Сергей Щепетов

На краю империи. Камчатский излом

За помощь в работе автор выражает глубокую признательность В. Ю. Нешатаевой, Л. Б. Головневой, А. М. Буровскому, А. А. Оскольскому.

Пролог

Сквозь шум воды на перекате пробился ноющий звук. Люди подняли лица к небу и стали выискивать глазами темную черточку. Сначала они подумали, что это «четверка» и идет она мимо. Однако звук нарастал, приближался. Скоро всем стало ясно, что это Ми-8, который идет сюда. Люди оставили свою работу и ждали.

Над лагерем вертолет заложил круг, начал быстро снижаться. Больше на него никто не смотрел – все было ясно. Мужики, обтерев руки, закуривали и брели с берега к бугровской палатке. Вертолет пошел на второй круг – пилоты высматривали место для посадки. Теперь им с воздуха, наверное, был хорошо виден «запор» на реке: ряды кольев, вбитых в дно наискосок по течению. Между кольями укреплены обрывки старых сетей, проволока, прутья, а в одном месте даже несколько метров сетки-рабицы, украденной когда-то со стройки в райцентре. С правого берега изгородь и с левого изгородь… А между ними – на самой струе – просвет. Только там рыба и может пройти.

Сама рыба людям была не нужна – ее почти белое обезжиренное мясо ценности не представляло. Людям нужна была только икра. Самцов и поротых самок сбрасывали в ямы, вырытые в прибрежной гальке. Ямы получались мелкие, все время приходилось копать новые. Они, наверное, тоже хорошо были видны с воздуха.

Откинув выцветший брезент входа, бугор выбрался из палатки. Был он жилистым, ширококостным и, наверное, высоким, если б не сутулился до горбатости. Всклокоченные грязные волосы, залысины, щетина, почти уже превратившаяся в бороду, изжеванная папироса в зубах… Был он бос, в грязных штанах и телогрейке на голое тело. В левой руке держал двустволку, а в правой – початую на треть бутылку водки.

Бугор некоторое время смотрел, как винтокрылая машина пристраивается сесть на галечной косе, потом выплюнул папиросу и улыбнулся людям:

– Вот и все, ребятки. Третий срок не возьму.

Димка с пронзительной ясностью понял, что сейчас – вот прямо сейчас! – произойдет что-то страшное, что-то непоправимое… Он понял это и кинулся к отцу:

– Па, вдарь ему по махалкам! Жаканом вдарь!

– Тогда всем хана, – ответил бугор и, сделав пару шагов, уселся на бревно лицом к реке. – Значит, так, господа рабочие частного предприятия «Жигановск-рыба»… В общем, валите все на меня. Я вам лицензию показывал, на работу нанимал, я вам авансы платил, ясно? А вы – ни сном ни духом. Ясно?

– Куда уж яснее… – вздохнул один из «рабочих». – Печати-то сам рисовал?

– Угу, – кивнул бугор. – И подписи лично подделал.

– Иван, – подал голос другой работяга, – ты чо, Иван?! Ты ж в любую задницу без мыла пролезешь! Мало на лапу дал что ли?

– Много дал, – заверил «предприниматель». – Просто с чертом договариваться нельзя – обманет по-любому.

Вертолет сел и выключил двигатель. Вылезать приезжие не торопились – ждали, когда остановится винт.

– Думаешь, сам Сосюков пожаловал?

– А ты вертушку не узнаешь? – усмехнулся бугор. – Ладно, меня слушайте! Серега, Петро, Саня – за вами должок.

– Помним…

– Когда Димка мой школу докончит, пристройте его в город. Чтоб здесь его не было, ясно? Куда хотите отправьте! Иначе я вам, бля, по ночам являться буду, я вас с того света достану!

– Сделаем, Иван, не ссы!

– Леха, чего после ментов останется, на всех поделишь. И чтоб Димка мой в городе сытым был! До двадцати годов! Усек?

– Ну.

– Баранки гну! А теперь отвалите все! Дайте выпить спокойно… Ну!! – Иван встал, поднял ружье и навел стволы на редкую толпу. – Вали отсюда!!!

Народ подался в разные стороны. Иван опять уселся на бревно, крупно глотнул водки, закурил папиросу и, щурясь от дыма, стал смотреть, как из бортовой двери вертолета один за другим вылезают люди – в форме и в штатском.

Димка никуда не побежал – остался стоять там, где был. Мальчишка понял, что отца сейчас не станет – навсегда. Ему было ужасно горько и обидно, ему до слез хотелось, чтобы отец что-нибудь ему сказал, ну хоть что-нибудь!

– Па, а черта же не бывает…

Иван перевел взгляд на сына, как-то скупо, болезненно улыбнулся:

– Еще как бывает…

– Малахов! – крикнул пузатый милиционер и взмахнул пистолетом. – Брось ружье!! Руки подними!!

Иван залпом допил водку, отбросил бутылку и сказал сыну:

– Принеси-ка мне вторую по-быстрому. В палатке она, справа.

Димка кинулся выполнять поручение. А Иван смачно плюнул в сторону гостей, упер приклад ружья в землю, засунул стволы в рот и большим пальцем ноги нажал крючок.

Димка никогда не был особенно близок с отцом. Однако с ним был связан самый счастливый и светлый эпизод в его жизни. Это было после первого класса. Они целое лето прожили вдвоем в настоящем лесу! Они плыли туда два дня на лодке, подняв мотор, перетаскивали ее через перекаты. Огромные деревья, поляны, шалаш из веток, костер, на котором закипает котелок… Они ловили удочкой рыбу в озерах, собирали ягоды и грибы, стреляли зайцев и птиц – не про запас, не на продажу, а чтобы есть – было так вкусно! Позже Димка узнал, что весной в поселке случилась массовая драка с приезжими и отец, как зачинщик, решил отсидеться вдали. Мальчишка наслаждался жизнью, а Иван Малахов, наверное, прощался со свободой. Однако в тот раз обошлось…

Там, в лесу, Димке не было скучно с вечно молчащим отцом. У него завелся закадычный друг-приятель, который был всегда рядом. Собственно говоря, Димка придумал его раньше, но в то лето Митька как бы обрел плоть и кровь, начал жить собственной жизнью. Он был совсем диким и неграмотным парнем – из тех, кто жил здесь, когда на Камчатке только-только появились русские…

Потом всю осень и всю зиму Димка готовился снова ехать с отцом в лес: точил крючки, выстругивал поплавки из пробок, делал сушилку для грибов, даже пытался смастерить соковыжималку для красной смородины. Ему и в голову не приходило, что продолжения может не быть. Однако весной в поселке все чаще стали звучать слова «работа» или «будет работа». Мужики собирались кучками и что-то перетирали между собой. Когда неопределенность стала невыносимой, Димка набрался-таки смелости и прямо спросил отца:

– Так мы что… не поедем?

– Нет! – отрезал Иван.

Почему-то этот невинный, казалось бы, вопрос ребенка просто взбесил отца. Он выскочил из дома, хлопнув дверью и сбив по дороге ведро в сенях. Вечером дружки принесли его домой пьяным до невменяемости.

Когда дорога чуть просохла, в поселок приехала машина-вахтовка. Мужики с мешками и сумками залезли в кунг и уехали – до поздней осени. Осенью отец привез много вкусной городской еды, красивую шубу для мамы, а Димке подарил настоящий компьютер. Правда, он быстро сломался, потому что электричество в поселке часто «моргало».

И вот теперь Иван Малахов лежал, завернутый в брезент, в задней части салона вертолета, а Димка плющил нос о стекло иллюминатора. Сначала у него, конечно, возникло желание поплакать, но его вытеснило осознание того, что отец совершил какой-то правильный, геройский поступок. Кажется, это признали даже его враги – менты и главный рыбник Сосюков! А еще где-то в глубине Димкиной души шевелилось предчувствие чего-то хорошего, чего-то безмятежно-радостного, какой-то сказочно-прекрасной жизни, которая ждет его впереди, – надо только восьмой класс окончить!

А земля сверху оказалась совсем и не красивой. Вдали были горы, а вдоль реки и на склонах сплошные кривоватые блеклые прямоугольники и квадраты, по которым в разных направлениях проходили черные или грязно-желтые полосы.

– Нравится? – спросил сидевший рядом Сосюков.

Димка не хотел с ним разговаривать, но не мог удержаться от вопроса:

– А почему квадраты?

– Где?

– Да вон – внизу.

– А, это… Вырубки.

– Везде что ли?! – изумился Димка. – Но там же лес!

– Да разве это лес? – мрачно усмехнулся рыбник. – Дрянь всякая, как у вас возле поселка. Ты настоящего леса уже не застал, парень. Настоящий-то лес весь свели – от моря до моря. Где двадцать лет назад рубили, где десять, где пять… На старых вырубках уж по новой наросло – кусты да болота. Вот это лесом ты и называешь.

– Неправда! Мы с отцом ездили – я в первом классе учился!..

– В Черную падь что ли? – усмехнулся инспектор. – Так и ее вырубили. Нашелся один удалец: договор заключил, технику подогнал, бригаду ваших жигановских лесорубов нанял. Пока мы с Москвой переписывались, они весь заказник снесли – до последнего дерева. И в Китай продали.

– А… – Димка повернулся и уставился на брезентовый сверток.

Сосюков понял его движение по-своему:

– Ну да, твой отец тогда бригадиром у лесорубов был.

– Врешь! Ты все врешь, гад!!!

– Нет, – качнул головой инспектор, – не вру. Ты мне еще кровную месть объяви за отца.

– Вырасту и убью тебя! – страстно пообещал Димка.

– Я и так долго не проживу, – усмехнулся Сосюков. – У меня знаешь сколько кровников?

– Так и надо тебе! Так и надо! Ты людям жить не даешь!

– Угу, я первый враг всем, и нет мне пощады, – как-то очень мрачно согласился инспектор. – За каким чертом Иван тебя на Гачу взял?!

– Я сам напросился! А ты… Ненавижу! Я обязательно тебя убью!

– Ну-ну… – вздохнул Сосюков. – Ученые сказали, что в этом году последний подвал на Гаче. Если нерка опять не пройдет на нерест, ее больше в реке не будет – конец популяции. Мы с огромным трудом добились запрета ловли на устье – у рыбаков было все проплачено! Так Нелюгин за нашей спиной дал добро Шинагину на отлов в верховьях реки. А ваши и рады стараться…

– У наших работы нет!

– А!.. – устало махнул рукой инспектор. – Одним суп жидок, другим жемчуг мелок. Всем деньги нужны – и прямо сейчас. А что детям вашим достанется, никого не колышет. Зверя истребили, лес вырубили, теперь последнюю рыбу долавливают. И что? Кому-то жить от этого лучше стало? Может, кому и стало, но не вам и не здесь. Те, кто в перестройку тут безобразил, давно на Кипре и в Англии проживают. Давай замочи Сосюкова, чтоб областным воеводам жить было спокойнее!

– Ты герой, да? А мы все плохие, да?!

– Нет, я просто смертник, – без улыбки сказал инспектор, – камикадзе, если хочешь. Слышал про таких?

– Читал…

– Наверное, изменить уже ничего нельзя, но я отдам жизнь за эту землю. Она – моя, я люблю ее.

Часть первая

ПРЕЖНИЙ ЛАД

Примечание автора

Отец и сын Малаховы, Андрей Шубин, Михайло Смирный в исторических документах не упоминаются. Некоторые персонажи существовали в реальности, но настоящие имена их неизвестны. Цитаты из документов (выделены курсивом) приводятся по работам Е. Г. Кушнарева, А. С. Зуева, Г. А. Леонтьевой

В XVIII веке камчадалами русские называли ительменов, в настоящее время термин используется для обозначения группы населения, происходящей от смешанных браков.

Глава 1

ГОДЫ 1726–1727, ЗИМА, ВЕСНА И ЛЕТО

Ранней весной 1699 года Владимир Атласов покинул камчатскую землю. Он собирался вскоре вернуться – уже полновластным хозяином открытого им пушного Эльдорадо. На Камчатке тогда совсем не водились белки, зато на соболей и роскошных лис не надо было даже охотиться. Их можно было просто бить возле жилья в любом количестве. Впрочем, и этим утруждаться необязательно, поскольку на полуострове хватало местного населения. Камчадалы были наивно-доверчивы и неорганизованны, их детская воинственность не шла ни в какое сравнение с агрессивностью якутов, чукчей и даже коряков. Соболя и лисы раньше им только мешали – портили съестные припасы. Заставить аборигенов добывать пушнину для русских оказалось совсем не трудно. Кроме того, на Камчатке в изобилии имелась прекрасная еда – нерестовая рыба. Ее легко ловить, а еще проще отбирать у тех же ительменов. В общем, для служилого – «приискателя новых землиц» – Камчатка просто рай земной.

Владимир Атласов оставил в зимовьях на полуострове лишь тех, кому мог доверять. В число таковых казак Иван Малахов не входил, а потому отправился вместе с предводителем обратно в Анадырский острог. О своих невенчанных камчадальских женах с детьми Иван не беспокоился – у них тут полно родни, они не пропадут.

Скорого возвращения не получилось – Владимир Атласов вернулся на «свою» землю только через восемь лет. За это время он успел «вознестись до небес», пасть и вознестись снова. Пребывание под следствием с применением дыбы не улучшило характера великого землепроходца. Тем не менее Иван Малахов опять оказался в его команде. Правда, Атласов при первой же возможности постарался от него отделаться – отправил с малым отрядом на север полуострова собирать ясак и добывать оленей у коряков. Вот там и произошла эта встреча…

* * *

Две оленьи упряжки, в каждой по одному оленю, остановились возле избы. Дверь из грубо отесанных плах пару раз дернулась и приоткрылась. Высунулась голова, на которой внятно различались только глаза и нос. Все остальное скрывали всклокоченные серые волосы – то ли седые, то ли просто светлые и давно не мытые.

– Во, бля, принесла ж нелегкая, – сказала голова и скрылась.

Некоторое время спустя она показалась снова – уже вместе со своим хозяином, одетым в парку, меховые штаны и торбаза. Человек был довольно высок ростом, но сильно сутулился. Груза на нартах почти не было, на первой приехал только каюр, а на второй – каюр и пассажир, вероятно ребенок. Такой расклад человеку совсем не понравился. Он нахмурился, подошел к первому погонщику, топтавшемуся на снегу, и стал вглядываться в его лицо сверху вниз:

– Чипатка что ль?

– Сы-ды-раствуй, Ыван, – сказал гость и поклонился, прижав к груди руки. – Сы-ды-раствуй!

– Ну, здравствую, – буркнул Иван. – Чего пустой приперся? Где ясак, где олени? Все сроки прошли!

– Ыван, быда большой! Совсем быда!

– Пошел на хрен! Почему оленей не пригнал? Жрать уж нечего, вон, зубы шатаются, а он «быда» да «быда»! – Иван показал здоровенный костистый кулак. – Ща я те устрою быду!

– Бей не надо! Бей не надо! – засуетился гость. – Чипат ничего нет! Совсем нет! Чукчи приходи. Много чукчи приходи! Всех олень брать! Олень брать, баба брать, дети брать. Чипат ничего нет! Олень запрягать, быстро бежать. Живой быть. Другой люди все чукча бить мертвый!

– Чо там, Иван? – Из избы выбрался коренастый, широкий мужик. Он пытался изнутри попасть руками в рукава парки. – Чо бормочет-то?

– Чукчи, говорит, на их улус набежали. Оленей всех отогнали, а людишек побили.

– Опять?! С-суки…

– Ыван, Ыван, у русский царь сильный люди! – взмолился гость. – Русский коряка помогать, от чукча охранять надо!

– Чего-о?!

– Ты говорить так! Твой началник говорить так! Коряка русский царь ясак давать, русский царь коряка от чукча спасать!

– Ну, и где твой ясак? – усмехнулся Иван. – Подарки где?

– Щас нет, тот зима давать, еще зима давать – всегда давать! – убежденно заявил туземец. – Этот зима чукчи ходи, коряка бей. Русский бежать за чукча быстро надо, наш олень назад брать!

– Слышь, Савелий, – обернулся Иван к десятнику, – желает, чтобы мы тех чукчей догнали и оленей ихних отбили. В морду дать?

– Погодь, он в своем праве, – недовольно буркнул десятник. – Уговор такой, кажись, был. Ты ему по морде, а он к приказчику жалиться побежит – бешеной собаке двести верст не крюк, сам знаешь.

– Слышь ты, коряка, – обратился казак к гостю. – Давно ль те чукчи до вас были? Много их?

– Два рука день! Два рука день! Сильно много!

– И-и, мила-ай! – с явным облегчением протянул десятник. – Где ж теперь те чукчи?! Что-то долго ты к нам ехал! Чо раныпе-то думал?

– Один рука день свой олень тундра искал. Находить нет – всех чукча гнать. Только мертвый находить. Потом рука день сюда ехать…

– Вот! – поучительным тоном заявил десятник. – Сам виноват! Надо было сразу к нам ехать. Как мы теперь их догоним?! Пока до улуса твоего доберемся, они уж, считай, две седьмицы в пути будут. Уже до Чукотского носу дойдут!

– Олень стадо большой, – пролепетал гость, – ходи тихо совсем…

– Сказано тебе, сам виноват!! – рявкнул Иван. – Проваливай отсюда! След год мехов вдвойне привезешь, сука!

– Пойду в избу, пожалуй, – поежился десятник, – чтой-то мне знобко. Гони их на хрен, Иван.

– Ыван, Ыван, – совсем скукожился пострадавший, – гони надо нет…

– Ну, что еще?!

– Ыван, Чипат еда совсем нет. Чипат люди совсем голодный сидеть.

– Ага, не всю родню, значит, чукчи побили! – оскалил желтые зубы казак.

– Люди мало-мало есть, еда совсем нет. Скоро старый ремень варить, сухой кости камень бить. Помирать совсем люди.

– И чо?

– Дай еда, Ыван… Мало-мало дай! Лед река ломать рыба ловить скоро нет. Дай еда, Ыван, помирать люди!

– Бля, да где ж я те возьму?! – всерьез начал злиться служилый. – Самим бы до рыбы дожить! У тебя два оленя осталось – вот и жри их!

– Чипат ничего нет совсем, – не отставал туземец. – Долг дай!

– Какой на хрен долг?! Ты ж сто лет теперь не отдашь! Уйди с глаз долой – не зли меня!

– Злить русский нет… Совсем нет… – Казалось, пожилой коряк сейчас расплачется как ребенок. – Ыван, возьми мой жена, сын мой возьми, мало-мало еда дай. Молодой жена, красивый жена!

– Жена? – слабо заинтересовался служилый. – Ну, покаж свою жену… Эта что ль? Да она молодой была, когда я сам титьку сосал! Погодь-ка… – Он скинул с головы женщины меховой капюшон. – Марька?!

– Это я, Ванья, – тихо ответила женщина.

– Ни хрена ж себе! Ты с какого перепугу средь коряк оказалась?

– В доме голодно было. Меня в жены отдали… за три оленя.

– Ну-ну… А это – ребятенок твой?

– Твой, Ванья, – с надеждой сказала ительменка. – Митрий зовут – забыл разве?

– Да брось ты! – отмахнулся казак. – Мало ль ты с тех пор нарожала! Хотя, кажись, годами подходит… А ну подь суды, малой!

Мальчишка подошел и встал, затравленно глядя на чужака из-под собачьего меха, которым был оторочен капюшон его парки. Лицо его было в грязных разводах, из носа свисала сопля.

– Здоров, пожалуй, для моего-та, – рассмеялся Иван. – Да и ликом темен – как есть коряка иль камчадал! Ты, баба, сказки-то мне не рассказывай! Ладно уж, дам я вам юколы вязку…

– Ты хорошо смотри, Ванья! – взмолилась женщина и стянула капюшон с головы мальчишки. – Хорошо смотри!

– Ишь ты! – удивился служилый. – Да он у тя, кажись, белобрысый! Эт хто ж тя таким обрюхатил, а?

– Ты…

– Ага! – кивнул служилый. – Окромя меня на Камчатке и русских не имеется, да? Сказал же, дам малость юколы, отстань только!

Иван повернулся, собираясь идти к избе, но задержался, присел на корточки перед мальчишкой:

– У-у ты какой! – И шутливо ткнул его кулаком в живот.

Тот молча согнулся, отступил на шаг, злобно глянул на казака и вдруг… И вдруг с коротким воплем кинулся на обидчика, норовя попасть кулачками по лицу.

Он тут же полетел спиной на снег, а Иван поднялся на ноги и удивленно покачал головой:

– Экий звереныш у тя рас…

Он и договорить не успел, как мальчишка снова был на ногах. И снова кинулся в атаку!

Иван едва успел прикрыть пах от его кулаков, а потом схватил мальчишку за загривок, чуть приподнял, встряхнул и сунул головой в снег рядом с нартой:

– Остынь малость!

Бредя к избе, он покачивал головой и удивленно усмехался: ну и докука! У самой двери Иван почувствовал сзади движение и обернулся: мальчишка мчался к нему, зажав в руке здоровенный нож.

Нападающего служилый встретил, опустившись на одно колено. Левой рукой он отмахнул в сторону ножик, а правой влепил пощечину, от которой мальчишка полетел в снег, потеряв оружие. Иван встал, шагнул к поверженному противнику, нагнулся и взял его за парку на груди, собираясь вздернуть на ноги. Однако едва он потянул, как мальчишка извернулся, ухватился за его рукав и впился в кулак зубами.

– Бля-а-а!! – взвыл служилый, не без труда стряхивая с руки злобного туземца. – Паскуда долбаная! Уебок хренов!

Иван пинал его ногами, пока мальчишка не перестал извиваться – похоже, он не смирился, а просто потерял сознание.

Иван посмотрел на укушенную руку, криво ухмыльнулся и сказал:

– Вот теперь верю, что мой! – Отсосал кровь из раны, сплюнул и заорал на женщину: – Чего сидишь, дура?! Скидай с саней свои шмотки! При ём будешь жить, а то ить загрызет, гаденыш!

Чипат – бывший владелец огромного стада, бывший глава многочисленного семейства – уезжал от зимовья один. Оленя второй упряжки он привязал к задку своих санок. Животному легче не стало: вместо двух людей оно везло теперь целый ворох сушеной рыбы. Эту рыбу осенью не успели догрызть черви, потому что наступили холода. Чипат надеялся, что с помощью этого собачьего корма кто-нибудь из его людей сможет дожить до весны. А потом он наймется пастухом к соседу. Если, конечно, и того не разорили проклятые чукчи…

* * *

То зимовье вскоре было заброшено – за дальностью пути и малой выгодой. Иван Малахов вернулся с вновь обретенной семьей в Нижнекамчатский острог. К тому времени доведенные до ручки казаки сместили Владимира Атласова с должности приказчика, посадили его под арест, а имущество конфисковали. Впрочем, в последующие годы Ивану хватило приключений – вместе с Данилой Анциферовым и Иваном Козыревским он участвовал в заговорах, созывал казачьи круги, арестовывал приказчиков, усмирял бунты камчадалов и плавал на Курилы. Осенью 1712 года московский дворянин Василий Колесов начал расследование убийства трех приказчиков, случившегося годом раньше. Данила Анциферов к тому времени погиб от рук авачинских ительменов, а Козыревскому и Малахову удалось доказать свою невиновность, скорее всего не бесплатно.

Других сыновей у Ивана Малахова не было, так что со временем он привязался к ительменско-корякскому мальчишке и обвенчался с его матерью. Мотаясь с отцом по Камчатке, Митька успел пожить во всех трех русских острогах – Большерецком, Верхне– и Нижнекамчатском. Детворы в них хватало, и вся она была метисной, поскольку большинство матерей были ительменками, а русские отцы-казаки на самом деле часто оказывались полуякутами. Тем не менее детско-подростковая иерархия была здесь очень жесткой. Верхнее место в ней занимали те, кто мог считать себя «русским». Не последнюю роль в этом самоутверждении играл язык: если пацан хорошо говорил по-русски, значит, отец его признал – не от мамы же он научился! Держались такие ребята особняком и всех остальных презирали. Митьке ужасно хотелось в «русскую» компанию, но языка он почти не знал. К тому же его светлые волосы с возрастом сменились темными – почти как у ительмена или якута.

Для начала он отказался говорить и понимать по-ительменски и по-корякски. В компании сверстников больше отмалчивался и, чуть что, лез в драку, даже если был слабее. Он как губка впитывал русскую речь, подслушивая разговоры отца и других казаков. Потом при любой возможности повторял запомнившиеся слова и фразы. Одному этим заниматься было скучно, и Митька придумал себе собеседника – такого же, как он, пацана, только совершенно русского. Его звали Димка. Они привыкли друг к другу и как бы росли вместе – Митька и Димка.

Митька привык скрывать свое знание двух местных языков и со временем обнаружил, что это очень выгодно: как хорошо, когда понимаешь тех же камчадалов, а они об этом не догадываются! Правда, в росписи казачьей службы есть «хлебная» должность – толмач, но, чтобы занять ее, нужно дать начальнику большую взятку – окуп. При этом казенных переводчиков требуется немного, а желающих хоть отбавляй.

Относительно благополучная жизнь камчатских служилых продолжалась недолго. Летом 1715 года в Нижнекамчатский острог прибыл новый приказчик – пятидесятник Алексей Петриловский. Свою практически ничем и никем не ограниченную власть он решил использовать на всю катушку – батоги, кнут и вымогательство с помощью пыток сделались для казаков обыденными явлениями. А уж что он творил с ительменами, просто не поддавалось описанию. Сместить с должности этого алчного зверя без насилия было нельзя – возле него кормилась команда верных приспешников. Тем не менее после года его правления бунт назрел. Немало, наверное, пролилось бы крови и полетело голов, если бы не Иван Малахов. Он публично высказал приказчику, кто он есть пред людьми и Богом. И, конечно, угодил под батоги…

Когда Иван терял сознание, его обливали водой, и Петриловский требовал публичного раскаянья. Но Иван только ругался. Кончилось дело тем, что доведенный до бешенства приказчик схватил подвернувшиеся под руку вилы и всадил ржавые острия в бок служилому. Иван принял мученическую смерть, а Петриловский в тот же день был арестован – никто не решился встать на сторону убийцы. Он провел в заключении на Камчатке четыре года, а потом был переправлен в Якутск, где над ним состоялся суд…

Как убивали отца, Митька не видел. По требованию Козыревского парня заперли в бане. Когда он, разломав крышу, выбрался на волю и прибежал на площадку перед приказной избой, все было кончено. Он не сразу поверил, что окровавленный кусок мяса на козлах и есть Иван Малахов.

Казачий круг избрал нового приказчика Нижнекамчатска – якутского посадского Козьму Вежливцова. Арестованному Петриловскому обязательно нужно было сохранить жизнь, и новый начальник услал молодого Малахова служить на другой край Камчатки, в Большерецкий острог, – как говорится, от греха подальше. Митьку недавно поверстали в казачью службу, и ослушаться приказа он не имел права. Кроме того, ему нужно было вступить во владение отцовым наследством.

Все поселения на Камчатке – и русские, и туземные – назывались «острогами». Большерецкий острог включал в себя крепость – четырехугольник метров сорок на сорок, образованный бревенчатой тыновой стеной и задними стенами приказной избы, амбаров и аманатской «казенки». В стене были ворота с проезжей башней. Возле крепости располагалось полтора десятка русских дворов, множество балаганов – шалашей-лабазов на высоких сваях – и несколько ительменских земляных юрт.

Избушка Митьке досталась невеликая, но добротная. При ней обитали пять отцовских холопов. Эти камчадалы попали в рабство еще в детстве, теперь они выросли, обзавелись семьями, построили себе «юрты» и балаганы. Помимо обслуживания хозяев они занимались здесь своим обычным делом – заготавливали рыбу, сарану, кипрей, «сладкую траву», крапиву, ягоды, дрова. И отец и сын Малаховы редко бывали дома, так что всем хозяйством руководила Митькина мать – командовать бывшими соплеменниками ей ужасно нравилось. Однако после смерти русского мужа ее интерес к жизни начал быстро угасать. Вскоре она приняла добровольную смерть, хоть и была крещеной, – у ительменов такой поступок считался вполне допустимым. Митька горевал не сильно, поскольку с матерью близок не был.

Оказавшись единственным хозяином имущества, Митька некоторое время присматриваться к холопам – разбегутся или нет? Не разбежались, и он решил их сильно не утруждать, а то ведь зарежут как-нибудь ночью – такие случаи бывали. Однако он поставил своим рабам условие: чтоб жратва всегда была в запасе, чтоб в доме прибрано, чтоб летом бат (долбленая камчадальская лодка), а зимой ездовые собаки и нарты всегда были наготове. Ну, и женщины-девушки к услугам – по потребности хозяина. Камчадалы не возражали: такая жизнь – без ясака и податей – была, наверное, для них слаще, чем воля. Митька же оказался избавлен от бытовых хлопот. Его хозяйство было почти натуральным – прибыли не приносило, но и вложений не требовало. Единственное, без чего нельзя было обойтись, это железные инструменты.

В том злополучном 1716 году на Камчатку впервые прибыло судно с Большой земли. На всем западном побережье самым удобным для его стоянки и разгрузки оказалось устье реки Большой, километрах в тридцати ниже Большерецкого острога. Вскоре морское сообщение с Охотском сделалось почти регулярным и у большерецких служилых появился новый промысел. Когда на устье прибывал корабль, купцов с товаром дальше острога обычно не пускали. А если кто-то из них сильно хотел еще куда-то попасть, местные жители заламывали такие «прогонные», что поездка теряла всякий экономический смысл. Товар распределялся среди служилых и немногих промышленных, сумевших примкнуть к элите. Расплачивались с купцами на месте – шкурками лис, соболей и морских бобров. Потом товар малыми партиями казаки развозили по своим «друзьям» – в острожки знакомых камчадалов. Туземцы настоящих цен, конечно, не знали, о будущем не задумывались и предпочитали покупать заморский товар в долг. Все это открывало русским широкий простор для… гм… коммерческого творчества.

Три малых ительменских острожка на речке Песчаной Митька считал как бы своей вотчиной. Они, конечно, давно были известны властям, но располагались очень неудобно: от Большерецка ехать далеко, от Верхнекамчатска гораздо ближе, но надо преодолеть два перевала. Митька же разведал более короткую дорогу из Большерецка. Вот этим путем раз в год он и навещал своих «друзей». Лет пять служилый горя не знал, а потом его монополия кончилась – на Песчаную повадился ездить Федька Топорков с Заречной заимки. Скорее всего, он просто однажды проехал по чужому санному следу, пока его не перемело. Когда Митька третий раз подряд вернулся из дальней поездки ни с чем, он решил выяснить отношения со своим конкурентом.

Начал он с самого простого – зашел к Федьке и потребовал прекратить это дело: других камчадалов тебе мало?! Однако конкурент рассмеялся гостю в лицо: а ты меня на Песчаной видел? Ах, тебе камчадалы про меня рассказали? Так они брешут – какая им вера?! Да хоть бы и не брехали – твои, что ль, людишки на этой речке? То-то, государевы они!

Митька ушел тогда как оплеванный, а потом подкараулил Федьку на рыбалке и поговорил с ним по-другому, благо кулаками махать умел и любил с детства. Месил он конкурента до тех пор, пока тот, размазывая кровавые сопли, не поклялся к чужим «друзьям» больше не лезть. Однако Митька недолго радовался победе: и недели не прошло, как на узкой тропе его встретили крепкие ребята – аж четверо.

Ну, и взяли его в работу, а там и Федька подвалил, сволочь паскудная…

Еле дополз до своей избы Митька, три дня пластом лежал и в горшок нужду справлял – до сортира дойти не мог. Потом придумал, что делать дальше, и ему сразу полегчало. Как только малость оклемался, послал одного из холопов к Федьке: хозяин, мол, зовет тебя в кабак – мириться хочет. Федька, конечно, пришел, но привел и свою компанию – человек пять. Митька это предвидел и тоже явился не один. При всем честном народе он заявил, что готов отказаться от тех камчадальских острожков, если Федька заплатит отступное.

– Сколько?

– А вот столько, чтоб нас всех здесь упоить!

Расчет оказался верным – отказ от такой сделки не одобрили бы ни свои, ни чужие, поскольку выпить задарма все любят. Пришлось Федьке согласиться – ударили по рукам, и пошло веселье. Вскоре былые враги обнялись по-братски, расцеловались и стали хвастаться, кто из них богаче и удачливее. По ходу дела пьяный Федька подробно рассказал про свою коммерцию на Песчаной – кому он сколько чего продал, кто сколько заплатил и сколько остался должен. Митька же больше притворялся, чем пил, а потому разума не потерял и все запомнил. Он был неграмотным и привык «торговые» дела вершить по памяти.

В разгар зимы Федьку по службе отправили в Нижнекамчатский острог. Путь туда неблизкий, и Митька решил, что его время настало. Он отпросился у десятника, взял с собой полштуки дешевого сукна, три фунта китайского табаку-шару, десяток ножей, пару топоров и мешочек бисеру. Сверх того он прихватил приличную баклажку «вина» – водки, которую на государевой винокурне гнали из стеблей листьев борщевика – «сладкой травы».

До своих «угодий» Митька добрался вполне благополучно. Он даже вина в пути не отведал, так сильно ему хотелось отомстить Федьке. В первом из трех камчадальских поселений Митька поначалу сильно удивил хозяев – ни кричать, ни драться сразу не стал. А в остальном все было как обычно: приказал вволю накормить его собак, приготовить для него самого кипрейного квасу, толкуши из ягод и вареной юколы. Потом заявил, что будет торговать, раздавать подарки и собирать долги от имени Федьки. Что такое покрученник или доверенное лицо, камчадалы понимали плохо, и Митька от имени Федора угостил их водкой. Понимание сразу улучшилось, но все равно пришлось терпеливо разъяснять бестолковым туземцам: в прошлом году ты должен был Федьке четыре соболя, а отдал только два. Раз ты два тогда не отдал, значит, теперь опять должен четыре. Справедливо? Конечно! А тебе Федька в позапрошлом году нож подарил, а ты ему лису обещал. В прошлом году не отдал, значит, теперь надо дать ему две лисы. Нет, нож обратно он не возьмет – обидеть хочешь?! Что, нету лис? Ну, тогда соболя неси… И соболя нет?! Ладно, мы ж друзья, и я тебя прощаю. Совсем прощаю – даже бить не буду, только Федьке не говори! Но в следующий раз отдашь ему двух соболей!

Подпоенные камчадалы рассчитались почти полностью. Правда, они попытались отказаться от «подарков», но ничего у них не получилось. Главное, никто из них не вспомнил, что вскоре предстоит платить ясак…

Ободренный таким успехом, Митька двинулся дальше. Второй камчадальский острожек был поменьше – всего две земляных юрты и десяток балаганов. Тут уж служилый церемоний разводить не стал, а сразу начал работать кулаками и палкой. Потом объяснил хозяевам, что сильно на них рассердился за то, что они изменили «дружбе» и стали торговать с Федькой. Робкие оправдания: мы, дескать, не добровольно – Митька слушать не пожелал. А потом, к великой радости хозяев, сменил гнев на милость и сказал, что Федор поручил ему «дружить» вместо себя – от его имени. Он, Митрий, никогда не угощал вином своих «друзей», а вот Федор велел угостить! А еще он велел никого из их острожка в холопы не забирать, если, конечно, хозяева будут вести себя хорошо. Подвыпившие ительмены постарались быть «хорошими» – отдали все, что имели. Пришлось силой навязывать им новые покупки и требовать платы за водку – не оставлять же туземцев без долгов!

Третье поселенье было довольно большим – три зимних жилища и множество летних. Митька действовал здесь по прежней схеме – от чужого лица. Правда, водкой он поить хозяев не стал, а просто продемонстрировал им свою добычу – мол, все уже расплатились, одни вы остались. Этот аргумент, подкрепленный побоями, оказался достаточно веским. Митька преисполнился гордости за себя любимого, глядя, как более двух десятков взрослых мужчин бегают и суетятся, стараясь его ублажить. В заключение он сказал, что пославший его Федор будет доволен, если «друзья» поделятся с ним запасами «сладкой травы», сараны и юколы. Только им самим придется отвезти все это в русский острог – пусть готовят на завтра пару упряжек с каюрами, они поедут вместе с ним.

На этом Митька счел свою миссию оконченной, причем удачно оконченной! И решил хорошенько отдохнуть перед дорогой, благо «вина» сэкономил достаточно.

Никто, конечно, не делил с русским гостем вечернюю трапезу – его просто кормили, потчевали. Митька наливал водку в деревянную чашку, выпивал, закусывал и прикидывал, которая из местных женщин будет ублажать его ночью. Или, может быть, позвать сразу двоих?

Ему бы остановиться, но баклажка не была прозрачной – сколько выпил, не видно…

* * *

Митька открыл глаза и ничего не понял: кругом была белесая, подсвеченная красным муть.

Мучительно захотелось вдохнуть, но воздух – или что это?! – не лез в легкие. Митька скрючился, прижал ноги к животу, но тут же забился в судорожном кашле и свалился с лежанки. Он упал лицом вниз в канавку, вытоптанную у основания земляного «топчана».

Как ни странно, но у самой земли воздух оказался чище, им можно было хоть как-то дышать. Судороги отступили, в голове слегка прояснилось, и Митька понял, что это не сон. Он находится в земляной юрте – большой прямоугольной полуземлянке, в которой зимует многочисленное семейство его «лучшего друга», камчадала по имени Галгал.

Судя по всему, в этом жилье приключился пожар – в центре горит большая куча хвороста, все пространство заполнено ядовитым дымом. «Что ж они молчат-то? Почему не переполошились?! – недоумевал Митька. – Тут же полно народу: и старики, и девки, и дети малые. Где все?! Тихо… Только огонь трещит… Еще бы ему не трещать – они ж вчера целый ворох сушняку натаскали! Чтоб, значит, еду мне варить и меня, дорогого гостя, потчевать… Гостя потчевать… Бля!!!»

Вместе с очередным приступом кашля пришло понимание: и почему дым, и почему тихо.

Наученные горьким опытом прежних лет, камчадалы почти никогда не нападали на русских в открытую. Если им становилось совсем уж невтерпеж от их произвола, они резали служилых спящими или пытались сжечь их в земляной юрте.

Эти юрты представляли собой, по сути, прямоугольные ямы, перекрытые крышей, которую засыпали землей. Выходов из такой землянки всего два. Один – основной – в центре крыши. Через него уходит дым очага, через него же по лестнице входит и выходит население. Другой выход сбоку – вроде большой норы на уровне пола. По нему тянет воздух к огню, иногда им пользуются женщины, а мужчине пробираться через этот «жупан» крайне неприлично.

В земляной юрте, где проснулся Митька, население отсутствовало, оба выхода были плотно закрыты, а ведущая наверх лестница исчезла. Служилый лежал на земляном полу, с трудом дышал и отчаянно не хотел умирать. Однако было совершенно ясно, что спасения нет. Он, конечно, не сгорит заживо – без «тяги» огонь скоро потухнет и в юрте останутся только дым и угар. Можно было попытаться пробиться через «жупан», но на выходе его, конечно, ждали – с копьями или дубинами. Не для того ительмены поджигали юрту, чтобы выпустить гостя живым!

Злобы на своих губителей Митька почти не испытывал. По здешним представлениям, они были как бы в своем праве – воспользовались удобным случаем, а он – дурак! – им его предоставил.

Задыхаясь, Митька попробовал молиться. Бывалые казаки рассказывали, что в безвыходной ситуации Господь иногда помогает. Ему-то он обязательно должен помочь, ведь серьезных грехов за собой Митька не числил. Во всяком случае, он знал множество людей, куда более достойных Божьей кары, – тот же Федька, к примеру…

Бог странно отреагировал на его короткую, истовую до бессвязности мольбу. В Митькиной голове возник огромный раскаленный шар. Он тут же взорвался, ударив по глазам ослепительной вспышкой. Когда она погасла, Митька понял, что находится в каком-то другом месте, где решительно ничего нет, но присутствует некто, вроде бы знакомый.

– Ты кто? – спросил Митька, сам не зная, на каком языке.

– Кто?! – злобно переспросил незнакомец по-русски. – Конь в пальто!

– Отродясь коней не видел! – признался Митька.

– Знаю, – процедил незнакомец. – Набил бы я тебе морду, если б… Эх!

– По что же? – заинтересовался служилый.

– Не «по что», а за что! – грубо ответил собеседник. – За то, что ты – сволочь последняя! Да таких, как ты…

– Шибко-то не пугай, мы пуганые! – перебил его служилый. – Еще кто кого одолеет – неведомо!

– Ведомо! Я дерусь лучше – ты тормозишь сильно.

– Откуда знаешь?! – изумился Митька.

– Я-то все про тебя знаю, – ехидно ответил незнакомец. – А вот ты про меня?

– Н-ну… Как бы знакомы… – замялся служилый. – Встречались что ль? Никак не припомню…

– Ясен перец, блин!

– Проясни Христа ради, а? Сделай милость – худо мне!

– А мне, думаешь, хорошо, да?! – возмутился было собеседник, но сразу и отмяк: – Короче, глупость я сделал… Теперь мы с тобой вроде как сознаниями сцепились.

– Чем-чем?!

– Ну… душами что ли. Или мозгами… Только неудачно как-то! Короче, ты в детстве себе друга-приятеля придумывал? Разговоры с ним разговаривал, а?

– Было такое… – неохотно признался служилый.

– Как звал-то?

– Да так же и звал – Димитрием. Слушай, а может…

– Может! – оборвал незнакомец.

– Во дела… – озадачился казак. – Эт сколько ж лет прошло?!

– Сколько? Могу посчитать – тебе легче станет?

– Нет, ну как же… М-м-м… – Митька мучительно пытался выразить свою мысль, но убогого казацкого словаря для этого не хватало. – Слушай, так ты что же… есть? Ну, во плоти, что ли, живешь, да?

– Раньше жил, – мрачно ответил двойник, – а теперь не знаю. В общем, получается, что оба мы, как ты говоришь, во плоти, только в разном времени. Ну, типа, в детстве я жил примерно там же, где и ты, только лет на триста позже. В твоем как бы будущем.

– Ни хрена ж себе! – обалдел казак. – Бесовщина какая-то!

– Ты перекрестись – может, исчезну! – с издевкой посоветовал собеседник. – В общем, пока ты на отходняке маялся, я почти все про тебя узнал.

– А мне почему про тебя неведомо?! – обиделся такой несправедливости Митька. – Ты ж, кажись, тоже по младости меня придумал?

– Пить надо меньше – особенно этой вашей дряни, – посоветовал двойник.

– Ты это брось – вино было доброе! – возразил Митька. – Это я угару надышался, не иначе.

– Напился, надышался, обожрался – молодец! – похвалил Дмитрий. – Хочешь, попробую рассказать, что со мной было?

– Хочу!

– Ладно! Только ты сам-то мозгами не шевели – просто воспринимай.

– Как это?!

– Вот так…

* * *

– А далее? Далее давай! – потребовал Митька, когда пресеклась вереница образов.

– Я-то даю, а ты не берешь! – заявил Дмитрий.

– Эт почему же?

– А черт его знает! Может быть, из-за того, что как отец погиб, я тебя больше не вспоминал. Как бы сразу взрослым стал.

– Чо ж потом-то с тобой содеялось?

– Содеялось… Окончил восьмой класс в Жигановске и поехал в Москву – ближе знакомств не нашлось.

– В Москву?!

– Ну да… Только я не на Арбате жил, не думай! Мы с тетей Машей на окраине обитали, в новостройках. Там у нас житуха была повеселей родного Жигановска: и улица на улицу дрались, и между собой. Цепи, ножи, кастеты – обычное дело. Дома-то я средь пацанов своим был, к тому же сын самого Малахова. А там чужим оказался – никто и зовут никак. Пришлось устраиваться, отвоевывать место под солнцем. Начал учиться драться и мышцы накачивать. Ну, школу окончил и дальше науки грызть пошел – еще пять лет упирался.

– Ого! Так ты шибко грамотный, значит?

– Да уж пограмотнее некоторых. Потом много разного со мной было. И в конце концов оказался я там, откуда начал, – в родном районе. Даже примерно на той же должности, что и Сосюков. Правда, он рыбой занимался, а я лесом.

– Ас этим ворогом твоим что содеялось?

– Да он мне не враг… Его через два года после той истории убили. Это он еще долго продержался. А меня вот, считай, уже через три месяца кончили!

– Эт как же?!

– А вот так! Ну, приехал я, дела принял. Думал, просто бардак здесь, ан нет – мафия в три слоя, без конца и края! Меня сразу в оборот взяли: мол, кто не с нами, тот против нас. А хрена вам лысого, говорю! Буду с вами воевать – насмерть!

Ну, и началось: то местные хулиганы меня «учить» соберутся, то начальство «беседы» проводит, то взятку мне подсунуть пытаются, то с проституткой в бане застать. А вчера я спать улегся и форточку открыл – душно было в комнате. Ночью просыпаюсь – вроде как воняет чем-то знакомым. Свет включил – под окном мешок полиэтиленовый лежит, а из него дымок струится. Ну, вскочил я, мешок схватил и в форточку… Короче, выкинуть хотел. Может, и выкинул… А сам упал – мордой в землю. Лежу, задыхаюсь и соображаю, что из землянки мне живым не выбраться. При том, что вроде как в комнате я…

– Не разумею я, Дмитрий. Меня-то камчадалы в юрте зажгли, а с тобой чо?

– Я думаю, мне закинули в комнату тротиловую шашку со взрывателем на огнепроводном шнуре. У нас такими пни подрывают. А тротил, он раз в десять сильнее пороха.

– И чо?

– Вот заладил! А я откуда знаю?! – устало ответил Дмитрий. – Говорю ж, сцепились сознаниями перед смертью… Ну, блин, и говно же из тебя получилось!

– Погодь лаяться-то, погодь, – пробормотал Митька. И вдруг закричал, разрывая душу: – САМ ВНЯЛ, ЧТО ВО ГРЕХЕ ЖИЛ!! ВНЯЛ УЖЕ!!!

– Не ори… – попросил Дмитрий. Голос его становился все тише, как бы угасал: – Кажется, я сейчас умру… И ты умри, гад… Камчадалы – кровь твоя, а ты их…

– Погоди, Димка, погоди!! – молил Митька. – Я ж не виноват, что в будущем ительмены исчезли, что леса вырубили, что рыбу… НЕТ, Я ВИНОВЕН! ВИНОВЕН! НО Я НЕ ХОЧУ ТАК УМИРАТЬ!! НЕ ХОЧУ!!! Неужели никак не исправить?!

– Не знаю… Попробуй… – это был уже еле различимый шепот. – Может, мое прошлое изменится… Иной лад пойдет…

– Не умирай, Димка!

– Без меня и противоречия не будет… Изменится прош…

Вновь все пространство, весь мир заполнил раскаленный, ослепительный шар. Он и так занимал все, но продолжал расти. Мучительная судорога изогнула Митькино тело, сердце остановилось, он перестал дышать. И шар лопнул, взорвался, разлетелся клочьями вместе с человеческим телом. Оно извивалось, оно царапало когтями землю, оно освобождало кишечник и мочевой пузырь…

Эта мука не имела конца, а терпеть ее было невозможно. Надеясь хоть как-то остановить, прервать хоть на мгновенье эту пытку, Митька вскочил и кинулся туда, где был нижний выход-жупан, но тут же споткнулся и упал головой в огонь. Борода и волосы вспыхнули. Митька не почувствовал боли, резко откатился в сторону и снова вскочил. Ему нужен был выход, и он нашел его.

Сам не понимая, что делает, служилый начал отпихивать, отбрасывать в сторону какие-то палки, камни, обрывки шкур, куски льда. Вряд ли это продолжалось долго – вход не замуровали снаружи, а просто засыпали чем попало. В какой-то момент руки не встретили сопротивления, и Митька повалился куда-то вперед. Он вдохнул воздух и понял, что сейчас все-таки умрет. Он понял это и закричал…

С тяжкого похмелья, надышавшись угарного газа и дыма, пережив странное озарение, в последние секунды своей жизни русский казак Дмитрий Иванович Малахов кричал.

Он кричал на родном языке – том, на котором говорила с ним мать.

* * *

В конце концов люди опустили оружие – никто так и не решался ударить. Даже Галгал отвел в сторону наконечник своего копья. Он считался лучшим другом этого казака и, значит, имел право сам – собственной рукой – убить его. Люди, как могли, каждый год ублажали русского гостя, сносили его побои и покорно отдавали все, что он требовал. От стариков, от соседей они знали, что везде и всегда русские именно такие. Или хуже. Казак Митрий, по крайней мере, редко кого-нибудь убивал или забирал за долги детей и женщин, не устраивал мужчинам пыток. Люди, конечно, могли бы перетерпеть и этот приезд, но служилый выпил много огненной воды, крепко заснул и перестал видеть и слышать. Этим нельзя было не воспользоваться.

Русские ассоциировали нижний выход из зимнего жилища камчадалов с анальным отверстием, а многие ительмены – с женскими детородными органами. Холм крыши, естественно, ассоциировался у них со вздутым животом беременной. Если бы из юрты выбрался знакомый казак, хозяева немедленно убили бы его. Однако появилось – родилось?! – совсем другое существо. Оно было грязным, обгорелым и, самое главное, оно кричало как человек – как родственник, как один из них.

Ительмены не образовывали ни родов, ни племен, но в каждой территориальной группе был свой диалект языка. Многие «русские» знали язык камчадалов, но говорили они как люди группы бурин. Этот же «ребенок» явно принадлежал к группе кулес, среди которых и находился.

Митька наконец перестал вопить и биться, перестал просить пощады и звать маму. Он закрыл обожженное лицо руками и заплакал. Заплакал от бескрайней обиды на себя, на весь мир, на Бога и на то, что его никак не убьют.

Людям надоело стоять вокруг, и они начали опускаться на корточки. За их спинами появились женщины, у которых любопытство пересилило страх.

– Э, ты кто? – Галгал потыкал древком лежащего. – А русский где?

Митька отер слезы, сморкнулся, зажав ноздрю пальцем, и сказал правду:

– Нету русского. Хаэч забрал его к себе под землю, а меня прислал оттуда. Коско я.

– Коско?!

– Ага. Из дома Асидана.

– Во-от оно что! – облегченно и радостно загомонили присутствующие. – Асидана!

Митька ничего не придумал: объединение родственных семей, в котором он провел несколько лет своего детства, не так давно вымерло поголовно от какой-то болезни – люди ушли к Хаэчу…

Остаток ночи, утро, день прошли в каком-то мучительном полузабытьи. Митьку тошнило, все время хотелось пить, накатывали приступы дикой головной боли. Когда они проходили, легче не становилось – возникала какая-то другая мука, которую и словами-то не опишешь. Он смотрел на знакомый заснеженный мир, но сквозь него или поверх него проступали совсем другие картины – абсолютно незнакомые и пугающие своей реальностью. Иногда ему мерещилось, что он дерется с какими-то невиданными людьми или демонами – несколькими сразу. Наверное, при этом он начинал кричать, махать ногами и руками, так что его приходилось держать, чтоб не покалечил кого-нибудь или не покалечился сам.

Такое поведение пришельца с «того света» очень забавляло детей, а вот взрослых вскоре начало беспокоить. Они посовещались и решили призвать на помощь бабку Чекаву, которая считалась большой специалисткой по излечению всяческих недугов. Как настоящий врач, Чекава долго щупала Митьку, включая «интимные» части тела, заглядывала в рот и в уши, задавала какие-то совершенно дурацкие вопросы – и все это при полном собрании публики. В конце концов она объявила во всеуслышание свой диагноз: скорее всего, у «пациента» душевный разлад. Причем разлад в прямом смысле: его души (а у любого человека их несколько) что-то не поделили между собой и никак не договорятся. Помочь им трудно, но попробовать можно: души либо помирятся, либо разбегутся, и тогда больной, естественно, помрет. Общий совет взрослых решил попробовать: людям хотелось развлечься, чтоб поскорее забыть о кошмаре, когда у них гостил служилый Митрий.

Вечером все собрались в жилище, где среди прочих обитала Чекава. Бабка принялась петь и стучать в бубен, а мужчины кормили Митьку болтушкой из сушеной рыбы. Она была холодной и совершенно несоленой, поскольку камчадалы горячую еду не любили и соль не употребляли. Митька не сопротивлялся – не до того ему было. Этой болтушки было очень много, и его в конце концов стошнило, что вызвало бурную радость окружающих. Едва он отдышался, его снова стали кормить – тем же самым. С тем же результатом… Чтобы прекратить мучение, Митька попросил чего-нибудь другого. Рыба сменилась жидкой толкушей из каких-то корешков. Ее тоже было очень много, и результат, соответственно, был таким же… Бабка это одобрила – лечение, по ее мнению, продвигалось успешно. Потом Митьку поили отваром из стеблей кипрея. Краем гаснущего сознания он отметил, что знакомый напиток имеет странный привкус, а сам он сидит в довольно глубокой луже из собственной рвоты. Кипрейного «кваса» было много – приличных размеров деревянное корыто. Кажется, все его содержимое, пройдя через Митькины внутренности, пополнило лужу. А потом ему стало легче и он уснул.

* * *

Митька открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно в полном мраке. Люди вокруг сопели, чесались и храпели во сне, но воздух не был спертым благодаря открытому настежь дымовому отверстию. Со своего места он видел даже полоску неба в этой дыре. Она была чуть светлее всего остального – наверное, светила луна.

Чувствовал себя Митька на удивление хорошо, разве что чесалось в паху и под мышками, но вши – дело привычное. Голова слегка побаливала, причем снаружи. «Кажись, волосы вчера спалил, теперь плешивый ходить буду… Плешивый… Черт плешивый… Черт! Так, может, это я черту душу свою продал?! Вроде не продавал… Ладно, доберусь до Нижнего, дам батюшке лису – он растолкует. Ну, епитимью какую наложит… Нет, лучше две лисы – добрее будет». С некоторым удивлением Митька обнаружил, что после вечерних излишеств он хочет… пить, а вовсе не наоборот! На всякий случай он пошарил рукой у изголовья и с радостью обнаружил кожаное ведерко, полное холодной воды. Без такого ведерка камчадалы обычно спать не ложатся, и кто-то из хозяев позаботился о беспомощном госте. Митька сел на своем земляном топчане, ухватил посудину, собрался пить и обнаружил, что рта открыть не может – больно! Потрогал рукой губы и подбородок – усы и борода отсутствовали, на коже волдыри. «Да-а-а, теперь, наверное, и мать родная не узнает…»

Его разбудили крики и суета в жилище. «Разорались, словно пожар случился, поспать не дадут!» – обиженно подумал Митька и вдруг понял смысл этих криков: русские едут, много русских! Ему сразу стало тоскливо – «многими русскими» мог быть только отряд сборщика ясака. «Какого ж лешего их принесло?! Должны ж приехать не раньше, чем через три недели! Еще промысел не закончился! Верхотники поганые, ублюдки!»

Исторически сложилось так, что камчадалы речки Песчаной относились к ведению Верхнекамчатского острога. Соответственно, тамошний заказчик и высылал сборщика, а потом отчитывался перед приказчиком – командиром всего полуострова. Жили в Верхнекамчатске бедно, а потому за назначение в команду сборщика давали заказчику большой окуп. Других способов «подняться» у местных служилых почти не было, поскольку российские товары попадали к ним через вторые-третьи руки и стоили баснословно дорого. Самих же верхнекамчатских жителей большерецкие служилые к купцам старались не подпускать – держали монополию. На этой почве между теми и другими была превеликая любовь – не дай бог в лесу встретиться! И это при том, что всех служилых на Камчатке обитало меньше двух сотен и все друг друга знали, если не по имени, то в лицо. В общем, так и так получалось, что Митька попал по-крупному: поил камчадалов водкой, торговал с ними до сдачи ясака, и все это на «чужой» территории! «Вопрос лишь в том, довезут ли меня живым до тюрьмы. Если не довезут, то меньше мучиться, – констатировал «браконьер». – А может, не признают меня, обгорелого-то? Собаки у меня обычные, нарты камчадальские, а одежка небось как у последнего оборванца стала. Господи, помоги!»

Первым делом, как водится, все население острожка выгнали из жилищ на улицу и устроили перекличку – по ясачной книге. И, как обычно, по списку плательщиков ясака оказалось чуть ли не в полтора раза больше, чем взрослых мужчин в поселке. Митька сам не раз ходил за ясаком и прекрасно знал, в чем тут дело: пишут в книгу всех подряд, включая детей. Счет не сошелся, и Галгалу, который числился по записи местным тойоном, пришлось держать ответ. Ительмен лопотал, толмач переводил с важным видом, десятник хмурился, а казаки из команды посмеивались и подмигивали женщинам. Беседа выглядела примерно так.

Десятник: Где Талгач?

Галгал: Господин, он помер три года назад.

Десятник: Помер?! А почему раньше не сказал? Подарки за него получать желаешь?!

Галгал: Я говорил, господин десятник, всегда говорил!

Десятник: А почему в книге не отмечено?

Галгал: Я просил отметить, очень просил – говорил, что Талгач совсем помер. Он ничего больше дать не может. Просил в книге написать, ты обещал…

Десятник (изображает безудержный гнев): Я обещал?! Ты хочешь сказать… Ты хочешь сказать, что я тебя обманул?!!

Галгал: Нет!! Нет!!!

Но поздно: подскакивают двое казаков из «охраны» и некоторое время месят тойона кулаками и ногами – просто так, для острастки. Потом ставят его на ноги и беседа продолжается.

Когда-то Митька и сам вот так же стоял среди «охраны», посмеивался и прикидывал грядущие барыши, а теперь… Сначала ему стало невыносимо стыдно – хоть вешайся. А потом накатила обида и злоба, словно враги его связали, плюют в лицо и смеются. Митька терпел, скрипел зубами и все ниже сгибался, чтоб не увидели его за чужими спинами.

Только спрятаться не получилось – закончив с переписью, десятник влез на нарту, осмотрел собравшихся и ткнул рукавицей:

– А это там кто? А ну, тащи его сюда!

– Это не наш человек, – сказал Галгал. – Это чужой, это гость…

– Гость?! Откуда взялся?

– Он из дома Асидана…

Толмач назвал русское обозначение соответствующего поселения, и десятник возмутился:

– Брешет – там все передохли!

– Этот один остался. Его Коско зовут…

Митька уже достаточно продвинулся вперед, чтобы десятник смог рассмотреть его обожженное лицо. Оно так понравилось начальнику, что он зарычал понятное без переводчика:

– Поди прочь, ублюдок! Не подходи!! Святый Боже, да он же в парше весь!

Между тем избитый Галгал согласился заплатить за давно мертвого Талгача. Потом назвал имена двух чуть подросших за год мальчишек – отныне они делались полноценными подданными государства и ясакоплательщиками. Затем началась процедура приема ясака. За всех рассчитывался тойон как главный, но кучки шкурок были персональными – от каждого плательщика, так что тумаков перепадало и тому и другому.

Счет шел, конечно, на соболиные шкурки, а лисьи были их заменителями, но в большем количестве. Ясачная подать была мизерной – по одному соболю в год с человека. Это просто смешно для страны, где когда-то соболя, как крысы, бегали между жилищами и воровали рыбу из балаганов, где лисы почти не боялись людей и дрались с собаками из-за их корма. Однако все изменилось. За пушниной стало нужно ходить на промысел, а для ительменов, оседлых рыболовов, это мука мученическая.

Обычно тойон называл плательщика и подавал шкурку. Главный сборщик ее рассматривал, находил какой-нибудь изъян и браковал, но не возвращал владельцу, а бросал в кучу. Естественно, требовалась замена. Иногда и вторая шкурка браковалась. Годные, то есть принятые в зачет, шкурки аккуратно складывались в другую кучку. Когда ясак был наконец уплачен, нужно было сделать «жест вежливости» – дать еще две или три шкурки в качестве подарка за честь. Это называлось «чащина». Отказ или предоставление некачественных шкурок считались демонстрацией неуважения, попыткой оскорбить начальство, чуть ли не изменой, а за такое надо наказывать! Кроме того, плательщик должен отблагодарить переводчика – он же работал! – и служилых, которые неустанно охраняют сборщика.

На сей раз дело пошло туго. Если первый плательщик с грехом пополам сумел рассчитаться, то уже на втором дело застопорилось – нет хороших шкурок, одна дрянь! Это было действительно так, поскольку лучшую пушнину уже забрал «Федькин покрученник». Однако это имя не прозвучало, ведь никто не спросил человека, куда он дел хорошие шкурки, – и так ясно, что припрятал!

Десятник был опытным сборщиком и прекрасно знал, как обращаться с камчадалами. Знал он, что эти «людишки» больше всего боятся отсроченного наказания – бейте, дескать, хоть до смерти, но сейчас! Поэтому он поступил мудро: ительмена раздели, положили на снег и выдали ему полтора десятка батогов – ударов ивовым прутом толщиной в палец. На спине вспухли багровые рубцы, но кровь не пошла… Нерадивого плательщика поставили на ноги.

– Нету, говоришь? – ласково обратился к нему десятник через переводчика. – Ладно… Тогда иди в свою юрту и поищи. Может, они где завалялись, а ты и забыл? Ну, а если не найдешь, тогда мы тебя будем долго бить – по спине и по животу. Ступай! Кто там у нас по очереди?

Митька не раз слышал, что такую «пытку ожиданием» ительмены иногда не выдерживают и кончают жизнь самоубийством. Служилые считали это проявлением трусости и потешались над туземцами. Сейчас Митьке было не смешно. Он и не знал раньше, что от стыда можно выть, как от боли, можно, наверное, и руки на себя наложить…

«Да что же это такое со мной?! – в замешательстве думал Митька. – Бес, что ли, в меня вселился или… наоборот? Рассказывал батюшка что-то такое… Ну, про Павла, кажется, который в Савла обратился. Надо спросить будет. А сейчас делать-то что? Не могу ж я так! Может, покаяться и муку принять? Но ведь мое добро все равно в ясак не запишут – себе возьмут и посмеются только. Что делать-то?!»

Сгорбившись, опираясь на палку, Митька побрел к жилищу, в котором только что скрылся отправленный «подумать» Пасуич. Его не окликнули, не заставили вернуться – это было удачей. В полутьме земляной юрты было видно и слышно, что взрослый мужчина лежит на топчане и… плачет.

– Перестань, – сурово сказал Митька, превратившись в Коско. – Перестань, ты ж не ребенок! Куда вы дели вещи русского, которого забрал Хаэч?

– Вон они…

– А почему не разобрали? Почему не выкинули?

– Нельзя… Вдруг Митрей вернется?

– Он не вернется никогда.

– Никто не знает…

– А я знаю! Если придет, пускай со мной разговаривает. – Митька выволок на свет кожаный мешок, развязал горловину и вытащил три шкурки. – На, возьми и отнеси русским. Скажешь, что вспомнил. Хотя нет… Скажи правду – Митрею долг хотел отдать. Они про него знают, они поверят. Остальным людям передай, пусть тоже приходят – здесь всем хватит. Только не сразу.

Сборщик был доволен – то ли камчадалы здесь стали покладистее, то ли в начале зимы случился «привал» соболя, и они его наловили вдоволь. Последнее было вероятней и сулило в будущем новые удачи, поскольку на этой речке имелось еще два туземных острожка. Надо было торопиться в дорогу, пока там еще не слышали о приезде сборщиков: многие плательщики взяли манеру уходить вместе с семьями в бега.

С пушниной было покончено, и десятник уступил «место на сцене» одному из служилых. С чувством исполненного долга он отошел в сторону, набил трубку китайским табаком, велел раздобыть ему уголька и стал слушать следующего оратора:

– А теперь порадейте об отце вашем родном, верном слуге государевом, честном заказчике Андрее Васильевиче. Он-то о вас да о государе день и ночь думает, весь в трудах и заботах. Вы уж ему пособите чем можете. Чего сколько ему потребно, помните али сказать?

Толмач перевел глумливую речь, но никто, конечно, не откликнулся на вопрос. Тогда казак начал перечислять, и никакой книги ему для этого было не нужно:

– Рыбы-юколы – пять пуд несите, да чтоб не гнилая была! Травы сладкой сушеной – один пуд десять фунтов, травы-кипрею – полпуда, ягоды-брусницы – пять ведер, ягоды-водяницы – шесть ведер, орешков кедровых – двенадцать фунтов… Чего они?

– Не уродился, говорят, орех-то, – перевел толмач. – Ничего по осени не собрали.

– Да? Ну, тогда пусть шкуру медвежью дадут или сараны еще полпуда…

Перечисление закончилось крапивными нитками для вязки сетей. Раньше требовали готовые сети, но служилые убедились, что «подарочные» снасти никуда не годятся – дешевле честно купить (точнее, выменять) у ительменов возле острога. В этом случае есть надежда, что сеть прослужит хотя бы один сезон.

Никаких весов в наличии, конечно, не имелось. Все эти пуды и фунты определялись исключительно «на глаз», точнее, на руку. Ободренные пушным успехом, служилые придирались не сильно. Да и некогда было – десятник велел грузить нарты с вечера, чтобы тронуться в путь рано утром. Речь о том, что продовольствие повезут сами камчадалы на своих упряжках, даже не шла – это и так было всем ясно.

Уже в темноте Митька подошел к тойону:

– Послушай, Галгал, я заменю завтра кого-нибудь из твоих людей и поеду с русскими.

– Поезжай, – равнодушно ответил ительмен. Ему было уже на все наплевать, да и власти над сородичами, на самом-то деле, он почти никакой не имел.

Пасуич был рад Митькиному предложению – да и любой бы обрадовался на его месте…

* * *

В то утро Митька обнаружил, что смотрит на мир другими глазами – в прямом смысле. Многое из привычного, совершенно обыденного вдруг стало ярким и важным. Он заметил, что ительменские женщины очень красивы, а вши, которые по ним ползают, отвратительны. Он понял, что никому не нужные горелые сопки на горизонте – это вулканы, это дырки до раскаленных глубин земли. Он осознал, что едет на собаках по заснеженному миру, в котором еще нет ни парового двигателя, ни электричества. Как выяснилось, сам-то он знает, что такое электричество, и даже может представить себе клавиатуру компьютера. Это новое восприятие, эти смутные новые знания были совершенно лишними, ненужными в Митькиной жизни. Они, правда, и не лезли на передний план, однако при желании их можно было приблизить, рассматривать, смаковать…

До соседнего камчадальского острожка было недалеко, однако на середине пути решили все-таки сделать остановку – груз поправить, собак покормить да и самим перекусить. Двух казаков, тех, кто помоложе, десятник отправил проверить камчадальские нарты – не потеряли ль чего по дороге, а то знаем мы их! Вот тут и случилось несчастье.

– Слышь, ты, увечный, – всмотрелся в Митькино лицо щербатый парень, – ковой-то ты мне напоминаешь, а?

– Господин, я совсем не понимаю по-русски, – пробормотал Митька. Он согнулся и попятился, пытаясь изобразить испуганного камчадала.

– Ну-ну, – почесал бороду казак.

Многообещающе усмехаясь, то и дело оглядываясь, служилый шустро двинулся в голову каравана. «Кажись, признал, сволочь, – подумал Митька. – Это я ему в прошлом году зуб выбил. Сейчас десятнику доложит. И что делать? Бежать некуда… Впрочем, куда – это дело второе. Первое дело – как? Мы едем по старому санному следу. Вырваться можно только на передней упряжке – уйти вперед по лыжне. По целине ехать нечего и пытаться – сразу завязнешь…»

Худшие опасения сбылись очень быстро – теперь уже трое служилых направились в хвост растянувшегося каравана. Для надежды на благополучный исход не осталось ни малейшего повода. И эта полная безнадежность породила в Митькиной обновленной душе этакое… веселье, кураж что ли. «Прямо как после чарки, – улыбнулся служилый. – Эй, Дмитрий, сейчас нас вязать будут! А я биться стану!»

Это была шутка, но внезапно пришел ответ – беззвучный, явственный и совершенно серьезный. Ответ именно «пришел», хотя Митька, кажется, сам его придумал:

– Давай, дерись. Только поссы сначала – легче будет.

– Ща-ас, – ответил сам себе служилый. – Это мы быстро. Ты сказывал, будто на кулаках зело горазд, так помогай! Их-то трое!

– Я попробую, ты только мне не мешай, – ответил Дмитрий.

– Интересно, как же это я сам себе помешаю?! – подумал Митька и мысленно махнул рукой: – А, была не была!

Он отошел на несколько шагов в сторону от своих саней и стал справлять нужду. Сделав дело, Митька не повернулся к людям, а начал возиться с ремешком на штанах. За спиной заскрипел снег – кто-то подошел к нему совсем близко:

– Эй, Митрий!

Такого служилый не ожидал и машинально оглянулся. Сзади раздался дружный смех:

– Гы-гы-гы, я ж грю: это Митька – говнюк большерецкий!

Скрывать лицо больше не было смысла, и Митька повернулся к врагам. Перед ним был все тот же щербатый:

– A-а, потрох сучий… Тьфу!

От плевка в лицо Митька уклонился, шагнул к противнику и без замаха, с подворотом корпуса врезал кулаком в подбородок снизу. Раньше он так никогда не бил, а сейчас как-то само получилось. Лязгнули зубы, голова мотнулась назад, и парень повалился на спину. Митька припал на правое колено, дважды – коротко и мощно – пробил по корпусу чуть ниже грудины и вскочил на ноги. О таких приемах в драке он даже не слышал, но опять все получилось как бы само. Он испытал мгновенное удовлетворение: «Так и надо – чтобы не встал!»

Двое казаков стояли чуть поодаль. Митька метнулся к ближайшему. Тот только начал замахиваться, когда Митька, сделав глубокий выпад, достал его левой по ребрам, а затем, развернув правый кулак, ударил основанием ладони под нос, буквально размазав по лицу носовой хрящ и верхнюю губу.

Он опять испытал удовлетворение: «Этого сделал! Дальше!»

Третий уже набежал, размахивая кулаками – справа налево, слева направо. Митька сначала отшатнулся назад, а потом, прикрывшись руками, подался вперед и ударил коленом в пах…

Чтобы и эти двое не встали, он поступил с ними жестоко и эффективно – ему самому неведомым раньше способом. Митька больше не удивлялся, а только радовался веселой легкости в душе и теле. Казалось, он не побежал по рыхлому снегу, а просто полетел над ним – вперед, к голове каравана.

Служилых было много, но они не смогли сгруппироваться, чтобы разом навалиться на одного. Они вступали в игру по одному, по двое, и Митька выбивал их уверенно и быстро, словно всю жизнь только тем и занимался, что в меховой одежде дрался на снегу с превосходящими силами противника. На поясе у него болтался нож, но он не вспоминал о нем, пока…

Пока под руку не попался десятник. Командир именно попался, поскольку сам в драку не лез – не по чину ему, не по возрасту, да и не по силам, наверное. Митька схватил его, выкрутил руку и поволок в сторону, чтобы оставшиеся враги были перед ним, чтоб не зашли сзади. Такую возможность казаки ему дали, поскольку прыти у последних, оставшихся на ногах, сильно поубавилось.

– Пусти! Больно же, ч-черт! Руку сломишь… – хрипел начальник.

– Щас, ща-ас полегчает, Михал Петрович, – успокаивал его Митька, пытаясь свободной рукой вытащить ножик из ножен. – Не дергайся тока, смирненько стой.

– Ты правда, что ль, Митька Малахов?!

– Лысый черт тебе Митька!

– Что ж ты творишь-та?! Ведь запорют на дыбе! Мы ж с твоим батей сколько водки…

– Знаю я ваши дела, – огрызнулся служилый, – наслышан! Лучше молчи!

Лезвие ножа он просунул в отворот кухлянки и упер острие в шею десятника.

– Жила же там! – прохрипел несчастный.

– А ты не рыпайся, – посоветовал Митька и обратился к присутствующим: – Кто ко мне шаг сделает, Петровича порешу – мне терять нечего.

И тут он понял, что та бесовская сила, которая только что вела его от победы к победе, сейчас толкает на ошибку: «Да они только рады будут, если я десятника зарежу! Добычу по-своему переделят, а все грехи на меня свалят. Не так надо, не так!»

Угроза убить командира все-таки принесла пользу. Она создала паузу, во время которой служилые приходили в себя и осмысливали случившееся. Дармовых приключений на свою задницу никто из них не хотел. Собственно говоря, приказа брать этого черта не было, так за что страдать? Все равно он никуда не денется…

Тем временем Митька ласково зашептал пленному в ухо:

– Слышь, Михал Петрович, прикажи им с твоей нарты пушнину снять, а два мешка юколы положить – вон с тех санок. А потом пусть собак отвяжут. И чтоб быстро – бегом!

Десятник немного подумал и начал командовать. Всем было ясно, что он это делает не по своей воле, но какая служилым разница? Коли Петрович жив останется, он сам за свои слова и ответит. А вот если не послушать его, это будет своевольство, за которое батоги полагаются, а то и штраф. Уж лучше сделать, как он скажет.

Митька опасался, что, пока будут готовить упряжку, подтянется кто-нибудь из ранее побитых и опять начнется кутерьма. Однако этого не случилось – то ли он так надежно уложил всех, то ли пострадавшим и вставать-то не хотелось.

– Ну, Михал Петрович, прощаться станем! – жизнерадостно сказал Митька.

– Не будет тебе прощенья, злыдень, – пробурчал десятник.

– Эт мы поглядим еще! – усмехнулся Митька. – Ты на меня заказчику скажешь, а я на тебя – приказчику в Большерецке. Поведаю, как ты казне государевой обман творил: малолеток в ясак писал, а покойных не списывал. И чащину с них требовал, а на это запрет по указу – разве забыл? А расписку за ясак ты хоть одну камчадалам выдал? То-то! И вообче: чтой-то я не заметил, как ты казну ясачную опечатывал. Может, у тебя и печати нет, а? Сколько «бракованных» соболей ты забрал, успел посчитать? А я успел! Так кому из нас на сыске слаще придется?

– Все так делают! – резонно возразил ясачный сборщик. – А вот ты тут зачем оказался? Пока ясак не собрали, торговать с инородцами не можно – разве забыл?

– А я и не торговал!

– Нет, не жить тебе, Митька!

– Ничо, как совсем припечет, я «слово и дело» крикну – на тебя да на заказчика вашего!

– Совсем ума лишился! – обалдело пробормотал Михаил Петрович. – Всех сгубить порешил…

– Зато потешусь напоследок! – рассмеялся Митька. – Не скучай тут без меня!

С таким же успехом Митька мог бы врезать десятнику по уху: от угрозы – вполне реальной! – попасть под «слово и дело государево» дыханье у Петровича перехватило, а в глазах помутилось. Оно и понятно: по «слову…» и обвинителя, и обвиняемых должны заковать в железа и отправить к губернатору, а то и дальше – прямо в Преображенский приказ. Дыбу и кнут можно, конечно, найти поближе, но только там положено доискиваться правды по государственному преступлению. В общем, у виновного и невинного шансов уцелеть почти нет.

Погони Митька опасался не сильно – пока она соберется, он с версту успеет проехать. Опять же, кто будет его догонять? Камчадалов на такое дело не пошлют, а служилые, если и поедут, торопиться не станут. Правда, если в обозе найдется хоть одно заряженное ружье, то могут и в спину стрельнуть. Ну, так еще и попасть надо!

Тем не менее, пока ясачный караван не скрылся за бугром, Митька чувствовал себя неспокойно и собак гнал безжалостно. Потом немного остыл и задумался: «Куда ехать-то? Впереди камчадальский острожек, который я сам и обобрал. Причем обобрал до ясачного сбора: по совести это подлость, а по закону – преступление. Ничего уже не исправить… А может, вернуться? На подъезде к острожку свернуть по какому-нибудь старому следу и переждать, пока ясачники проедут…»

На первой же развилке Митька выбрал самый накатанный след, уводящий в сторону. Он не ошибся: вскоре вдали на берегу протоки показались балаганы. Служилый не поехал к ним сразу, а вернулся немного назад, чтобы через перегиб склона наблюдать за основной дорогой. Караван сборщиков ясака проехал к острожку лишь поздно вечером…

Собак Митька привязал к столбам балагана, груз с нарты перетаскал наверх и устроился там на ночевку – расстелил трофейную подстилку прямо на сушеной рыбе. Ею же он и поужинал, а вместо питья пожевал снегу – такое меню для него было вполне привычным. Ему не хотелось ничего делать и ни о чем думать, а хотелось скорее заснуть. Точнее, скорее проснуться и обнаружить, что весь сегодняшний день ему приснился.

Утром он не спеша пожевал юколы и ею же покормил собак. Потом сбросил вниз груз, уложил его на нарте, запряг собак и тронулся в путь. Добравшись до основной «дороги», идущей вдоль реки, повернул направо – вверх по течению.

В камчадальском острожке никто не был рад его возвращению, но и прогонять не стали. Митька отыскал Галгал а и вежливо поздоровался.

– Зачем пришел? – спросил тойон.

– Хочу хватать твою дочь, – ответил служилый.

– Хватай, если сможешь, – пожал плечами отец.

Пожилой камчадал даже не спросил, которой из трех дочерей заинтересовался пришелец. Для Митьки ж это было разрешением остаться в их семье надолго.

Митька оглядел как бы новым взглядом земляную юрту тойона, в которой предполагал провести какое-то время. Основой конструкции была земляная яма примерно десять на шесть метров и глубиной метра полтора. По всему периметру в дно было забито множество кривоватых кольев – стволов ольхи и ивы, так чтобы они были как можно плотнее друг к другу и не возвышались над краем ямы. С внешней стороны этот забор проложили сухой травой и присыпали землей. Внутри он образовывал стены жилища. По верху ямы, повторяя прямоугольник, были уложены и закреплены толстые бревна. Внутри стояли четыре столба метра по три высотой. Сверху на них уложены бревна-поперечины, образующие малый прямоугольник. На него уложены стропила – палки разной толщины. На верхнем конце они привязаны к бревнам ремнями, а нижние концы упираются в бревна по верхнему периметру. Поперек стропил уложена всякая древесная мелочь – палки, прутья, куски коры. Все это накрыто слоем сухой травы и засыпано землей, которая хорошо утрамбована. В сторону реки прокопан выход для притока воздуха, а примерно в центре крыши дыра, которая является дымоходом и входом-выходом для людей. К ней ведет лестница – довольно толстое тополевое бревно с глубокими зарубками. Правда, «ступеньки» уже изрядно стесались от частого употребления. Внизу вдоль стен идет земляной уступ или полка, высотой примерно по колено. Он застлан травяными циновками и шкурами. На нем сидят, спят, занимаются рукоделием. На него же свалено всяческое барахло, по нему ползают дети…

Брачные обряды камчадалов были Митьке известны. Раз его здесь принимают за своего, то можно вообще ни у кого ничего не спрашивать. Достаточно прийти в острожек и начать трудиться, делая любую работу и демонстрируя свою ловкость избраннице и ее родителям. Этим можно заниматься год, и два, и три, а потом уйти ни с чем. Если же избранница выказывает признаки благоволения, можно спросить у родителей разрешения на «хватание», а можно и не спрашивать, поскольку хорошим работникам родители не отказывают, а решение в любом случае остается за невестой. Если жених не нравится, она может потребовать его удаления из острога, и требование будет исполнено. Само «хватание» – это игра, в которой ведет девушка, а проявлять активность должен жених. Цель данного мероприятия – улучить удобный момент, чтобы избранницу схватить, добраться до тела ниже пояса и засунуть палец во влагалище. Если получится – брак заключен, женщина становится законной женой. В этой игре невеста может развлекаться как угодно: напяливать на себя несколько штанов, обматываться ремнями и обрывками сетей, чтобы затруднить доступ, она может визжать и отбиваться при нападении. В последнем случае все члены семьи бросают свои дела и начинают жениха оттаскивать, колотя его чем попало. Невеста может, конечно, и не визжать или визжать не сильно, может даже помочь справиться с завязками на своих штанах…

В случае успешного «хватания» брак считается заключенным, никаких торжеств или праздников по этому поводу не устраивается. Жена исполнять «супружеские обязанности» вовсе не обязана – это на ее усмотрение. Впрочем, на женское усмотрение у ительменов оставлено очень многое…

Митька, он же Коско, смотрел на копошение людей в полумраке землянки и пытался вспомнить, сколько же у Галгача дочерей, – совершенно точно, что больше двух. Ну, собственно говоря, он не обязан был прямо сейчас сделать выбор. Проблема заключалась в другом. В среде русских служилых и обывателей доминирование мужчин было абсолютным, освященным Церковью и мирскими законами, – никому и в голову не приходило, что может быть иначе. У ительменов никаких законов, конечно, не было, но были вековые традиции, согласно которым в повседневной жизни семьи доминировала женщина. Она распоряжалась имеющимися в наличии ценностями и лакомствами, такими, как табак и… собственные детородные органы. Угрожая отказом в соитии, камчадалки привыкли вить из своих мужей веревки, а найти на них управу было очень трудно. Явившийся на «отработку» жених оказывался как бы в двойном рабстве – у всех сразу и конкретно у своей избранницы. А зимой мужчина, если он не занят на промысле, должен готовить еду для людей и собак, обеспечивать семью топливом, строить нарты и лодки, чинить старые сети и вязать новые. Последнее занятие можно считать не работой, а отдыхом, поскольку физических усилий оно не требует, занимает все свободное время и никогда не может быть кончено – сети из крапивной пряжи быстро рвутся, их не бывает слишком много. Дмитрий Малахов был служилым казаком не первой молодости. За всю свою жизнь он никогда не занимался домашней работой – на это холопы есть!

Две молодые женщины приятно проводили время: устроившись возле очага, одна положила голову на колени другой. Та выбирала у нее из волос вшей и отправляла их в рот. Услышав голос гостя, дамы оставили свое занятие и принялись его рассматривать. В своей «прошлой» жизни Митька «пробовал» и ту и другую – к взаимному удовольствию. Похоже, они были вовсе не против, чтобы данный казак обратил их в рабство и забрал с собой. Но Митрий был русским, а Коско – свой. «Свои» же мужчины у ительменок котировались значительно ниже…

– Хи-хи, Коско, а Коско, ты кого хватать хочешь? Хи-хи! – подала голос Ачек. – Меня, да?

– Да не тебя, а меня! – вступила Афака. – У тебя сурмана маленькая, тебе замуж рано!

– Подумаешь! – фыркнула Ачек. – У него у самого – хи-хи! – кхутак небось с пальчик! Не то что у русского Митрия!

– Ну-у, если маленький… С маленьким я тоже не хочу! Хочу чтоб с длинным, толстым и горячим. М-м-м! – Афака мечтательно прикрыла глаза и произвела попой несколько однозначных движений. Потом открыла глаза и капризным тоном приказала: – Покажи!

– М-м-м… – растерялся Митька.

Собственно говоря, заголиться при ительменках ему ничего не стоило – стыдливостью он не страдал. В шок его повергла женская бесцеремонность – так с ним еще никто не обращался.

– Вот! – обрадовалась Ачек. – Даже показать боится!

– Да ну его! Стоит как дурак! А я опану хочу! Сделай!

– Точно! Покажи, Коско, какой ты ловкий, хи-хи! А потом собак покорми.

– Ладно, – сказал Митька. – Сделаю.

Собственная идея ему нравилась все меньше и меньше. Возникали сомнения, продержится ли он здесь. И, главное, стоит ли оно того?

Дров возле очага не было, валялись только три довольно толстых обломка ольховых стволов – гниловатых и явно сырых. Котла не имелось, зато на полу стояло объемистое корыто из выдолбленного ствола тополя. На дне его благоухали остатки «кислой» рыбы, которыми как раз сейчас лакомился ребенок лет трех-четырех. Еда для людей и собак именно в этой посуде и варилась – путем забрасывания в воду раскаленных камней. Камни в наличии имелись, на земле валялось подобие большой деревянной ложки с длинной ручкой для их вытаскивания из огня. Митьке предстояло быстренько выполнить совсем простую мужскую работу: наломать и натаскать в жилище дров. Если их запаса снаружи не окажется, то запрячь собак и съездить за ними. Загрузить в корыто снег, поскольку проруби поблизости нет, слазить в балаган и притащить вязку юколы. Костер разжечь, камни нагреть, снег растопить, а потом добавить нового, потому что воды получится мало. Сухую рыбу поломать, в воду побросать и довести все это до кипения. Потом рыбу выловить, сгрузить на плетенки и выставить в жупан, чтобы остыла. Как остынет, можно подавать – людям.

Чтобы горячий «бульон» в корыте зря не пропадал, надо сбегать к яме с «кислой» рыбой, наковырять мерзлой ароматной субстанции, затащить ее в жилище и загрузить в корыто. Добавить туда горячих камней. Как только блюдо упреет, можно звать собак. Все эти манипуляции Митька наблюдал множество раз. И никогда не проделывал сам…

Самое приятное, пожалуй, это то, что заходить в юрту и покидать ее нужно было по бревну с зарубками. Оно стояло, конечно, не вертикально, но… к тому близко. Молодежь по этой лестнице просто взбегала или сбегала, не касаясь бревна руками. У Митьки был детский опыт, да и, будучи взрослым, он немало прожил в камчадальских юртах, однако квалификация по части лазания у него все-таки была не та. Это вскоре сказалось – он свалился с лестницы, спускаясь в жилище с охапкой юколы.

