, прислуге в приличном доме позволено ходить в таком виде. Вручив коляску мужу и пообещав брать телефонную трубку всякий раз, когда он будет звонить и спрашивать все, что касается детей, она ушла в дом.

Но ее надеждам на небольшую передышку не суждено было сбыться. Андрей звонил ей через каждые пять минут. То ему казалось, что дети одеты слишком тепло, то он спрашивал, как поднимается полог у коляски, затем он журил Елизавету за то, что она не положила в кармашек носовой платок, а бутылочку с водой не поставила в термос. Лизе пришлось отказаться от ванны с пеной, о которой она мечтала всю неделю, и принять традиционный душ. Она наскоро соорудила из волос пучок, надела брюки и светлую блузку. Завтракала она, чувствуя на себе взгляд свекрови, которая к этому времени переместилась на кухню готовить обед. Ольга Сергеевна хранила стоическое молчание, но по ее недовольному выражению лица становилось понятно, что невестка в ее глазах не набрала дополнительных очков, если еще не растеряла старые.

Обжегшись пару раз кофе, Лиза мысленно чертыхнулась. Недовольство свекрови было заразительным. Дубровская стянула с буфета несколько печеньиц, приготовленных по домашнему рецепту, и поспешила на улицу принимать вахту. Впрочем, чудо-отец не чувствовал себя утомленным. Он сидел на лавочке, прижав к уху телефон, и обсуждал запуск новой линии по производству детского питания. Близнецы спокойно спали, склонив головки в стороны. Лиза села рядом и, сорвав травинку, принялась задумчиво жевать ее, как она делала когда-то в детстве. Ее мысли витали возле детской коляски, затем устремлялись ввысь к умиротворенному осеннему небу. Она думала о том, что скоро наступит зима и ее вольнице придет конец. Процесс когда-нибудь закончится, и она опять засядет дома, теперь уж до весны. Но мысли о грядущих днях, которые она проведет взаперти, уже не вызывали в ней раздражения. Ей будет приятно возиться с близнецами: видеть, как они сделают первый шаг, произнесут первое слово. Она станет читать им книжки, и не беда, что они пока ничего не понимают. Она будет включать им классическую музыку, в специальной подборке для детей. Она докажет, что свекровь не права, и та возьмет свои слова обратно и, может, даже станет говорить всем, какая ее невестка замечательная мать.

Лиза так была занята своими мыслями, что не сразу обратила внимание на то, что муж уже закончил говорить по телефону и обратился к ней не то с репликой, не то с вопросом. Во всяком случае, вид у него был серьезный.

– Бог знает, в каких облаках ты витаешь, Лиза, – проговорил он недовольно. Видимо, роль примерного отца сильно утомила его. – Я думаю, что мать права. Держать дома женщину с сомнительной биографией – это большой риск. А если учесть, что мы поручаем ей уход за детьми…

– Ты это о ком? – спросила Лиза встревоженно.

– О Лиде, конечно. О ком же еще? Слава богу, мы – приличные люди, не монстры какие-нибудь… Оказали помощь, чем могли. Ты на себя взяла даже защиту ее дочери. Но и у благотворительности бывают пределы.

– Но Лида замечательно справляется с обязанностями няни. Дети всегда сыты, ухоженны, – возразила Лиза. – Она поет им песенки…

– Мы найдем не хуже, – пообещал Мерцалов. – Можем даже со знанием языков.

– Но детям пока не нужны иностранные языки! Им требуется хорошее обращение.

– За деньги можно купить любое обращение. Но держать в няньках мать уголовницы – это, знаешь ли, чревато последствиями.

– Но дочь Лиды еще не осуждена, – вяло возразила Дубровская.

– Как я понимаю, это только вопрос времени.

Мерцалов, как всегда, смотрел прямо в корень. Судья обещал на неделе закончить судебное следствие и перейти к прениям. Это означало лишь то, что через пару недель будет оглашен приговор.

– Неужели у тебя остались иллюзии относительно этого дела? – вопрошал муж. – Ты что, считаешь, что суд признает ее невиновной?

– Я знаю, что Ева невиновна, – заявила Лиза, понимая, что основным аргументам обвинения может пока противопоставить только свое ослиное упрямство. Интуицию – как принято говорить. – Да, она невиновна, но я не могу ручаться, что такое решение примет суд. Ты же знаешь, у нас не очень любят выносить оправдательные приговоры.

– А мне кажется, в тебе сейчас говорит лишь оскорбленное самолюбие, – отмахнулся муж. – Ты не хочешь признать то, что все твои усилия оказались напрасны. Скажи честно, что ты зря тратила время. Кстати, это время ты отнимала у своих детей. Ради кого? Ради девицы, которая грохнула своего любовника после того, как он дал ей отставку? Твоя защита провалилась! Имей мужество это признать.

– Дело еще не окончено, – упрямо твердила Лиза.

– Ну, да! Конечно. А что ты будешь делать, когда суд вынесет приговор?

– Не знаю. Наверно, писать кассационную жалобу.

– Ну, что же, пиши! Но предупреждаю, что место Лиды займет другая женщина. В конце концов, это будет лучше даже для тебя. Не думаешь же ты, что нянюшка станет испытывать к тебе расположение после того, как ты пошлешь ее единственную дочь в лагерную зону?

Об этом Лиза как-то не думала. Она считала, что Лида понимает, каких усилий ей стоит держать защиту. Но, вспомнив вдруг, как безоговорочно ее няня поверила ей, как легко она согласилась с тем, что только Дубровская сможет помочь ее дочери, Елизавета почувствовала колебания. А что, если няня после оглашения приговора обвинит ее в провале? Какими глазами она будет смотреть на свою благодетельницу? На памяти Лизы был случай, когда клиентка, вынашивая в течение многих лет злобу за неудачный приговор, в конце концов жестоко отомстила своему адвокату. Защитника обвинили в совершении убийства, которое он на самом деле не совершал. Улики были таковы, что даже у скептиков не нашлось ни одного аргумента в пользу бедняги. Только грамотно построенная защита, да еще и некоторые просчеты злоумышленницы не позволили свершиться судебной ошибке. Но к тому моменту, когда правосудие наконец восторжествовало, адвокат провел под стражей несколько месяцев, потерял многих друзей. От его блестящей репутации остались лохмотья. Как говорится: «Ложечки-то нашлись, но осадок остался».

Конечно, Дубровская была далека от мысли, что нянюшка начнет строить ей козни. Но в том, что находиться с ней под одной крышей станет неприятно, Андрей был прав совершенно.

– Знаешь, давай не будем спешить, – мягко попросила она. – Уволить Лиду мы всегда успеем. Поживем – увидим…

– Да? – брови Мерцалова насмешливо подпрыгнули вверх. – А что будет, если ты проиграешь процесс? Кто станет заниматься детьми?

– Я, – она провела жирную черту, подводя итог беседе. – Если процесс будет проигран, то мы не станем искать новую няню. С детьми останусь я.

Наверно, у Мерцалова тоже были основания не доверять Лизе. Он уже не раз сталкивался с упрямым сопротивлением, когда дело касалось ее работы. Надеяться на то, что Дубровская сознательно откажется от своих клиентов даже на время, было наивно. Но сейчас у Андрея не было охоты спорить. Судя по всему, конец процесса был не за горами. Значит, очень скоро у него появится возможность попенять супруге на то, что она не выполняет свои обещания. Так будет, если она проиграет дело. О том, что она может его выиграть, не шло и речи. Елизавета и сама уже не верила в успех…

Глава 19

В больничном холле было пусто, и громкий цокот каблучков заставлял Дубровскую нервничать. Был тихий час, и пациенты мирно дремали после процедур в своих палатах. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из них решил, что по унылому коридору больницы шествует лошадь. Елизавета перешла на цыпочки, но так стало еще хуже. Бодрый марш хотя бы укреплял в ней уверенность в своих силах. Теперь же, крадучись, она сама себе напоминала диверсанта, осуществляющего вылазку в тыл врага. Так, может, в этом было все дело? Она шла на встречу с профессором Винницким, заранее зная, что он враг. Так зачем же она тогда шла к нему? Что она хотела получить от человека, едва пережившего гибель собственного сына и изолировавшего себя от мира, который для него стал постылым?

Дубровская упрямо пробиралась вперед, туда, где в конце коридора находилась платная палата профессора. Умом она понимала, что там ее ждет только разочарование, но, как ни крути, Винницкий являлся единственным свидетелем, не допрошенным ни следствием, ни судом. Елизавета не стала договариваться с ним о встрече, тем более ставить в известность Милицу Андреевну. Женщина сделала бы все возможное, чтобы воспрепятствовать ей. Впрочем, больной профессор вряд ли бы тоже горел желанием увидеть адвоката, защищающего на суде убийцу его сына.

Возле двери, выкрашенной в белый цвет, Дубровская набрала в грудь воздуха и не медля шагнула вперед. В нос ей ударил сильный запах какого-то лекарства. Больничная кровать, оказавшаяся напротив входа, была пуста. Лиза уже решила, что ученый ушел на процедуры, как вдруг едва слышное шевеление в углу палаты, за дверью, заставило ее вздрогнуть. На стуле, в недоступном первому взгляду уголке, сидел седой старик.

– Уф! – выдохнула она от неожиданности. Следующую минуту она и седовласый старец изучали друг друга. Дубровская с изумлением поняла, что странный пациент со всклокоченными волосами не так уж и стар. Во всяком случае, его глаза никак не вязались с неряшливой бородой, впалыми щеками и круглой сгорбленной спиной. Глаза его принадлежали, казалось, другому человеку, более молодому и энергичному, но сломленному в этот момент каким-то сильным горем. Спрашивать его имя было бессмысленно. Перед Елизаветой был профессор Винницкий собственной персоной.

Если Лизе, во всяком случае, было понятно, что она не ошиблась палатой и пришла туда, куда предполагала, то странный пациент нервного отделения не знал, кто нарушил его покой.

– Вы не врач, – сказал он, разглядывая ее синий строгий костюм. Лиза не стала нарочито надевать ничего яркого и жизнерадостного. Ведь она шла к человеку, душу которого навсегда завесила траурная пелена.

– Да. Я не врач, – сказала Дубровская, мучительно сознавая, что назваться все-таки нужно. – Я – адвокат.

– Вот как? – профессор думал, что уже никогда не сможет чему-либо удивляться. – Адвокат? Кого же вы защищаете?

Убийцу вашего сына.

– Я защищаю Еву, – сказала Дубровская, не веря особенно в то, что это имя ему что-то скажет. – Ева – это… Она…

– Не стоит объяснять, я знаю, кто она, – сказал профессор.

Елизавета проглотила комок в горле. Должно быть, сейчас ее попросят очистить помещение. Она была готова к любому приему.

– По мнению следователя, она убила моего сына Артема, – произнес он и вдруг впал в какое-то оцепенение. Профессор ушел в себя, и даже взгляд его молодых глаз разом обратился внутрь. Он смотрел на адвоката, но не видел ее. Его мысли перенеслись далеко, наверно, в прошлое, во времена, когда Артем был жив. В палате нервного отделения, в углу на стуле, осталась лишь пустая оболочка.

– Я так любил его, – произнес он, обращаясь даже не к Лизе, а к кому-то другому, чья незримая тень присутствовала сейчас рядом. Был ли профессор верующим, не знала даже Милица Андреевна. Но его слова предназначались не ей и не оробевшему адвокату, а кому-то третьему, в чье участие и милосердие он верил. – Он – мой милый мальчик с темными волосами, ни капли не похожий ни на мать, ни на отца. Мне всегда казалось, что судьба его будет особенной. Он был всегда так весел и смел. В нем не было ни моей рассудочности, ни материнской практичности. Он родился на свет, казалось, только ради того, чтобы брать от жизни самое лучшее… Как он был хорош в матроске, которую мать ему сшила на день рождения. Ему было всего пять лет, а я видел в нем храброго капитана, рассекающего моря. Мать, конечно, хотела для него чего-то другого, более земного. «У мальчика вероятно, то, что прокормит его самого и его семью», – произнес он, подражая, вероятно, голосу жены. – О, Милица всегда была слишком приземленной для того, чтобы мечтать о морях, океанах и дальних странах. Она пыталась вбить в него математику, надеясь, что когда-нибудь он станет банкиром или откроет собственный бизнес. Но репетиторы только разводили руками. У Артема не было ни усидчивости, ни желания заниматься цифрами. «Значит, он – гуманитарий!» – произнесла она с такой трагической ноткой в голосе, будто можно было подумать, будто ее единственный сын оказался геем. Перебрав все возможные специальности для людей, не знающих толк в математике, но дающих возможность заработать на хлеб с икрой, она вспомнила вдруг о профессии адвоката. «Почему бы и нет? Это выход, сильно не утруждаясь, обеспечить себе безбедную жизнь». – «А что, если у мальчика другое призвание?» – «Не болтай ерунды! Какой толк, например, от того, что ты занимаешься тем, что тебе нравится?» – «Какой может быть толк? – я был, как всегда, обескуражен. – Мне просто нравится моя работа». Но тем не менее выбор жены был неплох. Адвокат… Мой милый мальчик станет адвокатом. Кроме того, по мнению Милицы, Артем должен был защитить диссертацию. «Ты хочешь, чтобы он занялся наукой?» – спросил я ее, польщенный мыслью о том, что супруга вдруг вспомнила о моих предках – профессорах. Но она только недоуменно повела плечом: «При чем тут наука? Мальчику надо делать карьеру, а для этого нужна хотя бы кандидатская степень». – «А!» Но я желал мальчику лучшего и не стал противиться. Я верил, что у него все получится. Я так верил в него…

Профессор перевел недоуменный взгляд на Дубровскую, не понимая, видимо, что она делает в его палате.

– Извините, о чем мы с вами говорили? Ведь вы не врач?

– Нет, я – адвокат, – растерянно проговорила Елизавета. Она уже полчаса стояла перед профессором, слушая его воспоминания и не решаясь сесть или хотя бы облокотиться на спинку кровати. Ей было немного не по себе. Она не знала, как себя вести. Откровения Винницкого застали ее врасплох. Лиза решила ничем не обнаруживать свое присутствие, но теперь, когда ученый внезапно вынырнул из своего прошлого, ей стало вдруг неловко, словно она застала его обнаженным. По сути, так оно и было. Только профессор оголил не тело, а душу.

– Вы адвокат, – повторил Винницкий. – И вы защищаете ту женщину.

– Девушку. Она моложе вашего сына.

– Зачем вы мне об этом говорите? Мне-то до нее какое дело? – порывисто спросил он. – Я не хочу видеть ее или представлять себе, какова она есть.

Должно быть, профессор сознательно закрыл в своей памяти доступ к недавнему прошлому. Ему легче было вспоминать Артема в возрасте пяти лет, чем копаться в событиях последних нескольких месяцев.

– Мой сын никогда не станет старше. Он никогда не женится, не подарит мне внуков… Я никогда не увижу его. А вы… Вы говорите мне о какой-то девушке, судьба которой должна меня беспокоить. Она для меня чужая. Она мне никто.

– Но у нее тоже есть родители. Вернее, только мама, которая ее любит. Ее имя – Ева. Ей двадцать два года, и она жутко рыжая. Вы должны ее помнить.

Дубровской очень хотелось верить, что она не является изощренной садисткой, получающей удовлетворение от страданий другого человека. Она не хотела причинять профессору боль. Он не сказал ей ничего доброго, ничего, что могло бы помочь ей. Но она испытывала к нему расположение. Глубина и искренность его горя внушали ей уважение, на которое вряд ли могла рассчитывать Милица Андреевна. Конечно, она не меньше супруга переживала потерю сына, но она закрыла свое сердце такой ледяной броней, сквозь которую вряд ли могло просочиться людское сочувствие. Впрочем, оно ей и не было нужно.

– Не хочу знать, о ком вы говорите. У моего сына всегда было много девушек. Я этого не одобрял, – упрямился профессор, но в глазах его металось беспокойство.