К тому времени весть о появлении «жениха» уже распространилась по острогу, и у множества соседской публики, особенно женского пола, появились срочные дела в юрте Галгала. Всем хотелось посмотреть, как трудится новичок. «Жених» не обманул ожиданий – его полет с полутораметровой высоты вызвал бурю веселья, шуток и комментариев. Прежний Митька мигом положил бы этому конец, а вот Коско… Коско поднялся с земли и стал собирать рыбу, разлетевшуюся по всей юрте. Потом он заметил, что облепленные снегом поленья попали в костер и огонь вот-вот погаснет. Коско бросил собирать рыбу и кинулся спасать огонь, но, как назло, приличной растопки рядом не оказалось. А народ веселился вовсю… В основном, конечно, дети и женщины. Мужчины занимались своими делами и сдержанно улыбались – двое со страшной скоростью работали челноками и планками – вязали сети, третий подстругивал и пытался гнуть копылья для нарты, четвертый переплетал ремешками овальный обод из толстого ивового прута – чинил снегоступы. Стоя на четвереньках и раздувая еле живые угольки, Митька подумал, что ведет себя неправильно: «Надо бы отшутиться, посмеяться вместе со всеми над собственной неловкостью. Но сначала мне было очень обидно, а теперь, наверное, веселиться поздно…»

– Ну, чего разорались?! – раздался за спиной хрипловатый голос. – А ну, заткнитесь, дуры безмозглые! Ишь растопырились… Малышня, кыш отсюда! Быстро на место, а то жрать не дам!

Глаза у Митьки слезились от дыма, и он не сразу разглядел, кто это за него вступился и даже собирает рассыпанную юколу. Голос мог принадлежать и мужчине, и женщине, но использованные непереводимые ругательства были из чисто женского лексикона. Когда Митька наконец проморгался, увиденное мало что ему объяснило: человек был невысокого роста, не очень широкоплечий, одет в просторную кухлянку до середины голени, причем «хвоста» – женского украшения – сзади не имелось. Торбаза на ногах самые простые – без вышивки, а вот на голове… Черные, как у всех, волосы заплетены в мелкие косички, которые концами соединены в одну косу. Коса довольно короткая, заплетена небрежно и без всяких украшений. Лицо безусое и безбородое, но лишенное миловидной женской округлости. «Кояхчич!» – подумал служилый и совсем расстроился.

Дело в том, что ительмены понятия не имели о какой-либо стыдливости. Соития мужчин и женщин ни от кого не скрывались, в том числе и от их собственных детей. Естественно, подрастающая молодежь старалась подражать старшим по мере возможности. Если детские игры на эту тему были гетеросексуальны, родители их поощряли, а если гомосексуальны – порицали и запрещали. Однако родительская власть у ительменов довольно слаба, некоторым юнцам по вкусу приходилась пассивная роль. Иногда это с возрастом проходило, а часто сохранялось на всю жизнь, и никто таких людей «плохими» не считал. Правда, они должны были носить женскую одежду, исполнять женские обязанности и работы – в общем, вести себя как настоящие женщины. Таких кояхов, или кояхчичей, в ительменских острожках, не затронутых христианизацией, было довольно много. Многие мужчины, помимо нормальных жен, имели и таких «подруг», причем первые обычно ничего не имели против вторых. А вот Митька – имел, поскольку был хоть и плохоньким, но христианином.

– А я знаю! – радостно завизжала Афака. – Я знаю, кого он собрался хватать – мать всех детей!

– О-о, какой смелый! О, какой сильный! – подхватила Ачек. – Кымхачь ему ни за что не дастся!

Собравшиеся начали весело обсуждать выдвинутую гипотезу, а Митька вздохнул облегченно. Его обостренная бесписьменностью память тут же вытолкнула на поверхность прозвучавшее имя: «Слава богу, это не мужик, это, кажется, старшая дочь Галгала. Вроде бы от первой жены… Вроде бы незамужняя… Никогда раньше не обращал на нее внимания. А, собственно, почему бы и нет?»

Улучив момент, он благодарно улыбнулся женщине. Она, однако, не отреагировала, а, собрав юколу, свалила ее возле очага. После этого, не обращая внимания на публику, принялась бегать по юрте и ловить какого-то шустрого пацаненка, у которого рукав парки болтался на одной ниточке. Ребенка Кымхачь отловила, шлепнула по попе и стянула с него порванную одежду. Тот принялся реветь и жаловаться окружающим, а женщина занялась шитьем. Митька же благополучно развел костер и стал греть камни.

В конце концов опану он сварил. Это послужило достаточным поводом для совместной трапезы, поскольку в ительменских семьях обычно каждый ест когда ему вздумается. Митька не особенно любил большие компании, но в своей прежней жизни мог без особых усилий в них вписываться, становиться «своим» и даже лидировать в застолье. Однако сейчас на него напал какой-то ступор, легкость общения все никак не приходила, хотя языковой проблемы и не было. Он отмалчивался или немногословно отвечал на вопросы и подначки. Исполняя обязанности официанта, он заметил, что Кымхачь сидит в сторонке и развлекается тем, что кормит двух малышей – вытаскивает из кусков рыбы кости, разжевывает мясо и запихивает его детишкам в рот, чему те весьма радуются. Третий, постарше, стоит рядом и выпрашивает такую же жвачку, но не получает, поскольку уже большой и вполне может жевать сам. Кажется, дети были не ее…

Ительмены имеют благородную привычку есть до тех пор, пока еда не кончится, сколько бы ее ни было. На сей раз им помешали: какая-то женщина крикнула снаружи во входное отверстие, что, мол, вы тут сидите, а там Саакшон рожает! И стар и млад обоего пола очень обрадовались этому известию и валом повалили из юрты наружу – занимать зрительские места. Что поделать, у этого народа роды ребенка обычно происходят публично, а потом каждый норовит подержать новорожденного в руках и посюсюкаться с ним. Минут через пять в юрте остались только Митька, Кымхачь да несколько малышей, брошенных своими родителями. Не зная, что сказать, служилый принялся рассматривать женщину. Она заметила это и вздохнула:

– Что уставился, русский? Язык проглотил?

– Да я не очень русский… – промямлил Митька.

– Знаю. Зачем ты все это затеял?

– Ну, если я скажу, что ради тебя…

– То я тебе не поверю, – усмехнулась женщина. – Попробуй сказать правду!

– Правду? – призадумался Митька. – А что, и попробую. Мне надо прожить где-то до лета. Подальше от русских. Сюда они, наверное, уже не вернутся.

– «Женихом» ты не проживешь, – покачала головой потенциальная невеста. – Потому что ничего не умеешь.

– Обидеть хочешь, да? – слабо возмутился Митька.

– Да ладно, – улыбнулась Кымхачь, – умеешь, конечно. Но плохо. Наверное, с матерью жил, когда маленький был?

– Жил… Как ты догадалась?!

– Да видно же.

– А почему тебя назвали «мать всех детей»? – заинтересовался служилый.

– Девкам лень со своими детьми возиться, а мне нравится, – просто объяснила Кымхачь.

– Почему же ты не замужем?

– Ты забыл добавить: в твои-то годы? – невесело усмехнулась женщина. – Так уж получилось. Сначала не давалась хватать, а потом не стало желающих. Что еще ты спросишь? Почему у меня нет своих детей, да?

Митька действительно хотел это спросить, поскольку прекрасно знал, что у камчадалов внебрачные дети отнюдь не порицаются. Ительменки в большинстве случаев рожают легко, беременность и роды в дальнейшем почти не сказываются на их фигуре. Другое дело, что отнюдь не все женщины, даже замужние, желают заводить детей и знают массу способов от них избавляться.

– Я думаю, ты сама потом об этом расскажешь. Слушай, а почему бы тебе и правда не стать моей женой?

– Твоей-то? – как-то буднично переспросила женщина. – Да, собственно, можно и стать.

– Тогда сейчас схвачу, – пригрозил Митька. – Держись!

– Что держать-то? Штаны? – усмехнулась Кымхачь. – Да пожалуйста! Только ты бы сначала подумал – дней несколько. Мы ведь не по русскому обычаю живем.

– Что ж, ты права, наверное… – согласился служилый. – Да и нехорошо, наверное, чтобы женщина в первый же день соглашалась.

– Нехорошо, конечно. А на Афаку и Ачек не обижайся – они не злые, просто кровь у них сильно горячая, ненасытные они.

– Я и не обижаюсь, – улыбнулся Митька.

* * *

Новоявленный ительмен Коско пережил день первый, потом второй, третий… И пришел к выводу, что ничего страшного в этом нет. После того предсмертного видения, после «встречи» с Дмитрием, ему оказалось совсем не трудно отключиться от своего казачьего прошлого, перестать ощущать себя хозяином и рабовладельцем. Правда, он начал содрогаться от запаха «кислой» рыбы и просто чудовищной антисанитарии вокруг. Кроме того, по сравнению с обществом служилых и русских обывателей, у ительменов был чрезвычайно низок уровень агрессивности друг к другу. Здесь никто не пытался самоутвердиться за счет других, зато норовил получить побольше самых незатейливых удовольствий – от еды, от половых контактов, от рассказывания смешных баек, пения песенок.

Неформальный дружественный союз с Кымхачь принес Митьке немалую пользу. Над ним, конечно, продолжали шутить и посмеиваться, но вполне беззлобно. Видя неловкость «жениха» в кухонных делах, его постепенно от них освободили, переключив на другие занятия. В частности, в острожке была извечная проблема с дровами. Их никто не запасал, поскольку это трудно и скучно, а юколу вполне можно жевать такой, какая она есть. Вот Митьку дровами и озаботили, даже топор ему выдали.

Железный инструмент, купленный дорогой ценой, оказался к работе непригоден. Судя по всему, при рубке кедрового и ольхового стланика его лезвием много раз тюкали по камням – обычное дело в небрежных руках. Значит, сначала его надо было хоть как-то наточить. Делать это Митька умел, но требовалось точило – более или менее твердый камень с относительно ровной шершавой поверхностью. Всевозможных камней на реке, конечно, полно, но… летом, а зимой кругом только снег и лед. Пришлось подбирать что-то подходящее в очагах – своем и соседских. В общем, с топором Митька провозился целый день, прихватив и часть ночи. На другой день он отправился к ближайшим зарослям ольхи и быстро убедился, что лез сюда по снегу он совершенно напрасно – сушняка здесь не было вовсе, а все сырые стволики приличной толщины давно срублены или обломаны. Тогда Митька решил подойти к проблеме радикально – отправиться в нормальный лес, до которого от острожка было километра три. С собаками и нартой проблем не возникло, поскольку они у него были свои, а вот исправных снегоступов не нашлось и пришлось чинить поломанные. Потом выяснилось, что со времени последнего снегопада никто в ту сторону не ездил, так что для собак надо «топтать лыжню». В общем, пустяковое мероприятие вылилось в целую кучу хлопот. Причем те, для кого он старался, смотрели на него скорее с удивлением, чем с одобрением – дескать, вполне мог бы просто наломать веток в ближайших кустах. Они, конечно, будут гореть плохо, а дымить хорошо, но тут уж ничего не поделаешь…

Тополя и лиственницы на высокой террасе росли роскошные, однако снега под ними было больше, чем на открытом месте. Митька решил заготавливать лишь сухостой, но быстро убедился, что никаких сил на это не хватит. Пришлось рубить все подряд. Ветки он навалил на нарту, а тонкие стволы связал верхушками и прицепил к санкам сзади. Потом, помогая собакам, потащил все это к юрте. Результат трудов его вдохновил – до темноты он решил сделать еще одну ходку. Поскольку «колея» была уже проложена, до леса он добрался довольно быстро. Забираться в глубину вместе с упряжкой ему не хотелось, и он оставил ее на прежнем месте, а сам побрел вперед.

Собачий гомон уже затих за спиной, а ничего подходящего для порубки не попадалось. Митька, мысленно матюкнувшись, хотел уже повернуть назад, как заметил, что на него смотрят. Черные глазки-бусинки на заостренной мордочке, большие треугольные ушки… Соболь!

Прожив всю жизнь на Камчатке, Митька никогда не видел живого соболя вблизи, поскольку русские охотой здесь не занимались – на то есть ительмены. «Воротовый, – привычно оценил масть шкурки служилый. – Хотя нет, пожалуй, головка!» Он сделал несколько шагов в сторону зверька, тот неторопливо повернулся и спокойными, ровными прыжками двинулся прочь. «Вот те на-а-а… – почесал Митька затылок под шапкой. – Считай, рядом с острожком соболь бегает! Такой на два рубля, пожалуй, потянет! И непуганый вроде. Ну-ка, ну-ка…» Он подошел к тому месту, где стоял зверек, и стал рассматривать следы, стараясь запомнить их форму. Они были довольно четкими и совсем не глубокими – соболь почти не проваливался в снег.

Звериными следами на снегу Митька никогда не интересовался, поскольку ему это было совершенно ни к чему. Сейчас он с удивлением вспомнил, что отпечатки таких вот лапок встречал возле дальних балаганов с юколой, в кустах, где он сначала хотел разжиться дровами, да и тут – близ опушки леса – бродя с топором в руках, он не раз пересекал цепочки таких следов. Все это навело Митьку на мысль, которую он решил отложить на потом, а сейчас снова сосредоточился на заготовке дров.

Вечером в юрте он рассказал мужчинам, что видел живого соболя и много свежих следов. Ни у кого эта информация интереса не вызвала: ну да, соболя бегают здесь и там, иногда пытаются воровать юколу из балаганов. Раньше их было больше. Летом их гоняют собаки, которые бродят свободно, а зимой собак держат на привязи, вот они и наглеют.

– А почему бы их не отловить? – задал наивный вопрос неофит.

– Зачем? – удивились ительменские промысловики. – Ясак уплачен, русские уехали и вернутся не скоро.

– Но за шкурки можно получить полезные вещи или вкусную еду! В конце концов, у вас у всех есть долги!

– Есть, конечно… – погрустнели мужчины. – Но ведь никто не требует уплаты прямо сейчас! И завтра, наверное, не потребует… Так зачем же портить себе жизнь? У нас есть еда, одежда и женщины. Что еще нужно нормальному человеку для полного счастья? Ну, еще, конечно, собаки нужны…

Такой подход к делу не был новостью для служилого Митьки. Казаки прекрасно знали, что камчадалы – заядлые лентяи, что без мордобития, без батогов и правежа работать они не будут. Теперь ительмен Коско смотрел на проблему с другой стороны. Смотрел и не находил, что возразить: «Русские живут ради будущего – служат, работают, воюют, копят богатство. Кто-то желает сделать свое будущее благополучным, кто-то стремится хотя бы избежать грядущих неприятностей. А ительмены будущего не боятся и желают радоваться жизни здесь и сейчас. Если потом будет плохо, то в запасе всегда есть последняя радость – самоубийство. Так кто же прав? Какой меркой измерить тех и других?»

– Ладно, – сказал Коско, – я бы половил соболей, если получится. На них я куплю Кымхачь русскую одежду, красные ленты и много бисера.

– Лови, – пожали плечами мужчины. – Лови, если тебе так неймется. Может быть, в новой одежде она станет красавицей.

– А обмет дадите?

– Бери, но, если порвешь, сам чинить будешь!

– Конечно, починю!

Митька не только никогда сам не охотился, но даже не видел, как это делается. Однако рассказов об охоте он наслушался вволю и всю процедуру представлял прекрасно. Каждый соболь живет в лесу на определенной территории. На ней бывает устроено несколько гнезд-убежищ – между камней, под выворотнями, в дуплах. Охотник приходит в лес, находит по следам такое убежище, извлекает оттуда соболя и убивает его – палкой по голове. Если зверек залезет на дерево, то надо вокруг поставить сеть-обмет и ждать, когда он спустится вниз, поскольку прыгать с дерева на дерево не умеет. Можно, конечно, и не ждать, а просто срубить дерево. Если соболь спрячется в дупло, то следует разжечь костер и его выкурить. В хозяйстве ительменов имелись луки, некоторые мужчины даже умели неплохо из них стрелять, но Митька не слышал, чтобы стрелы использовались на такой охоте.

Погода стояла пасмурная, но безветренная, было не очень холодно, и Митька решил всерьез заняться промыслом. Галгал, как глава семейства, против этого не возражал, а Кымхачь – тем более. Четыре дня подряд, наскоро перекусив утром, Митька запрягал собак и отправлялся в ближайший лес. Там он месил снег снегоступами в разных направлениях и изображал следопыта. При всей своей неопытности за эти дни одного соболя он все-таки добыл! Правда, зверек оказался не очень крупным и светлой масти. Зато те два, которых он упустил в последний момент, были чудо как хороши! Или, во всяком случае, гораздо лучше…

Главный вывод, который Митька сделал из этих упражнений, заключался в том, что бродить по лесу ему нравится, пожалуй, больше, чем хлопотать по хозяйству в переполненной юрте. Из рассказов мужчин он узнал, что больше всего соболей водится в урочище, расположенном очень далеко. До него даже по хорошему снегу надо ехать целый день. Поэтому туда почти никто и не ездит – спать без жены ительмены не любят, а брать с собой семью слишком хлопотно. Разведав все это, Митька отправился в поход – корысти ради и во славу своей «возлюбленной».

Через неделю он вернулся – с распухшим, обмороженным ухом и… четырьмя соболями! Правда, одному из них он в процессе убиения слегка попортил шкурку. Тем не менее все дружно признали его чуть ли не лучшим соболятником острога!

Решив, что он уже достаточно самоутвердился, Митька произвел «хватание» своей невесты. Мероприятие прошло вполне благополучно – его даже не били.

* * *

Весна накатывалась медленно, но неуклонно. Народ этому тихо радовался и жевал юколу, поскольку всякие растительные вкусности давно кончились. Впрочем, казаки забрали почти весь запас корешков, орехов, кипрея, сладкой травы и ягод. Ловить соболей Митька больше не мог, поскольку мех у них начал портиться. Пришлось вновь заниматься хозяйственными делами. Однажды он забрался в ближайший балаган и обнаружил там вместо рыбы только труху на полу, перемешанную с замерзшими опарышами. Это навело его на грустные мысли, и он провел ревизию острожковых запасов продовольствия. Подозрение полностью подтвердилось – запасы на исходе. В том смысле, что до первой зелени, до свежей рыбы ждать еще месяца два, а еды хватит от силы на месяц. «Ну да, – печально усмехнулся служилый, – знакомая песня. Чего-то там экономить, вводить пайки никому и в голову не приходит. Как ели, так и едят, пока не кончится все. А тогда перейдут на древесную кору, ремни, мешки и подметки для обуви. Весенняя голодовка у ительменов – дело обычное, можно сказать нормальное. И не от недостатка рыбы, а от беззаботности. Наши казаки в этом смысле тоже хороши, но не до такой же степени! И что, я должен голодать вместе со всеми? Они-то на коре могут долго продержаться, она у них вместо хлеба, а мне, пожалуй, слабо – пробовал когда-то. Что же можно придумать в такой ситуации? Уехать, пока собаки не отощали? Было бы куда…»

Размышляя на эту тему, Митька припомнил, что, лазая в дальнем лесу, он наткнулся на некий объект, который мог быть только медвежьей берлогой. А медведь, как известно, зверь большой и вкусный, в нем много мяса и жира. Ну, к весне, наверное, жира уже не очень много, но все-таки! Не имея охотничьего опыта и огнестрельного оружия, в одиночку идти на медведя совсем не хотелось. Среди русских бытовало множество анекдотов о том, как ительмены добывают этих животных, вплоть до пихания бревен в берлогу, пока хозяину там не останется места. Как это делается на самом деле, Митька не знал, но думал, что проще всего медведя разбудить, а когда вылезет из берлоги, расстрелять из луков.

Как выяснилось, в целом он не ошибся, но у мужчин идея коллективной охоты энтузиазма не вызвала. Надо готовить оружие, потом ехать в несусветную даль, рисковать жизнью – и все ради чего? Еда-то пока есть! Митька пытался объяснить, что когда начнется голод, будет уже не до охоты – набрать бы коры. Да и собак перестанут кормить раньше, чем людей, так что на них никуда уже не съездишь. Однако тут действовала другая логика…

Тогда Митька затосковал по нормальной русской фузее – тяжелой, неуклюжей, с кремневым замком, с гладким стволом, в который закладывается свинцовая пуля грамм тридцать весом. К немалому его удивлению, оказалось, что ружье и боеприпасы достать в принципе можно. Все это имеется у некоего Иворета, который живет на соседней речке. Где он раздобыл оружие и зачем оно ему, никто объяснить не мог. Однако Митькины информаторы дружно сошлись на том, что хозяин ни за что не продаст ценную реликвию и ни на что ее не сменяет. Можно, правда, с ним «подружиться» и забрать оружие просто так.

Ительменский обряд заключения дружбы Митьке был хорошо знаком по рассказам. Вместе с будущим другом хозяин закрывался в юрте, удалив из нее все прочее население. Раздевшись почти догола, он начинал жечь костер, варить еду и кормить гостя, пока тот не заблюет всю юрту. При этом на раскаленные камни льется вода – для создания тепла. В общем, получается сочетание русской парилки с ительменским обжорством. Когда гостю станет совсем невмоготу, он предложит хозяину то, что имеет – собак, нарту, одежду. Все хорошее будет отобрано, а взамен выдано что похуже. Затем должен последовать ответный визит с такими же развлечениями и острыми ощущениями. После этого дружба считается заключенной и каждый может брать у «друга» все, что ему понравится, без возврата.

Проходить через подобные испытания Митьке совершенно не хотелось, особенно в условиях дефицита продовольствия. Своими сомнениями он поделился с Кымхачь. И нашел родственную душу! Похоже, «мать всех детей» в острожке была единственной, кого беспокоила предстоящая голодовка. Правда, никаких способов борьбы с ней она не видела, но к идее добыть медведя отнеслась благосклонно. Если муж считает, что нужно обзавестись русским ружьем, можно попытаться помочь: давай съездим к этому Иворету, тем более что у меня там родственники. Показать им мужа – вполне приличный повод для посещения!

Поездка состоялась, и Митька должен был признать, что путешествовать с Кымхачь приятнее, чем в одиночку. Она вполне уверенно могла запрячь и распрячь собак, соорудить подобие полога для ночлега и развести костер на снегу, чего камчадалы в пути обычно не делают. А ее помощь при нахождении в гостях оказалась просто неоценимой.

Со старейшиной острожка Митька долго болтал о жизни и в конце концов спровоцировал его похвастаться своими богатствами. Среди них действительно оказалась фузея русского производства, правда, не с кремневым замком, а с фитильным, но это было еще и лучше, поскольку в нем почти нечему ломаться. В деревянной пороховнице, обтянутой кожей, сохранилось некоторое количество пороху, которого должно было хватить на несколько выстрелов. В кожаном мешочке перекатывалось пять пуль, которые, возможно, были нужного калибра. Все эти бесполезные ценности Иворет у кого-то забрал «по дружбе», а тот – еще у кого-то. Первоначальным владельцем, вероятно, был какой-нибудь казак. Вовсе не обязательно его убили ительмены, он вполне мог самостоятельно замерзнуть где-нибудь в пути. Впрочем, ительмену в любом случае не поздоровилось бы, проведай русские о наличии у него ружья. И это оружие Митька заполучил!

Идею подсказала Кымхачь. У ительменов женщина, ставшая вдовой, вновь может обзавестись мужем, но предварительно с ней должен переспать кто-нибудь другой – снять с нее «грех». Иначе новый муж рискует вскоре умереть по примеру предыдущего. Русский владелец ружья умер, и с тех пор никто из оружия не стрелял, не убивал, то есть не использовал его по назначению. Поэтому данный предмет может быть опасным для нового хозяина. А вот Коско готов снять «грех» с волшебного русского предмета, причем совершенно бесплатно! А потом он его вернет.

В острожке Иворета Митька успел кое-как отчистить оружие от ржавчины. Ржавчины было так много, что снаряд мог, наверное, при выстреле застрять в стволе – со всеми вытекающими последствиями. Так или иначе, но проводить испытания на месте Митька не решился, только свил из мягкой травы жгут, который сможет заменить отсутствующий фитиль.

На обратном пути, проезжая через перевал, Митька увидел довольно обычную в здешних местах картину: на далеком склоне, обдутом ветром, копытило снег небольшое стадо оленей. Дикие северные олени не были редкостью в предгорьях Камчатки, однако на них почти не охотились. У камчадалов просто не было такой традиции, а русские себя этим не утруждали. Кроме того, порох и свинец были настолько дороги, что покупать их ради охоты никому не приходило в голову, а для военных действий использовалось казенное «огненное зелье».

Оружие необходимо было проверить, но истратить заряд впустую Митька не мог – в силу своего казачьего воспитания. Поэтому он решил использовать подвернувшийся случай. Остановил упряжку, привязал собак и стал заряжать фузею, как учил когда-то отец. Правда, забивать пыжи изо всех сил не решился…

Потом надел снегоступы, взвалил ружье на плечо и побрел в нужную сторону. Для начала пришлось преодолеть овраг, где он увяз вместе со снегоступами почти по пояс. Потом стало легче, но тут Митька сообразил, что забыл чуть ли не самое главное. Вернулся к кустам и вырезал две длинные рогульки – для упора. Потом Митька подумал-подумал и вырезал третью – на всякий случай. Обе руки теперь оказались заняты, кисти начали мерзнуть…

Ветер дул откуда-то сбоку, так что вряд ли олени почуяли человека издалека. Скорее всего, они его просто увидели, поскольку спрятаться было негде. Подняв рогатые головы, животные долго всматривались в его сторону, но постепенно вернулись к своим делам. Метрах в пятистах Митька остановился, кое-как отдышался и, повернувшись спиной к ветру, принялся высекать огонь. В дальнейшем охотник смотрел уже не столько на потенциальную добычу, сколько на крохотный огонек самодельного фитиля, который все норовил погаснуть.

В конце концов олени начали проявлять беспокойство и постепенно смещаться в сторону. Охотник решил, что дальше будет только хуже. Самую длинную рогульку он воткнул в снег, подпер ее двумя другими и получил довольно устойчивую треногу. На нее он водрузил ствол, достал пороховницу, выдернул зубами пробку и сыпанул пороху на полку. Пороховницу закрыл, убрал, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и начал целиться в ближайшего зверя. Никакой мушки на стволе, конечно, не имелось.

По ходу дела он вспомнил наставления людей опытных: на ногах нужно стоять твердо, а приклад плотно прижимать к плечу. Митька встал поудобней, приклад прижал, как учили, и, когда олений бок оказался строго на одной линии со стволом, потянул на себя крюк. Фитиль ткнулся горящим концом в порох на полке. Сразу же пыхнуло и бабахнуло.

На ногах Митька устоял, но на какое-то время оглох, ослеп и вообще оказался в нокдауне. Прозрел он довольно быстро, но в ушах продолжало звенеть, а правая рука как бы отнялась. Митька пощупал правую ключицу и пришел к выводу, что она скорее цела, чем сломана. Он облегченно вздохнул и обратил взор на поле боя. Олень лежал на боку и признаков жизни не подавал, а снег за ним был забрызган кровью. Его сородичи разбегаться не собирались, они только отошли чуть в сторону. Впору было снова заряжать ружье и стрелять еще в кого-нибудь. Митька, однако, пошевелил отбитым плечом и решил, что на второй подвиг его, пожалуй, не хватит.

Как оказалось, пуля пробила оленя насквозь, изнутри попала в лопаточную кость и почти оторвала переднюю левую ногу. Митька уселся на шерстистый олений бок, набил табаком трубку и прикурил от фитиля своей пушки. «Олень в общем-то небольшой. Наверное, без потрохов его можно утащить даже в одиночку. Но кишки бросать жалко – их можно скормить собакам. Так что же дешевле: подогнать сюда упряжку или два раза сходить самому с грузом?»

Гнать упряжку на склон через кусты и овраги Митька не решился. Добычу он перетаскивал сам, тремя ходками. Хотел привлечь к этому делу и Кымхачь, но отказался от этой идеи: собак так взволновал запах свежего мяса и крови, что они были готовы сорваться с любой привязи, как только люди отойдут подальше.

Измученный, с огромным синяком на плече, Митька долго размышлял о том, стоит ли игра свеч. Особенно с учетом стоимости свинца и пороха. В хороший сезон за день, не напрягаясь, можно наловить рыбы по весу гораздо больше, чем этот олень.

В связи с нежданной добычей в ительменском острожке, конечно, был праздник. В ходе этого мероприятия оленя съели всего, включая голову и костный мозг. Съели, по сути дела, в один присест, а уже на другой день жители опять принялись за ивовую кору и юколу.

Кое-какой прок от охоты все-таки был – людям понравилось веселиться и есть мясо вместо надоевшей юколы, сушеной икры и коры. Теперь ительмены сами вспомнили про медвежью берлогу и выразили желание организовать охоту. Митьке пришлось согласиться, хотя это его уже не радовало. А как только он согласился и начал собираться, так команда энтузиастов стала уменьшаться: в последний момент у кого-то оказалась сломанной нарта, кто-то приболел, а кому-то просто расхотелось. В общем, вместо десятка лучников компанию Митьке составили только Галгал, его сын и тесть, вооруженные копьями.

Берлога оказалась на месте, и медведь, похоже, никуда не делся. Охотники утоптали вокруг снег, чтоб удобнее было разбегаться. Митька оборудовал себе стрелковую позицию рядом с деревом, на которое рассчитывал быстро залезть в случае неудачи. Вообще-то он не мог припомнить рассказов, чтобы медведь убил человека насмерть, но хозяин леса пользовался уважением и среди русских, и среди ительменов.

Процесс охоты заключался в следующем: Митька стоял метрах в десяти с фузеей наготове, а его соучастники тыкали длинными палками в дыхательное отверстие берлоги и бросались наутек при малейшем признаке какого-то шевеления. Продолжалось это довольно долго, и главный охотник успел изрядно замерзнуть. Наконец под снегом что-то зашевелилось. Вылезать медведю, судя по всему, отчаянно не хотелось, но люди были настойчивы. В конце концов он выбрался наружу и оказался в общем-то не очень большим и страшным, скорее беспомощным и жалким, толком не проснувшимся после многомесячного сна. Кидаться он ни на кого не собирался, поскольку не мог понять, что вокруг происходит и зачем его беспокоят. Оставаясь в этом недоумении, он и получил тяжелую свинцовую пулю прямо в бок. Зверь не умер на месте, а кинулся бежать, не разбирая дороги, куда-то в сторону. Некоторое время спустя ительмены с копьями наготове отправились по кровавому следу. Контуженый Митька тащился сзади, кряхтел и размышлял о том, стоит ли еще раз заряжать фузею. Решил все-таки не заряжать, поскольку пороху осталось совсем мало.

Медведя нашли часа через два. Он умудрился забраться в совершенно непролазные кусты. Неизвестно, успел ли зверь умереть до прихода людей или нет, но Галгал, как самый старый и опытный, сумел к нему подобраться и добить копьем. Таким образом глава семьи сделался и главным добытчиком. Митька, конечно, слегка обиделся, но спорить не стал.

Потом начались сплошные мучения. Медведя надо было из кустов вытащить, доволочь до нарты и перевезти в острожек. Митькино предложение разделать тушу и транспортировать по частям было отвергнуто как совершенно непристойное. Хорошо, что зверь не был крупным и на санки поместился. Правда, каюру пришлось идти пешком и при этом непрерывно воевать с собаками – такой груз им совершенно не нравился. Самого молодого участника охоты отправили налегке вперед – оповестить сородичей и созвать гостей.

Этих гостей собралось немало – приехали все друзья, вся ближняя и дальняя родня из соседних селений вместе с детьми и женщинами. Митька от души порадовался, что не стал главным героем праздника – лишняя слава и известность ему были совершенно ни к чему. Гости набились в юрту, туда же затащили несчастного медведя. Хозяин кое-как распределил гостей вдоль стен, после чего облачился (точнее, разоблачился) в мужской ительменский наряд, предназначенный для торжественных приемов. Наряд представлял собой чехольчик, надетый на пенис, и полное отсутствие всего остального.

После этого Галгал повелел помощникам развести огонь в очаге и повесить на него два медных котла с водой. Котлы в его хозяйстве раньше не использовались – то ли их берегли для торжественного случая, то ли их привез кто-то из гостей. Пока мужчины возились с костром и набивали котлы снегом, хозяин обратился к наиболее солидным из приехавших с просьбой помочь ему снять с медведя шкуру. Эта торжественная операция была проделана здесь же, на небольшом свободном пространстве внутри юрты. Потом опять-таки гости стали срезать с туши сало, стараясь, чтобы получились полосы подлиннее. Эти «ремни» загружали в котлы. Затем очередь дошла и до мяса. В конце процедуры с груды внутренностей, вываленных на изнанку шкуры, собрали нутряной жир.

Те, кто не смог приобщиться к мясу и жиру, развлекались как могли. Старики, чинно сложив на коленях руки, вели беседы, молодежь начала шумную пляску, к которой постепенно присоединялось все больше народу. В конце концов вода в котлах закипела – кушанье было готово. Народ быстро угомонился и начал вновь распределяться вдоль стен. Галгал выловил длинную полосу сала и начал обходить всех присутствующих, не пропуская детей. Каждому он говорил ритуальную фразу и, получив ответ, вкладывал сало в рот гостя, отрезал кусок возле губ и ждал, когда тот проглотит. После этого он наделял следующего. Когда все были одарены салом, начался дележ мяса. Порции все получали строго одинаковые, вне зависимости от пола и возраста, включая маленьких детей. Опустошенные котлы наполнялись заново.

Когда наконец пиршество было закончено, хозяин выставил на всеобщее обозрение голову медведя. Присутствующие принялись украшать ее гирляндами из травы и одаривать всякими безделушками. В заключение Галгал произнес длинную речь, в которой уверял медведя в том, что присутствующие не имеют отношения к его умерщвлению – это все злые русские. Мы же, хорошие ительмены, отнеслись к тебе со всем почтением и устроили в твою честь веселый праздник. Пусть твои сородичи знают об этом и впредь безбоязненно приходят к нам в гости.

После завершения ритуальных действий настал черед песен и танцев, которым не было конца.

Вся эта толкотня и суета Митьке быстро надоела, но деваться было некуда. Он, как и все, хватил приличную дозу полусырого медвежьего жира и мяса. После этого ительмены, включая многих стариков, до утра азартно отплясывали посреди юрты, а он мог только сидеть, привалившись к стенке, даже встать на ноги ему было трудно.

Новое восприятие мира, вторая «душа» чуть не сыграли с Митькой злую шутку в самом начале трапезы. У него создалось впечатление, что его «двойник» Дмитрий категорически против употребления медвежьего мяса. И дело тут не в брезгливости – просто он считает его смертельно опасным.

С практической точки зрения никакой пользы медвежий праздник жителям острожка не принес. Далеко не все гости приехали с запасом корма для своих собак. По правилам местного этикета их должны кормить хозяева, да еще и дать запас в дорогу, если ехать далеко. Тем не менее, с точки зрения ительменов, все прошло замечательно – будет что вспомнить в трудные времена! Иворет тоже приехал в гости, и Митька вернул ему фузею с остатками боеприпасов. Хозяин оружия прекрасно знал, как оно было использовано, но не попросил научить его стрелять…

В ожидании весны Митька нашел себе подходящее занятие – изготовление бата. При наличии железного инструмента – топорика с поперечным лезвием – работа оказалась несложной, но требующей аккуратности и точности. Собственно говоря, все самое трудное было уже сделано раньше – подходящий тополь найден, срублен и доставлен в поселок. Кто-то уже начал выдалбливать верх бортов, но потом бросил это дело, а Митька теперь продолжил. Впрочем, что-то долбить почти не требовалось. Нужно было подрубать древесные волокна возле кормы или носа и отслаивать их по длине, снимая древесину слой за слоем, пока не останется только внешний. Вот этот внешний слой повреждать было ни в коем случае нельзя.

* * *

Основой питания ительменов всегда была рыба – летом свежая, в остальное время сушеная или «квашенная» в ямах. Вечная мерзлота, в которой можно было бы делать погреба-холодильники, здесь отсутствовала, соли не имелось. На зиму в больших количествах заготавливались растительные продукты, однако с появлением русских их доля в питании туземцев сильно сократилась, поскольку пришельцы оказались большими охотниками до корешков, орешков, сладкой травы и кипрея. Основные запасы у ительменов тем или другим способом отбирались, как они сами отбирали у мышей запасы корешков сараны. Оставалась в основном рыба… И лакомством, и повседневным блюдом являлась также сушеная красная икра. Этот белковый концентрат обычно заедался мелко порубленной заболонью – относительно мягкой подложкой березовой или ивовой коры. По мере оскудения запасов в пищу шло все меньше икры и рыбы, а коры – все больше. Митька тоже ходил за корой, крошил ее и жевал, благо зубы его не уступали в крепости зубам чистокровных ительменов.

Ходить за корой приходилось все дальше и дальше, а сил у людей оставалось все меньше и меньше… Но весна все-таки наступила!

Первая зелень шла в пищу практически вся, за исключением откровенно ядовитых растений. Оттаявшую землю ковыряли костями и палками, выкапывая корешки, которыми пренебрегли осенью. Только все это не давало сытости – люди ждали рыбу. Лед сошел, но воды в реке оставалось много больше нормы, она была мутной и несла огромное количество мусора. Самые нетерпеливые из мужчин пытались ставить сети в заводях, где течение было не таким быстрым. Они потом горько жалели об этом – мусора набивалось столько, что сети впору было выбрасывать и вязать новые. Их, конечно, не выбрасывали, а долго и упорно вычищали и распутывали.

В земляных юртах стало сыро и неуютно. Люди начали перебираться в балаганы – травяные шалаши, высоко поднятые на сваях.

В конце концов вода спала и очистилась. Во всех подходящих местах были поставлены сети с поплавками из бересты. И вот настал-таки долгожданный день – первая чавыча была торжественно съедена всем населением острожка. На другой день попалось сразу три рыбины, потом две, потом пять…

Голод отступал, люди вновь начали радоваться жизни. Однако до праздничного обжорства дело все никак не доходило – рыбы было мало. Впрочем, люди почти не беспокоились – впереди был ход кеты и горбуши.

Примерно к середине лета люди могли уже объедаться рыбой сколько угодно. Это, однако, вовсе не означало, что ее стало много. Много – это когда не видно дна, когда по берегам образуются валы из тухлятины, когда обожравшиеся собаки еле таскают раздутые животы. По времени уже пора было начинать заготовки на зиму, но никто этим не занимался – из-за нескольких десятков рыбин не стоило и заморачиваться. Люди ждали настоящего хода, собаки подбирали объедки, по берегам рек бродили толпы голодных недоумевающих медведей. А рыбы все не было…

В августе установилась солнечная, сухая погода. Люди начали разделывать пойманную рыбу и развешивать на просушку под балаганами. Это время упускать было нельзя – впереди ожидались беспросветные дожди и туманы. В нормальный год ставные сети приходилось освобождать от рыбы практически непрерывно, иначе они путались и рвались. Сейчас их можно было надолго оставлять без присмотра. Собственно говоря, слабый ход рыбы случался в среднем раз в четыре года. Наверное, сделать зимние запасы можно было и при таком раскладе, но все рыболовецкое хозяйство ительменов было ориентировано на изобилие. Кроме того, надежда на лучшее в их сердцах не умирала, кажется, никогда: нет рыбы сейчас, значит, она пойдет позже – не горбуша, так кета, не кета, так нерка… А ждать этого «лучшего» можно до глубокой осени, ведь разные виды лосося идут на нерест в разное время.

Ительменской беспечностью Митька, увы, не обладал. Однако он быстро понял, что невозможно убедить сородичей не ждать милости от природы, а рассчитывать только на себя. Первобытное мышление не желало отступать от традиций из-за частных обстоятельств. Митькино же мышление стало новым – с примесью представлений из далекого будущего. Согласно этим представлениям, периодические голодовки имели экологический смысл – они поддерживали численность населения на приемлемом для природы уровне. Большинство маленьких детей не переживут зиму, зато потом наступит изобильный год и детская смертность резко снизится. Однако беглому камчатскому служилому понимание всего этого никакой радости не приносило. С этим своим новым мировосприятием Митька не придумал ничего лучше, чем работать самому – сколько хватит сил.

Он рыбачил почти круглые сутки. Обычно на ночь сети в воде не оставляли – как бы ни было мало рыбы, к утру снасть будет погублена. Один мощный зубастый самец кеты, если его не вытащить сразу, способен порвать и запутать несколько метров сети, связанной из слабых крапивных ниток. Вместе с Кымхачь Митька объезжал на бате сети, поставленные в заводях на слабом течении, выбирал и выбрасывал мусор из ячеек, а рыбин глушил палкой и аккуратно выпутывал, стараясь не рвать нитки. Если добычи было много, он подплывал к острожку, разгружал лодку и отправлялся в новый объезд. Чтобы поспать несколько часов, надо было сети снять или доверить их сменщику. Однако среди мужчин желающих поработать в ночную смену не находилось. Женщины соглашались охотно, но им самим никак было не управиться и с лодкой, и с сеткой, и с рыбой. В итоге Митька спал урывками и ловил, ловил, ловил… Возможно, не отдавая себе в этом отчета, он пытался таким образом хоть немного искупить свои былые грехи перед безмятежными «детьми природы».

Наступала осень, уже пора было покидать приютивший его ительменский острожек, а Митька все ловил и ловил рыбу. И вдруг все кончилось…

Дело было под утро или, точнее, совсем ранним утром. Митька подогнал бат к острожковой «пристани» и обнаружил, что его никто не встречает – разделочники спят. Зато собаки сбежались и ждут, чтобы при первой же возможности растащить добычу. Обычно в это время года они вообще не подходят к людям, а сами вылавливают рыбу из реки.

– Все, сил моих больше нет! – сказал Митька жене. – Оставайся тут, а я вытащу сетки и лягу спать!

– Погоди малость, – вздохнула Кымхачь. – Встанут Липаха или Темпте и будут плавать вместо тебя.

– Встанут они, жди!

– Никуда не денутся, толстые задницы! Сейчас разбужу!

– Перестань, мы же пробовали, – махнул рукой Митька. Он почти уже ничего не соображал, буквально засыпая на ходу. – Карауль рыбу, а я поехал за сетками.

Он забрался в скользкий от рыбьей слизи бат, взял шест и тронулся вверх по течению. Под утро на реке стало прохладно, и голый по пояс Митька подумал, что зря оставил на берегу парку.

На сей раз попалось только три кетины, и Митька решил все-таки не снимать сети – рыбы совсем мало, он успеет поспать пару часов. К поселку можно было сплавиться по течению, не работая шестом, и он притулился на корме долбленки, подставив лицо лучам восходящего солнца. Зажмурил глаза, а когда вновь открыл их, то обнаружил, что оказался на середине реки и почти уже проехал мимо «пристани». Его тело и мозг работали несогласованно: Митька дернулся, привстал, поскользнулся на рыбьей слизи, попытался выровняться, опять поскользнулся и…

Переворот произошел легко и буднично – раз, и кругом вода! Митька замолотил ногами и руками, в какой-то момент голова его оказалась на поверхности, он попытался глотнуть воздуха, но вместе с ним прихватил воды, закашлялся, опять погрузился…

Спастись можно было, только уцепившись за бат, – ногами до дна не достать. Поверхность лодки оказалась округлой и скользкой. Митька нащупал руками борт и попытался опереться на него… Однако перевернутый бат не захотел поддержать тонущего – его пропитанная водой древесина обладала нулевой плавучестью.

Митька отчаянным усилием отпихнул от себя лодку и устремился к поверхности. Он и сам не понял, как так получилось – разом гребанул конечностями и… вынырнул!

Руки и ноги работали сами, поддерживая тело вертикально в воде, а голову над поверхностью. Это оказалось совсем не трудно, только сильно мешали штаны. Митька отбросил с глаз свисающие волосы и увидел, что его неуклонно проносит мимо поселка. А на берегу стоят несколько человек и смотрят, как он бултыхается. Еще кто-то сидит на площадке у входа в балаган и тоже любуется данной картиной.

Естественное желание тонущего – оказаться поближе к берегу. Митька не задумался над тем, как осуществить это желание, он просто ему отдался – заработал ногами и руками. И опять получилось! Он двигался в воде! Причем в нужную сторону, а голова оставалась над поверхностью! Он мог дышать!

Пловца сносило течением, а зрители шли за ним вдоль берега, пока дорогу им не преградило болотце. Митьку пронесло еще метров сто, он проверил ногами глубину и достал до дна – дальше можно было просто идти. Когда воды осталось по колено, несостоявшийся утопленник помахал рукой людям – со мной, мол, все в порядке.

Ледяная вода прояснила мысли, и Митька смог сообразить, что теплая сухая одежда от него никуда не денется, а вот перевернутый бат может унести черт знает куда. Его надо перехватить, срезав по суше изгиб речного русла – где-то здесь должна быть подходящая тропинка.

По этой тропинке Митька и побежал прочь от поселка, чавкая водой в торбазах. Он весь исцарапался ветками кустов, набил мозоль на правой ноге и согрелся, но успел вовремя – перевернувшийся вверх дном бат тихо дрейфовал прямо посередине реки. Почему-то вопрос «Плыть или не плыть?» перед Митькой не встал. На несколько секунд он озаботился лишь проблемой «Раздеваться или не надо?». Решил не раздеваться, полез в воду и, когда она стала выше пояса, лег в нее и поплыл к лодке.

Довольно скоро выяснилось, что он, пожалуй, переоценил свои новые способности – заставить двигаться в нужном направлении затопленное плавсредство оказалось довольно трудно. Однако ему, в конце концов, удалось выпихнуть лодку с основной струи, а дальше уже помогла сама река – вынесла на отмель. Служилый с облегчением встал ногами на дно и принялся тянуть бат к суше.

Дальше было уже проще: от воды в лодке он избавился, оставил ее сохнуть на берегу и отправился искать подходящее деревце, которое смогло бы заменить потерянный шест. Настоящие проблемы начались по возвращении в острожек.

Высадившись на берег, Митька подумал, что все куда-то ушли и детей забрали, остались одни собаки. Потом заметил, что народ никуда не делся, а просто попрятался и разглядывает его из укрытий.

– Э, вы чего? – изумился служилый. – Чего испугались?!

Ответа не последовало, но Митька вскоре сам догадался, в чем тут дело. Как и большинство северных народов, ительмены не спасали тонущих сородичей, а, по рассказам, даже помогали им быстрей утонуть. Спасшийся каким-то образом человек считался уже мертвым, с ним нельзя было разговаривать, пускать его в свое жилище, делиться пищей, дабы не навлечь беду. Ительмены, живущие в постоянном контакте с русскими, эту традицию в большинстве своем оставили – злобные бородатые пришельцы тонущих спасали, и ничего плохого с ними не случалось. Жители реки Песчаной с русскими контактировали редко, причем исключительно зимой. Они придерживались старых обычаев и отказываться от них не желали. В этом Митька убедился очень быстро. Даже его собственная жена на полном серьезе стала считать себя вдовой.

Беглый служилый казак Митрий Малахов не стал выяснять на собственной шкуре, какими методами ительмены станут изгонять из поселка живого мертвеца. Он решил уйти сам. Его «вдова» была готова отправиться вместе с ним, но от ее помощи пришлось отказаться, поскольку дальние пешие переходы по летней Камчатке – занятие не для женщин, даже ительменских.

Глава 2

ГОД 1727, ОСЕНЬ

Когда нет снега, по Камчатке передвигаются на лодках или пешком по немногим тропам, проложенным между жильем. В последнем случае груз, естественно, надо тащить на себе, а это удовольствие сомнительное. Поэтому Митька выбрал самый короткий и простой маршрут – к водоразделу между верховьями рек Быстрой и Камчатки. Данное место круглый год было бойким – через него все ездили с западного берега полуострова на восточный и обратно. Беглый служилый рассчитывал поболтать там с каким-нибудь путником, чтоб прояснить обстановку в русских острогах. Кроме того, в тех местах можно было напроситься попутчиком на лодку или просто купить по дешевке бат, ставший ненужным хозяину.

Баты – камчадальские долбленки – делались из стволов тополей. Когда-то на изготовление одной такой лодки уходило несколько лет, но с железными инструментами процесс ускорился и упростился. Бат, принимаемый у камчадала в счет ясака или торгового долга, обычно оценивался в один рубль, что соответствовало приличной лисьей шкурке. Потом, конечно, перепродавался за три или четыре рубля, в зависимости от качества и размеров. Так или иначе, но подобный расход Митька мог себе позволить.

Оказавшись на распутье, служилый оглядел открывшийся желто-красно-зеленый пейзаж и мысленно усмехнулся: «Дмитрий, наверное, сказал бы, что все это красиво – просто обалденно красиво! А мне, Митрию, тревожно, поскольку так бывает перед началом серьезных заморозков».

Поколебавшись немного, Митька двинулся в сторону верховьев Быстрой – к дому поближе. Тропа здесь была торная – целая дорога в полметра шириной. Служилый бодро топал по ней до самого вечера. Он спустился с пологого перевала и прошел несколько километров вдоль берега реки, так никого и не встретив. Уже в сумерках тропа вывела его из кустов на открытое место. Отсюда было видно, что вдали, на галечной косе, горит костер и кто-то возле него копошится. «Русские плывут, – определил Митька. – Камчадалы в пути костры не разводят». Он решил вернуться немного назад и заночевать возле последнего переката, где обычно кончается водный путь вверх по реке. При нужде этот порог можно пройти на шестах с малым грузом даже осенью, когда воды в русле мало, но выше все равно начинаются сплошные камни и мели.

Вечером Митька отвел душу – выловил своей сеткой из крапивных ниток пару кетин, сварил их в котле и наелся горячего от пуза. Потом наломал веток, соорудил ложе, облачился в зимние штаны, кухлянку и улегся спать.

За несколько дней одиночества в пути он приобрел привычку не вскакивать утром, как ошпаренный, а проводить некоторое время в полудреме. В таком состоянии он пытался общаться со своим двойником из будущего, старался освоить, сделать для себя доступным наследство, которое оставил ему Дмитрий. Митька чувствовал, что перенял очень много чужих знаний, но они по большей части совершенно бесполезны. Однако есть какой-то массив, какой-то пласт, который для него очень важен, можно сказать жизненно важен! Надо только нащупать, выделить его из всего остального. Этим утром в полудреме Митьке почудилось, что Дмитрий знал о событиях, которые еще только должны здесь свершиться. Если в этом разобраться, то он, Митрий, будет знать будущее, хотя бы примерно. А ключом к пониманию почему-то является представление о месте и времени. Такое представление служилый составил и, окончательно проснувшись, проговорил вслух:

– Год от Рождества Христова тысяча семьсот двадцать седьмой, осень, полуостров Камчатка, верховья реки Быстрой.

Караван, который Митька усмотрел вчера, оказался огромным – тридцать лодок! И почти все – большие баты, загруженные так, что дальше некуда. В этом было много непонятного и странного для местного жителя: «Перво-наперво, кто плывет? Ясное дело, купцы с товаром, кому ж еще?! Не иначе, хлеб везут – больно тяжко нагрузились. Только странно как-то… Идут большой партией, в осень да по малой воде – зачем?! Везут дюжину служилых и командира, наверное. Шапка у него смешная – я таких и не видел. А служилые-то все с ружьями – может, где измена случилась? В общем, надо б на них поближе посмотреть. Может, чужие объявились?»

Дальнейшие наблюдения подтвердили догадку. Судя по одежде, командир не принадлежал к казачеству, а, скорее всего, был армейским или флотским офицером – Митька слышал про таких. Он плыл на четвертом от головы бате. При подходе к перекату первые три лодки подались к берегу, желая причалить, однако офицер стал что-то кричать камчадалам, стоявшим в них на шестах, и махать палкой. Тогда лодки легли на прежний курс и, с трудом преодолевая течение, двинулись дальше. «Совсем дурак, – констатировал Митька. – Реки не знает, а проводника не взял. Ему ж с сидушки не видно, что впереди будет. А служилые точно чужие – и одежка на них чудная, и сидят в батах как истуканы. Будь тут кто из наших, объяснил бы начальнику, что нельзя здесь водой ходить. Значит, при встрече они меня не узнают, можно шибко не прятаться». Приняв такое успокоительное решение, Митька отправился по тропе параллельным курсом, желая посмотреть, как приезжие будут преодолевать перекат.

Перекат представлял собой участок русла длиной с полкилометра. Земля здесь как бы слегка вспучилась, выставив вверх множество больших и малых округлых камней. Среди них единый поток разбивался на многие – одни глубокие, другие мелкие. Вот в этих протоках и развернулась целая драма.

Относительно благополучно прошел только бат с командиром и двумя солдатами. Когда лодка села на мель в самой широкой протоке, офицер заставил всех – и гребцов, и солдат – слезть в воду и метров тридцать толкать и тянуть долбленку на глубину. Под конец они все вымокли с головы до пят, поскольку не раз оступались и падали. Митька аж содрогнулся, наблюдая эту картину: «Вода здесь и летом ледяная, а сейчас вообще шуга по утрам плывет!»

Остальным судам повезло меньше: по средней – самой широкой – протоке большие перегруженные лодки пройти не смогли. Пришлось толкаться шестами по боковым протокам. Один бат перевернулся, и его понесло вниз, стукая о камни. На нем висел, обхватив днище руками, только один камчадал, а второй, очевидно, утонул. Потом близ противоположного берега перевернулся еще один бат, но гребцов сразу же вынесло на отмель. Недалеко от места, где затаился Митька, двое камчадалов толкали бат между огромных валунов, выступающих над водой. Они уже почти миновали опасное место, когда у заднего гребца шест заклинило на дне между камней, и он не смог его выдернуть. Лодка потеряла ход и управление, ее понесло назад, поворачивая боком. Гребец попытался пустить в дело запасной шест, лежавший вдоль борта, но не успел: у самого берега лодку плавно нанесло днищем на низкий валун. Один борт задрался, а другой опустился и принял в себя струю. Через секунду пустую лодку уже поворачивало течением, чтобы нести дальше. Гребцы, стоя по грудь в воде, даже не попытались ее остановить.

Митька давно уже перестал удивляться, что после пережитого предсмертного видения у него стали появляться непривычные желания. И желания эти время от времени заставляли его совершать странные поступки: вот захотелось сделать так, а не эдак – и все! Вот и сейчас: ему не нужен был огромный бат, получить награду он не рассчитывал, но, тем не менее, вылез из кустов и побежал по берегу, обгоняя перевернутое судно. Набрав нужную дистанцию, он остановился, скинул торбаза, вылез из штанов и кухлянки и, когда лодка оказалась рядом, полез в воду. Глубина оказалось выше колен…

Кое-как выпихнув тяжеленное корыто носом на прибрежные камни, Митька пулей вылетел на берег, нырнул в не успевшую остыть меховую рубаху и, подвывая от холода, начал натягивать штаны на мокрые ноги. Надев торбаза, он немного попрыгал, пока ступни и икры не взялись жаром. «Так-то лучше! А как там наши? Может, им костерок запалить? – подумал Митька и улыбнулся: – А ведь я „нашими“ камчадалов обозначил! Это тоже Дмитрия наследство?»

Как оказалось, гребцам с перевернутого судна костер был пока не нужен. Они все еще были в воде и, поддерживая друг друга, что-то пытались поднять со дна. По берегу бегал туда-сюда расфуфыренный толстенький офицер. Он размахивал тростью и буквально захлебывался от злобы:

– Доставать! Все доставать! Аллее!! Шнелл!!! Биллять!! Швайн!! Сука дети! Я убивать вас! Все кнут пороть!!!

Рядом с ним стояли двое здоровенных русских парней с ружьями. Рожи у них были бритые (когда-то), опухшие и с кровоподтеками. Большая часть их одежды, очевидно, раньше была солдатской формой. Они старались держаться вне поля зрения своего начальника, но он о них не забыл и вскоре удостоил внимания:

– Варум стоять?! Рашен швайн! Наел задница на государь корм! Работать шнелл!! Все достать! Запорю!!

Парни сначала попятились, но, когда один получил тростью по лицу, торопливо начали снимать одежду. Они были, наверное, вдвое крупнее тщедушных камчадалов, и дело пошло веселее. Вскоре на берег был вытащен небольшой, но, вероятно, очень тяжелый мешок, затем второй, потом они вдвоем извлекли из воды длинную связку железных штырей, потом…

Потом офицер заметил Митьку, с интересом наблюдавшего эту сцену, и накинулся на него, как пес на евражку:

– Стоять?! Почему стоять, биллять?! Арбайтен быстро! Вода груз таскать шнелл!! Шнелл, сука биллять!!!

Трость Митька перехватил совсем недалеко от своей головы, вывернул ее из офицерской руки и спокойно сказал:

– Орать не надо, ваше благородие. Я не из твоей команды. Иду по казенному делу, и ты мне не указ!

Он вернул хозяину палку, задумчиво посмотрел на копошащихся в воде солдат, на свой сжатый кулак и на офицера – дескать, врезать или не надо? Получилось так выразительно, что командир сразу сбавил тон:

– Кто есть ты такой?

– Служилый казак Верхнего острогу Иван Дмитриев! – четко отрекомендовался Митька. – Иду в Большерецкий острог по казенному делу. А по какому, никому сказывать не велено!

– Все здесь служилый должен слушать меня!! – опять возбудился офицер. – Я есть капитан-лейтенант Мартын Шпанберг!!

И вот тут Митьку «пробило»! Смутное знание стало явным – ну почти явным! Для полноты картины чего-то не хватало, какого-то кирпичика… Но он, казалось, вот-вот появится, только надо правильно сыграть свою роль!

– Да ты чо?! – глумливо изумился Митька. – Истинный Шалберх?! Во дела-а-а… Только невнятно мне: лейтенант ты али капитан?

– Ма-алчать, дур-рак! – срываясь на визг, заорал офицер. – Ты делать, что я говорить!

– Приказу такого не имею, – пожал плечами Митька, – а батогов от десятника нашего получать неохота!

– Ты есть тупой русский скотин! Я в экспедиция капитан Беринг. Он иметь указ ее императорское величество! Свой рука государыня указ, ты понимать? Все казак делать, что капитан приказать! Капитан посылать меня с груз ин Нижний штадт. Капитан приказать всем делать мне помощь! Кто не делать – есть изменник, бунтовщик! Ты понимать?

– Я понимать… – облегченно улыбнулся Митька. «Теперь почти ясно. Это – первая экспедиция Беринга. Он еще капитан, а не командор. А с этим Шпанбергом в будущем так и не разобрались: то ли он великий мореплаватель, то ли немецкий придурок, то ли все в одной кружке. Впрочем, он, как и Беринг, датчанин на русской службе. Во какой я умный стал – все-то знаю! А если сыграть на этом, небо на голову не упадет? Попробую…»

– Ты смеяться, скотин?! – по-своему понял улыбку собеседника командир. – Запорю!!

– Я понимать, ваш-бродь! – рявкнул Митька и вытянулся по стойке «смирно». – Прикажите костер запалить, ваш-бродь! Люди ж с холоду померзнут! Ну, как на Юдоме…

– Кхе… Гмы… – Офицер как будто воздухом подавился. – Откуда ты знать Юдома?!

– Дык, служилые сказывали, ваш-бродь! – охотно пояснил Митька. – Кто ж того не знает?! Прикажите костер, а?

– Костер… Фаер… – Офицер посмотрел на посиневших солдат, на двух камчадалов, которые уже собрались тонуть от холода и безысходности. – Тафай, делать быстро! Большой файер!

Упрашивать себя Митька не заставил – кинулся собирать дрова и растопку, благо добра этого вокруг было навалом. «Похоже, я его хорошо уделал! – одобрил он сам себя. – А ведь почти наугад клюнул! Я ж толком не знаю, что это за Юдома».

Перекат дорого обошелся путникам. Относительно благополучно его прошли лишь два из каждых трех батов. Остальные перевернулись или набрали воды через борта, а два и вовсе затонули вместе с грузом. Этот груз надо было поднять и вытащить любой ценой. Когда стало ясно, что за оставшееся до темноты время люди не управятся, Шпанберг приказал поставить себе палатку и приступить к приготовлению ужина. Неудача казалась ему серьезной, а свалить вину было не на кого. Поэтому капитан-лейтенант решил прибегнуть к испытанному способу: нацедил из заветного бочонка в серебряную кружку прозрачной жидкости, длинными тягучими глотками выпил до дна и закурил трубку. Вскоре на душе у него полегчало, но выход все равно не придумывался. Тогда он вспомнил про шустрого наглого казачка, с которым познакомился сегодня, и приказал денщику немедленно его разыскать. Заодно и писаря привести. Мартын Шпанберг не забыл, конечно, ни про отнятую трость, ни про мозолистый кулак служилого, которым тот явно ему грозил, но решил отложить месть на потом – никуда он не денется!

Митька прятаться и не собирался – у него было предчувствие, что его обязательно позовут пред офицерские очи. В командирской палатке он снял шапку и поклонился с почтением:

– Звали, ваше благородие?

– Тут я спрашивать! – грозно заявил немец. – Ты мне отвечать!

– Как скажете, ваш-бродь… – пожал плечами служилый.

– Дуррак! – чуть смягчился офицер. – Как тебя? Ив-хан?

– Это по батюшке, ваш-бродь! А так я – Митрий Иванов.

– Ты знать дорога Верхний острог?

– А то! – расплылся в улыбке служилый. – Сколь раз хаживал и по воде, и собаками.

– Ты плыть туда по вода? – заинтересовался немец.

– Дык как… – замялся Митька. – Вот досюда еще можно шестами толкаться, а далее совсем мелко будет. Отсель пешком надо – через гору в другую речку.

– Вифиль… Сколько надо ходить до другой река?

– Ну, налегке за день добежать можно – тут тропа торная, только ее знать надо.

– Ты слушать мой приказ сейчас, – заявил офицер. – Завтра люди брать груз, ты вести люди другой река. Там люди цурюк… м-м-м… назад идти. Ты ходить Верхний острог. Ты нести правитель мой приказ: прислать мне люди унд лодки, ты понимать?

– Чего ж мудреного… – вздохнул служилый. – Только нельзя мне в Верхний. Меня ж в Большерецк отправили! А я, значит, приказ не исполню и назад вернусь? Нет, никак нельзя!

– Ты есть дурак, Ми-трий! Степан писать тебе бумага, я подписать: ты ходить по дело государево.

Твой командир в острог тебе будет кланяться, будет твоя команда выполнять. Ты понимать?

– Меня? Мне кланяться?! М-м-м… – Митька лихорадочно соображал, пробрасывал в голове все возможные и невозможные варианты развития событий. – Вы, эта, господин капитан… Ну… Бат у меня здесь припрятан – как брошу? Бат-то новый совсем, стоит немало…

– Лодка? – без особого интереса спросил Шпанберг. – Хороший лодка?

– Отличный бат – муха не сидела! – заверил служилый и предложил: – Давай я его в Большерецк отгоню, а потом вернусь и в Верхний пойду, а?

– Биллять! – взвился офицер. – Сколько стоить твой лодка?

– A-а… Э-э… – изобразил мучительные раздумья Митька. – Три рубля, ваш-бродь, никак не меньше!

– Хренеть совсем, да? – покачал головой немец. – Твой бат из золото делать?! Я давать один рубль и половина!

– Э-э… Маловато будет… Совсем новый…

– Батоги шопа бить хочешь, да?

– Н-ну-у… Так дела не вершатся… – затосковал служилый. – Но я согласный… На два рубля!

– Ептвоюма биллять! – прорычал офицер. – Хи-рен с тобой!

– Только еще закавыка имеется, ваш-бродь… – робко продолжил казак. – Мне ж по реке Камчатке до Верхнего острога пять ден идти. По берегам там кусты непролазные да склоны с каменьями. Коли быстрее надо, потребно лодку нанять. А за то платить надо…

– Вифиль… сколько?

– Полтинник, ваше благородие, – развел руками Митька, – никак не меньше!

– Ты пить мой кровь, казак! – озвучил свою догадку офицер. – Большой кнут о тебе плакать!

– Меньше никак… – печально вздохнул служилый.

– Ладно! – махнул рукой немец. – Хи-рен с тобой, биллять. Потом ты приходить к Степан, он писать тебе бумага.

– Премного благодарен, ваше благородие! – склонился в поклоне Митька. – Все сполню – не за страх, а за совесть!

– Что есть русский совесть? – скривился датчанин. – Нихт! Делать, как я говорить, – будет гуд.

Солдат Степан, исполнявший роль писаря при капитан-лейтенанте, был человеком в годах – с брюшком, вислыми неопрятными усами, дряблыми мешками под глазами и синими прожилками на сероватой коже лица. Митька подумал, что он, наверное, мало двигается и пьет, не просыхая, когда есть возможность. О последнем, впрочем, догадаться было не трудно: когда Митка вошел к нему в палатку, запах там был как в кабаке.

– Здравы будьте, господин писарь! – приветствовал его Митька. – Велено к вам явиться!

– Ну, явился… – кивнул Степан. – Вон, на топчан сядь, чо столбом стоишь?

– Благодарствую! – сказал гость и развязно спросил: – Как вам наше винцо казенное? По вкусу ли?

– Какой на хрен вкус?! – отмахнулся писарь. – Отрава бесовская!

– Однако ж забирает!

– Забирает, да по ночам черти снятся, а утром хоть не просыпайся! Из чего гоните-то? Из дерьма с лягушками?

– Из травы сладкой, – пояснил служилый. – Ее тут густо растет. Черешки листвяные от шкуры чистят да сушат. После того мочат и вино-травянку сидят.

– Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие… – простонал писарь. – Покажешь при случае ту траву.

– Да на что тебе, Степан… э-э-э?

– Лексеич!

– На что тебе зелень, Степан Лексеич? Коли потребно, ты у камчадалов сушеной купи – рупь за пуд. А с трех пудов отходит печатное ведро раки!

– Да ты чо?! – вытаращил глаза писарь. – Ведро?! Это ж двадцать рублев!

– Это казна по двадцать продает, – уточнил Митька. – А кой у кого можно и дешевле взять… сам понимаешь. Только ведь людям-то сидеть вино не велено – государево оно.

– Не ссы, парень, нам можно, – заверил писарь, – мы по имянному указу! Ну, ты эта… Примешь чутка за государыню нашу?

– Спрашиваешь! – оживился Митька и извлек из-за пазухи кусок юколы. – Закуска имеется – не побрезгай!

Выпили, пожевали юколы. Степан скривился:

– И как вы дрянь такую потребляете?

– А мы привычные, – усмехнулся казак, – мы всю жизнь на рыбе. Хлеб тут не родится, а привозной дорогого стоит. Соли опять же не водится – из воды морской варим. Только лесов-то у моря нет, потому дрова издалека плавить надо. Вот и выходит та соль в копеечку.

– Да уж, – вздохнул Степан Алексеевич, – цены у вас тут выше гор. Почитай, всю державу Российскую из края в край проехали, а такого не видывали!

– Неужто всю?! – не поверил служилый.

– А ты как думал – от самой столицы! Считай, третий год едем…

– Едрит твою налево! – восхитился Митька. – А зачем едете-то?

– Експедиция! – поднял указательный палец писарь. – Высочайшим указом Мерику открывать велено.

– Мерику?! Это где ж такая? – заинтересовался казак. – Ее чо, закрыл кто-то? Растолкуй темному, Степан Лексеич!

– Экий ты… – с чувством превосходства хмыкнул столичный гость и снизошел до объяснений: – Велено где-нито возле Нижнего вашего острогу большой корабль построить. А на ем плыть на восток и на север, покуда землю большую справа не встретим. Она и есть Мерика.

– И что? Зачем это? – изобразил предельное любопытство слушатель.

– Ну, вроде не бывал там никто… – слегка растерялся писарь. – Опять же, может, она с землей Российской соединение имеет…

– Не, не имеет, – рассмеялся Митька. – Однако ж, где чухчи живут, там меж берегами расстояние малое.

– А ты почем знаешь?! – оторопел писарь.

– Да тутошние, поди, все знают! – заверил служилый. – Бывать, кажись, из наших никто не бывал, но рассказы слыхивали.

– Во бля… – почесал затылок Степан Алексеевич.

– Вам там, в Петербурхе, поди, не слыхать и не видать ничего, а мы-то местные! – вдохновился Митька. – Небось и про Семейку не слыхивали?

– Какого еще Семейку?! – недовольно буркнул писарь.

– Да был такой казак якутского полку, лет сто назад. Так он с командой из Ковымы-реки вышел и вдоль чухотской земли плыл до Анадыра-реки. На ней он острог срубил – Анадырский. Про острог-то такой слыхал небось?

– Слыхал…

– Ну, так прикинь, где Ковыма, а где Анадыр!

– Почем я знаю?! – начал злиться писарь. – Географиям не обучен!

Митька прямо-таки наслаждался своим превосходством над столичным гостем. А может, это водка с отвычки так на него подействовала.

– А скажи, Лексеич, по что вы корапь в Охотске не построили? Там народ навычный, а здесь, кажись, ранее такого не бывало.

– Построили в Охотске, – с некоторой гордостью объявил писарь, – и «Фортуной» нарекли. На нем да на старой лодии мы в Большерецк и приплыли.

– Ну! – восхитился Митька. – А чо ж вы сразу на Нижний острог не пошли?

– Так земля же тут!

– Тут, да не там! – принялся объяснять служилый. – От того места, где Большая река в море падает, на юг недалече нос имеется – Курильской Лопаткой зовется. Коли тот нос объехать и вдоль берега на байдарах идти, дней через десять река Камчатка будет, а там и Нижний недалече. На корабле, поди, и того скорее будет!

– Ты, Митрий, умней начальства себя мнишь? – обиделся писарь. – Умней капитана нашего его благородия Витуса Иваныча?! Он же из Неметчины родом, он там все науки превзошел, а ты, сиволапый, его поучать собрался?!

– Да я ничо… – стушевался Митька. – Шутку ю только. Ты бы эта, Степан Лексеич, плеснул бы еще чуток… за этого вашего… Витауса, а?

– Добро, – кивнул писарь. – И делом займемся!

– С богом! – Митька выдохнул и закинул в пасть вонючую жидкость. – Авось не последняя!

Писарь смахнул со стола объедки, подправил пальцами фитилек свечи, вытер их о рубаху и извлек чистый лист бумаги. Потом посмотрел на свет кончик пера и вытащил пробку из пузырька с чернилами:

– Перво-наперво пропишем про тебя – кто ты есть и по что идешь. А потом я приказ заказчику перебелю. Значит, так: «Верхнекамчатского острогу служилой казак Димитрей Иванов…»

– Ты запамятовал, Степан Лексеич, – робко перебил Митька. – Большерецкого острогу я Митрей Малахов, Иванов сын…

– Ась? – Писарь вскинул голову и, прищурившись, уставился на Митьку. – Я памятливый.

– Лису дам, – после паузы вздохнул служилый. – Без обману.

– Лису, говоришь… – призадумался писарь. – А может, тебя на гербовой бумаге прописать? Она больше силы иметь будет.

– Сделай милость! – обрадовался Митька.

– Пропишу, только…

– Две лисы! – быстро нашелся служилый.

– И того – три, – ловко подытожил писарь. – Когда отдашь?

– На Покров или ранее…

– Не-е, па-арень, – разочарованно протянул Степан Алексеевич, – до Покрова еще дожить надо…

– Четыре! – лихо накинул Митька. – По рукам?

– Ладно уж, по рукам, – со вздохом согласился писарь. – Теперь сиди смирно и сопи в сторону – свечку мне не колебай!

Меньше чем через час, наверное, служилый держал в руках плотный лист сероватой бумаги и всматривался в непонятную вязь букв. Если писарь не обманул, она содержала в себе прощение грехов и избавление от неминуемой мучительной смерти. Митька смотрел, смотрел и вдруг прошептал:

– Слышь, Степан Лексеич…

– Хрен ли надо?! – возмутился писарь. – Просил же не мешать!

– Ты эта, Лексеич, дай попробовать…

– Чего?!

– Ну, как ты – перышком, а?

– Грамотный что ли?! – изумился писарь.

– Какое там! Дай перышко, а? – по-детски заныл служилый. – Все равно ж без дела сижу!

Надо полагать, просьба была такой необычной, что писарь просто оторопел. Причем настолько, что молча выложил на стол тройку перьев, бывших в употреблении, и лист бумаги, исписанный с двух сторон.

– На, поиграйся! Только не здесь – вон, на сундуке!

– А чернила?..

– Еп твою мать, – бормотнул писарь и извлек откуда-то еще один пузырек. – Тут, кажись, на дне осталось – тебе хватит. И больше под руку не лезь – коли испорчу лист, убью на хрен!

Свет был тусклым, а бумага – шершавой, в чернилах плавали дохлые комары, перья оказались поломанными. Поставив пару клякс, Митька достал ножик, подправил кончик одного из них, и дело сразу пошло лучше. Правда, линии все равно получались очень толстые. Стоя на коленях у сундука, высунув язык, потея и пыхтя от усердия, безграмотный казак водил по бумаге перышком, стараясь повторить на свободных местах написанные ранее буквы.

– Ну, все, – сказал писарь и потянулся, хрустнув суставами. – Кажись, осилил! Сейчас зачту, а ты слушай и запоминай – потом с тебя спросится.

Митька слушал, и ему казалось, что из одного морока он попал в другой. Заказчику острога предписывалось в кратчайшие сроки предоставить для нужд экспедиции столько-то людей и лодок, а затем приступить к подготовке жилья для прибывающих мастеровых, солдат и матросов, а также временных складов для грузов. Большерецкому казаку Митрию Малахову в обязанность вменялось понуждать заказчика к скорейшему исполнению вышеназванного и о всяком нерадении немедля доносить капитан-лейтенанту Е. И. В. флота Мартыну Шпанбергу.

– Высоко вознесся, служилый, – усмехнулся Степан Алексеевич, закончив чтение. – Смотри не упади – расшибешься!

– Я того не просил! – слегка испугался Митька. – Тебе всяк скажет: столько людей и батов во всей округе отродясь не бывало! Да и половины не сыщется, тем более разом!

– Ясное дело, – охотно согласился писарь. – Указано-то с накидкой.

– Эт почто ж?

– Молодой ты еще, службы не разумеешь, – мудро усмехнулся старый солдат. – А она, служба-то наша, на грехе да провинности держится. Я, к примеру, чо не исполню – тебя виноватым сделаю, а коль ты не пожелаешь вину принять, так за себя ответчика сыщешь. Или у казаков не так?

– Так, конечно… – признал Митька. – В опчем, сколь заказчик людей и лодок не выставит, все одно виноватый будет, да?

– Во-во, уразумел, значит, – кивнул писарь. – Ну, ты наигрался? Вертай бумагу – мне ее по счету сдавать.

Поданный лист оказался разрисован сплошь, без просветов. Степан Алексеевич собрался присовокупить его к пачке черновиков.

– Эк разукрасил, черт косорукий! Погоди-ка: ижица… глаголица… Ты писал?! – уставился он на обомлевшего Митьку. – Это не моя рука!

– Не учены мы писать-то…

– Фиту, говорю, вот эту ты нарисовал?! – не отставал писарь.

– Буквица, что ль, такая? – робко переспросил служилый. – Ну я… Там такая ж была – в начале полосы, что углом идет.

– Не полосы, а строки… Точно не учился? Не врешь?

– Где уж нам…

– И пера в руках не держал?! – допытывался писарь.

– Как же не держал-то? – обиделся Митька. – Много перьев передержал! Ну, когда птицу дербанил.

– Балда… Знаешь что? Ну-ка… – Осененный какой-то идеей, писарь выхватил чистый лист бумаги и заработал пером. Через некоторое время он удовлетворенно крякнул: – Вот так! А ну, садись на мое место! Перо бери! Да не это, мое возьми! Видишь буквицы? Вот сиди и рисуй такие ж! Перо в чернилах не топи, а бери на кончик, по малости. И не дави шибко – не железное. Понял?

– Угу…

– Давай, старайся! А я пойду приказ подписывать – пронеси, Господи!

– Что, шибко лют начальник? – понимающе спросил казак.

– А то! Во, видал? – Писарь разинул шербатый рот. – Думаешь, сами выпали?

Митька исписал всю оставшуюся свободной часть листа. Когда чернила высохли, он перевернул бумагу и начал рисовать буквы уже по памяти, поскольку образцов больше не видел. Когда писарь вернулся, чистое пространство оставалось только в самом низу. Степан Алексеевич был изрядно пьян. Он с трудом уселся на постель и громко икнул.

– Ну чо, – поинтересовался Митька, – миновала беда?

– У-У-У, нелюдь бусурманская! – зарычал писарь. – Немчура поганый! Сидит, сука, кашу с маслом трескает, а мне наливает только… Ик! Воды дай – икота замучила!

– Лег бы ты почивать, Степан Алексеевич, время-то позднее! – посоветовал служилый, подавая кружку.

– Не можу! – стукнул себя в грудь писарь. – Горько мне и обидно! За державу нашу обидно! Понаехали бляжьи дети, как мухи, все обсели!

– А что, свои много лучше, да? – усмехнулся Митька.

– Ну все-таки, – вздохнул Степан Алексеевич. – Ладно, хрен с ними. Показывай, что натворил.

Митькину писанину он разглядывал долго. Наконец оторвался и поскреб лысеющий затылок:

– Рука у тебя, паря, конечно, не ахти… Да и откуда? Однако ж разобрать можно – прямо дар Божий! А как буквицы значатся, не ведаешь?

– Не ведаю, Степан Лексеич.

– Во, удумал! – заявил писарь и вдруг расхохотался: – Ща я тебе азбуку пропишу – враз грамотеем станешь!

– Может, поутру? – засомневался в его способностях Митька. – Поздно уже…

– Обидеть хочешь? – набычился Степан Алексеевич. – Видал же, я своими ногами пришел! А когда уж я идти не могу, тогда у меня только росчерк малость кривится, понял? Щас я…

Идея оказалась нехитрой: Степан Алексеевич внятными буквами пишет простой текст, Митька его выучивает на память. А потом, глядя на слова и буквы, повторяет сто раз или тысячу – пока не запомнит, как буквы-слова соотносятся с речью.

Текст Митька выучил быстро. Он действительно был простым, поскольку представлял собой… долговую расписку. Согласно ей Митрий Малахов задолжал писарю десять лисьих шкурок или соответствующее количество соболей.

* * *

Переполненный впечатлениями, Митька долго не мог уснуть. К тому же после выпитой водки начала болеть голова – требовалось добавить, но взять было негде. Новый долг беспокоил его мало, поскольку все его ближние и дальние знакомые всю жизнь были в долгах: каждый должен многим, но и ему многие должны. Тут главное не в количестве, а в возможности долг получить или необходимости его отдать.

Поскольку грамотные люди встречались на Камчатке не так уж и редко, давным-давно сложилась практика «безналичных» расчетов – этакое вексельное право. За свой долг иногда можно было расплатиться чужой долговой распиской. Люди опытные счет вели на деньги, хотя их мало кто видел «живьем». В этом случае пушнина принималась в платеж не по счету, а по стоимости, которая могла быть разной. Писарь оказался неопытным – долг принял на шкурки и без поручителя. В принципе должник мог от него скрыться или всучить какую-нибудь дешевую дрянь. В общем, эти десять лисиц были сущим пустяком по сравнению с перспективами, которые открылись служилому. По сути дела, он оказался поверстан в службу на приезжих начальников, у которых власти много больше, чем у местных. При этом появилась надежда быстро овладеть грамотой… А еще Митьку волновала проблема денег, которые он выторговал у офицера: отдаст или не отдаст? А если не отдаст, то надо ли про них напоминать, ведь никакого бата у него на самом деле не имеется. На этот счет решения он принять не смог, потому что наконец уснул.

Утро оказалось мудренее вечера. Не успел Митька уложить свою постель в походный мешок, как его призвали к Шпанбергу. В палатке, которую вполне можно было назвать шатром, присутствовал и писарь. Он угрюмо сидел в углу и перебирал пачку засаленных листков.

– Я хотеть поручать тебе секретный дело, – заявил капитан-лейтенант. – Знать ты все люди Верхний острог?

– Ясное дело, ваш-бродь, – пожал плечами служилый. – Как же без этого?

– Степан называть имена, ты слушать и говорить, кто жить Верхний острог, понимать? Ты туда приходить, этих людей находить. Им не говори, скажи заказчику, пускай ецт… здесь будут. Кого нет, пусть искать и доставить. Это – тайна. Никто не знать, ты понимать?

– Понимать, ваш-бродь, – кивнул Митька. – Теперь все разумею.

Это было действительно так: странное везение служилого получило простое объяснение – он просто вовремя попался под руку. «Похоже, этот немецкий прохиндей от наших отличается только косноязычием да чудной шапкой. В общем, дело государево он творит, но о себе не забывает. Бумажки эти – долговые расписки, причем старые, которые много рук сменили. Где-то он их прикупил и теперь желает по ним получить долги – пушниной, конечно. Для этого надо застать должника или его поручителей на месте, иначе с кого спросить? Вот он и решил использовать местного – меня то есть – в своих целях. Это совсем не глупо – чужаку ни за что с наших служилых и промышленных долги не собрать. Народ у нас ушлый да в заднице настеганный…»

Однако Митька недооценил немца – его планы оказались еще шире. Помимо прочего, офицер поручал посыльному сказать заинтересованным людям (пустить слух!), что приезжий капитан-лейтенант Шпанберг собирается скупать пушнину в больших количествах по высокой цене. А рассчитываться будет хорошим товаром сразу на месте. Для этой цели он везет с собой много муки, соли, железных инструментов и прочего – сам, дескать, видел.

* * *

Верхнекамчатский острог стоял на левом берегу Камчатки, близ устья речки Кали-Кык. От Большерецкого он отличался мало – такой же кривобокий четырехугольник бревенчатых стен, внутри которого располагались приказная изба, два амбара и аманатская «казенка». Поблизости красовалось чуть менее двух десятков жилых изб и множество балаганов. Бродить среди них Митька, конечно, не стал, а прямо с берега направился в острог – в приказную избу.

По дороге, кроме баб, никто ему не встретился, ворота были открыты, но на крыльце избы бездельничали четверо казаков – кто-то курил трубку, кто-то грыз орешки кедрового стланика. Надежда на то, что знакомых среди них не окажется, не сбылась. По крайней мере двое его сразу узнали и ласково заулыбались:

– И куды ж ты прешь, милай? Может, поздоровкаешься?

– Пошел на хрен, мудила! – спокойно, но твердо ответил гость.

– Шел бы ты сам легонько, – вступил второй знакомец. – Тихонько-легонько – да вон туда. Там твоя постелька уж простыла!

Служилые тихо радовались и вставать со своих мест не спешили – уж коли злобный вражина оказался здесь, то никуда он не денется. Вот если б он привел с собой два десятка большерецких казаков – другое дело. Только никого с ним нет, один он! Это может означать, что собственный начальник прислал его сюда как бы по делу, а по сути, на расправу – такая форма наказания подчиненных практиковалась нередко. Вот местные и предложили гостю самостоятельно забраться в «казенку» – тюрьму, низкий замшелый сруб которой красовался рядом с приказной избой. Митька мысленно содрогнулся, представив, что с ним там сделают, если он окажется в тюрьме раньше, чем объявит о своем новом статусе. На этот случай берестяной «пенал» с бумагами он распаковал заранее. Вытащив его из-за пазухи, извлек лист и, распрямив двумя руками, продемонстрировал присутствующим:

– Видали? По государеву делу иду!

Однако не все сразу поняли, что это означает.

– Вот и иди на хрен, сука! – сказал один из присутствующих, сплевывая скорлупу. – Ща мы тебе глаз на задницу натягивать будем!

– Ты мне препятствовать?! – возвысил голос Митька. – Все слышали? Вот ты, ты и ты – слышали? Трое свидетелей имею! Коли расспрос будет, они на тебя и покажут! Может, еще что хорошее про государыню скажешь, а?

Челюсти у служилых отвисли, они выпучили глаза – обвинение было вроде бы напрасным, но убойным.

– Кажись, ничо не сказывал… – пролепетал любитель орехов.

Митька не дал оппоненту собраться с мыслями:

– Уйди с дороги, падаль!!

– Дык…

– Уди, говорю!!!

Ему дали дорогу. Оставалось молить Бога, чтобы заказчик данного острога оказался на месте.

Бог помог или дьявол, но начальник был на месте. Он сидел за столом, подперев кулаком голову, и думал, вероятно о чем-то возвышенном. Компанию ему составляли пучок черемши, глиняная кружка и объемистая бутыль зеленоватого стекла.

Андрей Васильевич Шубин был одним из старожилов Камчатки, поскольку прибыл сюда через несколько лет после ее открытия. Вместе с Козыревским, Анциферовым, Малаховым и другими он принимал активное участие в казачьих бунтах. По делу об убийстве в 1711 году трех приказчиков он оказался под следствием и понес наказание – был бит кнутом нещадно. Покрытая шрамами спина дала ему важное преимущество в дальнейшей жизни – он считался чистым перед законом, в отличие от некоторых соратников, сумевших избежать наказания. Он даже получил чин десятника. В периоды междувластия камчатские приказчики и комиссары охотно ставили его заказчиком Верхнекамчатского острога – за соответствующую мзду, конечно. Когда в остроге вновь воцарялся какой-нибудь новоприбывший якутский ставленник, Шубин опускался на ступеньку ниже – заплатив «окуп», становился ясачным сборщиком. Незадолго до своей гибели Иван Малахов что-то не поделил с Андреем Шубиным, и былые дружеские отношения быстро переросли во вражду. Молодой Малахов ее продолжил и развил, «браконьерствуя» на территории, подсудной Верхнекамчатскому острогу.

– Мир вашему дому, господин заказчик! – вежливо сказал Митька.

Хозяин не шевельнулся, не посмотрел на гостя, но спустя малое время ласково попросил:

– Сгинь, паскуда.

– Никак не могу, Андрей Васильевич! – бодро отреагировал Митька. – По государеву делу я.

– Во бля… И этот туда же… – безнадежно вздохнул Шубин.

С видимым усилием он поднял голову и уставился на посетителя. Взор его постепенно становился все более ясным. Наконец увиденное было осмыслено.

– Митрий что ли? Ивана Малахова сын?!

– Он самый.

– Ты ж, сказывают, в бегах с самой зимы, – улыбнулся заказчик. – Попался, сука…

– Все – брехня и наветы! – заявил служилый.

– А людей моих хто поувечил? – меланхолично спросил начальник. – А вином хто камчадалов поил? А долги хто собирал до ясака? Дед Пихто, наверное…

– Не, Андрей Васильч, это Федька Топорков с Заречной заимки безобразил! – нагло ухмыльнулся Митька. – А я есть невинный.

– Угу… – вяло кивнул заказчик. – Агнец ты Божий… Ничо: еще обрадуешься, как вешать поведут…

По слухам, которыми, как известно, земля полнится, Андрей Шубин выпить любил, однако запоями не грешил и во хмелю не безобразничал – держал себя. Сейчас он выглядел таким усталым, таким безнадежно обиженным, что Митька решил сменить тон:

– Андрей Васильич, мои грехи посля сочтешь. Нынче-то я не в твоей власти. Бумаги тебе важные привез – кликай своего грамотея!

– Обойдусь, – вяло махнул рукой заказчик. – Давай сюда.

Читал он долго – по складам, по буковке. Сначала осилил Митькину «пропись», а потом принялся за офицерский приказ. Когда справился и с ним, по-бабьи подпер щеку и некоторое время смотрел в пространство. Потом с присвистом вздохнул, взял бутыль и набулькал полную кружку – даже на стол пролилось. Выпил до дна, словно это была вода, понюхал черемшу и опять взялся за бутылку.

«А ведь для него это выход, – с досадой подумал Митька. – Напьется пьяный, а завтра снова, а послезавтра опять. С пьяного-то какой спрос? Начальство потом накажет, но не сильно – пьянство не воровство, грех невеликий».

– Бери поджопник и садись, – сказал хозяин с усталой брезгливостью в голосе. – Чего стоишь столбом?

– Ну, сел…

– Пей! – Он подвинул полную кружку.

– Это мне, что ли?! – обрадовался Митька. – Твое здоровье, Андрей Васильч!

– Какое на хрен здоровье?! Быть бы живу, – пробурчал заказчик. – Сказывай, что знаешь! Иль нынче я те докладывать должен?

– Да чо ты, дядь Андрей?! – обиделся гость. – Чо на меня-то сразу?! Я ж не просился – понудил меня бусурман этот!

Митька звал Шубина «дядей» в те времена, когда они с его отцом были дружны. Употребив теперь это обращение, он как бы звал, как бы приглашал собеседника вернуться в «довоенную» эпоху.

– Не ври, Митяй! Я ж тя насквозь вижу!

Похоже, его предложение было принято, и Митька начал рассказывать о своей встрече с караваном приезжих и последующих событиях. Умолчал он лишь о том, как «грозил» кулаком офицеру и как упражнялся в писании букв. Следующий ход был за хозяином.

– Да, Митяй, – вздохнул Андрей Васильевич, – пришла беда – отворяй ворота.

– Чо ж за беда-то? – пожал плечами Малахов-младший. – Как приехали, так и уедут!

– Ага, жди… Думаешь, ты первый с таким указом прибег? Считай, уже третий. Те, правда, солдаты с проводниками были… Все одно и то ж: давай баты, давай людей, избы белые руби и провиант сбирай. Думал, рассосется, ан нет – едут, сучьи дети… Эх ма!

– Да перетащите, – легкомысленно махнул рукой Митька, – с тридцати-то батов!

– С тридцати?! – устало возмутился начальник острога. – А ты знаешь, сколь у этой испидиции грузов, знаешь?!

– Откуда ж… – пожал плечами служилый.

– Тыщщи пудов! Ты и не видал стока добра разом! Мне вот сказывали… Наш-то корапь два рейса на них сделал. Да они еще один такой же в Охотске построили и его полный пригнали! И все в Большерецке выгрузили. И все это к весне в Нижний перетащить желают!

– Чой-то они? Везли б морем, зачем сушей-то?

– Зачем?.. – задумался заказчик и вдруг заорал, стукнув кулаком по столу: – А чтобы нас, православных, извести под корень!!

– Ты бы, Андрей Васильч, чем кулаками стучать, лучше б налил еще по малости, – попытался Митька вернуть разговор в мирное русло. – Примем, перекрестясь, да мозгами раскинем, как…

– Пить с тобой, сука?! – перебил Шубин. – Вот смотрю я на тебя, Митяй, и думаю: ну каким же ты гадом вырос! Коли захочешь, ведь в любую задницу без масла пролезешь! Сколь пакостей натворил, а все живой-небитый. Теперь вот немца поганого в друзьях завел!

– Ты полегче, Андрей Васильч! – обиделся Митька. – Сам-то который год тут на ясаке сидишь! Это за глаза красивые да усы длинные, да? Молчишь? То-то! Чо ты на меня взъелся?! У тебя без меня врагов мало?

– Ладно, хрен с ним со всем, – обессиленно махнул рукой заказчик. Мутноватая вонючая жидкость вновь полилась в кружку. – Держи… Всех изведут, падлы немецкие!

– Благодарствую! – Митька в три глотка осушил посудину и вытер усы. – Вот ведь заладил: изведут да изведут! А зачем? На хрена им нас изводить?

– Бусурмане…

– Однако ж, государыне служат! Не, дядь Андрей, ты не прав. Ширше надо мыслить и глыбже! Я вот рассуждаю: потому они через всю Камчатку грузы таскать вздумали, что пушниной разжиться хотят. Не для казны, конешно, на казну-то приказчики да комиссары стараются. Иль немцы не люди? А прогоны у них, считай, даровые – казна платит.

– И что с того? Что в лоб, что по лбу! – отмахнулся Шубин. – Где я им столько лодок возьму?!

– А ты дай сколь есть…

– Ага, – кивнул Андрей Васильевич, – потом меня запорют, а тебя заказчиком здесь поставят!

– А ты дай сколь не жалко… – Митька многозначительно подмигнул. – Не испидиции тока, ты немцу этому дай – Шпанбергу. Мы, мол, от всей души, мы не корысти ради, а тока уважения для! У тебя, поди, пара соболей-то ненужных найдется, а?

– Эх, бля!.. – Андрей Васильевич задумчиво поскреб бороду. – Может, ты и верно сказываешь… Был бы наш – комиссар иль иной кто, – нет сумнений, а с этим как? И чин-то он не малый, и немец, и с самого Петербурха приехал! Да как к ему подойти-та? Как дать? Лют же, сказывают, аки пес бешеный. Что не так сделаю, и без соболей останусь, и без должности. Ладно, ежели в железа не закует…

– Тута, дядь Андрей, дело такое: или пан, или пропал, – важно сказал Митька. – Хочешь, я все проведаю, а может, и подведу тя к нему – невзначай как бы. Чтоб, значит, ладно было.

– Оно б хорошо, конечно… – призадумался заказчик. – Только ить ты, Митяй, человек темный. Ну как ты меня извести захотел, а? Вот и подведешь – под монастырь-та! Откель у меня вера тебе?

– А у меня – тебе? – парировал выпад Митька.

– Тоже верно… – вздохнул Шубин.

* * *

В верховья реки Камчатки с Митькой прибыло всего с десяток батов разного водоизмещения. В качестве носильщиков заказчик выделил полтора десятка ительменов, в основном пожилого или совсем молодого возраста, и пятерых служилых. Это было менее трети от затребованного количества.

– Арш мит урен, рашен швайн! – ругался капитан-лейтенант. – Я сажать этот сволочь тюрьма! Он получать шпицрутен ейдер таг! Ты, Митрий, аух есть швайн! Ты сидеть цузаммен заказчик! Сидеть тюрьма и жрать дерьмо зер филь таг!

Митька дождался, пока командирский гнев малость выдохнется, и начал – потихоньку, полегоньку:

– Напрасно гневаешься, ваш-бродь! Заказчик наш – Андрей Васильевич – как мог старался! А я, по слову твоему, понукал да наседал! Ты ж быстрее хотел? Ну нет в остроге зараз стока людей и лодок. Опосля наберутся и придут – верное слово!

– Вы оба есть русский лентяй, бездельник! Вы ломать государев дело! Я прикажу сильно бить вас оба! – грозно пообещал командир.

– Ежели меня сильно бить, ваш-бродь, я запираться не стану, – ухмыльнулся в ответ Митька. – Честно скажу, кто приказал гнать баты на перекат. Камчадалы ж не сами пошли, верно? Слыхал я, будто якорь один не достали да и муки утопили немало…

– Ты мне грозит?! – взвизгнул Шпанберг. – Я есть флота Ее Императорского Величества капитан-лейтенант!

– Свят-свят, ваше благородие, как можно?! – засуетился Митька. – Вы, видать, не так вняли! Я ж не то вовсе сказывал! Заказчик верхнекамчатский – Андрей Васильевич – ждет вас не дождется! Для него ж великая честь! Вам-то он лучшую лодку прислал да с наилучшими гребцами – вона стоит. Пущай народец здеся грузы таскает, а вы извольте к нему в гости! В баньке попаритесь, винца нашего отведаете!

– Ваш вино есть отрава! – скривился немец. – Ваш баня есть обычай варвар. Я нельзя ехать гости!

Митька почувствовал, что вступил на правильную тропу, и двинулся по ней дальше:

– Да што ж ты так, ваш-бродь? Совсем себя не жалеешь! Отдохнул бы с дороги…

– Тут люди есть все воры! – заявил Шпанберг. – Я везти ценный груз. Без мой палка все воровать!

– Ну, все-то не украдут, что-нибудь да останется, – ухмыльнулся Митька и добавил вполголоса: – А дело твое я проведал…

– Гуд, Мит-рий, – сразу подобрел офицер. – О дело говори!

– Щас поведаю, ваш-бродь, тока малость к стороне отойдем. – Митька поманил его с тропы поближе к кустам. – От чужих ушей да глаз подальше, оно и лучше станет. Значится, так, ваш-бродь: рухлядишки мягкой вам на продажу будет вволю. За хорошую цену, конешно. С векселями, однако ж, туго – кого нет, кто далече, а кто и помер уже.

– Эта страна есть один большой бардак! – опять начал злиться немец. – Здесь человек не может получить по законный вексель! Куда смотреть твой начальник?!

– Андрей Васильч завсегда зрит в корень, ваш-бродь! – заверил Митька и вытянул из рукава соболиную шкурку. – Вот прислал тебе подарочек на пробу. Товар знатный!

Шпанберг взял шкурку, осмотрел, подул на мех, брезгливо скривился и подал обратно:

– Это есть знатный товар?! Пускай твой заказчик подтирать свой задница такой товар!

– Ох, прости, ваш-бродь! – стукнул Митька себя по лбу. – Совсем запамятовал! То ж не тебе, то ж Ваньке Петрову для передачи! Твой-то на другой руке!

Из правого рукава служилый извлек шкурку совсем иного качества – это понял бы даже неспециалист.

– Вот это есть товар! – просиял немец. – Ты хотеть меня обмануть!

– Говорю ж, запамятовал, ваш-бродь! У Андрей Васильча таких много, а эту те в подарок – для знакомства!

Офицер сделал было движение, собираясь сунуть шкурку за отворот своего чудного кафтана, однако вовремя остановился и посмотрел по сторонам. Мимо ходили люди и удивленно поглядывали на мирно беседующую парочку – их нерусский начальник обычно мирно ни с кем не беседовал.

– Ты есть русский жулик, Мит-рий! – твердо заявил Шпанберг. – Как это?.. Про-хин-дей! Заказчик твой аух есть про-хин-дей! Я есть офицер флота ее императорского величества, я исполнять государев приказ! Ты хотеть давать мне взятка?

– То ж от всей души, ваш-бродь! – обиделся служилый. – Подарочек просто…

– Я знать ваш русский подарок! – злорадно оскалился немец. – Сегодня давать подарок, завтра донос писать, да? Меня обмануть нет! Я знать русский подлый душа! Бери цурюк свой соболь!

«Не прошло дело, – мысленно констатировал Митька. – Может, он свидетелей забоялся? Может, втихаря надо было? Нет, „за так“ он, пожалуй, и втихаря не возьмет – умный черт, в заднице настеганный. Попробуем с другого бока…»

– Нет так нет, ваш-бродь, – пожал он плечами, принимая обратно шкурку. – Насильно мил не будешь. Тут вот еще что…

– Вас?

– Ну, эта… Просил Андрей Васильевич проведать, ваш-бродь, не продашь ли ты ему кой-какие расписки… ну, векселя то есть. Какие те ненадобны, а? Он дорогой ценой купит!

– Ненадобны? Как я знать, какие ненадобны?! – удивился Шпанберг.

– Дык я ж все проведал, ваш-бродь! – заверил Митька. – Вот, скажем, от Васьки Лукина писулька – чай, помните? Три рубля он брал, да на два процент набежал. Всего, значит, пять рублев будет. Того Ваську камчадалы в запрошлом годе смертью побили. А поручались за него Гришка Черный да Прокоп Елуха. Гришку уж года три как с командой на Анадырск отправили. Прокоп же тут – в Верхнем остроге обитает. Однако ж радости с того никакой, поскольку Елуха этот пьет без просыпу – что ни добудет, все пропивает. Можно, конешно, его на правеж поставить, только нет у него ничего, хоть насмерть забей.

– Твой заказчик хотеть купить этот вексель?! – еще больше удивился немец. – Этот… э-э-э… Василий Лыкин?

– Про то и разговор веду! Таких расписок у тебя, ваш-бродь, рублев на сто наберется. Так-то их хоть выбрось, а продашь – с прибытком будешь!

– Мит-рий, ты говорить интересант… – задумчиво пробормотал Шпанберг и вдруг заявил: – Только я не верить тебе на полушка!

– А кто ж о том просит, ваш-бродь?! – рассмеялся служилый. – Сам все прознавай да проверяй! Мое дело – сказать тока.

– Дас ист гуд, – кивнул немец. – Тогда скажи, сколько твой заказчик хотеть платить вексель этот… Лыкын?

– За Ваську Лукина? Три соболя! Хошь, ваш-бродь, прям щас отдам, а ты мне расписку!

– Торопиться нет надо. Слова русский люди верить нет!

– Да ради бога! – обрадовался Митька. – Нам-то корысти здесь никакой нет – проверяй не проверяй. Просто Андрей Васильевич ПРИЯТНОСТЬ ТЕБЕ СДЕЛАТЬ ХОЧЕТ! – Митька выделил голосом двойной смысл сказанного и подмигнул довольно хамски: – Понимаешь, ваш-бродь?

– Я понимать ВСЕ, казак Мит-рий, – строго сказал офицер. – Я должен думать, должен говорить с этот Андр…

– С Андрей Васильевичем? Вот и ладненько, ваш-бродь, вот и ладненько, – радостно закивал служилый. – А ежели чо – меня покличьте!

«Сговорятся! – мысленно улыбнулся Митька. – Эти два ворона уж точно друг другу глаза не выклюют».

* * *

В целом Митькин прогноз оправдался – особых неприятностей от Шпанберга верхнекамчатский заказчик не получил. Тем не менее он всеми силами постарался отправить гостя поскорее дальше – в Нижнекамчатский острог. Вместе с капитан-лейтенантом ушла и часть груза, которую успели перенести через «волок». В итоге Верхний острог почти лишился своего «флота», и оставшийся груз предполагалось перевозить на собаках с установлением санного пути. По воде отправили в основном тяжеловесы вроде якорей и пушек, которые на нартах везти было никак нельзя. В целом все это выглядело более чем печально. Ваты были реквизированы у камчадалов, которым они самим были нужны для завершения рыбалки. В этом году в верховья поднялось совсем мало рыбы, а часть заготовленной летом сгнила на вешалах из-за плохой погоды. В общем, было похоже, что в окрестностях Верхнего острога зимой будет голод.

Пока продолжалась кутерьма с приемом и отправкой Шпанберга, Митька не мог «уйти в тень» – ему пришлось заниматься посредничеством и мелкой коммерцией в пользу капитан-лейтенанта. А вот накануне его отъезда он напросился в помощь команде, все еще перетаскивавшей грузы через волок. Сам же отправился не вверх по реке, а вниз. Чуть ниже острога он подновил чью-то рыбацкую барабару – шалаш из травы и несколько дней там валялся, питаясь рыбой и водкой. Когда «вино» кончилось, Митька собрал вещички и по утреннему морозцу направился в острог.

Андрей Васильевич встретил его без особой радости – он вообще теперь мало чему радовался. Оказалось, что пришел новый приказ, подписанный самим капитаном Берингом, – поставить в феврале месяце в Большерецк полторы сотни собачьих упряжек и две сотни камчадалов для перевозки грузов.

– Не смешно, – сказал Митька. – Он дурак что ли?

– Я уж теперь не ведаю, кто дурак-та, – вздохнул Шубин. – Ясен хрен, что столько народу по окрестным острожкам не набрать. А коли всех камчадалов выгнать, так ясаку не будет. Нешто у ентого Беринга стока власти?!

– Пес его знает, – сказал Митька. – Ты сам-то кто теперь есть?

– Хто-хто… – вздохнул Шубин. – Теперь я ясашный сборщик и есть. С ентой испидицией новый начальник приехал – комиссар, значить. Пятидесятник якутский Иван Тарабукин – знаешь такого?

– Чо-то слыхал по младости…

– В опчем, Степку Трифонова он пока на Большерецке оставил, а сам принял Верхний и Нижний остроги. Меня покамест не убрал, но из заказчиков сборщиком сделал.

– Угу, – кивнул Митька. – Коли не угодишь, он тебя вовсе снимет. Ты-то жилой, местный, значит, а он на год прибыл. Со своими людишками, поди?

– С дюжину годовальщиков привез. Все не слава богу: испидиция ента, комиссар новый… Шли бы они все в задницу! Вот, помню, в молодости…

– Волю вспомнил? – догадался Митька. – Как при Козыревском жили?

– А чо? Хорошо жили!

– Да ты просто при власти был, как и мой батя, – усмехнулся Митька. – Вы ж вместе тут всем заправляли. Поди, хреново – самим приказчиков выбирать!

– Круг выбирал, – уточнил Шубин.

– Ведомо нам про сей круг! – рассмеялся Митька. – И кто сей круг крутил, тоже ведомо! Тока завидно мне: ты-то воли отведал, а я? Иль казаки тада иные были? Нынче-то надежных людишек, поди, и не сыскать?

– На что те надежные надобны? – подозрительно спросил бывший заказчик.

– Да так… Мысли разные… – Митька мямлил расслабленно, а сам пристально смотрел на собеседника, оценивая его реакцию. – Через Анадырск от нас уж и не ездят… Все больше морем… А коли с Охотска корапь придет… Коли с берега подмоги ему не будет, так и назад уйдет, верно? Человек двадцать, считай, всю Камчатку держать могут… До воли, кажись, рукой достать…

– Э, ты чо городишь, Митяй?! – вытаращил глаза Шубин.

– А чо я? Я – так тока… – бормотал служилый. – Мнится мне, испидиция ента неспроста… Не ровен час, проведают немцы землицы за морем, нам и вовсе жизни не станет… Набежит сюда начальников… Тока и осталось для воли нашей, пока енти уедут, а те ишшо не приедут…

– Думаешь, Беринг со людишками уйдет вскорости? Вон, добра скока натащили! – легко подхватил чужую мысль Андрей Васильевич. И вдруг спохватился: – Ты чо замыслил, парень?! Ты чуешь, чем дело тако пахнет?!

– Чо, дядь Андрей, спина зачесалась? – улыбнулся Митька. – Эт я шуткую…

Глава 3

ГОДЫ 1727–1728, ЗИМА И ВЕСНА

Возвратиться в Большерецкий острог Митька не решился: это впрямую противоречило приказу Шпанберга, да и неизвестно было, как его встретит там новое начальство. Жить в Верхнекамчатском остроге ему тоже было небезопасно – местные служилые вполне могли подловить давнего недруга в укромном месте и кое-что с ним «обсудить». Тем более, что к былым Митькиным грехам прибавился новый – работа «на немца». Выручил Андрей Шубин, формально остававшийся начальником острога. С первым снегом он отправил Митьку в командировку – собирать возчиков и подводы.

Осеннее-зимние путешествия по камчадальским острожкам, подсудным Верхнекамчатскому острогу, нагнали на Митьку тоску. В это время ительмены обычно устраивали праздники – ездили друг к другу в гости, развлекались песнями, плясками и обжорством. В этом году все было тихо и мрачно. Сколь ни мало задумывались эти люди о будущем, было совершенно ясно, что запасов сушеной рыбы не хватит и до середины зимы. Собак почти перестали кормить, многих забили ради шкур и мяса. Недели через две после установления санного пути Митька наблюдал возвращение мужчин, отвозивших в Верхнекамчатский острог ежегодную дань – аманатскую юколу. Она предназначалась для кормления заложников-аманатов, содержащихся в «казенке» острога, но использовалась, конечно, по усмотрению местного начальника. Почти все возницы вернулись пешком – собаки пали в дороге. Ситуацию усугубляли слухи о том, что с началом зимы русские заберут все у всех – им понадобятся упряжки вместе с каюрами. Таким образом, наличие собак как бы гарантировало мужчинам долгую разлуку с домом, чего они ужасно не любили…

Применять обычное насилие к камчадалам Митька не стал. Он объезжал поселки и объяснял людям, что отправить упряжку на работу – это шанс ее сохранить, если дадут корм. Кроме того, командир экспедиции обещал работу возниц зачесть в счет ясака. В это мало кто верил, и меньше всего – сам Митька, поскольку обещало одно «ведомство», а выполнять обещанное должно другое. Тем ни менее он вернулся в Верхнекамчатск с девятнадцатью упряжками.

Здесь его ждало новое поручение, от которого Митька решил не отказываться. Караванам, идущим от Большерецка, требовался вож – проводник, знающий местность, удобные пути прохода и проезда. Такая работа Митьку устраивала, тем более, что ему удалось договориться вести караваны не от самого Большерецка, а встречать их на полпути к волоку. В этом районе располагался камчадальский острожек, с хозяевами которого у Митьки были неплохие отношения – во всяком случае, резать во сне или жечь в юрте его было не за что.

В начале января из Большерецка двинулся караван из шестидесяти восьми упряжек. Нарты были предельно загружены, а собак не хватало – некоторые сани тянули только трое животных вместо четырех. Это был первый проход, и впереди каравана шли шесть передовщиков, которые снегоступами приминали снег. Скорость движения была соответствующей…

Митька провел их по верховьям Быстрой, через волок к реке Камчатке и дальше по льду или берегу до Верхнекамчатского острога. Собак в пути стало меньше – они работали с перегрузкой на скудном корме или вовсе без него. Кормить животных должны были хозяева из средств, полученных за транспортировку грузов. Но оплата была отложена на потом, да и не было в Большерецке продуктов на продажу. В счет оплаты камчадалам выдали некоторое количество китового жира – недалеко от острога в конце осени на берег выбросило кита, на которого экспедиция «наложила руку». Этого жира, в сочетании с ивовой корой, хватало на то, чтобы люди не умирали с голоду. О собаках речь не шла. Тем не менее ни одной серьезной аварии не случилось. Возможно, потому, что Митька, не желая рисковать в опасных местах, безжалостно закладывал многокилометровые обходы.

По прибытии каравана Верхнекамчатск сразу же захлебнулся избыточным населением. В этой ситуации Митька счел за благо поскорее двинуться обратно. Отдыхать он решил в острожке у ительменов – там нет бани, зато меньше народа, а женщины красивы и сговорчивы. Однако отдыха не получилось – навстречу по Быстрой уже поднимался следующий караван. На сей раз упряжек было меньше – двадцать два штуки. Торить след по целине было уже не нужно, но двигался этот караван не быстрее первого – многие каюры тянули сани вместе с собаками. В конце пути – на подходе к Верхнекамчатску – так делали уже почти все…

В этот раз задержаться в остроге Митька не смог бы, даже если бы захотел, поскольку получил приказ немедленно возвращаться и встречать новый караван. С ним идет сам Беринг!

За свою не очень короткую жизнь Митька не видел, чтобы по Камчатке путешествовали с такой роскошью. Капитана везли не на нарте, а в специально построенной кибитке, закрытой шкурами. В упряжке было целых шесть собак, которые, однако, не всегда справлялись, и приходилось впрягаться людям. На свежий воздух начальник вылезал крайне редко, так что Митька подозревал: тот внутри не только ест, но и справляет нужду. Вокруг этого транспортного средства постоянно суетилось не менее восьми-девяти человек. Погода стояла хорошая, однако на ночевках обслуга устраивала для начальника целый дом: выкапывала в снегу яму, устилала ее коврами, перекрывала шкурами – в общем, и смех и грех. В этой связи Митька поинтересовался, сколько же у капитана багажа? Денщик с гордостью ответил, что в караване половина упряжек загружена личным имуществом Беринга, но это потому, что основной его груз уже отправлен – тридцать нарт в предыдущих караванах.

Митька вспомнил, как надрывались изможденные камчадалы, как скулили, издыхая, загнанные собаки. Вспомнил и… И продолжил заниматься своим делом.

После Беринга Митька провел через верховья еще четыре каравана, по нескольку десятков нарт в каждом. Это был словно путь в бездну – обратно почти никто не возвращался, только время от времени проезжали курьеры. От одного из них Митька узнал, что в Большерецке собирается еще один караван, очевидно последний. С ним пойдет лейтенант Чириков – третий командир в экспедиции после Беринга и Шпанберга.

* * *

Караван растянулся на добрых два километра. После того как спустились на лед реки Камчатки, дорога стала почти ровной, а колея – накатанной, но упряжки продвигались вперед со скоростью пешехода. Лейтенант оказался чистокровным русским – единственным в высшем командовании экспедиции. Тем не менее никаких теплых чувств к нему Митька не испытывал. Именно этот лейтенант всю зиму неумолимо отправлял и отправлял грузы из Большерецка. Он имел непосредственное отношение к безбожно перегруженным нартам, голодным, издыхающим собакам, замордованным до последней степени ительменам. Зачем он это делал? Чтобы выслужиться? Чтобы разбогатеть? Масштаб сотворенного зла, казавшегося бессмысленным, просто бесил малограмотного камчатского служилого.

Как и положено вожу, Митька ехал впереди. Казенного груза он взял самую малость, наболтав с три короба всякой чуши, когда его санки попытались загрузить по-настоящему. За ним следовала упряжка с офицером, которой управлял камчадальский каюр, и санки с офицерским добром. Сколько добра бывает у их благородий, Митька уже представлял, а потому подумал, что этот свое либо оставил в Большерецке, либо отправил вперед. Чириков оказался довольно молодым – моложе Митьки – высоким худым парнем. Про него рассказали, что в путь он отправился гладковыбритым, в полной офицерской форме. Однако в первые же дни бриться он перестал, камзол сменил на кухлянку, а шляпу – на обычный треух. К Митьке не цеплялся, а тот с разговорами и не лез – изображал из себя угрюмого молчальника. Делал он это не из робости, а из опасения, что сболтнет лишнего и будет иметь кучу неприятностей. А сболтнуть кое-что хотелось – ох как сильно хотелось! Митька терпел и молча общался со своим двойником, придумывая за него ответы и реплики. Удивительно, но при этом он часто узнавал нечто, чего не знал раньше.

– Вот ты, Дмитрий, шибко ученый – не мне чета. Объясни мне, темному… Ну, захотелось государыне узнать, что там за морем, так поспрошала б бывалых людей! Иль послала б грамотеев по городам сибирским. Они б бумаги старые почитали – в них, небось, все прописано. На хрена ж было такую бучу затевать, над тварями Божьими измываться?!

– Ты меня спрашиваешь, – печально отвечал Дмитрий, – а я надеялся, что ты мне ответишь. Зачем надо было затевать эту экспедицию, я не знаю! Царю Петру клюнул в задницу жареный петух – и все! Может, перед иностранцами прогнуться хотел. Может, поверил байке про остров, засыпанный серебром и золотом. Понадеялся таким образом поправить дела в стране, которую разорил…

От таких разговоров Митька злился еще больше. А тут еще офицер – его благородие – подливал масла в огонь. На каждой остановке бегал туда-сюда, приказывал перекладывать груз с одних нарт на другие, кричал на служилых, а возчиков-камчадалов чуть ли не по именам называл, как будто им от этого легче.

Очередную остановку сделали там, где санный след круто поворачивал вправо и выходил на берег.

Лейтенант прошелся вдоль каравана, вернулся, сел на свою нарту и обхватил руками голову, словно она у него болела. В этот момент Митьке случилось проходить мимо.

– Служилый! – окликнул его офицер. – Как тебя… Митрий, кажется?

– Он и есть, ваше благородие!

– Поди сюда, Митрий, разговор имею.

– Слушаю, ваш-бродь.

– Мне говорили, что до Верхнего острога десять дней хода, от силы двенадцать, а мы пятнадцатый день идем, а конца не видно. Ты заплутал, что ли?

– Я?! – искренне изумился Митька. – Вы чо, ваш-бродь?!

– Ты ж проводником назначен!

– И что с того? Вож потребен, коли снег упадет: ежели следа не видно будет, то он укажет. А мы-то, считай, все дни по торной дороге едем. Разве какой отворот был, чтоб я не туда свернул? Не припомню что-то!

– Не было, пожалуй… – неохотно согласился офицер.

– Во-во, дорога-то тут одна – по ней все и ездят.

– Почему же так долго, так медленно? – спросил Чириков.

– А то вы не знаете, ваш-бродь! – удивился Митька.

– Я на собаках раньше не ездил, – признался моряк. – Растолкуй!

– Все как есть? – с прорвавшейся в голос злобой спросил казак. – А гневаться не будешь?

– Говори, Митрий, приказываю!

– Перво-наперво, недоход красной летом был, слыхал ли? – начал пояснения служилый.

– Рыбы в реке было много, я сам видел, – возразил офицер.

– Много?! Много вы еще не видали! Много – это когда шест с бата сквозь рыбу не пропихнуть! А нынче?

– Но была же…

– Малость была – близ моря, но вверх не пошла иль пошла, да недалече. А по малым речкам и того хуже. Камчадалы, считай, половину запаса на зиму взяли! А погнило сколько юколы?! Все ж лето мокрость была!

– Я думал, здесь всегда так… – слегка растерялся Чириков.

– Так, да не всегда – год на год не приходится! Опять же, иной год до льда ловить можно, пока потребного запаса не наберешь. А нынешней осенью, считай, вовсе рыбы не было!

– И как же теперь?

– А вот эдак! Ительмены юколу подъели, а где новую взять? Уж половина собак по острожкам передохла, а тут новая напасть – испидиция ваша!

– Да, корма мало… – признал офицер. – Но, кроме того, камчадалы почему-то жестоко обращаются с животными. Сегодня три собаки пали!

– А чо их жалеть-то, ваш-бродь? – пожал плечами служилый. – Все одно сдохнут – не седни, так завтра. А без собак каюра, может, домой отпустят. Там хоть мучить не будут.

– Послушай, Митрий, капитан Беринг издал строгий приказ честно расплатиться со всеми возчиками. Для них это, наверное, большие деньги. Они смогут купить еду своим семьям и собакам!

– Шутить изволите, ваше благородие? – невесело засмеялся казак. – Кто платить-то им станет?

– Ваше местное начальство, конечно. Оно же их для нас нанимало!

– Так уж и нанимало! – скривился служилый. – Скажете тоже…

– Не понял!

– Оно и видно, ваш-бродь, – сказал Митька, пытаясь скрыть свое раздражение наивностью начальника. – Никто ж сих инородцев не нанимал – приказали просто. А поди-ка ослушайся! Платить им никто не будет – камчадалы и заикнуться о сем не посмеют!

– Значит, надо заставить! – стукнул кулаком по коленке офицер. – Надо разослать по острогам комиссаров, чтоб проследили за оплатой и представили отчеты! Доедем до Нижнего, доложу капитану!

– Прощения просим, ваш-бродь, только ты как дите малое, – вконец обнаглел Митька. – Что, комиссарам тем мягкая рухлядь непотребна будет? Кто откажется, коли поднесут соболей с дюжину, а? Неужто у вас в Петербурхах такие комиссары водятся?

– Работа возчиков должна быть оплачена! – настаивал Чириков. – Ясачные иноземцы не крепостные и не холопы! Они вольные подданные ее величества!

– Ох-хо-хо-о, вольные… – Митька сообразил, что может слишком далеко зайти, рассуждая на эту тему, и решил малость свернуть: – Конешно вольные, кто бы спорил! Ну, расплатятся с ними по-честному, так все равно ж товару не дадут.

– Это почему же?

– А потому, ваш-бродь, что у каждого здешнего камчадала долгов немерено, несчитано. В счет тех долгов вся плата и пойдет. А расписками, сами знаете, брюхо не набьешь.

– Черт знает что… – приуныл командир.

– Нешто по Сибири иначе? – сочувствующе поинтересовался служилый.

– Везде бардак, Митрий. Но не до такой же степени! Ладно, не расстраивай меня – и так тошно. Скажи лучше, далеко ли отсюда до Верхнего острога?

– Вон ту горушку с камнями голыми на верхушке видите? – указал рукавицей Митька. – Она одна, кажись, на берегу такая.

– Это где деревья внизу? Ну, вижу.

– Так вот: от нее, коли погода не спортится, дня за три нашим ходом до Верхнего доберемся.

– Три дня – это много, – покачал головой Чириков. – Мы давно должны быть на месте!

– На все воля Божья… – вздохнул проводник. – Только до горушки той еще добраться надо.

– Надеюсь, до темноты доедем…

– Напрасно, ваше благородие!

– Что напрасно?

– Надеетесь напрасно, – ухмыльнулся Митька, – никак не доедем. Коли Бог поможет, только завтра к вечеру там будем. Ну, а ежели не поможет, сами разумеете…

– Тут же всего версты четыре! – изумился офицер. – Что ты несешь?!

– Никак не можно, ваш-бродь, – заверил проводник. – Дорога-то, сами видите, на берег уходит. А там через сопки да снова к реке. Вот у той горушки снова на лед и съедем. Там уж полегче будет.

– Опять через сопки?! – возмутился Чириков. – Да у нас же собаки еле живые! Вот же есть след – прямо вперед!

– Ваше благородие, коли меня вожем поставили, мне за дорогу и ответ держать, – приосанился Митька. – Желаете прямо ехать – воля ваша. Только уж не обессудьте: прежде я при свидетелях скажу, что нельзя того делать.

– Да что ж такое?! В чем дело?

– Ключи тута, – с важным видом сообщил служилый. – Сверху-то лед обычный, а снизу его водой теплой моет.

– Но ведь проехал же кто-то перед нами!

– Дык я ж и проехал – без груза.

– М-м-м… – застонал лейтенат, словно у него разболелся зуб. – Скажи, мы точно съедем на реку завтра?

– Как сказать-то? – ухмыльнулся Митька. – Правильно иль честно?

– Честно…

Митька получал почти удовольствие: на его глазах много дней подряд этот приезжий офицер мучил добрую сотню ни в чем не повинных людей – гнал и гнал их вперед. А теперь он, Митька, мучил его и чувствовал, что останется безнаказанным, – это было почти приятно!

– Ну, коли честно… А коли честно, то, может, и вовсе не скоро доберемся. Тама два перевала имеются. Не велики те перевалы, да псы наши и по ровному еле тянут. Не иначе, там груз на руках волочь придется.

Лейтенант выругался матом – длинно и заковыристо, но как-то беззлобно. Он, похоже, был в отчаянии, но старался сохранить суровый и мужественный вид. Митька даже слегка посочувствовал ему и сказал вполголоса:

– Ваше благородие, мы ж в Нижний острог, кажись, харчи везем. Ты бы подкормил иноземцев да на собачек им малость юколы выдал. Оно и ладно б было, а?

– Я уже думал над этим, – поднял голову Чириков. – Не имею права: мне приказано доставить груз в целости!

– Угу, – кивнул Митька, как бы соглашаясь, а сам подумал: «Доставляй, сволочь, доставляй. Может, по нашим костям высоко залезешь – капитаном станешь!»

– Понимаешь, Митрий, я и так пошел на нарушение: оставил часть грузов в Большерецке, – казалось, лейтенант угадал мысли собеседника и теперь пытался оправдаться. – Я велел их на «Фортуне» весной перевезти к устью Камчатки.

– А ты бы все там оставил, ваш-бродь, – усмехнулся служилый. – Морем-то оно сподручнее!

– Я имею приказ перевозить груз по суше! – развел руками офицер.

– Оно конечно, – с явной издевкой признал служилый, – приказ – дело святое…

Эту издевку пропустить мимо ушей молодой дворянин не смог – кровь прилила к его лицу, ноздри раздулись. Митька смотрел на него и прикидывал: что сейчас будет?

– Прямо поедем! – неожиданно твердо заявил лейтенант. – Под мою ответственность!

– Езжайте, – пожал плечами проводник. – Только при людях скажите, что вож тут ни при чем!

Следующая сцена показалась Митьке почти смешной. В караване было пятеро солдат и унтер-офицер. Они встали в ряд, и лейтенант объявил им приказ: двигаться дальше по льду реки, вожа Митрия Малахова отстранить от должности… до вечера. Перейдя с приказного тона на человеческий, Чириков добавил:

– Тут провалиться можно. Я первый поеду – на груженой нарте!

Трудно сказать, оценили солдаты благородство офицерского поступка или отнесли его к разряду барских чудачеств. Во всяком случае, кроме некоторого испуга, на их лицах ничего не отразилось.

У одного из каюров забрали нарту и, помогая собакам, протащили ее по целине в голову каравана. Алексей Ильич перекрестился и уселся боком на передок. Потом еще раз перекрестился, выдернул остол из снега и поехал совершать подвиг. Зрителей к этому моменту собралось уже человек пятнадцать – двадцать.

По тому, как офицер садился, как держал в руках остол, Митька сразу понял, что будет дальше. Он загадал: десять или двадцать саженей? Оказалось, ни то ни другое – нарта продвинулась вперед саженей на пятнадцать, съехала с колеи и легла на бок. Собаки немедленно принялись кусать друг друга и запутывать упряжь.

Солдаты кинулись поднимать офицера, но он вскочил на ноги сам и зашагал обратно.

– Что смеетесь?! – грозно спросил он, хотя, кажется, никто не смеялся. – Да, я не умею на собаках ездить! Только к лошадям привычен! Савелий, распакуй мой сундук – быстро!

Денщик не стал ждать повторения команды и мигом вскрыл объемистый ящик, стоявший на нарте. Чириков порылся во внутренностях и повернулся к толпе с монетой в пальцах:

– Кто первым поедет – пять рублей за риск! Ну?!

Камчадальские каюры шарахнулись в стороны. Солдаты потупились и завздыхали – они-то готовы, да управляться с такими подводами тоже не умеют. Казаки, шедшие с караваном, нахально ухмылялись: не иначе, его благородие кличет охотника на верную гибель. Потому и сулит столько, что расплачиваться не собирается.

Митька тоже кривился в улыбке: «Этот барин цены деньгам не знает и обычая нашего не понимает. Предложил бы полтинник, враз нашлись бы охотники. А пять рублев… Это ж, считай, мое денежное жалование за год службы, да только я его отродясь не видывал. Кто ж поверит?! Дурак он… А дураков надо учить! Эх, где наша не пропадала!»

– Дозвольте, ваше благородие, я судьбу спытаю!

– Давай, Митрий, – почти обрадовался лейтенант. – А мы за тобой следом поедем.

– Езжайте, ваш-бродь, тока не шибко близко. А мне бы… Мне бы одежку какую поплоше… – озаботился герой. – Кухлянка у меня добротная, торбаза, считай, новые… Коли сгину, пропадет все. Вон, Ипат домой поедет, так бабе моей одежку передаст – какой ни на есть, а вдове прибыток!

Служилый Ипат ухмыльнулся и промолчал – он прекрасно знал, что никакой вдовы после Митьки не останется.

– Савелий, выдай ему из моего старого! – приказал офицер. – Побыстрей только!

Надо сказать, что офицерские обноски для служилого вполне сгодились бы в качестве парадного платья. Правда, были они малость узковаты и длинноваты, но это мелочи.

Вполне довольный собой, Митька церемонно попрощался с присутствующими, попросил не поминать его лихом, уселся на нарту и поехал являть свое геройство. Впереди был участок чистого льда – когда-то вода прорвалась по трещине, пошла верхом и замерзла. Ноги у собак тут разъезжались, они падали и скулили. Пришлось каюру толкать нарту, хотя и его ноги почти не держали. В этом скользком мороке Митька потихоньку забрал в сторону. Обычно там – впереди справа – парила полынья, но сейчас лед был сплошным и даже слегка заметен снегом.

Он уже начал думать, что промахнулся, когда опора под ногами колыхнулась, раздался треск…

– А-а-а, бля! – дико заорал Митька и отпустил задок нарт.

Напуганные собаки рванули вперед, но утащить санки с опасного места не успели. Нарта провалилась разом по всей длине и тут же перевернулась. Две тяжеленные сумы с мукой вывалились и пошли на дно, а пустые сани всплыли. Собаки вытянули их на лед и поволокли куда глаза глядят. А Митька бултыхался в полынье и собирался тонуть – все знали, что камчатские жители плавать не умеют…

Он уже почти утонул, как вдруг увидел, что по льду реки к нему кто-то бежит. «Никак его благородие – самолично! Надо погодить…» – подумал Митька и продолжил отчаянную борьбу за жизнь. Офицер на ходу разматывал кушак, которым подвязывал свою кухлянку. Он чуть задержался, завязывая узлы на обоих концах, потом лег на лед и быстро пополз вперед. Митька, то скрываясь с головой, то выныривая, из последних сил греб в его сторону.

– Держи! – крикнул Чириков и, приподнявшись, метнул в полынью конец кушака. – Хватайся крепче!

– А-мы-ы! – отвечал Митька, пытаясь схватиться. – А-гы-ы!

Наконец он поймал узел. Офицер начал тянуть, отползая от полыньи, а Митька принялся ему помогать, загребая свободной рукой. Потихоньку-полегоньку он добрался до края льда, оперся о него, но тот сразу же обломился. Митька сделал еще одну попытку и еще… Выползти из воды он смог только с пятого раза.

– Не вставай! – крикнул офицер. – На животе ползи!

И Митька пополз. А потом вскочил и побежал к нартам, поскальзываясь на льду.

– Слава тебе, Господи, – приветствовал его Савелий, – живой-таки! Скидай мокрое!

Упрашивать себя Митька не заставил – мигом заголился и, стуча зубами, начал напяливать на мокрое тело свою сухую одежду. Подошел лейтенант:

– Ну ты, Митрий, нагнал на меня страху – думал, утонешь!

– С-сох-хранил Г-господь! Вам п-прем-много б-благ-годарен! Г-глотн-нуть бы д-для с-сугрев-ву…

– И правда! Савелий, налей-ка ему чарочку!

Мелкой тары под рукой не оказалось, и денщик набулькал из бочонка в ковшик для умывания. Митька истово перекрестился и выпил не отрываясь. Окончание этой процедуры многочисленные зрители приветствовали восторженным гомоном, высказываясь в том смысле, что за такую «чарочку» и они искупаться не прочь. А Митька к тому же получил на закуску раскуренную трубку!

Несостоявшемуся утопленнику быстро захорошело – зубы у него стучать перестали, по внутренностям разлилось тепло.

– Ловко вы это, ваше благородие, ох ловко! – поклонился он офицеру. – Доедем, Бог даст, до Нижнего, свечку за вас поставлю! Ох ловко! Ить и сами ж могли провалиться!

– Да чего уж там, – чуть смутился Чириков. – Я ж в детстве в деревне жил. У нас на речке по весне такое не раз случалось. Ты уж прости меня, Митрий, что не поверил тебе. Видно, и правда здесь не проехать…

– Эх ма! – заорал Митька вскакивая с нарты. Он сорвал с головы мокрую от его волос шапку и бросил на снег. – Ваш-бродь! Ты ж меня от лютой смерти спас! Лексей Льич! Да я ж за тебя таперя!.. Поеду! Прям щас поеду!!!

– Успокойся, Митрий! – улыбнулся Чириков. – Куда ты поедешь?! В обход мы пойдем – такова, видно, воля Божья.

– Не-е, ваше благородие, – охотно успокоился Митька, – дозвольте еще раз дорогу спытать! Может, под тем берегом лед-то покрепче будет?

– Тебе мало одного купания? – спросил офицер и горестно вздохнул: – Две сумы с мукой утопили…

– Ваш-бродь, сказывают: мокрый Егорушка воды не боится, семь бед – один ответ! – стоял на своем казак. – Накиньте тока…

– Что?! – не понял офицер.

– Ну, за страх-то новый накиньте, сколь не жалко, – пояснил служилый и, чуть подумав, добавил: – Хоть три рубля…

– Получишь еще пять, если проедем! – заявил Чириков.

– На круг десять! – мгновенно подытожил Митька. – Верно я счел?

Что-то дрогнуло в лице молодого офицера, однако он не отступил:

– Верно: десять рублей.

– Санки мне – потяжелее! – радостно заорал служилый. – Да собачек – порезвее!

Хоть и качало Митьку от выпитого, однако «опасный» участок он преодолел вполне благополучно. Собственно говоря, он почти и не сомневался в таком исходе: уж коли та полынья на перекате ледком схватилась, то уж вдали от нее лед ничем не проломить! Остальной караван тоже прошел успешно, правда, вскоре сразу у двоих служилых поломались нарты. Их не стали ждать – как только они починят сани, так догонят остальных, тем более что скоро предстоит ночевка.

Довольный и пьяный Митька хотел хоть перед кем-нибудь похвастаться, но, кроме родного двойника, никого, конечно, рядом с ним не было:

– Во как я его! – мысленно воскликнул служилый. – Видал?

– Ну ты и прохиндей! – восхитился Дмитрий. – Я бы за деньги ни за что в полынью не полез. Даже зная, что там мелко!

– Да, – согласился Митька, – воды совсем мало было, на коленях тонуть пришлось.

– А ваши служилые знают, что здесь брод?

– А то! Вон те двое, у которых нарты сломались. Они ж специально отстали – муку доставать будут и прятать. Эти болтать не станут!

– Она же размокла! – удивился Дмитрий.

– Не-е, мука, в мешке если, только снаружи в тесто обращается. А тесто далее воду не пускает, потому внутри сухо, – объяснил Митька. – Однако ж, если долго мочить, вся пропадет, конечно. Эх, жалко – не мне достанется!

– Для тебя, наверное, хлеб – лакомство?

– С чего бы? Я ж не приученный к нему смолоду. Иное дело, что куль муки на Камчатке – богатство великое!

Митька потихоньку трезвел на морозе, радовался заработанным деньгам, сожалел о муке и при этом никакой благодарности к своему «спасителю» не испытывал. Он прекрасно знал, что начальство обычно сурово наказывает командиров, у которых подчиненные гибнут «по дурости». По логике служилого получалось, что лейтенант Чириков своего начальства боится больше смерти.

* * *

За прошедшую зиму в Верхнекамчатском остроге кое-как приспособились встречать и провожать гостей. Рядовых всех мастей помещали в наскоро срубленную длинную казарму, мелкое начальство распределяли по домам местных жителей, а для больших начальников отремонтировали брошенную избу, превратив ее из «черной» в «белую». На печь с трубой пришлось истратить весь острожный запас кирпичей.

Жить в тесноте и суете Митьке не нравилось, однако нужно было улучить момент, чтобы рассчитаться с лейтенантом. Получать деньги при людях он не хотел: свои же казаки обязательно попытаются украсть или отнять. Через пару дней после приезда он решился-таки постучаться в офицерскую избу. Однако дома никого, кроме Савелия, не оказалось. Денщик же встретил гостя как старого знакомого: пустил в дом, усадил на лавку, налил кружку кипрейного кваса и велел ждать. Сам же продолжал возиться у печи. Между делом разговорились – о государевой службе, конечно.

Митька рассказал о притеснениях и тяготах, которые терпят казаки от начальства – десятников, пятидесятников, заказчиков, приказчиков и комиссаров. Обычно главных начальников присылают на год. За это время им нужно до отказа набить свою мошну, а там хоть трава не расти. Потому простым людям год от года взятки приходится давать все больше: по своим делам куда съездить захочешь – плати, избу починить надо – плати, дров навозить – плати. Коли не заплатишь, тебя аккурат на это время или в караул поставят, или ушлют куда по казенной надобности. А соболей да лис все меньше и меньше – за ними камчадалам теперь далеко ходить приходится. И это еще полбеды. Которые иноземцы близ русских живут, те в разум входить начали – цены прознали! За нож или топор они ныне не дают сколько скажешь. А жалованье-то служилым и по три, и по пять лет не платят…

Солдат только посмеялся над казачьими жалобами. Он доходчиво объяснил, что на самом деле они тут – на Камчатке – как сыр в масле катаются. Правда, не объяснил, что такое сыр и масло. Вот у солдат служба так служба! Забрили тебя по молодости в рекруты, и, считай, на всю жизнь. Кто в строевых частях, тот служит, каждый божий день от света до света во фрунт стоит, строем в ногу ходит, с ружьем эксерсисы исполняет, по команде встает, по команде ложится. Нужду справляет – и то по команде… Чуть что не так – по морде, а то и в шпицрутены сквозь строй. Корм всегда казенный – с общего котла. По такой жизни, ежели куда далече отправят, иной раз случается облегчение, а бывает и хуже.

– Тута главное, штоп командир незлобивый был, штоп с пониманием к людям, – закончил рассказ солдат. – Меня вот сподобил Господь при Лексее Ильиче быть, дык не нарадуюся!

– Добер твой Ильич-та?

– Прям так и не скажешь… Зело строгий: сам службу блюдет и от других того требует. Однако чтоб пороть кого прочим в острастку, по мордасам бить или без корму оставить – не припомню такого. О людишках своих он завсегда печется – иной раз себе в убыток. Оттого и не в милости он у немцев-то наших.

– Прям ангел Божий, а не человек! – усмехнулся Митька. – Сколь лет землю топчу, а таких не видывал! Всяк себе на уме, всяк о своем интересе думает. А кто супротив того интересу – тот и враг.

– Так-то оно так… – вздохнул Савелий. – Я и сам немало дивился, как Ильичу служить начал. Мнится мне, что он антирес свой через службу имеет. Ежели, дескать, не воровать, приказы честно сполнять, то уж государыня за усердие пожалует – от щедрот по-царски!

– А может, с того все, что православный он, что веру нашу блюдет? – предположил Митька. – И образа у него в красном углу – все по-человечьи!

– Эх, кабы все православные по-божески жили! – покачал головой солдат. – Вот, помнится, был у нас унтер…

Дослушать солдатскую байку Митьке не довелось – вернулся лейтенант, и денщик кинулся принимать у него шубу и шапку.

– Давай, Савелий, на стол накрывай, – устало скомандовал Чириков. – Да тарелу вторую поставь – гость у нас.

– Эт хто ж будет, ваше благородие? Неужто…

– Да не пугайся! – рассмеялся лейтенант. – Вон, Митрий у нас сегодня столуется.

– Эк!.. – крякнул солдат. – Может, вина подать прикажете?

– А что, это дело! – одобрил идею Чириков. – Налей нам по чарочке.

Среди прочего в тот вечер Митька отведал удивительное кушанье. Видом оно напоминало хлеб, а вкус был незнакомый. Заметив недоумение гостя, лейтенант пояснил, что это и есть хлеб, но из чистой пшеницы – ничего в него не добавлено. После трапезы, желая польстить хозяину, Митька стал рассказывать, что на Камчатке народ чистый хлеб не печет, поскольку зело накладно. Экономии ради в муку в большом количестве подмешивают тертые корешки или сушеную рыбу. Лейтенат вдруг погрустнел и вздохнул:

– А мы этого добра навезли много тысяч пудов – считай, со всей Сибири собрали. Только чует мое сердце, не проесть нам столько… Впрочем, – тут же спохватился офицер, – не твоего ума это дело.

– Так вы эта, ваш-бродь, бумагу мне пропишите каку ни на есть, – деликатно перешел к делу Митька. – Што, мол, десять рублев мной по закону получены. А то ить у нас тут, сами знаете…

– Уже знаю, – вздохнул Чириков. – Посиди малость, сейчас напишу.

Митька, однако, не остался сидеть, а подошел к столу и стал подсматривать, как лейтенант работает пером. Он увлекся этим зрелищем, придвинулся совсем близко и даже склонился над плечом Чирикова. В конце концов тот не выдержал:

– Да что ж ты в ухо-то мне дышишь?!

– Виноват, ваше благородие… – пробормотал служивый, не отрывая взгляда от строчек. – А вот, кажись, я прописан!

– Где?!

– Да вот же: Мит-рей.

– Пальцем не тычь, замараешь же! – убрал лист лейтенант. И вдруг спохватился: – Погоди-ка, ты что же, грамоту знаешь?!

– Откуда ж нам знать-то, ваш-бродь? – засмущался служилый. – Мы ж люди малые, нам того не потребно… Тока вот буквицы знаю некоторые и прописать их могу.

– Да не ври!

– Ей-богу, не вру, ваш-бродь, – заверил Митька – хоть спытайте! Тока не шибко гладко у меня выходит. А буквицы мне писчик шпанберговский показал – за десять лис.

– Степан, что ли? Да какой он писарь?.. – усмехнулся Чириков. – Ладно, вот сейчас закончу и проверим, что ты можешь!

Когда лист бумаги был полностью покрыт Митькиными каракулями, лейтенант заставил его читать. Оказалось, что этого служилый, по сути, не умеет, но учится буквально на глазах – начинал страницу мекая и бекая, а закончил уже бойко по слогам. В конце концов Чириков сжалился над распаренным, измученным Митькой и вынес свой вердикт:

– Ты, казак Митрий, есть явление удивительное, для науки, наверное, незнаемое. Тебя в Кунсткамеру надо.

– Может, не надо в камеру? – жалобно потупился служилый.

– Шучу я, – ухмыльнулся офицер. – А вот что с тобой делать, никак не домыслю.

– А вы бы эта… – замялся Митька, – ну, того, ваш-бродь!

– Что?!

– Ну, вы бы по службе мне послабление сделали, покуда мы здесь обретаемся. Да велели б мне бумаги дать, какой не жалко, и чернил золотничок. А уж перышко я сам приищу. Мне бы руку чуток в письме набить, а там, может, в писари выйду!

– Ачто? – задумчиво сказал лейтенент. – Дела нам предстоят великие и тяжкие… Давай так: унтеру скажешь, что от караулов и работ я тебя освободил. Приходи сюда – Савелий тебя пристроит и даст, что для письма надобно. Сиди и пиши, набивай руку.

– Премного благодарен, ваше благородие!

– Благодарить меня не за что, – строго сказал Чириков. – Я тебе не поблажку делаю, а на труд ставлю и спрошу строго. Если до отъезда писать внятно не станешь, пойдешь грузы возить до скончания века! И вот еще что: ты, Митрий, и ты, Савелий, языки за порогом попридержите! Никому знать про дела наши пока не надобно – не ровен час, беду накличете.

– Се внятно! – с готовностью кивнул Митька. Это было даже больше того, на что он надеялся в самых смелых мечтах.

Продолжать движение из Верхнего острога в Нижнекамчатск на подводах смысла не было – зима подходила к концу, начались оттепели, и снег стал «тяжелым». Чириков принял еще одно ответственное решение – остаться в остроге и ждать открытия водного пути. Это позволяло распустить по домам камчадалов с их упряжками. Расплачиваться с ними пришлось расписками…

Митька сильно преуспел в грамоте и попутно сделался кем-то вроде посыльного или порученца при лейтенанте. Писать и читать он обучился дней за десять, но не успокоился на достигнутом, а пытался научиться писать быстро – со слуха, под диктовку.

Когда лед на реке сошел, караван с грузом тронулся в путь. На сей раз баты были сцеплены бортами по два или по три. Это повышало их устойчивость, позволяло брать больше груза, добавляло комфорта пассажирам. Правда, управлять такими катамаранами или тримаранами было довольно трудно, но по большой весенней воде преодолевать пороги не приходилось.

На третий день пути прибыли к урочищу, которое местные называли Ушки – с ударением на последнем слоге. Это место когда-то считалось лучшим охотничьим угодьем в окрестностях Нижнекамчатского острога. Кроме того, оно служило для жителей источником строительного материала, поскольку лес подходил близко к воде и сплавлять его было удобно. Теперь все изменилось…

Митьке даже не верилось, что люди за столь короткий срок могут наворочать таких дел. Сколько видно с реки, лес повален, среди пней дымят длинные избы, явно рубленные наспех – не для долгого житья. Близ берега, среди штабелей досок и бревен, возвышается странное сооружение, издалека похожее на большую лодку странной формы. Впрочем, Митька почти сразу догадался, что это и есть недостроенный корабль – бот, как его здесь называли.

Историю появления морского судна в далекой дали от моря Митька выяснил довольно быстро – народ с удовольствием рассказывал о своих мытарствах, особенно если собеседник щедро делился табачком. На табак Митька не скупился – с его новым мировосприятием все необычное казалось интересным, во всем хотелось разобраться, все понять.

На пути из Якутска в Охотск экспедиция хлебнула лиха: огромное количество продовольствия и снаряжения застряло в верховьях реки Юдомы. В этом деле отличилась группа, которой командовал Шпанберг… А в Охотске уже строился шитик – морское судно, которое назвали «Фортуна». Почему там не построили и второй корабль, ни рядовой состав, ни младшие командиры объяснить не могли. В общем, прошлым летом эта «Фортуна» сделала из Охотска к Большерецку два рейса. В первый из них она привезла нового комиссара Тарабукина, который и сидит ныне в Нижнекамчатске. Кроме того, прибыли шесть матросов, семь солдат, плотник-десятник, три адмиралтейских плотника, конопатчик и кузнец, двенадцать енисейских и иркутских плотников и кузнецов. Руководит этой командой подмастерье ботового дела Федор Козлов.

Мученья кораблестроителей начались уже летом. Сразу по прибытии в Нижнекамчатский острог у них кончилось продовольствие. Купить его было негде, а добывать сложно – рыба шла плохо. Федор Козлов с превеликим трудом устроил своих мастеровых на постой с кормлением по домам местных служилых. Те, однако, терпели сколько могли, а потом дружно отказались содержать приезжих, поскольку «самим жрать нечего». Большие надежды возлагали на приезд высокого начальства, которое всех рассудит. Однако капитан-лейтенант Шпанберг привезенные продукты раздавать не стал, а потребовал юколы из запасов местной казны. Кроме того, он «попросил» поделиться запасами монахов из пустыни, основанной Козыревским. Результат был, прямо скажем, ничтожный. Расстроенный очередной неудачей, гордый датчанин слег – он умудрился заболеть цингой еще до начала настоящего голода.

Вскоре по прибытии в Нижнекамчатск Козлов вытребовал у нового комиссара три бата, девятерых камчадалов и нескольких местных служилых, «знающих удобные лесные места». Леса вокруг было полно, но все не тот – кривой, облупистый и дуплистый. То, что нужно, Козлов обнаружил только на левом берегу Камчатки километрах в пятидесяти – шестидесяти выше Нижнего острога. Он немедленно перебросил туда свою команду и начал заготовки.

До снега было срублено множество деревьев и заготовлено свыше трех сотен кокор. Последние представляли собой нижнюю часть ствола дерева, выкопанную из земли вместе с крупным корнем, перпендикулярным стволу. Кроме того, организовали заготовку древесного угля и лиственничной смолы.

Всю древесину нужно было переместить на берег к месту строительства. Это делалось в основном на руках, а зимой иногда использовали собачьи упряжки, поскольку к кораблестроителям прикомандировали более двух десятков камчадалов и дюжину местных служилых. Труднее всего пришлось с килем – эту огромную деревяху, казалось, и с места-то не сдвинуть, а надо перетащить на приличное расстояние. Доски для обшивки вытесывались топорами: одно бревно – одна доска…

Мимо кораблестроителей всю зиму проходили караваны с грузами экспедиции, в основном с продовольствием, а они питались впроголодь. Прибытие в Нижнекамчатск капитана Беринга практически ничего не изменило. Козлов в своих рапортах регулярно сообщал, что «служилые люди неотступно просят корму». Как-то раз Беринг откликнулся – прислал немного продуктов, но они вскоре кончились. Один из плотников не вытерпел и сбежал, пять человек заболели. После того как умер конопатчик Матвеев, капитан прислал в Ушки… лекаря.

В начале апреля заготовительные работы закончились и состоялась закладка бота. На это торжественное мероприятие прибыл сам капитан Беринг. В честь праздника он «жаловал всех вином». После закладки часть камчадалов с собаками отпустили домой, зато в конце апреля прибыл Шпанберг и с ним еще пятеро мастеровых.

Главным и почти единственным требованием начальства к строителям было – быстрее! А «корму» все равно давали мало. Правда, весной появилась рыба, и Козлов командировал одного из солдат на ее заготовку. Каркас и обшивку судна сделали за два месяца…

Митька встретил на стройке знакомого служилого из Нижнекамчатского острога и попытался удовлетворить свое любопытство:

– Вот скажи мне, Никита, почто народ тут старается? Приезжие енти почто спину гнут, надрываются? Ить какие художества одним топором вытворяют! А у них ни жратвы, ни жилья теплого, и в обносках ходят! Кажись, и не бьет их начальник-то… Может, посулил им чо?

– Эх, Митрий, сам дивлюсь немало, – ответил казак. – Наших бы так поставили – без корма, ужо б мы им тут понастроили! Меня-то недавно прислали, а вот Елисейка Буйнов спервоначалу тут кантовался. Кажись, он верно сказывал: не в посулах здесь дело. Эт люди такие. Козлов ентот, Федор который, плотники его с Петербурха, кой-кто из енисейских – мастера оне. От Господа Бога мастера – золотые руки. Оне худо работать не могут.

– Да, слыхал я, будто бывают такие, – согласился Митька, – с Божьим даром которые.

– Во-во! – кивнул Никита. – Тока невнятно, дар это иль наказанье. Их гнобят, а оне работают. Дело руками творят, словно молятся, и награды не просят. Отец Иосиф сказывал, что на таких праведниках держава Расейская и стоит.

– Где ж немцы сыскали таких? – поинтересовался Митька.

– Эт не немцы сыскали – куда уж им! – усмехнулся приятель. – Эт, сказывают, лейтенант русский людей подбирал. В Петербурхе, где корабли великие строят, нашел Козлова Федора, а тот уж под себя мастеровых присмотрел – праведных, значит. Вот и строят от зари до зари, да все по чертежу, все по-ученому! Не впустую бы тока…

На Ушках караван пробыл чуть более суток и двинулся дальше. В этот раз Митька решил нарушить свой принцип держаться от начальства подальше и без особого труда оказался на одном тримаране с лейтенантом. Ему казалось, что Чирикову хочется поговорить, отвести, так сказать, душу. Он не ошибся.

– Господи, хоть что-то у нас по уму делается! – воскликнул Алексей Ильич, глядя на удаляющуюся стройку. – Наш Федор давно мастером быть должен, а он все учеником числится!

– Да, ваш-бродь, – поддержал Митька, – корапь у него большой получается.

– Дело не в этом. В таких диких условиях Федор строит не хуже, чем на Адмиралтейской верфи! Я не нашел ни одного изъяна в его работе!

– Верфей тех мы не видали… – напомнил служилый и попросил: – А проясните, ваш-бродь, су мнение мое.

– Ну, давай.

– Тута у нас, значится, из теса лодки редко делают – накладно больно. Однако ж внятно мне, что доски смолить надобно, а щели конопатить. А оне ж мокрые все – как с таких корапь строить можно?!

– А помнишь длинную избу на берегу? Из нее еще народ по временам голый выскакивал? Вот там доски и парят – сушат в тепле, выправляют или гнут по надобности, – объяснил Чириков.

– Да разве такие лесины в бане усушишь?! – удивился казак.

– Не полностью, конечно, – вздохнул лейтенант. – По корабельной науке дерево нужно долго готовить, прежде чем пустить в дело. Сушить надо на ветерке, чтоб без солнца и без мороза – это премудрость великая! А мы… Тут уж не до жиру – к лету достроить надо. Ладно, хоть баню сделали, а в Охотске «Фортуну» нашу из сплошного сырья строили. Ну, пока вроде плавает…

– Да ты не горюй, ваше благородие, – попытался утешить Митька. – Вам же на ем не всю жизнь плавать. Ну, сходите в эту свою Мерику или на Ковыму-реку и домой.

– Во-во, – усмехнулся Чириков, – вы тут ждете не дождетесь, небось, когда мы уйдем отсюда?

– Ну, мне-то вольготно, – признал Митька, – а народу местному от испидиции одна тягость и разорение. Да и вашим, я гляжу, не сладко. От свету до свету топорами машут, а кормятся так, что и собака сдохнет. Навезли в Нижний хлеба и юколы столько, что всей Камчаткой за год не приесть, а работники в голоде. Что ж за потреба такая, чтобы народ мучить?

– Не знаю… – честно ответил лейтенант.

* * *

Нижнекамчатский острог представлял собой поселение на левом берегу реки Камчатки, километрах в ста от моря. Тут располагалось с полсотни русских дворов, церковь и собственно острог с приказной избой, аманатской «казенкой» и амбарами. А выше острога, километрах в восьми, на устье реки Еловки, стояло другое поселение, из двух десятков дворов, но без крепости.

Когда с разгрузкой батов было покончено, Митька получил «увольнительную» и отправился по своим делам. Как обычно бывает весной, часть застроенной территории вокруг острога оказалась затопленной. Там, где воды не было, под ногами хлюпала грязь, перемешанная с собачьим дерьмом и отбросами, накопившимися в снегу за зиму. Аромат вокруг стоял соответствующий. Раньше для Митьки именно эта грязь была главной приметой весны, а вовсе не журчание ручейков и чириканье птичек. Теперь же ему казалось, что так жить – неправильно, что можно как-то иначе.

Народу в остроге было полно, и все больше приезжие. Местные куда-то подевались. Наверное, они старались не попадаться лишний раз на глаза всевозможным начальникам, которые так и шныряли вокруг. Впрочем, начальниками по отношению к местным жителям, кажется, считали себя все, включая рядовых солдат и мастеровых. Митька сунулся к одним знакомым, к другим, к третьим и обнаружил, что все жилье плотно занято: либо постой приезжих, либо подселились друзья-родственники из затопленных домов. Единственное, что могли предложить гостю хозяева, это поболтать под орешки и поплакаться на чинимые им притеснения. Ночевать на берегу Митьке никак не хотелось, и он решил напроситься спать хотя бы в балаган. Однако осуществить эту идею не удалось.

– Глянь-ка, Митрий, кажись, ищут кого-то! – сказал очередной собеседник. – Уж не тебя ли?

Среди жителей Нижнего острога репутация у Митьки была, мягко выражаясь, сомнительной. Правда, действовало и старинное правило: не пойман – не вор. У него брали в долг под большие проценты, заключали с ним сделки в надежде, что рано или поздно он на чем-нибудь попадется и расплачиваться будет не нужно. В данном случае от дома к дому двигались четверо солдат с ружьями под командой унтер-офицера. Они о чем-то спрашивали жителей и шли в указанном направлении, кажется повторяя Митькин маршрут.

– Высоко ты меня ставишь, Епифан, – усмехнулся служилый. – Чтоб по мою душу да пятеро в кафтанах и с ружьями?!

– Ну, смотри, – пожал плечами старый знакомец. – А то посидел бы у меня в баньке, пока мимо пройдут.

– А и посижу, пожалуй, – согласился Митька. – Береженого Бог бережет.

Банька оказалась крохотной, но рубленной из толстых бревен, с окошком в две ладони под крышей. Из него ничего не было видно, и Митька решил приоткрыть дверь, чтобы поглядывать на улицу. И обнаружил, что она заперта – на засов снаружи. Может, хозяин запер его для маскировки, а может… Впрочем, на Епифана узник почти не обиделся, а вот на себя подосадовал люто – ну и дурак же ты, Митька!

Собственно говоря, можно было сбежать, разломав крышу, но узник решил пока этого не делать – глядишь, обойдется! Однако не обошлось: голоса снаружи приблизились, среди них выделялся голос Епифана:

– Туточки он, ваше благородие, туточки! Словил я его, словил! Так господину капитану и передайте: Епифан Игнатьев татя словил и вашему благородию…

– Хватит бальтать! – раздался резкий голос. – Ты и ты – стоять фронт! Ты – стоять правый фланг, ты – левый. Р-ружье к бою! Открывай, еп твою мать!

– Щас, щас я, – засуетился Епифан. – Не тревожьтесь попусту!

«Вот ведь Иуда какой! – беззлобно подумал Митька. – Если бы я ему был должен, а не он мне, ни в жисть бы не выдал, костьми бы лег! – В душе его знакомо зашевелился бес, появилась этакая легкость в теле и даже какая-то веселость: унтеру – в рыло, солдата, что поближе, пихнуть на остальных, врезать для надежности одному-второму, и ходу! Ружья у них вряд ли заряжены, но, если и заряжены, пока изготовятся, я уж далеко буду. Вот только куда бежать – места вокруг пустые и гиблые…»

Дверь открылась, и Митька подумал, что, пожалуй, переоценил свои возможности: солдаты стояли с ружьями на изготовку в двух-трех метрах от входа. Они никуда не целились, поскольку в стволы были вставлены штыки. Унтер занял позицию сбоку.

«Толковые ребята! – оценил служилый. – А я, кажется, попался».

Командир долго ждать не стал:

– Ты там есть Митрий Малахов сын Иван?

– Ну я, – признался Митька, поскольку отпираться смысла не было.

– Выходить быстро! Я иметь приказ доставить ты к господин капитан!

– Это зачем?! – опешил Митька.

– Не твой собачий дело. Выходить быстро!

– Чо, вязать будешь? – поинтересовался служилый.

– Вязать? Э-э… – Вопрос явно озадачил командира. – Такой приказ не иметь!

– А ежели я сбегу?

– Ты бежать?.. – снова на секунду задумался унтер. – Я буду докладывать господин капитан!

– Так тебе добром меня привести велели?! – удивился служилый. – Чо ж ты тогда приказал ружья наставить?

– Господин капитан приказать быть с опасением!

– Во-она ка-ак… – теперь уже озадачился Митька. Впрочем, выбора у него не было, поэтому он перекрестился и заявил: – Пошли!

Отбывая с почетным эскортом, Митька не удержался – показал Епифану кулак и многообещающе улыбнулся. Незадачливый предатель понурил голову…

Свежесрубленные из сплавленного леса капитанские хоромы выглядели настоящим дворцом по сравнению с прочими острожными постройками. Местным жителям, наверное, было совершенно непонятно, зачем одному человеку, даже большому начальнику, нужна для проживания такая огромная изба, в которой аж целых две печи с трубами из дорогущего кирпича!

Охрана, вероятно, сочла свою миссию выполненной, когда подвела Митьку к одной из боковых дверей и эта дверь открылась. Во всяком случае, внутрь никто из них не вошел – конвоиры как бы передали «гостя» прислуге с рук на руки. Эта прислуга сплошь состояла из нижних чинов. Они объяснили Митьке, что капитан, наверное, захочет с ним говорить, но когда – одному Богу известно. Ему следует изготовиться и ждать. Первая задача оказалась неожиданно сложной: гость должен был сбросить свою одежду, помыться в лохани с теплой водой, надеть чьи-то чистые обноски и уже в таком виде ждать приема.

– Зачем?! – изумился служилый.

– А затем, что его благородие не любят, когда от вашего брата воняет! И вшей, не ровен час, натрясешь на пол!

– Да ладно! По вам, что ли, не ползают?

– Как же без них-то? – признался солдат. – Однако его благородие не любят. Для того порошок на себя сыплют.

– Гы-гы-гы! – засмеялся Митька. – Может, он и мух не привечает?

– Свят-свят, не приведи господи! Не ровен час, какую увидит, так всем скопом ловить заставит. А крику, а крику!

– Ну и жисть у вас тут! – посочувствовал служилый.

– А мы не жалуемся! – гордо заявили денщики. – Ты не болтай-ка, а поди в сени, тряпье свое сбрось, волосья да бороду гребнем прочеши и сюда вертайся – вон, вода уж в котле угрелась!

Подготовительные процедуры Митька выполнил быстро – даже удовольствие некоторое получил. Потом пришлось ждать. Просто так сидеть было скучно, поэтому он потребовал еды и выпивки – вдруг дадут? Каши ему дали вволю, а в водке отказали…

В просторной комнате было жарко натоплено и светло от свечей – дорогой привозной товар здесь, похоже, не экономили. Хозяин покоился (не сидел, а именно покоился!) в сооружении, похожем на большой стул с наклонной спинкой, накрытый несколькими слоями медвежьих и оленьих шкур. Одежка на нем была странная. Митька даже не понял, что же это такое – то ли форма офицерская, то ли цивильный заморский наряд. Лицо бледное, гладко выбритое и какое-то мягкое, пухлое что ли. Да и сам он казался каким-то ненормально массивным и мягким. Волосы на голове короткие, всклокоченные и седые. Наверное, на людях он их не демонстрировал, поскольку рядом на столике лежал роскошный беловолосый парик. Говорил по-русски капитан вполне свободно, но с акцентом.

– Здравия желаю, господин капитан!

– Здравствуй, казак Митрий Малахов.

– Пришел вот… Зачем звали-то?

– Как ты невежлив, казак Митрий! – покачал головой начальник. – Я много старше тебя годами и званием. Ты не должен задавать мне вопросы, ты должен честно отвечать на них.

– Прощения просим, ваше благородие! Мы люди простые, обхождениям не обученные. Не извольте гневаться!

– Я не сержусь, Митрий, – кивнул капитан. – Мне известно, что ты есть настоящий русский дикарь.

– Уж какой уродился… – пожал плечами Митька.

– Это меня устраивает. Мы находимся в дикой стране, и я хочу, чтобы мы стали друзьями. Я думаю, что мы можем быть полезными друг другу.

– Премного благодарен за честь, ваше благородие, – поклонился казак. – Прикажите тока – чо надо, сполню со всем старанием!

– Для выполнения приказов я имею много подчиненных, – улыбнулся Беринг. – Я хочу, чтобы ты помогал мне как друг. А я помогу тебе…

– Я готовый, ваше благородие! – вытянулся служилый как бы по стойке «смирно». – Укажите тока, чо потребно!

– А тебе неинтересно, чем я могу помочь тебе?

– Дык мы… Дык я… – старательно изобразил смущение Митька. – Ваш-бродь, да я!.. Да за таку честь!.. Да завсегда! Да со всем старанием!..

Капитан едва заметно кивал головой в такт Митькиным потугам, тот чувствовал, что идет правильным путем, и старательно изображал обалдевшего дикаря.

– Хорошо, Митрий, я верю тебе. Капитан-лейтенант Шпанберг рассказал мне, что ты очень хорошо помог ему.

– Да что там, ваше благородие, сущие пустяки… – смутился польщенный служилый.

– Эх, Митрий! – вздохнул Беринг. – Ты родился в грязной избе и, наверное, ничего не видел лучше. А я вырос в Дании – это маленькая чистая страна. Там много хороших домов, там люди вежливо говорят друг с другом, там любят музыку и цветы. Я хочу вернуться туда на старости лет, хочу иметь большой красивый дом, в котором будет жить моя семья.

– Святое дело, ваш-бродь, – понимающе закивал Митька, – святое дело!

– Но для этого нужны деньги – много золота, ты понимаешь меня?

– Конешно, ваш-бродь, конешно…

– Золото этой дикой страны – соболь, лиса, морской бобер, – задумчиво продолжил капитан. – Я готов хорошо заплатить за их мех разными товарами. Только не хочу, чтобы об этом все говорили. И не хочу, чтобы меня обманывали.

– Кто ж тако хочет?!

– А еще я не хочу… Ты знаешь, Митрий, у меня много недругов и в Сибири, и в Петербурхе. Им незачем знать…

– Внял, ваше благородие, все понял!

– Кроме того, я имею много векселей, – сообщил Беринг.

– Эт расписок по долгам что ль?

– Именно так. Мне бы хотелось получить по ним не деньги, а меха по здешним ценам. Как ты полагаешь, это возможно?

– Глянуть надобно, что за расписки да кто поручался… – уклонился от прямого ответа служилый.

– Мне кажется, приезжему человеку получить эту плату будет очень трудно. Местные люди хитры, жадны и очень склонны к обману.

– Истинно говорите, ваше благородие, истинно! – с готовностью закивал Митька. – Тута у нас сплошь воры да мошенники! Корысти ради мать-отца родных не пощадят!

– Это ужасно, Дмитрий, это ужасно, – покачал головой датчанин. – Но ты ведь местный, ты вырос здесь и всех знаешь, правда?

– Истинно так, ваш-бродь!

– Ты, наверное, не дашь себя обмануть. Но, может быть, захочешь обмануть меня…

– Господь с вами, ваш-бродь, как можно?! – изобразил оскорбленную невинность казак.

– О, в Сибири местные жители всегда пытаются обмануть приезжих, – улыбнулся Беринг. – Они не считают это грехом. А я хочу, чтобы ты помогал мне честно. Тогда никто не узнает… – Капитан сделал многозначительную паузу – пошевелил пухлыми пальцами, поднял глаза к потолку, а потом посмотрел на собеседника: – Тогда никто не узнает о тебе ничего дурного.

– А чо я-то, ваш-бродь, – старательно растерялся Митька, – чо я-то?..

– Управитель Большерецкого острога обратился ко мне с просьбой выдать головой Митрия Малахова… для следствия.

– Ваш-бродь, то недруги меня оклеветали! – стукнул себя в грудь служилый и продолжил со слезой в голосе: – Извести меня хотят, чтоб долги не отдавать! А я невинный есть!

Едва заметная улыбка Беринга показала, что он удовлетворен реакцией собеседника.

– Тогда, может быть, ты действительно отправишься в Большерецк? – предложил капитан. —

Там ты сможешь доказать свою невиновность и стать свободным от подозрений.

– Ваше благородие, чо ж вы говорите такое?! – Митька почти плакал. – Не губите, ваш-бродь, не губите! Люди сказывают, правды и на Руси не сыщешь, а у нас ей откель быть? Ведь безвинно муки приму, ваше благородие! Безвинно! Ведь запорет меня заказчик, как пить дать запорет! На дыбу подвесит, огнем жечь будет! Не губите, ваше благородие, помилосердствуйте! Век Бога молить за вас буду…

Служилый прикидывал, не бухнуться ли ему на колени для полноты картины, но решил пока этого не делать. Причитать он перестал и только тихо сопел-всхлипывал, поглядывая на начальника. Тот заговорил вполне доброжелательным, но поучительным тоном:

– Митрий, мне сказали, что для дикого русского казака ты довольно умен. Поэтому ты должен понять, что мне, капитану флота российского, нехорошо укрывать преступника.

– Дык я… Ваш-бродь, я, кажись, разбойником покуда не объявлен! – робко проговорил служилый. – Пока винят тока… Ну, на службу ко времени не вышел… Так я занемог! Считай, с зимы до осени пластом пролежал, рукой-ногой двинуть не мог!

– Кажется, ты действительно неплохо соображаешь, казак Митрий, – отметил Беринг. – Да, ты пока еще только подозреваемый. Это несколько меняет дело…

– Не выдавайте тока, ваш-бродь!! – Митька понял, что переборщил, и принялся за старое: – Не выдавайте, ваш-бродь, Христом-богом молю!

– Разве я сказал, что хочу отправить тебя в Большерецк? – улыбнулся капитан. – Я сказал, что предлагаю тебе дружбу, предлагаю помогать друг другу. По моему приказу ты будешь служить в составе нашей экспедиции. Если ты будешь хорошо мне помогать, то я помогу тебе. Напишу письмо якутскому воеводе, что сам провел следствие и установил твою невиновность. А за ревность в службе попрошу произвести тебя в чин десятника.

– Да вы чо-о?! Да я!!. Да мы!!. Раз тако дело!..

Митька принялся изображать, как у него «в зобу дыханье сперло» от открывшихся блистательных перспектив. Некоторое время капитан наблюдал этот спектакль, а потом кивнул головой:

– Достаточно, Митрий. Скажи теперь что-нибудь дельное.

– Слушаюсь, ваш-бродь! – разом сменил тон служилый. – Када и скока?

– Что?! – слегка опешил Беринг.

– Скока мягкой рухляди вы получить желаете? Скока имеете товару да расписок? Када желаете торг начать и када покончить?

– Мы обсудим это, – улыбнулся капитан Беринг.

Митька тоже улыбнулся, но мысленно, поскольку придумал, как решить жилищную проблему, – он будет жить у Епифана, а тот пусть ночует в своей бане!

На обратном пути Митька старательно обходил вонючие лужи и целые болота грязи. В итоге он против воли оказался у самых ворот острога. Здесь маялся какой-то сиделец из русских:

– Мил человек, подай Христа ради!

– Бог подаст, – машинально буркнул Митька, собираясь пройти мимо. Однако глянул повнимательней на просителя и решил задержаться.

Это, несомненно, был обитатель тюрьмы, или «казенки», как ее называли, которого вывели побираться на прокорм. На ногах у преступника были кандалы, пристегнутые к столбу ржавой цепью с амбарным замком. На вид мужику было лет тридцать. Ростом примерно с Митьку, но телосложение имел мощное – наверное, вполне мог вывернуть и унести столб, к которому был прикован. На заросшем черными волосами лице угадывались пятна старых обморожений, крайние фаланги многих пальцев на обеих руках отсутствовали. При разговоре становилось заметным малое количество зубов во рту – результат перенесенной цинги. В общем, облик запоминающийся, но Митька его не помнил. Поэтому он счел нужным поинтересоваться:

– Годовальщик что ль? Из новых?

– Ну да, с Тарабукиным прибыл! – живо откликнулся заключенный. – Слышь, служилый, добудь вина, а? Как ослобонят, отдам высокой ценой!

– Вчера по пьяни попал? Похмелиться желаешь?

– Не-е, считай, уж седьмицу парюсь, – вздохнул сиделец. – А попал-то по пьяни, конешно. Добудь винца, друг! У меня в казарме лиса припрятана, расскажу, где взять.

– Хоть бы пожрать просил, коли на цепи сидишь, – удивился Митька, – а тебе вина подавай!

– Душа горит, помилосердствуй!

– Ага, я помилосердствую, а ты чарку примешь и по новой буйство учинишь.

– Да не буйствовал я шибко-то… – пригорюнился сиделец. – Я ж смирный. Дай хоть табачку!

– Табачку-та?.. А трубку имеешь?

– Да все отняли, ироды!

– Ладно, – согласился Митька, – давай мою покурим. А ты мне за се расскажешь, какой ты смирный.

– Да прозываюсь я так – Михайло Смирный! – обрадовался узник.

– Во-она чо! – рассмеялся служилый. – А меня Митрием кличут.

Они общались, сидя на корточках на виду у прохожих, передавая друг другу трубку. Оказалось, что Михайлу повязали за то, что он, напившись пьяным, матерно ругал капитан-лейтенанта Шпанберга и грозился его изничтожить. В кабаке находились люди Беринга, и им волей-неволей пришлось повязать буяна, чтоб самим не быть обвиненными в крамольных устремлениях. Нижнекамчатский комиссар, конечно, поместил Михайлу в тюрьму, но, похоже, не знал, что с ним делать – служилый ругал не свое, а чужое начальство, к которому сам Тарабукин теплых чувств не испытывал. Шпанберг же находился в Ушках и участия в разбирательстве принять не мог.

– Чо ж ты не поделил с немцем-то этим? – ухмыльнулся Митька. – Уж такой человек душевный! Каким боком он тя толкнул?

– Эх, бля, – вздохнул Михайло, – рази ж это человек?! Я с ним из Якутска на Охотск водой шел. Сколь он народу зазря поморил, какие муки принять понудил! Чо с нами на Юдоме было, вспомнить страшо! Коли слушать будешь, поведаю.

– Буду, – кивнул Митька, мысленно прикидывая количество табака, оставшегося в кисете.

* * *

Коммерческий «аппетит» у капитана Беринга оказался совсем не слабый. Правда, и возможности его удовлетворить в наличии имелись. По Митькиным прикидкам, приезжий начальник не прочь был получить всю пушнину охотничьего сезона Камчатки, которая не пойдет непосредственно в казну как ясак. Более того, он готов был скупить и запасы пушнины, имеющиеся у местных жителей. Митька постарался не обмануть доверия своего «благодетеля» и через несколько дней внес конкретные предложения:

– Перво-наперво, ваш-бродь, скажу по распискам. В грамоте я не силен, но кой-что уразуметь сумел. Вот я тута отложил которые – это дело верное, брать можно и нужно. Вот эти, считай, пустые – концов уж не сыскать. А еще тут куча целая осталась – как бы ни то и ни се. Трудов с ними много, а корысть сомнительная…

– Пожалуй, это я и без тебя знаю, – нахмурился Беринг. – Но за них деньги уплачены!

– Дык разве я предлагаю ими печку топить? Не-е, ваш-бродь, бумажки эти силу имеют! Это ж богатство – и немалое! Будь я хозяином да при власти…

– Ну?

– Будь я хозяином да при власти, я бы сии расписки Тарабукину представил. Ты, мол, ныне на Камчатке главный начальник, вот и обеспечь мне платеж. А не можешь, так я отпишу государю, что под твоей властью порядка нет! Да и ждать мне некогда: коли есть у тебя порядок, так купи у меня сии расписки и делай с ними что хошь!

– Да, Мартын рассказывал, что подобное вы проделали с заказчиком Верхнекамчатского острога. Мне нравится твоя идея, Митрий.