Он упорно не хотел говорить о Еве. Между тем из рассказов девушки следовало, что профессор к ней относился весьма неплохо. Было естественно, если бы Винницкий при упоминании имени убийцы сына проклял бы ее или иным способом выразил свое отношение к ней. Так, как это делала его жена, Милица Андреевна. Но профессор отнекивался, не желая признавать факт того, что рыжая девушка по имени Ева действительно бывала у них дома и дружила с его сыном. Это было странно, хотя все можно списать на болезненное состояние профессора. После смерти Артема прошло уже более четырех месяцев, а он по-прежнему находился в стационаре. Значит, врачи видели в этом необходимость и не торопили его с выпиской.

– Зачем вы пришли? – спросил Винницкий, глядя на адвоката в упор.

Хороший вопрос! Елизавета вряд ли могла объяснить внятно, на что она надеялась, направляясь сюда.

– Я думала, что вы сможете мне чем-то помочь. Вы же были в ту ночь в доме. Значит, вы могли…

– Я ничего не мог!

– Вы могли услышать или увидеть то, что не видели другие. Понимаете, я считаю, что Ева не виновна.

– Вы считаете, что следствие ошибается? Вы хотите сказать, что она не приходила к нам домой с этим… как его? Со своим дружком, – профессор поморщился. Воспоминания причиняли ему боль.

– Ева не отрицает, что была у вас дома в тот вечер. Ее знакомый Бирюков был с ней. Они повздорили с вашим сыном…

Лиза почувствовала, что ее щеки становятся горячими. Это было верным признаком волнения. Она словно произносила речь перед судом, только теперь она хотела убедить одного-единственного человека, сидящего перед ней на стуле. У нее не было ответа, зачем она это делает, но ей казалось крайне важным, чтобы профессор поверил ей.

– …у Евы не было мотива для убийства. Обида, месть – это чепуха. Корысть? Но стоит ли убивать человека за пару колец, взятых на каминной полке, да еще зная при этом, что их видели как минимум два человека: домработница и Милица Андреевна? Ну, не идиоты же они, в самом-то деле.

– Значит, вы думаете, что она не виновна?

– Да.

– Но кто тогда, по-вашему, убил Артема?

– Этого я не знаю.

– А неплохо бы знать… Вы приходите сюда, говорите о том, что какая-то там девица, которую следствие сочло виновной, на самом деле невиновна. Вы что, ожидали, что я приму ваше открытие, хлопая в ладоши? Интересно, на чем основана ваша уверенность?

Профессор раздражался. В его глазах появился осмысленный блеск.

– Мне нечего вам ответить, – сказала Лиза, кляня себя за этот бездумный визит. – У меня нет никаких доказательств ее невиновности. Я опираюсь только на здравый смысл, логику и некоторое знание людей. Ева не могла убить Артема.

– Знание людей… – передразнил ее профессор. – Да что вы знаете о людях? Вам сколько? Двадцать пять? Мне вдвое больше, а я не могу ручаться за всех людей. Что там, я не могу ручаться за самого себя! Вот вы, знаток людей, знаете ли вы саму себя?

Дубровская поежилась.

– Себя я знаю.

– Черта с два вы себя знаете! Пока не пробьет час «Х», вы будете пребывать в сладком заблуждении относительно себя самой. Зато потом… О сколько неожиданных открытий вас ждет! Я не скажу, что это будет приятно.

Он уставился на Лизу немигающим взглядом, словно хотел просветить насквозь все ее пороки. Адвоката такой поворот беседы совсем не устраивал. Профессор на ее глазах из мирно сидящего и спящего на табурете старичка превратился вдруг в ярого спорщика с нехорошим, безумным блеском в глазах. Если сейчас с ним случится удар, это происшествие темным пятном ляжет на ее совесть.

– Вы знаете, мне нужно идти, – сказала Лиза, немного отступая назад. Она даже попыталась изобразить на лице какое-то подобие улыбки. – Я сожалею, что причинила вам боль. Я только хотела помочь Еве.

– Она хотела помочь Еве! – повторил Винницкий нервно. – Ну, и что, сильно я вам помог? На что вы, интересно, рассчитывали, идя сюда? Вы думали, я пойду за вами в суд сказать всем, что Ева невиновна? О, господи, зачем вы вообще сюда явились?

– Я сожалею, – пробормотала Лиза, стараясь собрать в себе остатки мужества и хотя бы уйти достойно. Откровенно говоря, самое дело было припустить по коридору, и пусть цокот ее каблуков слышат в приемной главного врача. Это отделение вполне оправдывало название «нервное». – Прошу вас, поправляйтесь. Забудьте про мой визит.

– Да нет уж, дорогая моя! Теперь я о нем буду помнить. Вы для этого сделали все. Вы даже имя назвали. Ева! Как же, я ее помню. Рыжая девчонка без царя в голове… Она едва не разбила мою кошку, потом, правда, сама предложила ее склеить…

О, господи! Похоже, у него начинается припадок.

– …Она что-то говорила про брак по расчету. Милице после этого впору было вызывать «Скорую». Жена клялась, что перед нами типичная охотница за кошельками, а таких она чувствует за версту. Девчонка и впрямь была не подарок: дерзила, вела себя слишком вольно. Такая невестка – кошмар наяву.

Дубровская тихо радовалась, что они не в зале заседаний и что буйного профессора слышит сейчас только она. Ева явно преувеличила, заявив, что папаша Винницкий испытывал к ней расположение.

– …не знаю, кто ее воспитывал, но делал он это крайне неумело. Не девушка, а неандерталец, не знакомая с правилами поведения в обществе…

И я думала, что из него может получиться свидетель!

– Простите, профессор! – улыбнулась Лиза, придерживая рукой дверь. Она была воспитанной девушкой, в отличие от своей клиентки, и выйти просто так, оборвав заслуженного ученого на полуслове, не могла. – Я и так заняла у вас много времени. Ваша основная мысль мне понятна. Надеюсь, когда Еве зачитают обвинительный приговор, ваше самочувствие улучшится.

– Вы издеваетесь надо мной? – спросил профессор, сверля ее недобрым взглядом. – Вы считаете, что я… – тут его лицо потемнело, он начал задыхаться. – Я… я…

– О, господи!

Он судорожно схватился за стоящую рядом тумбочку.

Дубровская выскочила в коридор.

– Кто-нибудь… Скорее… На помощь…

Из палат стали выглядывать испуганные больные. По коридору бежала медсестра. Через несколько мгновений в палате стало бело от врачебных халатов. Лизу оттеснили в сторону. Она и сама была не краше пациента. Ее лицо покрывала нездоровая бледность. Она боялась, что сейчас кто-нибудь скажет, что профессор умер.

– Он жив? Что с ним? – спросила она у молоденькой медсестры, улучив момент.

– А вы кто? – спросила та, скользнув по лицу Елизаветы настороженным взглядом.

– Я – посетитель.

Но разбираться было некогда. Сестра выдворила Лизу за дверь. В палате резко запахло нашатырным спиртом.

– Звоните, – сказали ей.

Звонить? Кому? Куда?

Елизавета побрела по коридору, не обращая внимания на то, что стук ее каблуков напоминает сейчас шарканье копыт по мостовой усталой и больной клячи…

Профессор Винницкий не умер. Он отделался глубоким обмороком на фоне нервного истощения. Во всяком случае, так сказала по телефону Дубровской дежурная медсестра, а потом нерешительно попросила назвать ей свое имя. Дело в том, что Милица Андреевна учинила докторам разнос, крича о том, что «в отделение пускают черте-те кого», и за что, спрашивается, она платит деньги. Лиза аккуратно положила трубку. Скандал в процессе ей был совсем не нужен. Оставалось только гадать, почему профессор сам не сказал жене, кем была его нежданная посетительница. Конечно, Лиза не назвала ему имя и не оставила визитки, как делала часто. Но Дубровская представилась ему как адвокат Евы, а учитывая то, что подсудимую теперь защищала она одна, госпоже Винницкой не пришлось бы долго ломать голову, чтобы узнать имя возмутительницы спокойствия.

На последнее перед прениями заседание она пришла в приподнятом настроении. Завтра она произнесет речь, а там им останется только одно – ждать решение суда. Вне зависимости от того, каким оно будет, Дубровская станет свободной. Все! Больше никаких процессов, никаких клиентов. Во всяком случае, до того момента, когда близнецы пойдут в детский сад. Хватит с нее нервных потрясений, семейных скандалов и чужих проблем. Пришла пора приводить в порядок свою жизнь.

Она улыбнулась Еве. Та восприняла хорошее настроение адвоката как добрый знак.

– Что? У нас хорошие новости?

Дубровская мысленно одернула себя.

– Я просто хотела тебя приободрить.

Радостный огонек в глазах Евы погас. Для того чтобы чувствовать себя спокойной, ей требовалось нечто большее, чем улыбка адвоката. Процесс начался.

Прокурор огласил несколько документов из дела. Адвокат представила суду несколько характеристик подсудимой, включая ходатайство коллектива больницы и справку с места жительства. Милица Андреевна восприняла небольшое выступление Дубровской с горькой усмешкой. Наверно, со стороны это выглядело забавно, противопоставлять обвинению в убийстве куцее прошение от соседей по дому, из которого следовало, что Ева всегда вежлива, неконфликтна и никогда не забывает здороваться с бабушками у подъезда.

Елизавета не успела закончить, как к столу председательствующего подошел судебный пристав и, нагнувшись, негромко что-то сказал судье. Тот поморщился, задал уточняющий вопрос, затем уставился на прокурора.

– Государственный обвинитель, вы вызывали свидетеля Винницкого?

Прокурор растерянно посмотрел на судью, потом на Милицу Андреевну. На их лицах отразилось замешательство.

– Профессор Винницкий здесь. Он просит допросить его. Что думают стороны? – поинтересовался судья.

– Защита против, – мгновенно отреагировала Дубровская. – Свидетель не заявлен стороной обвинения. Мы не знаем, о чем он будет говорить.

– У вас появился шанс узнать, – судья насмешливо взглянул на адвоката.

– Профессор болен, – возразила Елизавета. – У него было серьезное нервное потрясение. Кто знает, как это отразится на его показаниях.

– Не надо представлять моего супруга психически неполноценным человеком, – поднялась Милица Андреевна, пригвоздив адвоката к месту тяжелым взглядом. – Профессор Винницкий – ученый с мировым именем. Да, он испытал нервное потрясение, но он не утратил способность здраво рассуждать. Но, как бы то ни было, я… против допроса. – Она повернулась к судье: – Мне кажется, это станет для моего мужа тяжким испытанием.

– Интересы правосудия требуют, чтобы свидетеля допросили, – сказал прокурор. – Мы постараемся сделать это максимально деликатно. Не думаю, что это займет много времени. К тому же надо учитывать собственное желание Винницкого. Как-никак он – отец убитого.

– Ну, что же! – стукнул молоточком судья. – Не вижу препятствий для допроса. Введите свидетеля.

У Елизаветы душа ушла в пятки. Только этого им сейчас не хватало! Конечно, старый профессор вряд ли уже мог что-то испортить. Дело и без этого со стороны защиты выглядело уныло. Но жирную точку под занавес судебного следствия ставить все же не хотелось.

Но, как бы то ни было, ученый уже шел к свидетельской трибуне, по пути разглядывая участников процесса: судью, прокурора, потом его взгляд зацепился за скамью защитников. Подсудимая находилась за стеклом. Она с опаской наблюдала за свидетелем. Но тот не удостоил ее взглядом. Казалось, Винницкий избегал зрительного контакта с убийцей его сына.

Милица Андреевна сорвалась с места.

– Антоша, милый. Зачем ты пришел? Ты себя неважно чувствуешь…

Она попыталась поддержать рукой профессора. Тот действительно был нетверд в ногах. Но Винницкий волевым движением руки отстранил жену.

– Уйди. Не мешай.

Он встал на свидетельскую трибуну и вцепился в ее края так, что костяшки его пальцев побелели.

– Вы себя нормально чувствуете? – недоверчиво спросил судья.

– Вполне, – ответил профессор.

– Вы согласны давать показания?

– Да.

– Вам известно, что здесь происходит? Вы следили за ходом процесса?

– Конечно. Эту женщину судят за убийство моего сына, – он ткнул пальцем в сторону скамьи подсудимых, а Дубровскую передернуло. Эту женщину! Сейчас старик выдаст все, что не успел сказать ей в больнице. Тогда ему помешал обморок. Теперь такой удачи вряд ли стоит дожидаться.

– Прокурор, задавайте вопросы, – разрешил судья.

Обвинитель кивнул головой.

– Итак, кто эта женщина? Откуда вы ее знаете? Коротко характер ваших взаимоотношений…

– Эта женщина хотела выйти замуж за моего сына…

Вот даже как! Ни они хотели пожениться, ни сын представил нам ее как свою невесту. Она хотела выйти замуж! Сказал, как припечатал.

– …характер отношений? Да не было у нас никаких отношений. Мне не нравилось, что она постоянно конфликтовала с женой, а та, в свою очередь, постоянно мне на нее жаловалась. Сам же я люблю тишину и покой. Только так я могу заниматься работой.

Дубровская уныло рисовала в блокноте кружочки, приделывала к ним хвостики, затем добавляла глазки, рот. Допрос обещал быть затяжным и трудным. Профессор Винницкий обозначил свое отношение к подсудимой, назвав ее той женщиной. Женщиной, которой сопутствовал скандал и семейные конфликты. Вряд ли ей удастся выдавить из него хотя бы слово в поддержку Евы.

– Конечно, если бы мы были властны распоряжаться прошлым, я бы все сделал для того, чтобы эта женщина никогда не появилась на пороге нашего дома. Тогда бы все сложилось по-другому и мой сын был бы жив…

Милица Андреевна промокнула платком глаза.

– Истинная правда, – прошептала она. – Если бы могли…

– …но прошлого не переделать. Что сделано, увы! – то сделано. Артема не вернуть. Но у нас есть будущее. Мы можем повлиять на него: сделать так, чтобы впоследствии нам не пришлось жалеть о том, что мы могли сделать, но не сделали. Для этого я сюда и пришел…

Тут Винницкий сделал долгую паузу. Он взглянул на Дубровскую, и та почувствовала себя крохотной и беззащитной. Зря она надеялась на скорый безмятежный отпуск, посвященный заботам о близнецах. Судя по всему, напоследок ее ожидала хорошая встряска в суде, а потом, возможно, даже жалоба в адвокатскую палату.

Судья понял затянувшееся молчание по-своему.

– Свидетель, с вами все нормально? Вы в состоянии давать показания?

Профессор кивнул головой.

– Да, ваша честь. Я в норме. Сожалею, что я не смог прийти в судебное заседание раньше.

– Мы знаем, что вы были очень больны.

– Да, я был болен, – подтвердил свидетель. – Мне казалось, что с уходом Артема моя жизнь потеряла смысл. Так оно и было. Мир вокруг меня разом перестал существовать. Моя работа, люди рядом со мной стали ненавистны. Сама необходимость каждый день вставать, приводить себя в порядок, есть, общаться, словно ничего не произошло, сводила меня с ума. Я надеялся, что горе разобьет мне сердце и я умру. Смерть стала бы для меня благом. Но так не случилось. Мой организм оказался крепким, или же господь посчитал, что я не оплатил свои земные счета. За этим я сюда и пришел… – он поднял голову и обвел долгим взглядом присутствующих. – Вы можете посчитать, что это я делаю ради нее… – он махнул рукой куда-то в сторону, – но на самом деле я делаю это ради себя. Я хочу испить эту чашу до дна… Всю горечь… Без остатка…

Кому был адресован жест свидетеля, небрежно брошенный назад: законной супруге, в лице которой не было ни кровинки, либо же подсудимой, томящейся в неизвестности за стеклом, присутствующим было неясно. Кроме того, допрос, на который возлагали большие надежды, на глазах превращался в мелодраму.