– Рад стараться, ваше благородие! Теперь за торги скажу. Народ тут у нас проживает служилый и податный. Пушнина, считай, у всех в захоронках имеется. Тратят ее по надобности – за соль, за железо, а больше в карты да в зернь друг другу проигрывают и пропивают. А кое-кто придерживает до отъезда на Большую землю. Здесь-то шкурка, скажем, копейку стоит, а в Якутске она в полтинник станет, а в Тобольске – весь рупь! Купить-то у них можно, но… Сами понимаете…

– Нет уж, начал, так договаривай!

– Купить-то у них можно, ваше благородие, но… Ить вам много надо и быстро, верно? А им-то почто спешить? Топора одного в хозяйстве на много лет хватит, ну, иголки, нитки, сукно… Много ль того надо по здешним ценам? Хлеб опять же дело хорошее, да уж без него обвыклись. Коли за муку соболей отдавать, так почто ж здесь жить-та? Есть, говорят, места попригожей, где хлеба вволю, а пушнины нет.

– Мне кажется, у тебя есть какое-то предложение, Митрий.

– Да какое уж там «ложение», ваше благородие… – вздохнул казак и хитро подмигнул: – Намедни накаркала мне ворона, будто след год в Охотске таможню учредить должны. Птица-то глупая: с сорока шкурок, говорит, десять в казну брать будут, да три начальнику на подарок, да две за проезд…

– Интересно! – Беринг даже заелозил в кресле. – Откуда же птица такое могла узнать?

– Да мало ли?! – пожал плечами служилый. – Солдат перед девкой бахвалился, писарь сболтнул по пьяни…

– Но ведь есть и другой путь для вывоза пушнины – сушей, через Анадырск, верно?

– Что вы, ваш-бродь! – взмахнул руками Митька. – По тому пути чухчи балуют да и коряки иной раз в измену идут!

– О да! – признал Беринг. – Их усмирять направлен полковник Шестаков.

– Вот я и грю: в такую даль тока большим караваном да с крепкой охраной идти можно. Это ж дороже таможни выйдет, а то и вовсе ни с чем останешься!

– Значит, накапливать много пушнины станет невыгодно? – подвел итог капитан.

– А чо ж держать-то ее, коли и здесь цену хорошую дадут…

– Ты, конечно, знаешь, какая она – хорошая цена? – догадался Беринг.

– Обижа-аете, ваш-бродь, обижа-аете!

– Ладно, – кивнул капитан. – Что еще скажешь?

– Еще скажу, ваше благородие, что в делах ентих главное – время не пропустить, страду самую. Тут ведь как народы живут? Летом рыбу заготавливают, траву съедобную, корешки да ягоды. За муку много не наторгуешь – все и так сытые, а про будущее мало кто мыслит. Осенью поздней и зимой самый промысел по соболю и лисе. А к весне ближе у зверя мех дурной становится, ловить его уж корысти нет. Как промысел кончится, посылают комиссары свои команды ясак собирать. А вернутся с ясаком, так и прочим людишкам с камчадалами торговать можно. В обчем, так скажу: с конца зимы до последнего санного хода самый торг и пойдет – корма подъели, а пушнины много. Вот приказчик с заказчиками пускай заботу и поимеют – для вашего благородия меха за долги собрать или скупить сколь можно.

– Что ж, – капитан в задумчивости погладил свои мягкие щеки, – твои слова разумны, Митрий Малахов. Но… Тут есть одно «но», как говорят русские. Мы скоро уходим в плавание. Одному Богу известно, что с нами станет и когда мы вернемся. Может быть, придется и зимовать в краях незнаемых.

– Невелика беда, ваше благородие! – заверил Митька. – Мнится мне, что конец света не завтра настанет. Зима, что придет, чай, не последняя будет.

– Для нас здесь эта зима может быть и последней. В государевой инструкции четко прописано: исполнив дело порученное, в Петербурх возвращаться немедля. Ну разве что… Как это у вас называется… по-кру-ченник, да? Разве что сделать тебя своим покрученником на эту зиму? Доверить тебе вести дела… Ты, конечно, будешь много воровать…

– Нет! – твердо сказал Митька. – От чести такой увольте, ваше благородие! Много ли, мало ли воровать, а не надобно мне этого!

– Почему?! – удивился датчанин.

– Мыслю я, что все господа офицеры с вами уедут – моря проведывать. Тут унтера да мастера останутся. А коль начальство наше тутошнее не трясти да не шпынять, коли страху на него не нагонять каждый божий день, оно и шевелиться не станет. Мне, что ль, их пужать? Да меня ж без вас схарчат в три дня!

– Схар-чат?!

Словечко оказалось новым для немца, пришлось объяснять:

– Ну, сделают так, чтоб Митьки Малахова на свете Божьем не стало. Хорошо, коли смертью побьют где-нито в сторонке. А то ить загребут в казенку да на дыбу подымут. А на дыбе я, ваше благородие, все расскажу – и чо было, и чо не было. Не ровен час и на вас клеветы возвести заставят – и возведу, куда ж денусь? Не-е, до возврата вашего мне тише воды, ниже травы сидеть надобно.

– Что ж, это разумно… – признал капитан. – Может быть, взять тебя в плавание? Но это придется как-то объяснять в отчете…

– Смилуйтесь, ваше благородие! – испугался служилый. – Мы ж люди сухопутные!

– Я буду думать, Митрий, – пообещал капитан. – Время еще есть.

* * *

Думал капитан недолго. Буквально через день Митьку вновь призвали пред его светлые очи.

– Бог расположен к тебе, казак Митрий, – заявил Беринг. – Ты можешь радоваться и благодарить его.

– Радуюсь, ваше благородие: слава тебе, Господи! – перекрестился Митька и выжидательно уставился на начальника: – Вопросить за что, однако, не смею, потому как не велено.

– Молодец, запомнил! – одобрил начальник. – Так вот, ко мне обратился лейтенант Чириков с предложением включить тебя в состав экипажа нашего «Святого Гавриила». Ты, оказывается, горазд в грамоте, умеешь быстро писать.

– С Божьей помощью, ваше благородие… – растерянно пробормотал Митька.

– В Охотске мы остались без штатного писаря. А денщик Шпанберга – Степан – знает грамоту, но он тяжело болен и не сможет идти в море. Матрос Иван Белый ведет хозяйственные дела вместе с мичманом Чаплиным. Нам нужен еще один грамотный человек на борту, однако я не могу принять тебя в команду.

– Слава Богу, ваше благородие! – поклонился Митька. – Премного благодарен!

– У меня есть три денщика, – продолжал Беринг. – Один из них слаб здоровьем и останется здесь.

– Оно и ладно, ваше благородие, – одобрил служилый. – Заодно он и за амбарами присмотрит. Мягкая рухлядь, она ж досмотру требует – чтоб не погнила, чтоб мыши не погрызли.

– Совершенно верно. Так вот, в качестве моего третьего денщика в море пойдешь ты.

– Да вы чо-о?! – Ноги у Митьки подкосились. – Свят-свят, увольте, ваш-бродь, увольте! Да куда ж мне?! Помилосердствуйте!

– Это приказ, рядовой Малахов, – ласково улыбнулся Беринг. – Ты не забыл наш первый разговор?

Куда-то плыть с веселой компанией приезжих служилому совершенно не хотелось. Однако приличных аргументов для отказа он с ходу придумать не смог и выдал первые попавшиеся:

– Ваше благородие, господин капитан! Ну какой из меня денщик?! Я ж харчи готовить не обучен! Мундир вам отмыть или пришить что – не смогу, хоть убей! Не надо меня денщиком, смилуйтесь! Сами ж гневаться будете!

– Ты не понял меня, казак, – покачал головой Беринг. – Тебе не придется выносить мой ночной горшок. Офицерские денщики не входят в состав команды, их работы не определены уставом. Однако я могу любого рядового назначить на эту должность или отстранить от нее. Я назначаю тебя. По моему устному приказу на судне ты поступишь в распоряжение лейтенанта Чирикова. Ты будешь обязан выполнять его команды.

– Может, не надо на судно, ваше благородие? Помилосердствуйте, а?

– Это приказ! – твердо сказал капитан. – Обсуждение или осуждение приказа на флоте есть серьезное нарушение дисциплины!

– Виноват…, – понурился служилый.

– Мой совет тебе, казак Митрий: никогда не спорь с командиром. Тогда твоя спина не отведает кошек.

– Буду стараться, ваше благородие…

– Старайся. Что еще ты скажешь о наших делах?

– Дык, ваше благородие… – замялся Митька, пытаясь собрать в кучку разбежавшиеся мысли. – Коли от судьбы не уйти… В опчем, мнится мне, что для острастки управителей наших издали б вы приказ. Мол, не могите с камчадалов сверх ясаку и аманацкого корму ничо брать!

– Это зачем?

– Тута, видится мне, две пользы. По первости вы, как в столицу вернетесь, государыне нашей доложите, что, мол, за ее ясак и людишек иноземных радели. Другая ж польза… Ить управители да сборщики наши один хрен лишку брать будут. А потому пред вами завсегда с виной станут. А с виноватыми… кхе-кхе… договориться легче – сами, небось, разумеете.

– Да, разумею, – кивнул Беринг. – Пожалуй, такой приказ будет полезен… Надо обдумать…

Митька предвидел такую реакцию начальника и заранее подготовился:

– Я вот тут, ваше благородие, накарябал по неразумению своему. Может, не побрезгаете глянуть? Авось что сгодится!

Капитан посмотрел на своего нового денщика с изумлением, но слегка помятый лист бумаги принял и стал читать.

– Хорошо сказано: «бездельная корысть»! – улыбнулся Беринг. – Пожалуй, мне нравится твой стиль. Ступай, пока.

Как это ни смешно, но приказ странного содержания действительно был издан. Причем буквально накануне отплытия. Он гласил:

«…Сего 728 году марта в разных числех Уки реки, также и по реке Камчатке лутчие иноземцы доносили мне словесно чрез толмачей, а многие и сами российским языком об своих обидах доносили, что сверх ясаку и аманатского корму збирают с них сладкую траву, ягоды и сарану, отчего им немалая тягость, и терпят голод. Также, когда збирают ясак зборщики, то для своей бездельной корысти берут от них сильно кухлянки, сети и баты, отчего чинитца немало недобор в ясашной зборной казне. Ныне подтверждаю сие письменно, чтоб отнюдь комиссаром и управителем для своей бездельной корысти сами, также и позволения служилым людем не давали, таких зборов збирать с иноземцев и обид им никаких не чинить…»

Глава 4

ГОД 1728, ЛЕТО

Пока Митька с Берингом решали коммерческие вопросы, в Ушках закончили наружную обшивку бота. Девятого июня недостроенный корабль спустили на воду. Он получил название «Святой апостол Гавриил». По этому случаю строители получили два с половиной ведра «вина». В трюм загрузили такелаж, паруса, якоря, пушки и прочие грузы, хранившиеся на месте стройки. Воды в реке было много, и судно благополучно сплавили мимо Нижнекамчатска почти до самого моря. Достраивать его отправилась вся, за малым исключением, команда строителей. До конца июня мастеровые под командованием Козлова умудрились настлать палубу, сделать каюты, поставить мачту и начать оснастку судна. Пока они этим занимались, из Нижнекамчатска на устье перевозили грузы, которые предполагалось взять в плавание. Их сначала приходилось складировать на низком болотистом берегу, продуваемом всеми ветрами, но, как только была закончена палуба, начали перевозить на борт и грузить в трюм.

Ответственным за перемещение грузов капитан назначил все того же Чирикова. Митьке почти все время приходилось быть при нем – лейтенант усиленно тренировал его в писании «на слух», причем в самых разнообразных условиях – на ветру, под дождем, в темноте, стоя, сидя и лежа. Кроме того, Чириков несколько дней подряд выспрашивал у служилого всякие неожиданные подробности, вроде того, сколько сушеной рыбы нужно человеку в день или в месяц, чтобы «сыту быть», и сколько надо, чтобы «голодом не помереть». Еще он очень заинтересовался новым для приезжих продуктом – сушеной икрой. По слухам, и малого количества этого «корма» человеку надолго хватает, чтобы сохранить силы. Кроме того, офицера интересовало, при каких условиях здесь у людей появляется цинга и как местные жители от нее лечатся. Митька не сразу понял, зачем все это нужно, потом выяснил: Алексей Ильич уже составил список «служителей», которых следует взять в плавание, и теперь сочиняет реестр продуктов, чтобы их всем хватило на год «без голоду».

Однажды утром Чириков облачился в форму, надел парик, шляпу и отправился к капитану. Вернулся он довольно быстро, был расстроен и зол. Что-либо рассказывать отказался, а велел Митьке сразу писать в дневник под диктовку: «…июля месяца 728 году представил е. б. господину капитану Берингу реляцию о том, сколько надлежит взять на море провианту и служителей. Сию реляцию капитан принять не благоволил, а токмо выслушал словесно и объявил намерение свое о взятии провианта держать совет со всеми, с кем надлежит…»

– А с кем надлежт-то? – поинтересовался Митька.

– По морскому уставу, со старшими офицерами, – ответил Чириков.

– Эт кто ж такие будут, ваш-бродь?

– Я да Шпанберг!

– Тогда не разумею…

– Я тоже, – признался лейтенант. – Только получается, что напрасно мы старались.

– Ежели только это напрасно, – криво усмехнулся Митька, – то невелика беда.

– Боюсь, так и есть, – вздохнул Чириков. – Не идут у меня из мыслей твои рассказы про людей за рекой Анадыром.

– То не мои рассказы, я ж не бывал там, – поправил его Митька. – Да и нет за Анадыром людей, иноземцы одне обитают – чукчи, коряки и прочие.

– Вот и думаю я, что непременно надо взять с собой толмачей, чтоб с теми народами говорить умели. И сетей взять, и невод – я и сам заметил, что, когда люди свежую рыбу едят, цинги у них не бывает.

– Это вы верно удумали, ваше благородие, – одобрил Митька. – Только уж писать попусту не трудитесь.

– Да, пожалуй… Но в дневнике отметить надо все подробно.

– Все пропишу! – с готовностью заверил Митька. – Только сказать извольте.

Через несколько дней действительно состоялся офицерский совет. Правда, по словам Чирикова, решались там в основном вопросы, непосредственно к плаванию не относящиеся: кого из работников и служивых отпустить, а кого оставить на Камчатке, и если отпустить, то какое довольствие и в каком количестве выдать на дорогу. Под конец – без записи, полуофициально – был утвержден состав команды, а комплектование и погрузка продуктов были поручены лейтенанту Чирикову.

– Ну вот, – сказал Митька, – за что боролись, ваше благородие, на то и напоролись. Ну, хоть не зря списку писали.

– А, – махнул рукой офицер, – невелика радость. Беда куда больше: места на корабле совсем мало – у нас же одна палуба. Однако ж велено взять, кроме прочих, пять плотников, барабанщика, девять солдат и шестеро слуг офицерских! Говорю, куда столько?! А мне в ответ: коли народу много, давай толмачей оставим и слугу своего можешь не брать. Восемь матросов на такие паруса – уму непостижимо!

– А солдат-то зачем в пустые края везти?

– Господа командиры опасаются, как бы в новых землях от немирных народов ущерба судну не причинилось.

– Ну-ну, – понимающе усмехнулся служилый. – Почто ж на такие земли с воды вылазить? Может, вы боем брать кого собрались? Вон, пушек-то на корабле сколько! Такую тяжесть в такую даль тащили!

– Митрий, не задавай глупых вопросов, – поморщился лейтенант. – Я бы, может, и ответил тебе, да негоже офицеру начальство хаять перед нижними чинами.

– Я ж не вашего полку нижний чин, – заметил Митька. – До дел ваших мой интерес малый.

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, Иванов Димитрий. Когда военное судно в походе, по уставу положено писать в судовой журнал все события, все наблюдения и условия, как корабль идет. Нам же указано не за вахту писать, а за каждый час.

– Прощения просим, это скока?

– Ах да, ты не знаешь, что такое час… Ты ж был на борту? Видел в рубке бутылочки такие – с песком?

– Кажись, видал… – кивнул Митька.

– Склянки называются. Как в малой склянке два раза весь песок вниз пересыплется, так час прошел. А в большой – четыре. Сутки – шесть больших склянок или сорок восемь малых, только сутки на судне с полудня считаются, а не полуночи.

– А почто ж вам на море в песочек играться? – удивился служилый.

– Это не игра, это определение времени! – пояснил офицер. – Если в определенное время суток замерить прибором высоту солнца над горизонтом, то можно вычислить, как далеко корабль продвинулся к северу или к югу.

– Во премудрость какая! – восхитился казак. – А это… Ну, ежели в бок плыть – к закату или встречь солнца?

– Положение по долготе определяется, исходя из скорости судна и времени в пути.

– Дал же вам Бог такую ученость! – с демонстративной завистью констатировал Митька.

– Может, и ты навигации скоро обучишься, – улыбнулся Чириков. – По моей просьбе Беринг приказал взять тебя в плавание.

– Се ведомо мне, ваше благородие… – пригорюнился Митька. – О том говорить с вами хотел…

– Ну, говори!

– Не навычен я к морскому делу – отпустили б вы меня! Ну не лежит душа – хоть в бега иди!

– Эх, Митрий… – вздохнул Алексей Ильич. – Понимаешь, на борту должно быть два штурмана. Это чины морские, которые занимаются определением места корабля и прокладкой курса. У нас ни одного нет – не доехали они сюда. Писарь был с нами, так тот вообще…

– Помер дорогой? – догадался служилый.

– Не-ет, – покачал головой лейтенант, – но, может, и хуже того… Болтать не будешь?

– Обижаете, ваш-бродь!

– Знаю-знаю… В общем, когда в Охотске зимовали, сказал он «слово и дело» на капитана.

– Ух ты-ы! – вскинулся Митька. – И что ж?..

– А ничего! – усмехнулся Чириков. – Заковали его в кандалы и в Якутск под охраной отправили. С тех пор ни слуху ни духу.

– А господин капитан чо ж остался? – удивился служилый.

– Наверное, потому же, почему ему экспедицией нашей командовать доверили. Достоверно мне это не ведомо – чином не вышел, а слухи пересказывать тебе не буду.

– Писарь-то, видать, такое про капитана вашего прознал, что совсем невтерпеж стало, – хитро подмигнул Митька. – Сказывали ваши люди, будто они со Шпанбергом в Охотске все меха по округе скупили. За то комендант тамошний большую обиду на них поимел.

– Не нашего ума это дело, – закрыл «скользкую» тему Алексей Ильич. – Я про другое тебе сказать хочу. Штурманов на корабле не будет, писаря тоже. Капитан журнал писать не станет, а господин капитан-лейтенант не сможет, потому как в языке русском зело слаб. Без них грамотных на борту мичман Чаплин, солдат Белый да я.

– А лекарь?

– Вилим-то? Он наши дела творить не станет – по уставу не положено. Да и у него с русским письмом, по-моему, не очень. Короче говоря, на тебя надежда наша – писать за всех будешь.

– Сами ж сказывали: я как курица лапой! – использовал последний аргумент Митька.

– А ты куриц-то видел? – усмехнулся лейтенант. – Журнал вахтенный все равно перебеливать придется – начальству с помарками да кляксами сей документ не представишь. Только это, считай, половина дела. А коли мы с мичманом вдвоем всем заниматься будем, так нам и спать некогда. Так что я тебе не приказываю, а добром прошу: про бега не мысли и болеть, как Степан, не вздумай!

– Эх, жисть!.. – горестно вздохнул служилый.

– Ты, помнится, говорил, что на байдарах плавал. На море не укачивало? – поинтересовался Чириков.

– Как это?!

– Ну, не тошнило тебя, голова кругом не шла?

– Кажись, нет… – ответил Митька, не понимая, в чем дело.

– Вот и ладно! – обрадовался лейтенант.

* * *

Шестого июля команда Козлова работу свою закончила и большей частью покинула борт. Остались какие-то дела со снастями и приличное количество еще неперевезенного груза. Его перетаскивали батами и шлюпкой три дня. Приемкой груза и размещением его в трюме руководил мичман Чаплин, к которому и прикомандировали Митьку в качестве писчика.

В первый раз Митька его увидел, когда сопровождал караван Беринга из Большерецка в Верхнекамчатский острог. В пути мичман не суетился вокруг капитана, а держался в сторонке. На остановках он обычно первым делом доставал письменные принадлежности и начинал что-то писать или рисовать. На глаз он был чуть старше Чирикова – примерно Митькин ровесник. Кроме того, во внешности и манерах Чаплина не было аристократической утонченности, которая выдавала в лейтенанте потомственного дворянина. В общем, он был Митьке симпатичен, но познакомиться прежде не представлялось случая.

– А, Митрий! – приветствовал мичман нового подчиненного. – Наслышан о тебе. Сказывают, ты без учебы в грамоте горазд?

– Сподобил Господь, ваше благородие! – скромно признался казак.

– Да ладно тебе, – улыбнулся Чаплин, – хватит мне и «господина мичмана»! Или просто по имени-отчеству: Петр Авраамович меня зовут.

Капитан-то меня произвел в мичмана, а как в Петербурхе на сие посмотрят, покуда не ясно.

– Однако ж оценил господин Беринг труды ваши! – польстил начальнику служилый.

– А куда б он делся?! – пожал плечами неутвержденный мичман. – Мне и навигации делать, и журнал писать, и карты чертить, и офицерские вахты стоять. Оставь он меня в гардемаринах, так по Уставу одну полную вахту меня должны обучать штурманскому делу, обращению с мушкетом, с пушками и корабельному управлению. А ежели меня не по чину на унтер-офицерские дела поставить, то прямое нарушение выйдет! Так что и ты старайся, Митрий, – глядишь, в матросы выслужишься.

– Честно сказать, господин мичман, я бы пешком в сторонке постоял, – признался Митька. – Мне по жизни более десятника казацкого чинов не надобно. А во флоте вашем… Нешто матрос выше чинится, чем прислуга офицерская?

– По Уставу – конечно. Довольствие у матроса в три раза больше, чем у прислуги, – пояснил Чаплин и рассмеялся: – Однако ж, кто морду шире отъест, от судьбы зависит!

Девятого июля погрузка была закончена, и поздно вечером Митька писал черновик итоговой «декларации». Цифры получались для него запредельные:

муки – 810 пудов (более 13 т),

сухарей – 175 пудов (около 3 т),

круп – 66 пудов (более 1 т),

рыбы соленой – 23 бочки,

юколы – 80 вязок,

рыбьего жира – 45 пудов (около 750 кг),

мяса соленого – 21 пуд (около 350 кг),

воды – 20 бочек,

дров – 6 саженей (около 13 м?).

А еще загрузили немало бочонков с вином, но их количество осталось тайной даже для Митьки.

– Куды ж стока?! – спросил он мичмана. – Торговать, что ли, будем?

Чаплин рассмеялся и по памяти процитировал соответствующий раздел Устава морского. Оказывается, по этому уставу рядовому моряку, где бы он ни плавал, в месяц (28 дней) положено получить и съесть примерно 5 кг мяса, 1,6 кг рыбы, 18,5 кг сухарей, чуть больше 10 кг крупы и гороха, 2,5 кг масла, а также 770 г уксуса, чуть больше 600 г соли.

– А вино, оно тоже по уставу? – заинтересовался сухопутный служилый.

– Ага, – кивнул мичман. – Считай, по два литра в месяц на рыло положено. А уж пива, так того по три литра в день! Как уж там с вином у нас будет, не знаю, а вот пива вам не видать – где его тут возьмешь?! Ничо, водичку попьете…

Потом мичман долго перебирал свои и чужие пометки и записки, складывал, вычитал и диктовал Митьке результаты. Среди прочего выяснилось, что когда недостроенный бот сплавляли из Ушков на устье Камчатки, на нем вывезли 200 сум с мукой. Теперь на складе в Ключах, что возле Нижнекамчатского острога, оставлено 268 пудов (около 4,3 т) муки.

С вооружением дело обстояло тоже неплохо. На борт были взяты семь пушек, которые назывались фальконеты, 150 трехфунтовых ядер (примерно 220 кг), 59 шрапнелей, 200 мешков для пороховых зарядов – картузов, 10 бочонков пороха, 24 фузеи, полторы тысячи фузейных и 500 пистолетных пуль.

Митьке показалось, что пушек, пожалуй, многовато – ни в одном камчатском остроге столько нет! «Ну точно, на войну или на разбой повезут…» – безрадостно размышлял он по этому поводу. Однако все оказалось проще: есть в государстве Российском некая табель, в которой все прописано – где, чего и сколько быть должно. Вот на таком корабле должно быть четыре пушки. Но кораблей-то собирались строить два, и, соответственно, из самого Петербурга везли восемь пушек. Одну, правда, по дороге потеряли. Бот построили только один, ну и забрали на него все пушки – зря, что ль, тащили в такую даль?

После окончания погрузки Митьку на целый день прикомандировали к Федору Козлову, который трудился над составлением отчета о строительстве бота. Требовалось собрать все его рабочие пометки, переписать, посчитать и выдать итог: сколько каких досок, брусьев и прочих деталей пошло на постройку. Тут сухопутный служилый столкнулся с еще одной запредельной цифрой – гвоздей было истрачено 60 пудов (почти тонна)!

Десятого июля капитан Беринг приказал личному составу, согласно утвержденному им списку, перебраться на корабль и больше на берег уже не сходить.

Первый день прошел в немыслимой толкотне и суете. Капитан из каюты не показывался, офицеры и мичман занимались какими-то своими делами и были почему-то озабочены проблемой неба – чем-то им сильно мешала облачность. Рядовой состав занимался обустройством – дележом имеющегося в его распоряжении пространства. Матросы и солдаты пытались занять места поприличней, пристроить свои вещи подальше от посторонних глаз и рук. Сопровождалось это матерной руганью, которая при отсутствии поблизости старших чинов легко переходила в мордобитие. Вроде бы по должности обустройством должен был заниматься квартирмейстер, но он занял выжидательную позицию – пусть, дескать, сначала само устаканится, а потом разберемся. В какой-то момент прошел слух, что выдают корм, и у поварни образовалась давка. У младшего командного состава, естественно, на это время нашлись срочные дела в другой части корабля.

Митька довольно быстро понял смысл происходящего: идет притирка, выстраивание неформальной иерархии среди равных. Так всегда бывает, когда в артель или в отряд сходятся разные люди. Кто-то наглее и смелее, кто-то слаб, но может сдружиться с сильным или с двумя такими же слабыми, и это будет уже сила. В игру эту Митька решил не играть, пока его не трогают, – уж больно непривычная обстановка, в таких условиях легко ошибиться, а потом придется долго расхлебывать. Потому в дележе мест он не участвовал, в толкотню у поварни не полез, тем более что у него в мешке имелось несколько сушеных рыбин, так что можно было некоторое время продержаться.

На другой день прошел слух, что «время поймали» и что «теперь начнется». А еще стало повторяться слово «вахта». Хорошо это или плохо, понять Митька не смог, пока действительно не началось нечто. На палубе раздался колокольный звон – три тройных удара, а затем свист. Народ полез из кубрика наверх. Митька хотел к нему присоединиться, но Савелий дернул его за рукав:

– Без нас обойдутся! У нас дела поважнее имеются.

Этим более важным делом оказалась разборка на поварне. Судно считалось военным, и жить на нем полагалось по уставу. По этому уставу на корабле должно быть две поварни – капитанская и общая. В капитанской денщики готовят еду для капитана (в отдельном котле!) и офицеров, а в общей, соответственно, варят для всех остальных. В данном случае помещение было одно, и к тому же крохотное. Здесь едва помещалась плита, на которую можно было поставить два котла сразу. Готовить одновременно на всех было никак нельзя, поскольку матросы и солдаты были на продуктовом довольствии и должны были получать готовую пищу порциями – все по тому же уставу. Еще на берегу распоряжением капитана к ним приравняли мастеровых и толмачей. Причем ученику ботового дела Козлову, мореходу Мошкову и квартирмейстеру полагалось полторы матросских порции. Всем остальным (вышестоящим) по уставу порционное питание не полагалось, а полагались деньги на продукты из расчета: капитану – на четыре порции, капитан-лейтенанту, лейтенанту, лекарю и мичману – на две порции.

При таком раскладе в единственной поварне возникла «борьба за огонь». В том смысле, что денщик Шпанберга – здоровенный тупой детина – желал готовить еду своему хозяину, невзирая ни на что и ни на кого, поскольку лишний раз битым быть не хотел. Ему противостояли два денщика капитана, которые побаивались этого бугая, но чувствовали за собой право на лидерство. Савелий тут оказался как бы младшим по чину, и ему ничего не светило, однако он желал покормить своего лейтенанта – тот давно не ел горячего. При всем при том было совершенно не ясно, кто и когда будет готовить «общий котел», но о нем сейчас речь не шла.

Все объяснения и пояснения Митька слушал за дверью поварни, поскольку Иван, пользуясь правом сильного, просто всех оттуда выгнал. Он хотел хоть что-то приготовить, пока на палубе идет построение. У остальных, собственно говоря, желания были те же, и Митьку позвали в качестве подкрепления.

– Погодите, братцы, – почесал затылок казак. – Мне эти морские дела малость в диковину. Я верно уразумел, что у немца и у лейтенанта нашего чины разные, а по жратве пайки равные?

– Так и есть.

– Пайки-то равные, – усмехнулся один из капитанских денщиков, – а плата разная. На тебя, Савелий, если не угодишь, Лексей Ильич лишь глянет с укоризной, а Ваньку-то немец лупить будет от всей души – не поскупится.

– Ничо-о, у него шкура толстая! А Беринг ваш, сказывают, вообще редко дерется, верно?

– Верно-то верно, только радости с того мало! Как осерчает, может на день-полдня с ружьем поставить – и чтоб не шевелился. Или эксерсис какой с оружьем делать заставит – тыщщу раз без роздыху. Уж лучше бы дрался… Давай Ваньку прочь выкинем – вчетвером управимся!

– Не, робята, не пойдет такое дело, – принял решение Митька. – Иван, ясное дело, хозяину жалиться побежит. И присудят нам всем батогов – вроде как бунт устроили. Вы уж посидите где-нито в сторонке, а я с ним сам потолкую, а?

– Зашибет ведь!

– Не Бог, так бес мне поможет. Отвалите, потом покличу!

Денщики, недоверчиво косясь на Митьку, удалились за перегородку. Как только они скрылись, новоявленный мореплаватель сунулся в поварню:

– Иван, ты почто людей забижаешь? Один ты в неволе что ль?

– Пошел на хрен, – ответил детина, не оборачиваясь. – Убью!

– Может, и убьешь, конешно, – вздохнул Митька и вдруг зарычал, очень натурально изображая бешенство: – А ну, подь сюды, падла!!!

– Чо-о-о?!!

Тут уж Митька рассусоливать не стал – левой уцепился за косяк двери, правой дотянулся, ухватил за одежку и что было сил рванул Ивана на себя. Тот был, наверное, на пуд тяжелее, однако такого не ожидал – подался назад и по инерции вывалился в узкий проход. Пока он соображал и собирался взъяриться, Митька влепил ему пару прямых по корпусу. Потом придержал левой за волосы, а правой добавил снизу под ребра. Негромко хрюкнув, противник сполз по стенке на пол. Митька подождал немного и опустился рядом с ним на корточки, погладил ладонью по голове:

– Не гневись, Ваня, не надо. Ты ж простых слов не разумеешь, верно? Вот и приходится с тобой… по-немчински балакать. На кулачках ты со мной не управишься – мне бес помогает. И доносить хозяину не надо – меня ж сам Беринг сюды назначил. Давай лучше дружно жить, а? Ежели кто тебя забидит, мне скажешь, ладно? – Митька поднялся, протянул руку: – Ну, вставай, друг!

После некоторого колебания денщик руку принял и с немалым трудом поднялся на ноги:

– Ох-хо-о… Эко ты…

– Говорю ж: мне бес помогает!

– Шуткуешь… А чо оне?!.

– Да ничо! – успокоил его Митька. – У нас сказывают: коли сам живешь, и другим жить давай. Я так мыслю: коли ты сюды вперся, так вари кашу на всех – и на капитана, и на обоих лейтенантов. Не закипело еще?

– Не-а…

– Ну, так ты воды малость долей и крупы еще сыпани! А во второй котел давай юколы покрошим – мясо-то долго вариться будет.

– Никак не можно! – воспротивился денщик. – Се ж господские запасы!

– Ты людям поможешь, а они – тебе, – ласково заверил Митька. – По дружбе и сочтетесь запасами.

– Сочтешься с ними… – буркнул Иван.

– Не ссы: ежели чо, я рассужу! – Сухопутный служилый продемонстрировал свой заскорузлый кулак. – Внял ли?

– Ну, внял…

С палубы вновь донесся звон – один удар колокола. Митька призвал обратно удаленных денщиков. Мир среди командирской обслуги был закреплен рукопожатиями, после чего один из капитанских денщиков принялся резать на доске сушеную рыбу, другой – подкладывать в плиту дрова и давать советы остальным. Денщик Чирикова остался как бы не у дел, и Митька решил этим воспользоваться:

– Слышь, Савелий, а чо там звонит-та? Эт зачем?

– Э-э, Митрий, да ты совсем сухопутный! Привыкай, парень, – теперь по сему звону вся жисть наша пойдет.

– Эт чой-та?

– Сушай да на ус мотай. Что есть время, разумеешь?

– Конечно, разумею, – пожал плечами Митька. – Утро, вечер, день, ночь, ну, еще полдень и полночь бывают.

– Это у вас, сухопутных, така хрень бывает, – усмехнулся Савелий, – а на море тока склянки!

– A-а, бутылки таки с песком, да?

– Ну да. Вот те склянки и били – два раза уже!

– Да ты чо?! – изумился служилый. – Ценная ж вещь, диковинная! Бить-то почто?! А вроде колокол звонил…

– От дурень-то! – засмеялся Савелий. – Никто те бутылки не бьет – и помыслить не моги! Их блюдут пуще зеницы ока!

– А бьют чего?

– В колокол звонить в потребное время называется «бить склянки», уразумел? Называется тока!

– Ну да…

– В обчем, чую, надо тебе с изначалу все растолковывать. Слушай давай. Коли времени взять негде, господа офицеры его сами ловят – ну, определяют то есть. На солнце или звезду какую плибор наводят. А как поймают, так все склянки переворачивают – и большие и малые. Пока в большой песок один раз пересыплется, малую восемь раз перевернуть надо. А как малую склянку переворачивают, так в колокол звонят – каждый раз по-иному. Восемь склянок иначе будет «вахта». Опосля того без перерыву все сызнова – одна склянка, две, три…

– Мудрено, однако! – почесал затылок Митька. – А по первости, кажись, как-то иначе звонили…

– Знамо дело, – кивнул Савелий. – Били три тройных вместо восьмой склянки шестой вахты. Оно же будет начало первой вахты новой сутки. Так полдень обозначен, чтоб кто не попутал.

– И долго нам сей звон слушать? – тоскливо вздохнул казак.

– А всегда, милай! – рассмеялся денщик. – Сколь на корабле будем, столь и слушать станем. По склянкам тута вся жисть ведется.

– Вот ведь докука, – совсем приуныл служилый.

– Ничо-о! – усмехнулся Савелий. – Не ты первый, не ты последний. Обвыкнешься. Да и мнится мне, будто нам с тобой вахты не стоять, по мачте не лазить – у нас иная забота.

* * *

Построение на палубе закончилось тем, что половина народа отправилась в кубрик, а остальные были распределены по работам со снастями и с корпусом. Пара матросов стала мыть палубу: один таскал ведром на веревке воду из-за борта и лил ее на настил, другой возил по мокрому пучком обрывков канатов. Снизу послышался мат – кое-кому стало капать на голову. Немедленно был призван конопатчик, которому приказано неисправность устранить.

Как позже выяснил Митька, конопатить швы – занятие на корабле постоянное и бесконечное. Подтекать начинает то здесь, то там, а то и в нескольких местах одновременно. Причем, если течь не заделать сразу, она усиливается, растет и простой конопаткой ее уже не остановить.

Впрочем, позже Митька много чего выяснил. А пока его призвали на работу – писать очередной «диктант». Старший командный состав при отсутствии капитана, но с участием мичмана и лекаря, обсуждал расписание судовой службы в сложившихся условиях, а Митька должен был фиксировать принятые решения. Дело происходило на палубе, поскольку иного места, где бы могли одновременно разместиться шесть человек, на судне не имелось, кроме кубрика, конечно.

Для начала расписали вахты – в сутки каждому по две, кроме лекаря. Как оказалось, для Беринга это необязательно. Тут имелась «тонкость», которую Митька понял не сразу. Оказалось, что «капитаны» бывают разные. Для Беринга «капитан» – это звание, по которому платят жалованье вне зависимости от того, чем он занимается. А есть должность – капитан, то есть тот, кто командует кораблем. По табели и уставу вот таким судном – ботом – офицер в звании капитана первого ранга командовать не должен, тут хватит лейтенанта или даже кого помельче. Однако капитан Беринг командует экспедицией, а она, по сути, вся вот тут на судне и есть…

Другая закавыка возникла с Кондратием Мошковым. Этот коренастый немногословный мужичок происходил из архангельских поморов. Царевым указом он лет пятнадцать назад был переведен в Охотск для установления морского пути на Камчатку. Грамоты он не знал, с приборами, кроме компаса, обращаться не умел, однако имел немалый опыт плаваний в здешних водах. В принципе он вполне мог самостоятельно командовать таким парусным судном, как бот «Святой Гавриил». При всем при том, числился Мошков «мореходом», а этот чин ни в уставе, ни в табели не прописан, и, соответственно, доверить ему командование военным кораблем никак было нельзя. В конце концов сошлись на том, что Кондратий будет помогать вахтенным офицерам «по надобности».

Далее прошлись по рядовому составу – мичман зачитал поименно, кто из солдат и матросов какую вахту стоять должен. Помимо общих работ были и индивидуальные: круглосуточно вахтенные должны находиться у румпеля и у склянок. Слегка поспорили, чем занять солдат в таких условиях. Решили, что под командой квартирмейстера и барабанщика они будут наводить чистоту, заниматься упражнениями со стрелковым оружием и пушками, поскольку канониров на борту не имеется. Митьку это позабавило: получалось, что на военном корабле рядовой может находиться лишь в трех состояниях – спать, принимать пищу или что-то делать под командой.

Потом добрались до самого главного – харчевания. Поскольку Митька с обстановкой в поварне был знаком, ему приказали доложить, что знает. Потом долго судили-рядили и в конце концов порешили, что готовить еду придется в три захода: на всех, кто получает готовую пищу (тридцать два человека); на лейтенантов, лекаря и мичмана (четыре человека) и отдельно для капитана. Это, конечно, неудобно, но иначе потом не счесть, кто сколько проел, а для отчетности это обязательно. Митька уже привычно «подвел баланс», и он у него не сошелся: «Шестерых не хватает. Куда делись? И где, собственно, я?» Впрочем, он довольно быстро вспомнил, что эти шестеро – денщики или офицерские слуги, которые «в штат не входят».

– Кхе, гмы… Ваши благородия, позвольте вопросить…

– Ну?!

– А эта, мы-то как же? Ну, которые при господах офицерах?

Реакция командования была разной: Шпанберг обругал его за дурацкий вопрос, Чаплин рассмеялся, поскольку денщика не имел, а Чириков поскреб затылок под шляпой:

– А и верно: что ж с вами делать-то? Деньги на вас отпущены…

Проблема оказалась сложной. Офицерским слугам порционного довольствия не полагалось, но их хозяева получали по 50 копеек в месяц «на денщика», а капитан так даже на четырех сразу. Вопрос: по каким ценам считать, из какого «котла» кормить? Не из офицерского же! Выход предложил Шпанберг: пускай это решает сам Беринг, поскольку у него денщиков больше всех.

Последнюю «роспись» решили не перебеливать, а сначала ознакомить с ней капитана. По старшинству идти с докладом должен был Шпанберг, но он отказался, заявив, что Митькины каракули не разбирает. Пришлось отправляться все тому же Чирикову.

Дважды пробили склянки, прежде чем лейтенант выбрался из капитанской каюты. Как оказалось, Беринг в целом «роспись» одобрил, но внес поправки: готовить себе повелел в одном котле с прочим командным составом, «коли от них возражений не последует», а денщиков приравнять к матросам и кормить из одного котла с ними. При этом порядок принятия пищи устанавливается такой: первыми получают харч на троих Федор Козлов, Кондратий Мошков и квартирмейстер Иван Борисов. Остальные получают корм тоже не индивидуально, а на четырех человек выдается один бачок. При этом по возможности следует соблюдать очередность: матросы – солдаты – все остальные. Денщики же едят последними, вместе с поваром. А мичману Чаплину предписывалось проследить, «чтоб без обид было». На «командирский» котел Беринг рекомендовал поставить своего денщика Григория «безвахтно», потому как он «мне угодные блюда готовить обучен».

В течение этого дня и двух следующих судовой быт постепенно приходил в норму. Правда, Чаплину пришлось помучиться с подбором поваров: среди тех, кто бывал в дальних плаваниях, желающих не нашлось, а те, кто не бывал, плохо представляли себе работу в поварне во время похода.

Тринадцатого июля в шлюпку спустились четверо гребцов и квартирмейстер. С носа им бросили толстый канат и стали поднимать якоря. Эти штуки, когда они показались из воды, Митьке очень понравились, поскольку столько железа сразу – одним куском – он еще не видел. Поднятые якоря закрепили с двух боков на наружной обшивке носа. Случившийся рядом матрос не без гордости сказал, что в малом якоре девять с половиной пудов (около 155 кг), а в большом – аж десять с половиной (около 170 кг)!

– Эт что же, с самого Петербурха тащили?! – изумился Митька.

– А то! Шесть таких якорей да восемь пушек!

– Да как же такое возможно?!

– А так и возможно, – пояснил матрос, – кровью-потом да пердячьим паром! Они уж проклятыми стали – столько на них матов положено.

– И не жалко такое богатство в воду бросать? – продолжал приставать новичок. – А вдруг потеряются?

– Ежели потеряются, – ухмыльнулся мореплаватель, – тогда нас жальчее будет. Так и будем по морю плавать, пока не перемрем или на берег не выкинет.

Шутка Митьке не понравилась: осадка у груженого корабля была больше двух метров – к берегу на таком не причалишь.

По команде квартирмейстера гребцы налегли на весла, канат натянулся, и бот медленно тронулся вниз по течению. День был туманный, промозглый. Ближе к вечеру, как раз по большой воде прилива, проползли вдоль песчаной косы, выбрались из устья и оказались в море. Якоря вновь ушли в воду, а Митьку охватила тоска. До него только теперь дошло, что он оказался в этом плавучем человечьем муравейнике надолго и что уйти по своей воле отсюда нельзя. По сравнению с кораблем, со всеми этими вахтами и склянками, жизнь на суше казалась бесконечно вольной. Даже то, что не надо заботиться о пище, казалось ему еще одной мукой, несоразмерной платой за утраченную свободу.

Пока никто от него ничего не требовал, новоявленный мореход забился в свою нору под палубой, чтоб никого не видеть и чтоб его не видели. Там он прижался к перегородке, скрючился в позе эмбриона и стал смотреть в темноту перед собой:

– Ну, вразуми, тезка, как жить так можно?!

– Не знаю, Митя, – честно признался Дмитрий. – Я много раз задумывался, как люди вашего времени месяцами и годами плавали на парусниках и не сходили с ума. Так понять этого и не смог…

– Премного благодарен – утешил!

А на палубе били склянки – каждые полчаса. Это была нескончаемая пытка, не дающая ни уснуть, ни забыться, пронзительно-постоянное напоминание о том, кто ты и где ты. Зажимать уши, накрываться тряпьем бесполезно – колокол был добротным, и его звон проникал всюду…

Наверное, Митька все-таки заснул, потому что в какой-то момент, находясь в полной темноте, он обнаружил себя в ином состоянии – с острой потребностью справить нужду. Пришлось вылезать на качающуюся палубу. Мир вокруг оказался совершенно безрадостным: ветер надувал два прямых паруса и один треугольный, вместо неба была низкая сплошная облачность или такой высокий туман. Справа по курсу смотреть было не на что, а слева то появлялись, то исчезали в тумане плохо различимые бурые скалы.

Отправление серьезных надобностей организма, было еще одним издевательством корабельной жизни. Малую нужду можно справить с подветренного борта, стоя на палубе, а вот большую… Для большой нужды надо повиснуть над водой, держась руками за ванты – толстые канаты, которые удерживают мачту…

Впрочем, через день-два Митькина тоска потихоньку рассосалась. Все-таки он оказался в новой для него обстановке, осваивать которую было в общем-то интересно. Он узнал, к примеру, зачем нужен лот, как измеряется скорость судна, что такое «узел» и «морская миля». Запоминал он все с лету и соображал быстро, чем снискал благорасположение своих информаторов и начальства.

– Эх, – сказал однажды Чаплин служилому, – к делу бы тебя пристроить! Так ведь и пером скрипеть кто-то должен. А жаль – у нас со служителями прямо беда…

– Что за беда-то, господин мичман? Может, пособлю чем?

Произнес это Митька робко, как бы стесняясь выражать искреннюю преданность и бесконечное желание помочь. Он понимал, что такой вопрос почти офицеру по званию от рядового может быть воспринят как наглость и дерзость. С другой стороны, командиры знают, что он пользуется если и не покровительством, то, по крайней мере, благоволением Беринга, а это, наверное, здесь чего-то стоит. Вот Митька и попытался выяснить, чего это стоит и за кого, собственно говоря, его здесь держат.

– Ты-то? – задумчиво посмотрел на казака Чаплин. – Может, и пособишь, пожалуй. Пойдем, в сторонке потолкуем – у меня малость времени есть.

Никакой «сторонки» на открытой всем ветрам палубе не нашлось. В итоге они оказались в каюте, где размещались мичман и лекарь, который сейчас занимался своими делами где-то в кубрике. Чаплин уселся на койку, а Митька испросил разрешения пристроиться на корточках у двери – стоять, упираясь головой в потолок, было крайне неудобно.

– Тебе, небось, еще невдомек, Митрий, что на флоте всяк своим делом заниматься должен и никаким другим.

– Чо ж невдомек-та, господин мичман? У вас тут все чудно, аж тоска берет. Сплошной рехламент и неволя!

– Это кому как. Многие за двадцать лет службы так привыкают к распорядку, что потом без него мучаются.

– То представить немудрено, – согласился Митька. – Не все холопы на волю рвутся, многим и под хозяином хорошо. Он и накажет за дело, он и накормит, а то и защитит.

– Ты прямо филозоф, Митрий! – улыбнулся мичман. – По ведомости, коли помнишь, у нас на борту восемь матросов и десять солдат.

– Помню, конешно, господин мичман. Не разумею только, куды ж солдат столько?

– А это все устав, Митрий! Матрос на флоте должен работать с парусами, иные обучены стоять вахты у штурвала и склянок. С оружьем – с фузеями да пушками – матрос обхождения не знает, на то есть солдаты и канониры. Течи устранять, паруса чинить, по дереву или железу ладить им тоже не положено – на то мастеровые на судне имеются.

– С этими мне внятно. А солдаты на что? Воевать-то с кем? Сколь лет на Камчатке прожил, а не припомню, чтоб по морю какой ворог плавал – киты да моржи с тюленями только.

– Так капитан порешил. Понимаешь, пока мы через Сибирь ехали, всех людей бывалых расспрашивали. И сказывал нам бывший приказчик анадырский, будто живут на краю земли чукчи – зело немирный народ. Вот из опасения за тех чукчей солдат столько и взяли. Не дай бог в их земле зимовать придется.

– Наслышаны мы про них, ох наслышаны…

– Вот и считай теперь: коли два матроса при румпеле стоять будут да два на склянках через вахту, на паруса четверо останутся. Людям есть да спать надобно, а потому получается, что более двоих зараз на паруса не поставить. Хорошо, если фордевиндом идем или в штиле стоим, а если галсы менять каждую склянку надобно?

– Чо ж капитан-та мыслил? – резонно поинтересовался служилый.

– А бог его знает! – вздохнул мичман. – Расклад-то по служителям он с нами не обсуждал. А теперь вишь что получается…

– Во смех-то: народу на корабле – не протолкаться, а дело творить некому! – удивился служилый.

– В том-то и беда, – согласился Чаплин. – Надо б солдат к матросскому делу приспосабливать, иначе плыть мы будем до первого шторма. А там – рыб кормить отправимся.

– Так научи людей, Петр Аврамыч, – наивно посоветовал Митька. – Дело-то, кажись, обчее. Ить все потонем!

– А без приказа не могу, потому как нарушенье устава кругом выйдет, – объяснил мичман. – С сей бедой ходили мы с лейтенантом к Берингу. Однако ж не внял капитан – обругал нас и выгнал…

Митька задумался: играть ли ему в предложенную игру, а если играть, то как? Его явно втягивают в разборки между высшим командованием, считают, что он имеет какое-то влияние на Беринга. Это, безусловно, льстило его самолюбию, и он решил, что играть, конечно, надо, но лучше сильно не мудрить – чем меньше врешь, тем к правде ближе.

– Кажись, никто нас тут не слышит, господин мичман? – робко поинтересовался служилый.

– Сейчас – нет. Сказать что-то хочешь, Митрий?

– Не я хочу, а бес мой.

– Бес?! – удивился Чаплин.

– Да прозываю я его так, а кто он на самом деле, не ведаю, – пояснил казак. – Слушать будете?

– Давай послушаем.

– Ладно, – резко сменил тон Митька. – Ты для чего мне это рассказываешь, Петр Авраамыч? Решил, что я Берингу на ушко дельные слова нашепчу? Точнее, проверить желаешь, нашепчу или нет?

– Да кто ты такой, Митрий?! – вскинулся мичман. – Как смеешь?!

– Скажу, таиться не буду, – злобно улыбнулся служилый. – Смею потому, господин мичман, что человек ты, кажись, хороший. А на чины и званья плевать я хотел! В Большерецке на меня смертный сыск объявлен. О том господин Беринг знает. Только не ведает он, что страхом меня не повязать. Не боюсь я более никого и ничего. Я, считай, помер уже. Однако ж обещано мне капитаном, коли благополучно сплаваем, от вины меня избавить, от клевет вражьих оборонить. В се обещанье я не верю. Может, и оборонит, а может, приказчику отдаст за ненадобностью. Вот я тебе, Аврамыч, все сказал – как на духу. Дальше зри сам, дружить со мной али как!

Чаплин смотрел на подчиненного с удивлением и даже некоторым испугом: эмоциональная и интеллектуальная загруженность его сообщения явно не соответствовали представлениям ученика Академии о дремучем невежестве сибирских служилых.

– А к Берингу я напрошусь – хоть прям щас! – добил его Митька. – И про матросов скажу! Коль меня капитан послушает, ты, господин мичман, от матросской службы меня уволь – не лежит душа!

– О тебе речи не было, – растерянно пробормотал Чаплин.

Высочайшее разрешение было получено, и обучение началось. В первую очередь оно затронуло подвахтенных солдат. Очень быстро выяснилось, что охотников добровольно «сменить профессию» нет. Чтобы работать с парусами – поднимать, опускать, менять их положение, – человек должен как минимум запомнить полтора десятка названий снастей и хоть немного понимать их устройство. Парусов было только пять: три косых – гротсейль, фоксейль, клифоксель и два прямых – бифоксель и топсель, а вот снастей для манипулирования с ними – гораздо больше, и все имели свои названия. Солдаты их упорно путали, хватались не за те веревки, начинали травить то, что надо было выбирать, и так далее. Командирские взывания о том, что все мы «в одной лодке» и судьба у нас общая, никакого отклика не получали. Рядовой состав плыть куда-то в неизвестность ни малейшего желания не имел (да и откуда ему было взяться?!) и уж тем более не желал стараться сверх регламента ради какой-то возвышенной цели. Пришлось применить испытанный способ улучшения памяти и усиления радения рядовых служителей. До кошек или шпицрутенов, правда, дело не дошло, хватило и линьков – веревок с узлом на конце. Удар таким линьком по голой спине кожу не рвал, но оставлял приличный рубец…

* * *

Потянулись дни корабельной жизни, которые поначалу размеренными назвать было никак нельзя. Начал свою жизнь и вахтенный журнал.

В этом журнале должны записываться за каждый час направление ветра, курс, скорость хода в узлах и дрейф корабля; в конце суток, то есть в полдень, указываться широта и долгота, склонение компаса, пройденное расстояние. Кроме того, должны были быть перечислены паруса, которые нес корабль в каждый момент, все замеченные береговые ориентиры, течения, состояние погоды, любые мало-мальски значительные происшествия и так далее. Помимо этой заботы была еще мелкая докука – управлять, собственно говоря, кораблем. Причем не просто вести его, а вести, придерживаясь, по возможности, генерального курса.

Замысловатость этого дела Митька оценил довольно быстро и не мог надивиться ловкости своих командиров. Двигаться прямо туда, куда нужно, парусное судно могло только в случае, если ветер дул в этом «нужном» направлении. Такое совпадение случалось, конечно, редко. Обычно ветер дул под каким-нибудь углом. Поднимая и опуская паруса, закрепляя их под разными углами, можно было продвигаться вперед при любом ветре, даже встречном, но… с разной скоростью. То есть корабль плыл как бы зигзагами – то в одну сторону, то в другую, меняя курс и переставляя паруса. Иногда случалось за сутки непрерывного движения продвинуться вперед на шесть или восемь миль, а как-то раз получилось больше ста. Всеми этими зигзагами руководил вахтенный офицер – он отдавал команды рулевому и матросам. А в паузы диктовал Митьке текст для судового журнала. И служилый, прилепив воском чернильницу к доске, чтобы не убегала при качке, писал, писал, писал… И не было ему дела до морских просторов и таинственных берегов, проплывающих мимо.

На палубе обычно было холодно, мокро и ветрено, поэтому капитан Беринг руководил походом преимущественно из каюты. Правда, в не очень плохую погоду он поднимался наверх и лично принимал рапорт сменяющегося вахтенного. При этом он забирал себе перебеленные начисто листы судового журнала за предыдущие сутки, и больше их никто не видел. Как только это случилось во второй раз, лейтенант и мичман не на шутку обеспокоились и устроили в лейтенантской каюте военный совет с участием Митьки. Последнему все время пришлось просидеть у двери на корточках – больше было негде.

Молодые командиры решили впредь дублировать судовой журнал, чего бы это ни стоило. Причем не держать это в тайне – пусть капитан знает, что существует копия главного судового документа, распоряжаться которой он не имеет права. Если он откажется эту копию заверять, то, в случае чего, за ее точность перед высшим начальством ответят трое присутствующих.

– Что скажешь, Митрий?

Было совершенно ясно, что «нижнего чина» Митьку зовут присоединиться к одной из двух противостоящих групп офицеров. Причины для отказа он не нашел, а потому сказал:

– Ох-хо-хо… Вы, ваш-бродь, кажись, все верно мыслите. Немцам веры нету – им бы до дому скорее! Случись с кораблем беда какая, враз назад повернут.

– Они и без беды повернут, как только повод усмотрят. Мы, дескать, невиноватые, то – воля Божья! – зло сказал Чаплин. – Вон, семнадцатого дня что было!

– Я думаю, он не со зла, – усмехнулся Чириков. – Ошибся просто…

– Ошибся он…

Мичман и лейтенант имели в виду инцидент, случившийся через несколько дней после отплытия. Шпанберг принял вахту у Чирикова, при этом его доклад пропустил мимо ушей или не понял, поскольку он был сделан по-русски. Сам Шпанберг потом сдавал вахту Чаплину и делать полный доклад младшему по чину не счел нужным. Однако мичман набрался смелости, принять вахту отказался и попросил показать записи. Из предъявленных каракулей однозначно следовало, что корабль находится на широте, которую прошли вчера, а по долготе – в глубине суши. Дело происходило в присутствии Беринга, и разразился скандал – капитан высказал капитан-лейтенанту много хорошего на двух языках, причем в присутствии подчиненных. А кончилось дело тем, чем и должно было кончиться, – Шпанберга просто освободили от вахт. Лейтенанту и мичману оставалось лишь гадать: этот датчанин дурак или наоборот?

– Забудь о нем, Петя, – посоветовал Чириков Чаплину, – не злись впустую: плетью обуха не перешибить! Лучше послушаем, что Митрий скажет.

– Чо говорить-та, ваше благородие… – вздохнул служилый. – Коли желаете, буду писать день и ночь. Мне вас подводить не с руки – знаете, поди. А ежели думой моей интересуетесь…

– Говори, говори!

– Ты ж молодой еще, ваш-бродь, да и Петр Авраамыч не старый! – воскликнул Митька. – Почто ж вы себе службу портите – поперек начальства идете? Ну, указ государев… Он вам больше, чем немцам, нужен? Они ж главные, вот пусть и исполняют! А ваше-то место с краю! Иль мыслите, что за службу честную пожалует вас государыня? Может, конечно, и пожалует, тока не вас, а их – немцев то есть. Вот, помню, у нас в остроге…

– Ну, ты, Алексей, нашел помощника, – перебил, поморщившись, Чаплин. – Филозоф натуральный!

* * *

Дни шли за днями – похожие и разные. Менялся ветер, менялся контур берега слева по курсу. Человек другой страны сказал бы, что погода всегда была плохая, а камчатский житель Митрий Малахов не мог надивиться на доброту Божью – ни те штормов свальных, ни дождей неизбывных. В общем, плыли, виляя туда-сюда, но от берега не удалялись. Бывало, и стояли день-два, когда ветер совсем стихал. Митька так насобачился, что в спокойные дни судовые записи, казалось, мог вести без участия начальников. Правда, таких дней было немного, а когда они выдавались, работы Митьке только прибавлялось – его придавали матросу Белому или квартирмейстеру для составления ведомостей расхода продуктов. Сколько чего имелось в наличии и сколько истрачено, зафиксировать было нетрудно, однако разложить расход по разным «категориям» личного состава было делом весьма мудреным.

Вахтовое расписание, конечно, сбилось, а потом как-то снова наладилось. Количество матросов и солдат, нужных для работы с парусами, зависело от ветра, от того, как часто приходится менять курс. Если шли спокойно, то почти всех матросов отправляли на отдых, а при авралах на палубу свистали всех. Официально на вахтах сменялись Чириков и Чаплин – через одну. Митька, хоть и был человеком сухопутным, быстро понял, что мичман и лейтенант, воспитанники столичной Морской академии, не далеко бы уплыли, если б не служилый человек Кондратий Мошков.

Старый мореход, а было ему лет сорок, человеком оказался странным. Он не обзавелся на судне ни врагами, ни друзьями-приятелями. Он не лебезил перед начальством, никогда ничего не просил и приказов не исполнял. Не исполнял приказов он потому, что ему их никто не отдавал – он сам всегда оказывался в нужное время в нужном месте. Казалось, все, что происходит с судном, его волнует очень слабо – он озабочен только своей коротенькой толстой трубкой-носогрейкой, с которой не расставался. Лейтенант и мичман вели судно в незнаемых водах, где течения, ветры, мели и скалы совсем не те, что на Балтике. Они казались городскими детьми, попавшими в джунгли. А Кондратий, похоже, был дома.

Митька пытался разговориться с Мошковым «по душам», но ничего у него не вышло, даже в обмен на половину пайковой чарки водки. Кондратий был замкнут от людей, зато открыт Божьему миру: он феноменально умел чувствовать обстановку. Ветер, волна, изменение глубины по лоту, может быть, запахи или просто интуиция позволяли ему ориентироваться даже при полном отсутствии видимости. Чириков с Чаплиным проделали несколько рискованных опытов и убедились, что Кондратий не ошибается. С тех пор его советы они не обсуждали, а просто им следовали. Правда, в минуты сомнений Мошков иногда мог честно сказать: как лучше, не ведаю, положитесь на волю Божью!

* * *

Пятого августа лил непрерывный дождь. В шестом часу вечера он прекратился, и в пяти милях показался берег – высокая земля прямо по курсу. Курс сменили и пошли вдоль берега, обходя губу. В эти сутки прошли двадцать шесть миль.

На следующий день при спуске кливера порывом ветра у топселя порвало фал. В полночь, как записал Митька, «ветер велик был, и лежали под одним гротом». Дело было в семнадцати милях от берега, простиравшегося на юго-юго-восток. С двух часов ночи ветер начал крепчать, скорость хода увеличилась до шести с половиной узлов узла, а в пять часов утра достигла почти восьми узлов. В этот момент держали курс на восток-тень-юг.

Накануне по команде было доложено, что воды осталось в обрез – всего одна бочка. Идти в неведомую даль с таким запасом было рискованно – здесь места для стоянки не слишком удобные, а дальше могут быть еще хуже. Капитан Беринг приказал пополнить запас при первой возможности и тем окончил свое участие в разрешении проблемы. Чем он занимался все время плавания, было совершенно неясно. Митька пару раз по делам заходил к нему в каюту, но на столе заметил только засаленный том латинской Библии и рисованный портрет какой-то бабы – жены, наверное. Капитан-лейтенант Шпанберг приказ конкретизировал – в том смысле, что повторил его, адресуясь конкретно к лейтенанту Чирикову, после чего тоже вышел из игры. Митька к нему в каюту не заходил – делал вид, что робеет, а на самом деле брезговал. Ему хватало рассказов шпанберговского денщика Ивана…

На пятой вахте того дня Чириков взял курс к берегу, и к шести часам утра судно приблизилось «к углу гор каменных», которые «простираются… на восток, высоки зело и круты… как стены, а из падей, лежащих меж гор, ветер переменяется… Шли от берега гор каменных в двухста саженях. Зашли меж гор в губу… и легли на якорь».

В одиннадцати утра на разведку отправился Чаплин на шлюпке. Как потом записал Митька, ему удалось найти «…озеро от растаявшего снега и два ручья, на западной стороне губы течет с горы крутой в самой близости, где ботом встали, из которого воду брали. А губа немала глубины, и видели жилища или становище людское…»

На другой день – седьмого августа – было облачно «с просиянием солнца». В полдень восемь солдат во главе с Чаплиным отправились на шлюпке к берегу за пресной водой. Чириков просил по возможности описать бухту. Петр Авраамович ухмыльнулся и кивнул в сторону Митьки. Тот вполголоса (но чтоб слышали!) помянул всех святых. Молодые командиры понимающе заулыбались.

Заливать водой десятиведерные бочки, забивать в них крышки, а потом грузить в шлюпку оказалось делом нелегким и не быстрым.

– Ну что, Митрий, – сказал мичман нештатному писарю, – будешь бочки катать со служителями или со мной погуляешь?

– Петр Аврамыч, ты аки дите малое… – демонстративно вздохнул Митька. – Все б те службу государеву править, нет бы о душе подумать! Ну куды мы пойдем?!

– Берег и бухту описывать!

– Угу… – кивнул служилый. – Мореход наш Кондратий море нутром чует – эт у него от отцов-дедов. А я землице чужой внимаю. И чую: не будет здесь добра! Давай, вон, за камнем на травке посидим, Богу помолимся – оно и ладно станет!

– У меня приказ, Митрий!

– Э-э, Аврамыч, сказки не сказывай, – возразил служилый, – приказу такого те не отдано. Верно?

– Ну да…

– Может, ты в каких морских батальях участвовал – то мне не ведомо, – продолжал казак. – Может, с пушек во вражьи корабли стрелял… А я за ясаком по иноземцам хаживал. Жилье ихнее кинутое видывал и беглых ясачных сыскивал. Хошь верь, хошь на хрен пошли, а тока мнится мне, что здешние чухчи тута и есть. Зрят на нас да стрелы к лукам ладят.

– Где?! – начал озираться мичман.

– А где хошь! Может, там иль там! – показал рукой Митька. – Увериться желаешь?

– Мы не сделали им ничего плохого!

– А почто оне разбежались? – резонно спросил служилый. – За чужие грехи ответ держать желаешь?

– Но, раз мы сюда попали, надо описать берег! – уже не так уверенно возразил Чаплин. – Надо же использовать стоянку!

– Ох-хо-о-о… – вздохнул служилый. – Прям беда с ентими столишными… Ну, давай погуляем. Тока по видному месту, чтоб стрелой не достали. От меня далече не отходи, рядом будь.

– Давай возьмем солдат! – предложил мичман.

– Ты шуткуешь, Аврамыч?! Это ж чухчей земля!

Во времена Атласова каждый казак таскал с собой кольчугу или латы. Самый завалящий железный доспех все-таки весьма эффективно защищал от стрел и копий с костяными или каменными наконечниками. Митька принадлежал к «мирному» поколению, которое уже не воевало с аборигенами, а просто било их по мере надобности, расписывая в «отписках» кровавые сражения с «изменниками». Теперь он пожалел, что пропил в свое время старую ржавую кольчугу, оставленную ему отцом. Однако все обошлось. Чукчи, если они и были поблизости, терпеливо ждали, когда чужаки уйдут.

До полуночи служителям удалось заполнить и перевезти пятнадцать бочек, а утром – остальные пять. После этого – в двенадцатом часу дня 8 августа – бот поднял якорь и пошел параллельно берегу на восток-тень-юг. И без того не слишком сильный ветер постепенно стихал, и к утру установился полный штиль.

Позже Чириков записал: «В седьмом часу по полуночи увидели лотку, гребущую от земли к нам, на которой сидит людей восемь. И пригребши близко к боту нашему, спрашивали, откуда мы пришли и чего ради. А о себе сказали, что они чукчи. А как мы стали призывать к судну на недолгое время, пристать не смели. Потом высадили одного человека на пузыри, сделанные из нерпичьей кожи, и прислали к нам для разговора. Который приплыл к нам на пузыре, сказывал нам, что живет их чукч по берегу многолюдно, и сколько земля простирается в восточную сторону, не знают, а про русских людей давно слыхали, а Анадырь река далече от них на запад. Про острова сперва не сказывал, а потом сказал, что есть остров, который в красный день, отшед-де недалече отсюда к востоку, с земли видать. И возвратившийся на пузырях на лотку свою, уговорил товарищей пристать лоткою к боту нашему. И приставали на самое малое время, а в бот к нам не пошли. А лотка сделана из кожи сиучей и из других морских зверей. А говорили с ними толмачи наши коряцким языком. А сказывают, что мало меж собою речь признавают и за тем потому от них осведомитца подлинно, о чем потребно, не могли».

Встреча с местными жителями, конечно же, обернулась для Митьки новой писаниной. Капитан Беринг решил составить подробный протокол опроса, чтобы в дальнейшем не было разногласий, и заверить его свидетелями. Черновик документа он составил собственноручно. Естественно, перебеливать пришлось мичману, как обладателю самого красивого почерка. Результаты своих художеств Митька решил сначала продемонстрировать Чирикову, благо вахты все еще были свободными – корабль стоял в штиле. Он сунул было нос в офицерскую каюту, но, углядев там двух начальников сразу, решил исчезнуть. Это не удалось: его ухватили ловкой рукой за полу и втянули в узкое пространство:

– Куда?! Нет уж, стой, раз пришел! Говори, что хотел!

– Дык, Алексей Ильич, неловко мне… Ну, господин мичман тута…

– Говори при нем – что у тебя за тайны такие?!

– Дык, Петр Авраамыч – человек хороший, почто ж его заботить лишку? Люди сказывают, кто меньше знает…

– Давай, дело выкладывай, – приказал лейтенант, – а то опять попусту болтать начал!

– Воля ваша, – Митька перестал лебезить и кривляться, сделался серьезным. – Сесть дозвольте, ваше благородие, – стоять тут неловко.

– Садись, конечно.

Служилый привычно опустился на корточки у двери и посмотрел на присутствующих. Он еще раз прикинул, стоит ли говорить об этом, мысленно махнул рукой и начал:

– Хотите верьте, ваш-бродь, хотите смейтесь, а только мнится мне, будто я речь чухотскую понимаю.

– …Твою мать, Дмитрий! – возмутился Чириков. – Что ж ты раньше молчал?! Мы ж двух толмачей с собой везем!

– Ваш-бродь, вот вам крест святой, – истово заявил Митька, но креститься не стал, – того не ведал раньше. Только се дни уразумел – самому дивно!

– Что, опять бес тебе помогает?

– Не, ваш-бродь, кажись, не бес это…

– Таких чудес не бывает, – заявил мичман. – Митрий, не делай из нас дураков, а то кошек схлопочешь!

– Прощения просим, ваш-бродь, про чудеса я слова не молвил. Помните, я сказывал вам про года свои малые?

– Ну да, вместе с матерью ты несколько лет прожил в ительменском улусе, а потом вы вернулись в русский острог – так что ли?

– Так, да не совсем. Сказывала мать, что с дитем – со мной, значит – вернулась к своим в острожек. Опосля отдали ее в жены о ленному коряке. Того после мы с ней не в земляной юрте жили, не в балагане, а в шатре из шкур – зимой и летом. Помню, переезжали часто, шатер тот разбирали и по новой ставили. Олени, кажись, были – более ничего не помню. Однако ж люди сказывают: ежели дите неразумное чужих речей наслушается, потом понимать и говорить по-ихнему может. Так ли по науке-то?

– Кажется, так, – признал Чириков. – И что ж интересного ты понял сегодня? Толмачи неверно переводили?

– Ваш-бродь, люди сказывают, что у чухчей и коряк говор сходственный. Потому, коли один язык хорошо разумеешь, как-нито другой разберешь. А Иван с Яшкой по-коряцки самую малость кумекают.

– Наврали что ль?

– Врут, я мыслю, когда худое замышляют, – резонно заметил Митька, – а эти честно старались.

– Слушай, Митрий, – вступил Чаплин, – разговоров сегодня было много. В итоге получился документ, который, бог даст, в столицах начальство читать станет. Ты вот посмотри на него – не испачкай только! – может, добавишь чего?

Митька обтер о рубаху пальцы, взял лист и довольно быстро справился с коротким текстом, написанным красивыми буквами.

– Перво-наперво, ваш-бродь, уразумел я, что иноземцы сии русских прежде встречали и корабли видели. Недобрую, видать, память по себе оставили наши-то людишки.

– Да, чухчи и приставать сначала не хотели – гонца на пузырях послали. А что за пузыри? – поинтересовался Чириков.

– То, кажись, поплавки промысловые, – пустился в разъяснения служилый. – Берут веревку длинную, на один конец пузырь вяжут, на другой копье костяное – гарпун называется. Тем гарпуном моржа или кита цепляют да веревку с пузырем в воду бросают. Вот морж и плавает с пузырем этим, пока от раны не уймется, а они за ним на байдаре гребут. Как уймется, так добьют и к берегу тянут. А мужик, коего на пузырях послали, видать, холоп из пленных.

– Отправили кого не жалко, да? – догадался Чаплин.

– Знамо дело!

– Ладно, Дмитрий, давай по протоколу, – перешел к делу лейтенант. – Слушай внимательно:

1. Какого звания люди? Ответ: чукчи. Се верно?

– Такого слова они не сказывали, ваш-бродь, – возразил Митька. – Сказали они: мы люди, или истинные люди. Однако ж толмачи верно решили – кому тут, кроме чухчей, быть-то?

– Они настоящие люди в отличие от нас, да? Ладно, слушай дальше:

2. Где река Анадер и далеко ль отсюда? Ответ: Реку Анадер прошли и далеко назади. Как-де вы зашли сюда далеко? Прежде сего сюда никаких судов не бывало. Верно?

– Ваше благородие! – рассмеялся служилый. – Каждую реку одного племени иноземцы промеж себя-то разно называют, а уж иные племена – тем паче. Нешто вы знаете, как Анадыр по-чухотски зовется? Яшка ту реку именовал по-коряцки и по-русски, а им что в лоб, что по лбу!

– Но они твердо сказали, что мы ее уже прошли!

– Дык оне ж решили, что мы на ту реку идем! Вот и сказали, что позади она. Это значит, чтоб мы назад вертались и страху им тут не нагоняли. Судов они, может, сами не видели, но промеж себя говорили, что такие тут раньше плавали – давно только. Решили про это нам не сказывать, чтоб дальше плыть не вздумали.

– Ладно, пункт третий:

3. Знаете ли реку Колыму? Ответ: Реку Колыму не знаем, только слыхали мы от аленных чукчей, что ходят они землею на реку и сказывают: на той реке живут русские люди, а оная река – Колыма ли или другая, про то не знаем.

– Ясное дело, – кивнул Митька. – Иван с Яшкой не знают, как чухчи Колыму кличут, вот и толковали им про большую реку, где русские живут. А русские, кроме Колымы, на Анадыре лет сто уж обитают – это, кажись, поближе будет.

– Читаем далее:

4. Есть ли у вас лес и впали ль из земли в море какие реки большие и куда ваша земля пошла и далеко ли? Ответ: Лесу у нас нет никакого и по всей нашей земле, и рек больших в море не пало, а если которые и пали, то малые. А земля наша почти отсюда поворотилась налево и пошла далеко, а живут по ней все наши чукчи.

– Таж песня! – хмыкнул комментатор. – Шибко нелюбы мы иноземцам этим, шибко спровадить нас желают. Вам, дескать, лес нужен? Так нету его у нас! Реки большие потребны? И рек нету! А спрос про землю, мнится мне, не только чукчи не вняли, но и толмачи не уразумели. Берег-то вона какой – и туда вертает, и сюда. Видать, кто слова их писал, выбрал чего самому надо.

– Да уж… – Лейтенант и мичман понимающе переглянулись. – Дальше, пожалуй, мы и сами догадаемся:

5. От земли вашей не протянулся какой нос в море? Ответ: Нос никакой в море от земли нашей не протянулся, все наша ровная земля. Значит, нужен русским какой-то нос, так у нас его нет! Верно? И последнее:

6. Нет ли в море каких островов или земли? Ответ: Есть остров недалеко от земли и ежели б не туманно, то б можно видеть. А на том острову есть люди, а больше земли не знаем, только все наша чукоцкая земля.

– Тут малость поспорили они – чухчи то есть, – напомнил Митька. – Надо ль, дескать, про острова русским говорить или не надо? Не сказать если, так туман поднимется, они сами увидят и решат, что их обманули. Решили сказать-таки про один, только я не внял почему.

– Наверное, потому что там другой народ живет, – высказал предположение мичман. – Они сказали, что там есть люди, а своих всегда называли чукчами.

– Может, ты и прав, Петя, – вздохнул Чириков. – Мы, наверное, говорили не с кочевниками, а с сидячими жителями, кто у моря кормится. Они, небось, дальше байдарного хода по берегу и не бывали, а мы их спрашиваем про реку, что течет за тысячи верст, пытаем про положение берега целого материка – Азии. В общем, и смех и грех…

– Эт верно! – согласился мичман. – Так что ж, Алексей, подпишешь сей документ?

– Придется, – вздохнул лейтенант. – Формально тут все верно, а по сути…

На другой день с утра было тихо и облачно. После полудня появился туман, а затем начался и дождь. Ветер разыгрался не на шутку, поднялась волна. Как написали потом в журнале, случилось «колебание моря великое». В общем, остаток этого дня и два следующих, как понял Митька, судно перемещалось под ветром в разные стороны, но только не в нужную. На третьи сутки увидели большой остров, который капитан Беринг счел тем самым, о котором говорили чукчи. Чириков скорее расстроился, чем обрадовался: теперь, дескать, капитану бесполезно объяснять, что и почему говорили местные жители, – их показания он будет считать истиной.

Еще через два дня капитан призвал обоих офицеров и устроил совет. Митька напросился дежурить возле капитанской каюты вместо Савелия – на случай, если лейтенанту что-нибудь понадобится. Шпанберг пришел с опозданием и в помещение протиснулся не без усилия: в последнее время он редко покидал свою каюту и изрядно раздобрел. Дверь он прикрыл неплотно, так что Митька, подсев поближе, прекрасно мог слышать, о чем говорят внутри, тем более, что голос у капитана был вполне командирский:

– …Отъезда моего накануне февраля пятого дня был вызван во дворец и удостоен аудиенции Ее Императорского Величества Государыни нашей. Допущен я был к руке ее и наставления выслушал. После того передали мне документ, написанный собственной рукой Его Императорского Величества, вечной памяти достойного покойного Государя нашего Петра Алексеевича. В бумаге сей прописано, что надлежит нам свершить в краях сих дальних. Слушайте, флота Российского офицеры:

1. Надлежит на Камчатке или в другом тамож месте сделать один или два бота с палубами.

2. На оных ботах плыть возле земли, которая идет на норд, и по чаянью (понеже оной конца не знают), кажется, что та земля – часть Америки.

3. И для того искать, где оная сошлась с Америкою, и чтоб доехать до какого города Европейских владений или, ежели увидят какой корабль европейский, проведать от него, как оный кюст (берег) называют, и взять на письме и самими побывать на берегу и взять подлинную ведомость и, поставя на карту, приезжать сюды.

Далее капитан снизил тон и заговорил почти по-человечески:

– Господа офицеры, берег Азиатский отвернул на запад и из виду сокрылся. Если помните, о том же говорили чукчи – земля их отворачивает на запад. Посему полагаю своевременным и вполне необходимым сообщить вам мненье свое. Я считаю, что ход наш доказал неоспоримо, что земля Чукотского носа, кою ранее считали с Америкой единой, на самом деле отделена от нее морем. Прошу в кратчайшие сроки представить мне на письме рапорта о ваших суждениях по сему вопросу: можно ли считать, что показанного носу земля отделена от Америки морем? Лейтенант Чириков, вы хотите что-то сказать?

– Да, ваше благородие! Чукотский нос мы много видели, а теперь берег ушел на запад. Сколь далеко – мы не ведаем, однако ж вполне он может в отдалении и на север повернуть. Надо нам всенепременно проведать это!

– Лейтенант, вы только что прослушали текст инструкции. В нем четко прописано для нас: плыть возле земли, которая идет на норд! Где вы видите таковую?

– Ваше благородие, там четко указано: плыть ВДОЛЬ ЗЕМЛИ, которая может соединяться с Америкой. Не мог государь знать в точности, куда она отвернет! Нам бы до Колымы дойти…

– Ты что же, Чириков, приказ царя нарушить хочешь?! – подал по-немецки голос Шпанберг. – Господин капитан высказал очень верное суждение!

– Господа офицеры! – остановил зарождающуюся дискуссию капитан. – Помимо суждений о проливе, прошу указать в ваших рапортах мнения о дальнейших действиях: идти ли дальше к северу, если идти, то как далеко, где и когда искать гавань. Задача понятна?

– Понятна, господин капитан!

– Приступайте к исполнению!

Через каких-нибудь полчаса Митька уже сидел в каморке лейтенанта и, сгорбившись, карябал черновик, нещадно ставя кляксы и ломая перья. От возбуждения Алексею не сиделось на койке, он то и дело порывался ходить по каюте, но получалось это плохо.

– «Сего числа изволил е. б. пас призвать и объявить признавание свое о земле Чукотскому носу… о которой мнение было, что сходится с Америкою, разделяется морем, и чтоб нам письменно свое мнение предложить, впредь в настоящей экспедиции как поступить. И следуя оному приказу, мнение свое покорно предлагаю. Понеже известия не имеем, до которого градуса ширины из Северного моря подле восточного берега Азии от знаемых народов европейскими жителями бывали, и по оному не можем достоверно знать о разделении морем Азии с Америкой, ежели не дойдем до устья реки Колымы или до льдов, понеже известно, что в Северном море всегда ходят льды. Того ради надлежит нам непременно, по силе данного вашему благородию Е. И. В. вечно достойной и блаженной памяти указу подле земли иттить (ежели не воспрепятствуют льды или не отыдет берег на запад, к устью реки Калымы) до мест, показанных в означенном е. и. в. указе. А ежели земля будет наклоняться еще к норду, то надлежит по двадцать пятое число сего настоящего месяца в здешних местах искать место, где бы можно было зимовать… А ежели до означенного числа будут противные ветры, то в то время всегда искать зимовой гавани…»

На другой день, едва успев сдать вахту мичману Чаплину, Чириков получил приказ явиться к Шпанбергу. Правда, это был не совсем приказ: денщик сказал, что капитан-лейтенант просит зайти к нему лейтенанта. Митьку никто сменять не собирался, и он остался при мичмане. Алексей Ильич пробыл в шпанбергской каюте меньше одной склянки, а потом поделился с Чаплиным впечатлениями:

– Ты знаешь, зачем он меня звал?

– Понятия не имею!

– Он решил показать мне свой ответ капитану, – сообщил лейтенант. – Боже ж ты мой!

– По-немецки написал?

– Он по-другому не умеет, – кивнул Чириков. – Слушай, это же бред и тоска! Он предлагает еще три дня идти вперед, а потом возвращаться на Камчатку. И ты знаешь почему? На чукотской земле нет гавани, нет дров и подходящей реки для зимовки. Кроме того, тут живут люди немирные!

– Ну, собственно говоря, так оно и есть… – пожал плечами мичман. – Только на зимовку вроде бы, рановато – ныне, считай, середина августа только.

– Нет, не рановато, а в самый раз! – начал злиться лейтенант. – Этот мудак на полном серьезе пишет, что мы толком не знаем, где находимся, и обратный путь нам неведом! Понимаешь, мы на обратном пути заблудиться можем! Видал дурака?!

– Ясное дело! – рассмеялся Чаплин. – Мартынка у нас мореход изрядный!

Похоже, давно сдерживаемое раздражение Чирикова прорвалось наружу:

– Да он, в каюте сидя, и журнал-то наш не просматривал! Весь рейс баклуши бил, а теперь подгадить решил, сука! Капитану, поди, такое мненье только в радость будет!

– Да уймись ты, Алексей! – попытался успокоить его мичман. – Чего разошелся-то при нижних чинах? Беринг все одно по-своему сделает. Будто не знаешь: по мелочам он, может, с кем и соглашается, а так – гнет свое, и все тут.

– Во-во, свое-то и гнет! – злобно проговорил лейтенант. – Не пролив ему нужен, не служба, а скорей бы к мехам своим вернуться! Не дай бог погниет мягкая рухлядь в амбарах или растащит кто! Не так, что ли, Митрий?

– Господских мыслей я не разумею, – ухмыльнулся служилый.

– А что ты его?!. – недоуменно глянул мичман.

– По-моему, только ты один и не знаешь, для кого наш Митрий коммерцией в Нижнекамчатске занимался! – усмехнулся Чириков.

– Правда что ли?! – вскинул бровь Чаплин. – Да-а… Ну, тогда все сходится. А вот про Шпанберга, по-моему, ты не прав. Он, конечно, ни в одном путном деле толку не знает, однако ж разумеет, когда хвост поднять, а когда опустить. Может, он и мнение свое такое представил, потому как почуял, что капитану в радость будет, а что нет. Поспорим, чью линию Беринг примет?

– Да ну тебя… – расстроенно отмахнулся Алексей Ильич.

Спорить действительно не имело смысла – результат был предсказуем. День спустя капитан зачитал свое решение. Сделал он это на палубе, так что слышать могли все желающие. Был штиль, судно дрейфовало по течению куда-то на северо-запад. Народу собралось много, однако обращался капитан только к старшему комсоставу:

– Господа офицеры, за сутки мы прошли двадцать шесть миль на северо-северо-восток и земли не встретили. Полагаю, ни у кого уже нет сомнений, что и не встретим более, поелику плывем Северным морем. Как уставом положено, сообщаю вам:

«Исследовав я поданных мнений, положил свою резолюцию. Ежели больше будем мешкать в северных краях, опасно чтоб в такие темные ночи и в тумане не притить к такому берегу, от которого не можно будет для противных ветров отойтить. И, рассуждая об обстоятельстве судна, понеже шверец и сейваглен изломан, также трудно нам искать в здешних краях таких мест, где зимовать, понеже мной земли, кроме Чукотской не известно, на которой народ немирный и лесу нет. А по моему мнению, лутче возвратиться назад и искать гавани на Камчатке к перезимованию».

По силе указа, данного мне ее величеством государыней нашей и согласно Уставу морскому велю в день сей, как ветер будет, бот повернуть и на курс обратный лечь. Сей курс, согласно записям…

В задних рядах слушателей возникло волнение. Сначала оно было невнятным, но быстро конкретизировалось:

– Ваше благородие, земля!

– Где?!

– Да вона!

Это был редкий и всегда желанный случай, когда туман, ограничивавший видимость до нескольких миль, ненадолго поднялся. И вот вдали, но не впереди, а позади корабля, показалась крохотная вершинка, этакий зубчик, торчащий из моря.

– Трубу мне! – потребовал капитан и немедленно получил в руки прибор. – Кажется, остров… Миль двадцать к югу…

Всем присутствующим, даже матросам, было ясно, что капитан ошибся в своей речи. Действительно, почти сутки – двадцать два часа! – они не видели земли. Но, оказывается, не потому, что она кончилась. Что бы там ни было вдали – остров или какой-то мыс, мимо него они прошли совсем недавно и не заметили. А дальше? Беринг в полной мере ощутил неловкость ситуации – кровь прилила к его одутловатому, лишенному загара лицу. Он вернул подзорную трубу, буркнул:

– Поворот отставить, курс прежний! – И ушел в каюту.

По поводу курса можно было пока не переживать: штиль продолжался, и «Святой Гавриил» тихо дрейфовал в прежнем направлении. Так продолжалось часа три, а потом, словно в издевку над капитаном, снова раздался крик: «Земля!»

На сей раз милях в пятнадцати к западу открылись высокие горы, конца которым видно не было – это явно все еще продолжалась земля чукотская. Капитан посмотрел на нее в трубу и молча вернулся в каюту.

– Это что ж такое у нас изломано? – заинтересовался Митька. – Кажись, все пока цело. Шверц?

– А, – отмахнулся расстроенный Чириков, – ерунда! Шверц – это, считай, дополнительный киль на судне, или плавник что ли. На бортах их ставят, чтоб под ветер сносило меньше, да и качает с ними не так сильно. Правый мы на четвертый день сломали – сам же писал для журнала!