– Боюсь, ваша мысль нам не ясна, – сказал судья, с тревогой следя за мужчиной на свидетельской трибуне. Из его бессвязной речи он не понял почти ничего, но какое-то внутреннее чутье говорило ему, что добром эта исповедь не закончится. Он уже жалел, что так легко согласился с доводами прокурора и принял решение допросить Винницкого. Профессор был явно не в себе, а обмороки и приступы не входили в программу судебного следствия. – Выражайтесь, пожалуйста, яснее. Мы понимаем, что визит в суд стал для вас тяжким испытанием, и приносим вам искренние соболезнования. Но суд интересуют факты…

– Вы хотите сказать, что поэтическая часть моего выступления вам наскучила и мне нужно приступать к прозе? – горько усмехнулся профессор. – Вы, как всегда правы, ваша честь. Не буду ходить вокруг да около. Вы хотели фактов? Извольте… Правда состоит в том, что я убил своего сына…

Глава 20

После слов профессора в зале наступила мертвая тишина. Стало слышно, как муха, жужжа, бьется об оконное стекло. Ее крылышки скользили по гладкой поверхности, лапки чувствовали преграду, но она снова и снова предпринимала попытки вырваться на волю.

– Я убил своего сына, – повторил профессор, видимо, полагая, что его первая фраза улетела туда, куда сейчас так стремилась неугомонная муха.

Молчание кончилось. Тут разом заговорили все.

– Ваша честь! Я вам говорила, что супруг болен. Он не совсем оправился от болезни. Врачи возражали против его участия в суде…

– Ваша честь! Я вынужден заявить ходатайство о медицинском освидетельствовании Винницкого. Подобные заявления в суде – явный признак психической нестабильности…

– Ваша честь! Позвольте свидетелю продолжать. Его заявление имеет для защиты огромное значение…

Председательствующий трижды стукнул молотком, прекращая базар.

– Свидетель! Вы отдаете отчет своим словам и поступкам?

– Да, ваша честь!

– Вы понимаете смысл сказанного вами?

– Да.

– Вы настаиваете на своем заявлении?

– Да, ваша честь. Это я убил своего сына.

– О, господи! – судья выглядел обессиленным. – Тогда вам неплохо бы объясниться.

– Хорошо, ваша честь. Прошу, не прерывайте меня…

… – Я очень любил своего сына. Он был очень привлекательным внешне, чем явно превзошел и меня, и мать. Он был сообразительным, активным и общительным ребенком, что дарило мне надежду. Я рассчитывал, что сын возьмет все самое лучшее у нас, его родителей, но пойдет дальше и достигнет большего. В самом деле, от нас было чему поучиться. Я – ученый. Не буду восхвалять свои скромные успехи на поприще науки, но я отдал любимому делу всю свою жизнь, все свои силы. Мои студенты, мои научные труды и награды расскажут обо мне больше и охотнее, чем я сам. Милица – успешная женщина, воплощение деловой хватки, инициативы и практичности. Она вела бизнес, организовывала наш быт и заботилась о нас, как могла. С самого детства мы дали Артему все: замечательные игрушки, поездки на моря, модную одежду. Потом появились телефоны, компьютеры, автомобиль. Казалось бы, живи, радуйся, учись… Но с каких-то пор я стал замечать, что мой сын, который, по моему мнению, родился, чтобы взять от жизни все, стал проявлять признаки сытого самодовольства. Он научился брать и требовать, а с тем, чтобы что-то отдавать, возникли проблемы. Он искренне не понимал, когда я говорил о том, что мы с мамой ждем отдачи.

– Но я еще не работаю, пап, – говорил он, пожимая плечами. – Наберись терпения. Вот стану адвокатом, получу место в престижной юридической фирме, тогда пойдут и бабки.

– Дело не в деньгах, сынок, – пытался достучаться до него я. – Не торопись становиться дельцом. Учись, познавай мир, цени дружбу, найди любовь. Я не имею в виду сейчас поездки на Ибицу и девчонок, которые гроздьями висят на шее. Пустое это все. Настоящую любовь не встретишь в баре, а мужскую дружбу не приобретешь, даже продав «Мерседес».

Он не возражал, кивал головой, но в глазах у него явственно читалась снисходительная усмешка: «Старый ты динозавр…» Но я не терял надежду. Такое поведение сына я списывал на молодость. Как же, молодым всегда хочется всего и сразу! Сынок повзрослеет, поймет, что к чему, там, глядишь, отношение к жизни изменится. Но сын взрослел, мужал, а с ним вместе росли и его запросы. Вместо игрушечных машинок понадобились настоящие. Молодежные курорты заменили парки аттракционов. Он любил дорогую одежду, разбирался в вине. Но глянцевый образ жизни требовал больших затрат, но сынок не спешил искать себе работу. Конечно, нас с матерью это не устраивало, и мы пытались на него как-то повлиять. Закончилось тем, что он дал нам честное слово и пообещал засесть за кандидатскую диссертацию и параллельно сдать экзамен в адвокаты. Какое-то время он держал слово и до полудня сидел с книжками в своей комнате, ездил в библиотеку. Но время шло, а результаты его усердия не проявлялись. Он не написал ни одной научной статьи, а сдачу экзамена и вовсе отложил в дальний ящик.

Вдобавок ко всему в характере Артема появились хитрость, изворотливость, лживость. Иногда я наблюдал, как он общается с кем-либо из своих знакомых или друзей нашей семьи. Надо отдать ему должное, он умел быть приятным собеседником: внимательно слушал, к месту задавал вопросы, шутил или выражал сочувствие. Но уже через несколько минут он мог подтрунивать над бедолагой в разговоре с другим знакомым. Такая двойственность натуры мне была не по душе.

У него была знакомая девушка – Жанна Лисовец, дочь наших давних знакомых. Я не возражал против его встреч с ней, но далеко идущих планов не строил. Мальчику следует получить профессию и начать зарабатывать, прежде чем обзаводиться семьей. Хотя моя жена считала, что одно другому – не помеха. Разве может помешать карьере прочное положение в обществе родителей жены? Милица надеялась, что брак с Лисовец решит разом все проблемы. Артем станет серьезнее, возьмется за ум, а мама и папа Жанны посодействуют его профессиональному росту. Я не навязывал своих взглядов, опасаясь, что их опять назовут «стариковскими». Единственное, на чем я настаивал, так это на честности в отношениях. Дал слово – женись. Не плоди детей на стороне. Не обманывай женщин.

Но в отношениях с Жанной у них что-то разладилось, после чего Артем встречался еще не с одним десятком девушек. Я был слишком занят работой, чтобы запоминать их имена. Иногда это приводило к курьезным случаям.

– Знакомься, папа. Это – Лена (Лида, Оля, Маша, Юля).

– Добро пожаловать. Как ваш папа? – спрашивал я.

Пока испуганное создание хлопало ресницами, я продолжал:

– Надеюсь, ваша собака здорова?

Вмешивался Артем.

– Папа, у Лены нет собаки.

– Разве? Помнится, в прошлый раз она рассказывала мне что-то про собачий кашель.

– Папа, это была не Лена.

– Да? Вот так напасть! Неужели я вас с кем-то перепутал?

Артем пытался загладить неловкость.

– Папа ничего не видит кроме своей науки! – улыбался он, тихонько пихая меня локтем.

Перепутать было немудрено. Маленькие и рослые, блондинки и брюнетки – мой сын пользовался успехом у женщин. Только однажды у него появилась девушка, непохожая на всех. Ее звали Ева. Выглядела она сногсшибательно: рыжие волосы, какие-то невероятные сапоги выше колена, юбка, как раз наоборот, еле прикрывала ягодицы. Рот был постоянно занят жвачкой.

Милица атаковала ее вопросами, но девчонка была не промах. Она вела себя, как привыкла, ничуть не стараясь нам понравиться. Мне это показалось забавным, но моя жена юмора не поняла. И вместо того, чтобы посмеяться вместе со мной, а потом предоставить молодым возможность вдосталь пообщаться и убедиться в том, что они друг другу не подходят, Милица объявила девчонке войну. Я не вникал в ее стратегические планы, больше занимаясь наукой, чем семейными дрязгами. Хотя признаюсь, противостоять моей жене – задача не из легких. Она все всегда доводит до конца. Ее трудно убедить в чем бы то ни было. У нее есть мнение по любому вопросу, и она никогда не меняет его. Но с Евой у нее коса нашла на камень. Я это говорю, потому что визиты рыжей девчонки в наш дом, после объявления военных действий Милицей, не стали реже. Они участились.