– Может, и писал, – признал Митька, – да разве все упомнишь? – Ему захотелось как-то утешить, подбодрить лейтенанта, и он сменил тему: – Не горюй ты так сильно, Лексей Ильич! Что за радость тебе от зимовки тутошней? Здеся, вона, и летом-то снег кой-где лежит, а дров нету. Чухчи эти опять же… Служилые сказывали, зело люто бьются – и лучным боем, и копейным. Коряк завсегда побивают и русских, случись они малым числом, бьют до смерти, а в ясак не идут.

– Ну что ты мне рассказываешь, Митрий?! – возмутился Чириков. – Все это мы еще в Сибири прознали! Пришлось весны ждать в Илимском остроге, а приказчиком там был Петр Татаринов. Так этот Петр ранее приказчиком в Анадырском остроге сидел. Он про чукчей много рассказывал. Среди прочего сообщили они ему, что против Чукотского носа – недалеко вовсе – есть большая земля. А на ней и лес растет, и народ вроде бы мирный. Вот там бы и зимовать! Ты этого в моем рапорте не писал, я потом сам добавил, когда перебеливал. Беринг знает эту скаску – мы ж вместе по ней доклад в Коллегию сочиняли.

– Складно оно получается, – усмехнулся Митька. – Все на чухотских скасках держится. Какая ж им вера?!

– Татаринов, насколько я понял, разных чукчей опрашивал, и все они показали согласно, так что можно верить. Да и бог с ней, с такой верой, у нас вполне достаточно времени, чтобы проведать землю на востоке – она не может быть далеко!

– Дык сказывали, вам в первую голову пролив надобен!

– Это так… – вздохнул Чириков. – Хотя бы до льдов дойти!

– Святый Боже, льды-то вам зачем?! – изумился служилый.

– Это ж совсем просто, Митрий! – заверил лейтенант. – В Северном море летом лед ходит – это все знают. Как льды увидим, значит, мы из Восточного моря в Северное попали, сушу не переступая. Мы ж пока ни одной льдины не видели!

– Мудрено вы закрутили, ваш-бродь, ой мудрено! – покачал головой казак. – Только в Петербурхе начальники скажут: мало ль откуда лед взялся? Разве на ем написано, в каком море он плавает?

– Соображаешь ты, Митя, неплохо – в который раз удивляюсь. Лед в летнюю пору, конечно, доказательство слабое. Чтоб споров впредь не было, нам бы до Колымы дойти, до устья. Только наш капитан того не желает. Кажется, он готов плыть куда угодно и как угодно, только не вдоль берега на запад! Что ж за напасть такая?!

– Ваш-бродь, прощения просим, а только совсем я сбился с места, – признался Митька. – Норды-зюйды ваши, острова да носы… Солнце-то раз в седмицу бывает, как же вы знаете, где мы есть и куда плывем, коли здесь отродясь не бывали? Колыма эта – она где отсель?

– А карты на что? – пожал плечами Чириков. – Разве не видел?

– Эт картинки такие большие? – вспомнил служилый. – Видал издаля, конешно. Тоже, кажись, мудреность немалая.

– Для твоих способностей, – грустно усмехнулся Алексей Ильич, – никакой мудрености там нет. Пошли, объясню, пока время есть.

– Мне ли, темному, господскую науку постигать?!

– Не прибедняйся! Давай двигай в каюту, пока я не передумал!

На картах Митьке очень понравились рисунки-иллюстрации – иноземцы в парках, байдары, кораблики, даже собачья упряжка в одном месте была нарисована! Однако лейтенант не дал ему насладиться разглядыванием картинок, а начал объяснения. Оказалось, что карт несколько. Район, где находится корабль, на всех нарисован по-разному или не показан вовсе. А вот дальние окрестности слева показаны внятно – и река Лена с Якутском, и река Колыма с Нижним, Средним и Верхним острогами, и река Анадырь с Анадырским. Правда, нижнее течение и устье этой реки не показано или показано по-разному.

– Вот куда нам надо идти! – провел сухим пером по карте лейтенант. – А мы вон куда плывем. Хоть по какой карте смотри, а ничего мы там не увидим. Ну разве что лед. Это будет, конечно, доказательством существования пролива, но мы прямо нарушим цареву инструкцию!

– Что-то не видать тех льдов…

– По-моему, не сегодня, так завтра капитан прикажет лечь на обратный курс – он уже пытался. Ты не представляешь, Митрий, сколько сил наших и денег государевых потрачено, сколько было надежд и ожиданий – все впустую… Что ты делаешь?! Вон, измеритель возьми!

– Да я так, – растопырив пальцы, Митька прикладывал их к карте, – прикидываю, что от чего как далече… Так-то мне сподручней…

– Ну и как, прикинул?

– Ага, ваш-бродь! – самодовольно заявил казак. – Думаю, зря вы маетесь, дело тут ясное!

Митька ощутил знакомое уже удовольствие, почти наслаждение от того, что знает и понимает в чем-то больше и лучше, чем многоученый барин, морской офицер из самого Петербурха.

– Какое дело тебе ясно? – спросил лейтенант.

– Внятно мне, почему капитан никак на Колыму вашу идти не желает! И пролив этот ему… кхе-кхе… до одного места.

– Ну, поучи меня, темного! – усмехнулся офицер. – Знаешь, что за хулу на командира положено?

– Да все одно и то ж… – вздохнул служилый. – Прощения просим, ваш-бродь.

– Пошутил я – давай рассказывай! – пошел на попятную Чириков.

– Чо рассказывать-та… – закапризничал Митька. – Сами на карту гляньте…

– Да я ее наизусть знаю!

– Значит, ведомо вам, что в Тобольске губернатор сибирский сидит, а нашим краем якутский воевода правит, – начал объяснять служилый. – Сказывают люди, что по всей Сибири соболя уж обловили, самая малость осталась. А на Камчатке у нас пока что раздолье. Идет наша пушнина – и ясачная, и промышленная – через Ламское море в Охотск, а там в Якутск, а с Якутска – в Тобольск.

– И что с того?

– Воевода якутский и людишки его на камчатской рухляди руки греют. Туда корма да железо везут – им навар, оттуда пушнину тянут – им опять навар. А вот ежели испидиция ваша от Камчатки вкруг Чукотского носу до Колымы дойдет, то там и до Лены недалече. А морем-то грузы таскать – не сушей возить. Вон, с «Фортуны» да со старой барки сколь в Большерецк разгрузили – за всю зиму перевезти не смогли. А пойдут грузы с Лены ледовым морем, якутскому воеводе власть не удержать – губернатор руку наложит. А хоть бы и удержать – все одно передел угодий получится. А оно надо… тем, у кого все и так есть?

– К чему ты все это? – недоуменно спросил мореплаватель.

– А мнится мне, ваше благородие, что дали капитану нашему, – уверенно заявил Митька, – на лапу. Хорошо дали! Чтоб, значит, ливов-проливов не открывал, а быстренько сплавал куда-нито и домой!

– Митька, я убью тебя! – простонал Чириков.

– Не дамся, – улыбнулся служилый. – Я ж поздоровей вас буду, да и бес поможет. А кроме того, сами ж о сем просили, я речей своих вам не навязывал. Не так разве?

– Ты обвиняешь капитана Императорского флота во взяточничестве?!

– Разве я кого обвиняю, ваш-бродь?! – изобразил обиду Митька. – Да и в чем тут вина? Коли дают, так бери – чо такого-та? Вы вот маетесь, почему, дескать, капитан пролив открывать не желает, ну, я по разуму своему убогому и прикидываю… Опять же, почто вы меня-то на корапь зазвали? Потому как писаря с Охотска в железах увезли по «слову и делу» – сами сказывали.

– Ох, Дмитрий, терзаешь ты мне душу… – вздохнул лейтенант. – Пойми, это ж первая государства Российского морская экспедиция! Первая! Царь наш Петр Алексеевич державу нашу дремучую, считай, за волосья к свету вытянул, в один ряд с Европами поставил! Нам честь оказана, дело государево доверено – первыми меж Азией и Америкой пройти! Мы долг свой исполнить должны!

– Опять ты за свое, Лексей Ильич, – покачал головой служилый. – Кому ж это вы задолжали? Казне?

– Державе Российской!

– За что?

– Иди к черту, Митрий! Ты не понимаешь, что значит быть первыми! Слава о нас весь мир облетела бы! Геройство флота Российского офицеров золотыми буквами… Что ты смеешься?!

– Никифора Треску, чай, знаете? – насмешливо поинтересовался казак.

– Конечно! – кивнул Чириков. – Он же старую барку вместе с «Фортуной» из Охотска в Большерецк привел. Образования навигаторского у него, конечно, нет, но мореход опытный.

– А ведомо вам, ваш-бродь, что сей Треска двенадцать годов назад первым через море Ламское переплыл? Тогда и Охотска, считай, не было. Однако ж по приказу цареву он с пятидесятником Соколовым барку построил и до Камчатки доплыл!

– Да ты что?! – удивился лейтенант. – Нам не говорили…

– А чо говорить-то, коли и так всем известно! И много славы сей Треска заработал? – поставил Митька вопрос ребром. – Может, он в мундире ходит, сладко ест и в хоромах с холопами живет?

– Я и не знал, что он был первым… – несколько растерялся Чириков. – Но этот мореход нас сильно подвел! Он два года не возвращался с Камчатки. Будь он в Охотске со своей баркой, может, не пришлось бы нам строить «Фортуну»!

– Во-во, Никифор-то и виновен! – охотно признал служилый. – А как дело-то было, знаете? В лето двадцать пятого года повезли они на Камчатку двух комиссаров. До Большерецка не дошли малость – верст двести всего. Барку ветром на берег выбросило и борта ей попортило. Там ее на зиму и оставили. А по весне Треска пришел к ней с людьми, починил и приплыл в Большерецк в начале лета. Однако ж комиссары возвращаться в Охотск не захотели и давай Никифора шпынять, чтоб подписал скаску, будто судно в ход за море негодно.

– Почему ж не захотели-то?

– Жадность, ваш-бродь, все она, проклятая! – ухмыльнулся Митька. – Мне б с годик на Камчатке начальником побыть, так добра до смерти хватило б, еще и детям-внукам осталось бы! А им, видать, мало показалось. Хотя и комиссарскую нужду понять можно – чай, недаром их на Камчатку ставили, сколь за службу такую заплатить им пришлось, и помыслить страшно. Вопчем, только при мне этого Треску Никифора два раза в казенку сажали, может, и били – того не ведаю. Сказывают люди, не подписал он ничего, только барка его все лето на устье простояла. А прошлым летом приплыл-таки Треска в Охотск. Там ему, небось, спасибо за труды сказали?

– Капитан был очень зол на него!

– То-то… Вот она, слава-то! – подвел итог служилый. – И долг, и честь великая – гы-гы-гы!

– Прекрати смеяться – это не смешно! – возмутился офицер. – Ты все сводишь к деньгам, к корысти! Высоких стремлений у тебя нет, понятия о чести ты не имеешь! Впрочем…

– Впрочем, – подхватил Митька, – что с меня, сиволапого, взять, да? Уж договаривайте, ваш-бродь, я не обижусь – сиволапый и есть.

– Не это я хотел сказать… Ты вот слышал про великого мореплавателя Христофора Колумба?

– Ко-лумба?

– Он открыл материк Америку и присоединил ее к своей державе!

– И чо? – насмешливо вопросил служилый. – Большой чин получил или добра много домой навез сей Лумба? Вот у нас сказывают, будто Камчатку присоединил к державе Российской Володька Атласов. Апосля того он в казенке за разбой пять годов просидел, а потом его к нам приказчиком поставили. Вот он воистину великим был – ив корысти, и в лютости! За величие такое его служилые в Нижнекамчатске зарезали – совсем невтерпеж стало!

– Нет, Дмитрий, тебе не понять! – вздохнул Чириков. – Я же потомственный дворянин: и отец, и дед мой служили Отечеству. Я не могу и не хочу уронить их честь! Хочу, чтобы дети мои гордились отцом своим! Для меня служба, интересы державы превыше личных надобностей. За них я и жизнь отдам – это не пустые слова!

– Это, ваш-бродь, вы точно приметили: не понять мне, – согласился Митька. – Мы-то люди простые, нам-то все мнится, будто государев интерес в том, чтоб воровали меньше, чтоб справедливость была. Оказывается, интерес-то в том, чтоб пролив открывать да землицы новые проведывать и на карту класть. Ну так сполняйте, ваш-бродь, а мы, чем можем, пособим.

– Чем ты можешь пособить, если капитан не хочет идти дальше?! – вздохнул Чириков.

– А надобно всенепременно плыть далее?

– Конечно надо!

– Так это немудрено! – мрачно усмехнулся служилый. – Пожелайте только, хоть сейчас крикну на Беринга вашего «слово и дело»! Пострадаю за державу Российскую! Ты нас с ним под стражу возьмешь, а сам поплывешь куда надо – чай, управишься без капитана-то?

– Ты это серьезно, Митрий? – Чириков просто опешил. – Ты думаешь, что говоришь?!

– А чо? – пожал плечами служилый. – Сотворю, не сомневайтесь!

– М-да-а… Ты забыл, что после капитана старший не я, а Шпанберг, – растерянно пробормотал лейтенант. – Будет как с писарем Турчаниновым…

– Ну-у-у… С капитан-лейтенантом мы старые знакомцы – нешто не договоримся?!

– Нет, конечно!

– Ну, на этот случай… – Митька заговорщицки подмигнул: – Качает корапь наш неслабо, а палуба мокрая. Ночью особенно…

– Ты с ума сошел! – вскинулся лейтенант.

– Ваше благородие, не вы ль сказывали, будто служба ваша, державы интересы прочих надобностей превыше? – пустился в объяснения служилый. – За них, дескать, и живота не жалко. Оно и видно: сколь людишек малых испидицией вашей сгубили! Сколь голодать-холодать заставили, сколь в бега уйти понудили! На Камчатке, считай, всех камчадалов имущества лишили, у всех последнее забрали. Сколь у них детишек зимой с голодухи перемерло, кто сочтет? И при всем том тебе, ваш-бродь, немца жалко стало?! Да тьфу на него!

Лейтенант Чириков хотел возразить, хотел остановить крамольную речь, но почему-то не смог. Слова застряли у него в горле, он чуть не подавился ими. Потом сглотнул, опустил голову и почти прошептал:

– На военном корабле «слово и дело» не кричат. Не положено по уставу…

Наверное, он внутренне содрогнулся: «Ведь я почти согласился! Измена… Бунт…»

А Митьке, этому татю-разбойнику, было хоть бы хны.

– То не беда, ваш-бродь! – заверил он собеседника. – Мнится мне, что, коли с господином Шпанбергом – не дай бог! – беда приключится, его благородие господин капитан враз и про честь офицерскую вспомнит, и про долг державный. Хоть и немец он, а не дурак, верно?

Ответом был пристальный взгляд Чирикова – русского дворянина и офицера, одного из талантливейших людей своего времени. И столько всякого было намешано в этом взгляде…

Митька, однако, собственных глаз не опустил и сказал без улыбки:

– Шуткую я, ваш-бродь. Прощения просим. Дозвольте идти!

– Ступай…

Следующие сутки плыли при умеренном ветре, прежним курсом. Погода была отвратительной – то туман, то дождь, то все сразу. Вокруг корабля резвились киты – им не было ни холодно, ни мокро. Никакой земли нигде видно не было. За эти сутки лейтенант Чириков, казалось, постарел лет на десять – лицо осунулось, глаза запали. Мичман решил, что он заболел, и предложил отстоять его вахту, но Чириков отказался.

На следующий день, в начале вахты Чаплина, капитан Беринг поднялся на палубу и отдал приказ: корабль развернуть на 180 градусов и лечь на обратный курс. Этого курса – уже пройденного пути – впредь придерживаться со всем возможным тщанием. И ушел в каюту. Все произошло буднично и просто…

Маневр поворота при хорошем ветре для парусника довольно сложен – вахтенному офицеру пришлось задействовать весь личный состав, включая кое-как обученных солдат. Поговорить удалось, только когда улеглась суета и все свободные от вахты покинули палубу.

– Господин лейтенант, – обратился Чаплин, – скажи мне, как старший по званию, на хрена нам прежний курс? Чего мы на нем не видели?

– А то ты не знаешь, – вздохнул Чириков, – чтобы домой и быстрее, и проще. Чтобы, не дай бог, не заплыть в места незнаемые.

– Алексей Ильич, чем-то это попахивает – тебе не кажется? – спросил мичман. – Инструкцию государеву помнишь?

И вдруг лейтенанта прорвало – он заговорил негромко и яростно. Казалось, он торопится выплеснуть накопившуюся боль и обиду, чтобы не захлебнуться в них:

– Нет, мне не кажется! НЕ КАЖЕТСЯ! Это действительно пахнет изменой! Но – ТОЛЬКО ПАХНЕТ!! А вот если мы нарушим приказ, это будет не запах, НЕ ЗАПАХ! ЭТО БУДЕТ САМА ИЗМЕНА!! Ты понимаешь?! Не выполнить приказ – это НАСТОЯЩАЯ измена, это бесчестье! И нет ей оправдания ни перед Богом, ни перед государем! НЕТ!! Я знаю, о чем ты думаешь, Петя… Пойми, это – бесовское искушение! Его надо выдержать… Выдержать и служить честно! – Лейтенант резко повернулся к Митьке: – Ты понял, сатана, ты понял?! И не смотри на меня так!

– Как скажете, ваш-бродь! – опустил глаза служилый. – Дозвольте по нужде отлучиться!

– Нет, ты сначала скажи, что понял! – потребовал офицер.

– Дык, мы ж люди простые, куда нам до таких премудростей… – замялся Митька.

– Запорю!! Говори! – прорычал лейтенант.

– Да что ж вы так взволновалися, ваше благородие? – как бы совсем стушевался Митька.

Черта вспомнили, искушение бесовское…

– Я не прав? Говори прямо!

– Ваш-бродь, мнится мне… – Митька поднял голову, и лицо его вдруг сделалось вдохновенным, как у пророка. – Мнится мне, что как раз дьяволу вы и служите – вместе с немцами! Господь заповедал государям беречь людей своих, о благе их печься! Держава Российская – она зачем? Чтоб людям простым жилось легче иль чтоб оне за нее животы клали? Сколь народу некрещеного по Сибири примучили, потому как державе мягкая рухлядь нужна! С той рухляди много ль голодных накормили? Не слышал что-то! Землицы новые – они зачем? Сами сказывали: три года от столицы ехали. А как ехали, небось, сами видели: хозяйство у всех справное, избы белые, дороги ровные, а начальники честные. Все там ладом обустроено, верно? Ах, не видали такого?! Ладно… – Митька перевел дух и продолжил: – На Камчатке ительмены жили как бог дал – рыбу ловили, праздники праздновали, войны воевали. Дотянулась и до них державная рука – дала она им чо-нито? Топоры да ножи железные? Они ж без них тыщщи лет обходились! Теперича все у них отымают, а самих бьют да холопят – велика радость! Они в чем повинны? За что державе должны?

– Ты бредишь, Митрий!

– Вам виднее, ваш-бродь. Может, сказал чо не так? Я ж нутром чую: и вы, и господин мичман – люди хорошие, нету в вас зла. А чо творите, на что жизни кладете?! Ну, землицы новые приищите – чтоб, значит, и там воеводы людишек примучивали. Ну, ход вкруг Чукотского носу проведаете – чтоб, значит, и чукчей здешних сподручней смирить да чтоб к прочим ближе тянуться было!

– Ты просто сошел с ума, Митрий, – как бы с надеждой в голосе сказал Чириков. – С новичками в море такое случается!

– Может, и так, ваш-бродь, только от ума отошел я не в море, а ранее, – покачал головой служилый. – Уразумел я однажды, что зла сотворил столько, что не искупить вовеки. Мне теперь пострадать за дело правое только в радость. Коли ваше дело правое – пособлю! Хошь, сейчас капитана из каюты вытащу и за борт выкину? И Шпанберга этого за ним следом отправлю! А следом и сам спрыгну, чтоб вам хлопот меньше. Коли дело правое… Не хотите? Жаль… А без вас я их не трону – чтоб хуже не было. Капитан ваш всю Камчатку разорил, а мог ведь и уморить государевым именем! Мог? Мог! Не шибко умный он, ленивый да корыстный, и за то ему спасибо! Мнится мне, что от проливов ваших и Америк простым людям, кроме беды, никакой пользы не будет!

Никто ему не ответил, никто его не удержал, и Митька пошел на нос к подветренному борту – помочиться.

* * *

После поворота плыли еще 18 часов, не видя берега, а потом показалась «земля с горами, на которой живут чукчи». А 17 августа «видели на берегу людей немало и жилище их в двух местах. И как увидели нас, побежали на высокую каменную гору».

– Чегой-то они? – поинтересовался мрачный как туча Чириков. – Дальше видеть хотят?

– Нет, ваше благородие, – усмехнулся Митька. – Сказывают, сидячие иноземцы всегда так делают, коли с врагом на месте биться опасаются. Наши камчатские в былые времена тоже от русских по скалам прятались. Теперь уж редко бегают, вняли, что се без пользы.

– Мы ничего плохого им не сделали, – сказал лейтенант.

– Ой ли? – усмехнулся казак. – Вы, господин лейтенант, может, и не сделали. А братия наша служилая, видать, уже постаралась. Думаете, почему те чухчи на борт к нам не пошли?

– Испугались невиданного! – без тени сомнения ответил Чириков.

– А мне мнится, они ведают про аманатов. Потому и не пошли, чтоб мы кого в полон не забрали.

В этот же день, огибая какой-то мыс, видели издалека еще один чукотский поселок. Весь следующий день – 18 августа – шли, то приближаясь к берегу, то удаляясь от него. Так было 19-го и до полуночи 20 августа, а потом наступил штиль. Утром к нему добавился еще и туман. Паруса были убраны, судно лежало в дрейфе. Глубину проверяли непрерывно, но она оставалась приличной – около тридцати метров, на дне камень. В десятом часу туман поднялся, и за кормой показалась земля – обычные горы со снежниками. Потом на воде рассмотрели четыре точки, которые приближались, постепенно превращаясь в лодки с сидящими в них гребцами.

Кожаные байдары приблизились на десять– пятнадцать местров. Судя по одежде, это были береговые жители, которых – всех подряд – принято называть чукчами. Роль гребцов исполняли как мужчины, так и женщины.

Причаливать к борту гости не захотели, и разговор шел на расстоянии. На сей раз инициативу в общении взял на себя один из прибывших. Его самоименование толмачи перевели как «тойон», хотя никаких внешних знаков отличия на нем не было. Переводчики не без радости сообщили, что речь этого человека они понимают вполне прилично. При разговоре присутствовали все командиры, но вести «стенограмму» приказа не последовало. Да и вряд ли это было возможно, поскольку вопросы и ответы повторялись по нескольку раз с разными вариациями. Под конец тойон поинтересовался, имеются ли у русских товары для обмена. Его, естественно, заверили, что имеются – много и разных. Однако чукча оказался привередлив: его интересовали только иглы и огнива. Ему и это пообещали. Тогда его байдара подошла вплотную к борту. На многократные предложения подняться на борт и получить подарки – ценные вещи без всякой платы – той-он и его компания ответили отказом. Что они при этом сказали, толмачи переводить не стали, а Митька понял.

Для начала чукча переправил на борт несколько кусков оленины не первой свежести. Он получил за них пять иголок, а также заверение, что больше от него такого добра не надо. Тогда в спущенную корзину был загружен десяток рыбин. Товар был принят и оплачен – пятью огнивами. Когда рыбу вывалили на палубу, Шпанберг принялся ругаться по-немецки, а Беринга чуть не стошнило. Судя по всему, эту отнерестившуюся кету не выловили в речке или море, а просто подобрали на берегу, пока ее не успели расклевать птицы. Чукча между тем кричал из-за борта: не нужна ли вода? Воду тоже приняли – два бурдюка из шкур нерп, снятых чулком. Судя по выделке этих шкур (точнее, ее отсутствия), содержащуюся внутри воду можно было пить лишь при великой жажде. Однако и этот товар был оплачен.

– Хватит! Это есть достаточно! – не выдержал Шпанберг. – Яков унд Илья, слушать меня! Больше дрянь брать нет! Требуй шкура! Требуй соболь, лиса, бобр!

Команда была озвучена. Чукчи в байдаре оживились, их тойон начал раскладывать на сидушке рыжие и серые шкурки, а поверх них выложил четыре моржовых клыка. На предложение отправить все это на борт судна он ответил категорическим отказом и пожелал сначала получить за все это плату. Толмачи, естественно, в один голос заявили, что, мол, ищи дураков в другом месте. На что туземец невозмутимо ответил, что именно так он и поступит, после чего дал своим людям команду отгребаться от бота. Такой оборот дела русскому командованию не понравился, и последовал приказ согласиться на предложенные условия. Чукча получил огнива и иголки, однако шкурки не отправил, а сначала осмотрел товар. После чего одну из иголок пустил по рукам гребцов обоего пола. В байдаре поднялся возмущенный гомон – у иголки оказалось сломано ушко. Инцидент с трудом удалось замять, заменив бракованное изделие и добавив еще полдюжины, кроме того, капитан приказал отправить вниз пару ножей из «подарочных» запасов. В конце концов клыки и меха оказались на борту, а чукчи, весьма довольные, взяли курс к берегу. К тому времени Шпанберг успел осмотреть «моржовые зубы» и собрался было метнуть один из них вслед недобросовестным продавцам. Его порыв был остановлен капитаном, который приказал убрать полученный товар с глаз долой.

Дрейф при безветрии продолжался еще несколько часов. За это время капитан создал в своей каюте документ и предъявил его офицерам: если, мол, согласны, то подписывайте, если нет, то правьте. Шпанберг, сделав вид, что прочитал, заявил, что должен над этим подумать, и передал бумагу Чирикову. Тот взял документ и кивнул Чаплину – зайди ко мне. Примерно через полчаса позвали и Митьку. Ситуация, имевшая место 12 дней назад, повторилась: в каюте он устроился на корточках у двери, получил в руки бумагу, принялся читать и комментировать:

«…Пригребли к нам от земли чукчи в четырех байдарах коженых, в которых мужеского и женского полу человек с 40, в том числе один тоен, который говорить умел довольно коряцким языком…»

– Тута, ваши благородия, вроде как все верно, – начал пояснения служилый. – Только мнится мне, что тойон этот у них не главный. Может, он гость какой, а может, и вовсе коряка – холоп из пленных. Опять же, далее сказывал он, будто на оленях ездил, а сидячие завсегда только на собаках бывают – что коряки, что чухчи. Оленные же по тундрам ходят и батов кожаных не имеют.

– Не суть важно, Митрий! – отмахнулся Чириков. – Читай дальше.

«…и по приказу нашему вышеписанные толмачи у него, тоена, расспрашивали, а про что, значат нижеписанные пункты:

1. Где река Анадырь и далеко ль?

Ответ: Река Анадырь к полдню и отсюда не блиско, и бывал я в Анадырском остроге для продажи моржовой кости и русских людей давно знаю.

– Верно?

– Ну, в остроге-то, он, кажись, и вправду бывал, – кивнул Митька. – А про полдень – не ведаю. Тойон этот рукой вдоль борта указал, даже на берег не оглянулся. Его переспросили: к полдню что ль? Он и согласился. А чо ему спорить-та?

– Дальше давай! – вздохнул офицер.

«…2. Реку Колыму знаешь ли, есть ли ход морем отсюда до Колымы?

Ответ: Реку Колыму знаю и бывал сухим путем на оленях. Море-де против устья Колымы мелко, и носит-де там по морю всегда льды. Потому морем от нас до устья колымского хода нет никакого, никто там не бывал, токмо по берегу морскому к Колыме далече отсюда живут люди все нашего роду…»

– Что скривился, Митрий? – спросил Чаплин. – Не так капитан написал?

– Вроде и так… да не так, – замялся служилый. – Кажись, не говорил чукча, что хода нет. Темнил он: правду сказать, небось, не хотел, а врать опасался. Вот и сказал, что, мол, морем от нас никто не бывал – так оно и есть. Почто им в таку даль плавать? А наши люди сказывают, будто Семейка Дежнев сплавал. От него и пошла торговля моржовым зубом. Мнится мне, не он один тут на коче бывал. На Анадыр-реку с Колымы в давние времена многие попасть хотели, да хотенья не хватило.

– Вот и мне так показалось, – буркнул Чириков. – Капитан просто пытается оправдать свой поступок! Я не подпишу это! Пускай разжалует… А потом в рапорте…

– Ваше благородие, почто так? – сочувствующе поинтересовался Митька. – Коли при оказии приказ нарушить не посмели, что ж после драки кулаками махать? И дело не поправите, и себе хуже сделаете.

– Но это же ложь!

– А вы поправьте, – посоветовал служилый. – Вы правду напишите: сказал тот чукча, что «…море-де против устья Колымы мелко и носит-де там по морю всегда льды. А морем от нас до устья колымского не бывали, токмо по берегу…» Оно и получится все по чести. Далее про острова тут написано, что иноземец повторил прежние речи чукчей – пусть так и будет, се в обчем верно. И концовка правильна я: «…У подлинных вопросов и ответов пишет тако: Витез Беринг, Мартын Шпанберг, Алексей Чириков».

– Видно, так оно и будет, – подал голос Чаплин. – Скажи, Митрий: в тот раз ты говорил, что чухчи враждебны нам и зело опасаются. А эти, вишь, с товаром приплыли. Другие, что ль, какие?

– Все они одним миром мазаны, господин мичман! – рассмеялся служилый. – Те нас спровадить хотели и эти тоже. Про плаванье наше, поди, у них уже весь берег знает – до той самой Ковымы-реки. Небось увидели, что обратно плывем несолоно хлебавши, и возрадовались. Ну, проведать решили, а может, и пользу себе поиметь.

– Ты хочешь сказать, что этот торг – не предложение дружбы?

– Уж вы извиняйте, господин мичман, только с чухчами этими я ранее дела не имел. А коли камчадал какой с таким торгом бы вышел, я б ему, шельме, объяснил, где налимы зимуют, – продемонстрировал Митька кулак. – Да так, чтоб в другой раз неповадно было!

– Почему?

– Сами судите: захотел он огнив да иголок – то, что в работе расход имеет и всегда надобно. Тем, видать, сказать нам хотел, что, мол, в остальном нужды у них нет. Воду, рыбу гнилую да мясо предлагал не зря – проверял, есть ли у нас корма или чуть живые плывем.

– А пушнина и зубья моржовые? – продолжил допытываться мичман.

– Се старая песня! – махнул рукой Митька. – Ничего, дескать, путного у нас нет – плывите, мол, гости дорогие, и более сюда не ходите. Ни в жисть не поверю, будто сей иноземец с русскими торговал, а цены мехам да зубьям не знает. Он же по умыслу дрянь привез!

Протокол опроса местных жителей исправили и переписали. Прочитав новый вариант, Беринг долго сопел и хмурился, но, так ничего и не сказав, документ подписал. Шпанберг, как всегда, не стал утруждать себя чтением русского текста, который, тем более, начальство уже подписало.

* * *

Следующие десять дней двигались, сверяясь с записями в журнале, стараясь спрямлять путь, но не терять надолго землю из вида. Ночи стали долгими и темными, так что Кондратию Мошкову приходилось стоять вахты вместе с Чириковым и Чаплиным. Вместе они как-то умудрялись вести корабль в темноте, пусть и с минимальной скоростью. За все это время только один раз поднялся сильный ветер «с великим волнением». Корабль относило в сторону открытого моря. Это продолжалось недолго, но у одного из парусов порвало фал, и пришлось его спустить. После этого целую неделю не было штормов, и народ на судне заметно оживился – плавание подходило к концу. Вряд ли кто-нибудь стал всерьез радоваться, если б знал, какой кошмар ждет всех впереди.

Вечером 30 августа бот подошел к полуострову, за которым должно было находиться устье реки Камчатки. И тут поднялся ветер. Не ослабевая, он дул всю ночь и утро, а к полудню еще и усилился. Часть парусов убрали, но скорость движения все равно возрастала. Когда она достигла 7,5 узлов, на мачте оставили один брифок.

Низкая, тяжелая облачность создавала эффект сумерек, словно в эти сутки темнеть начало досрочно. И в этих сумерках впереди справа показалась земля – отвесные скалы менее чем в трех милях. Но это оказалось лишь половиной беды. Очень скоро выяснилось, что берег изгибается дугой, образуя бухту и отрезая пути отступления. Надо было любой ценой уходить в море, но ветер… «Тогда брифок спустили, а грот и фок поставили за великим ветром и волнением не скоро и не с малою тягостью».

Началась борьба со смертью, и борьбе этой, казалось, не будет конца. Со снастями работали все, кто мог, у румпеля встал Чаплин. На пару с Чириковым они маневрировали судном, пытаясь если не удалиться, то хотя бы не приближаться к скалам. Вечерний сумрак почти перешел в ночную темень, когда у обоих парусов лопнули фалы и полотнища рухнули вниз, полностью перепутав весь такелаж. До берега оставалось около мили…

Нечего было и пытаться разобрать такелаж в полной темноте, под проливным дождем и при мощном волнении – в любом случае времени на это не оставалось.

– Ну, Кондратий, выручай! – обратился Чириков к Мошкову. – Что делать-то?

– А все, – невозмутимо пожал плечами мореход. – Кажись, приплыли. Кидай якорь.

– Да ты что?!

– Ну, не кидай… Все одно приплыли.

Десятипудовая железная поковка ушла в воду.

Глубина здесь не была промерена, характер дна неизвестен… Но свершилось чудо: выбрав почти весь канат, якорь достал дна, вцепился в него и… остановил судно!

Даже людям сухопутным было ясно, что это все ненадежно – при такой волне якорь может сорвать в любой момент, и тогда шансов не будет – ни у кого никаких. Людей не нужно было выгонять на работу, под дождем и ветром их оказалось на палубе даже слишком много. Лишних отправили в кубрик и начали разбирать такелаж. Рядовой состав работал посменно всю ночь и первую половину следующего дня. Чириков и Чаплин с палубы не уходили.

Словно в насмешку над людскими муками ветер и волнение стали стихать, когда снасти были почти восстановлены. К полудню установилась вполне нормальная погода, примерно такая же, какая держалась последнюю неделю. Можно было уходить из этого гиблого места. Как только попытались поднять якорь, канат лопнул – возле самого штока он был измочален трением о камни.

Первого сентября обогнули мыс Камчатский и оказались в одноименном заливе. Переночевали, спустив оставшийся малый якорь. Утром, подключив шлюпку для буксировки, вошли в устье реки, поднялись немного вверх по течению и бросили якорь там же, где подняли его перед началом плавания.

– Пятьдесят один день в море, – вздохнул Чаплин, глядя на жиденькую толпу встречающих. – И три с половиной года трудов.

– Гора родила мышь, – сказал Чириков. – Мы ничего никому не докажем.

– Зато живые, ваше благородие, – встрял Митька. – Больше я на корабли ваши ни ногой, хоть режь!

– Смерти испугался? – усмехнулся Чаплин.

– Ее все боятся, господин мичман, – заверил казак. – И все под ней ходят. Много ль служилых у нас на Камчатке своей смертью помирает? Не в том дело. На суше так ли, сяк ли, однако ж ты сам судьбе своей хозяин. А в море? Нет уж, хватит с меня.

Часть вторая

ИНОЙ ЛАД

Глава 5

ГОД 1728, ОСЕНЬ

Возвращению, похоже, больше всего радовался рядовой состав: люди плохо понимали, куда и зачем они плавали, да и понимать эти господские дела не хотели. Беринг в общем тоже был доволен: последний шторм оправдал его решение вернуться и зимовать на Камчатке. К тому же он как бы получил моральную компенсацию за тот случай, когда земля обнаружилась там, где ее быть не должно. Теперь его больше всего волновала сохранность оставленной в Нижнекамчатске пушнины. Туда капитан при первой же возможности и отправился в компании Шпанберга.

По заведенному на флоте правилу судно на зиму полагалось разоружить, расснастить, законсервировать и в «зимнюю гавань» поставить. Заниматься всем этим, естественно, было приказано Алексею Чирикову: «…иметь старание, чтоб бот поставить в удобное место на перезимование, и, поставя на место, расснастить бот, смолою вымазать и, понеже в боту есть течь небольшая, того ради высмотреть в боту место текущее…»

Продуктов «длительного хранения» в поход было набрано на год с запасом. Истраченной оказалась незначительная часть, так что все оставшееся теперь нужно было выгрузить на берег, складировать и организовать хранение. Как вскоре выяснилось, за последнее будет отвечать новый нижнекамчатский управитель, заказчик Гаврила Чудинов. Последний, конечно, был «очень рад» свалившейся на него заботе, однако вынужден был прибыть в устье Камчатки с командой служилых и камчадалов. Кое-какие строения на берегу оставались еще со времен достройки бота. Их пришлось переоборудовать в амбары и даже строить новые.

Пока шла разгрузка, часть личного состава под командой Федора Козлова начала снимать такелаж и рангоут, обмазывать смолой мачту, бушприт, реи, гик, гафель и вообще все, что было деревянным. Пушки, руль и румпель отвезли на берег, а снятый такелаж и якорные канаты сложили под палубу. Течь в борту нашли и ликвидировали. Свершив все это, бот отбуксировали шлюпкой в «удобное место» и поставили рядом с «Фортуной». Затем состоялся «торжественный» акт передачи судов на ответственное хранение Гавриле Чудинову. Заказчику предстояло организовать охрану всего этого хозяйства – всю зиму держать наряд казаков в этом малопригодном для жизни месте. К концу сентября почти все мореплаватели перебрались в Нижнекамчатск и стали устраиваться на зимние квартиры.

В суете первых дней прибытия Митька старался держаться в тени и лишний раз глаза высокому начальству не мозолить. Отправляясь в острог, Беринг его с собой не забрал, из чего следовало, что в силе остается последний приказ – о подчинении его Чирикову. У лейтенанта, конечно, нашлось чем занять новоявленного писаря, так что до Нижнекамчатска Митька добрался одним из последних. И первое, что он узнал, когда выбрался из бата на берег, – капитан Беринг велел его сыскать и пред очи свои представить.

На сей раз глава экспедиции был благодушен – гостя усадил на стул, велел подать ему чарку водки.

– Ты видишь теперь, Митрий, насколько опасно плавать осенью в этих водах.

– Се верно, ваше благородие, ох верно! – согласился служилый. – Кабы Бог не помог, потонули бы все. Ко времени вы приказали домой-та повернуть! Кабы в другом каком месте беда застала, разбились бы всенепременно!

– Безусловно! Но ведь эта буря была не последней?

– Конешно, ваш-бродь, конешно! – заверил Митька. – По осени-та у нас завсегда ветер на море лютует!

– Опасности теперь позади, – улыбнулся капитан, – и мы можем вернуться к нашим коммерциям.

– Эт верно, ваш-бродь. Лисиц да соболей ловить начнут, как снег хорошо ляжет. Эт ишшо месяца два ждать.

– Мне доложили, что местные жители ужасно повысили цены на пушнину, – озабоченно сообщил капитан. – Скоро она будет стоить здесь, как в Якутске.

– Знамо дело! – усмехнулся Митька. – Всяк желает дать поменьше, а взять поболее. Тока ить русские сами-то ничо здесь не ловят. Оне у иноземцев скупают. Имей я силенок в достатке, сам бы торговал с камчадалами.

– М-м-м… – призадумался Беринг. – Это, наверное, вызовет недовольство рядовых и управителей.

– Я ж грю, ваш-бродь: были б силенки, – пояснил Митька. – Служилые да начальники, ясное дело, не возрадуются, тока ничо оне не поделают, коли указы государевы не нарушать.

– Ты знаком с этими указами?

– Как и все, – пожал плечами Митька, – понаслышке тока. А бумаги-то те, кажись, и тута, и в Большерецке имеются. Мне б вашу власть, я б повелел сии указы сыскать и списки представить. Супротив государевой бумаги никакой комиссар не пикнет!

– Ты предлагаешь организовать торговлю без посредников?

– То не велика премудрость, ваш-бродь! Однако ж иноземцы наши зело ленивы. Оне и на ясак-то едва набирают. Тут тока ежели им товаров вперед раздать – под расписки, конечно. Тогда, глядишь, чо и наловят сверх ясаку.

– Но они не умеют читать, – резонно заметил капитан.

– Се не беда! – рассмеялся служилый. – Оне зело памятливые. Скока чо должен, враз упомнят! Тока давать надо щас, а получать с них как зима к концу будет иль по весне.

– Это риск, – покачал головой Беринг.

– Конешно. Однако ж здеся все так живут: копейку утратишь, да на рупь получишь. Худо тока, что вам след лето ехать отсель надобно. Потому, мыслю я, товар по дешевке давать следует. Пущай все сказывают, будто испидиция ваша уедет скоро и товар вздорожает.

– Твое предложение кажется мне интересным… – задумчиво проговорил капитан.

– Ишшо кой-чо скажу, коль позволите, ваш-бродь.

– Говори!

– Народу-та в испидиции много. Глядишь, кто иной пушнины приобресть пожелает… – замялся Митька. – Однако ж, мнится мне, коль оне сами торговать примутся, не случилось бы вам ущербу.

– Это не твоя забота, Митрий, – понимающе улыбнулся Беринг.

– Вот и ладненько! – обрадовался служилый. – Мы ж люди простые, коммерциям не обученные. Ежели в какой иноземный острожек сходить али сплавать, ежели с камчадалами потолковать – я завсегда пожалуйста! Мне ж дай волю, я бы всех ясачных до снега обошел, по всем трем острогам!

– Сколько у нас времени для этого предприятия? – спросил капитан, явно что-то прикидывая в уме.

– Дык сами судите, ваше благородие: как реки становиться начнут, хода уж не будет. По воде не пройдешь, а снега доброго нет. Оно, конешно, год на год не приходится. Всяко бывает. Или уж ждать до зимы настоящей.

– У тебя есть какой-то план?

– Ежели прям щас, ваше благородие? – уточнил Митька. – Щас я бы двинул с оказией в Верхний острог и на Еловку заглянул бы. А с Верхнего посуху на Быструю и в Большерецкий острог. По дороге чо-нито камчадалам раздать. А с Большерецкого можно на Хайрюзовую сходить. Да и на Авачу надо б… На Лопатку к курильским мужикам заглянуть бы…

– Разве ты справишься один? – удивленно вскинул бровь Беринг.

– Дык, ваше благородие, самому-то мне, считай, ничо не надо, лишь бы вам приятность доставить! – искренне заверил Митька собеседника. – Для такого дела людишек надежных сыскать нетрудно.

– Честных? – с сомнением в голосе спросил капитан.

– О чем вы, ваше благородие?! – рассмеялся Митька. – Это ж Камчатка, а не Петербурх! Честных здесь отродясь не бывало! Однако ж иного человечка покрутить можно крепко. Так покрутить, чтоб аки пес лямку тянул и не гавкал.

С такой практикой капитан был знаком, а потому кивнул и спросил:

– Если обратить внимание на основные места поселения камчадалов, сколько понадобится этих… э-э-э… покрученников?

– Н-ну, ваш-бродь… – чуть призадумался Митька. – Человек с десяток, для верности.

– Ты сможешь указать этих людей?

– А то! Что б я тогда языком молол?! – изобразил легкую обиду служилый. – Тока надо, чтоб те людишки не со мной рядились. Я-то человек мелкий, страху ко мне мало…

– Не прибедняйся, казак Митрий, – усмехнулся Беринг. – Мне многое о тебе известно. Однако твои мысли мне кажутся правильными, их надо обдумать.

– Во-во, ваш-бродь, прикиньте на досуге, как оно сподручней станет. Можно и так уговориться: как будет к вам какой служилый проситься – от Митьки, дескать, – так сразу и разумейте, что покрученный он, с ним рядиться можно.

– Только не ко мне! – поморщился капитан. – От моего имени будет сговариваться… Ну, скажем, Никифор!

– Годится, ваше благородие, – расплылся в улыбке Митька.

Главным торговым представителем могучей экспедиции был назначен «младший» денщик Беринга – робкий солдатик, ответственный за чистоту белья и ночной посуды хозяина.

– Тока вы, ваш-бродь, про указы старые не запамятуйте, – напомнил Митька на прощанье. – А то ить отловят меня где-нито и в казенку посадят. Пока выберусь, коли выберусь, много воды утечет!

– Что ж, наверное, это будет полезным, – кивнул капитан. – Сейчас напишу требование здешнему управителю – сам и отнесешь. Как его?..

– Гаврила Чудинов, ваш-бродь. Его заказчиком Тарабукин поставил.

* * *

Новый нижнекамчатский заказчик с удовольствием послал бы и Митьку, и Беринга куда подальше. Однако высокого начальства он побаивался и перед официальными бумагами терялся. Митька же, ощутив себя представителем власти, передал послание и нагло от себя добавил, что ответ надобно дать вскорости. После чего смягчился и предложил свои услуги в качестве писаря – то, что заказчик не силен в грамоте, он понял еще при разгрузке бота.

Меньше чем через час был составлен вежливый, но категорический отказ: «…поелику людей, грамоте способных, для архива разборки в остроге не имеетца. Служилых два, Иван да Василий, при канцелярии обретающихся, грамоте не сильно горазды и в бумагах старых разумения не имеют. Потому угодно ль вашему благородию своего человека к архивному хранению приставить, иначе сыскать там ничо не можно…» Грамотей в составе экспедиции, конечно, нашелся…

До открытия морского сообщения с Охотском Нижнекамчатский острог считался чуть ли не столицей полуострова. Главные правители обычно здесь и обитали, сюда стекалась значительная часть официальной документации. Однако хранилище бумаг, определяющих строй жизни на этой окраине империи, более точно можно было бы назвать «гноилищем». В том смысле, что выбрасывать что-либо никто не решался, но и заботиться о сохранности было некому, поскольку начальство всегда было временным и больше трех лет своего места не занимало. Соответственно, менялись писари и подьячие. Ныне документация хранилась в неотапливаемой пристройке к ясачной избе. Бумаги или распрямленные куски бересты, писанные в «пустые годы за нехваткою», лежали на почерневших полках пачками или россыпью. Сверху на них капала вода, а в сухих местах вили гнезда мыши. Большинство листов взять в руки было нельзя – они расползались под пальцами. Те, которые распадались не полностью, никакой информации не содержали, поскольку чернила давно расплылись и выцвели.

Уже покидая несолоно хлебавши местный архив, Митька усмотрел в темном углу довольно толстую пачку бумаг, придавленную сверху чем-то тяжелым. Место казалось сухим, и можно было надеяться, что внутри пачки некоторое количество листов сохранилось в приличном состоянии. Так и получилось. Стопке Митька попытался придать прежний вид, а добычу пожелал вынести на свет Божий. Ему разрешили…

Десяток извлеченных листов ничего полезного не содержал – судя по немногим сохранившимся строчкам, это были доносы, жалобы или отчеты. А вот один лист Митьку обрадовал – это была гербовая бумага хорошего качества, и текст почти весь сохранился. Прочитав, что сумел, Митька решил переписать для себя, а сам документ вернуть хозяевам.

Это была инструкция восьмилетней давности тогдашнему камчатскому приказчику сыну боярскому С. Бобровскому. Данному управителю предписывалось собрать у ясачных жалобы на прежних приказчиков и провести розыск виновных в злоупотреблениях. Виновных по малости наказать на месте, а с тяжкими винами отправить в Якутск и далее. Следовало оградить камчадалов от русских обид, улучшить содержание аманатов и, самое главное, изменить порядок сбора ясака. Отныне ясак иноземцы должны были сами привозить в остроги, а казакам вообще запрещалось появляться в их поселениях. Запрещалась всякая торговля с иноземцами до ясачного сбора, запрещалось всякое вмешательство во внутренние дела иноземцев, которые должны были управляться собственными старшинами. Кроме того, Бобровский должен был распустить по домам казачьих холопов из числа женщин и детей, попавших в холопство за долги, а тех, кто их похолопил, бить батогами. Предписывалось также запретить картежные игры.

Приказчик Бобровский правил Камчаткой уже на Митькиной памяти, однако никаких великих дел вроде роспуска холопов в те времена не творилось. Может быть, инструкция запоздала на год-два и попала на Камчатку, когда приказчик уже сменился? Не менее вероятным было и то, что данный документ просто потерялся, недаром же он обнаружился не в Большерецке, где была резиденция того приказчика, а в Нижнекамчатске.

У Митьки аж дух захватило, когда он представил, как можно использовать эту бумагу. По ней получалось, что все прошлые и нынешние управители виновны по уши, любого можно прямо сейчас сажать в казенку и начинать следствие. «Ну, сажать-то не обязательно, но пугнуть можно!» Идея была хороша, но Митька решил пойти с этой бумагой не к Берингу, а для начала навестить местного ветерана и старожила деда Екимыча.

Дед жил на заимке – в двух часах хода от Нижнекамчатска. В молодые годы служил он у местных управителей писарем и даже дослужился до подьячего. Такая карьера не пошла ему на пользу, поскольку служилый возгордился и принялся пить. За это пристрастие он неоднократно был бит батогами, но не слишком сильно, поскольку голову имел светлую, а память – цепкую. Говорили, что в последние годы он один и тянул на себе всю острожную канцелярию. В конце концов случилось несчастье – будучи в изрядном подпитии, Екимыч отправился по каким-то делам в Верхний острог. Дело было весной, а пьяному, как известно, черт не брат и море по колено. В общем, на снегу, на весеннем солнце он сжег себе глаза. Совсем, правда, не ослеп, но к службе сделался негоден. Тогда он дал своим многочисленным холопам волю, а с теми, кто пожелал остаться, поселился на отшибе – возле удобного для рыбалки места. Постепенно вокруг его избы образовался целый острожек, и не понять уже было, кто тут холоп, кто сын или дочь хозяина.

Митька выменял у Савелия краюху вчерашнего хлеба, закупил в кабаке штоф казенной водки и отправился в гости. По пути он тщательно вспоминал свои былые дела и прикидывал, не нанес ли он местному старожилу какой-либо обиды. Получалось, что вроде как не нанес, так что гневаться на него деду не за что.

В острожке он застал переполох: многочисленное женское население, визжа и пища, металось туда-сюда с какими-то тряпками в руках, одна девица что-то выхватила на ходу у другой, и завязалась ссора… Митька бывал здесь еще подростком, так что хозяйскую избу опознал и постучался в дверь. Похоже, хозяину было уже известно, что визитер относительно молод и, скорее всего, начальником не является.

– Заходь, бисов сын, ибит твою расперетак!

– Мир дому вашему! – перекрестившись на икону, проговорил Митька. – Здрав будь, дядя Екимыч! Чтоб тебе елось, пилось да баб хотелось! Ну, и моглось, конечно.

– Да мне от них, проклятущих, и так житья нету! О душе уж думать пора! – ответил явно польщенный хозяин. – Кто таков будешь? Кажись, знакомый?

– Да Митька я – Ивана Малахова сын.

– Ваньки?! Грю ж, бисов сын, племя неуемное! Сам-то в отца обличьем? Не разгляжу чтой-та!

– Дык и мне не видать, дядь Екимыч! – рассмеялся Митька. – Зеркал в хозяйстве не имею, а люди сказывают, будто схож.

– A-а, то-то девки ополоумели! – удовлетворенно кивнул хозяин.

– А чо оне? – удивился служилый.

– Как чо?! – усмехнулся Екимыч. – Наряжаться кинулись! Такой кирсавец заявился, а оне все в домашнем.

– У тя тут невест, что ль, много? – догадался наконец Митька.

– Ты чо, породу ихнюю не знаешь?! Невесты – не невесты, а щас в русское пооденутся и начнут вкруг тебя хвостами крутить!

– Отобьюся! – самоуверенно заявил Митька. – Дело у меня к тебе, дядя Екимыч.

– Эт како ж тако дело? – прищурился на гостя хозяин.

– Да вот! – Митька водрузил на стол штоф, выложил хлеб.

– Добре… – Дед погладил бок бутылки, поднес к лицу и понюхал кусок хлеба. – Доброе дело! Вон там гдей-то чарки должны быть – тащи на стол.

Митька собрался выполнить команду, но в комнату без стука ворвалась миловидная низкорослая камчадальская девица в русском сарафане и криво надетом кокошнике. Щеки ее были ярко нарумянены, а по спине извивалась довольно толстая черная коса, украшенная зеленой лентой. Девица заметалась в разные стороны, сразу заполнив собой все свободное пространство:

– Да что ж вы, Федот Екимыч?! Да как же?! Сейчас на стол накрою, то л куши принесу! Рыбки кислой достать ли? Брусницы моченой, черемши…

– Уди отсюда, дура! Уди, кому говорят?! – Этот громкий шепот по-камчадальски принадлежал другой красавице, явно постарше.

Она тоже была ярко нарумянена и разодета во все «русское» или, по крайней мере, «европейское», поскольку пошито не из шкур, а из разноцветных тканей. В руках она держала здоровенное плоское блюдо, на котором вместо хлеба-соли были разложены кучки ягод и куски рыбы. Со всем этим она, призывно виляя бедрами, направилась к столу, собираясь водрузить на него свою ношу. За ее спиной в дверном проеме показались еще два личика с красными пятнами на щеках и густо намазанными сажей бровями.

– Цыц! – стукнул рукой по столу Екимыч. – Как тебя?.. Митрей, гони их в шею! Ить житья теперь не дадут!

Дважды просить себя Митька не заставил: отобрал у тетки блюдо, ущипнул за грудь (ай!) и выпихнул ее в дверь, девицу он ласково ухватил за косу, похлопал по заду (хи-хи!) и отправил туда же, после чего закрыл дверь на щеколду.

– Так-то лучше, – констатировал хозяин. – Чо стоишь-та? Чай, не на правеже! Садись да наливай – мне-то не с руки.

Выпили, крякнули, пожевали черемши.

– А табачку нет?

– Есть малость, шар тока…

Набили трубки, задымили.

– Ну, сказывай, почто баб моих сбаламутил, – потребовал наконец хозяин.

– Тут тако дело, дядь Екимыч… – начал Митька. – В опчем, по указанью капитана Беринга смотрел я архив тутошний канцелярский. Ничо в ем нет, гниль одна. Однако ж изыскал я бумагу старую – указ какой-то. Мыслю, коли бумагу сию начальству предъявить, так православному люду здеся вовсе жизни не будет. Списал я с нее – может, ты чо присоветуешь.

– Принес ли? Коли принес, так зачти – я-то, сам знаешь…

Митька извлек скатанный в трубочку, обернутый куском кожи листок и огласил текст. С сему он прибавил описание того, что в оригинале было изображено сверху и снизу.

– Э-э, милай! – пренебрежительно махнул рукой слегка уже окосевший дед. – Экое диво дивное раскопал! Налей-ка лучше нам еще по малости – так-то лучше будет.

Собеседники приняли по приличной дозе казенного травяного самогона, символически закусили, и старый писарь продолжил:

– Сию бумагу я, кажись, помню. Не указ это и не приказ, а инструкций али повеленье приказчику Бобровскому, коего давно уж след простыл. К остатним прочим это силы не имеет. Мнится мне, в кой раз в столицах государевых прознали, что служилые по Сибири и Камчатке воруют крепко да иноземцев ясачных изводят всячески, отчего казне убыток. Ну, видать, отписали губернатору в Тобольск, чтоб, значит, прекратил безобразий ентот. А губернатор, ясен хрен, отписал всем воеводам да приказчикам. Будто оне о сем не ведают – гы-гы-гы!

– Растолкуй мне, темному, дядя Екимыч! – попросил Митька. – Ты ж, сказывают, не токмо в Якутске, в самом Тобольске бывал!

– А то, паря! – не без гордости ответил бывший писарь. – Слухай суды…

Из пояснений старого крючкотвора следовало, что во времена его молодости – лет тридцать назад – высокое столичное начальство всерьез озаботилось сибирскими делами. По воеводствам были разосланы проверяющие люди, кроме того, было издано множество указов о том, как, с кого и сколько ясаку надо брать. «Кампанья» эта кое-кого сна лишила, кое-кого привела в казенку, под батоги или на дыбу. Пострадал, конечно, в основном мелкий служилый народец. А в итоге все осталось по-прежнему. Нет в Митькином документе решительно ничего нового, это просто требование исполнять свои обязанности и прежние указы.

– В опчем, парень, истина тута нехитрая – не тронь дерьмо, оно и не воняет, – закончил свой рассказ Екимыч. – По законам быть – волком выть. Коли нам с иноземцами по указам обращаться, как жить тада? Коли с нас требовать, так и нам давать надобно! Служат люди, дело государево творят, а жалованье где? Да и како то жалованье?! Коли тебе в год четыре рубля положено, а одежка зимняя тута двадцать рублев стоит, много ль ты наслужишь? Да чо те говорить-та, сам знаешь!

– Знаю, конечно, дядь Екимыч, – кивнул Митька. – Спасибо за науку!

– Ну, тады наливай!

Из Екимычевой заимки уходил Митька не торопясь – спешить ему было некуда. Он не ошибся в своих ожиданиях – пока до реки дошел, три раза его зазвали в кусты, и совершенно даром! В третий раз, правда, трудновато ему пришлось – камчадалки ведь ненасытные, каждая не один раз хочет. Однако за время морского плаванья мужских сил у Митьки накопилось немерено, и в грязь он лицом не ударил. Когда ж хмельная очумелость в мозгах слегка рассеялась, Митька подумал, что затеял он все это не зря – пригодится!

* * *

По реке Камчатке располагался 31 ительменский острожек, а по ее самому крупному левому притоку – Еловке – еще пять. Этот район был наиболее густонаселенным на полуострове. Здешние камчадалы относилось к территориально-этнической группе бурин. С самого присоединения Камчатки на долю этих людей выпала основная тяжесть общения с пришельцами – на их реке русские основали два острога, за их счет они кормились, их силами перевозили грузы. В общем, деваться от них было некуда. И это при том, что жители Еловки издревле считались самыми сильными и воинственными среди прочих камчадалов. Такое тесное общение привело к тому, что ительмены бурин значительно «поумнели» – приспособились жить под постоянным давлением, стали перенимать у русских некоторые традиции – отнюдь не лучшие, конечно. Многие в той или иной мере знали русский язык, успели креститься и получить русские имена. Несколько раз бурин даже участвовали в походах русских для усмирения мятежных авачинских жителей. У многих близкие и дальние родственники жили в холопстве у русских, кое-кто и сам не один год проработал «на хозяина». Немало было и таких, кто махнул рукой на традиции предков и обосновался жить с семьями возле русских острогов и даже пытался строить деревянные избы вместо земляных юрт. Именно с бурин Митька решил начать свою коммерческо-политическую деятельность. Была надежда, что этот народ быстро поймет, что новая, пусть и временная, власть желает поживиться мехами и собирается за них хорошо платить. А местную, прежнюю власть экспедиция не любит и готова принимать на нее жалобы.

Было и еще одно обстоятельство, заставлявшее обратить внимание в первую очередь на бурин. В остроге Митькина подружка, казачья холопка-наложница, нашептала ему ночью, будто ключевские и еловские главы семей и тойоны зачастили в гости к Голгочу – одному из наиболее авторитетных стариков Еловки. Наверное, они, хи-хи, что-то замышляют! Митька не удивился, что ительменская девица слила ему подозрительную информацию о сородичах, – это было полностью в рамках местных традиций. Молодых ительменок в остроге было много, а похотливость являлась, наверное, их национальной чертой. Следить за верностью своих многочисленных невенчанных «жен» казаки не считали нужным, а потому девицы буквально охотились за русскими, стараясь перещеголять друг друга количеством любовных связей. Отдыхая после удачного соития, женщины любят поговорить. А о чем? Ну, можно попытаться рассказать партнеру что-нибудь интересное. Вдруг он не заснет – начнет расспрашивать. А там, глядишь, еще на раз сподобится! На эту уловку Митька не попался – велел подруге заткнуться и сделал вид, что спит. По прежнему опыту он знал, что прекратить распространение какого-либо слуха можно, лишь объявив его совершенно неинтересным.

Второго октября в Нижнекамчатск прибыл матрос из Большерецка. Его прислал штурман Энзель, добравшийся наконец до Камчатки вместе с командой. Посланец привез манифест о смерти Екатерины I и рапорт штурмана о событиях, происходивших на большой земле в прошлом и этом году. Все снаряжение, оставленное в верховьях Юдомы, ему удалось вернуть в Якутск, а продукты частично вывезти в Охотск. Там он в очередной раз отремонтировал старую «лодию» и отправился на Камчатку. Переплыть Ламское море удалось только со второй попытки. Теперь штурман находится в Большерецке с 22 служителями и больным учеником мачтового дела Иваном Ендогуровым. Провианта для служителей, сообщал Энзель, остро не хватает.

Это была та самая оказия – если б ее не было, то пришлось бы придумывать. Посоветовавшись с офицерами, Беринг решил отправить в Большерецк продовольствие на два месяца и переправить больного Ендогурова в Нижнекамчатск. Пока собирали и грузили караван на Большерецк, Митька, назначенный вожем, решил смотаться на Еловку. Начальству он клятвенно пообещал встретить караван на ее устье или, если опоздает, догнать идущие вверх по Камчатке тяжелые баты.

* * *

Свой маленький, легко груженный бат Митька шустро толкал верх по речке. То здесь, то там по берегам виднелись балаганы, принадлежащие казакам или местным жителям. Работали возле них исключительно ительмены. День заканчивался, надо было устраиваться на ночлег, но оказаться в компании казачьих холопов Митьке не хотелось – обязательно расскажут в остроге, что он путешествует по «чужой» территории. Наконец, уже в сумерках, служилый углядел, как впереди от берега отчаливает катамаран – два сцепленных бортами бата, груженных юколой. «Время позднее, паром тяжелый, мужики гонят его вверх по течению. Значит, это местные и живут они недалеко, – вычислил Митька. – До темноты, наверное, успею добраться».

Как и катамаран, он продвигал свой бат при помощи шеста вдоль берега. Поравнявшись с «рыбалкой», заметил, что там кто-то остался и копошится под крайним балаганом. Недолго поколебавшись, Митька крикнул по-русски:

– Эгей, кто там есть?

Человек распрямился и стал всматриваться в контур гребца и лодки на воде.

– Это я – Саакшом – здесь занимаюсь, – прозвучал довольно чистый женский голос. Фраза была произнесена по-ительменски, но последовало и русское продолжение: – Сы-драствуй, казак!

– По-нашему говоришь! – обрадовался приезжий и направил свой бат к берегу. – Это хорошо! Много вас тут? Чьи будете?

– Сы-ды-раствуй, казак!

– Па-анятно! – сказал Митька, втыкая нос лодки в отмель. Дальше он говорил по-ительменски: – Два слова всего и знаешь! Ты что, одна здесь? Как же тебя оставили, такую красивую?

– Ты зачем пришел?! – Былой приветливости в голосе как не бывало. – Это наше место, уходи! Уходи…, я все Голгочу скажу!

Будь это ругательство произнесено мужчиной, однозначно следовало бы полезть в драку. Но обозвала его женщина, так что можно было стерпеть и сделать выводы: «По моему произношению она однозначно определила, что я не бурин. А почему ее это возмутило? Наверное, потому, что „чужому“ ительмену нечего делать на реке, населенной другой группой. Появиться он здесь может лишь поневоле – если он холоп и послан хозяином». Последняя догадка тут же подтвердилась.

– Чего испугалась? – ласково спросил Митька. – Тебя Саакшом зовут, да?

– Не твое дело! Скажи лучше, кто твой хозяин!

– Мой-то? – усмехнулся Митька. – Хозяин мой – русский царь. А служу я якутскому воеводе, только ныне отдан под начало Беринга-капитана.

– Казак, да?

– Конечно. Только мать у меня кулес.

– Так бы и сказал сразу. – Тон женщины мгновенно смягчился, она поправила прическу, послюнила палец и провела им по бровям, потерла щеки, а потом двинулась навстречу гостю – себя показать и его рассмотреть.

– А ты красивая, – констатировал Митька.

Он шагнул вперед, чуть согнул колени, быстрым движением обхватил женщину, прижал к груди и поднял над землей.

– У-вай! Вай!! – тихо закричала она, упираясь руками ему в плечи и болтая ногами. – Пусти, противный! Поставь на место!

– Не, не поставлю, – сказал Митька. – Нравится мне тебя держать.

– Пусти! Раздавишь же! – потребовала женщина. – А то завизжу.

– Ну ладно, – согласился Митька и поставил ее на землю. – А то и правда титьки плоские станут.

– Не станут! Сам ты плоский!

– Это смотря где! – подмигнул служилый. – А кое-где и вовсе не. Можешь потрогать.

– Да ну тебя!

– Так почему же тебя тут одну оставили?

– Чтоб юколу не воровали!

– Неужели бурин воровать научились?!

– Наши – нет! А вот ваши холопы запросто могут балаган обчистить!

– А ты, значит, охраняешь, да?

– А, – махнула она рукой, – муж с братом уплыли. У Голгоча опять гости. Всю ночь разговоры разговаривать будут!

– Всю ночь – это хорошо, – заявил Митька, которому уже совершенно расхотелось плыть дальше. – Нам тоже найдется чем заняться, правда? Смотри, что я тебе принес!

Служилый пошарил за пазухой и вытянул наружу нитку пестрых стеклянных бус. Женщина тихо ойкнула от восхищения, потом ахнула, снова ойкнула и принялась разглядывать подарок. Наглядевшись, надела бусы на шею и стала вертеться в разные стороны, как бы показывая всему миру свою красоту.

– Очень красиво! – заявил Митька. – Просто глаз не оторвать! Однако могу сделать тебя еще красивее.

– Правда?

– Ага, запросто, – заверил служилый. – Вот смотри, как это делается…

Бусы он собрал в горсть и просунул их ей за ворот. Потом взялся за полы парки и потянул их вверх. Саакшом то ли успела понять, в чем дело, и не возражала, то ли просто растерялась. Так или иначе, но руки она подняла и моментально осталась голой по пояс и с бусами на шее. Митька отступил в сторону и полюбовался на дело рук своих:

– Тебе так гораздо лучше, честное слово! Вот только… Вот только штаны лишние!

– Я же голая буду… – растерянно пролепетала женщина.

– А вот и хорошо!

Надо сказать, что половые связи у Митьки были многочисленны и беспорядочны. Но в большинстве своем происходили они в довольно некомфортных условиях – то комары за задницу кусают, то соседи советы дают. В данном случае все сложилось гораздо удачней, и Митька решил применить кое-что из навыков полового общения, оставленных ему в наследство двойником из будущего. Он чувствовал, что они у него есть, так же, как умение плавать и драться, только попробовать все случая не представлялось.

А данная подружка для этого оказалась очень даже подходящей – все новое схватывала на лету и ни от чего не отказывалась. Это – сначала. А потом просила еще, так что служилый уже и сам не рад был…

В момент передышки Митька попытался «сменить тему»:

– Ты ведь родила ребенка, правда? А где он? Ты ж совсем молодая, вряд ли он успел вырасти большим. Неужели одного дома оставила?!

– Не, нету его. К Хаэчу ушел.

– Умер?

– В воду бросила, – совершенно спокойно ответила женщина.

– Что так? – продолжил допытываться служилый.

– Да ну его! И муж не хотел, чтоб он мешался.

– Однако… – вздохнул Митька. – У русских так нельзя.

– Так то – у русских!

Митька прекрасно знал о такой распространенной бытовой практике ительменов – нежеланного ребенка убивали, чаще всего просто бросали в воду. Это не считалось грехом или преступлением, ведь всем известно, что «загробная» жизнь гораздо веселей и приятней, чем здешняя. А уж способов избавиться от плода, не доводя дело до родов, ительменские женщины знали и применяли множество. От этих способов даже у заскорузлых служилых иной раз мурашки по коже бежали. Но что делать, ительменки любят радости жизни и не любят лишние хлопоты. Их мужья тоже…

– Возьми меня в острог! – прозвучала вполне предсказуемая просьба. – Я хочу быть русской!

– Угу, – усмехнулся Митька. – Вы все хотите. Вот только понять не могу: почему? Что, на русского мужа или хозяина меньше работать придется? Ительмены своих женщин почти не бьют, а у нас это обычное дело!

– Ну и что?! Все равно хочу! – заявила Саакшом.

– Наши служилые говорят, – усмехнулся казак, – что у ительменов кхутак меньше, чем у русских, и стоит недолго. А ваших девочек еще в детстве матери пальцами невинности лишают и сурману расширяют. Вот вы из-за этого на русских и ведетесь – у них детородные органы побольше. Неужели правда?

– Ну конечно же правда! – охотно подтвердила женщина. – Разве нет? У тебя же большой!

– Это когда стоит… – резонно заметил Митька. – Боюсь, что ты просто мне поддакиваешь, а не раскрываешь женские тайны.

– Я же честно говорю… – недоуменно пробормотала женщина. – Хочу в острог… Хочу быть твоей женой или…

– «Или» ты тоже готова быть? – перебил служилый.

– Конечно! Что тут такого?!

– Ладно… – безнадежно вздохнул Митька. – Вот смотри: русские пришли на вашу землю. Они убили и убивают множество ваших мужчин. Они отбирают все, что можно отобрать, заставляют ваших людей работать, то есть заниматься глупостями, не приносящими радости. Все ительмены должны считать нас лютыми врагами. А женщины… не считают! Почему так?

– Вот глупый какой! – искренне удивилась Саакшом. – Большой, сильный и глупый! Что тут объяснять?! Русские, они же такие… Они вообще…

– Может быть, это как у лосей или оленей, а? – выдвинул гипотезу служилый. – Самки хотят отдаваться победителю – самому сильному, самому рогатому, а? Ведь мы, русские, ваших били и бьем! Мы сильнее, подлее, хитрее, безжалостней местных! Может быть, поэтому ительменская женщина всегда предпочтет русского заморыша-казака красавцу – сородичу? Давай отвечай!

– Ну да, конечно… Что тут такого? – Женщина явно не понимала, о чем идет речь.

– Да ничего такого в этом нет, – вздохнул Митька. – Скорее всего, ты не дура, просто думать не хочешь или не можешь. У тебя и прочих ваших женщин такие вопросы просто не возникают – им все предельно ясно.

– М-м-м… Ты возьмешь меня с собой? Я буду ходить в красивой одежде из ткани…

– И каждую неделю мыться в бане! Будешь рожать и кормить всех детей, которых понесешь! – припугнул «жених».

– Да? – погрустнела «невеста». – Ну ладно…

– А о чем говорит Голгоч с племянниками? – как бы между делом поинтересовался Митька.

– Не знаю, – зевнула Саакшом. – Они из юрты всех выгоняют, когда говорят разговоры.

– А вы уже перебрались в зимние жилища?

– Ну, кто как…

– Понятно, – сказал Митька. Ему действительно было известно, что процесс переселения из летних жилищ-балаганов в зимние юрты-полуземлянки у ительменов происходит постепенно, так сказать частями. Скорее всего, заговорщики облюбовали пустующую юрту, чтоб им никто не мешал. – Ты сможешь подслушать и рассказать мне, о чем они говорят?

– Э-э-э… Очень надо, да? – неохотно отозвалась ительменка. – Они туда не пускают женщин… Я у мужа спрошу и тебе расскажу, ладно?

– В крайнем случае можно и так… – согласился Митька. – Лучше б, конечно, мне самому послушать… Представляешь, они там разговоры говорят, измену русскому царю затевают, а я рядом в юрте на топчане лежу! И меня не видно!

– Хи-хи, ты же описаешься! – развеселилась женщина. – Они ж до утра говорить будут! Будут кричать, какие русские плохие!

– Погоди-ка, – призадумался Митька. – То есть устроить это можно? Проблема в том, что мне не вытерпеть до утра, да?

– Ну, Ми-итрий… – протянула женщина. – Зачем ты та-ак? Лучше приведи много казаков, побейте Голгоча и других толстыми прутьями, и они сами все расскажут.

– И твоего мужа тоже?! – не слишком сильно удивился служилый. – Тебе его не жалко?

– Э-э-э… – Вопрос явно застал молодую жену врасплох.

– Ты его не любишь? – не отставал Митька. – Он плохой, да? Зачем тогда дала ему себя схватить?

– Хороший он… – пробормотала Саакшом.

– Ну, думай! – надавил Митька – Находи слова! Ну!

– Ой, ну что пристал, а?! – испуганно пискнула ительменка. – Совсем глупости спрашиваешь…

– Кто сильнее, тот и милее, да? – задал наводящий вопрос служилый. – Победитель всегда прав?

– Ну, зачем глупости говоришь? – окончательно растерялась женщина. – Не знаю я… Зачем мучаешь?

– Да это я так! – делано рассмеялся Митька и вернул беседу в прежнее русло: – Так можешь устроить, чтоб я послушал их разговоры?

– Они найдут тебя и убьют!

– Ничего страшного, – заявил Митька и перевернул Саакшом на спину: – Раздвинь ножки!

– Хи-хи, – ответила женщина. – Ну, какой ты…

Выполнить рискованную задумку оказалось несложно. Для собраний служила крайняя юрта, которую еще не заселили, но большую часть вещей и одежды из балаганов внутрь уже перетаскали. Незаметно пробраться к нижнему проходу, который русские называли жупаном, тоже не составило труда. А дальше еще проще: Саакшом постелила постель на полке-топчане, идущей по периметру жилища, и Митька на нее улегся. Сверху она его завалила ворохом зимних кухлянок, штанов, заготовок для шитья одежды и прочей рухлядью. Дело было днем, предстояло дождаться вечера или ночи, но Митьку это вполне устраивало, поскольку предыдущую ночь он спал урывками, занимаясь сексуальными играми с новой подружкой. А во сне он не храпит – так говорят все, с кем ему приходилось подолгу жить под одной крышей. В общем, Митька просто лег и уснул. И видел сны, в которых люди живут в каких-то странных светлых комнатах. Там нет печей, но тепло даже зимой. Тамошние люди все время сидят перед машинками, нажимают кнопки и видят на досках-экранах удивительные картинки. Впрочем, ничего удивительного в тех картинках нет – подумаешь, комп!

Такие сны для Митьки давно стали привычными. Компьютеры, метро и городские квартиры он не воспринимал как рай. Это была другая жизнь – не лучше и не хуже. Дмитрий Малахов по два раза в день мылся в душе и считал, что это хорошо. Служилый казак Митрий никогда не мылся – он только в бане парился и считал, что так и надо. Зато он вполне разделял переживания тезки, когда тот дрался с кем-нибудь на улице или в зале, ему тоже очень не нравилось, когда тезку-двойника забирали в милицию…

Когда Митька проснулся, оказалось, что «заседание» в полном разгаре – самое начало он прослушал. Народу, кажется, собралось человек пять. Часть из них Митька опознал по голосам.

– Как не бить?! – орал Федька Харчин, пересыпая речь ительменскими ругательствами. – Как жить так можно?! Каждый год брахтадты берут ясак и кричат: чащин давай! Этих чащин по три или четыре лисицы! А сверх того по четыре вязки юколы! А нет юколы, давай лису за вязку! Нет лисы, так одежду давай! Последняя кухлянка на тебе – хоть грязная, хоть рваная, – снимай! А потом вези в острог им, что бабы соберут, – все вези! Траву сладкую, кипрей, сарану – все вези! Каждый человек по пятьдесят птиц отдать должен! Гусей, уток добыть и отдать! Что самим есть? Чем детей, чем собак кормить?! О-о-о…

Меня тойоном назвали, лучшим мужиком сделали! Я в поселке главный, а меня на правеж ставили. И людей наших ставили! Палками по ногам били, пока не распухнут. На распухшей ноге штанину разрежут и снова бьют – по пухлому мясу! Люди плачут, люди кричат: ничего больше нет, все отдали! А брахтадты смеются – врете вы! Кого по голой спине на снегу батогами бьют, кого по животу… Все равно ничего нет и взять негде! Тогда жен, детей забирают… Долг не отдашь, говорят, они рабами нашими станут, продавать их будем! Люди плачут, люди кричат: отдадим, только моих не уводи! А брахтадты смеются: через десять дней, через двадцать дней долг не принесешь, жену не увидишь больше! Где взять пять лис за двадцать дней? Где юколу взять, если зима? А сарану из-под снега копать, да? У нас многие – сильные люди! – так жить не хотели, сами умерли. И я не хочу, но умирать не буду! Пусть брахтадты все сдохнут!

Они не люди, они враги! Они – ушахчи, каны проклятые. Их матери родили от псов – ненасытных и подлых. Раньше бумагу писали, кто ясак заплатил, и больше не брали. Теперь не пишут! Приехали брахтадты, ясак взяли, чащины взяли, пятерых наших батогами били, пока один не умер. Уехали наконец! Еще спина не зажила, еще нога не ходит, а уже новые брахтадты едут: ясак давай! Люди кричат: дали уже, зачем приехали?! Брахтадты смеются только: врете вы все! Где расписки, покажи! Ха-ха, нету расписок, тогда ясак давай! Тогда опять чащины давай! О-о-о, дети псов…

Я крестился! Я русское имя принял, я русскую натуру получил. Мы с женой в церкви венчались – три лисы и соболя попу отдал! Думал, крест, думал, знак Бога Христа поможет! Не помог! Брахтадтам и на бога своего плевать! Пока меня на правеже били, они с моей женой венчанной блудили! Силой принуждали!

Я в острог русский поехал, я комиссару все рассказал! Нет государева закона, чтоб все у ясачных отбирать, чтоб детей и баб уводить! Комиссар меня кулаками бил, потом казаков позвал и велел батогами бить, пока живой. Потом в тюрьму посадил, есть не давал… Потом велел дрова возить…

Могучий тойон и воин сделал паузу, как бы подавившись обидой, и тут вступил другой тойон – Начик:

– Всякий год с наших людей берут сараны по пуду, кипрею по пуду да по бату! Каждый, кто в ясак записан, должен всякий год сделать новую лодку – так можно жить, а?! Если нет бата, можно отдать шесть соболей или лисиц. Вместо кипрея и сараны можно дать по лисе, да где их взять?! А еще требуют юколу – хорошо, если по три, а не по четыре вязки с каждого! А нету, так бьют до смерти, одежду последнюю забирают, детей и женщин уводят…

Мы никогда раньше не охотились, а брахтадты заставили. Зачем, для чего это нужно людям? Для чего нужны русские на нашей земле?! Наши лучшие добытчики могут поймать за зиму пять или шесть соболей, а некоторые вовсе не могут. Что им делать? Они берут в долг у меня, если есть, что дать. Если нет, просят у своих русских «друзей», чтобы платить ясак. Брахтадты дают, а потом за одного соболя заставляют работать на себя целое лето – со своей пищей, со своей лодкой. Человек запасает рыбу для русского «друга», а кто будет кормить зимой жену и детей?!

– Ты спрашиваешь, зачем нужны брахтадты? – вступил кто-то незнакомый. – Они нужны, чтобы сделать нас несчастными, чтобы лишить нас радости, чтобы только смерть стала облегченьем для нас! Еще многие помнят, как жили люди без русских, многие помнят! Никто никогда не делал лишней работы. Проклятых соболей убивали, чтобы есть их мясо, когда кончалась рыба. Мехом лисиц украшали одежду, когда не было хорошего собачьего меха! Всю осень и всю зиму родственники ходили друг к другу в гости. Они пели песни, они танцевали, они рассказывали веселые сказки про Кутху! Они ели в свое удовольствие, они ходили в жилищах по щиколотку в блевотине – так хорошо они ели! А теперь? Теперь мы ловим соболей и лис для русского царя и для его слуг. Для этих слуг мы готовим еду и дрова на весь год, мы возим их грузы и строим им дома. Зачем?!

– Не зачем, а за что! Это наказание за то, что наши отцы и деды не убили, не прогнали русских. Когда-то они были еще слабыми, когда-то их было мало, а нас много!

– С ними не раз сражались… Многих убили… – проговорил кто-то из стариков. – Но их не становилось меньше!

– Потому что убивали некоторых, а не всех! Наши отцы и деды воевали друг с другом из-за собак или женщин, из-за кровной мести или других обид. Русские помогали одним против других, а потом побеждали тех, кому помогали!

– Это все из-за того, что многие сильные воины хотели стать сильнее с помощью русских! Так нельзя воевать с ними!

– Послушайте меня, люди, послушайте, что я узнал! Летом оба корабля с русскими уйдут от нашей земли. Брахтадтов останется мало. Только это ненадолго – скоро приедет много новых солдат и казаков. Может быть, это наша последняя возможность избавиться от кровопийц. Мы убьем тех, кто останется, а прийти новым не дадим!

– Как же ты собираешься это сделать? Приплывут корабли, привезут брахтадтов – за западным морем их очень, очень много!

– Мы не дадим им вылезти на берег! Большие корабли не могут плавать по мелкой воде, с них переезжают на маленьких лодках. В это время их легко убивать!

– Да, это так… Или, может быть, встретить их приветом, дать вылезти на берег, а потом убить? Они же не узнают, что здесь больше нет русских!

– Думаешь, не узнают?

– Откуда?! Если мы убьем всех…

– Кто-нибудь может спрятаться, а потом подать сигнал! Или убежать на тот берег западного моря по земле!

– По земле не добежит… Наверное, русский сможет перехитрить коряков, но чукчи его обязательно убьют!

– Вы не о том говорите, братья, не о том! Наши отцы и деды не раз поднимали оружие против брахтадтов, но всегда порознь. Только Канач когда-то повел воинов многих родов!

– Русские легко разбили их…

– Это потому, что Бог Христос помогал русским, а нашим – нет. Теперь многие из нас дружат с этим богом, он будет помогать и нам!

– Нет, ты не прав! Бог русских никому не помогает, даже им самим. Наших воинов на реке Большой разбили потому, что они не умели драться, как русские. Потому, что наши боялись их. Потом еловские и ключевские люди ходили вместе с русскими воевать на Авачу. Многие научились драться, как они. Некоторые наши воины умеют стрелять из ружей!

– Это хорошо. Это правильно. Но это не главное! Мы все здесь – друзья или родственники. У каждого есть и другие друзья и родственники. У них тоже есть… Надо договориться, надо поднять на войну всех! Вот это главное!

– Ты забываешь кое о чем, забываешь! У каждого из нас есть не только друзья и родственники, у каждого есть и враги! Ты сам говоришь, что мы, бурин, дважды вместе с русскими ходили воевать против суаачю-ай! Как нам теперь говорить с ними?

– Говорить надо: у нас общий враг.

– А для них мы – враги! Если кто-то из нас появится на их земле, его убьют!

– Нам не нужны суаачю-ай! На их земле нет русских острогов! А вот там, где живут лигнурин, стоит Большерецкий острог. Туда приходят корабли из-за моря!

– С лигнурин мы можем договориться!

В полуземлянке было довольно шумно – пока выступал очередной оратор, слушатели активно переговаривались между собой. Тем не менее Митькин чих из темного угла прозвучал вполне отчетливо. На несколько мгновений стало тихо, а потом возникла суета – похоже, присутствующие разбирали оружие. Пришлось незваному гостю вылезать на тусклый свет от очага.

Митька отвалил в сторону шкуры и одежду, которой был завален, сел на топчане, зевнул и потянулся:

– Хорошо я поспал, однако…

На него были направлены три копья с костяными наконечниками. Остальные присутствующие вооружились дубинками. Митька подумал, что дело, пожалуй, безнадежное, но все-таки орудовать длинными копьями в тесной землянке среди опорных столбов не очень удобно. И вдруг ему в голову пришла идея, которая показалась спасительной. Он откашлялся, набрал в грудь воздуха и яростно заорал по-русски:

– Стоять, бляди!! Вы на кого оружье подняли?!! – Он вскочил на ноги, схватил ближайшее копье, вырвал его из рук хозяина и отбросил в сторону. – Всех убью на хрен!!!

Оглушенный собственным криком, Митька метался по землянке, раздавал пинки ногами и тычки кулаками. Он даже не дрался, он раскидывал, расшвыривал присутствующих в разные стороны. И расшвырял, не получив ни одного укола копьем, ни одного удара дубинкой!

Путь на волю был открыт, в былые времена служилый им бы немедленно воспользовался, да только Митрий Малахов был уже не тот, что раньше. Он отдышался и уселся на топчан у дальней стены – так, чтобы видеть все помещение сразу. Здесь и там копошились поверженные противники. Митька заговорил по-ительменски – вполне дружелюбно:

– Чего же вы испугались, люди? Вы собираетесь уничтожить всех русских, а не можете справиться даже с одним! Ай-я-яй, почему же все говорят, что на Еловке живут самые сильные воины?

– Кто ты такой, чужак?!

– Я – Коско из дома Асидана.

– Он врет! – раздалось сразу несколько голосов. – Он врет! Это русский, это казак! Вашинка! Я видел его в остроге! Надо его убить! Нельзя его отпускать!

– Вы уже пытались меня убить, правда? – ласково спросил Митька. – Но чего-то испугались. А я пришел к вам от людей кулес. Пришел, чтобы спросить, не хотите ли вы прогнать русских, чтобы жить, как прежде.

– Он говорит как кулес. Кто тебя послал?

– Сильные воины послали.

– Назови их!

– Э нет, люди! Не надо этого от меня требовать. Вы не умеете хранить тайн!

– А ваши умеют, да?!

– И наши не умеют, – признал гость. – Это очень плохо.

– Как ты здесь оказался? Кто тебя провел?

– Зачем ты спрашиваешь, Харуч? Поверь мне, это было совсем не трудно. Скажу больше: в Нижнекамчатском остроге всем русским известно, что к Голгочу зачастили гости. Зачем, правда, еще не знают, но скоро узнают, наверное.

– М-м-м… – застонал Танач. – Это все бабы! Что с ними делать?!

– Даже из-за них нужно убить всех русских! Чтоб они к ним не бегали! – поддержал другой, относительно молодой участник совещания.

– И тех, кто к ним уже сбежал! Жен и детей русских!

Присутствующие начали потихоньку вставать на ноги, выбираться из углов, куда оказались закинуты в ходе битвы, и собираться вокруг костра. Все стали дружно жаловаться на падение нравов, которое заключалось в том, что ительменки откровенно предпочитают им русских мужчин. Они косились в сторону Митьки, но агрессивных действий не предпринимали. Тот подал несколько реплик «в тему» и постепенно втянулся в беседу. Ему тоже не нравилось, когда ительменки, сделавшись законными казачьими женами, становятся свирепыми надсмотрщицами и эксплуататорами похолопленных соплеменников. Новый участник «саммита» был как бы принят – его слушали, на его вопросы отвечали, от него даже не таились. Правда, Митька подозревал, что это потому, что выпускать его живым все-таки не собираются. Женскую тему можно было развивать бесконечно, и Митька при первой же возможности вернулся к основной повестке дня:

– Люди бурин, я думаю, что вы можете воевать с русскими. Если сильно захотите, конечно. Если все роды этой реки встанут вместе, может быть, вы сможете разгромить Нижний и Верхний остроги. Но останется еще Большерецк.

– Его тоже надо сжечь, а всех русских убить! Иначе эти брахтадты опять расползутся по всей земле! Нужно договориться со всеми людьми!

– Нужно договориться?! – возвысил голос Митька. – Вы забыли, что бурин уже лет десять не поднимали оружие против русских!

– Но кыкша-ай на Большой реке тоже давно не воюют…

– Зато все остальные воюют! – настаивал Митька. – Года не проходит, чтобы где-нибудь не убили русского! Если и не убивают, то отказываются платить ясак! А бурин – люди реки Камчатки – самые мирные. Они самые лучшие друзья русских!

– Чо-о-о?!

– Он оскорбляет нас!

– Я не хотел вас обидеть, – пошел на попятную Митька. – Говорю это для того, чтоб вы поняли: если против русских поднимутся бурин, остальные тоже начнут воевать! Думайте о себе, а не о других. На реке Камчатке много поселков, много родов. Пусть они договорятся хотя бы между собой. Наверняка же найдутся люди, которые не захотят воевать с русскими!

– Тогда они умрут от нашей руки!

– Вот видишь! – поднял палец служилый. – Зачем говорить с чужими, если нельзя договориться даже со своими? И помните, что любой бурин, который дружит с русскими, обязательно выдаст всех остальных! Разве нет?

– Это так…

– Тогда, может быть, не стоит посвящать слишком много людей? Вы, здесь сидящие, сможете привести достаточно воинов, чтобы взять любой острог. Но все ительмены Камчатки, собравшись вместе, не смогут ничего сделать, если русские будут предупреждены заранее. И главное – это женщины! То, что знает одна, знают все!

– Ты же русский, Коско! – раздались голоса. – Я даже имя твое русское слышал, только забыл. Что же ты говоришь такое?!

– А я решил вернуться к людям моей матери, – заявил Митька.

– Тебе тоже незачем жить на нашей земле!

– Может, ты и прав, – вздохнул служилый. – Но я не хочу, чтобы эту землю разграбили, не хочу, чтобы ительмены перестали существовать. А так может случиться. И довольно скоро…

– Откуда ты знаешь, что может быть?!

– Оттуда! – рассмеялся Митька. – Сам Кутха приходил ко мне во сне и рассказал о будущем. Потом приходил один из помощников русского бога и подтвердил его слова. Пока что все сбывается!

Ительмены зашумели:

– Откуда Кутхе знать, что будет? А русский бог…

– Да погоди ты, пусть расскажет, что он узнал! А уж верить или нет – это наше дело!

– Что ж, я скажу… Если бурин поднимутся против русских, если одержат хоть одну победу, люди других земель тоже начнут войну. Очень может быть, что все русские остроги будут уничтожены! А что будет потом?

– Мы станем жить как прежде! – не очень уверенно ответил кто-то.

– А ясак? – напомнил служилый. – Русскому царю нужны шкурки соболей, лисиц и бобров. Пока они ему нужны, нас не оставят в покое. Казаки будут приходить снова и снова! Если не в первый и не во второй раз, то в третий или в четвертый раз силой или хитростью они победят ительменов! И месть брахтадтов будет страшной…

– Мы не боимся! – испуганно крикнул кто-то из относительно молодых участников совещания.

– Ну конечно, – кивнул служилый.

– Он правильно говорит! – заявил Голгоч. – Правильно! Нельзя воевать против русского царя! Нужно давать ему шкурки, и он не пришлет больше казаков! Мы сами будем собирать ясак!

– Может быть, так и будет, – вздохнул Митька. – Только есть еще одна беда… Если ительмены победят русских, разве они не начнут воевать друг с другом? Кто будет собирать шкурки для царя? Кому станут их отдавать кулес, лигнурин, кыкша-ай, курильцы и суаачю-ай? Они будут отдавать шкурки для царя людям бурин?

– Ну-у-у…

– Для этого, наверное, нужно с ними воевать и победить их, да? А кто повезет ясак русскому царю? Ты? Или ты? Может быть, я?

Ответом была тишина, точнее, невнятное бормотание присутствующих. Было ясно, что так далеко планы заговорщиков не простирались.

– Ну, скажи ты, раз такой умный, – вздохнул Голгоч. – Поведай нам, что нашептал тебе Кутха, а мы посмеемся.

– Да смейтесь, если хотите, – пожал плечами Митька. – Только получается, что всех русских убивать нельзя. Кого-то надо оставить. Только не давать им власти. Главное, чтобы не было начальников, которых каждый год присылают из Якутска. Многим русским, которые живут здесь давно, они тоже не нравятся.

– Ты знаешь таких?

– Знаю. Но не назову вам их. А им я не скажу о вас. Они сами узнают, если вы начнете воевать. Если сумеете подготовиться втайне.

– Ты не сказал, кто будет отдавать наш ясак русскому царю! – напомнил Харуч, он же в крещении Федор Харчин. – Кто сможет договориться с ним, чтоб он не присылал сюда других казаков?

– Есть у меня на примете один начальник. Я думаю, бурин согласятся ему подчиняться. Вот послушайте! – Митька вытащил из-за пазухи свой берестяной пенал, сковырнул крышку и извлек лист бумаги. – Этот приказ капитан Беринг издал одиннадцатого июля тыща семьсот двадцать восьмого года. Вам по-русски или сразу перевести?

– Переводи!

«Дочитав» приказ, Митька поинтересовался:

– Ну, и чем же плох такой начальник?

– Он приехал и уедет. Никто не будет исполнять его приказа! Что мы, русских плохо знаем?! – раздались голоса. – От этого чужого начальника стало только хуже!

– Этот начальник главнее наших русских управителей, – заявил Митька. – Он для них чужой, он не дружит с ними. Мне кажется, мы можем воспользоваться этим.

– Как?!

– Тс-с-с! – прижал палец к губам служилый. – Я скажу, только тихо! Чтобы даже эти стены не слышали!

Дальнейшие переговоры велись шепотом – голова к голове. Правда, Митька все равно старался не оставлять открытой спину. У него совсем не было уверенности, что его не захотят прирезать – так, на всякий случай.

Как ни странно, но предложения незваного гостя в конце концов были одобрены – возразить ему было нечего, а лучше никто ничего не придумал. Однако Митька не обольщался: если не удастся сохранить дело в тайне, то оно обратится в «пшик», причем с летальными последствиями для участников.

* * *

Октябрь подходил к концу, начались заморозки. По утрам река несла шугу, заводи прихватывало льдом. Каравану приходилось спешить – река вот-вот встанет. Тем не менее Митька старался навестить как можно больше ительменских поселений. Для этого ему приходилось то отставать от каравана, а потом догонять, то уходить вперед. Когда мозоли от шеста на его ладонях становились совсем деревянными, он срезал их ножом. Наконец на берегу показались балаганы, избы, а потом и сам Верхнекамчатский острог. Семен Хмылев, которого оставил здесь заказчиком Иван Тарабукин, встретил приезжих вполне радушно – в том смысле, что свое желание их всех перевешать он скрывал, правда не очень тщательно. Тем не менее «хоромы» были убраны, еда наготовлена, а баню затопили, как только усмотрели с бугра чужие баты.

Кое-как отпарив многодневную грязь, Митька отправился к Андрею Шубину. Он надеялся, что тот пристроит его на ночлег с комфортом, а может, и вином угостит. Однако Андрей Васильевич, опять пониженный в должности, встретил гостя неприветливо. На вопрос о ночлеге предложил расположиться в грязной нетопленой пристройке к избе. Митька счел нужным обидеться:

– Ты что ж мне за жилье определил, дядь Андрей?! Я что, собака что ли?

– А хто ж ты есть, паскудник? – злобно ответил Шубин. – Хто ты есть, коли задницу етому нехристю лижешь?!

– Ты по легче на поворотах, господин ясачный сборщик, – осадил его Митька, – а то ведь враз рядовым станешь! Сии люди хоть и приезжие, а силу немалую имеют.

– Испугал, бля! А в рыло?

– Дядь Андрей, ить я тя не пугаю, я тя вразумляю.

– Ох и сукин же ты сын, Митька! Хоть сказал бы, что понудили тебя! Я ж слышал, чо вы по осени творить задумали… С камчадалами сами торговать собрались! Разорить служилых порешили, да? И ты – первый помощник! Понаехали кровопийцы: бусурману – дай, комиссару – дай, заказчику новому – дай! Что скопили, все раздали, а теперь и взять негде будет?! Ну с-суки…

– Эх, дядь Андрей!.. – безнадежно махнул Митька рукой и закручинился. А потом поднял голову, лязгнул зубами и заговорил неожиданно яростно и страстно: – Временщики вы тут все! Которые и не годовальщики – тоже временщики! Все вы пришли сюда и уйдете – в Якутск уедете, а то и подалее. Там у вас дом родной, отцы-деды схоронены! Здеся вам только б зипунов набрать на старость покойную. После вас хоть трава не расти, вода не теки и гори все ясным пламенем! А я – тутошний! Разумеешь? Тутошний!! Я в юрте земляной вырос!

Юколой да олениной вскормлен! У меня нет другой земли, понял?!

Этот его срыв, этот выплеск наболевших чувств не встретил ответной волны ярости. Наоборот, Андрей Васильевич как-то обмяк, сник, как бы разом постарел на десяток лет:

– Чо орешь-та? Чо орешь…

– А ничо! У тебя, поди, вся родня по Сибири – якуты да эвенки. Ты по-каковски говорил в малолетстве? А? С какого улуса твой батя ясырку взял? А мой улус – вот он! От своих ительмелахчей я отрекаться не буду – не по-хрестьянски это! Сколь зла им сотворил, на вас глядючи, теперь искупать буду! Забыл, что в тот год творили над ними? А ныне я у капитана Беринга в милости! С сей милости хоть подкормлю сродственников. Пущай прознают, что не все кругом лихоимцы якутские! След год уедут немцы, уйдет испидиция ихняя и все по-старому будет. Знаю, что не жить мне тогда. И плевать! Может, каки грехи мне Господь простит, а за остатние в аду гореть буду!

– Эх, Митяй… – пробормотал Андрей Васильевич. – Коли жить по божески… Коли б воля… Никуда б и ездить не надо – живи не тужи! Кормов тут всем хватит…

– Ишь как заговорил, дядь Андрей! А забыл…

– Ничо я не забыл! – вскинулся Шубин. – Только мне, как тебе, из волка в телятю не обратиться! Да и ты – еще тот телок!

– Отродясь телят не видел, – хмыкнул Митька, успокаиваясь. – Ты, дядь Андрей, видать, правду Божью разумеешь, скрываешь тока. Может, тебя приказчиком камчатским сделать? Али главным комиссаром назначить?

– А можешь?

– Ну, попрошу капитана под доброе настроение… Возьмет да и назначит!

– Дурку-то не гони.

– Не буду! Только дурка-то она дурка, да не совсем… Сам же тот раз про волю былую поминал.

– Недолго та воля продержалась.

– Ясное дело, недолго, – кивнул Митька. – Мнится мне, потому так содеялось, что без ума вы обустроились. А с умом ежели…

– Ты чо несешь-то, Митрий?! – прервал Шубин. – Пьяный что ль?

– Нет ишшо, – улыбнулся служилый, – ты ж не наливаешь! Видать, совсем тя немцы да якутские командиры новые обобрали – на вино не осталось! Я ж тя на бунт подбиваю – сдай меня начальникам и мзду получишь!

– Эт ты, Митяй, ща у меня получишь – мало не будет! Подбивает он… Отбунтовалось казачество! Вон уж сколько кораблей на Охотск плавает!

Тем не менее было заметно, что Андрей Васильевич не столько возмущен, сколько заинтересован – из сундука в углу он извлек объемистую бутыль и кружки. После первой порции ядовитой сивухи беседа потекла более гладко:

– А ты прикинь, дядь Андрей: испидиция эта след год уйдет. Над камчадалами опять насилье начнется. А они до той поры уж воли отведают, об указах прознают – ведь и изменить могут, а?

– Могут.

– Оне ж нонеча не то что давеча, а? По-нашему балакают, в избах живут, а кой-кто и бой ружейный прознал.

– Есть тако дело.

– Коли разом поднимутся, ведь и перебить могут всех православных-то, а?

– Если разом, то могут, конешно.

– А ежели не всех? Ежели с тойонами ихними сговориться…

– Ты чо?! – вытаращил глаза Шубин. – Отродясь такого не бывало!

– Ой ли? Ты, дядь Андрей, Атласова вспомни.

– Дык Володька один ихний улус на другой вел…

– А чо? Велика ль разница? Тут ить чо главное-та? Мнится мне, главное-та, чтоб ясак исправно в казну шел, верно? Главное, чтоб бунта как бы не было, верно? Пущай тойоны сами ясак сбирают, а ты, как главный комиссар, его государю доставишь. Только мимо Якутска, конешно. Бумаг опять же написать побольше – у нас, мол, все по чести, государево дело творим, указы сполняем, лихоимцев изводим, а?

– Ишь чо удумал… Кхе… Гмы… Аки дите несмышленое. Воевода как прослышит, враз войско пришлет – кровью умоемся!

– Эт как же он его пришлет? По зиме с Анадырска? Дык там своих дел хватает. Чукчи балуют, да и коряки, того гляди, в измену вдарятся. Далековато опять же…

– А Охотск на что?

– Экий ты, дядь Андрей… У нас тут пристать корабль может только на Большой да на Камчатском устье. Людей ссадить, груз перетаскать всегда тягость великая. И то ежели с берега пособляют. А ежели нет? Мнится мне, по первости отбиться можно. А там, глядишь, и замириться…

– Замиришься с ними!

– Мудрено, конешно, – согласился Митька. – Однако ж главное-та, чтоб ясак исправно шел. Ну, и подарки кому надо…

Старый сибирский казак опустил голову и задумался. Митька смотрел на него и думал как бы в две головы сразу: прикидывал, какие у него могут быть интересы и тайные желания. Все-таки авантюрист, разбойник, мятежник присутствует в каждом служилом, который смог дожить до седых волос. С другой стороны, способность ударить в спину, переметнуться к врагам – это тоже качества из обычных. Здесь любая власть держится в основном на крови и страхе.

– Ладно, дядь Андрей, ты думай – я тебя не понуждаю. Только честно скажу, что не ведаю, тебя ль правителем сделать али кого еще. Может, тойона какого главарем выставить? А мы вроде как сбоку припека: он голова, а мы шея…

– Федька! – вскинул голову Шубин. – Федька Харчин с Еловки!

– Эт который Харучем до крещенья звался? Во-во, дядь Андрей, и я про него подумал. Неистовый он, двуличный, однако ж с понятием!

– Кровь немалая прольется… Не сносить нам голов!

– Эт ежели бунтовать, то непременно, – кивнул Митька. – А ежели за дело государево биться, может, и сносим? Я тут указ один старый раскопал – кажись, его не отменяли. Списал я его, коли хошь, зачту.

– Ну, зачти… Э, погодь-ка! Чо ты зачтешь-та, коли грамоты не разумеешь?!

– Разумею, дядь Андрей, – улыбнулся Митька. – За десять лисиц обучился. Поведать о сем?

– Врешь, поди… Ну, сказывай!

* * *

В Большерецке казенный груз принял Ричард Энзель. Этот обруселый англичанин в экспедиции числился штурманом, но, пока строился и плавал «Святой Гавриил», он занимался делами на суше. В 1726 году, на последнем отрезке пути между Якутском и Охотском, экспедиция оставила массу снаряжения и продовольствия. Вот Беринг и поручил Энзелю этим грузом озаботиться: что нельзя доставить в Охотск, то вернуть в Якутск, поскольку за каждый пуд придется отчитываться. Осилив эти дела, штурман готов был плыть через море на Камчатку, но старая лодия оказалась едва живой, и пришлось ее очередной раз ремонтировать. С этим кое-как справились, вышли в море, но вскоре и вернулись – ветры были сильные и «противные». Вторая попытка оказалась более удачной – добрались-таки до Большерецка.

В общем, англичанин хлебнул русского лиха полной мерой и был уже опытным сибиряком-дальневосточником. Митька быстро нашел с ним общий язык, прозрачно намекнув, что является доверенным лицом господина капитана в кое-каких неофициальных делах. Коммерческие наклонности Беринга не были для Энзеля секретом. Он готов был присоединиться к затее, но не располагал личными средствами – ну разве что самою малостью. Во всяком случае, брать под свое командование он Митьку не стал, а предоставил ему заниматься чем пожелает. А пожелал Митка в первую очередь проведать свое хозяйство, поваляться на любимом топчане и попариться в баньке.

Со времен Митькиного «грехопадения» в Большерецке дважды сменилось начальство, часть служилых-годовальщиков уехала на большую землю, вместо них появились новые. Непосредственной опасности для себя Митька не видел, а потому решил с обстановкой знакомиться радикально – взять полтинник и пойти в кабак.

Кабак был заведением государевым, но со своими законами и правилами. В долг тут не поили – только за «наличные», то есть в основном за меха. Однако одолжиться можно было у целовальника, который на этот момент как бы становился частным лицом. В азартные игры играть здесь (как, впрочем, и везде) было строго запрещено. Но запрет всерьез касался только служилых, а к обывателям был мягок, так что всегда можно было свалить грех на кого-нибудь из присутствующих. Ну, а если игра идет по-крупному, то можно поставить мальчишку-холопа, чтоб посматривал, кто там идет по улице. Целовальнику с этого, конечно, лишняя мзда.

На сей раз в богоугодном заведении было сравнительно тихо. Табачный дым стоял коромыслом, горели жировые светильники. За всеми столами сидел народ и… делал вид, что пьет и закусывает. Среди мисок и кружек лежали соболиные и лисьи шкурки. Близких друзей-знакомых Митька не высмотрел, хотя некоторых присутствующих давно знал.

– Здравы будьте, православные! – приветствовал он публику. Ответа не последовало. – Не признали что ль?! Я ж Митька Малахов!

– Эк сказал… – послышалось невнятное бурчание откуда-то из полумрака. – Малахов-то Митрий ныне немцам служит…

– Во-она чо-о-о! – догадался служилый. – Да не выдам я вас, не ссыте! Хошь, перекрещусь?

– Ну, крестись…

Интерес к прибывшему сразу пропал, зато на столах появились карты и деревянные стаканы, в которых трясут кости.

– Други, возьмите в кон по маленькой! – сунулся Митька к ближайшему столу.

И тут же был ухвачен за рукав целовальником:

– Ты чо, служилый, играть суды пришел?

С хозяином заведения и с местными правилами поведения Митька, конечно, был знаком. В данном случае от него традиционно требовали сначала взять выпивку, а потом уж приступать к игре. А то ведь клиент проиграется, пить ему станет не на что, и заведение недополучит прибыли.

Долгов здесь у Митьки почти не было, так что чарку вина он получил полную до краев. Отхлебнув пару глотков, чтоб не расплескать, он занюхал пойло рукавом парки, а потом из рукава же извлек пушистый соболиный хвост. Помахивая этим хвостом, стал смотреть, как другие играют. В конце концов на него вновь обратили внимание:

– Ставь, чо зря пялишься!

– А против?

– Во! – Против Митькиного хвоста выставили светлую, то есть дешевую, соболиную шкурку, лишенную хвоста. – Как раз к ей будет – гы-гы-гы!..

– Принято, – вздохнул служилый.

Судьба ему улыбнулась: против «чиквы» лег его «петух». Хвост Митька убрал в рукав, а шкурку снова поставил и… проиграл: «тройка» перекрыла его «голь». Тогда он опять достал хвост, поставил его на кон и выиграл, причем с солидным счетом – «полняк» против «чиквы»! Естественно, после этого Митька поставил и хвост, и шкурку разом… Ему выпала «голь», а сопернику – «с пудом»! Окружающие предложили Митьке развязать мошну или освободить место.

– А в долг?

– Чо, хреново платят немцы? – злорадно заулыбались бородатые лица. – У Трески проси – он-то, небось, богатый, всю жисть начальников возит!

– Где ж я возьму того Треску?!

– Да вона сидит!

В темном углу возле бочек действительно кто-то сидел – с кружкой в одной руке, с трубкой в другой. Столиком ему служила тополиная колода, на которой рубили мясо и резали юколу. Чурбачок – второе посадочное место – лежал на боку в знак того, что посетитель не жаждет иметь собутыльника.

Митька подошел как раз в тот момент, когда сидящий затянулся. Красноватый огонек трубки осветил снизу седые усы, круглый мясистый нос, глубокие морщины на бурой коже лица.

– Здрав будь, Никифор Моисеич! – громко приветствовал он морехода.

– Спаси Бог! – недружелюбно ответил Треска и добавил еле слышно, почти не шевеля губами: – Где шляешься? Второй день жду!

– Одну полтину тока! – громко сказал Митька. Он поднял чурбачок и уселся на него, почти касаясь колен собеседника. – На той седмице отдам! Святой крест!

– Барабару за Сонным камнем знаешь? – еле слышно спросил Треска и добавил в полный голос: – Добро б на дело!

– Эт где Жмуровы лабазы были? Знаю… – прошептал Митька и добавил громко: – Играть боле не буду, тока чарку выпью!

– Проведай ту барабару. И не медли шибко, – шепнул мореход и рявкнул: – Сказано: не дам! Уди отсель!!

– Премного благодарен, Никифор Моисеич! – Митька встал и демонстративно поклонился. – Чтоб тебя жена так дома встречала! Чтоб тебя так любушка привечала!

Народ одобрительно гоготнул, а служилый начал пробираться к выходу.

Он рассчитывал хлебнуть здесь вина, послушать сплетни и суждения служилых о нынешнем начальстве, а вместо этого нарвался на какое-то секретное дело. Никифор Треска, как и Мошков, был прислан в Охотск по указу царя Петра лет тринадцать назад. Когда построенная на Ураке лодия, похожая на поморский коч, впервые пересекала Охотское море, Никифор был на ней кормчим. С тех пор он почти каждое лето совершал рейсы между Камчаткой и большой землей – перевозил людей и товары. С Митькиным отцом Треска не встречался, да и с самим Митькой никаких дел никогда не вел. Так по какой нужде он заставляет малознакомого казака поздней осенью, в великий холод и мокрость, плыть три десятка верст до устья, а потом выбираться обратно?! Что можно делать в это время в промысловом шалаше на заброшенной «рыбалке», от которой давно отошла река?

Близ устья реки Большой места были гиблые – низкие, открытые всем ветрам. Солнечной погоды тут и летом почти не бывало, а уж осенью… В общем, по дороге Митька насквозь промок, продрог и изматерился. Обида была еще и в том, что он вполне мог бы прихватить с собой пару своих холопов, чтоб самому не трудить руки шестом. Однако втроем из острога не уйти незамеченными – обязательно будут вопросы. К тому же камчадалы тайн хранить не умеют, тем более тайн русских. В общем, пришлось плыть одному, набрав еды и одежки на все случаи жизни. И вот вдали, сквозь туман, показалось черное пятно – борт лодии, поставленной на зимовку. Теперь оставалось найти обмелевшую протоку, по которой, если повезет, можно добраться до старой «рыбалки».

Вскоре Митька увидел на горизонте скопище криво торчащих свай с остатками развалившихся балаганов наверху. Пару раз он утыкался в мели, и приходилось возвращаться назад. В конце концов он подобрался к крайним строениям метров на пятьсот и решил дальше идти пешком. Там было место, где из русловых наносов выступал метра на два длинный корявый камень. За ним можно было укрыться от ветра с моря, чем и воспользовались когда-то рыбаки, построив шалаш-барабару.

Никаких признаков человеческого присутствия вокруг не наблюдалось – только ветер вперемешку с дождем и туманом. Скрипя зубами от досады на собственную глупость, прикрываясь капюшоном от ветра, Митька пробирался вперед, пока не оказался с подветренной стороны камня. К его боку были прислонены слеги, поверх которых навален всякий хлам – ветки, трава, куски коры. В отличие от прочих, это сооружение, похоже, недавно кто-то подновлял, а может быть, так только казалось.

Митька опустился на корточки недалеко от входа, откинул с головы капюшон и стал приходить в себя после борьбы с ветром – здесь почти не дуло: «Ну чо, чо он меня сюда спровадил?! Груз, что ль, привез какой контрабандный? Винища бочку иль табаку куль? Толку-то от них… Да и я тут при чем?! Бля…»

В общем, Митька был почти уверен, что оказался жертвой какой-то подставы или неумной шутки. Против воли он начал уже сочинять впрок добрые и ласковые слова, которые скажет по возвращении Треске, прежде чем начнет его бить. Нужно было заглянуть в шалаш для очистки совести и сматываться отсюда.

– Ну чо, – проговорил служилый, – хто там живой имеется?

Как ни странно, но из барабары прозвучал ответ:

– Хто надо! Сам назовись, нито стрельну!

– Во бля! – опешил Митька. – У тя там пищаль иль фузея? Не промахнесся?

– Пистоль.

– Да ты чо?! – радостно подался вперед служилый. – Дай глянуть!

– Сиди где сидишь, не шуткуй… – Невидимый собеседник не договорил – раздался его хриплый надсадный кашель.

– Лихой, видать, ты стрелок, дядя! – насмешливо проговорил казак. – Да не ссы, бить не буду. Митька я Малахов, Иванов сын.

– Щенок… Хрен ли сразу не сказал?!

В шалаше обозначилось шевеление, а потом наружу начал выползать человек – взлохмаченная полуседая голова с залысинами, плечи, прикрытые темной засаленной тканью… Митька увидел наконец лицо и обомлел:

– Дядя Ваня?!.

– Был дядя, да весь вышел, – прохрипел человек, с трудом усаживаясь на корточки.

А Митьке словно колом по лбу врезали: встретить здесь и сейчас самого… Козыревского!

Иван Петрович Козыревский умудрился стать местной легендой уже при жизни. Отец его, якутский обыватель, по пьяни зарезал мать и был приговорен к «торговой казни». Однако кнута он не попробовал, а отправился с сыновьями «заслуживать вину» на только что открытую Камчатку. Года через три его убили коряки близ Карагинского острова, когда он в команде служилых возвращался с Анадырска. Войдя в возраст, Иван поверстался в казаки. Как и прочие служилые, он ездил за ясаком, подавлял бунты – в общем, бил и грабил иноземцев по всем правилам. Когда в 1707 году на Камчатку вернулся Атласов, он быстро поссорился с Иваном. Тот хоть и был молод, но уже пользовался авторитетом среди служилых, да и горяч был, азартен чрезвычайно. Атласова сместили, арестовали и отправили государю челобитные о его злодействах. Камчаткой стал править казачий «круг», избравший новых приказчиков. Волюшка продержалась недолго – из Якутска прислали новых кровопийц. В 1710 году Иван Козыревский с Данилой Анциферовым устроили в Верхнем остроге заговор. Сами они вроде бы никого не убивали, но в скором времени все три государевых приказчика отправились на тот свет.

Заслуживать вины, покрывать грехи подвигами – обычная практика землепроходцев. Козыревский с Анциферовым не стали исключением: весной 1711 года они собрали немалую команду и отправились на реку Большую. Там они разгромили неисчислимые (по их отчетам) полчища немирных ительменов, вновь заложили сожженный ими Большерецкий острог и, пересев на байдары, отправились открывать Курильские острова.

В 1712–1713 годы Козыревский еще дважды плавал на Курилы. Конечной целью этих экспедиций было, конечно, проведывание «земли Апонии». Дальше второго острова Курильской гряды Иван Петрович не продвинулся, однако собрал о Японии много рассказов. Не имея никакого образования, он, тем не менее, составил «Чертеж как Камчадальскаго носу, також и морским островам, коликое число островов от Камчадальскаго носу до Матмайского и Нифону островов».

А в следующем, 1714 году приказчик Иван Енисейский уехал в Якутск, не дождавшись официальной смены. Вместо себя начальником Камчатки он оставил Ивана Козыревского. Тот правил меньше полутора лет, но успел совершить немало. Кроме прочего, при нем во всех трех острогах вместо заборов из жердей поставили новые бревенчатые стены.

Опять-таки, по давней традиции русских землепроходцев, почти за каждым взлетом следует падение. В 1715 году из Анадырска прибыл «настоящий» приказчик Алексей Петриловский. Он принял дела у Козыревского, и началось… По сравнению с этим алчным зверем все предыдущие злодеи-начальники казались почти ангелами. Сколько при нем погибло ительменов, никто, конечно, не считал. Для служилых же порки и пытки стали повседневностью. Карьера Петриловского закончилась убийством Ивана Малахова…

Петриловский продержался у власти всего год, но успел крепко схватиться с Козыревским. Люди полагали, что в этой борьбе Петриловский использовал кое-что из былых грехов Козыревского, кое-что из того, что следствие по убийствам 11-го года не сочло нужным заметить. Опять же у казаков нет власти смещать начальство. Такое деяние вполне могли посчитать бунтом, тем более что в событиях опять был замешан этот Козыревский. В общем, Иван Петрович решил уйти от суда мирского – упросил архимандрита Мартиниана постричь его в монахи и стал иноком Игнатием.

Новому иноку тогда было лет тридцать от роду, и переключиться на молитвы он никак не мог. Все знали, что в боях и походах бывший Иван о себе не забывал, хотя его капитал никто не считал. Сделавшись монахом, он «своим коштом» построил возле Нижнекамчатска часовню и кельи – Успенскую пустынь – «ради прибежища ко спасению беспомощным и престарелым и раненым служилым людям, которые не имеют нигде головы преклонить».

При Козыревском пустынь процветала. Монахи запасали рыбу и пытались заниматься земледелием. Правда, за неимением тяглового скота, пахать им приходилось на ительменах… Об этом прослышало даже высокое начальство, и якутский архимандрит Феофан прислал иноку Игнатию рясу и клобук в подарок.

Друзья и знакомые могли только догадываться о причинах дальнейшего. Никто вроде бы монаха сильно не притеснял, прошлым в глаза не попрекал, однако восемь лет назад инок Игнатий собрал свой скарб и уехал в родной Якутск. И вот теперь…

– Да как же… Ты чо, дядь Ваня… – бормотал Митька, пытаясь сообразить, не обознался ли. Однако надежды на это не было – слишком характерное лицо, да и голос…

– Чо-чо… – буркнул инок. – С Треской договорился. Считай, более седмицы в трюме пластом лежал – тьфу, бля! Ох, прости, Господи…

– Смердит от тебя…

– Пожрать дай, нюхач хренов!

– Дык ить… – Митька сунул руку за пазуху и извлек огрызок сухой рыбы. – Тута нету, тока в бате!

– Дай суды! – Монах буквально вырвал у него кусок и впился в рыбу зубами.

Точнее, хотел впиться – сразу же скривился от боли, повалился на бок и начал кашлять, брызгая кровавой слюной.

– Плох ты, отец Игнатий, – констатировал очевидное Митька и отобрал у него огрызок. – Тебе, поди, твердое-то нельзя, потерпи малость.

– Нельзя, бля… Зубы шатаются, ноги болят…

– Цинга у тя, однако.

– Знаю. Сколь годов без сей кары Божьей обходился… Да простыл еще…

– Оно и видно, – вздохнул Митька. – Давно в бегах?

– А то! – вздохнул Козыревский. – Может, выпить чо есть?

– Есть! – вспомнил Митька. – Я ж для сугреву взял!

Малую баклажку вина, согретого за Митькиной пазухой, монах осушил буквально в три глотка. Вскоре лицо его посветлело, взгляд прояснился.

– Давно нашей травянки не пробовал! Хороша… Я ить как в двадцатом годе отсель уехал, так до Якутска добрался. Назначил меня архиепископ тамошний Феофан строить монастырь Покровский. Опосля того уехал Феофан по делам в Тобольск, дык меня и Спасским монастырем управлять оставил.

– Высоко ты летал, отец Игнатий! – восхитился Митька.

– Не то слово! – не без гордости признал монах. – А в двадцать четвертом годе вернулся Феофан с приказом от митрополита, чтоб, значит, сыск про меня учинить. Учинили, падлы… – Козыревский опять закашлялся, с трудом отдышался и продолжил: – В опчем, забрали у меня пожитки, каки были, – не положено, дескать, монаху! Одной мягкой рухляди записали на полторы тыщщи… А было-то на две с гаком!

– Все, что нажито непосильным трудом?! – чуть насмешливо ужаснулся служилый.

– Ну дык! – кивнул монах. – Однако ж того мало: каки недостачи да растраты по монастырям были, все мне приписали – считай, пятьсот Рублев!

– Вот это ты попал, дядя Ваня!

– Игнатием зови! – приказал Козыревский. – Не расстригли меня ишшо!

– Ладно, – охотно согласился Митька. – Нетто ты стерпел те поборы?!

– Не стерпел я, конешно, – вздохнул инок. – Дык в железа заковали!

– И чо?

– Убег, однако. К воеводе якутскому, к Полуектову, сунулся: отправь, грю, Курилы да землицу Апонскую проведывать. Тебе, грю, с того слава будет, а мне искупление, ежели в чем грешен. Тока зассал Полуектов… Ладно, хоть сразу в казенку не посадил. А как собрался сажать, так я по новой убег. До самого Тобольска добрался!

– Силен ты бегать, отец Игнатий, ох силен! – улыбнулся Митька. Он прекрасно понимал, что без денег по Сибири далеко не убежать. – Видать, не весь капитал у тя монахи побрали?

– Чуток осталось! – самодовольно усмехнулся Козыревский. – В Тобольске тем остатком делиться пришлось. Однако ж не зря потратился: сам Долгоруков-князь меня принял!

– Губернатор?!

– Угу, Михайло Владимирович, – не без гордости подтвердил монах. – Душевный человек оказался. Мы с ним, считай, полдня толковали. Шибко он Курильской да Апонской землицами интересовался – выспрашивал с толком, чертежи смотрел. Сказки мои повелел записать, с чертежей копии снять. Сказал, просить станет Беринга, чтоб в свою испидицию взял. Хотя и су мненье высказал – слабоват сей капитан для дела великого.

– А ты не врешь, дядь Вань? – не смог поверить Митька. – Не заливаешь, часом, а?

– Сказано тебе: Игнатий я!

– Прощенья просим…

– С тем Берингом я в Якутске встретился, – печально продолжил Козыревский. – Немец и есть немец. Ни рыба ни мясо. Я ему про дело толкую, а он в лицо усмехается: казаки, дескать, любят небылицы сказывать! В мой чертеж пальцем тычет: какая тут широта, спрашивает. А долгота, грит, какая? У-у, бля!.. Ну, говорит, ступай пока. А карту, значит, оставь – изучать стану.

– И чо далее?

– А ничо… – махнул рукой мореплаватель. – Кхе-кхе-кхе! Сучий потрох, бля! Кхе!

– Ну, не хошь, не сказывай! – пожал плечами Митька.

– Чо сказывать-та… – Козыревскому, похоже, неприятно было вспоминать этот эпизод. – Поначалу ждал, что призовет меня Беринг энтот. Потом сам ходить к ему начал. А дворня не пущщает – шибко занят его благородие. Так и уехал бусурман поганый…

– И чертеж не вернул?! – догадался служилый.

– Угу. Чтоб ему… Прости Господи!

– И чо ты, отец Игнатий?

– Чо-чо… – вздохнул монах. – Губернатор-та Долгоруков письмо и на воеводу якутского прислал. Не тревожил он меня более. Сколь капиталу мово было, решил я на дело положить: пройти с Лены-реки Ледовитым морем сколь можно далее к восходу.

– До Чукотского носу иль прям на Камчатку? – чуть насмешливо спросил Митька.

– В Апонию, дурило! – обиделся Козыревский. – До Колымы бы дойти, и то радость! В опщем, коч построили да тем летом и двинулись. Однако ж толку с того не вышло – затерло нас льдами, вертаться пришлось.

– Твоим коштом плавали? – догадался служилый.

– Моим, – кивнул монах. – Тока не стало в Якутске спокою – новая испидиция наехала. Ей, значится, казачий голова Шестаков командир. А к ему придали драгунского капитана Павлуцкого. Сии начальники и ранее не ладили, а как до Якутска добрались, и вовсе разодралися – Содом и Гоморра, прости Господи! И к ентой испидиции меня приписали – не в добрый час, ох не в добрый!

– Ты за кого встал-то – за казака иль офицера? – поинтересовался Митька.

– Чо вставать-то – куды ни кинь, всюду клин. Обоим я аки кость поперек горла. Решил тогда до Москвы бежать – правду искать!

– Ух ты-ы!

– Ух – не ух, тока не побежал я. Виденье мне было!

– Да ты чо?! – вскинулся Митька. – Матерь Божья, да?

– Не, Гавриил-архангел. Показал он мне, что в Москве той со мной станется. Высоко, грит, взлетишь – выше некуда. И прям с небес низвергнут будешь – в приказ Преображенский. Там, грит, и кончишь дни свои…

– Да ты, отец Игнатий, всю-то жисть взлетаешь да падаешь! – рассмеялся Митька. – Те привыкать не надобно! А чо указал Гавриил-то?

– Твори, грит, чо те Богом велено, а на остатнее – плюй!

– И чо велено-та?

– А к чему душа лежит, то и велено, – раздумчиво проговорил инок. – Поначалу мнилось мне, будто домы, остроги да монастыри строить надобно… Ан нет – не мой то удел! Землицы новы проведывать – от се мой крест! Тока… Кхе-кхе-кхе!..

На языке у Митьки вертелись два очень важных вопроса, но, пока собеседник кашлял, он сообразил, что задавать их не следует. На что может рассчитывать беглец на полуострове Камчатка, где русскому очень трудно спрятаться? Зачем инок сюда вернулся? Скорее всего, дело не в архангеле, а в том, что здесь у Козыревского припрятан кое-какой капиталец. Возможно, остались и «подельники», которые не выдадут, по крайней мере добровольно. И второй вопрос: есть ли за ним убийства? Об этом Митьке, в душегубстве пока неповинном, спрашивать нельзя, это в высшей степени бестактно.

– Отец Игнатий, ты б хоть костерок запалил – все веселее!

– Какой костерок, к бесу… – буркнул инок. – Вона там коч стоит – пустой, думаешь?

– Чо, охрану оставили? – сообразил служилый.

– А то! – подтвердил монах. – Растащат же до весны – будто не знаешь.

– Знаю, – кивнул Митька. – Сам бы спер чонито при случае. А про тебя, окромя Трески, никто не ведает, да?

– Тока ты теперича.

– Се внятно, – вздохнул служилый. – Вытаскивать тя отсель надобно – померзнешь тута и Богу душу отдашь.

– Надобно… – Козыревский пристально посмотрел в лицо собеседнику. Он как бы оценивал его, как бы решал для себя некий важный вопрос. – Людишек-та не видал на коче?

– Кажись, нет. И дыму не чуял… Хотя чо тут учуешь-та? – засомневался Митька. – По темну уходить надо…

– Ты с батом? – спросил монах.

– Ну.

– Пригляделся я: вода к ночи шибко умаляется – не выбраться.

– Чо ж делать-та? – слегка растерялся Митька. – Ить помрешь ты тут!

– Чо делать? – Козыревский поймал Митькин взгляд – глаза в глаза. От него, больного и слабого, исходила такая внутренняя сила, что противостоять ей было невозможно. – Чо делать, спрашиваешь? Коч проведать!

– А кто там есть?

– Да ваших большерецких двоих заказчик прислал. Оне, кажись, в поварне сидят, печкой греются. Не спалили б ненароком коч-та… – озабоченно проговорил инок.

– Сырой он… – засомневался Митька.

– Дык смолы запас имеется.

– Проведаю! – принял решение казак. – Пистоль дашь?

– Шутил я, – усмехнулся монах, – нету пистоля.

Подплывая на своем бате к кораблю, служилый думал о том, что рука его, пожалуй, не дрогнет, кого бы он там ни встретил. Ради Козыревского – не дрогнет! Однако судьба была к нему милостива. На подходе его окликнули с борта, и Митька узнал своего лучшего «друга» – Федьку Топоркова с Заречной заимки…

К шалашу Митька вернулся часа через два. Вслед ему ветер нес клочья черного вонючего дыма.

Это старый коч, безропотный труженик моря, умирал в последний раз.

А Митька уже пережил ослепительно-болезненную муку принятия решения. Он больше не думал о горящем коче и об оставленных в нем трупах. Он решал следующую задачу: как переправить в свою избу больного Козыревского, не вызывая вопросов и подозрений. Тащить его от берега до дома под видом груза нельзя – солидный казак, имеющий холопов, никогда не станет ничего таскать сам.

* * *

Проблему «легализации» больного Митька решил вполне успешно и без всякой романтики. Вместе со штурманом Энзелем в Большерецк прибыли двадцать два матроса и солдата. Местные жители еще плохо знали их в лицо, а сами они не успели обзавестись знакомствами, тем более что отношения складывались не слишком дружелюбные. В команде Энзеля находился больной подмастерье мачтового дела Ен догу ров, которого было приказано доставить в Нижнекамчатский острог. Вот этим Митька и воспользовался.

Отца Игнатия он нарядил в свою старую парку и прибыл в Большерецк при свете дня у всех на виду. Оставив его в бате, отправился искать штурмана. Энзелю заявил, что ездил на ближайшую заимку к отцову куму дяде Ване, а тот оказался тяжко болен. Митька его привез сюда в надежде переправить с караваном в Нижнекамчатск, где есть лекарь. Вот только пристроить больного некуда, так что он просит помощи у штурмана и в долгу не останется. Договорились. В итоге для местных жителей дело выглядело так, что Митька привез откуда-то больного солдата. Козыревскому оставалось только симулировать полу беспамятство. Это оказалось не просто, поскольку организм у него был могучий и, как только его стали подкармливать мочеными ягодами, монах пошел на поправку.

Буквально на другой день после приезда Митьки и Козыревского в острог река стала. Впереди был довольно длинный и скучный период бездорожья, когда санного пути еще нет, а водного – нет уже. Во всяком случае, в это время можно было не опасаться, что кто-то узнает о судьбе лодии, оставленной зимовать близ устья.

Глава 6

ГОДЫ 1728–1729, ЗИМА И ВЕСНА

Как только установился санный путь, Митька отправился в вояж по территории проживания ительменских групп кыкша-ай и лигнурин. С собой он взял двух своих холопов с упряжками – они везли товары для раздачи в долг. Времени у него было мало – в Большерецке потихоньку формировался караван на Нижнекамчатский острог, который он должен был сопровождать. Тем не менее служилый успел посетить десяток острожков на разных речках. Он всюду рассказывал про хорошего начальника капитана Беринга и зачитывал его указ. При этом он прозрачно намекал, что если местные русские командиры этот указ выполнять не будут, то бурин собираются начать войну. Чернил, бумаги и собственных глаз при плохом свете он не жалел – писал и писал бесконечные камчадальские жалобы на русских. Собственно говоря, все везде было одно и то же, менялись только имена пострадавших и названия населенных пунктов. До «родных» мест, где проживали люди кулес, он так и не добрался – боялся опоздать.

Впрочем, это была скорее отговорка – для самого себя. В острожке, где он прожил полгода и обрел «законную» жену, его считали живым покойником. Вполне вероятно, что за прошедшее время история его появления, женитьбы и неудачного «плавания» в мир мертвых стала известна не только жителям речки Песчаной, но и всем ительменам группы кулес. В этой связи рассчитывать на теплый прием там не приходилось – убить, конечно, не убьют, но… Кроме того, с ним были холопы, и Митьке не хотелось, чтоб они узнали о его превращениях и «смерти»: в конце концов, для ительмена быть живым покойником просто неприлично.

А еще Митька не желал себе признаться, что его тянет к камчадальской жене. У него большой выбор женщин, а Кымхачь не молода, не слишком красива и довольно груба, но… Но с ней можно говорить, ей не стыдно жаловаться на слабость, рядом с ней как-то спокойно. В общем, она не обругает и не прогонит, но вынуждать ее общаться с покойным мужем – это жестоко, она этого не заслужила.

Обо всем этом Митька размышлял на распутье: санный след, по которому двигался его маленький караван, вливался здесь в «столбовую» дорогу, которая, извиваясь среди кустов и холмов, вела с юга на север. Можно было свернуть налево, и, возможно, к вечеру они были бы в верховьях Песчаной: несколько дней ничего не решают, поскольку Энзель вряд ли тронется из Большерецка без опытного проводника. А можно было прислушаться к голосу разума и отправляться в обратный путь – направо, в острог.

Табак выгорел, служилый вытряхнул пепел на снег и крикнул спутникам:

– Кончай отдыхать – на Большерецк идем!

– Э, хозяин, там едет кто-то! – откликнулся один из каюров и показал влево. – Я видел!

– Врешь, поди, – засомневался рабовладелец, снова доставая кисет и трубку. – Однако давай подождем – может, знакомый кто?

Упряжка вдали то появлялась, то исчезала в складках местности. Вскоре можно было уже рассмотреть, что каюр сидит на нарте верхом, а не боком. «Однако, баба! – удивленно подумал Митька. – Чтой-то ее занесло в такую даль? Да еще, похоже, с грузом…»

Упряжка остановилась метрах в тридцати. Она действительно была груженой. И этот груз немедленно выпрыгнул на снег. Два меховых колобка, громко крича, принялись бороться, а третий задрал парку, приспустил штаны и, присев на корточки, стал справлять нужду. Каюр, утопив в снег тормоз и воткнув остол между копыльев, кинулся разнимать дерущихся.

Почти против воли Митька встал и пошел к ним:

– Что ты тут делаешь, Кымхачь?!

– Сдра-ствуй, Митрий. К Тавачу еду, – улыбнулась женщина. – Сильно медленно еду. Плохо слушаются малые.

– Не понял?! – оторопел служилый. – Ты что ж, по-русски говоришь?!

– Мало говорю. Сейчас забыла совсем.

– А раньше?

– Три… Четыре зимы в Большерецк жила. Потом домой ушла.

– То-то мне показалось, что я тебя раньше видел! А оно во-он что… А почему раньше не сказала?

– Зачем? – пожала плечами женщина. – Коско меня не спрашивал.

– Господи святый, что ж деется-то?! – запаниковал Митька. – А зачем тебя несет к Тавачу? Да еще и с детьми?!

– Люди сказали, к Тавачу приехал русский, – начала терпеливо объяснять ительменка. – Он ничего не берет, никого не бьет. Дает подарки, пишет для начальника про наша беда. Люди сказали, этот русский там был и там был. К нам, сказал, не поедет. Галгал звал людей самим ехать к тот русский. Никто не хотел. А я сказала: поеду! Захотелось мне.

– Да, я действительно сказывал в острожках, что, мол, после Тавача домой поверну… – растерянно подтвердил служилый. – Но как вы успели прознать?! Хотя время было, а путь все дни хороший… Дела-а… И ты, значит, собралась и отправилась? Но как… Впрочем, и то внятно, и се… Едино тока мне не внятно: чо с тобой делать-та?!

– Не знаю, – перешла на ительменский женщина. – Мой муж Коско был умный и добрый. Он бы обязательно что-нибудь придумал.

– Что-нибудь, да? – возмутился на том же языке бывший муж. – А детей зачем потащила?

– Их матерям не до них, а они еще маленькие. Ну, привязались ко мне – как бросишь? Страшно оставлять.

– Это почему же страшно? – заподозрил неладное Митька. – Что-то случилось?

– Нет еще, – качнула головой ительменка. – Ты вот всегда ругаешь женщин, говоришь, что они не так думают, как надо. А мы чувствуем. Не все, конечно…

– И что же ты чувствуешь?

– Беда будет. Наверно, война. Лигнурин хотят воевать с русскими. Наши кулес одни хотят, другие не хотят. Много людей погибнет, чувствую. Наши драться друг с другом будут. И с русскими, наверное. Решила: уведу детей к русским – живы будут.

– Что-то ты недоговариваешь… Впрочем, ты, оказывается, всегда так. Ну, допустим, заберу я тебя в острог… Жить со мной как с мужем ты не сможешь – для тебя Коско мертвый. Пускай я буду Митькой, а ты холопкой, но… Мне и пристроить-то тебя некуда – зимой-то. У моих холопов все битком набито. Если только кто-нибудь захочет взять тебя третьей женой? А дети? Даже и не знаю… Не продавать же тебя?!

– Продай.

– Ты и правда не возражаешь? А что, если в хорошие руки… Ладно, посмотрим! – принял решение служилый и спросил с последней надеждой: – Ты совсем не хочешь вернуться домой?

– Нет!

– Жаль.

Несколько дней пути до острога Митька наблюдал за взаимоотношениями своих холопов-каюров и Кымхачь. В целом эти молодые мужчины отнеслись к новой спутнице вполне доброжелательно, они даже помогали ей устраиваться с детьми на ночлег. А вот сексуального интереса к ней они не проявили, хотя камчадалы весьма любвеобильны. Можно было, конечно, прибыв в острог, хозяйской волей подселить ее к кому-нибудь в жилище, можно поставить ее командиршей над холопами, но…

Но Митьке отчаянно не хотелось портить отношения со своими рабами, поскольку явно приближались смутные времена. Кроме того, он едва утряс разногласия между четырьмя своими наложницами. Не было никаких сомнений, что если появится пятая, то они ее постараются отравить или извести каким-либо другим путем. В общем, и так у служилого забот было выше головы, а тут еще новая свалилась…

Увы, по прибытии в острог опасения полностью подтвердились. В первую же ночь юная холопка, отдышавшись после соития, жарко зашептала ему на ухо, что если он, хозяин, не прогонит новенькую, то она такое с ней сделает! В общем, надо было срочно куда-то пристраивать «жену» – и чего ее сюда принесло?!

Вместе с женщиной и детьми Митька отправился по знакомым. К сожалению, тех, кого он мог считать приличными людьми, было совсем немного. Да и не все они оказались на месте. А те, кого он застал, отказались от предложенного товара – дети слишком маленькие, а женщина… В общем, даже за символическую цену…

– Ну, и что с тобой делать? – уныло спросил Митька. – Ведь предупреждал же! Кого ты тут все высматриваешь?

– Никого, – пожала плечами женщина. – А правда, что осенью на Большой реке сгорел корабль?

– Ну сгорел! – буркнул служилый, начиная всерьез злиться. – Да чему ты радуешься, дура?! Мне тебя что, в кабак вести?! Пропить или проиграть там?!

– Веди.

– Угу, щас!

Сама того не ведая, «вдова» ительмена Коско клюнула Митьку в самое, пожалуй, больное место. С тех пор как в Большерецке узнали, что лодия сгорела вместе с охранниками, ходить в кабак ему было опасно. Там целыми днями сидел Никифор Моисеевич Треска. Он пил вино и пел заунывные песни на малопонятном языке – вероятно, на родном для него поморском диалекте русского. Служилые в общем-то уважали старого морехода и понимали его горе, но некоторых этот вой раздражал. На замечания или насмешки Никифор реагировал всегда одинаково: петь переставал, сжимал пудовые кулаки и молча пер на обидчика. Невысокий, плотный, с наметившимся брюшком, он был, наверное, очень силен. В такие моменты всем почему-то становилось ясно, что сейчас произойдет не драка, а убийство. Если обидчик убегать не хотел или не мог, присутствующие сами по-быстрому выкидывали его за дверь – от греха подальше. Впрочем, подобные эксцессы вскоре прекратились – к пению Никифора привыкли, а сам он ни на кого не обращал внимания.

Он ни на кого не обращал внимания, а вот на Митьку – обратил.

И умолк.

И все это заметили.

Треска сидел в своем углу, сопел, раздувая ноздри, и смотрел на Малахова. Народ перестал гомонить и тоже уставился на вошедшего. Слова приветствия застряли у служилого в горле. Он не смог придумать, как правильно поступить в такой ситуации. Или не захотел. Он просто повернулся и вышел…

С тех пор Митька вел почти трезвый образ жизни: холопа за вином не пошлешь, поскольку иноземцам «навынос» не дают, а русские друзья, глядишь, половину не донесут. В общем, беда.

Тем не менее пристраивать женщину было надо, и Митька решил рискнуть – может, сейчас там Никифора и нет? Играть на Кымхачь он, конечно, не будет, а просто поговорит с народом, который там ошивается. Надежда, однако, не оправдалась: служилый уже протянул было руку к дверной ручке, как расслышал изнутри сквозь гомон низкий заунывный вой.

– Нет уж, – сказал Митька и матерно выругался. – Я туда не ходок! Пошли отсюда!

Через полсотни метров служилый сообразил, что, пожалуй, слишком разогнался и дети, наверное, за ним не успевают. Он оглянулся и обнаружил, что никто за ним не идет. «Да куда ж они делись?!» А деваться им было некуда, кроме как зайти в кабак. Совершенно сбитый с толку, Митька развернулся и побежал обратно. Он запрыгнул на низкое крыльцо, дернул дверь, нырнул в дымный вонючий полумрак и на несколько секунд ослеп. А когда глаза привыкли к тусклому свету…

На свободном пространстве между столами на коленях стоял старый мореход Никифор Треска. Он облапил маленькую камчадалку Кымхачь в поношенной кухлянке и уткнулся лицом ей в живот. А она стояла смирно, что-то шептала и гладила руками его плешивую голову.

В помещении было тихо. Все смотрели на странную сцену, почти немыслимую в этом краю. «Во дела-а… – подумал Митька, когда немного пришел в себя. – Похоже, его-то она и искала! Что ж меж ними было такое, а?! И что теперь будет? Впрочем… Впрочем, не мое это уже дело. Вроде как гора с плеч, а что-то невесело…»

Караван штурмана Энзеля тронулся из Большерецка в Нижнекамчатск через восемь дней. С ним ушел и Митька – он опять работал проводником и заодно транспортировал отца Игнатия. До отъезда он больше ни разу не встретился с Кымхачь, а Треска в кабаке не появлялся. Возле его избушки Митька видел трех ребятишек, которые кидались друг в друга снегом. Ему показалось, что это те самые.

* * *

И снова скрип снега под полозьями нарт, лай собак, крики каюров и вершины горелых сопок вдали. Иван Козыревский, он же инок Игнатий, ехал в качестве груза, а не пассажира. Он лежал на нарте, закутанный в шкуры, старательно кашлял и вставал на ноги только по нужде, да и то с Митькиной помощью.

Как ни был «слаб» отец Игнатий, в первый же день по прибытии в Верхнекамчатский острог он исчез. Митька не смог понять, куда и в какой момент делся больной, а расспрашивать о нем спутников и местных жителей не решился. Исчезновение Козыревского путало все его планы – как теперь действовать?

Указание он получил лишь на другой день – зайти вечерком к Андрею Васильевичу. Бывший заказчик, а ныне ясачный сборщик обитал на отшибе. Его хозяйство представляло собой целый хутор: две избы с пристройками, с десяток балаганов, две земляные юрты. Причем сам он жил в большой избе с «белой» горницей, то есть в доме была печь, а во второй избе жили бывшие холопы-ительмены, получившие когда-то свободу, но оставшиеся среди русских. В землянках обитало еще десятка три холопов обоего полу. Рассказывали, что вольноотпущенники охотно берут на себя роль надзирателей над невольниками.

Погода активно портилась, начиналось что-то вроде пурги, но возле избы Шубина копошились два ительмена-холопа. Один «рубил» дрова, то есть ломал палки ударами о бревно, а другой перетаскивал «нарубленное» и складывал в поленницу под навесом. Они явно валяли дурака, изображая работу, и Митька подумал, что их поставили просто присматривать за дорогой. Именно так и оказалось – в горнице напротив хозяина сидел Козыревский.

– Молитвами святых, отец наш Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас! – церемонно сказал Митька, крестясь.

– Аминь, – ответил инок. – Садись, Митрий, потолкуем.

– Для сугреву примешь? – с усмешкой спросил хозяин. – Иль ты в посте?

– Приму, коль отец Игнатий дозволит! – почти серьезно ответил служилый.

– А коль не дозволю, откажешься? – вскинул бровь Козыревский. – Пей уж, сыне, может, Бог тя простит.

– Здравы будьте, господа казаки! – сказал Митька, поднимая полную чарку. – Многие вам лета!

– Да пожили б еще… – буркнул Андрей Васильевич. – Садись вот да поведай нам про дела свои – Игнатий послушать желает.

– А чо сам не рассказал, дядь Андрей? – удивился Митька. – Кажись, от тебя я ничо не сокрыл.

– И на том стоишь? Ладно… – кивнул Шубин. – Тогда про уменье свое писарское поведай. Я-то, дурак старый, ухи развесил, а у отца Игнатия сомненья имеются. Кажись, ранее не бывало у тя таких талантов.

– Все поведаю, – пообещал Митька. – От тока поверишь ли, отец Игнатий? Ты, помнится, сказывал, будто виденье тебе было, будто архангел Гавриил являлся?

– Ну, сказывал. Далее чо?

– Вот и мне как бы виденье было. На Песчаной в запрошлом годе камчадалы сжечь меня в юрте хотели. А я-то винца с вечера принял… В опчем, запалили ночью. Как угар-то пошел, проснулся я, наземь упал и с жизнью прощаться начал. Вот тут-то мне и привиделось…

– Ангел что ль?

– Того не ведаю, отец Игнатий. Человек вроде… Я, грит, в другое время живу, оно у вас тока будет ишшо. Меня, грит, тоже вороги порешить пытаются. Вот, значится, прежде чем с телом расстаться, наши души и сцепились. Я, грит, ужо все про тебя знаю.

– Свят, свят, свят!..

– Вот и я так спервоначалу! Изыди, грю, сатана поганый, не искушай! А он мне: я, грит, Митрий, не сатана, душа твоя мне на хрен не нужна. И давай меня за иноземцев хаять – дескать, забижаю я их.

– Может, бес какой камчадальский? – с надеждой спросил инока хозяин. – Сказывают, с мухоморов и не такое бывает.

– Погодь! – отмахнулся Козыревский. – А почто ж не забижать-то их?

– А, грит, все твари Божьи, к тому ж в те кровь их течет – двойной грех!

– Так и сказал?!

– Ну, примерно.

– Епитимью какую наложил али обет дать потребовал? – допытывался монах.

– Да не-е… – покрутил головой Митька. – Ничо, кажись, не требовал. Тока мне самому вдруг совестно стало. На себя да на ясачных сборщиков така злость взяла! Как будто ребятенков малых мучаем.

– Ничо се ребятенки! – ухмыльнулся Шубин. – Тя же и сжечь пытались!

– Дык за дело ж! Может, и правда бес попутал, душу мне перевернул, а, отец Игнатий?

– Не силен я в премудростях сих, – вздохнул инок. – К отцу Иосифу не ходил?

– Забоялся, – признался Митька. – Исповедаться ж надо, а я…

– Внятно, – кивнул монах. – Про дело сказывай.

– В опчем, бес сей малость о себе поведал, о жизни, которая тока будет ишшо. Опосля того меня покинул – помер, кажись, в будущем своем. Ну, а я, значит, из юрты выбираться начал – через жупан. И выбрался.

– Чо ж тя камчадалы не добили?

– Того не ведаю. Тока душа во мне перевернулась, вроде как сам в ительмена обратился и по-ихнему кричать начал.

– Ну, маманя-то у него камчадальская – се нам ведомо, – сказал Андрей Васильевич Козыревскому. – Однако ж, чтоб Митька по-ихнему балакал, кажись, никто не слыхал.

– И не тако бывает, – пожал плечами отец Игнатий. – В Библии писано, что в стародавни времена по веленью Божью люди враз языки прознавали и пророчествовали. А этот сызмальства камчадальский знает. Вот и вспомнил, как пятки прижгло. Чо дальше-то содеялось?

– Опосля того я как бы без ума стал. Ну, да камчадальцы исцелили. Как в разум вошел, забижать их уж не мог. И другим не давал.

– Ну-ну, – нахмурился Шубин.

– Прояснилось мне, – продолжал Митька, – что бес тот – али кто он? – многими уменьями и познаньями меня наделил. Ну, к примеру, на кулаках биться…

– Вот, бля, сучий сын, все на беса валит! – взъелся Андрей Васильевич. – Пятерых моих служилых, что за ясаком ходили, увечными сделал! Руки-ноги им поломал и убег! Десятника мово чуть не порезал!

– А чо ж твои казаки впятером одного взять не смогли, а? – усмехнулся отец Игнатий. – В железах оне все были иль пьяные? Далее сказывай!

– После того, в лето уже, с бата на реке кувырнулся я и не утоп, а сам поплыл! – продолжил рассказ Митька. – На берег выбрался, отдышался и за батом сплавал! Не шибко и мудреное уменье оказалось – руками да ногами загребать, чтоб, значит, не топнуть.

– Врешь! – стукнул ладонью по столу Шубин.

– В лето по теплу покажу, – пообещал Митька. – Может, и сам обучишься.

– Не лезь, Андрюха! – рыкнул Козыревский. – Пущай сказывает! Далее давай!

– С грамотой та ж песня, – признался служилый. – Считай, за один вечер писарь шпанберговский меня обучил. Тока я, кажись, не по новой учился, а вспоминал, чо запамятовал. Опосля того с караваном вожем шел и с лейтенантом Чириковым знакомство свел. Он еще подучил, руку набить велел да на слух писать заставил. В ихней испидиции вся-то жисть под запись идет, потому как люди военные. Ну разве что, кто сколь раз пернул, не пишут. А грамотеев по пути растеряли, да Степан закосил. В обчем, понудили меня в море с ними идти – дела морские расписывать.

– Про то не сказывай, – усмехнулся Андрей Васильевич. – Иначе Игнатий тебя отсель до утра не выпустит!

– Да и сказывать особо нечего, – пожал плечами Митька. – Коль лейтенанту с мичманом верить, то зря старались. До Чукотского носу доплыли и наполночь в море двинулись. Как берегов долго видать не стало, так и назад повернули.

– Землицу в восходу от того носу видали? – живо спросил монах.

– Кажись, нет. Туманы там все да морось была, а потому видать недалече.

– Се дивно… Не усмотрел Беринг землицу-та! – злорадно улыбнулся Козыревский. – А ить должна там быть, не потопла ж! След год, небось, пойдет проведывать, а?

– Крепко я сомневаюсь, отец Игнатий, – ухмыльнулся Митька. – Мнится мне, немцу главному шибко до дому хочется. Не любо ему по морям незнаемым плавать!

– А чо ж он сей год на Охотск не ушел? – спросил Андрей Васильевич.

– А то ты не знаешь! – скривился Митька. – Мягкой рухляди Беринг желает. И в том я ему первый помощник!

– Наслышан, – кивнул Козыревский. – Ты про беса свово докончи. Может, он те судьбу открыл, а?

– Тут, вишь како дело, отец Игнатий… – растерялся Митька. – Этот тезка мой он как бы в будущем жил. Коли б мы с ним не встретились, все б шло у нас нормальным ладом. Вон, Андрей Васильич меня б батогами забил до смерти. Тока я от людишек его отбился и тем судьбу свою изменил супротив знаемой.

– Может, и про нас чо поведал?

– Дык иначе ж все пошло… – замялся Митька. – Вот мнится мне, будто по прежнему ладу не бывать тебе, отец Игнатий, на Камчатке. А ты, вишь, возвернулся.

– Да-а-а… А ведь не собирался же… – задумался монах. – Однако ж виденье было – и приехал вот. Кажись, все сходится. Чудны дела твои, Господи!

Получив поддержку, Митька продолжил уже смелее:

– А ишшо внятно мне, что по прежнему ладу Беринг с людишками своими летом на Охотск уйти должен.

– А оставят чо-нито? – поинтересовался Шубин.

– Кормовой да огненный припас в Нижнем и в Большерецке оставят, часть в Охотск потащат, – начал пророчествовать казак. – Оттель на Якутск сразу уйдут. Сюда Беринг вернется годов через десять, и людей с ним придет не в пример более. Тока и до той поры спокою здеся не будет. На Большой земле начальство уж новую испидицию заварганило. След лето на корабле Беринговом приплывет их множество великое. В опчем, начнут землицы проведывать да нас жизни учить. Правда, без толку все, но горя хлебнем!

– Погодь-ка! – прервал Козыревский рассказчика. – Слышь, Андрюха, а ведь не врет парень! Эт он про Шестакова с командой сказывает. Собираются они по Ламскому да по Восточному морям плавать. Того я Митьке не говорил, а более прознать ему негде!

– Думаешь, правду прорицает?

– На то похоже. Далее давай!

– А еще, коли по старому ладу, бунт камчадалов будет немалый: Нижний острог спалят, служилых побьют, – бодро продолжил Митька. – Усмирять их приезжие станут – с нашей подмогой, конечно.

– Когда?! – хором спросили слушатели.

– Через два лета на третье! – уверенно заявил пророк и сразу же пошел на попятную: – Тока это ж по старому ладу…

– Да вняли уже, вняли, – пробурчал Козыревский и надолго задумался. Наконец инок вскинул голову: – Налей-ка нам, Андрей Васильич, по чарочке. Примем винца да о деле перемолвимся.

Просьбу гостя хозяин исполнил. Опустошая чарку, Митька подумал совершенную глупость: «Это мы сейчас выпили столько же, сколько ясак стоит, если без поборов, конечно».

– В опчем, Митрий, порешили мы былую вольницу вспомнить, – начал инок. – Чтоб, значит, без чужих начальников жить.

– Бунтовать?

– Дело тако по-разному обзываться может, – усмехнулся Козыревский. – Ты слыхал, чтоб какой бунт успехом окончен был?

– Не-а…

– Верно, потому как тогда се и не бунт вовсе, а иначе прозывается.

Митька мысленно усмехнулся: уж не его ли собственную задумку взяли на вооружение ветераны? А теперь предлагают ему как свою! Что ж, он не в обиде.

– Отец Игнатий, дело-то доброе, да где ж ты людишек на него верных сыщешь? Ить не два-три надобно…

– Тут так, Митрий, – вступил Андрей Васильевич, – человек пять-шесть надежных найти немудрено. Опосля того десятка два-три служилых да разночинцев сговорить можно. Может, из годовальщиков кто пойдет. Тока полной веры им давать не можно, чо замыслим, все не сказывать.

– Эт верно, дядь Андрей. А остатних куда? – спросил Митька. Два старых бунтовщика переглянулись с кривыми ухмылками, и он кивнул: – Понял…

– Молодой ты еще, Митрей, мало поротый, – посуровел глазами отец Игнатий. – А потому уразуметь кой-чо должен – прям здесь и сейчас. О том, что сказано было, никому ни намека. Нас тут трое, мы кровью повязаны, а кому иному – ни полслова. И творить будешь, чо мы порешим, – не более. Усек?

– Может, крест поцеловать? – ухмыльнулся служилый.

– Я те поцелую, щенок!

– Извиняй, отец Игнатий! – не смутился Митька. – Почто вопрошаешь? Обидеть хочешь?

– На вшивость он тя пробует, – пояснил Андрей Васильевич. – Гонору-то в тебе немало, се нам известно. Потому и сказываем, чтоб зря не рыпался. Людишек сговаривать – не твоя забота. Тебе про них и знать до времени не надо, верно?

– Верно, – кивнул казак.

– Ну, тогда ступай с Богом. Нам с Игнатием кой о чем без тебя перетолковать надобно. Иль, может, еще поведаешь, в чем бес надоумил?

– Да он как бы… – растерялся Митька. – Как бы ума мне прибавил. Чо раньше и знать не знал, теперь внятно стало. Мысли опять же являться стали, да такие, что самому дивно.

– И чо ж за мысли? – заинтересовался монах. – Сказывай, смеяться не станем.

– Ну, коли не станете, – вздохнул служилый. – Вот про бунт я мыслю, про испидицию, про немца главного…

– Ну-ну!

– В опчем, власти у Беринга много, а ума, кажись, не густо. Сговорил я его тем летом приказ написать, чтоб, значит, приказчики и комиссары с ительменов лишку не брали, чтоб попусту их не холопили. Сказать по правде, таких указов и ранее немало писано, да толку от них никакого. Окромя того, сей Беринг и кой-кто из евойных людишек натащили с собой корму и товаров на продажу немерено. Те товары мне велено по острожкам ительменским пристроить, а по сезону за них мехами собрать.

– И за то тебе, Митрий, – перебил Андрей Васильевич, – от казачества земной поклон! Руки-ноги б те поотрывать и в задницу засунуть, паскудник! Комиссары новые за любую малость окуп требуют, немцы с расписками старыми за горло берут! Как девок, нас валяют – и спереди, и сзади имеют, а тут еще Малахов цены решил сбить и все лишки немцам отдать!

– А ты не злись, дядь Андрей, – не испугался Митька. – Ты умом пораскинь, какая с того польза для дела нашего, для воли быть может.

– Какая тут, на хрен, польза?!

– Могу и не сказывать, а то ить драться полезешь.

– Давай сказывай, едрит твою налево! Не тяни лису за хвост!

– Як тому это… В опчем, с коммерцией немецкой одному мне не справиться. Покрученников набирать надо. А вот вы, коли кого за волю биться сговорите, так мне их на дело это и предоставьте!

– Головой приболел, да? – злобно спросил Шубин. – Зачем?!

– А затем. Коли людишки верные будут, пускай они товар по камчадалам пристроят. Не моим тока именем, а именем Беринга!

– Однако…

Митька понял, что его будут слушать, и принялся излагать свой план:

– А в сезон, как служилые за ясаком пойдут, наши-то людишки и присмотрят, чтоб сборщики каких насильев не чинили, чтоб на правеж камчадалов не ставили, чтоб чащин да бельков не выбивали. Чтоб, значит, все по государевым указам было! И опять-таки тех людишек как бы Беринг послал. А как сборщики свалят, так с камчадалами и расторговаться можно. Коли Комиссаровы люди лишку с них не возьмут, добра-то у ительменов немало останется, верно?

– Эк закрутил! – покачал головой Козыревский. – Прям стратег самострельный! Однако… Эт что ж тако будет, а? Меж русских распря будет, да?

– А не про то ль вы и сказывали? – напомнил Митька. – Хороши люди – то наши люди. А каки не наши, те, значится, плохие. Их нам не надобно.

– А ты, паря, и впрямь ума поднабрался, – удивился Андрей Васильевич. – Кажись, с полслова нашу задумку уразумел!

– Погодь, Андрюха! – остановил его Козыревский. – У иноверцев здешних на злодейства память короткая. Кто из наших их ране примучивал, небось, не упомнят. Коли в измену вдарятся, так, может…

– Может, не всех православных резать примутся? – продолжил мысль Андрей Васильевич.

Два главных заговорщика уставились на Митьку, явно прокручивая в мозгах возможные сценарии развития событий. Дальше они обменивались репликами друг с другом, как бы не замечая молодого сообщника:

– Может, сговоримся?

– Небывалое дело.

– С кем говорить-та? Всамделишных тойонов у них нет.

– А если будут?

– Будут, если помочь.

– Много крови прольется.

– Не нашей же. А иначе как? Коли они люди, по Образу сотворенные, должны под чьей-то рукой ходить.

– А холопы?! Ах да, у тя их нету. А мне? И прочим? Чо, отпустить что ли?!

– Не знаю пока, Андрюха. Может, и отпустить. Пущай тебя крестники да крестницы кормят – чай, найдутся? Холопи, конечно, искушенье немалое, однако… Вот ведь Мартиниана, архимандрита нашего, удавили, хоть и благой был человек, верно?

– Уж и благой!

– Да ладно! Только Митька вроде как дело говорит. Мы ж не супротив государя!

– Да он малой ишшо, государь-та.

– Все одно мы не против, а за! Верно?

– Верно – куды ж казаку деться?!

Они помолчали, обдумывая сказанное, а потом Шубин спросил:

– Слышь, Митяй, а может, в землях незнаемых какой другой государь сыщется? Твой бес ничо про то не сказывал?

– Сказывал, пожалуй, – неожиданно для себя ответил Митька. – Ни хрена не сыщется, дядь Андрей. Апонская держава недалече, тока ей на нас насрать. Китайским ампираторам тоже. Коли, вон, отец Игнатий с силушкой соберется и до той Апонии путь проведает, может, вольное казачество камчатское тама хлебушка наторгует. Может, железом да солью у них разживется. А более толку никакого. Ну, может, боярина сюда пришлют…

– Сего говна у нас и свово хватает, – отмахнулся Шубин.

– Эт точно, – согласился инок. Некоторое время он молчал, уставившись в стол, а потом поднял глаза на собеседника: – Так что, Андрюха, дадим ему людишек-та?

– Дык им же от свово барыша отречься придется! – напомнил Андрей Васильевич.

– Потом более получат, – усмехнулся Козыревский. – А кто несогласный, тот нам не надобен, а?

– Кажись, се – дело, – признал Шубин. – Се обмозговать надо.

– Мозгуйте, – сказал Митька, вставая. – Коли верных людей найдете, сразу к Берингу их. Скажут: от меня, мол, прибыли – он к делу и поставит. Своих-то людишек к торгам ставить ему не с руки.

– А рухлядь мягкую, что соберут, немцам что ли?! – никак не мог принять несправедливость Шубин.

– Пущай соберут сначала, – успокоил его Козыревский. – Именем Беринга, бля! Чо еще скажешь, Митрей?

– Самому речь вести иль чо бес подскажет? – ухмыльнулся служилый. – Коль самому, так полетят наши головы, как пить дать полетят! А коль по-бесовски… Может, чо и выгорит. Тока тут не дристать: за волю так за волю! Чтоб жить, значит, здесь по-божески. А ежели кому торбу набить да сбежать на Большую землю, эт иная песня.

– Складно те бес нашептал, ой складно. – раздумчиво проговорил Андрей Васильевич. – Вот тока как с Якутском, с воеводой говорить станем? Ить не морем, так сушей пришлет войско – нас усмирять. Не устоим.

– Не то говоришь, Андрюха, не то, – усмехнулся монах. – Нонеча игра по крупному пошла, не то что давеча. Беринг тут по государеву указу, а Шестакова с Павлуцким, кажись, сюда губернатор наладил. Воевода якутский тут на подхвате только.

– И что нам с того?

– Сдается мне, что у капитана немецкого власти поболее будет, чем у казачьего головы. А, Митька?

– Есть у меня такая думка, – кивнул казак, – бесовская, конешно. Пока мы Берингу служим, не тронут нас.

– Мы, однако ж, к Якутску приписаны.

– А пущай капитан приказ издаст, чтоб мы ему служили, – предложил Митька. – И приказ тот на утверждение государю отправит!

– А коли не утвердит государь-та?

– Не, – рассмеялся служилый, – толк тут не в этом! Покуда до государя весть дойдет, пока в Сенате мозгами раскинут, пока губернатора сибирского спросят, пока ответ пришлют… Много, ой много воды в Камчатке-реке утечет!

– Уж всяко года два минет, – кивнул Козыревский.

– А то и более. Окромя того… – Митька перешел на шепот. – Окромя того, мнится мне, недолго государю править осталось. После него царица будет. При ей немцы еще больше силы возьмут.

– Ну, эт ты хватил, паря! – возмутился Шубин. – Про то лишь Богу известно!

– Я и говорю: мнится мне! – пожал плечами служилый. – Не хош, не слушай.

– И не буду! Лучше о другом спой. Все ты капитана поминаешь – Беринга этого. С чего бы это он по-нашему дело творить начал? Хапнет мягкой рухляди и за море подастся. Немец же!

– Тут так, господа казаки, – вздохнул Митька. – Сдается мне, что с капитана немецкого можно нам пользу поиметь. Однако ж зарекаться не буду. Вот у меня приказ евойный имеется – против лихоимств комиссарских. Он того не ведает, что я сей приказ камчадалам читаю. Коли надо, могу вам списку оставить, чтоб, значит, ваши людишки тоже читали иль так, по памяти, сказывали. Выгорит дело – хорошо, не выгорит – извиняйте.

– Что ж, покуда быть по сему, – подвел итог Козыревский и мечтательно вздохнул: – Эх, вот коли б корапь энтот нам – ну, «Гавриил» который…

– Да-а, – согласился Шубин, – чтоб на ем куда хошь плавать. А кормчим Мошкова поставить. А того лучше – Треску!

– Ну, Кондратия мы б сговорили, пожалуй, – кивнул монах. – Ас Треской, сказывают, совсем худо. И се – мой грех!

– Ты-то чо, отец Игнатий?! – встрял Митька. – То я согрешил!

– А я попустил! – настоял на своем Козыревский. – И грех сей не отмолить, пожалуй.

– А что за дела? – поинтересовался Андрей Васильевич.

– Да вишь, как оно обернулось… – неохотно стал пояснять монах. – Никифор на лодье своей, считай, уж годов двенадцать иль тринадцать плавал. Она ему и мать, и жена, и дом родной. А тут сгорела по осени… Ну, сам понимаешь… В опчем, запил Треска, по-черному запил.

– Эка беда! – усмехнулся Шубин. – Много ль он капиталов нажил на государевой-то службе? Пропьет все и трезвым станет!

– Ну, кажись, кой-чо все-таки нажил, – вздохнул Козыревский. – Да я ишшо ему подкинул – за провоз, значит. Ему, поди, надолго хватит. Как бы руки на себя не наложил.

– Не, отец Игнатий, – улыбнулся Митька, – теперь не наложит. Да и пить, кажись, под наш отъезд бросил. Не слыхал разве?

– Нет, а чо так?

– Да бабу камчадальскую встретил. Они, кажись, давно знакомые. Как сошлися, так он в кабак ни ногой. Может, конешно, пока мы ездим, он по новой начал…

– Бабу?! – удивился инок. – А ты почем знаешь?

– Как же мне не знать-то, – невесело усмехнулся Митька, – коли он, считай, у меня жену увел? Вернее сказать, вдову.

– Погодь, погодь! – напряг память Козаревский. – Никифор… Баба тутошняя… Любава, что ль, вернулась?!

– Того не ведаю, – вздохнул служилый. – Свово русского имени она мне не сказывала.

– Будет вам! – вмешался Андрей Васильевич. – Что нам за дело до мореходов? Все одно корабля не видать как своих ушей!

– Это точно, – согласился Козыревский. – Боем взять силенок не хватит. А хоть и возьмем, так не будет нам тогда от начальства ни пощады, ни прощенья…

* * *

Отец Игнатий остался в Верхнекамчатске, а караван двинулся в Нижний острог. К нему присоединились трое местных служилых. В дороге Митька старался держаться от них подальше – как бы, по старой памяти, чего не вышло. Казаки тоже демонстративно с ним не разговаривали и на приветствия не отвечали.

В Нижнекамчатске Митька отпарил в бане многодневную грязь и принялся пропивать и проигрывать свое казенное довольствие, выданное на два месяца вперед. В ходе этого увлекательного процесса он стал свидетелем замечательной сцены. Как-то раз за соседним столом отдыхали двое местных служилых. Разговаривали они так громко, что подслушивать нужды не было.

– …Слышь, Васька, ну мы с Антохой страху и натерпелись! А все из-за винища! Опосля того немец нас распотешил, бля! И смех и грех!

– Да чо было-то? Толком скажи! Может, и мне обломится от немцев-та!

– Щ-ща, раскатал губу! Ну, короче, пили мы тут вчерась с Антохой – бобра пропивали. А тут енти, с испидиции, винцом балуются. Ну, мы слово за слово с ними и зацепились. Хрен ли, говорим, вы суды приперлись – мы вас не звали! А они нам: мы, дескать, государево дело творим, новы землицы проведываем. Мы, ясное дело, в смех: снастей да жратвы натащили немерено, два корабля построили! Сколь лесу извели! И много ль тех землиц сыскали? На Чухотский нос сплавали, никакой там Мерики не нашли!

– Эт верно: чо там немцы найдут?! То ж наше море!

– Ясен хрен! А энти-то, с испидиции, вроде как в обиду: мы, грят, со всем старанием, да командир дурной попался. Антоха – ты ж его знаешь! – еще чарку принял и давай орать: хрен ли искать енту вашу Мерику?! Да ее в хороший день с Камчатского носу видать! Те мужики еще не шибко пьяные были, враз подхватились: где видать, куды видать? Антоха, косой уже, знай себе ржет да глумится: к восходу видать, кого хошь спроси! Тут и я встрял: вы тут, грю, со столиц понаехали, как щенки слепые тычетесь, под себя гадите и ничо не ведаете! Они, ясное дело, на меня: правда, что ль, землицу видать? Может, остров?

Ну, я ребятам мигнул, каки рядом были: давай, мол, потешимся! Оне враз к нам подвалили и давай ентих залетных парить. Ставьте нам, грят, по чарке, мы вам все поведаем! А сами гогочут, паскудники: какой, грят, на хрен остров, ежели с него по весне птицы тучами летят! Ежели с той земли дерева морем приносит, здесь не виданные! Вон, на Карагинском сколь их валяется!

Народ разошелся от души – ржут и сказки одна другой забористее сказывают. Опосля не до смеху стало. Эт я потом вспомнил: как пошло само веселье, мужичок один испидишный как бы по нужде вышел и не вернулся, гад. В опчем, пили мы, ржали да байки травили, а тут солдаты с ружьями. И ундер с ними: кто, грит, про землицы ведает, пошли к капитану!

– К Берингу что ль? К самому?!

– А я те про чо сказываю?! Знамо дело – к самому!

– Да-а, попали вы крепко!

– Не то слово! Наши-то, кто потрезвей да пошустрей, разбежались, а нам с Антохой куды деться? Пошли… И ничо! Вполне обходительный немец оказался. По-русски прям как человек шпарит! Чо разумеет, не ведаю, а говорит внятно. Он вроде как на хитрость пустился. Сначала, значит, Антоху призвал и давай выспрашивать. Все про землицу и про дерева вызнать старался. Потом меня пред собой поставил и про то ж пытать начал. Это чтоб, значит, у нас в лад получилось. А чо тут ладить?! Мы ж сызмальства ученые, чтоб с начальством не спорить. А ентот, видать, и без нас все ведает, нам тока кивать да поддакивать. Землицу видали? Конешно! Сосны да елки на берегу встречали? Навалом! Может, льдины с кострищами или санным следом к берегу прибивало? Прибивало, сколь раз прибивало! А жителей той земли не встречали? Ясен хрен, встречали! Не сами, конечно, но служилые сказывали. И где те служилые? Сменились давно и в Якутск уехали. В опчем, велел он писарю слова наши прописать, а нам полтину дал и отпустил с миром. Во как!

– Полтину?! – изумился собеседник и протянул завистливо: – Да-а, бля… Темный народ енти немцы. Может, и мне напроситься поведать чо-нито? Про кита о двух головах, про чертей на горелой сопке, а?

– Верна! Того кита на Курильской лопатке на берег выкинуло! Годов пять тому как! Мы с тобой сало с него резали!

– И сало то сплошь синего цвета! Тока я пять годов назад, кажись, ишшо на Индигирке гуля л…

– Да кака немцу разница?!

– Точна! А еще… Во, удумал! В той землице, что на восход, лисиц непуганых тьма тьмущая! И все сиводушчатые!

– Врешь, Василий! Красные там тоже водятся!

– Водятся, да… Тока мало! А так, считай, все сиводушки!

– Ладно… А откель мы енто знаем?

– Иноземцы сказывали! А еще сказывали, будто соболя там с медведя ростом!

– Ну, ты это… Не очень-то! Не больше собаки оне!

– А про чертей на горелой сопке скажем?

– Ну их на хрен! На полтинник и так хватит!

– Так чо, пойдем к капитану проситься?

– Пошли!

Митька к тому времени и сам уже изрядно набрался, так что смотреть, чем дело кончится, не пошел. Потом ему рассказали, что тех служилых к Берингу в конце концов допустили. А некоторое время спустя капитановы денщики выгнали из избы пинками. Видно, история про двухголового кита немцу не понравилась или очевидцы дали противоречивые показания. Так или иначе, но денег им не обломилось.

Как ни странно, но эта пьяная история имела продолжение. Лейтенант Чириков, улучив удобный момент, начал допытываться у Митьки про землю на востоке, которая очень заинтересовала капитана Беринга. Ее существование предполагали некоторые европейские географы, а теперь как бы подтверждали показания камчатских жителей. Митька не стал объяснять происхождение этих показаний – история о немецкой «глупости» получила широкую известность в народе, и народ ее поддерживал и веселился. Подводить «своих» не хотелось, пакостить Чирикову – тоже. Поэтому Митька честно сказал: все, что касается видений земли на востоке, – чистой воды брехня. Но доказать это теперь практически невозможно – авторы откажутся от своей выдумки разве что под пыткой. Чириков вздохнул и высказался в том смысле, что капитан, вероятно, получил то, что хотел, и никакого расследования проводить не будет. Вот если бы он так же поверил словам Татаринова о близости Большой земли к Чукотке!