В тот же период у нашего сына начались проблемы с деньгами. Честно говоря, средствами его всегда снабжала мать. Но тут, видимо, финансовый поток обмелел. Милица Андреевна решила перекрыть ему кислород. Кстати говоря, это был действенный способ. Артем сразу же стал сомневаться, стоит ли ему конфликтовать с матерью. Сначала он обратился ко мне, рассказав какую-то слезливую историю о том, что его подруга попала в больницу и у нее нет денег на операцию.

– Конечно, я могу пойти работать, – говорил он. – Я уже договорился, что выйду с приятелем на разгрузку техники. Жаль, конечно, что адвокатский экзамен я смогу сдать только в следующем году. Но именно ты, папа, всегда учил меня быть честным.

– А у тебя назначена дата экзамена? – поинтересовался я.

– Да. В первый вторник следующего месяца, – ответил он. – Но сейчас это не важно.

– Это очень важно, – сказал я. – Тебе следовало бы обратиться за деньгами к маме. Ты же знаешь, сынок, финансами в нашей семье заведует она.

– Но мама и слышать не хочет о том, что ей придется платить за девушку, которую она на дух не переносит. Будь ее воля, она бы Еву не пустила даже на порог.

Истинная правда. Моя жена была такой.

– А каков диагноз? Что грозит твоей подруге?

– Диагноз не утешительный. Это все, что я могу сейчас сказать, пап.

– О! – впечатлился я. – У меня есть, конечно, средства. Знаешь, я собирался закупать новое оборудование для своих научных изысканий. Но если речь идет о чьей-то жизни…

– Забудь! – махнул рукой сын. – В конце концов, это не твоя проблема. Я сам должен найти выход.

Но я понимал, что выхода, во всяком случае, в ближайшее время, ему не найти. Кроме того, у меня появился повод для гордости. Мои советы явно не прошли даром. Короче говоря, я нашел для него деньги…

Тот ужасный день я помню до мелочей. Словно по чьему-то злому умыслу, с самого утра все шло наперекосяк. В институте я встретил своего знакомого, который с ходу бросился поздравлять меня. Речь, с его слов, шла о свадьбе моего сына, которая должна была состояться в ближайшее время. Он даже получил от моего сына устное приглашение, а также стыдливую просьбу одолжить немного денег. В счет свадебного подарка.

– Мама не принимает мою невесту, – стесняясь, сообщил мой сын. – А вот мой старик не против. Но мы твердо решили пожениться. Тем более что моя невеста беременна.

– Ох! – смутился мой приятель. – Поздравляю.

– Я надеюсь договориться с мамой. Но Милица бывает чертовски упряма. Увидев малыша, она, конечно, сменит гнев на милость. Но это будет еще не скоро. Срок пока маленький…

Артем получил то, что нужно, а я – головную боль. Поступок сына меня поразил, и я, ведомый смутным предчувствием обманутого человека, вызвал на разговор некоторых своих приятелей. То, что они мне рассказали, было для меня открытием. Оказывается, Артем неоднократно просил у них деньги, используя различные предлоги: мои мнимые болезни, беременность невесты, скаредность матери. Он неизменно просил сохранить в тайне его просьбы, и люди, как это ни странно, шли навстречу. Один из моих приятелей рассказал мне, что Артем под видом страшной тайны поведал ему о том, что я сильно болен, нуждаюсь в дорогостоящем лечении. Но поскольку я горд, то просить деньги у ближних считаю постыдным. Мать жестко экономит на всем, и поэтому бедный профессор стоит уже одной ногой в могиле.

Во всяком случае, теперь мне стали понятны странные сочувствующие взгляды, которые я ловил на себе в последнее время, осторожные расспросы про здоровье.

Сказать, что я был расстроен, – ничего не сказать. Я был раздавлен. Дальше я действовал машинально. Набрав номер офиса адвокатской палаты, я выяснил, что никакого экзамена в следующем месяце мой сын сдавать не будет, поскольку он не удосужился даже собрать документы. Стало ясно, что сказка о больной подружке, нуждающейся в операции, – очередная ложь, предлог получить деньги.

В тот день я вернулся домой больным. Игнорируя встревоженный взгляд жены, я проследовал не в кабинет, как обычно, а в спальню. Я не был готов к разговору с сыном, но видеть его также не хотел. Я страшился встретиться с ним взглядом, словно боялся прочитать в его глазах такое, что сразу убьет меня.

Ближе к полуночи я задремал, а проснулся от чьих-то громких голосов, доносившихся из гостиной. Сначала я лежал, прислушиваясь к тому, что происходило внизу, но потом, не утерпев, встал и вышел из комнаты. В маленьком коридорчике я столкнулся с женой. Она была в бигудях и в халате, и, судя по позе (а она пряталась за открытой дверью), Милица стояла здесь уже давно.

– Слышишь? – спросила она меня шепотом. На лице ее блуждала странная улыбка. – Они ругаются.

– Кто? – не понял я.

– Артем со своей вертихвосткой.

Девушка выясняла отношения с моим сыном так громко, что за ее здоровье волноваться не стоило. Она явно не нуждалась в операции. Хлопнула дверь, кто-то покинул дом. В гостиной звучали теперь только мужские голоса. Сам разговор я не слышал, но он был коротким. Потом что-то жалобно звякнуло, раздались быстрые шаги, и опять наступила тишина. Мы с женой вышли из своего укрытия.

Артем стоял среди гостиной и потирал ушибленную скулу. Губа у него была разбита в кровь. Ко всему еще он был очень зол.

– Чего пришли? – недружелюбно спросил он.

Милица бросилась к нему, желая, видимо, оказать помощь, но сын грубо толкнул ее.

– Оставьте меня. Я вас не звал.

То возмущение, которое грелось во мне на медленном огне в течение этого долгого дня, стало потихоньку закипать. Я понимал, что не уйду в свою комнату до тех пор, пока не решу с ним все накопившиеся вопросы.

– Для девушки, которая одной ногой стоит в могиле, она неплохо выглядит, – сказал я с издевкой.

– Кто? – не понял он.

– Твоя подружка. Для нее ты просил деньги?

– А! – лицо Артема еще более омрачилось. – Всего не расскажешь…

– Ну, почему? Ты можешь рассказать нам с матерью о том, как тебе удается оставаться на плаву без денег. Посмотри на себя. Ты одет, обут, накормлен. Неплохо для человека, который не учится и не работает.

– Артем взялся за ум, – попыталась вставить слово Милица. – Во всяком случае, он расстался с девицей, которая тянула с него деньги.

– Вот как! Значит, из-за нее ты влез в долговую яму? А как ты собираешься расплачиваться, сынок? – спросил я. Этот вопрос меня интересовал безмерно.

Оказалось, что Милица была тоже не в курсе всех его финансовых эскапад. Услышав от меня горькую правду, она хоть и расстроилась, но не подала виду.

– Я оплачу твоим друзьям все его долги, – пообещала она, – при условии, что Артем проявит благоразумие и поставит на прошлом крест.

– Я уже его поставил, мам, – заявил Артем поспешно.

Они были вполне довольны друг другом. Ночная сцена в нашей гостиной мою жену только порадовала. Она была готова зарыть топор войны и по-прежнему ссужать нашего лоботряса деньгами. Меня же категорически такая перспектива не устраивала.

– Ну, уж нет! – сказал я. – Вы собираетесь заплатить по счетам, но как быть с моим честным именем? Вы об этом подумали? А что теперь будут думать о моем сыне?

– Артем может принести извинения, – предложила Милица.

– Ему не пять лет, – отрезал я. – Как он будет объяснять ту чудовищную ложь, которой он оплел моих приятелей? У него что, было не все в порядке с головой? Временное помрачение рассудка? Вот что, дорогие мои! У нас есть только один выход.