«Питейные» средства кончились у Митьки очень быстро, а трогать свои кровные заначки он категорически не желал. Поэтому пить перестал, выгнал похмелье в бане и отправился к Берингу. До самого капитана его не допустили, однако предложение отправиться с товарами на речку Уку получило поддержку. Попутно выяснилось, что несколько человек посланы уже по острожкам восточного побережья. А одна команда обязалась добраться даже до реки Авачи. «Однако, без меня дело пошло, – удивился Митька. – Да как шустро пошло! Капитан, похоже, торгует лучше, чем плавает». Удивляло количество местных служилых, возжелавших работать на «немца». Эта загадка разрешилась быстро: в качестве спутников в поездке Митьке рекомендовали взять… двоих «жилых» казаков из тех трех, что прибыли вместе с ним из Верхнекамчатска! «Это ж рука Козыревского и Шубина – не иначе! – осенило Митьку. – Только мне велено ничего не знать – вот и ладненько! Но как крепко взялись… Аж страшно становится!»

Как оказалось, все это цветочки. Ягодки начали созревать весной. Первые же отряды ясачных сборщиков, посланные камчатским комиссаром Михаилом Петровым из Нижнекамчатска по ближайшим ительменским острожкам, неожиданно столкнулись с сопротивлением ительменов. Те категорически отказывались давать что-либо сверх ясака и при этом размахивали копиями приказа капитана Беринга. Казакам пришлось применить силу. В результате они забрали все, что желали, однако следом за ними в острог начали съезжаться делегации ительменов, которые хотели пожаловаться Берингу на действия сборщиков. Капитан их выслушивал и обещал разобраться. Те верили и терпеливо ждали, диктуя Митьке свои жалобы. Естественно, Беринг ни с чем разбираться не хотел, но количество быстро перешло в новое качество: конфликт сначала обозначился, а потом назрел. Похоже, капитан горько пожалел, что поддался на уговоры и издал тот злополучный приказ. Он даже на Митьку обиделся и перестал с ним разговаривать. Правда, ненадолго – обходиться без советов служилого он уже не мог.

Михаил Петров оказался в сложном положении. Срок его службы на Камчатке кончался, это был последний промысловый сезон для набивания мошны, а тут такое творится! Получается, что свою долю, свою прибыль он должен вернуть камчадалам?! Комиссар готов был уже к активному протесту, но тут выяснилось, что не все служилые его поддерживают. Среди них по рукам ходил список, копия доноса, якобы составленного капитаном для сибирского губернатора и Сената. В этом документе четко были прописаны противозаконные деяния как начальников, так и многих рядовых. Будь адресатом якутский воевода, никто не обратил бы внимания – в Якутске все проплачено, но губернатор! Но правительство! Многим вовсе не хотелось рисковать карьерой из-за нескольких шкурок и, тем более, из-за корысти сына боярского Петрова.

Опасаясь бунта, Михаил допустил ошибку: приказал вернуть ительменам забранные у них сверх ясака и аманатского сбора пушнину и продукты – лишь бы они побыстрее убрались из острога. Вся пушнина немедленно была скуплена людьми Беринга и Шпанберга. Довольные ительмены поехали разносить весть по «городам и весям».

А руководство острога ждали новые неприятности. Отряд, посланный на реку Еловку, также столкнулся с сопротивлением камчадалов. Это сопротивление было подавлено на корню, но двое казаков отказались участвовать в мордобитиях и порках туземцев. Произошла драка между служилыми – на глазах у ительменов!

Когда об этом стало известно в остроге, среди народных масс началось брожение. Некий седоусый ветеран освоения Камчатки кричал в кабаке, что годовальщики и те, у кого кончается срок службы здесь, желают сорвать куш и уехать. В Якутске они разбредутся служить по дальним острогам, и им ничего не будет. А мы, у которых хозяйство, останемся тут. Как наедут по доносам из столиц сыщики, как начнут пороть да вешать! И кого? А все – нас!

Оратору яростно возражали, но аргументы были слабые. Стала заметна разная мотивация у разных служилых. Жилые хотели тихо пересидеть тревожное время – они никому ничего не платили, чтоб оказаться здесь, а если и платили, то очень давно. Большинству же годовальщиков пришлось давать окуп за назначение на Камчатку – служба здесь считалась и выгодной, и приятной. Им надо было компенсировать взятку и получить прибыль – любой ценой. Те же, кто давно тут обустроился, вели жизнь мелких помещиков и отказываться от нее не желали. Где еще на сибирских просторах рядовой казак будет иметь кучу холопов и вволю вина?! В общем, ради сохранения такого житья-бытья лучше держать сторону Беринга – до его отъезда можно и потерпеть. А чтоб совсем без прибытку не оставаться, можно торговать его товарами…

Время от времени приходили неутешительные вести из Верхнекамчатского острога – «подчиненный комиссар» острога Петр Петров прозрачно намекал начальнику, что делиться с ним ему нечем: камчадалы не желают давать чащин, а многие служилые отказываются их выбивать, поскольку боятся Беринга. В остроге сложилась смешная ситуация: если раньше казаки платили за то, чтоб их включили в состав отряда сборщиков ясака, то теперь охотников не набрать, приходится назначать. Зато те же служилые охотно идут торговать с иноземцами невесть откуда взявшимися у них товарами.

Впрочем, и в Нижнем, и в Верхнем острогах ради торговли можно было далеко и не ездить. Оголодавшие к весне камчадалы начали приезжать сами – с пушниной, которую сэкономили. Однако, прежде чем продавать шкурки, ительмен должен был предъявить «справку» – расписку сборщика о том, что ясак уплачен. Расписки были не у всех, но многие утверждали, что ясак уплатили полностью. Начинались разборки – кому именно платили и почему тот сборщик расписку не выдал. В общем, весело стало жить на Камчатке – имя «Беринг» звучало здесь и там. Вряд ли капитан, редко покидавший свои хоромы, догадывался о своей популярности.

Во всей этой кутерьме Митька как бы не участвовал. Он бы и рад был толкнуть речь, но при любой попытке учить коллектив его немедленно и грубо посылали куда подальше. На любых сборищах, будь то «партия» Беринга или «партия» комиссара, его только терпели. Для тех и других он был прихвостнем приезжих немцев, которому нет ни прощения, ни оправдания, которого надо бы бить, но боязно…

Немцы действительно Митьку не забывали. Однажды его призвали даже не к Берингу, как обычно, а к Шпанбергу.

Капитан-лейтенант принял его в постели, и служилый впервые в жизни увидел человека, лежащего в колпаке и ночной рубашке. В изголовье располагался столик с множеством пузырьков и бутылочек, а под кроватью благоухал ночной горшок.

Некоторое время капитан-лейтенант стонал, жаловался на здоровье и ругал эту проклятую страну. Митька поддакивал и терпеливо ждал продолжения – не за этим же звали! Продолжение, конечно, последовало. Как оказалось, при всей тяжести заболевания, офицер старается быть в курсе того, что происходит на улице. А там идет бойкая торговля с камчадалами. То есть привозной товар обращается в пушнину. Среди этого товара есть и его, Шпанберга, доля, однако она невелика. У него есть кое-какие запасы, которые хорошо бы… помимо Беринга… Как бы это устроить… А то ведь скоро уезжать, а он тяжко болен…

– Да ничо, ваш-бродь, – успокоил немца служилый, – глядишь, и оклемаетесь. Чай, не впервой вам. Вон, в прошлом годе как расхворались, однако ж весной встали!

– Нихт! – почти испуганно вскрикнул немец. – Я есть зело кранк! Тот год быть больной мало!

– Лекарь-то чо сказывает, ваш-бродь? – из вежливости поинтересовался Митька.

– Вилим есть плохой лекарь! – раздраженно заявил Шпанберг. – Я говорить: здесь болеть и здесь, а он мне не верить! Он заставлять меня пить и есть всякий гадость! Он говорить есть сырой рыба, кислый ягода!

– Лекаря, оне такие, – согласился служилый. – Особливо ентот ваш Буцковский! Ему ж дай волю, враз выле… То бишь залечит – уморит, значится. Гоните вы его, ваш-бродь, в шею, не слушайте вовсе – уж как-нибудь сами справитесь!

– Да, ты говорить рихтих! Капитан Беринг верить мне, а не Буцковский! Он говорить, я ехать ин Большерецк, там ждать корабль!

– Вот это правильно, вот это – по-божески, – одобрил казак. – Почто больного человека мучить? В море-то, поди, знобливо да мокро. Когда ж поедете, ваш-бродь – по зиме иль летом?

– Я хотеть слышать твой совет, как лучше беречь мой здоровье.

«Ну конечно, – мысленно усмехнулся Митька, – без меня теперь никак!» Он закивал и заговорил доверительно-ласковым полушепотом:

– Дельно, ваш-бродь, дельно! Значится так: лучше б вам по весне на саночках прокатиться. Ну, ежели какой товар остался, дык с собой прихватите. А в Верхнем остроге вас Андрей Васильич встретит и пособит, коли надобно. Может статься, он вам для дел в Большерецке надежного человечка сосватает – от и ладненько будет. А?

– Гут! – сразу согласился немец. – Я ехать на собака!

– Езжайте, ваш-бродь! – уже обычным тоном сказал служилый. – Тока не тяните шибко – апрель месяц на дворе. Комиссару скажите, чтоб упряжки вам обеспечил да охрану дал.

– Я есть больной! Ты сам говорить с комиссар – передавать мой приказ!

– Я?! – изумился Митька. – Да он же меня с дерьмом съест!

– Комиссар кушать ты нет. Он слушать мой приказ!

– Ладно уж, ваш-бродь, займусь я вашим караваном, – махнул рукой служилый и хитро прищурился: – Тока… Вот уедете вы – может, и не свидимся… А должок, он платежом красен!

– Что говорить ты?! – искренне возмутился немец.

– Ну как же… Обещали ж мне за бат два рубли и прогонных полтинник, – напомнил казак. – Иль запамятовали, ваш-бродь?

– Скажи комиссару: я приказать давать ты два рубля и половина! – недовольно буркнул Шпанберг.

– Ну здрасте, ваш-бродь! – скривился Митька. – Вот Петров все бросит и станет мне деньги отсчитывать! Да он посмеется тока! Вы бы уж сами расстарались, а?

– Сейчас мой голова зело кранк, – сообщил немец. – Ты приходить послезавтра получать деньги!

– Э-э, ваш-бродь, мне ж седни надобно! – не отставал от больного казак. – Иль подыщите кого иного вас в дорогу собирать… Мне ж с людьми сговариваться надо, а как без денег? Без вина-то как?

– Гут, – тяжко вздохнул Шпанберг. – Ты приходить завтра за деньги.

– Не-е, ваш-бродь…

Препирались они еще долго – жадность капитан-лейтенанта была общеизвестна. Митька, правда, тоже оказался не лыком шит и в конце концов полтора рубля из него вытряс. Это была чистой воды халява, и ее требовалось обмыть, а уж потом заниматься делами.

В кабаке Митька увидел старого знакомого – в углу тихо сидел Михайло Смирный.

– Здрав будь, Михайло! – приветствовал его Митька. – На ловца и зверь бежит! Как жисть молодая?

– Да слава богу. Чо надо-та?

– Да вот, знаешь, думку про тебя думаю. Надо кому-то в Большерецк ехать, пока снег не стаял.

– Одному что ль?

– Не, с караваном. Груз шибко ценный доставить. Ты как, на собаках-то можешь?

– А то! – почти обиделся Смирный. – Сколь верст наезжено, и счесть не можно!

– Однако! – удивился Митька. – Ты ж, кажись, впервой на Камчатке?

– А чо, только здеся, что ль, на псах ездят? Я ж в Анадырске, считай, пять годов служил!

– В Анадырском остроге? – заинтересовался служилый. – Дык там, сказывают, больше на оленях ездят.

– Не, на собачках юкагирцы санки таскают да чухчи, которы сидячие, – объяснил Смирный.

– Так ты с юкагарами ездил?

– Какое там! – усмехнулся Михайло. – С чухчами!

– Погодь-ка… – задумался Митька. – Ведомо мне, что оленных чухчей замирить не могут, а сидячие, может, и платили б ясак, да они от острога далече. Верно?

– Ну, так.

– Чо «ну»?! Не возьму в толк, как ты с теми чухчами немирными на собаках катался!

– Эх, Митрий, почто допытываешься? – вздохнул Михайло. И вдруг выдал: – Я ж у чухчей, считай, три года в ясыре был!

– Ух ты-ы! – восхитился Митька. – Чо ж ранее не сказал?

– А чо не спросил?

– Кто ж знал-то! Как же тебя угораздило?

– Да так… Поехали малым числом к юкагирцам за рыбой, а тут они набежали. Робят, что со мной были, стрелами покололи, а меня арканом словили. Как вязать стали, я их малость поломал да побросал, а они пуще насели. Видать, шибко живым взять хотели. Ну, и повязали, конешно. В тундру завезли, в стойбище ихнее. И давай меня там огнем жечь да ножами колоть. Такие муки принял, вспомнить страшно… Опосля отступились и ясырем сделали. А чтоб я не сбег, еще дальше завезли – до самого моря. Там, значит, сидячим сродственникам в работу отдали. Так что и на собачках наездился, и по морю поплавал.

– Китов ловил? – догадался Митька.

– Было дело, – кивнул Смирный.

– А в Мерику, часом, с теми чухчами не плавал? – шутки ради спросил Митька.

– Может, и плавал, – вполне серьезно ответил Михайло. – Тока о том не ведал. Кака она така ента Мерика?

– Ну, сказывают, лес там растет.

– Кажись, на горе росло чой-та, только далече.

– Дела… – почесал затылок служилый. – Ты, небось, по-ихнему понимаешь?

– Ну, самую малость – как же без этого, – признал Михайло. – Тока собак они по шесть запрягают, и санки у них иные.

– Думаю, ты и со здешними справишься, – сказал Митька. – Да оно те и ни к чему особо-та – каюры камчадальские будут.

– Слушай, Митрий, почто ты мя тревожишь, а?! – от души спросил казак. – Смирно сижу, никого не трогаю. На хрена мне в таку даль ехать?! Других, что ль, мало? Местных, а? Зря я те про собак сказывал!

– Знаю-знаю! – рассмеялся Митька. – Какой же служилый лишней докуке рад будет? Я помозгую ишшо, может, без тебя обойдемся.

Собственная задумка так понравилась Митьке, что он после первой же чарки решил заняться ее реализацией – отправиться к комиссару. Как это ни удивительно, но к начальнику его допустили почти сразу, стоило сказать, что он по делам немецким. Михайло Петров был с посланцем неласков и даже груб, но в пределах принятых здесь норм вежливости. Митька ответил ему тем же, дабы не уронить свое достоинство. Договорились до того, что подводы Петров в скором времени выделит, но оплата прогонов – за счет экспедиции. Служилых для охраны он тоже даст, но человек пять – не больше. Все это будет – куда ж комиссару деться?! – но только при наличии соответствующих бумаг. С этим Митька согласился: как только личный состав будет известен поименно, он сам составит всю документацию. Относительная покладистость начальника в этом вопросе служилому была понятна – не иначе, Петров желает воспользоваться оказией и вывезти в Большерецк часть своего багажа. В заключение Митька сказал:

– А ишшо, Михал Борисыч, просьба к тебе будет. Как бы от самого немца ентого. Он, значится, шибко на ноги слаб, его, считай, в дороге с места на место на руках переносить надобно. А мужик он зело тушистый. Опух к тому же. А денщиков-та у него всего двое. Один-то хилый совсем, а Иван – парень крепкий. Однако ж одному ему не управиться. Ты уж расстарайся, Борисыч, для немца-та – приставь ему в помощь казачка покрепче.

– Кажись, ты, Митрей, охренел совсем, при немцах-то живучи? – выпучил глаза комиссар. – Ему ишшо и прислугу надобно?! Да… ему и… три раза! Могешь мой сказ доложить своим хозяевам!

Однако служилый не смутился и глумливо попросил:

– А ты окажи заботу, Михал Борисыч. Ты помилосердствуй болезному – приставь для пригляду доброго человечка! Тока чтоб ласковый был, заботливый, чтоб, значится, немцев жаловал. А то ить средь наших таки звери лютые бывают! Вот, помнится, при Тарабукине били батогами Мишку Смирного. Силушка-то в нем немереная, а он в кабаке грозился лейтенанта нашего Шпанберга в клочья порвать и башку ему своротить. Ежели такому немца хворого доверить, ить и до греха недалеко! Того нам не надобно, верно?

– Пошел ты на хрен, Митрий Малахов! – злобно ухмыльнулся комиссар. – Завтра охотников кликну. Может, кто и не побрезгает с немцем возиться. А нет, так не взыщи.

На том и расстались. Митька, естественно, направился обратно в кабак. Однако не дошел – по дороге встретил Смирного.

– Обмозговал я это дело, – заявил Митька. – Комиссар охотников кликать будет – так что ехать тебе в Большерецк, друже!

– Эт с какого ж перепугу?!

– Груз повезут шибко ценный. За ним присмотр нужен – как раз по тебе служба! Мнится мне, за се ты мне ишшо и чарку поставишь!

– Эт чо, казна что ль?

– Щас! – засмеялся Митька. – Бери выше – дружка свово повезешь! Чтоб, значит, в целости был и сохранности!

– Шуткуешь? Какого такого дружка?!

– А капитан-лейтенанта нашего, Шпанберг который! Оцингожил он шибко, в море не пойдет, его в Большерецк доставить велено!

– Шпанберга?!. – аж присел Михаил. – И начальника надо мной не будет?

– Ну, лейтенант-то в памяти, чо надо, он те сам скомандует! – подмигнул Митька. – Ты уж слушайся его, Михайло, а то ить наябедничает кому. Правда, жалиться в Большерецке особо некому… Ну, ты уж поласковей с ним!

– Ой, бля! – захлебнулся чувствами Смирный. – Ужо я его приласкаю! Ой бля!!

– Дальше слушай, – остановил Митька поток чужих эмоций. – При нем, ясное дело, два денщика будут. Ну, Степан больше по части выпить да бумаги писать, а Иван – мужик крепкий, однако ж не крепче тебя, поди, станет, а?

– Иван-то?! – Глаза Михайлы блеснули прямо-таки сатанинским огнем. – Да я эту падлу!!. Он мне по Юдоме!!! У-у, бля, сучий потрох! Да я ему башку отверну и в задницу засуну!!

– Экий ты злопамятный, – ухмыльнулся довольный Митька. – Добрее надо быть к людишкам-то!

– Так то – к людишкам! – твердо заявил Смирный.

Глава 7

ГОД 1729, ВЕСНА И ЛЕТО

Конец зимы был, как всегда, тяжелым. День стал длинным, солнце светило, снег таял – все радостно предвещало весну. С другой стороны, тающий снег безжалостно обнажал все, что в нем накопилось за долгую зиму возле человеческого жилья. Былая непорочная белизна между избами превратилась в сплошные экскременты и отбросы. Это добро журчало в ручьях, образовывало лужи и целые озера. Местные жители доедали остатки летних запасов продовольствия. Цены на него подскочили так, что никто его не покупал, предпочитая голодать. На питании морских служителей и их начальников весна сказалась не сильно – они исправно получали свое довольствие, правда «разносолов» поубавилось. Естественно, подняла голову цинга – многие жаловались на слабость, боль в ногах, кровоточащие десны. Митька знал о причинах этой напасти, но делиться знанием не спешил – местные сами успешно справлялись с болезнью, а приезжих ему было не жалко. Исключение он сделал только для Чирикова и Чаплина, настойчиво посоветовав им пить настойку из игл кедрового стланика: хвою нужно мелко порезать и залить водкой или теплой (не горячей!) водой. Про витамин С он им, конечно, ничего не сказал, а выдал рецепт за ительменское знахарское средство.

В конце мая река вскрылась и, как только сошел лед, в низовья потянулись вереницы батов. Они должны были перевезти материалы, такелаж и продовольствие из береговых складов на зимующие суда. Впрочем, их расконсервация началась еще раньше – бригаду служителей отправили на взморье еще по последнему санному пути. К концу мая свезли и самих мореплавателей, которые стали размещаться на «Гаврииле» и «Фортуне».

В переездно-загрузочной суете Митьку припахали по полной программе. Спал он урывками, но и во сне продолжал покрывать серые листы бумаги неровными строчками. Иногда ему снились кошмары, в которых он вдруг переставал узнавать буквы, или, наоборот, он все буквы узнавал, но не мог прочесть ни одного слова. Другим кошмаром стало сложение и вычитание, умножение и деление – все эти пуды, полупуды, третьпуды, фунты, золотники, четверти, осьмины и четверики. А во сне глумливое подсознание принималось все это переводить в килограммы, центнеры и тонны, в литры и пол-литры!

Это только непосвященным кажется, что у писаря или бухгалтера однообразная, скучная работа. На самом же деле это сплошное кипение страстей. Те драмы и трагедии, которые разыгрывались при погрузке, в анналы истории, конечно, не вошли. Юмор ситуации заключался в том, что на сей раз капитан Беринг решил не забивать трюмы под завязку. И Митька прекрасно понимал почему. Снаряжения и продовольствия в Нижнекамчатском остроге скопилось значительно больше, чем может понадобиться экспедиции в последнем плавании. Куда его девать? Привезти обратно в Охотск? Высокое начальство может поинтересоваться, зачем закупали и перемещали по кругу такое количество грузов. Беринг принял мудрое решение – часть излишков оставить на Камчатке, в том числе непосредственно здесь. Каким образом? А очень простым – передать по описи местному начальству.

Этим начальством был комиссар, сын боярский Михаил Петров, у которого фактически закончился срок камчатской службы. Его вот-вот должны были сменить, а тут такая напасть! От приморских складов экспедиции до Нижнекамчатского острога почти сотня километров. Значит, груз надо хранить на месте, приставив надежную стражу, либо перевезти в острог и организовывать хранение там. За порчу и потери комиссару придется ответить своей мошной, если не спиной. А появится сменщик, так все надо будет передать ему – опять-таки по описи. Еще весной Михаил Петров хотел поставить вместо себя заказчика и по первой воде уехать от греха подальше. В конце мая Гаврила Чудинов уже готов был дать хороший окуп за назначение, но в последний момент (кто-то что-то ему нашептал?) платеж задержал и сказал, что рассчитается и примет правление сразу после отбытия кораблей. Все остальные кандидаты предлагали значительно меньше, и Петров решил задержаться. Теперь ему пришлось принимать муку, боеприпасы, снаряжение…

Люди Беринга, естественно, желали оставить поменьше, а записать в ведомость побольше. Петрову с компанией хотелось обратного, чтоб было чем поживиться. А кому нужен, скажем, подмоченный пушечный порох? Артиллерийской стрельбы Камчатка не слышала много лет, а этот порох, будь он даже сухим, для ружей не годился. Сумы с мукой были зашиты и опечатаны. Некоторые из них вскрыли и обнаружили внутри плесень. Конечно же, мука испортились не вся, а сколько? Бог с ней, с «Фортуной», а на «Гаврииле» капитан желал иметь доброкачественные продукты! А испорченные куда? И кто виноват в порче? Мы только охраняли склады, а грузили – вы! А кто безобразно построил амбары? Но вы их принимали и сочли для хранения запаса пригодными! А кто… И так далее.

В этой недолгой, но яростной сваре Митька, разумеется, оказался на стороне команды Беринга. Причем далеко не последним и не худшим игроком этой команды. Противники и подмигивали ему, и на ухо шептали, и шкурки подкладывали. Ничего против взяток Митька не имел: сам всю жизнь давал, а теперь – в кои-то веки! – ему предлагают. Однако в данном случае пришлось отказаться – из высших соображений. Они заключались в том, что, так или иначе, вся экспедиционная отчетность ляжет на плечи Чирикова и Чаплина. Он же давно поклялся лейтенанту и мичману зла не творить – не так уж много на свете хороших людей, особенно среди «их благородий»!

В общем, оппоненты перестали предлагать Митьке взятки и очень серьезно пообещали «пенек» или «скамейку», когда он попадет к ним в руки. Сомневаться в том, что обещание будет выполнено, не приходилось: казаки прекрасно умели неофициально «учить» сослуживцев. При этом пострадавшему не на кого было жаловаться, он даже следов побоев предъявить не мог, но к службе становился негоден и умирал через один-два месяца. Митька в ответ заявил, что оставаться здесь не собирается – уплывет на одном из кораблей, но ему, похоже, не очень-то поверили. День шел за днем, Митька ночевал на «Фортуне» или на «Гаврииле» в некомфортных условиях и сунуться на берег не решался. Ительмены со своими батами, работающие на погрузке, ничем ему помочь не могли, даже если б захотели.

Отплытие было назначено на 5 июня, если ветер будет благоприятен. В непрерывном бухгалтерском аврале последних дней Митька так ничего и не придумал для своего спасения – некогда было. Вечером третьего числа младший комсостав на «Гаврииле» отмечал окончание погрузочно-разгрузочных дел и заодно повышение в чине одного из основных хозяйственников экспедиции. Труды матроса Ивана Белого были оценены самим Берингом – своей властью он произвел его в подхиперы, правда с прежним пока окладом. На носу собралась разночинная компания работяг-тружеников, к которой примкнули штурман Энзель и лекарь Буцковский. Денщики раздали чарки, Савелий притащил пузатую баклажку и, соблюдая очередность по чинам, наполнил посуду. Чириков уже собрался провозгласить тост, и тут выяснилось, что нет Митьки. Собравшиеся сочли это совершенно недопустимым – как же без него?! Денщикам было приказано оного казака сыскать и немедля сюда доставить.

Долго искать и дважды приглашать Митьку, конечно, не пришлось. Выпили, закусили черемшой по местному обычаю, закурили трубки.

– Что невесел, казак? – хлопнул Митьку по плечу Чаплин. – Что буйну головушку повесил?

– По дури он все! – рассмеялся Чириков. – Шел бы с нами в море – был бы всегда сыт, пьян и нос в табаке!

– Вот уж извиняйте, – скривился служилый. – Наплавался я с вами – в тот раз чуть не утопли! Ищите уж эту Жуану да Гаму без меня!

Митька тут же пожалел, что помянул название мифической земли, – с лиц лейтенанта, мичмана и штурмана исчезли улыбки, в глазах появилось выражение, больше всего похожее на тоску. Служилый растерялся, попытался загладить проступок, но сделал только хуже:

– Да чо ж вы кручинитесь?! Далече не уплывете, а там и домой! Нешто по сродственникам не стосковались?

– До наших родственников еще пол земного шара ехать, – грустно усмехнулся Чириков. – Тебе хорошо, ты, считай, дома.

– Вот уж не знаю, кому лучше, – возразил служилый. – Вас пирогами встречать будут, а меня дрекольем.

– Что ты имеешь в виду?

– Что имею, то и введу, – хмыкнул Митька. – Вон она, родня моя, на бережку дожидается! Мало я им зимой по коммерциям соли на хвосты насыпал, так теперь с грузами складскими подгадил!

– Как это?!

– А то вы не знаете, ваш-бродь?! Я ж им не дал ни муки, ни соли заныкать – все по весу вписал в реестру. Нешто им в радость такое?

– Ну, а что ж ты, Митрий?..

– Дык, ваш-бродь, а ну как опосля за ту соль да муку с вас спросится? Али с Белого? Иль Петра Авраамыча к ответу призовут? Нет уж, вы мне зла не делали и я вам того творить не буду! Пусть хоть чтой-та здеся по-честному будет.

– Они захотят тебе отомстить?

– Не то слово!

– Как же ты жить-то среди них будешь?!

– А не привыкать мне! – заверил Митька. – Я ж с Большерецка, а это – нижнекамчатские. Мне б отсель выбраться, а тама они меня не достанут – руки коротки!

– Так плыви с нами! – опять предложил Чириков. – Если не погибнем, то капитан обязательно зайдет в Большерецк на обратном пути.

– Знамо дело, зайдет, – кивнул служилый. – Тока от его благородия Беринга мне на земле кой-чо сотворить велено. А не сполню, будет худо. Потому и не берет он меня в плавание!

– Погоди, Митрий! – воскликнул Чаплин. – В чем беда-то? Пока мы здесь, уж всяко в обиду не дадим! Давай мы просто отвезем тебя на берег да присмотрим, чтоб не тронули!

– Вот вам докука…

– Слушай, в беде друзей бросать – не по-божески! – заявил мичман. – Пойду к капитану – шлюпку просить!

– Не надо, Петр Авраамыч! – остановил его Чириков. – Моей власти хватит. Я с вами поеду.

– Прямо сейчас?!

– А когда ж? – пожал плечами лейтенант. – Ночь светлая, а завтра, может, в поход идти. Собирайтесь!

– Ну, тока это… – растерялся от такого напора Митька. – Мне ить чо надо-то? Мне б вон туды на берег попасть, чтоб бат свой забрать и барахлишко кой-какое. После того пойду вверх по реке. Коли сразу служилые за мной кинутся, враз нагонят, а коли не сразу – уйду, в протоках затеряюсь. Тада им меня уж не взять.

– Ясно! Поехали! Кто на веслах?

Неуклюжую четырехвесельную шлюпку подтянули к борту. В нее перелезли четверо матросов, Чаплин, Иван Белый и Митька с ворохом шкур, в которых он обычно ночевал на палубе. Последними спустились Савелий и Чириков. Денщик тащил небольшую кожаную сумку с чем-то тяжелым, а лейтенант… оказался в полной морской форме, в парике, шляпе и со шпагой на боку, которая ему очень мешала. «А вот это – правильно!» – мысленно одобрил Митька. Отчалили…

Ночи действительно были светлыми, и лагерь служилых полностью никогда не спал – обязательно кто-нибудь бродил среди шалашей или сидел у костра. А двум охранникам возле складов вообще спать не полагалось. Ительмены кучковались в сторонке. Место им досталось мокрое и продуваемое всеми ветрами. Костров по ночам они не жгли, но время от времени кто-нибудь ездил на бате проверять сети. В обязанности иноземцев, кроме прочего, входило снабжение казаков свежей рыбой. Шел отлив, и шлюпке возле них было не причалить, пришлось вылезать на «казачьей» территории. Как только это случилось, раздался прерывистый свист – не сигнал тревоги, а просто привлечение внимания. Из барабар полезли заспанные служилые:

– Опять благородия приплыли, мать их ети… И Малахов с ними!

– Мне к иноземцам надо, – сказал Митька Чаплину. – У них мой бат остался.

Держа под мышкой тючок с постелью, он направился было в нужную сторону, оставив спутников возле шлюпки. И почти сразу был остановлен:

– Эт куда ж ты собрался, друг? Чо не здоровкаешься?

– Шибко гордый, видать, стал!

– Здрасте, ваше благородие! Как они, задницы-то барские? Сладкие небось?

– У немца-то сосешь иль в зад даешь?

– Господа казаки, – негромко сказал Митька. – Дорогу дайте, добром прошу!

Реакция, конечно, была обратной – почесываясь, пукая спросонья, двигаясь медленно и вяло, служилые брали дорогого гостя в кольцо. Их ухмылки ничего хорошего не предвещали.

– Дадим… Ужо дадим мы те дорогу, не ссы.

Не оглядываясь по сторонам, Митька продолжил движение и ткнулся своей свернутой постелью в живот служилого, стоящего на пути. Тот, конечно, посторониться и не думал:

– Чо толкаешься?! Аль места те мало?

– Да он тя в упор не видит! – подначили сзади. – Зараз стопчет!

Пожалуй, тут Митька сделал тактическую ошибку – замедлился, пытаясь вежливо сдвинуть препятствие с дороги. Препятствие этим воспользовалось:

– Куды прешь, паскуда?!

– Иди на хрен, а? – тихо попросил Митька.

Он пытался понять, до какой степени решатся проявить агрессивность казаки на виду сразу у трех «их благородий». Понять-то он это понял, но было уже поздно – круг сомкнулся, сразу стало тесно. Сзади его уже трогали за одежду:

– Хороша парка! Может, подаришь?

Ответа не последовало, но спросивший не унялся, а ухватился за шкуру:

– Оглох что ли?

– Лапы убери! – рыкнул Митька, движением корпуса избавляясь от неплотного еще захвата. – Я ведь добром просил!

– А никто ж не против – соси!

– Щас, – обреченно вздохнул Митька. Он оглянулся через плечо, перехватил свой спальный тючок и вручил его стоящему перед ним казаку: – Держи!

Тот, естественно, подался назад, уклоняясь от нежданного подарка. А Митька, качнувшись корпусом вперед, пяткой правой ноги лягнул назад, стараясь угодить в пах любителю чужой одежды. И, судя по «радостному» возгласу, угодил-таки!

Интуиция, точнее, чужой – «бесовский» – опыт подсказывали, что времени у него очень мало: казаки еще не раскачались, не вызверились для драки, но сейчас они это сделают! Надо было пользоваться моментом, и Митька плюнул в лицо стоящему слева, а ближайшему справа врезал по корпусу.

– A-а, бля!!

С разворотом корпуса маханул правой, но попал только «скользячкой», добавил левой…

Получилось все как-то неудачно: вялые со сна казаки очень быстро уплотнились вокруг противника, не давая ему свободы маневра. Сбитые первыми ударами усугубили ситуацию – один повалился на землю, другой скрючился, но деваться от них было некуда. Митьку теснили, не давая махать кулаками. Все больше рук вцеплялось в его кухлянку и штаны…

– Уа-арр!! – взревел служилый и всеми силами рванулся к свободе.

Он почти вырвался, но какой-то низкорослый жилистый казачок буквально повис на нем. Двойным ударом Митька вышиб из него дух, но, валясь на землю, тот не ослабил захват – потянул за собой. А сзади уже опять навалились…

И тут громыхнуло.

И сразу же крик:

– Стоять!! Стоять, бляжьи дети!!!

Никто, конечно, не оцепенел от страха, но некоторое замешательство в рядах нападающих все-таки возникло. Митька воспользовался этим, чтобы выдраться из кучи-малы и отскочить в сторону.

Картину он увидал замечательную: перед толпой бородатых-лохматых служилых, напоминающих босяков-оборванцев, стоял красавец-офицер и размахивал обнаженной шпагой. А рядом с ним – другой! Не такой, конечно, красивый, но с дымящимся пистолетом в руке!

– Всем стоять!! – снова закричал Чириков, брызгая слюной. – Кто зачинщики?!! Шаг вперед!!

Властный крик и чужеземный облик не мог не оказать воздействия на рабские, в общем-то, души служилых. Они не попытались продолжить драку, а кое-как встали. Некоторые инстинктивно прикрылись спинами стоящих впереди. А офицер не унимался:

– Я сказал: зачинщики, шаг вперед! Чо-о-о?! Подчиняться отказываетесь?!

– Кончается ваша власть, кровопийцы, – раздался негромкий голос из задних рядов.

– Кто это сказал?! Два шага вперед! Быстро!!

К строевым командам казаки были не приучены. Их оторопь прошла, они зашевелились, стали переминаться с ноги на ногу, а потом и передвигаться – как бы нехотя. К Чаплину сзади подошел Савелий. Он заботливо вынул у него из руки разряженный пистолет и вложил другой, надо полагать, к стрельбе готовый. Пауза грозила затянуться – казаки потихоньку образовывали полукруг…

– Итак, – грозно сказал лейтенант, – совершено нападение на служителя экспедиции! Имеет место отказ рядовых подчиниться приказам офицера флота Его Императорского Величества!

– Ты спицу-то свою убери, – раздался насмешливый голос. – Не ровен час поранишь кого!

– Это бунт! Где комиссар?

– Почивает. А где бунт, братцы?

– Почему отказываетесь подчиняться?! Кто зачинщики, я спрашиваю?!

– Были б бабы, мы б им зачали, а так…

Лейтенант обернулся на голос, но с другой стороны немедленно раздался другой:

– Закопать бы тебя тут, барин.

– Что-о?! – резко повернулся Чириков, поднимая шпагу. – Что ты сказал?

– Да закопать вместе с шапкой, – продолжил кто-то уже с другой стороны. – И креста не ставить христопродавцу!

– Та-ак, господа казаки Нижнекамчатского острога, – проговорил офицер. – Мне кажется… Нет, я просто уверен, что пороть будут вас всех! По пятьдесят батогов, думаю, будет достаточно.

– А пупок с натуги у тя не развяжется, барин?

– Хорошо, уговорили: по шестьдесят батогов каждому! – парировал Чириков.

– Ручки теперя коротки, не седни, так завтра свалите!

– Комиссар ваш, Михайло Петров, с Камчатки не уедет, пока всех не перепорет, – заверил Чириков и добавил с издевкой: – Я назначил бы вам по семьдесят ударов, да вы столько не стерпите, дристуны хреновы! Да…

Удар получился достойным: чистенький, бритый, расфуфыренный офицер Императорского флота завернул такую длинную забористую матерную вязь, что у служилых отвисли челюсти. С одной стороны, их охватил восторг перед чужим искусством, а с другой – все эпитеты были адресованы им и в сумме вызывали ощущение, будто на голову вылили ведро дерьма.

Пока они приходили в себя, лейтенант убрал шпагу в ножны и махнул рукой своим:

– Пошли!

– Куда идем-то? – поинтересовался Митька, когда понял, что преследовать не будут.

– А куда ты хотел, – буркнул Чириков, – вот туда и идем. Ты ж лодку свою забрать собирался?

– Ну да… – вспомнил Митька. – Бат мой у камчадалов остался.

Вообще-то, явиться в ительменский лагерь в таком сопровождении в его планы не входило. Он собирался о многом переговорить кое с кем из ключевских и еловских жителей. Теперь от этого пришлось отказаться и ограничиться несколькими фразами по-ительменски:

– Харуч должен узнать, когда корабли уйдут.

– Чикмава и Гумин сразу поплывут на Еловку, – заверил камчадал. – А скоро они?

– Скоро. А вы нападите здесь на склад.

– Люди не решатся, – растерялся ительмен. – Русских слишком много… Пусть на Ключах начнут первыми!

– Тогда идите к Нижнему острогу, – приказал служилый. – Там разберемся!

– Мы все пойдем! – радостно закивал туземец.

– Ладно, – вздохнул Митька. – А сейчас дай мне сеть! Хоть клок какой-нибудь найди, хоть старую-рваную. Мне ж надо кормиться на реке.

– Сейчас найдем, Коско! – засуетился будущий повстанец. – Принести тебе рыбы?

– Тащи.

Отбыть из района стоянки судов оказалось совсем непросто. Как только Митька загрузил свой бат и двинулся вверх по течению, в казачьем лагере это было замечено. Чириков и Чаплин ушли, но вместо них к ительменам явилось несколько служилых. Они потребовали, чтоб иноземцы везли их на своих батах вдогонку. Митька погоню заметил и не стал соревноваться в скорости, поскольку это было безнадежно. Он просто повернул назад. Дело кончилось тем, что Чириков и Чаплин на шлюпке несколько километров сопровождали Митькин бат, пока он не нашел места, где можно свернуть и скрыться от погони. Наверно, командиры и сами были уже не рады, что ввязались в эту сомнительную историю.

Расставшись с охраной, Митька загнал бат в мелкую илистую заводь. Она заросла кустами так, что было непонятно, где начинается берег. Место показалось ему достаточно укромным для ночлега, хотя и совсем неудобным – вылезти из лодки было некуда. Он выкурил трубку, пожевал сырой рыбы и устроился спать прямо в бате, стоящем на мели.

Проснулся он, скорее всего, уже утром – солнца не было, но посветлело и поднялся ветер. Митька поплескал в лицо воды, справил за борт нужду, перекурил и тронулся в путь. Путь этот лежал вовсе не вверх, а вниз по течению, правда, ближе к другому берегу. Ему предстояло найти такое место, откуда будет видно корабли, а его самого никто не заметит. Обогащенный памятью о другом ходе событий, решил не только дождаться ухода кораблей, но и просидеть «в засаде» пару суток после этого, чтобы убедиться, что ни «Гавриил», ни «Фортуна» не вернулись. Правда, при этом он рисковал опоздать к событиям в другом месте.

* * *

Митька опоздал. А может быть, прибыл как раз вовремя – в Нижнекамчатском остроге царило веселье. Среди изб посада и в самой крепости, ворота которой были распахнуты настежь, бродили десятки ительменских мужчин. В таком виде назвать их воинами было трудно: каждый второй пьян и почти все разодеты в награбленную русскую одежду, в том числе женскую. За стенами крепости плясали и пели, вокруг ясачной избы стояли иконы, вынесенные из церкви. Здесь же ждала своей участи толпа казачьих жен и детей. Загнанные в угол, они испуганно или обреченно смотрели на веселье победителей.

С немалым трудом Митьке удалось разыскать командиров победившего войска – Голгоча и Июру, которые увлеченно занимались чревоугодием, уничтожая казачьи запасы деликатесов. Из разговора с ними, дополненного случайными информаторами на «улицах», можно было хоть приблизительно составить картину начала военных действий и «взятия» острога.

Бурин готовились к войне долго и тщательно, в той мере, в какой это вообще возможно у ительменов. Лидером стал Федор Харчин, хотя его никто не выбирал и не назначал. Впрочем, его лидерство было довольно условным, поскольку основные решения принимались коллегиально – несколькими стариками-тойонами. Сородичей, не желающих бунтовать, просто исключили из общения, что помогло сохранить подготовку в относительной тайне. Вряд ли русские совсем уж ничего не знали, скорее всего, занятые отправкой кораблей, не придали этой информации должного значения.

При всем при том началось выступление в общем-то стихийно. В Ключевской острожек прибыл некий толмач из Нижнекамчатска и потребовал отправить местных женщин на сбор кипрея. Традиции таких принудительных работ для женщин раньше не было, и возмущенные местные ительмены отправили к Харчину на Еловку гонца с требованием заступиться. Примерно в это же время предводитель восстания узнал о том, что суда Беринга ушли в море. Собрав всех воинов, находившихся поблизости, Федор Харчин на батах двинулся вниз по течению. Добравшись до Ключей, отряд перебил там всех русских и тех, кто имел к ним отношение: четырех казаков и двух посадских вместе с женами и детьми. Затем воины двинулись вверх по течению и оказались у русского поселения в устье Еловки. Здесь стояло около двух десятков дворов, но большинство жителей уже успело разбежаться. Жертвами повстанцев стали один казак, двое детей казачьих и один крещеный якут, которого, конечно, тоже сочли русским.

Совершив эти подвиги, люди Харчина двинулись вверх по Камчатке – в устье реки Крестовки (Белая). Здесь располагался крупный острожек тойона Хобина Харучепова. В нем было много боеспособных мужчин, которые в общем-то готовы были идти бить русских, однако тойон и его ближайшая родня воевать не хотели. С этой родней была проведена соответствующая разъяснительная работа, в результате которой кто-то был убит, а кто-то ранен. Остальные прониклись необходимостью справедливой войны и присоединились к отряду. Только после этого объединенное войско еловских, ключевских и крестовских ительменов – человек восемьдесят – двинулось на Нижнекамчатский острог.

Действовали повстанцы решительно, но в духе вековых ительменских традиций. Штурмовать полупустой острог они не решились, а применили незатейливую хитрость – ночью возле стен загорелся дом иеромонаха Иосифа Лазарева. Сам он находился возле моря – с партией, провожавшей корабли. Дома оказался его сын – дьячок Андрей. Он кинулся на колокольню и принялся бить в колокол. Естественно, вскоре из острога повалили казаки тушить пожар. А с ними жены и дети…

Вот тут-то ительмены и атаковали! В скоротечной резне погибло восемь служилых, многие вместе с женами и детьми. Дьячка с колокольни сняли из луков. Путь в острог оказался свободен, защищать его было некому. Впрочем, сколько русских в темноте сбежало, никто сказать не мог. Погибли только еще два охранника у аманатской избы. Казачьи жены и дети оказались в плену. Причем с женщинами и девушками победители поступили по-русски – они их сразу же изнасиловали, знаменуя тем самым превращение в холопок или наложниц.

На другой день началось веселье. Федор Харчин выловил среди толпы знакомого холопа, немного знающего церковные службы. Холопа нарядили в священнические одежды и заставили петь молебен.

– Ну, и где тот Федор? – простонал Митька. – Вы воевать собрались или развлекаться?! Я принес известия о врагах!

Его нытье и стоны возымели действие – постепенно тойоны собрались на некоторое подобие совета. Их оказалось на удивление много – десять человек, и все примерно равного «веса», то есть старших или младших среди них не было. В общем, шумная и радостная толпа…

– Вы будете меня слушать, воины? – почти прокричал Митька по-ительменски. И получил в ответ, кроме всего прочего, несколько «ласковых» слов, не переводимых на русский язык. – Кто тут ругает меня дурными словами? Кто?! Я готов биться с каждым! Или со всеми сразу!

Драться с полукровкой, который служит русским, но желает быть ительменом, никому не хотелось. Самые буйные «старейшины» малость поутихли. Это дало возможность хоть как-то продолжить выступление. Митька и продолжил:

– Если боитесь драться, тогда слушайте! Вот ты, Харуч, ты стал Федором Харчиным! Теперь ты хочешь стать комиссаром, да?

– Я и есть уже комиссар земли нашей!

– Это тебе кто сказал?

– Так все говорят, – засмеялся новокрещеный ительмен. – Значит, это правда!

– Ты победил русских, напав неожиданно ночью. А если теперь нападут они, причем среди бела дня? Сюда идут три десятка казаков, которые готовили корабли к плаванию!

– Им не взять острог! Мы будем сражаться!

– Меня и тебя слушают уважаемые люди… Храбрые воины… Мудрые отцы семейств… Пусть кто-нибудь мне скажет, пусть кто-нибудь вспомнит, кому и когда удавалось победить русских, сидя в остроге? Ты скажешь, Ханея? Или ты, Голгоч? А-а, наверное, Ор Тавач знает о таких случаях!

Довольно быстро установилась относительная тишина – несколько сравнительно молодых старейшин попытались хорохориться, но, не получив поддержки, угомонились.

– Ты что-то хочешь предложить?

– Да, хочу, – заявил Митька. – С русскими идет приказчик Михаил Петров. Срок его правления кончился. Пускай он сдаст острог новому приказчику, Федору Харчину, и уходит!

– Ну ты и дурак! – раздались голоса. – Да он ни за что не уйдет! У него тридцать казаков! До чего же ты глупый!..

– За дурные слова буду бить! – погрозил кулаком Митька. – Не хотите слушать, тогда буду говорить только с Федором! Ты хочешь стать управителем вместо русского начальника? Тогда предложи комиссару уйти без боя! Скажи, если он начнет воевать, ты подожжешь острог вместе с пороховым запасом! Сгорит ясачная казна вместе с ясачными книгами! А жен и детей казачьих убьешь у них на глазах!

– Мне нравятся твои слова, – признал Харчин.

– Это лишь половина. Еще скажи ему, что, если он добровольно уйдет в Большерецк, ты отдашь ему пушную казну и книги, вернешь казакам детей и жен, вернешь их вещи!

Последовал взрыв возмущения слушателей – вполне предсказуемый. Как можно вернуть врагу законную добычу?! Это же все теперь наше! Только Митька не обращал внимание на «беснующуюся толпу», он посматривал на Харчина. И увидел то, что хотел: в темных глазах ительмена блеснул хищный огонек понимания. Служилый внутренне напрягся, почти взмолился: «Ну давай же, соображай! Это ж твои люди, они охотно подчинятся силе! Вы ненавидите русских, но готовы повторять их поступки и поведение. Ну же! А я помогу!»

– По-моему, Федор, они не хотят, чтобы ты стал начальником! – проговорил он негромко. – По-моему, они хотят забрать русские пожитки, сделать их жен и детей своими холопами!

Харчин молчал, но огонек в его глазах разгорался все сильнее. И Митька начал «помогать»:

– Кто не хочет Харчина комиссаром? – заорал он в толпу. – Ты, Чегеч? Налач и Урил, вы не хотите?!

– Да я-то что, это он… – растерялся обвиняемый и показал на соседа.

– Врешь, я такого не говорил! – возмутился тот.

– Ах, ты не говорил?! – наседал Митька. – Наверное, это Ханея говорил? Или Ликуч?!

Простенький прием сработал – все вместе были против, а каждый в отдельности как бы и «за»…

– Федька! – еще громче заорал Митька. – Все бурин хотят, чтобы ты стал комиссаром! Собери у всех русское добро! Назначь кого-нибудь его охранять! Ну, скажем, Голгоча…

– А почему Голгоч?! – немедленно раздались голоса.

– Потому что я так сказал! – яростно вступил в дискуссию Харчин. – Всё несите Голгочу! Кто не отдаст, я буду бить батогами!

Совещание проходило на открытом месте, и шумство «старейшин», естественно, не осталось без внимания рядовых воинов. Они уже окружили компанию довольно многочисленной толпой. Кто-то из вновь пришедших, очевидно, еще не въехал в тему и закричал:

– Опять все Харучу! Опять все Голгочу! Они ж всю казну себе забрали! Никому ничего не дали! Надо поделить! Мы все сражались с русскими!

«Опа! – мысленно возликовал Митька. – У Харчина хватило ума и влияния не дать разграбить ясачную казну!»

– Ха-ха-ха!! Это ты, что ли, сражался?! – наугад закричал Митька. – У нас новый начальник! Ты не знаешь об этом?! Ты батогов захотел, да? – Он повернулся к Харчину и подмигнул: – Всыпь ему! Пусть знает, кто здесь главный!

Результат превзошел все ожидания – идею немедленно подхватили! Причем не только предводитель, но и «старейшины», кроме Ханея, которому этот парень доводился племянником. Впрочем, и его вскоре захватил общий энтузиазм.

– Двадцать батогов ему! – повелительно провозгласил Харчин.

Назначать экзекуторов не пришлось – человек шесть из молодых кинулись ловить виновного. Быстренько поймали, стащили с него одежду, повалили на землю. Кто-то уже бежал от ясачной избы с пучком батогов – обструганных прутьев толщиной в палец и длиной чуть меньше метра. Вскоре послышались и первые крики боли: «Ни! Ни-и!!» Толпа приветствовала их радостным гоготом.

«И ничего в этом странного нет, – размышлял Митька. – Все то же детское подражание, копирование русских. В глубине души, наверное, им кажется, что если делать „как они“, то и сам станешь „как они“ – то есть удачливым и сильным. Изнасиловали женщин, напялили на себя русские тряпки, напились вина, „отслужили*4 молебен, теперь вот порку устроили – все как у русских! Может, они и своему начальнику начнут раболепно подчиняться – как русские?»

Среди общего веселья Митька выловил Харчина, дернул его за рукав и кивнул в сторону – давай, мол, поговорим.

– Ну, нравится быть большим начальником?

– Нравится, – честно признался Федор. – Мы послали людей по реке, чтобы всем сказали про острог!

– Теперь начнется! – вздохнул служилый. – Будут резать русских, где только встретят.

– Все поселки поднимутся!

– Ну конечно… Ты хоть понимаешь, что, если русские нападут, ваши воины начнут разбегаться?

– Пусть только попробуют! – выпятил грудь ительмен. – Мы убьем всех трусов!

– Да брось ты, – отмахнулся Митька. – Лучше сделай так, чтобы люди тебя слушались, как это у русских бывает.

– Кое-кто может обидеться, может разозлиться, – с сомнением покачал головой ительмен. – Нельзя обижать родственников.

– Нельзя, конечно, – согласился служилый. – Однако ты долго жил среди русских. Неужели не понял, почему они такие сильные и злые?

– Понял, я все понял! – закивал ительмен. – Я крестился, я умею говорить волшебные слова для русского бога! Я…

– Перестань! – грубо остановил его казак. – Что ты как ребенок?! Ты ГЛАВНОЕ уразумел, а?

– Это о чем ты, Коско?

– Главное, чтобы все слушались одного начальника. Главное, чтобы его боялись сильнее, чем любого врага!

– Меня теперь боятся и слушаются! – стукнул себя в грудь ительмен. – Во, слышишь, как Ивожит кричит?

– Хорошо кричит, – признал Митька. – Больно ему…

– Мне тоже нравится! – расплылся в улыбке Харчин. – Надо будет еще кого-нибудь побить батогами!

– Побей… Только по делу, а не просто так. Тебя должны бояться и слушаться все. Понимаешь, ВСЕ! Собери возле себя пяток самых сильных друзей, пусть они наводят страх на всех остальных.

– Да, это правильно! – радостно признал ительмен. – Так я и сделаю! Мы будем всех пороть!

– Уж больно ты грозен, – покачал головой Митька. – Вот посмотрим, сможешь ли ты отобрать у людей то, что они награбили!

– Смогу!

– Ну-ну… Кстати, ружья и порох ты тоже собери в одно место – ни к чему добру по рукам ходить.

– Да, я – главный начальник! – гордо заявил Федор. – Все огненные палки должны быть у меня!

– Вот и действуй, – кивнул служилый. – А я пойду навстречу русским. Попытаюсь напугать их рассказами о войске Федора Харчина. Может, они испугаются и не станут отбивать у тебя свой острог?

– Они убьют тебя, Коско, – как-то сразу погрустнел ительмен. – Но сначала будут долго мучить!

– Может быть, – согласился служилый. – Но я постараюсь для тебя, друг! Чтоб ты стал комиссаром! Только не подведи меня, сделай все как надо.

– Я сделаю, друг! – заверил глава повстанцев.

* * *

Полного контроля над событиями установить, конечно, не удалось. Пока Митька собирался и придумывал, как не попасть в лапы Петрову, в захваченном поселении появились ительмены, приплывшие с низовьев. Они обогнали команду русских, двигавшуюся тем же маршрутом. Митька захотел взять с собой на бат двух гребцов, чтобы иметь преимущество в скорости. В процессе их вербовки выяснилось, что желающих составить ему компанию на переговорах очень много. Тогда он изменил свой план – решил отправиться во главе армады, вооруженной ружьями. Это, кстати, даст возможность собрать захваченное огнестрельное оружие в одну кучу. Началась чехарда с фузеями и винтовками.

Большинство тех, кому они достались при грабеже, пользоваться таким оружием не умели. А те, кто умел… В общем, довольно быстро выяснилось, что всего несколько человек способны с грехом пополам самостоятельно зарядить ружье и произвести выстрел. Да и то при условии, что оно полностью исправно. Скажем, поправить кремень в зажиме или подтянуть пружину ни один ительмен не способен – не потому что руки плохие, а как-то иначе мозги работают.

Внезапно среди всей этой кутерьмы раздались крики, возвещающие о том, что русские на подходе и вот-вот начнут высадку на берег. Почти сразу закричали и с другой стороны – русские идут по берегу!

«Доигрались! – мысленно ужаснулся Митька. – А комиссар молодец – высадил часть людей заранее и пустил их по суше. Если сейчас дружно навалятся, то разгонят всю толпу к чертовой матери!»

Ничего страшного, однако, не случилось. Казаки не атаковали с ходу, да это и невозможно было при здешней обстановке. Однако их приближение послужило сигналом к тому, чтоб ительмены перестали валять дурака и начали торопливо стаскивать за стены острога все, что можно, – еду, оружие, вещи. Русские все не появлялись, и дворы за пределами стен были полностью очищены от какого-либо имущества. Надо сказать, что имущества этого было совсем немного, потому что мало кто из местных обзаводился серьезным хозяйством, предпочитая жить за счет ительменов. Голгоч и Харчин решили сжечь избы, близко расположенные от стен, да и все остальные, если успеют. Митька прекрасно понимал, что это правильный тактический ход, однако воспрепятствовал поджогу – мол, русских не может быть много, мы и так справимся! В конце концов от реки бабахнул выстрел, со стороны церкви – другой. Очевидно, наступающие группы казаков подавали друг другу сигналы. Ительмены забаррикадировали ворота и полезли на крышу ясачной избы и на вратную башню. Лезть вместе с ними Митьке совершенно не хотелось – для полного счастья ему не хватало только засветиться перед служилыми в толпе бунтовщиков. Единственное, что он мог сделать, это в последний момент отловить Харчина и уговорить его не кричать русским, что он теперь комиссар, – дескать, еще не время.

Довольно дружно ительмены трижды проревели боевой клич. В ответ послышался русский мат. На крыше бабахнула фузея, из-за забора ответили. Началось то, что с большой натяжкой можно было назвать перестрелкой. Особо рьяные ительмены стреляли из луков. Чтобы узнать результат, смотреть на поле боя было необязательно. И так ясно, что русские прячутся за ближайшими избами. На таком расстоянии попасть в кого-то стрелой из камчадальского лука крайне трудно, как, впрочем, и из гладкоствольной фузеи. У обеих сторон есть винтовки с нарезами в стволах, бьющие довольно далеко. Однако зарядить такой «винторез» – целая история, а прицельно стрелять на большое расстояние, наверное, никто не умеет. Пальба прекратилась, опять началась ругань. Судя по всему, острог не был окружен, и у Митьки возникла идея.

Выбрав на периметре острожной стены самое спокойное место, он долго рассматривал окрестность в щель между бревнами. Не обнаружив опасности, забрался наверх и благополучно спрыгнул на землю. Воровато оглянувшись по сторонам, служилый припустил к ближайшим кустам. Там он отдышался и двинулся дальше, уже не прячась и не особенно торопясь.

Расчет оказался верным: десяток батов, на которых приплыли казаки, охраняли только двое русских. У них имелось одно ружье и одна сабля на двоих. Это место, где обычно причаливали лодки, было открытым со всех сторон. От ближайших прибрежных кустов до охранников было не меньше сотни метров, так что подкрадываться к ним не имело никакого смысла. Митька и не стал – подошел и поздоровался. Служилый из «жилых» Никита и посадский Иван были ему, конечно, знакомы, хотя ни друзьями, ни врагами до недавнего времени не являлись. Почему их оставили на охрану, было понятно – тот и другой считались людьми пьющими и здоровьем слабыми. Встретили они Митьку недружелюбно, но без особой враждебности:

– Ты чо тут шляешься?! Вот ужо наши подвалят, они те устроят!

– А где ж мне шляться?! Из острога вот сбег…

– Да ты чо?! Там же камчадальцы, кажись, засели? Отсель не видать, а стреляют! Нешто правда?!

– А! – махнул рукой Митька. – Все пограбили. А вы чо, того не ведаете?

– Ты-то чо видел?

– Видел… То и видел! Ну, от вас я утек и сюда добрался. Ну, принял винца с устатку. Пред тем ночь-то, считай, не спал вовсе. Вот и разморило. Просыпаюсь, а меня уж вяжут! Слава Богу, хоть не зарезали спящим. Холопом, грят, нашим будешь. Считай, два дня в ясыре был. Ну, а как шумство началось, я и сбег! Брать будете острог-та?

– А камчадальцы чо, в осаду сели?

Дальнейшая беседа оказалась очень информативной – для обеих сторон. Митька узнал, что после отбытия «Фортуны» и «Святого Гавриила» вся партия «провожающих» собралась плыть домой, оставив у складов четырех сторожей. Пока собирались, из Нижнего прибыли трое служилых с известием о нападении камчадалов на острог. Поскольку дело было ночью, они не могли объяснить толком, какие именно камчадалы напали, сколько их было и чего хотели. Известно лишь, что они ворвались в великом множестве в острог – тогда-то служилые и бежали. Михаил Петров решил немедленно двинуться на выручку своим, однако боевые действия пришлось начать прямо на месте: взбунтовались прикомандированные камчадалы. При этом у них и луки нашлись, и копья при себе оказались. Казаки же, отправляясь сюда, вовсе не имели в виду боевые действия. Фузея или винтовка имелась в хозяйстве почти у каждого, но половина служилых оставили огнестрельное оружие дома – целее будет. Тем не менее имеющихся стволов и холодного оружия вполне хватило, чтоб нагнать на врага страху и заставить его пуститься в бегство – вот сюда, в Нижний острог. Собственно говоря, и сама стычка произошла из-за того, что ительмены хотели самовольно покинуть лагерь. Они это и сделали, предоставив служилым самим работать шестами на пути к дому. Расставаясь с казаками, ительмены грозили вернуться в большом количестве и разграбить склады морской экспедиции.

Это следовало считать самой большой пакостью, которую иноземцы смогли сделать. Комиссар оказался как бы между двух огней: в остроге непонятно что творится, а склады с казенным имуществом в опасности. Пришлось оставлять команду – аж пятнадцать человек – для охраны. Они, кстати, были этим очень недовольны, поскольку дома осталось их имущество и семьи. С собой Михаил Петров привел человек тридцать…

«Вот я и узнал военную тайну, – мысленно усмехнулся Митька. – И „языка“ брать не надо! Три десятка служилых, наверное, сумеют отбить острог у сотни ительменов, но будут жертвы, за которые командиру придется ответить. Да и не пойдут, наверное, служилые на штурм – „за малолюдством“ своим. Осада в этом смысле лучше, но их слишком мало».

Со своей стороны Митька тоже поделился информацией. Для начала перечислил убитых казаков, которых опознал. Рассказал о своих мучениях в плену. А потом перешел на доверительный полушепот:

– Вы вот чего, братцы… Я ж по-камчадальски малость разумею. Слыхал, чо они промеж себя сказывали!

– Ну?!

– Тока вы комиссару про это не очень… Ну, ежели расскажете, то с умом – как бы хуже не было!

– Да чо они сказывали-та?

– Сговорились нехристи, чтоб, значит, острог за собой навечно оставить.

– Хрена им лысого!

– А коли мы от них отступимся, то обещали пожитки, какие награбили, все отдать. Баб и детишек наших выдать, казну ясачную отдать нетронутой. А коли русские нас, грят, боем брать будут, баб ихних и ребятенков в куски порежем, а острог и избы все огнем сожжем к едрене матери.

– Да ты чо?!

– Ну, примерно так и сказывали. Дескать, все отдадим, и оружье, только будем сами править, сами ясак с себя сбирать!

– Во, б ля, обнаглели!

– Не-е, – протянул Митька. – Эт все от грамоты беда. Их уж сколь лет крестят, а кого и грамоте учат. Вот и прознали ироды про указы государевы.

– Эт чо ж за указы?

– А я знаю?! Слыхал тока, что по государеву закону нам в камчадальские острожки соваться не можно. Они, значит, сами с себя ясак сбирать должны и в Большерецк везти. Про те указы кто и знал, так забыл давно, а они, вишь, вспомнили. В опчем, дело тут мудреное. Как вы, не ведаю, а коли мне б мое отдали, так я б на стенах биться не стал.

– А чо те биться?! Ты ж Большерецкий, а мы тутошние!

– Ну, бейтесь, коль живота свово не жалко… – пожал плечами Митька и поднялся, собираясь уходить. – А я в сторонке постою!

– Куды, блять?! Нет уж, стой! Надо тя комиссару представить!

– А ты мне не блякай! – возмутился служилый. – А то я те так блякну, что нос из задницы торчать будет! А ты, Иван, поставь свою пищаль на место! Не ровен час стрельнешь – загубишь душу невинную! В обчем, сами Михайле поведаете, чо я сказывал. Коли он со мной потолковать возжелает, так я в ночь на том берегу костерок запалю. Вот пускай один и пригребает. Место там открытое, коли увижу, что еще кто с ним есть, ищи меня свищи! Мигнете ему: мол, Митька не все нам про камчадалов-та сказывал. Не вашего, грит, ума дело, а комиссару скажу! Вняли?

– Нету те веры, – робко проговорил Никита, – прихвостень немецкий!

– Будешь лаяться, в рыло дам! – показал кулак Митька. – Ас камчадалами сами бейтесь! Знаешь, чо они еще удумали?

– Ну?

– Зелья наварили! – полушепотом сказал Митька. – Из пауков, дерьма, червей и травы какой-то. Над ним песни пели и колдовство творили. Будут тем зельем стрелы да копья мазать.

– Брехня!

– Не хошь, не верь! А сказывали, кого оружьем таким поранят, спервоначалу ничо не будет. А день-два опосля раздует всего и живьем гнить начнет. Во чо сказывали!

– Да не свисти! – без всякой уверенности в голосе сказал Иван. – Знаем мы эти сказки!

– Я того зелья не пробовал, – развел руками Митька. – Упредил вас, а далее сами кумекайте.

Про отравленные стрелы и копья служилый придумал в последний момент – это был экспромт. Дело в том, что байка про яд бытовала еще со времен Атласова. Отравленными камчадальскими стрелами пугали новоприбывших казаков, они часто фигурировали в «скасках» и «отписках» – для пущего геройства землепроходцев перед начальством. Никто, правда, от того яда еще не помирал, иначе соотношение потерь в боях с иноземцами было бы совершенно другим. Митька внес в старую легенду свежую струю – заменил яд лютика колдовским зельем из всякой гадости. Как это ни было смешно, но страшилка сработала: издалека Митька наблюдал, как один из сторожей, оставив свой пост, рысцой устремился к полю боя, с которого доносились крики и редкие выстрелы. «Надо полагать, своих упреждать побежал, – удовлетворенно улыбнулся служилый. – А коли не упредит, могут и побить!»

Возвращаться в острог ему не хотелось – если заметят, перед русскими будет не оправдаться. Военные действия там как бы затихали – возможно, сработала запущенная им информация. С другой стороны, всем известно, что камчадалы плохо воюют в открытом поле, но хорошо умеют сидеть в осаде, отбиваться из укрепленного поселения. Их поселки потому и называются острогами или острожками, что раньше их всегда защищали рвы и заборы. Теперь не защищают – русские запретили строить защитные сооружения и селиться в неприступных местах.

Бесхозных плавсредств на берегу было достаточно. Митька выбрал бат поприличней, нашел шест и отправился на другой берег. По пути он вытянул в лодку чью-то рыболовную сеть. Она, очевидно, стояла давно, поскольку вся была перепутана и набита живой и дохлой рыбой. До ночи делать было нечего, поэтому Митька выбрал поляну среди прибрежных кустов и стал распутывать снасть – пригодится.

* * *

Собственно говоря, Митька почти не надеялся, что нижнекамчатский комиссар захочет с ним встретиться наедине. Просто такой вариант был гораздо предпочтительнее, чем переговариваться через острожную стену. Он мысленно прикидывал – так и эдак – все поводы и мотивы поведения начальника, и при любом раскладе получалось, что тот не придет на свидание. Или, в крайнем случае, отправит «группу захвата». Оказалось, однако, что в чем-то служилый просчитался, чего-то недоучел. В сумерках летней ночи показались два бата. Потом один из них – с тремя людьми – свернул к острову, а другой направился прямо к Митькиному костерку. Встреча состоялась.

Беседа началась с взаимного приветствия, когда казак и начальник откровенно сказали, что один о другом думает и за кого его держит. Обмен любезностями мог продолжаться еще долго, но Митька положил ему конец:

– Хорош собачиться, господин комиссар! Коли я те не надобен, так чо приперся?

– Ты чо там про яд наплел, паскуда?! Отродясь за камчадалами такого не водилось!

– За что купил, за то и продал, – пожал плечами Митька. – Слышал разговоры – о том и сказал. Чтоб, значит, наши остереглись.

– Остереглись они, бля…

– Отбили острог-та?

– Щас!

Беседа продолжалась, наверное, часа полтора. Естественно, каждый из участников старался узнать побольше, а сообщить поменьше. Митька «честно» признался, что в пьяном виде попал в плен и сопротивления врагам оказать не смог. Там, однако, выяснилось, что у камчадалов за главного Федька Харчин, с которым у Митьки хорошие отношения еще с младых лет. Главный бунтовщик его от пут освободил, дал похмелиться и звал бунтовать вместе. Митька отказался, попросился на волю и обещал поговорить с русским начальником – может, удастся миром поладить.

– Какой, на хрен, мир?! – возмутился комиссар. – Сколь наших побили!

– Побили, – признал Митька. – И еще, небось, побьют. Усмирять надо! Они ж тебе подсудны.

– Да как теперь к ним подступишься?!

Постепенно вырисовалась картина сегодняшних событий у острога. Когда противникам надоело тратить боеприпасы и впустую драть глотки, произошло нечто вроде переговоров. Камчадалы заявили, что готовы выдать пленных и казну или уничтожить то и другое. Прибежавший от лодок охранник сообщил то же самое. В такой обстановке послать людей на штурм комиссар не решился – это означало бы почти что собственноручное уничтожения государственной собственности. «И совсем не факт, что служилые полезли бы под камчадальские стрелы!» – мысленно добавил Митька.

– Прям не ведаю, что и творить далее, – пожаловался комиссар. – Может, взаправду пока замириться? А там уж всей силой навалимся…

Такой демонстрации слабости от Михайлы Петрова Митька никак не ожидал – видно, крепко его допекло.

– Так-то оно, кажись, вернее будет, – сочувственно проговорил он. – На крайний случай, схожу в острог, поговорю с Федькой. Чтоб все по-честному.

– А примет он тя? – заинтересовался начальник.

– Хто ж его, злыдня, знает? Может, смерть приму лютую, однако ж порадею за дело государево.

– Так сходил бы, а? – попросил комиссар. – Глядишь, поутру и разминулись бы…

– Что, прямо щас?! – оторопел Митька. – Ночью?!

– Ночь-то ночь, да не до сна. Поехали!

– Ну поехали… – промямлил служилый, не найдя повода для отказа. – Да, я ить чо удумал-то, Михал Борисыч: ты этому Федьке посули начальником поставить. Вместо себя, значит.

– Иноземца?! – в свою очередь изумился начальник. – Шуткуешь что ль?

– Не-е, не шуткую, – серьезно ответил Митька. – Он же крещеный, хоть и ясачный. Ты-то тут с год всего, а я всю жисть прожил. Камчадалов как облупленных знаю. Они ж как дети малые – за красивую цацку удавятся! Напиши ему бумагу, что, мол, заказчиком ставишь, так он тебе и задницу оближет, и все, что пожелаешь, отдаст.

– Бумагу, гришь… – задумался комиссар.

– Тока служилым про то не сказывай, а я отнесу, – добил его Митька. – Да не боись: в Верхнем остроге казну сдашь, наберешь сколь надо служилых и усмиришь Федькиных злыдней. Его первого на воротах и повесишь.

– Нет уж, – усмехнулся комиссар, – он у меня на козлах под батогами душу свою поганую отдаст. И не он один! А бумагу… Можно и написать – ей цена тьфу! Так едешь со мной иль зло на меня держишь? За немцев-то?

– А ты – за немцев-то?

– Да хрен-то с ними! Свалили отсель, и слава Богу!

– Ну, поехали, – вздохнул Митька. – Тока я остерегаться буду – как бы мне твои казачки бока не намяли.

– Оне могут… – согласился начальник, поднимаясь. И вдруг схватился за спину: – Ой, бля!

– Чо такое?!

– Да в поясницу шибает! Кажись, застудил.

– Как же ты в бате-то? – озаботился Митька. – Я ить на своем пойду! Уж извиняй, Михал Борисыч, но береженого и Бог бережет!

– Да сдюжу, не боись! – заверил комиссар. – Я уж обвыкся, не первый день то ломит, то стреляет. Дело наше стариковское…

– Ладно свистеть-та! – отмахнулся Митька. – Небось годов на восемь меня старшее будешь?

– Кажись, поболее…

До воды Петров действительно шел довольно бодро, только чуть согнувшись и придерживаясь за поясницу.

– Давай первым, – сказал Митька. – А я уж за тобой.

– Знамо дело…

Комиссар подошел к своему бату, вытащенному носом на берег. Ухватился за этот нос и попытался спихнуть его в воду. Лодка немного подвинулась, а Петров матюгнулся и опять схватился за поясницу:

– Вот ведь напасть! Ладно, авось шестом выпихнусь…

Он залез в бат, забрал шест, прошел на корму и, уперевшись им в дно, попытался сдвинуть лодку на глубокую воду. Ничего у него не получилось: нос лодки, конечно, разгрузился, но теперь, наверное, за грунт цеплялась половина днища. Комиссар пытался раскачивать бат, наваливался на шест, пыхтел и матерился, а лодка не двигалась. Митьке это зрелище довольно быстро надоело. Он подошел и взялся за нос бата:

– Держись, ща пойдет!

– Давай – самую ж малость надо!

Митька поднатужился:

– Ща, ща пойдет!.. Она ж у тя… Бля!!

Удар шестом пришелся по спине и затылку. Митька не потерял сознания, но из глаз брызнули искры, тело повело в сторону. Искры еще не поблекли, а комиссар уже ударил снова – на этот раз точно по голове!

* * *

Хоть как-то воспринимать окружающее Митька начал, когда его, связанного по рукам и ногам, грузили в бат. Грузчиков было больше двух – это все, что он смог понять. На том берегу ноги ему развязывать не стали, а поволокли по земле, матерно ругаясь и пиная по голове и ребрам во время передышек.

Притащили к какому-то строению – то ли избе, то ли бане. Некоторое время спорили: так оставить или заковать? В конце концов решили заковать и кого-то отправили за кандалами. Веревки развязали, надели железо, затащили внутрь, посадили на лавку, а цепь ручных кандалов привязали к потолку, чтоб нельзя было опустить руки. Опять стали бить, но Митька этого почти не почувствовал, поскольку быстро потерял сознание. Перед этим он успел сообразить, что в ближайшее время его убивать не будут. Точнее, наверное, не будут. Из многочисленных опытов, поставленных над камчадалами, служилые знали, что если руки-ноги связать неплотно, то пленник со временем может освободиться. А если его надолго оставить крепко связанным, то конечности чернеют и после освобождения от пут пленники часто умирают.

В таком состоянии – то теряя сознание, то плавая в океане боли – Митька провел вечность.

Когда в очередной раз боль вернулась, возник еще и свет – Митька различил его щелкой правого глаза. Был еще и шум – чьи-то голоса болезненными толчками отдавались в многострадальной голове. С пленником стали что-то делать: кажется, отвязали руки и сняли с них кандалы, потом освободили ноги. Рядом опять заспорили, кажется, кто-то предлагал облить Митьку водой, тогда он очухается и сможет идти сам…

Водой его обливать не стали, но куда-то повели, поддерживая сначала со всех сторон, а потом только с двух. Вокруг что-то говорили, потом кричали по-русски и по-ительменски. В конце концов вместе с теми, кто его держал, Митька оказался в каком-то вонючем помещении. Дверь за ними закрылась, поддержка исчезла, и Митька повалился на что-то не очень жесткое. И потерял сознание. Впрочем, может быть, просто уснул, поскольку не спал уже давно.

Наверное, он все-таки спал, потому что возвращение к жизни напоминало пробуждение с большого перепою, да еще и после побоев. Ощущения крайне неприятные, но в общем-то знакомые. Митька ощупал лицо, а потом пальцами разлепил веки левого глаза и стал осматриваться, стараясь не ворочать головой. Помещение почему-то показалось ему знакомым. Он закрыл глаз и стал вспоминать, что же это может быть. Думать было трудно, но он склонился к тому, что больше всего это похоже на аманатскую казенку Нижнекамчатского острога.

Преодолевая тошноту и боль во всех местах сразу, принял полусидячее положение и оглядел окрестности. Оказалось, он действительно находился в аманатской казенке. А на соседних топчанах спали… комиссар Михаил Петров и несостоявшийся заказчик острога Гаврила Чудинов.

* * *

История получилась забавная и во многом поучительная. Пока комиссар плавал за реку беседовать с Митькой, в рядах служилых началось брожение. Казаки, особенно жилые, и раньше были недовольны комиссаром – за любую малость он требовал с них окуп, поскольку торопился набить мошну за свой срок. На батоги и штрафы Петров не скупился, поскольку долго жить здесь не собирался и своей репутацией в глазах рядовых казаков не дорожил. Теперь служилые припомнили, что не раз предупреждали начальника о подозрительной активности еловских и ключевских ительменов. Тем не менее Петров погнал почти весь личный состав острога в низовья реки – обслуживать суда экспедиции. Зачем он это сделал? Чтобы выслужиться перед немцами! И вот вам результат… Теперь, чтоб загладить свою дурость, он пошлет нас малым числом брать острог! Ни баб, ни детей, ни животов наших ему не жалко, поскольку он пришлый. А сказывали, будто свою-то мягкую рухлядь он еще по санному пути отправил в Большерецк! А оружье-то камчадальское и впрямь ядовитое – вон как Иван со Степаном маются! Такой смертыньки нам не надобно!

Пленение Митьки подлило масла в огонь – попинать его попинали, а отвести душу по-настоящему казакам не дали. Недовольство прорвалось – раздался клич, созывающий служилых на круг. Нашлось три-четыре «заводчика», которые смогли провести собрание вполне организованно и жестко подавить оппозицию, представленную несколькими годовальщиками, которые собирались уезжать вместе с Петровым. Круг порешил избрать «полевого» приказчика, который будет действовать до окончания боевых действий. А комиссара от власти отстранить и впредь не слушать. Предлагали даже взять его под стражу, обвинив в лихоимствах и, по сути, в сдаче острога камчадалам. В этом вопросе консенсуса не получилось, и Петров остался на свободе. Правда, ненадолго.

Новый командир – Осип Соловьев – начал с того, что немедленно возобновил переговоры с ительменами. Харчину и Голгочу, вероятно, к тому времени удалось навести хоть какой-то порядок в рядах ительменских воинов, так что переговоры они повели довольно конструктивно. Федор потребовал, чтобы русские признали его комиссаром. Русские согласились – жалко что ли? Тогда предводитель бунтовщиков заявил, что острог и острожное вооружение – две пушки и несколько ружей – должны остаться в его распоряжении. Русские опять согласились, поскольку было известно, что казенные ружья «к стрельбе негодныя», а обращаться с пушками камчадалы не умеют. От этих уступок Харчин совсем обнаглел и потребовал… аманатов! И не каких-нибудь, а «лутчих мужиков»!

По этому поводу переговорщики долго спорили, однако возражать ительменам было трудно – они просто копировали действия русской администрации. Что произошло в русском лагере, осталось тайной, но в результате этих событий Михаил Петров и Гаврила Чудинов сами – добровольно! – согласились пойти в аманаты. Правда, бунтовщиков это удовлетворило не полностью – они потребовали добавить еще одного служилого. «Добровольцев» больше не нашлось, и казаки решили сплавить Митьку Малахова, хотя многим с ним расставаться не хотелось. В итоге все трое оказались в аманатской казенке.

Всю эту историю Митька узнал, уже будучи на свободе. Из тюрьмы его выпустили, как только опознали. При всей своей побитости он попытался сразу же вступить в «игру». Это получилось довольно успешно: с его подачи руководители восстания упросили отца Иосифа прийти в острог, обещая полную безопасность. Иеромонах пришел, и, как только ворота за ним закрылись, ительмены сложили перед ним груду награбленной церковной утвари, повалились на колени и стали просить прощения за убийство сына, просить не покидать их и остаться при церкви. Старик заплакал. Ительмены тоже…

Казачье войско простояло у острога еще три дня. Отпевали и хоронили убитых, ругались с ительменами из-за «пожитков». Победители вернули большую часть награбленного, но, конечно, не все. Многие вещи были порваны и безнадежно испачканы. Заниматься этими разборками можно было еще долго, но Осип Соловьев со своими приспешниками решил уводить войско, «пока опять не началось». Уходящий караван груженых батов провожал колокольный звон…

На некотором отдалении, чтоб лишний раз не попадаться на глаза, за русскими шли пять батов с ительменами. У них были свои задачи, но, кроме прочего, они должны были присмотреть, чтоб русские не передумали и не вернулись. В одной из лодок сидел Митька. Голова его была повязана грязной тряпкой, а лицо переливалось всеми цветами радуги.

Оба каравана в пути постепенно увеличивались. К первому примкнули уцелевшие русские вместе с семьями из живших в устье Еловки. А к ительменам присоединялись боеспособные мужчины из встреченных по пути острожков, которые еще не ушли на войну. Их вполне можно было понять – держать нейтралитет стало опасно. Кроме того, караван ительменов принял в себя отряд, прибывший с верховьев реки Еловки. Его возглавлял брат Федора Харчина Степан, который рассказал, что они перебили небольшой русский отряд, возвращавшийся после сбора ясака с реки Уки. Пушную казну отбили, но еще не разделили между собой. Митька уговорил предводителя не делить шкурки, а держать их у себя – пригодятся.

Окрестности Верхнекамчатского острога словно вымерли – ни души, только собаки бродят. Даже избы, стоявшие в непосредственной близости от крепостных стен, оказались пустыми. Прибытие русского каравана к месту назначения Митька наблюдал с противоположного берега. Похоже, все местное население перебралось под защиту стен и новоприбывшие в полном составе просто физически не могли там разместиться. После каких-то переговоров они стали занимать пустующие избы, однако заметили на реке камчадальские баты и начали перетаскивать вещи в крепость.

До острога плыли почти десять дней, и Митька успел оклематься после побоев. Дышать ему было почти не больно, синяки, конечно, остались, но они были уже не синего цвета. Правда, бегать, прыгать и драться ему было, пожалуй, рановато. Тем не менее интерес к жизни вернулся, и служилый готов был в очередной раз «рискнуть здоровьем» ради того, чтоб выяснить обстановку в остроге. Предстояло придумать, как туда пробраться.

Верхнекамчатский острог жил по законам военного времени. Вечером все дела снаружи прекратились, ворота закрыли. На крыше ясачной избы и на вратной башне появились часовые. Подождав с часик, Митька принялся стучать в острожные ворота:

– Открывай, православныя!

– Крещеные все тута! Ты хто будешь?

– Я-то?.. Митрий Малахов, Иванов сын! – с отчаянной решимостью признался Митька. – Открывай!

– Погодь… Чо свистишь-та?! Малахов, кажись, в Нижнем в ясыре сидит!

– Да сбег я, сбег! Открывай – не ровен час нагонят и смертью побьют!

– Никто, кажись, тебя не гонит – нам сверху видать. – Голос стражника стал задумчивым. – Постой-ка там тихонько, я у начальства поспрошаю.

«Однако! – опешил Митька. – Эдак, чего доброго, и не пустят! Это что же может значить? Неужели побоятся пустить беглого аманата?! Назад отправят?! Во дела!»

Примерно через полчаса Митьку пустили внутрь. Там он сразу оказался под прицелом двух ружей, причем явно заряженных. Вот под этими-то ружьями его и отвели… в казенку.

«Ну и масть мне пошла! – горестно сокрушался служилый. – Из одной тюрьмы да в другую! Хорошо, хоть не заковали…» Самое обидное заключалось в том, что ничего ему не объяснили, ни в чем не обвинили – что хочешь, то и думай, а выбор большой. Митька этим и занялся: улегся на нары, слегка присыпанные сухой травой, и стал перебирать в уме возможные расклады. В конце концов, он задремал, и вот тут-то за ним и пришли. На сей раз под дулом не держали: малознакомый казачок из местных отвел его в ясачную избу, пропустил в «приемный покой» и закрыл за ним дверь.

– Молитвами святых отец наш Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас! – сказал Митька, крестясь.

– Аминь! – ответил отец Игнатий. – Проходи, садись, сыне.

– Думаешь, он сидеть может? – с усмешкой спросил Андрей Васильевич. – Небось задница порота!

– Не, Бог миловал, – сказал Митька, усаживаясь на лавку. – Рад видеть в добром здравии.

– А тебя, сказывают, служилые помяли малость! Чтоб, значит, немцам не подлизывал?

– И ты туда же… Чо в казенку-то меня определили?!

– Ну извиняй, Митрий, некуда больше тебя пристроить, – развел руками Шубин. – Народ понаехал, все норы занял.

– Сюда б позвали, – добавил Козыревский, – да ни к чему те наши разговоры слушать. Покамест, конешно.

– Да я не в обиде, – вздохнул Митька. – Пожрать да выпить дадите иль сразу дело рассказывать?

– Дадим, конешно.

* * *

В течение нескольких следующих дней обстановка в остроге и вокруг него вроде бы прояснилась. Формально Верхнекамчатским острогом командовал «подчиненный комиссар», или, по-старому, заказчик Петр Петров. Как и его однофамилец, главный комиссар Михаил Петров, он должен был смениться и уехать в Большерецк, однако оказался лишен такой возможности: в острог подвалила толпа «беженцев» из Нижнекамчатска, и при этом вокруг него стали стягиваться силы ительменов. Боевых столкновений еще не было, но, вероятно, лишь потому, что все окрестные русские успели забиться в крепость. Петр Петров пробыл на Камчатке всего год, однако у него хватило ума не предпринимать опрометчивых действий, а собрать военный совет с участием старожилов. В совете принимали участие Андрей Шубин, Осип Соловьев и Иван Козыревский, который легализовался в остроге, представляясь местному начальству членом экспедиции Беринга, а проезжим экспедиционщикам – местным жителем.

Перед заседанием этого совета несколько человек были посланы на разведку, а Митька направлен Козыревским в «командировку» к камчадалам. Он успешно справился с заданием – мятежные ительмены целый день плавали на батах возле острога, выкрикивали угрозы и обещания взять крепость штурмом, а всех русских перерезать. Или, в крайнем случае, держать их в осаде, пока сами не перемрут от голода. А еще они кричали, что снизу, от Нижнекамчатска, движется сюда великое войско и жить русским осталось только до его прибытия.

Угроза штурма не сильно испугала старожилов Камчатки – они прекрасно знали, чего ительмены стоят в открытом бою. А вот осада, точнее, блокада – это серьезно, поскольку сейчас, в разгар лета, никаких серьезных запасов продовольствия в остроге нет. Стоит ительменам лишить жителей доступа к реке, и начнется голод. А если блокада затянется, то жители останутся без юколы на зиму и взять ее будет негде.