– Какой? – в два голоса поинтересовались сын и жена.

– Жениться! – произнес я, с удовлетворением замечая, как вытягиваются их лица. – Так мы сможем оправдать свадебные подарки моих друзей. Да, чуть не забыл! – хлопнул я себя по лбу. – Будет здорово, если твоя подружка как можно быстрее принесет нам радостную весть. Ты вроде как уже просил деньги на детскую кроватку?

– Антон, не неси чепухи! – досадливо поморщилась Милица. – Твои друзья, как ты их называешь, не заслуживают такой жертвы. Придумал же такое! Жениться!

– Да? А мое честное имя заслуживает, чтобы его втаптывали в грязь? – холодно поинтересовался я. – Что я сделал не так? Почему теперь меня будут связывать воедино с этим мошенником? Я заслужил стать объектом жалости и насмешек?

– Не горячись, пап! – влез Артем. – Ты слишком любишь все превращать в драму. Заладил: «Честное имя! Честное имя!» Мама отдаст деньги. Это разом прикроет им рты. А если к ним добавить комиссионные, твои знакомые только рады будут, что все так хорошо разрешилось. На зарплату ученого не разгуляешься.

– Значит, твои проблемы опять будем расхлебывать мы с мамой? Отлично! И до каких пор? Когда ты, черт подери, возьмешься за ум?

Я горячился. Артем же был спокоен. К моему возмущению, он начал даже зевать, красноречиво показывая, что наш разговор его утомил.

– Тебе не кажется, что ты выбрал неудачное время для моего воспитания? – лениво поинтересовался он. – На дворе, между прочим, ночь.

– А тебе завтра на работу? – вскричал я. – Или, может, в библиотеку, готовиться к экзамену? Ты ведь меня и с этим надул, верно?

– С меня хватит! – дернул плечом Артем. – Я иду спать.

Он шагнул к лестнице. Я схватил его за руку, дернул на себя.

– Нет, ты никуда не пойдешь! Ты останешься здесь и выслушаешь все, что я захочу тебе сказать.

Артем, делая мне одолжение, остался. Но по его выражению лица было видно, что мои слова отлетают от него, как от стенки горох. Мне было бы легче, если бы мой сын защищался, спорил со мной до хрипоты. Но это равнодушие, с каким он смотрел на меня, эта пренебрежительная улыбка, которая играла на его губах, когда я ему говорил о чести и совести, доводили меня до умоисступления. Я с ужасом понимал, что время упущено. Понимал, что сын мой останется таким, каков он есть. Если, конечно, он не станет еще хуже.

– Так не может продолжаться, – сказал я. – Меня не устраивает такая жизнь.

– А если меня устраивает, тогда что? – спросил он и ленивой походкой подошел к столику, на котором стояла початая бутылка с коньяком. Он плеснул себе в бокал, выпил залпом и довольно крякнул. – Меня такая жизнь устраивает, пап, – сказал он, поставил бокал на место и, сунув руки в карманы, лихо прошелся по комнате. – И вообще, ты со своими нотациями опоздал. Шел бы ты в свой кабинет, сидел бы там, как обычно, и не лез в мои дела. Мы уж как-нибудь с мамой разберемся, как мне дальше жить…

Я плохо помню, что он говорил мне еще. Я чувствовал, как кровь жарко пульсирует в моих висках. Мне хотелось встряхнуть его, вырвать из той сонной одури, в которой он находился. Я подскочил к нему и ударил его наотмашь. Он не был готов к моей атаке, нелепо взмахнул руками и упал.

Я никогда не бил своего ребенка. Мой поступок стал для меня страшным шоком. Я стоял и смотрел распластанное передо мной тело. Артем не думал вставать. Я решил, что он мстит мне, пугает, заставляет нервничать.

– Эй ты, – сказал я ему. – Не прикидывайся! Вставай!

Я тронул ногой его ногу. Он не шелохнулся.

Внезапно Милица взвизгнула и бросилась к нему. Артем лежал, склонив в сторону голову. Я не сразу увидел тоненькую струйку крови, вытекающую откуда-то из-под виска. Должно быть, падая, он ударился об острый выступ каминной решетки.

– Артем! – закричал я. – Очнись! Что с тобой?

Я упал на колени, приподнял его голову, вглядываясь в любимое лицо. Сын казался спокойным. Он словно спал, но так крепко, что я не мог его разбудить.

– Вставай, милый! – кричал я. – Открой глаза.

Я вспомнил, как когда-то будил его в школу, тряс за плечо. Но тогда он в ответ только дурачился, прятал голову под подушку, лупил ногами по кровати, а теперь лежал неподвижно, не желая вспоминать прежние забавы.

– Антон! – услышал я над собой протяжный стон. – Не трогай его. Он умер.

Умер? Я готов был рассмеяться. Разве от этого умирают? Милица, видимо, повредилась умом. Мой сын не мог умереть. Это было бы нелепо. Его смерть должна была случиться через много лет. Тогда, когда меня самого уже не будет в живых. Но не сейчас. Не здесь. Не от моих рук.

Я отскочил от тела. Со мной случилась истерика. Я не помнил, что кричал. Я плакал, поминутно подбегал к телу, проверяя, не задышал ли он. Но Артем оставался недвижным. Мне казалось, что у него заострились черты лица.

– Я убил его? – спрашивал я, адресуя вопрос жене.

– Нет, ты ни при чем, – говорила она. – Это несчастный случай. Я сейчас вызову полицию, «Скорую помощь». Я сделаю все, что нужно. Только не мешай мне. Уйди в свою комнату, прошу тебя!

– Но я не могу уйти в комнату! Они придут за мной!

– Позволь мне все уладить. Уйди! – попросила она и, не выдержав, закричала: – Уйди же ты, наконец. Тебе мало всего этого, да? Уберись прочь!

Я попятился, рыдая на ходу. Уже не помню, как я оказался в своей комнате. Там я бился, как раненый зверь в логове, кричал, плакал. Потом наступило забытье…

Проснулся я, словно от толчка. Рядом со мной сидела жена. Глаза ее были сухи.

– Мне снился страшный сон, – начал я, но, увидев выражение лица моей жены, осекся: – Где Артем?

Она погладила меня по плечу.

– Все будет в порядке, – пообещала она, но взглянуть мне в глаза не решилась. – Все будет хорошо.

– Артем пришел в себя? Он жив? – я приподнялся на локте.

Она с трудом проглотила комок в горле.

– Артем умер.

Вчерашний кошмар навалился на меня, закружил меня в своих объятьях. Я застонал.

– Где Артем?

– Его увезли.

– А меня? Почему меня не увезли?

– Ты себя плохо чувствуешь.

– Разве убийц спрашивают, как они себя чувствуют после убийства?

– Антон, успокойся, – попросила Милица, повелительно сжимая мою руку. – Я обещала тебе, что все улажу. Я уладила. Ты ни при чем. За эту смерть должен ответить виновный.

– Кто же это? – спросил я, потрясенный до глубины души. – Кто должен ответить за смерть Артема?

– Она, – коротко ответила Милица. – Его потаскушка ответит за все.

Я решил, что у моей жены на почве пережитого горя случилось нервное расстройство.

– Ты с ума сошла? Эта девица здесь ни при чем.

– Ах, ни при чем? – подскочила супруга. – Это не она, случайно, приходила к нему вчера вечером? Не она устроила сцену с требованием жениться на ней? Не она притащила приятеля, который покалечил нашего сына?

– Милица, опомнись!

Но жену уже было не остановить.

– Это все она! Из-за нее он залез в долги! Он бросил учебу! Он вел себя как кретин! Скажешь, что ты и в этом виноват? Кто теперь мне вернет сына? Кто?

Она зарыдала, а с ней зарыдал и я. Мы вели себя как брошенные дети, прижимались друг к другу, плакали навзрыд. Горе было таким огромным, что наваливалось на нас, как глыба. Я чувствовал, что задыхаюсь под ее тяжестью, теряю способность действовать и понимать. Меня сковала странная апатия.

– Нельзя так! – шептал я. – Нужно позвонить, куда следует. Надо во всем признаться.

– Да? – спрашивала она зло. – И тогда ты тоже покинешь меня? Как ты можешь? Какое тебе дело до девицы, которую ты никогда толком не знал?

«Какое мне дело? – вяло думал я. – Какая теперь разница? Ведь Артема не вернешь». Я погрузился в забытье, лишив себя возможности рассуждать. В темноте было мое спасение.

Мне потом говорили, что у меня началась нервная горячка. Я несколько дней лежал в беспамятстве, бредил. Очнулся я в больнице под наблюдением внимательных врачей. Все они сочувствовали моему горю. А я, выплыв из глубин беспамятства, опять пережил серьезный шок. Смерть Артема стала реальностью. Милица, как могла, поддерживала меня. Она оплатила отдельную палату. По ее настоянию мне кололи какие-то средства, которые были способны на время заглушить боль и ввести меня в прежнее дремотное безмятежное существование. За это я ей был благодарен. Реальность причиняла мне физическую боль. Ко мне не ходили посетители.

Вы спросите меня, думал ли я о девушке, которую обвинили в убийстве? Отвечу вам так. Нет! Я не думал о ней. Вернее, я старался вычеркнуть ее из памяти, словно ее никогда и не было. Милица оберегала мой покой. Она не заговаривала со мной об идущем расследовании. Не знаю, как ей удалось убедить следователя не допрашивать меня. Меня оставили в покое. Время шло, и настала пора покидать больницу. Но я страшился возвращения домой, злился на Милицу. Она, понимая мое состояние, продлила мое пребывание в стационаре.

Со временем я осознал, что моим надеждам не суждено сбыться. Я не умер, как ожидал. Мое сердце не остановилось от горя, продолжало стучать, свидетельствуя о том, что мой век еще не кончен. Это было ужасно. Я не был безумцем и понимал, что выйти из больницы мне все-таки придется. А что будет потом? Как я буду жить? Я часами сидел на стуле, спрятавшись за дверью так, что доктора и сестры, приходя ставить мне очередной укол, не сразу понимали, где меня искать. Будь моя воля, я стал бы невидимкой. Но вопреки всему я жил! Моя чертова земная оболочка находилась в полной исправности.

Приход адвоката стал для меня хорошей встряской. Девушка заговорила со мной, и я вдруг вспомнил о Еве. Я вспомнил имя рыжей девчонки, которая навещала моего сына. Моя душа противилась тому, но вихрь воспоминаний застал меня врасплох, как одинокого путника в степи настигает вьюга. Я видел лицо Евы, вспомнил неповторимые словечки и выражения, которыми она поражала нас с женой, бывая в гостях у сына. Безликий образ некоей горгоны Медузы, навязанный мне женой и хранимый мной бережно, вдруг приобрел иные черты и краски. Мне стало не по себе. Можете назвать это совестью, хотя после того, что случилось, я не тешу себя осознанием того, что она у меня есть. Скорее это было ощущение близкого освобождения из того ада, в котором я находился последние месяцы. Это ощущение ширилось во мне, росло, и сейчас я рад, что пришел в суд. Прошу вас о самом тяжелом наказании, которое вы можете мне дать…

Профессор замолчал, наслаждаясь тишиной, с которой публика слушала его рассказ. Он обратил взгляд на пристава, потом на конвой. Должно быть, ученый ожидал, что на него сейчас же наденут наручники. Но все оставалось так, как прежде. Ева сидела за стеклом. Он находился на трибуне свидетеля.

Первой пришла в себя Милица Андреевна.

– Ваша честь! Мой муж не в себе. Он не понимает, о чем говорит. У него была нервная горячка. Я приглашу врачей, которые подтвердят…

– Милица! – мягко прервал ее профессор. – Не надо, прошу тебя. Жаль, что ты не видишь себя со стороны. У тебя же все написано на лице.

И вправду Милица Андреевна представляла собой жалкое зрелище. Она кусала губы, чтобы не разрыдаться. Но предательские слезинки уже блестели в глазах.

– Ваша честь! Не наказывайте мою жену, – попросил Винницкий. – Если бы не моя слабость, ей бы ни за что не удалось сделать то, что она сделала. Я готов отсидеть сколько угодно. За нас двоих. Жене нельзя. Она не выдержит тюрьмы. Как бы то ни было, Милица хочет жить. Она – львица. Я – жалкий кролик. Моя жизнь кончена.

Он опустил голову, и неряшливые седые пряди скрыли от публики его лицо.

– Ваша честь! Я ходатайствую об освобождении моей подзащитной, – раздался голос Дубровской. Настал ее черед…

Глава 21

За окном порхали первые белые мухи. В гостиной Мерцаловых было уютно. В камине горел огонь.

– Ну, просто небылицы какие-то! – говорила Ольга Сергеевна. – Надо же было такому случиться. Заслуженный профессор убил своего сына.

– На языке закона это нельзя назвать убийством, – пояснила Лиза. – Он обвиняется в причинении смерти по неосторожности.

Она с радостью следила за тем, как ее дети делают первые робкие шаги. Они передвигались пока только от мамы к папе, смешно семеня маленькими ножками по ковру. Мрачные прогнозы свекрови не сбылись. Близнецы стали ходить вопреки тотальной загруженности родителей.

– Но профессора хотя бы арестовали? – допытывалась Ольга Сергеевна.

– Нет. Хотя он об этом очень просил. Он находится на подписке о невыезде и аккуратно является по каждому вызову следователя. Не думаю, что суд назначит ему реальный срок, лишив его свободы. Так, как он наказал себя сам, его больше никто наказать не сможет.

– А его жена? Говорят, у нее большие неприятности.

– Да, она тоже под следствием. Но в отличие от своего мужа она намерена биться до конца. Ее интересы защищают два адвоката.

– Удивительно. С виду приличная женщина. Вот и пускай потом таких в дом! – сокрушалась свекровь. – Значит, она все-таки подставила девчонку?

Елизавета кивнула головой. После сенсационного заявления профессора стало ясно, что в убийстве ни Ева, ни ее приятель не виновны. Но оставалось много вопросов, какие нужно было решить. Здесь участников процесса также поджидали сюрпризы. Выяснилось, что кольцо, об исторической ценности которого упорно твердила Винницкая, являлось на самом деле памятной безделушкой, подаренной, правда, известным тенором бабке профессора. Оно долгие годы хранилось как семейная реликвия и, как решил суд, было добровольно передано Артемом в дар Еве. Профессорский сын не был настолько щедр, чтобы швырять на сторону бриллианты.

– Девчонку оправдали, – сказал Андрей, подхватывая на руки Машу.

– Ты чем-то недоволен? – улыбнулась Лиза. – Видишь, ты не ошибся, финансируя помощь сразу двух адвокатов.

Она не стала говорить мужу о том, что благодаря этому делу завязалась крепкая дружба между Василием Кротовым и Евой. Вполне возможно, что она выльется в будущем во что-то более интимное, но как знать? Мерцалов признавал только профессиональный подход к делу, и осознание того, что он невольно способствовал сближению двух людей, превращало его в зануду. Он ворчал и говорил всем о том, что вовсе не претендовал на роль брачного агента.

– Я надеялся, что ты провалишь защиту и наконец займешься детьми, – признался он. – Помнишь наш разговор на прогулке? Мне казалось, что ты тогда была близка к тому, чтобы бросить все и стать настоящей матерью. Теперь, когда все закончилось для тебя благополучно, у меня формально нет права требовать, чтобы ты оставила работу и посвятила себя детям. Сама же ты, конечно, этого не сделаешь.

– Почему же? Сделаю. Я намерена взять в работе перерыв. Но! – Лиза подняла вверх указательный палец, акцентируя на своих словах внимание свекрови. – Я сама буду решать, когда этот перерыв закончится.

– А если у тебя появится новое интересное дело? – подозрительно спросила ее Ольга Сергеевна. – Что тогда?

– Никаких интересных дел, – категорично заявила Дубровская. – Впрочем… если дело будет на самом деле интересным… Зачем вы спрашиваете меня? Поживем – увидим…

Content

Наталья Борохова
Личная жизнь адвоката

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21