После долгого и всестороннего обсуждения обстановки было принято решение… Точнее, решение принял, конечно, единолично Петр Петров. В общем, было постановлено, что идти отбивать Нижний острог сейчас нет никакой возможности, поскольку «государевой казне и людям служилым великий ущерб учиниться может». Также было решено, что при таком многолюдстве садиться в осаду рискованно, так как «никаких кормов в остроге не имеетца». А посему: оставить в Верхнем остроге заказчиком Михайлу Сапожникова с крепкой командой, а всем остальным, забрав ясачную казну обеих острогов, двигаться с детьми и женами в Большерецк. А там уж пусть решает высокое начальство, с какого краю начать усмирение камчадалов. Кто именно имеется в виду под «высоким начальством», уточнять не стали. Сказано – сделано, тем более что эвакуацию надо было производить незамедлительно, пока действительно не прибыли основные силы ительменов.

Исход казачьего войска начался. При погрузке батов ительмены не нападали, но постоянно шныряли в кустах, иногда стреляли из луков, кричали угрозы и насмехались. Они явно боялись русских больше, чем те их, однако сила была на стороне туземцев. Некоторые казаки, кто помоложе, рвались в бой, за что были порицаемы ветеранами. Люди опытные лишь усмехались в усы: сию кашу заварили приезжие мореплаватели, вот пусть они ее и расхлебывают, а нам бы при своем интересе остаться. Пяток ружейных зарядов горячие головы все-таки сожгли – скорее всего, впустую. К немалому Митькиному удивлению, Шубин и Козыревский тоже направились в Большерецк.

В дороге у них хватало времени для разговоров, и Митька развлекался, выспрашивая подробности об апрельском караване на Большерецк, который транспортировал Шпанберга. Ему даже немного совестно стало за то издевательство, которое он придумал. Михайло Смирный при всей своей флегматичности оказался чрезвычайно злопамятным, а заступиться за офицера было некому. Служилые, назначенные в охрану, выполнять приказы Шпанберга не желали, поскольку подчинялись комиссару Петрову. Их дело – оборонить, ежели кто нападет. А пока никто не нападал, они посмеивались и делали вид, что ничего не замечают. Денщик Степан изображал больного, что было нетрудно, пока у него был запас «вина». Со вторым денщиком, Иваном, было хуже. По словам охранников, в дороге Смирный бил его, как только тот оказывался поблизости, причем это занятие ему не надоедало. Несчастный парень просто уже не знал, куда скрыться. А уж что он вытворял со Шпанбергом… Впрочем, случаев явного рукоприкладства никто не зафиксировал, поскольку поднять руку на офицера – тяжкое преступление.

Двигался караван батов мучительно медленно. В значительной мере это было вызвано тем, что очень немного ительменских холопов осталось верными своим хозяевам – большинство разбежалось, постаравшись прихватить с собой что-нибудь ценное из хозяйского имущества. Митька терпел эту тягомотину лишь до волока, а потом стал проситься вперед – в Большерецк. Отец Игнатий долго колебался, прежде чем благословить эту авантюру, – передвигаться по Камчатке в одиночку или малыми группами стало опасно. Ительмены вполне могли сначала убить путника, похожего на русского, а потом начать выяснять, кто он такой на самом деле. Однако время поджимало – по «старому ладу» в Большерецк скоро должен был вернуться «Святой Гавриил» с Берингом. Заговорщикам вовсе не хотелось, чтоб немцы оставались без «присмотра» на взбунтовавшемся полуострове.

Митька добрался живым. Возможно, сработал незатейливый прием, который он применял в дороге: заметив что-то подозрительное или минуя место, удобное для засады, он начинал громко распевать ительменские песни. В острожке, где он отдыхал позапрошлой зимой, когда работал вожем экспедиционных караванов, Митька не обнаружил ни одного мужчины среднего возраста – все ушли воевать с русскими. Заготовкой рыбы на зиму занимались подростки, женщины и старики.

Глава 8

ГОД 1729, ЛЕТО И ОСЕНЬ

В Большерецке Митька обнаружил в своем хозяйстве серьезный ущерб – двое из пяти его холопов сбежали. Правда, их семьи остались на месте. Другие рабы категорически отрицали факт побега и какую-либо связь со смутой. Мужики просто отправились навестить родственников – в разгар путины! – и скоро вернутся. Никаких мер Митька предпринимать по этому поводу не стал, хотя был уверен, что его холопы влились в местное ополчение. Было бы, конечно, интересно разобраться, к кому они примкнули, поскольку по происхождению были бурин, а острог располагался на территории кыкша-ай.

Первым делом Митька выяснил, что Михайло Смирный, оказывается, опять сидит в казенке и ждет решения своей участи. В этой связи служилый решил навестить капитан-лейтенанта Шпанберга. Тот сразу обрушил на него град ругательств и обвинений. Впрочем, Митька довольно быстро сообразил, что все это – просто шум, никаких конкретных обвинений никому не предъявлено. Кроме того, что-то в офицере изменилось, во взгляде, в интонациях голоса появилось нечто новое – испуг что ли? Митька подумал-подумал, почесал болячку на затылке да и сказал лейтенанту:

– Лаяться хватит, ваш-бродь! А то ить обиду поимею!

– Что?! Что ты говорить, русский швайн?!

– Ваш-бродь, перво-наперво ты мне рупь должен. Изволь расплатиться!

Шпанберг подавился очередным ругательством, и Митька продолжил:

А далее я так скажу: плохой те казак для обслуги попался! Однако ж то не моя вина, то вина комиссара Петрова. Ему предъяву и делай!

– Этот Михайло надо бить шпицрутен тысяча раз! Бить, пока он не умирать!

– Ты, ваш-бродь, чо против Михайлы имеешь, а? – пошел в атаку служилый. – Может, скажешь заказчику, будто он тя боем бил и словами ругал? А какими словами? И как бил? Расскажешь, да? А подтвердит кто? Да хоть и подтвердят! Михайлу, может, запорют до смерти, а над тобой, ваш-бродь, вся Камчатка смеяться будет. А там и вся Сибирь! Деды внукам сказки сказывать станут, как казак немца учил! Каково? А уж до Петербурха сказка дойдет, охвицерам иным шибко понравится, как Мартын Шпанберг на Камчатке страдал!

– Биллять!! – прохрипел датчанин. – Ты тоже надо бить шпицрутен!

– Опять меня бить?! – возмутился служилый. – Да я ж под батогами кричать стану! Крикну, что Шпанберг-немец который месяц под больного косит, чтоб службу не сполнять! Крикну, что меха скупает на казенный товар, а Беринг того и не ведает!

– Ты врать! Все врать! – аж подскочил офицер. – Этот мука, этот бисер я купить на свой деньги!

– Плевать! – злорадно усмехнулся Митька. – Я крикну, а начальники пусть разбираются!

– Да, казак Митрей, – сразу обмяк Шпанберг, – тебя надо не бить… Тебя надо сразу казнить!

– У нас так не делается, ваш-бродь, – теперь уже ласково улыбнулся служилый, – сам, поди, знаешь. Мой тебе совет: Михайлу Смирного из казенки ослобони! Ослобони немедля, а то ить он покаяться может! Призовет заказчик писаря, и станет он прописывать, какое казак якутский бесчинство охвицеру флотскому чинил.

– О, майн готт! – схватился за голову Шпанберг. – Это не страна, это один большой выгребной яма!

– Отечество не выбирают, – поучительным тоном сказал Митька. – А коли бумагу да перо дашь, хоть щас отпишу к заказчику, чтоб Михайлу ослобонил!

– Биллять… – горестно вздохнул офицер.

Освободили Смирного на другой день, к обеду.

Митька его встречал на выходе из узилища:

– Тебя, брат, вином не пои, тока дай в казенке посидеть! Видать, возлюбил ты дело сие!

– Да пошел ты на хрен! – обиделся Михайло. – Тебя б так подержали – на воде да на хвостах рыбьих!

– А ты сам дурак! – немедленно отреагировал Митька. – Коли страдать, так хоть за дело! Я те немца любимого доверил, а ты чо с ним сотворил?!

– Чо?! – опешил Смирный.

– Да ничо! Я-то думал, он уж в землице греется, а он вона – веселый да шустрый, даже поумнел малость! И хворь-то его исцелилась. Видать, ты честно старался!

– Ну, старался… – потупился Михайло.

– По ребрам бил? – начал допрос Митька.

– Бил…

– В задницу пинал?

– Еще как…

– За нартой бегать заставлял?

– А то…

– Дерьмом кормил?

– Не, дерьмом редко, – признался Смирный. – Он у меня больше рыбу кислую жрал. Я ее в котле грел – чтоб, значится, ейный дух крепче шибал!

– Молодец! – одобрил служилый. – Нравилось немцу-та?

– Гы-гы-гы!

– Вот те и «гы-гы»! – передразнил Митька. – Ты ж, дурак, его от цинги вылечил – нет тебе прощенья, Михайло!

* * *

В начале июля на Большерецкий острог посыпались несчастья. Непонятно откуда взявшийся многочисленный отряд ительменов глубокой ночью подплыл на батах к «Фортуне», отдыхавшей на устье реки Большой, и попытался ее поджечь. Часовой на судне не спал, и нападение было отбито «ружейным боем». Однако поблизости располагались «рыбалки», на которых шла заготовка рыбы. Работники-ительмены разбежались, нападавшие убили двоих служилых и большерецкого обывателя вместе с женой и детьми. Заготовка рыбы в низовьях была немедленно свернута, а охрана судна усилена. Сразу же после этого в поселок подвалила толпа беженцев из Нижнего и Верхнего острогов. Пока они пытались хоть как-то разместиться, с моря пришло известие, что прибыл «Святой Гавриил». В общем, началось сущее столпотворение…

Как только в Большерецке появились первые солдаты и матросы, доставившие грузы с «Гавриила», Козыревский вручил Митьке несколько шкурок и велел хоть упиться, но выяснить обстоятельства плавания, а также, по возможности, дальнейшие планы экспедиции. Задание Митька выполнил с честью – не жалея живота своего и чужой пушнины. Правда, потом, во время доклада отцу Игнатию, ему пришлось несколько раз выходить на улицу, чтобы поблевать. Козыревский сжалился над ним и налил пару чарок из своих запасов. В мозгах у служилого прояснилось, фантазия разыгралась, и стародавние задумки слепились в безумный план, который он не замедлил озвучить. Отец Игнатий сначала посмеялся, но перспектива завладеть обоими кораблями, не применяя силу, была очень соблазнительной. В конце концов он дал добро: дескать, первый же шаг покажет, стоит ли идти в эту сторону, так что дерзай! Назавтра Митька протрезвел окончательно, но собственный план не перестал ему нравиться. И он дерзнул…

Жилых построек, в которых имелись печные трубы, в Большерецке было всего две. Одну из них занимал заказчик острога, а другую – «больной» Шпанберг. Несмотря на немощь, капитан-лейтенанту пришлось срочно переселяться в обычную избу, предварительно выгнав из нее хозяев. Беринга привезли в острог на шлюпке, и Митька встретил его на улице – капитан шествовал в окружении свиты и изволил заметить старого знакомого.

Результат не замедлил сказаться: уже на другой день Митьку позвали «на прием». На сей раз «обряд очищения» гостю проходить не пришлось – очевидно, в доме не было еще в должной мере прибрано. Капитан, как обычно, расположился в двух комнатах. Собственно говоря, это было одно помещение, обогреваемое печью и разделенное перегородкой на спальню и «приемную». Как и в Нижнекамчатске, дверь в эту приемную закрывалась только изнутри – на засов. На окнах были массивные ставни, которые тоже закрывались на ночь изнутри на засовы. Служители экспедиции и казаки гадали: то ли капитан боится нападения, то ли, запершись, каждую ночь занимается рукоблудием. Последнее всем казалось более вероятным, поскольку за все время экспедиции он ни разу не вступил в связь с женщиной. Во всяком случае, если такое и случалось, то никто об этом не знал.

Митьке показалось, что на сей раз выглядит Беринг как-то не очень бодро: лицо посерело, глазки бегают, пальцы шевелятся… В общем, чувствовалось, что он чем-то обеспокоен. А может быть, просто испуган?!

– Как здоровье, господин капитан? – вежливо поинтересовался Митька после приветствия. Ему хотелось проверить степень «доверительности» их отношений. – Как плаванье получилось?

– Разве я не говорил тебе, чтоб не задавал вопросов?! – довольно злобно буркнул Беринг.

– Прощения просим, ваше благородие! – перепугался Митька. – Запамятовал, ей-богу запамятовал!

– Запамятовал он… Когда эти дикари хоть по-русски научатся говорить нормально?!

– Могу сказывать и по-господски, – пожал плечами Митька. – Как прикажете, ваше благородие.

– Ты выполнил поручение?

– Меха собраны, господин капитан, – доложил служилый. – По здешним ценам на две тысячи сто тридцать два рубля и сорок копеек.

– Так мало… – поморщился капитан. – Завтра я буду смотреть на них, а вы со Степаном составите полную опись. Если все сойдется, надо упаковывать и грузить на «Гавриила». Здесь черт знает что творится. Надо быстрее уезжать в Охотск!

– И напрасно, ваше благородие…

– Что?! – недоуменно поднял бровь Беринг.

– Напрасно, говорю, торопитесь, ваше благородие! – проговорил Митька и многообещающе улыбнулся. – Не советую!

– Не понимаю! – пробормотал Беринг. – Что за наглость?!

Митька смотрел на него и пытался оценить происшедшие изменения: «От былой надменности не осталось следа – весь он какой-то дерганый и зашуганный. Никакой земли к востоку от Камчатки он не нашел и, наверное, решил все бросить и сматываться домой. А в Большерецке его как обухом по голове – бунт на полуострове или что-то в этом духе. Ни инструкций, ни приказов на этот счет Беринг не имеет, надо принимать какие-то решения самому, а он этого не умеет и не хочет. Он хочет одного – поскорее уехать. Может, надавить на него как следует? Вроде бы самое время! И дверь закрыть, чтоб кого не позвал! Нет, дверь, пожалуй, не надо – его благородие совсем перепугается».

– А дозвольте мне сесть, господин капитан, – тоненьким голоском попросил Митька. При этом он смотрел начальнику в глаза и хищно улыбался. Обычно такой прием хорошо действовал на камчадалов – они пугались. Сработал он и теперь: Митька почувствовал, что грозный капитан на самом деле робок и мягок перед силой. – Посидим рядком, поговорим ладком, а?

– Ну… А… – Беринг открывал и закрывал рот, не в силах что-либо выговорить. Он явно оторопел от такого натиска, и Митька решил развить успех.

– Премного благодарен, ваше благородие! – развязно заявил он, усаживаясь перед собеседником. – Не волнуйтесь: я понимаю ваши проблемы.

– Какие еще проблемы?! – Капитан закрутил головой, словно рядом кто-то прятался. – Ты в своем уме? Сейчас позову…

– Не надо никого звать, ваше благородие! – выставил ладони вперед Митька. – Я же помочь хочу – от всей души. Развести, так сказать, ваши беды!

– Какие еще беды?! О чем ты говоришь?!.

– А вы послушайте – я с конца начну, – ласково предложил служилый и уселся поудобней. – Насколько я понимаю, вы совершили плавание на восток от побережья Камчатки. И никакой земли там не нашли, верно? Может быть, вы не очень-то и хотели ее найти, поскольку при первом же шторме повернули назад?

Митька вдруг обнаружил у себя способность говорить на «барском» языке – без использования простонародных выражений и оборотов. Это было похоже на увлекательную игру: мысли текли плавно, сами собой выстраивались сложные предложения.

– Мы прошли на восток двести верст! – капитан продолжил-таки разговор. В его ответе, однако, никакой уверенности не чувствовалось, скорее присутствовало желание оправдаться.

Митька понял, что одержал психологическую победу над собеседником, и решил далее не стесняться в выражениях:

– Это вы в Адмиралтейств-коллегии рассказывать будете, – заявил он. – Но в отчете про это плавание лучше совсем не упоминать – смеяться будут!

– Как ты смеешь?!. – попытался разгневаться Беринг.

– Смею, как видите, – улыбнулся служилый. – Торопясь домой, вы благополучно обошли с юга полуостров Камчатку, верно? Помнится, к исполнению государева указа вы так не спешили! Пришлось организовывать перемещение многих тысяч пудов груза почти на триста верст по суше – за государственный счет, конечно.

– Идти морем было слишком опасно, – пробормотал капитан. – Эти места были совершенно неизвестны…

– Разве? Вы же сами запросили у здешнего заказчика Еремеева сведения о возможности обойти морем юг Камчатки. И такие сведения он вам дал, не так ли? Только вы почему-то сначала начали разгрузку судов близ Большерецка, а потом стали выяснять, можно ли на них пройти в Нижнекамчатск морем.

– У меня не было никаких лоций! Путь был не разведан!

– Это верно, – кивнул Митька. – И разведывать его вы поручили прошлым летом мореходам Мошкову и Бутину на «Фортуне». Офицер флота Ее Императорского Величества сам не решился обойти мыс Лопатку и отправил на это дело неграмотных простолюдинов, едва умеющих обращаться с компасом. Именно так вы скажете в Адмиралтейств-коллегии?

– Я не понимаю! – Беринг содрогнулся всем своим пухлым телом, словно собеседник ткнул его в болевую точку. – Что за наглость?!

– Господин капитан, – мягко продолжил служилый, – мне кажется, что генерал-адмирал Апраксин может счесть наглостью скорее ваше поведение, чем мое. У него может создаться впечатление, что вы намеренно пытались сорвать экспедицию.

– Что-о-о?!. – возмутился капитан. – Как ты смеешь?!.

– А вы не пытались ее сорвать, да? – улыбнулся Митька. – Ну, сами посудите, господин капитан: только в Тобольске по дороге сюда вы потеряли полгода.

– Мы ждали водного пути! Это гораздо дешевле, чем прогоны!

– О да, казенные деньги надо экономить… Ради такой экономии, наверное, можно было бы из Охотска перевезти груз сразу в устье реки Камчатки. Однако вы на это не решились, хотя и собирались. И как будете оправдываться? Напишете, что «…препятствовали жестокие ветры противные с дождем…», что «…время по здешнему состоянию поздно и место неизвестное, понеже сего никто такими судами не бывал…», да? Но было самое начало сентября, и погода плаванию не препятствовала – это, наверное, зафиксировано в журналах, а их уже не перепишешь, верно?

– «Фортуна» не годилась для такого плавания!

Аргумент был совершенно беспомощным, и Митька продолжал снисходительно улыбаться:

– Гм… Тогда не годилась, а год спустя сгодилась, да? А что, собственно говоря, вам помешало построить нормальный бот в Охотске? Зачем надо было строить шитик «Фортуну», который вы сочли непригодным для дальних плаваний? Наверное, ради экономии денег? Два морских судна, конечно, построить дешевле, чем одно. Да и с ботом, со «Святым Гавриилом», как-то странно получилось. Вы собрали в Нижнекамчатске огромные запасы продовольствия, но во время постройки судна упорно морили строителей голодом. Рапорты Федора Козлова, конечно, войдут в отчет экспедиции. Как вы это объясните Адмиралтейств-коллегии?

– Я посылал им продовольствие! Даже отправил к ним своего лекаря!

– Мне кажется, что Вилим Буцковский – не ваш личный лекарь, – уточнил Митька. – А зачем вы посылали им продовольствие, да еще в таких смешных количествах? Ведь на месте стройки, в Ушках, хранилось двести сум с мукой. Ее потом вывезли в Нижнекамчатск на недостроенном боте. Подозреваю, что эта мука так и осталась в остроге. Вам очень не хотелось, чтобы бот был готов к плаванию летом тысяча семьсот двадцать восьмого года?

– Но его построили!

– Да, мастеровые Федора Козлова совершили чудо. Совершили вопреки всему. Однако вам удалось свести на нет их подвиг! Правда, для этого вам пришлось почти в открытую нарушить инструкцию царя Петра…

– Неправда… – пролепетал Беринг.

– Да правда же, согласитесь! – рассмеялся Митька. – Я ведь плавал с вами прошлым летом, разве забыли? Не выполнив ни одной из поставленных задач, вы приказали повернуть назад и возвращаться прежним курсом. Вам очень не хотелось оказаться у берегов Америки?

– Продолжать плавание было слишком опасно – в этом все убедились!

– Боюсь, что не все, – покачал головой служилый. – До середины августа мы не пережили ни одного сильного шторма, не видели ни одной льдины. Что же вас так напугало? Ночная темнота? А вы вспомните: из самого Петербурга вы везли шесть якорей по десятку пудов каждый, восемь пушек, ядра, ружья, шпаги и пистолеты, а также такелаж, паруса, парусину и многое другое. Со всем этим грузом за два с половиной года вы обогнули чуть не половину земного шара, построили пятнадцать речных и два морских судна, заготовили в Сибири и перевезли на Камчатку огромное количество продовольствия. И вот на новом, прекрасно сделанном судне, с годичным запасом продовольствия, вы отправляетесь туда, куда вас направил царь Петр. Я правильно излагаю?

Беринг не ответил – он сидел в кресле, сопел, как обиженный мальчишка, и смотрел куда-то в пространство.

– Тогда я продолжу, господин капитан. Благополучно достигнув заветного района, вы, вопреки инструкции, удаляетесь от берегов. Пройдя чуть более шестидесяти миль, вы считаете задачу выполненной и поворачиваете обратно, поскольку плавать становится опасно. А что, российский моряк, оказавшись в опасности, может наплевать на приказ? Насколько я знаю, в нашей империи жестоко наказывают и за меньшие проступки!

– Я не являюсь русским подданным…

– А, наверное, в этом-то все и дело! – обрадовался подсказке Митька. – Стоит ли рисковать собственным благополучием ради интересов чужой страны? Тем более, что она не ценит ваши заслуги… Наверное, было очень обидно подавать в отставку, чтобы получить всего лишь чин капитана первого ранга, да? И вдвойне обидно, что отставку приняли. Правда, потом разрешили вернуться – уже в новом чине…

– Откуда ты это знаешь?! – встрепенулся Беринг.

– Да кто ж этого не знает, господин капитан?! – пожал плечами Митька. – Тысяча семьсот двадцать четвертый год, недавно закончилась Северная война, всех наградили и повысили, а вас нет. И это при ваших-то связях! Кстати, о связях и нашем плавании… Может быть, интересы ваших австрийских и датских друзей несколько отличаются от интересов царя Петра и его наследников?

– Что-о-о?! Ты думаешь, что говоришь?!

– Иногда думаю, – заверил Митька. – Вот как раз сейчас подумал… На картушке компаса тридцать два румба, они указывают направления… Много направлений. Шестнадцатого августа прошлого года вы могли принять решение двигаться по любому из них – хоть назад, хоть вперед, хоть вправо, хоть влево, правда? Я не силен в современной географии, но мне кажется, что любое направление движения просто ОБРЕКАЛО экспедицию на успех! Да-да, ЛЮБОЕ направление… кроме одного. Именно его вы и выбрали! Ваш приказ зафиксирован в вахтенном журнале. Грубо говоря, провалить экспедицию было трудно, но вы смогли!

– Как ты смеешь, мерзавец?! – В голосе Беринга слышалось скорее отчаяние, чем возмущение. – Это Чириков тебя подучил?

– О нет, господин капитан, – разочаровал собеседника Митька. – Лейтенант, конечно, не радовался вашим решениям, но субординация и дисциплина для него святы. Трудно, наверное, совмещать научные занятия и флотский устав?

– Я никогда не интересовался науками! – гордо заявил датчанин.

– Да, это заметно. Тем более странно, что вы сумели провести корабль обратно, не наткнувшись на северное побережье Чукотской земли или на Американский материк. С другой стороны…

– Черт побери, корабль чуть не погиб на обратном пути! – В голосе Беринга звучала детская обида. – А ведь мы возвращались прежним курсом! А если б другим?!

– Господин капитан, я вас ни в чем не обвиняю, – успокоил его Митька. – Ив мыслях такого не держите! Я просто пытаюсь представить, что могут подумать о вас в Петербурге.

– Что ты можешь понимать в этом?!

– А вы поправьте меня, если что не так, – предложил Митька. – Вот мне кажется, что и в Сенате, и в Адмиралтейств-коллегии могут подумать, что вы просто струсили. Могут?

– Нет! – испуганно заявил капитан.

– Правильно, – кивнул казак. – Такое обвинение вам вряд ли предъявят. Потому что оно бросит тень на очень многих влиятельных людей, которые ходатайствовали за вас. А сказать, что вы просто… м-м-м… малограмотны, могут? Ну, по сравнению с тем же Чириковым, а? Он – талантливый ученый, русский самородок. А вы – простой честный служака, который даже не может толком понять, что от него требуется.

– Э-э-э… – засопел Беринг. – Нет, так не скажут.

– Да, наверное, – согласился Митька. – Не скажут по той же причине. Тогда что же остается?

– Что? – недоуменно захлопал глазами капитан. – Где остается?

– Ну, остается предположить, что за вашей спиной стоит не только тень покойного царя Петра, но и еще кое-какие тени.

– Гос-поди, ну какие еще тени?!. – простонал Беринг и откинулся на спинку кресла.

– А то вы не знаете, господин капитан, – заулыбался Митька и перешел на доверительный, почти интимный тон: – Николай Себастиан Гогенгольц, постоянный представитель австрийского императора при русском дворе, а его жена – близкая подруга вашей жены Анны Кристины. Вы дружите домами, да? Все знают, что граф Остерман очень любит Австрию, хотя и служит России. Кажется, он тоже друг вашей семьи?

– Да что ж в этом такого?! – искренне удивился Беринг.

– Сам не понимаю, – признался Митька. – Могут австрийцы не хотеть, чтобы Россия наладила северный морской путь? Могут не хотеть, чтобы Россия первой ступила на север Американского континента? Черт их знает, этих австрийцев… Я бы скорее подумал такое про датчан или англичан – они от веку захватчивые.

– Ты просто фантазер… – пробормотал датчанин.

– Хотелось бы в это верить, господин капитан, очень хотелось бы! Муж сестры вашей жены – англичанин на русской службе адмирал Томас Сандерс. Кем вам приходится датчанин на русской службе вице-адмирал Сивере, я, признаться, не знаю. Но, согласитесь, именно эти два адмирала способствовали вашему возвращению на службу после отставки.

– Они помогли мне по дружбе! – Беринг, похоже, просто не понимал суть предъявляемых ему претензий. – Они очень достойные люди!

– Разумеется! – кивнул нечесаной головой камчатский служилый. – Они очень хорошие люди! Но неужели не нашлось более спокойной службы для мужа такой замечательной женщины, как Анна Кристина?! Зачем им понадобилось отправлять вас в эту экспедицию?

– Такова была воля царя Петра, – не очень уверенно проговорил Беринг.

– Помилуйте, господин капитан! – рассмеялся казак. – Неужели вам не показали первый указ царя об экспедиции?! Ведь сначала Петр Первый вообще не собирался посылать сюда старшего офицера! Планировалось построить не линейный корабль, а всего лишь маленький бот, которым вполне может командовать морской поручик или подпоручик. Однако направить капитана показалось полезным кое-кому в Адмиралтейств-коллегии. Например, вашему земляку вице-адмиралу Сиверсу. А чтоб царь выбрал именно Беринга, пришлось даже вспомнить о вашем посещении Ост-Индии в молодости. Наверное, в тысяча семьсот двадцать четвертом году вы совершенно не интересовались восточными окраинами России и ничего не знали про Камчатку. Зачем же вы согласились? Для капитана первого ранга это шаг вниз, а не вверх!

– Мне сказали, что это верный способ сделать карьеру… – бормотал совсем скисший Беринг. – И что Сибирь богата мехами…

– Наверное, вы и не подозревали, на что вас обрекают… – посочувствовал Митька. – Впрочем, вы ведь не голодали, не замерзали и вряд ли хоть раз подняли руками что-нибудь тяжелее столового прибора, верно? Ужас в другом – вам пришлось принимать самостоятельные решения, ориентироваться в незнакомой обстановке, а вы этого не любите и не умеете, верно?

– Проклятая дикая страна… Погоди, погоди… – Капитан начал ерзать в своем кресле. Вероятно, что-то из сказанного до него все-таки дошло. – Так ты что же, обвиняешь меня в государственной измене?!

– Ну что вы, господин капитан! – взмахнул руками Митька. – Вы, наверное, неправильно меня поняли! В государственной измене вас обвинил писарь Семен Турчанинов еще в Охотске – до вашего исторического плавания на север. Интересно, кстати, что с ним стало? Я-то всего лишь говорю, что, если в столице кто-то захочет выдвинуть против вас такое обвинение, у него могут найтись для этого основания.

– Чушь! Я честно выполнил приказ!

– У меня складывается впечатление, что вы искренне в этом уверены, – горько вздохнул служилый. – Неужели это так?!

– Ну да. А что? – озадаченно глянул Беринг на собеседника. – И чукчи сказали…

– Тяжелый случай, господин капитан, – констатировал очевидное Митька. – Вы собираетесь использовать показания чукчей как один из главных аргументов?! То есть получается, что вы просто ду…

Ему пришлось сделать паузу: покачать ногой, почесать под мышкой. Слова сами просились на язык, но, похоже, следовало их сдерживать, иначе можно было черт знает до чего договориться. Митька вдохнул воздух, медленно его выдохнул и продолжил:

– Ладно, не будем конкретизировать. Однако если вы действительно… кхе-кхе… то заподозрить злой умысел трудно – какие уж тут умыслы?! Претензии надо предъявлять тем, кто рекомендовал вас на эту должность. А вот интересно: вы действительно рассчитываете получить повышение за ваши подвиги? Вы всерьез полагаете, что отчетов и карт, составленных лейтенантом и мичманом, достаточно для производства вас в контр-адмиралы?!

– Нет, я отказываюсь это понимать!! – в отчаянии вскричал Беринг. – Я запорю тебя шпицрутенами!

Особой решимости в голосе собеседника, однако, опять не прозвучало, и Митька продолжал хамить:

– Наверное, подобное наказание вам, как иностранному подданному, не грозит. Но госпожа Анна Кристина вряд ли будет довольна продолжением карьеры своего мужа.

– Откуда ты знаешь?! – Похоже, Беринг не собирался оспаривать высказанное предположение. Ему просто было обидно.

– Видение было, – пожал плечами Митька. – Архангел Гавриил ко мне явился и многое рассказал. Кстати, о вашей жене… Вы знаете, что Адмиралтейств-коллегия перестала выплачивать ей деньги по вашему аттестату?

– ?! – Прилив крови к лицу, выпученные глаза.

– Да, наверное, этот указ до вас еще не дошел. Ведь слухи распространяются быстрее казенных бумаг…

– Но почему?! С какой стати?!

– Странный вопрос, господин капитан! – снисходительно улыбнулся служилый и попытался ухватить пальцами вошь, нагло кусавшую его за ухом. Насекомое ускользнуло, Митька разочарованно вздохнул и продолжил: – По-моему, инструкция генерал-адмирала Апраксина обязывала вас рапортовать о делах экспедиции ежемесячно.

– Но на Камчатке это возможно только раз в год!

– Думаю, Апраксину это известно, – кивнул служилый. – Вы послали в Коллегию отчет о плавании прошлым летом?

– Нет…

Беседа получалась просто замечательной: глаза в глаза, вопрос – ответ. Митька почти наслаждался:

– То есть даже ежегодной оказией вы не воспользовались. А как у вас с финансовой отчетностью?

– Вести документацию, следить за расходом казны и материалов я поручил мичману Чаплину, комиссару Дурасову и матросу Белому! – явно забывшись, капитан оправдывался перед «рядовым», как ребенок перед строгим родителем. – Ты же знаешь об этом!

– Конечно, знаю! – издевался Митька. – Но поставьте себя на место канцелярии Адмиралтейств-коллегии: огромные деньги потрачены и продолжают тратиться, а отчетности нет… Да и где ее взять, если казенные суммы расходуете вы, Шпанберг и Чириков, а отчитывается об этом только Чириков? Ну конечно же, вы не присвоили ни копейки! Но сможете ли это доказать?

– Смогу… наверное…

– Вот-вот! И еще… Наверное, вы не знаете об этом. Ваш багаж, оставленный в Якутске, арестован, опечатан и доставлен в Тобольск. Его вам вернут только по указу Верховного тайного совета или Сената.

– Мерзавцы! – не сдержался Беринг.

– Кого вы имеете в виду, господин капитан? – вкрадчиво поинтересовался служилый. – Сенат?

– Я такого не говорил!!

– Конечно! – кивнул Митька. – Просто я неловко пошутил, господин капитан. И последнее, чтоб завершить эту неприятную тему. Вы знаете, что на Камчатке бунт ительменов? Причем массовый, каких давно не было!

– Знаю…

– Ваши недруги могут связать его возникновение с вашим отъездом, правда?

– Каким образом, черт побери?!

– Да каким угодно! – махнул рукой служилый. – Вы и ваши люди чинили насилие над иноземцами, обирали их всячески. То, что это неправда, доказать будет очень трудно. Особенно если вы вернетесь отсюда с грузом мехов. Тобольская таможня уже получила приказ ваш груз тщательно осмотреть и переписать. Хорошо, если дело ограничится уплатой пошлины…

Беринг совсем оплыл в своем кресле, словно из его тела вынули скелет. Он смотрел в пространство перед собой и, кажется, ничего в нем не видел.

– Мне продолжать или вы обдумаете сказанное, господин капитан? – вежливо поинтересовался Митька. – Я всего лишь попытался объяснить, почему вам не стоит спешить на Большую землю. В конце концов, ваши друзья в Петербурге, наверное, не оставят вас в трудную минуту. Может быть, все будет хорошо, может быть, вы еще вернетесь сюда во главе новой экспедиции…

– Только не это!

– Ну, тогда… оставайтесь.

– Что-о-о?! – Беринг аж приподнялся в кресле, держась за подлокотники.

– Я говорю вполне серьезно, – заверил Митька. – Полагаю, что научные отчеты об экспедиции вы можете составить и здесь. Тем более что основная работа все-таки выполнена Чириковым и Чаплиным. А финансовые дела… Вы ж все равно в них ничего не понимаете, правда? Пускай отдуваются Чаплин, Дурасов и Белый! Вот и отправьте их всех в Петербург! И с ними свои рапорты в Адмиралтейств-коллегию и Сенат.

– Гос-споди, о чем?!

– О том, что на Камчатке бунт, приказчик и комиссары смертью побиты и, дабы не причини л ось ущерба государевым интересам, вы берете под свою команду сию землицу от мыса Лопатки до, скажем, реки Таловки. Впрочем, нет, те земли подсудны Анадырскому острогу… Лучше – до Подкагирной и Тумлатты! Просите Сенат назначить вас военным управителем этой территории, а также новых землиц, если таковые сыщутся. Обещайте обеспечить сбор и доставку ясака, соблюдение всех государевых указов.

– Бред какой…

– Почему же бред-то? Если вы сбежите в разгар бунта, будет плохо. Если задержите здесь всю экспедицию, тоже нехорошо. А так – вы герой. Я полагаю, что его высокопревосходительство граф Остерман поддержит вашу инициативу. Представляете, вы станете полновластным правителем огромной территории!

– Но я… мне… – Беринг никак не мог осознать услышанное. – Как же так…

– Ну, примерно так же, как казачий голова Афанасий Шестаков. Вы знакомы с этим приятным человеком? – поинтересовался Митька.

– Имел честь… – скривился Беринг. Он явно не считал казачьего полковника приятным.

– Военной экспедиции Шестакова и Павлуцкого отдана территория от берегов Северного моря до границы с Китаем. Почему бы вам не возглавить Камчатку? Не попросить прислать сюда нескольких ученых, семена домашних растений, не завести скот… Вы что-то хотите сказать?

– Матиас… – еле слышно прошептал датчанин.

– Блестяще, господин капитан! – с полуслова подхватил Митька – Гениальная идея! Именно Матиас Пюльзе! И… и Бенедикт, наверное? Отец вашей жены и ее брат – солидные коммерсанты, принятые при дворе. Почему бы им не организовать маленькую торгово-промышленную компанию? И не попросить высочайшего разрешения на монопольную деятельность на Камчатке и в морях, к ней прилегающих, а? Пока никто из россиян не добрался до Америки и Японии, вряд ли в Петербурге найдется много конкурентов или противников этой идеи. Такая компания позволит правительству сократить расходы на освоение этого края. Имея в своем распоряжении «Фортуну» и «Гавриила», можно добиться многого. Такая компания сможет взять на себя разведывание островов и побережья Америки, а затраты окупит мехом морских бобров!

– М-м-м…

– Да, я тоже думаю, что не всем понравится, если такое дело организуют одни немцы. А кому не нравится, вполне могут стать компаньонами или даже соучередителями такой компании, верно?

– Э-э-э…

– Господин капитан, мне кажется, сейчас нет смысла обсуждать подробности. По-моему, будет достаточным, если вы в письме предложите такую идею вашим родственникам. А еще, наверное, можно организовать как бы утечку информации… Почему бы вам, скажем, не написать частное письмо Ивану Кирилловичу Кирилову? В позапрошлом году он стал обер-секретарем Сената и очень интересуется восточными окраинами Российской империи.

– Слушай, казак Малахов, – придушенно прохрипел Беринг, – ты сумасшедший или преступник?

– Ну, это вам виднее, господин капитан! – доверительно улыбнулся Митька. – Полагаю, вам надо подумать над моими словами.

– Надо…

– Да, чуть не забыл! Последний вопрос, господин капитан! Сибирский губернатор князь Долгоруков просил вас включить Ивана Козыревского в состав экспедиции. Вы сообщили ему о своем отказе?

– Н-нет… еще.

– Тогда позвольте откланяться! Готов оказать вам всяческую помощь в подготовке документации! Предстоит написать много писем, правда?

Договорились, что Митька придет завтра до обеда. Точнее, договаривался служилый, а капитан сопел и смотрел в пространство.

* * *

К хибаре на краю поселка Митька шел окольными путями – для конспирации. Душа его пела и преисполнялась гордости за себя любимого – как у него все ловко получилось! И смелости хватило, и слова нужные нашлись, и имена все исправно вспомнились. «Что ж я менжуюсь при таких талантах?! – всплывала сладкая мысль. – Мне ж в начальники надо!» Он пробирался через кусты по краю обрывчика, вспоминал свои фразы и жесты, растерянность капитана и улыбался – то самодовольно, то злорадно. Он так завспоминался, что ступил на самый край и нога соскользнула вниз. Пытаясь сохранить равновесие, Митька схватился за ветку, но она тут же сломалась, и он благополучно свалился, точнее, ссыпался с обрыва прямо к самой воде. Матюгнувшись, служилый вскочил на ноги и… И тут же получил в лоб окатанным камушком, прилетевшим за ним следом с края обрыва. «Господь наказал! – мгновенно сообразил казак. – За гордыню, не иначе… То ж все Дмитрий мне в наследство оставил. Кабы не он, кабы с ним беда не приключилась, жевал бы я сопли до старости лет!»

– Ты ничо не попутал из бесовского наученья? – с сомненьем спросил отец Игнатий, выслушав его доклад. – Про столичных этих начальников мы и слыхом не слыхали!

– Кажись, не попутал, – почти уверенно ответил Митька. – Кабы попутал, он бы меня враз прижучил. А так – сидел, кряхтел да глазами лупал.

– И далее чо?

– Мыслю я, завтра к нему идти надо. Сказывают, железо куют, пока горячо, пока не простыло, значит.

– А взбрыкнет если? – засомневался монах. – Немец все-таки.

– Может и взбрыкнуть, конечно, – признал служилый.

– Вроде ты ему и кнутом погрозил, и пряник посулил… – раздумчиво проговорил Козыревский. – Тока сдается мне, что немец этот ума невеликого. Может и не внять. Как бы его покрепче приструнить-та?

– Давай покумекаем, отец Игнатий, – предложил Митька. – Глядишь, не бог, так черт надоумит.

– Ща в лоб дам, сыне! – нахмурился монах.

– Не надо, отче, – жалобно попросил служилый, – битый я уж седни!

– Может, как ты к нему пойдешь, холопей-то его скрутить по-тихому, а? – предложил старый заговорщик.

– Пожалуй… А еще…

* * *

В назначенный час к дому Беринга подошли четверо служилых. Усы и бороды двоих серебрились сединой. Однако солдаты, охранявшие крыльцо, войти всем не позволили – сказали, что пропустить велено только Митрия Малахова. Прибывшие устроили короткое совещание, после которого Митька отправился в гости, а остальные уселись на штабель тонких бревен, приготовленных для рубки на дрова.

В сенях Митьку встретил Никифор. Денщик выглядел испуганным и еще более зашуганным, чем обычно, – даже вытереть ноги не заставил, а велел скорее проходить к «самому». Это служилому совершенно не понравилось, и он легонько прихватил солдата за грудки.

– А ну, сказывай, чо у вас тут деется? – зашипел он ему в лицо. – Ща башку сверну!

– Пусти, ирод!

– Ну! Хто тама есть?

– Да их благородие… Пусти! Ну, и Шпанберх ентот…

– Он же больной!

– Дык на носилках принесли! Их благодие Григория нашего отправил. Вот оне с Иваном и тащили!

– Иван с Гришкой щас где?

– Тама оне!

– Ладно…

Дело приобретало совершенно неожиданный оборот: Митька полагал, что капитан может его арестовать, может отказаться от встречи, но уж если на нее согласится, то и денщиков удалит, чтоб не подслушивали. Но все получилось иначе – его ждала теплая компания сразу из двух офицеров и двух здоровенных денщиков, на которых пахать, наверное, можно. А ставни в комнатах Беринга были закрыты изнутри, хотя на дворе вовсе не ночь. Что делать?

– Куды?! – схватил за рукав Никифор. – Ступай, господа ждут!

– Подождут ишшо! – стряхнул его руку служилый. – Я, вишь, поссать дорогой забыл. Ща ворочусь!

Чтоб не вызывать подозрений у охраны, на улице он набил трубку и выкурил ее в компании своих спутников. Михайло плохо разбирался в ситуации, Шубин был против, отец Игнатий колебался, так что последнее слово осталось за Митькой. И он его сказал: иду!

Никифор буквально впихнул гостя в «приемную» и закрыл за ним дверь. Обстановка в комнате оказалась странной: ставни наглухо закрыты, на столе две свечи, на полу мусор, а в потолке дыра. В нее уходит толстый корабельный канат из бухты, сложенной в углу. Другой конец веревки свисает из дыры почти до пола. Капитан Беринг мрачной глыбой сидит за столом в кресле. Чуть в стороне устроился Шпанберг, который улыбается то ли испуганно, то ли злорадно. Воздух спертый, воняет застарелым потом, экскрементами и какой-то парфюмерией. Митька в очередной раз подивился «бусурманской» традиции справлять нужду в горшок там, где живешь, – трудно, что ль, до сортира дойти?!

– Мир дому вашему, – бодро сказал он, кланяясь. – Здравы будьте, ваши благородия!

Ответом было молчание. Потом Беринг негромко позвал:

– Григорий!

Из спальни вышел денщик, обошел гостя, задвинул засов на двери и остался стоять возле нее.

Митька немедленно отступил в сторону, чтоб видеть всех присутствующих сразу, включая выглядывающего из спальни Ивана: «Во попал! Ай да немцы!»

Некоторое время Беринг молчал и сопел – как-то мрачно, зловеще. Наконец проговорил:

– Я знаю, что русские любят дыбу. Когда их подвешивают за руки и бьют кнутом, они говорят правду!

– Страсти-то какие! – пробормотал служилый.

– Я не люблю причинять боль, – продолжал капитан, – но мне нужно узнать правду. Сейчас тебя подвесят и ты расскажешь, кто ты такой на самом деле. Кто тебя прислал сюда, почему знаешь многое тайное.

– Может, не надо вешать, ваше благородие? – испуганно залепетал Митька и попятился к стене. – Я и так все скажу – как на духу!

Шпанберг начал что-то говорить по-немецки, но Беринг остановил его:

– Да-да, Мартын! Я знаю, что он опять будет врать и обманывать нас. Казак Митрий очень хитер. Иван и Григорий, возьмите его и подвесьте!

– Ваше благородие! – почти закричал Митька, прижимаясь спиной к стене. – Я ж не вашего полку служилый! Я ж к Якутску приписан! Пущщай мне заказчик спрос учиняет!

– Да, это так, – кивнул Беринг. – Однако, я думаю, с твоим начальником мы сможем договориться. Очень может быть, тебе придется поехать с нами. Наверное, тобой заинтересуются в Преображенском приказе. Верно, Мартын?

Шпанберг произнес по-немецки несколько непонятных фраз и свирепо рыкнул на денщиков:

– Почему стоять?! Выполнять!

– Не надо, ваш-бродь, не надо! – взмолился Митька, опускаясь на колени. – Смилуйтесь, я и так все скажу!

Капитан мрачно улыбнулся и покачал головой, а Григорий подошел и собрался взять за шиворот стоящего на коленях служилого. Он не успел – совсем немного.

Митька прихватил его пятку у самого пола, потянул на себя и плечом, весом всего корпуса резко навалился на колено. Нога пошла «на излом», и огромный денщик, взмахнув руками, грохнулся на пол – прямо на спину. В падении он снес со стола одну из свечей и сильно толкнул Ивана.

Митька тут же вскочил, пяткой в живот припечатал лежащего к полу и кинулся на Ивана. Однако денщик, памятуя прошлый опыт, биться с врагом не пожелал, а согнулся, закрыл голову локтями и прижался к стене. На мгновение Митька даже растерялся – его надо свалить, а бить некуда! Он заработал кулаками, но защита оказалась глухой. Попробовал сделать подсечку – бесполезно! Тогда служилый схватил денщика за шиворот, рванул на себя и пихнул обратно. От удара о стену многопудового тела дом содрогнулся, но Иван остался на ногах и не раскрылся. Митька снова рванул, в движении попытался сделать подножку – без результата! Теперь Иван прижимался к двери, и Митьку осенило: левой рукой он снова потянул противника на себя, а правой выбил засов. Дверь открылась, и Иван, лишившись опоры, вывалился в сени…

И угодил прямо в руки Козыревского и Шубина. Рядом стоял Михайло Смирный с топором в руках:

– А мы уж дверь ломать собрались!

– Погодьте, – сказал Митька, переводя дыхание. – Малость самую погодьте – я кликну!

Дверь он закрыл и почти уже успел вернуть засов на место, как…

Щелк!

Это была осечка. Теперь Шпанберг снова пытался взвести курок.

– Сука!!

Казалось, это не мышцы, а вспышка ярости оторвала Митьку от пола и швырнула вперед. Удар стопой в грудь впечатал Шпанберга в стену, пистолет полетел в другую сторону. Приземляясь, служилый не устоял на ногах и шмякнулся на распростертое тело Григория. Это, наверное, спасло его от увечий…

В затылке вспыхнула боль, в голове помутилось. Митька потрогал темя – рука оказалась в крови. Вероятно, он в прыжке зацепил головой корявый потолок. Кровь и боль разъярили его еще больше.

– У-у, бляди!!!

Беринг уже встал с кресла, но попятился и вновь плюхнулся на сиденье. Отпихнув мешающий стол, служилый схватил капитана за отвороты халата:

– Вставай, гад!! Щ-щас я тебя сделаю! Щ-щас!..

Вряд ли у него хватило бы сил поднять капитана, но ошарашенный Беринг встал сам. Митька выволок его на середину комнаты, поставил на колени и схватился за свисающий сверху канат:

– Щ-щас я тебя, с-сука!..

Капитан, похоже, впал в прострацию и не сопротивлялся. Зато сопротивлялся канат – толстый и жесткий, он никак не хотел завязываться на запястьях. С трудом изобразив подобие узла, Митька схватился за другой конец и стал тянуть. Связанные за спиной руки капитана начали задираться вверх. Он сначала покорно склонился лицом почти до пола, но боль усилилась, капитан замычал и кое-как встал на ноги. Митька, выбрав слабину, потянул снова. Капитан согнулся, связанные запястья оказались выше его затылка, а служилый все тянул…

К лицу Беринга прилила кровь, глаза полезли из орбит. Кричать он не мог, только мычал и хрипел. Митька почти повис на канате – раздался характерный звук, и на пол потекло содержимое офицерского кишечника…

Это событие в какой-то мере отрезвило служилого. Стало ясно, что капитана ему не поднять – жертва, наверное, вдвое тяжелее палача, да и смоленый канат с трудом идет через балку. А ведь на дыбе человек должен висеть не с заломленными руками, а с вывернутыми из суставов. Кроме того, натянутый канат надо к чему-то привязать, но в комнате нет ничего подходящего – эту деталь хозяева не продумали.

Кровавая пелена постепенно спадала с Митькиных глаз, а вот затылок болел все сильнее – похоже, он повредил старую рану. Капитан не кричал, не просил пощады – он просто не мог этого сделать, потому что задыхался. А вывернуть ему руки, чтоб дать возможность нормально дышать и кричать от боли, у служилого не хватало сил, точнее, веса. Он придумал самый простой выход из этой ситуации – позвать на помощь. Однако для этого пришлось отпустить веревку…

Капитан плюхнулся на пол и, наверное, лишился чувств. Служилый стал обходить его, стараясь не наступить в лужу. И тут в голову ему снова плеснуло болью, Митька покачнулся, схватился рукой за затылок, а другой оперся о стол. И глиняный подсвечник с последней свечой полетел на пол. Наступила тьма, прорезанная узкими лучами света из щелей в ставнях. Боль сразу же отпустила, Митька ругнулся, убрал засов и распахнул дверь. В сенях было как в раю – светло и свежо.

– Пошли! Тока свечку зажгите – темно у нас…

– И смердит! – отметил Андрей Васильевич. – Чо ты в кровище-то?

– Да вот… Кажись, потолок задел!

– Ну-ну…

Сначала Никифор с перепугу запамятовал, куда подевал свечи, потом выяснилось, что огня у него нет – надо высекать… В общем, провозились несколько минут, в течение которых из вонючей темноты слышались глухие стоны и шорохи. А снаружи доносились крики и ругань, даже выстрел грохнул.

– Эт чо? – поинтересовался Митька.

– Да наши с солдатами разодрались, – ухмыльнулся Козыревский. – Ишь разошлися!

В конце концов запалили две свечки и посветили внутрь. Оказалось, что обстановка в комнате изменилась: Беринг исчез, а Шпанберг выполз из своего угла и теперь, опираясь о стол, пытается встать на ноги. Увидев бородатые лица в дверном проеме, капитан-лейтенант громко пукнул и разом вскочил на ноги. Он буквально перепрыгнул через тело Григория, подскочил к двери в спальню, распахнул ее и…

Сверкнуло и грохнуло разом.

Капитан-лейтенант рухнул ничком на пол.

– Однако! – сказал Андрей Васильевич после недолгой паузы и шагнул в комнату.

– Смотри не вляпайся, – предупредил Митька.

– Угу… Чо тут было-та?

– Да вязать меня взялися. Допрос учинить хотели.

– A-а, и веревку для тя приготовили?

– Ну, дык! Пришлось приласкать малость…

– Цыц, вы! – рыкнул Козыревский. – Беринг где?

– Туточки должон быть. Иных выходов, кажись, не имеется. – Шубин подошел к двери и посветил в глубь спальни. – Вот он, сердешный.

Посреди скомканных тряпок на кровати сидел капитан Беринг и невидяще смотрел в пространство. Перед ним на полу валялся разряженный пистолет. Приподняв свечу, Андрей Васильевич склонился над телом Шпанберга:

– Никак упокоил? А сказывают, будто ворон ворону…

– Погодь, Андрюха! – перебил Козыревский. – У него второй должон быть!

Он прошел в спальню и, не обращая внимания на капитана, встряхнул одеяло, отбросил в сторону подушку:

– Вот он! Видать, под руку сразу не попался. Кажись, с зарядом… И порох на полке.

Некоторое время монах стоял, похлопывая стволом по ладони левой руки. Наконец он на что-то решился, щелкнул замком и подал оружие Берингу – рукоятью вперед.

– Держи, ваш-бродь!

Тот машинально взял. Козыревский отступил на два шага к двери и продолжил:

– Ты, капитан, человек военный. Так что стреляй, не ссы. Хошь, в себя стреляй – тогда во грехе, но без мук преставишься. Хошь, в меня стрельни – я тут главный заводчик. А хошь, мы лейтенанта твово приберем и скажем, будто он от цинги помер. Тогда ты нашему делу служить станешь, аки пес хозяину. Внял ли, немецкое твое благородие?

Слова прозвучали медленно и внятно – словно гранитные валуны падали на мягкую землю. Беринг молчал. Тогда Козыревский подошел, наклонился, заглянул ему в глаза, осветил лицо свечой:

– Внял, я спрашиваю?

– Их ферштее… – прошептал капитан и, спохватившись, добавил по-русски: – Я понимаю!

– Тогда решайся! – усмехнулся монах. – А я до по лета сочту – потом поздно будет.

Козыревский повернулся спиной и встал в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Что происходило в спальне, за ним было не видно.

– Десять! – через некоторое время произнес монах.

Когда счет был окончен, отец Игнатий вернулся в спальню и, отодвинув ногой труп, закрыл за собой дверь. О чем они там разговаривали с Берингом, так никто и не узнал.

* * *

Содержание беседы формального и неформального начальников никто так и не узнал, потому что сразу после ее окончания пришлось действовать, а потом стало не до этого. Пока Козыревский общался с Берингом, Михайло Смирный, дежуривший снаружи, сообщил, что прибежал гонец, который рассказывает удивительные вещи.

Старые заговорщики вполне допускали, что визит к капитану может закончиться не вполне мирно. На этот случай был заготовлен отвлекающий маневр – несколько казаков, изображая пьяных, затеют свару с солдатами, охраняющими резиденцию Беринга. События, однако, стали развиваться не по плану – никого, кроме Митьки, на «прием» не пустили. Козыревский долго колебался, но в конце концов почуял неладное и подал сигнал. Из-за угла ближайшей избы появились двое пьяных казачков – этаких задохликов на вид:

– А-а-а, бля, холуи немецкие! Стоите, гады, нехристя караулите!

– Проходи!

– Ча-во-о?! Ты мне командовать будешь?!

– Проходи, говорю!

– Я, бля, не понял! Чо энтот хрен в меня пищалью тычет?! Ты ва-аще хто такой?! Где хочу, там и хожу! А ну, дай суды!

Слово за слово – а стрелять разрешения не было. На охраняемый объект никто вроде не нападает, а унтер куда-то делся.

– А ну пусти!! Не трожь ружье!!

Рослому караульному, наверное, было трудно удержаться, чтобы не съездить по уху наглому недомерку.

– Люди-и!! Православныя-я!! Бусурмане наших бьют!!!

На такой клич не откликнуться нельзя – хошь не хошь, а беги выручать своих! Служилые и побежали – как будто наготове ждали. Солдаты тоже, не будь дураки, отправили гонца за подмогой. И понеслась душа в рай…

Вообще-то, драться с солдатами должны были пятеро, но желающих оказалось гораздо больше. При всем при том, кроме Беринга и Шпанберга, на месте не оказалось командиров – они все находились на «Гаврииле», на пути в острог или из него. Казачья же старшина сделала вид, что это ее не касается.

Дело дошло до стрельбы, правда в воздух. Солдаты и матросы экспедиции были физически сильнее, лучше вооружены и организованы, однако казаков было больше, и они дрались на своей территории. В итоге солдат согнали к казарме, вокруг которой они и заняли оборону, ощетинившись штыками. В них полетели камни и мат служилых. Укрыться в помещении солдаты не решались, поскольку нападающие грозились поджечь строение к едрене фене.

Козыревский выслушал рассказ и мрачно усмехнулся:

– Вот уж воистину сказано: замахнулся, так бей! Ну чо, други, будем ковать, пока не остыло? – Ответа он, похоже, и не ждал. – Никифор, капитана обмой и в мундир наряди – быстро! Михайло, ряса моя где? Суды давай! Митька, пособи ему с капитаном-та! Андрюха, окна отвори – не видать ни хрена!

Началась суета. Минут через двадцать слегка обмытый Беринг был облит духами и наряжен в мундир. Козыревский облачился в монашеское одеяние, а на голову водрузил клобук. Шубин в чем был, в том и остался. В таком виде трое начальников покинули капитанские палаты. Оставшимся было приказано навести в доме порядок – и быстро!

Митька, конечно, слегка обиделся, что его не взяли «на дело», но быстро сообразил, что замести следы случившегося – задача крайне важная. Главное, что делать с денщиками? Связанный Иван сидел на полу в сенях с тряпкой во рту и пучил глаза от страха. Григорий лежал в комнате тихо, но было ясно, что он давно очнулся или вообще не терял сознания от удара головой об пол. Никифор беспокоил его меньше – случись что, он окажется пособником бандитов или, по крайней мере, не сможет доказать обратное. А вот эти двое…

Недолгие Митькины размышления прервал стон – немец, похоже, был еще жив. Стараясь не запачкаться кровью, служилый перевернул его на спину. Понять, что он не жилец, было нетрудно – грудь пробита пистолетной пулей. Даже при желании раненого не спасти, можно только помочь…

– Никифор, – сказал Митька, – беги за водой. Надо много!

Подхватив деревянные ведра, денщик ушел, а Митька с ножом в руках приблизился к Ивану. Тот еще больше выпучил глаза, замычал и забился, силясь разорвать ремни, которыми был связан. «Надо же, – удивился служилый, – дурак дураком, а понял, что при таком раскладе ему не жить. Попробовать?»

– Не ссы, губить не буду, – успокоил он свидетеля. – А вот если пикнешь, не обессудь!

Узел на запястьях он разрезал аккуратно, чтоб по возможности сохранить ремешок. Ноги пленника были связаны обрывком крапивной веревки, которую Митька жалеть не стал. В комнате он пнул ногой Григория и показал ему нож:

– Просыпайся, паря, помирать пора! Не хочешь? Тогда делай, что скажу!

Офицера вытащили на середину комнаты. Его шею Митька обернул тряпкой, а поверх нее пропустил ремешок в один оборот. За его концы велел взяться ошалелым от страха денщикам и… тянуть.

Тянуть, пока полутруп не станет настоящим трупом.

Ремешок все время выскальзывал из трясущихся рук Ивана. Михайло Смирный предложил взяться самому, а Ваньку прибить на хрен. Руки у денщика сразу перестали трястись…

Когда вернулся Никифор с водой, все было кончено – число убийц утроилось.

Труп раздели и отмыли от крови, пока она не засохла. Уложили на носилки, надели парик и шляпу, накрыли медвежьей шкурой и отнесли домой – тем же путем, каким он и прибыл сюда. Вместе с денщиками ушел и Смирный – присмотреть, как будут обряжать покойного в парадный мундир. Митька остался с Никифором наводить порядок. Кроме прочего, ему предстояло вернуть потолок в первоначальное состояние. Почему-то зрелищем учиненного погрома ему навеяло философскую мысль, явно из наследия Дмитрия: «Кровь и дерьмо… Вот через них жизнь и вершится – что по старому ладу, что по новому».

А еще он подумал, что, сотворив подобное, люди из будущего, в котором жил его двойник, долго пребывали бы в шоке. А его современники привычны – мало кто из них не присутствовал на публичных экзекуциях, где хватает и крови, и дерьма, и криков.

* * *

Пока Митька заметал следы убийства, в остроге произошло удивительное событие. В пересказе служилых, бывших свидетелями и участниками, дело было примерно так. На место драки, грозившей перейти в военные действия, явился лично капитан Беринг. Его сопровождали камчатский ветеран Шубин и монах Игнатий. Очень немногие из присутствующих раньше видели Козыревского, но слышали о нем все. Известие, что это именно он, мгновенно облетело толпу. В общем, на солдат подействовало появление капитана, а на казаков – былого атамана. Драка прекратилась сама собой, и капитан приказал солдатам покинуть поле боя и убраться в казарму. Казакам он велел разойтись по домам, после чего отец Игнатий всех благословил и произнес короткую речь – что-то о Боге и смирении. В деталях никто не разобрался, но зато все поняли, что Козыревский немца поддерживает. Пришлось разойтись…

Каким образом Беринг после только что пережитого стресса сумел произвести некие разумные действия, да еще и на людях, для Митьки осталось загадкой. Сам он видел только итог – уже на обратном пути, на самом подходе к дому, капитан вдруг скис. Колени его подломились, и он упал бы, если б спутники не подхватили его под руки. Хорошо, что крыльцо было совсем рядом – тяжелую тушу затащили в дом и кое-как уложили на кровать. К тому времени вернулся Михайло Смирный, и если б не его помощь, эта операция вряд ли прошла гладко.

Пока капитан сопел и всхлипывал в спальне, заговорщики устроили совещание в сенях. Козыревский и Шубин действия Митьки в их отсутствие полностью одобрили – одной проблемой стало меньше. Однако осталась другая – в остроге вот-вот появится прочий командный состав экспедиции, и Беринг должен предстать перед ним в более или менее приличном виде. По простоте душевной Михайло предложил капитана напоить вусмерть, дать проспаться, опохмелить и напоить снова. Опытный Козыревский возразил, что данный способ хорош для русских людей, а для немца вряд ли годится – еще помрет, чего доброго. В конце концов решили, что сам оклемается – мужик все-таки, только присмотреть за ним надо. На этом Митьку отправили домой – зализывать раны.

Возле его избушки две девушки возились с юколой и оживленно курлыкали по-ительменски. Завидев Митьку, они не перестали болтать, поскольку полагали, что хозяин если и понимает их язык, то не лучше, чем они сами – русский. Служилый устало уселся на ступеньку крыльца, набил трубку, закурил и стал прислушиваться – в остроге нет лучшего источника информации, чем «сарафанное радио».

Женщины, естественно, делились впечатлениями о последних событиях. Правда, интересовали их не сами события, а мужчины-участники. В частности, солдаты им нравились сильнее, чем местные служилые, – они все такие красавчики! А больше всего им понравился капитан Беринг – такой большой, такой важный, такой весь в мундире, такой начальник! Но он был такой бледный, такой усталый… Неужели правда, что у него совсем нет женщин?! Как он, наверное, мучается! Вот если б я… Да что ты?! Вот если б я! И так далее.

Митька слушал этот треп, и в его больной голове складывался очередной безумный план. С обеими этими красотками он регулярно спал – в порядке очереди, конечно. И прекрасно знал, на что они способны – в том смысле, что уснуть толком не дадут. Может, рискнуть? Он, в конце концов, не обеднеет…

– Эй, девки! – сурово окликнул он холопок. – А ну подь суды!

– Тута мы, Митрей! – охотно откликнулись девушки. – Чо хошь-та?

– Хошь я не то, чо вам мнится, дуры! Языками-то трепать – не бревна ворочать! И так всю юколу погноили, ленивки!

– Да не всю, Митрей, не всю! Тебе на закуску хватит!

– То-то и оно, что тока мне на закуску. А сами кору жевать будете.

– Хи-хи, может, ты еще чем накормишь? У тебя ж много! А мы уж языками-то расстараемся, хи-хи!

– Тьфу на вас, дурехи! Об одном тока и мыслите!

– А об чем надо-та, хозяин?

– Об том! Велено мне капитану немецкому бабу поставить. Ну, там, в доме прибраться, то-се… У него ж одне мужики на хозяйстве. Не насовсем, конешно, а тока пока он тут обретается. Может, кто из ваших добром пойдет иль за косу тянуть?

– Я! – последовала немедленная реакция.

– Нет, я!!

– Цыц! – не дал разгореться дискуссии Митька. – Сам порешу! Ну, скажем… ты! Ступай наряжайся. Да подмой там себе чо надо… Капитан чистых любит.

– А я?! Я тоже хочу!

– Сказано: цыц! Может, и ты… Опосля тока. Не реветь! Не реветь, а то ща батог возьму!

Меньше чем через час Митька уже брел к дому Беринга в компании разряженной и раскрашенной холопки. Прохожие на них оглядывались и отпускали непристойные шуточки. Служилый вяло отругивался и тосковал о доброй чарке вина и любимом топчане – послать бы все и всех куда подальше!

В сенях сидел Григорий и прикладывал мокрую тряпку к шишке на затылке, а Никифор прижимался ухом к закрытой двери. При виде Митьки оба начали испуганно креститься, словно это могло избавить их от его присутствия.

– Ну, чо там слыхать? – шепотом, но сурово спросил служилый.

– Ничо, кажись… Бормочет чтой-та…

– Не почивает, значит, – сделал вывод Митька. – Тады стучи и докладывай – гостинец для его благородия!

– Как можно?!

– Можно! Не хошь, так я сам! – Митька перекрестился и решительно постучал в дверь «приемной»: – Дозвольте войти, ваше благородие!

Ответа не последовало, но служилый открыл дверь и шагнул в комнату, оставив свою спутницу в сенях.

– Премного благодарен за честь, ваше благородие! Вот, привел, как обещался!

В комнате, конечно, пованивало, но было довольно чисто. Ставни с окон были убраны, и сквозь лахтачьи пузыри пробивался свет. Облаченный в ночную рубашку и халат, Беринг сидел в своем кресле. Про его вид вполне можно было сказать: краше в гроб кладут. Однако Митьку порадовало, что он все-таки сидит, а не лежит в койке, тупо глядя в потолок. Правда, и сидя капитан смотрел не на гостя, а куда-то в пространство, руки его безвольно свисали почти до пола.

– Девку, грю, привел, ваш-бродь! – повторил Митька. – Чтоб вам не скучно было!

Беринг его не видел и не слышал. Это был дурной признак, но служилый продолжил атаку:

– Да вы не пужайтесь, ваше благородие, она ласковая – не укусит, коли сами не попросите! А то чо ж вы без женского-то пригляда все обитаете? Не дело это!

– Пошел вон… – прошептал Беринг.

– А насчет женушки вашей, Анны Христинушки, сомневаться не извольте, не прознает она, – продолжил Митька соответствующим тоном. – Отсель до Питербурха тыщщи верст – не видать и не слыхать, поди.

– Пошел вон, – довольно внятно проговорил капитан и сфокусировал взгляд на госте.

– А хоть бы и прознала, ваш-бродь, что ж такого? – подмигнул служилый. – Дело-та наше мужеское, гы-гы! Дело наше кобелячье! Однако ж, и бабы… Оне ведь тоже того, гы-гы!

– Пошел вон! – Беринг слегка подобрался, взгляд его стал почти осмысленным.

– Бабы, оне ж тоже хочут, верно, ваш-бродь? И русские хочут, и камчадальские хочут, а промеж ног у них все одинаково. И немецкие, небось, тоже хочут?

– Пошел вон, наглец!! – Капитан выглядел уже почти прежним. Однако соображал он плохо и потому добавил не к месту: – Анна – святая женщина!

«Все! Опять я его осилил», – без особой радости подумал Митька и перешел на «господский» язык:

– Несомненно, господин капитан, несомненно! Непорочное зачатие, знаете ли…

– Что-о-о?!.

– У меня, конечно, устаревшие сведения, но… Но, думаю, вас уже можно поздравить с прибавлением семейства!

Кровь прилила к лицу Беринга – от мертвенной бледности не осталось и следа. Опершись руками о подлокотники, он начал подниматься из кресла, хрипя что-то по-немецки.

– Да не волнуйтесь вы так, господин капитан! – стал успокаивать его Митька. – Все будет хорошо! Ну что вы, право?! Анна Кристина с братом Бенедиктом отправились в Москву. Там ее мало кто знает, и беременность наверняка удалось сохранить в тайне. В Немецкой слободе прекрасные акушерки, и, наверное, роды прошли благополучно.

Капитан плюхнулся обратно в кресло. Он шумно дышал, словно только что поднял и сбросил огромный груз.

– Откуда… ты знаешь?!

– Господин капитан, неужели вы еще не убедились, что мне бесполезно задавать этот вопрос?! Впрочем, тут интереснее другое: вы ведь не спорите со мной, не кричите, что этого не может быть. Значит… Я не прав, а?

– Ты – сам сатана!

– Где уж мне? – вздохнул служилый. – Я и на простого черта не тяну. Вот чувствую, вы спросить хотите…

– Кто он? – не удержался Беринг.

– Угу, – кивнул Митька. – А я и не знаю! Наверное, кто-нибудь из друзей вашей семьи, да?

– М-м-м… – Капитан прижал пухлые ладони к лицу и что-то забормотал по-немецки.

– У нас говорят, что клин вышибают клином, – поучительным тоном сказал Митька, имея в виду сразу несколько смыслов. – А иначе – никак. Позвольте откланяться, господин капитан?

Ответа он не получил, но, поклонившись, повернулся к двери. Он ее двинул от себя сильнее, чем нужно, – хотел проверить, подслушивает ли Никифор. Однако по уху он никому не попал – денщик успел отскочить.

– Что стоишь, дура?! Иди туда – пол подмети, пыль оботри! – зашипел Митька на камчадалку. – Гребешок-то взяла?

– Взяла…

– Так причеши господина капитана!

– Хи-хи, можно, да?

– Можно, можно, шевелись тока!

Девица выхватила из угла веник и юркнула в комнату – служилый не успел даже шлепнуть ее по ягодице, как собирался.

– Уф-ф! – облегченно вздохнул Митька и обратился к денщикам: – Вы чо таки рожи корчите, а? Капитан приказал мне чарку вина выдать! Ну, котора тут у вас побольше? А вам – воду таскать, греть и в бадью наливать. Их благородие купаться желают!

– Э-э… С девкой что ль?!

– Не с тобой же, дурак! Вино давай!

Чарку свою Митька получил, выпил, вышел на крыльцо и выкурил трубку. Потом вернулся и выпросил еще половинку. Опять покурил. Его холопка из господских палат не появлялась, и Митька решил, что, скорее всего, она там приживется. А если нет, то ничего уж тут не поделаешь и можно с чистой совестью идти домой.

А по пути Митька размышлял о том, какое мощное оружие оставил ему тезка из будущего. Правда, сегодня ему пришлось использовать это оружие «нечестно» – он говорил Берингу о событиях, которые должны были произойти почти на целый год позже. В той истории, которую знал Дмитрий, жена родила Берингу вполне здорового ребенка – через полгода после его возвращения из экспедиции. Причем ждала она мужа почему-то не в Петербурге, куда капитан должен был вернуться, а в Москве. В той – иной – истории Беринг сына признал…

* * *

На другой день с устья реки Большой прибыла шлюпка и несколько батов с грузом. Приехали Чириков и Чаплин. Принять офицеров Беринг отказался, сославшись на нездоровье. То же самое повторилось и на следующий день – в покои командира допускался только местный монах. Всем было ясно, что капитан глубоко потрясен смертью своего земляка и соратника Мартына Шпанберга.

На третий день по лютеранскому обычаю состоялись похороны, и Беринг принял в них участие. Митьке, наблюдавшему церемонию со стороны, показалось, что выглядит он, пожалуй, даже слишком бодро для убитого горем – и румянец на щеках появился, и голос командирский вернулся… Правда, из донесений Никифора служилый уже знал, что в последнее время капитан кушает с аппетитом и спит крепко – не в одиночестве, конечно.

От могилы солдаты и матросы уходили строем, прочие служители – просто толпой. Задержался лишь Чириков. Митька решил последовать его примеру – вдруг лейтенант захочет с ним поговорить? Он не ошибся – движением руки офицер подозвал его к себе. К поселку они возвращались вдвоем.

– Печалитесь, ваше благородие? – первым начал разговор служилый.

– Как же без этого… – вздохнул лейтенант. – Умер человек. Не старый еще. И чего он лекаря от себя гнал? Мог бы жить да жить! Странно: летом от цинги здесь вроде не умирают, а?

– А он вот смог! – усмехнулся Митька. – Шибко, сказывают, брезгливый был. Наши-то и рыбу сырьем едят, и траву всякую, и ягоды. Может, от них польза? А лейтенант покойный все тока вареное да жареное потреблял. Может, с того и помер?

– Не знаю, не знаю… – покачал головой Чириков. – Странно это все. Как ты думаешь, почему капитан не разрешил Буцковскому осмотреть тело?

– Дык сказывали же, – пожал плечами Митька. – Господин капитан волю покойного соблюл, чтоб, значит, лекарь к нему не подходил!

– Да-да, я знаю, – кивнул Чириков. – Но мне кажется… Только это между нами!

– Знамо дело, ваш-бродь!

– Мне кажется, что Мартын давно выздоровел. Он притворялся, чтоб не идти в плавание, чтоб ему ничего не поручали. А чтоб лекарь об этом не догадался, он поссорился с ним и не давал себя осматривать.

– Так притворялся, что помер! – рассмеялся служилый. – Ну, вы скажете, ваш-бродь!

– И умер он как-то странно, – продолжал лейтенант. – Хорошо бы расспросить тех, кто был в это время рядом.

– Дык я ж и был-та! Да Иван, да Мишка Смирный – как бы денщик его новый.

– То-то и оно! – вздохнул Чириков.

– Ваше благородие, – проникновенно обратился служилый, – ну зачем оно вам надо? Зачем? Этот немец вам не друг и не родственник! Вы ж о благе государственном печетесь, ну и пекитесь! А государству Российскому без такого слуги только облегчение. Разве нет?

– К сожалению… К сожалению, ты, наверное, прав. А если это преступление?

– Боже ж ты мой, Господи! – простонал Митька. – Коли по закону судить, то у нас кругом сплошь приступление! И жисть наша тута, и испидиция ваша – все приступление!

– Прекрати, Митрий! Служба государю не может быть злодейством! Он – помазанник Божий!

– Прощения просим, ваш-бродь! – пошел на попятную служилый. – Не подумавши ляпнул – извиняйте!

– Ладно… – Некоторое время Чириков шел молча и о чем-то думал. Потом замедлил шаг, посмотрел на служилого: – Слушай, а тебе не кажется, что с Берингом происходит что-то странное?

– Н-ну… Вроде как… А чо?

– Да так. Выглядит странно… Служанка у него в доме появилась. Я слышал, что камчадальская женщина не будет прислуживать хозяину, если он не станет с ней спать. Верно?

– Конешно! Тока нешто с ними уснешь?! – ухмыльнулся служилый. – По мне, так и хорошо, что капитан девку завел. Мужик он не шибко старый – благое дело!

– Не знаю, не знаю… Сегодня после поминок капитан приказал мне к нему явиться. Может быть, тогда все и прояснится.

– Ох-хо-хо!.. – вздохнул служилый. – Судьбинушка моя горькая!

– Не переживай, Митрий, – понял намек Чириков, – я постараюсь, чтобы изменения в судьбе не застали тебя врасплох.

– Век не забуду, ваше благородие!

* * *

Знакомый уже с правилами военных, Митька полагал, что визит лейтенанта к капитану – это вместо совещания офицеров, поскольку таковых в экспедиции осталось только двое. Какие там должны быть приняты решения, он представлял, так как готовились они с его участием. Однако уверенности в том, что все пойдет по плану, ни у кого из заговорщиков не было. Митьке поручили караулить возле капитанской избы и под видом беспокойства за свое будущее попытаться выяснить у Чирикова, как было дело.

Однако выяснять ничего не пришлось – выйдя от капитана, лейтенант сам позвал Митьку для разговора. Алексей Ильич выглядел несколько обалдевшим, ему явно хотелось поделиться впечатлениями. Служилый, конечно, охотно предоставил ему такую возможность.

Как оказалось, ничего обсуждать Беринг не собирался, а просто поставил подчиненного офицера в известность о принятых решениях. В связи с создавшейся обстановкой в острогах он отстраняет от власти камчатского комиссара и его заказчиков. Чтобы «государю ущерба не учинилось», всю полноту власти на Камчатке он берет на себя. То есть он становится временным военным управителем полуострова до присылки правительством настоящего начальника. В соответствии с государевой инструкцией, экспедиция «с поспешанием» возвращается в Петербург. С момента отплытия кораблей из Большерецка командование ею возлагается на старшего офицера лейтенанта Алексея Чирикова. Ему надлежит, переплыв море, отправить корабли обратно. «Фортуну» с местным экипажем из Охотска поведут Никифор Треска и Иван Бутин. Для возвращения «Святого Гавриила» выкликнуть матросов-охотников и мастеровых, а вести судно должен Кондратий Мошков.

– Во дела! – притворно изумился Митька. – Чо деется, чо деется!

– Вот то и деется… – вздохнул офицер. – И не думай, что я выдаю тебе военные тайны – завтра приказ будет обнародован.

– А тут у нас чо будет, не сказывал капитан-та? – поинтересовался служилый.

– Своим «подчиненным комиссаром» капитан назначает какого-то местного десятника. Кажется, его зовут Андрей Шубин.

– Благое дело!

– А еще он, «по здешнему многолюдству», приказывает выкликнуть среди местных служилых и обывателей охотников уехать на Большую землю. Причем уехать с имуществом «без досмотру» и двумя холопами, «коли на холопство их бумаги имеютца». Служилым будут выданы документы о том, что место службы они покинули с разрешения начальства. Об этом тоже завтра все узнают. Попросту говоря, боеприпасы и продовольствие приказано оставить здесь, а людей забрать. Можешь идти собирать вещи, только соседям пока не говори.

– Э-э, Лексей Ильич, – расплылся в улыбке служилый, – по такому-то раскладу мне и тут неплохо будет! Чо мне в Охотске иль Якутске делать?! Ох, порадовали вы меня, ваше благородие, ох как порадовали! Это дело надо отметить – немедля! Последнюю лису пропью, но отмечу!

– Брось ты, Митрий, – вздохнул Чириков. – Пойдем лучше ко мне – я налью тебе чарку. Может, нам с тобой и поговорить больше не доведется.

– За великую честь почту, ваше благородие! – поклонился Митька. – А чо, уходите скоро?

– Капитан не назвал срока, но сказал, что надо готовиться к отплытию в ближайшие дни. Сам понимаешь, я буду занят все вахты.

Они направились к дому Чирикова, и местный народ с удивлением и завистью наблюдал, как известный прохиндей Митька Малахов непринужденно беседует с блистательным столичным офицером.

– Ох, не зря капитан здесь остаться решил! – хихикнул служилый. – Не иначе, ответ за дела свои держать боится!

– Да ничего б ему в столице не было, – задумчиво произнес Алексей Ильич. – Ну, пожурили б, ну, чина не дали… Хочу завтра поговорить с ним: если здесь сложная обстановка, если действительно необходимо присутствие старшего офицера, то я готов остаться, а он пусть возвращается в Петербург!

– А вот этого не надо! – решительно заявил Митька и остановился. – И думать такое забудьте!

– Это почему же?!

Служилый оказался не готов к ответу. Ему пришлось почесать израненный затылок, поскрести бороденку. Это помогло, но не сильно:

– Потому, ваш-бродь, что вы человек честный, не корыстливый. Таким здесь у нас не место. А в Петербурхах, сказывают, честные люди водятся. Вот там с ними и служите! А здесь тока сгинете понапрасну.

– Но Камчатке нужен хороший управитель! – возразил лейтенант.

– Тока не ты, Лексей Ильич, – извиняй за правду! Тута распоследний край державы Российской. У державы сей интерес такой, а у людишек тутошних – иной. Камчадальцы добром платить ясак не хотят – не в радость им это. Казаки без корысти служить тут не могут – им и жалованье-то годами не дают. Начальство воеводское на окупах богатеет, а само платить не любит. Однако ж живем как-то – рука руку моет. А поставь тебя, безгрешного, командиром Камчатки, так ты враз всем врагом станешь! Схарчат тебя, с дерьмом смешают, во всех винах завиноватят – моргнуть не успеешь!

– Предложи что-нибудь лучше!

– Чо тут ложить-та? – усмехнулся Митька. – В самой державе надобно лад устраивать! Чтоб меха собольи да лисьи более ей не надобны были! Тогда и у нас тут, глядишь, справная жисть начнется.

– Что ты говоришь такое?! – изумился лейтенант.

– А чо? – не смутился служилый. – Вы ж сами сколь раз Европы поминали! У них там соболей да лис, кажись, не водится, верно? Однако ж и армии ихние воюют, и корабли плавают, и пушки ихние стреляют, и дворцы всякие имеются, верно? Обходятся, значит, без ясака, без новых землиц, а?

– Кое-кто действительно обходится… – ошарашенно подтвердил офицер. – Но у них другие порядки, там люди по-другому работают!

– А наши – православные – чем хуже? – напирал Митька. – Вон мастеровые с Козловым какой тут корапь воздвигли! На пустом, считай, месте, в холоде и голоде, топором да стамеской построили! Может, коли порядки правильные завести, коли волю людишкам дать, так и у нас, как в Европах, станет?

– Там меньше воруют! – пробормотал Чириков.

– Значит, без воровства прожить могут. А у нас-то попробуй! Ну, если тока в монастырь пойти. Хотя, сказывают, и там воруют… В опчем, Лексей Ильич, езжай-ка ты до дому. Трудись там в академиях – от того и державе, и людишкам больше пользы будет. А мы уж тут как-нито – промеж двух зол да с третьей в обнимку – переможемся.

– Переможетесь… – вздохнул офицер. – Вот ты, Митрий, местный житель и, наверное, понимаешь в этом больше, чем я… Камчадалы взбунтовались, захватили Нижний острог, держат в осаде Верхний. Как только мы уйдем, они могут напасть и на Большерецк! Может быть, именно этого они и ждут? А среди казаков разброд и шатание. Что в такой ситуации может сделать капитан Беринг? Ты же знаешь его… Непонятно, что на него нашло!

– Ну, чо-нито сотворит, – пожал плечами служилый. – Большой начальник все ж таки!

– Какой он будет начальник без реальной военной силы?! В такой обстановке он отправляет с Камчатки не только своих солдат, но и часть местных казаков!

– А по мне, так и правильно! – заявил Митька. – Хотя б меж своих раздору не будет. Слыхали, небось, чо тут днями содеялось? Чуть до смертоубийства не дошло!

– Верно, – неохотно признал Чириков и сменил тему: – А что за странные люди вертятся вокруг капитана? Монах этот…

– Лексей Ильич, сей монах, пока в миру был, Курильские острова проведал, а остроги наши нынешние, считай, под его командой построены. Иван Козыревский звался – не слыхали разве?

– Так это он и есть?!

– Он самый.

– И все равно… Чем может помочь монах? Тут нужна жесткая военная рука. Мятеж иноземцев надо подавить немедленно, иначе жертв будет больше! Затем провести беспристрастное следствие – выявить зачинщиков среди камчадалов и главных лихоимцев среди русских. Наказать их публично, чтоб все видели! И поставить честного правителя, чтоб это больше не повторилось!

– Вашими б устами… Нешто вы желаете сию заботу сами принять?

– Не хочу, конечно, – признался Чириков, – но раз дело требует…

– Ваше благородие, мы люди темные! – стукнул Митька себя в грудь. – Однако ж послушайте, чо скажу! Мнится мне, таких Камчаток по Сибири немало сыщется. И всюду лихоимство творится. А Чириков Лексей Ильич – один! Вам бы таланты свои на что дельное употребить, а не беды чужие разводить в глуши несусветной!

– Камчатка очень важна для державы. Она позволит владеть Восточным морем и, возможно, частью Америки!

– Сумнение имею, что та Мерика шибко потребна державе нашей, – покачал головой Митька. – Однако ж вам виднее, ваш-бродь. Вот о сем и толкуйте в столицах – отсель вас никто не услышит.

– Может быть, ты и прав…

– Ну, тада ишшо послушайте, ваш-бродь. Мнится мне, что порядка тут не будет, покуда казенные люди правят. Вот коли б отдали Камчатку какому кумпанству торговому, оно б, глядишь, веселей пошло. И чтоб не Якутску подчиняться, а прям губернатору сибирскому, а того лучше – Петербурху.

– Темный-темный, а какие проекты строишь! – усмехнулся Чириков.

– Построишь, коль за землицу сию душа болит! Я к тому эт сказываю, что, коли в столицах сумнение будет, вы уж поспособствуйте, чем сможете, – правление, там, иль кумпанство какое завязать…

– Я думаю, что нашей экспедицией дело не кончится. Скорее рано, чем поздно, через Восточное море плыть придется. Мы, кстати, на обратном пути нашли здесь замечательную гавань!

– Эт где ж тако? – заинтересовался служилый.

– А где река Авача в море падает. Там закрытая бухта с хорошими глубинами. Вот где бы построить порт!

– Бывал я в тех местах, – призадумался Митька. В голову ему пришла очередная идея, и он ее немедленно озвучил: – О плаваньях да гаванях вам бы с отцом Игнатием потолковать!

– С Козыревским? – вскинул бровь лейтенант. – Что ж, это было бы интересно.

– Так и чо?! – оживился служилый. – Скажите тока – ща сбегаю за ним!

– Да как-то… – замялся Алексей Ильич. – Пожилой же человек. Да и поздно уже.

– Не берите в голову, ваш-бродь! – замахал Митька руками. – Может, он тока рад будет! Бегу?

– Давай! – не очень уверенно кивнул Чириков.

Митькин лукавый расчет полностью оправдался – если эти двое сойдутся, их будет не растащить. Чарки с вином подолгу стояли наполненными – собеседники забывали о них. Митька присутствовал, но в разговоре участия почти не принимал. Он слушал великих мореплавателей и тихо радовался, что у затеянной авантюры в столице будет сторонник, который ничем не повязан.

Идея использования Авачинской бухты как морской гавани Козыревскому очень понравилась. Нижнекамчатский острог давно собирались переносить на другое место. Так, может, новый острог вообще построить не на реке Камчатке, а на берегу Авачинской бухты? Там вполне можно жить и кормиться рыбой. Правда, сначала надо замирить местных ительменов. Однако, если корабли будут базироваться там, это удлинит их путь из Охотска. Но, с другой стороны, пока они ходят на Большерецк, регулярно происходят крушения. Кроме того, на устье реки Большой невозможно создать поселение, построить склады и казармы – грузы приходится поднимать батами на 30 километров до острога. В устье реки Камчатки еще хуже… Чтобы безопасно проходить с Охотска на Авачу, нужно как следует разведать проливы к югу от Курильской Лопатки. А там Курильские острова… И где-то южнее – загадочная Япония…

Митька, приняв пару чарок, тихо кемарил в уголку, когда о нем вспомнили.

– А давай, Ильич, Митьку поспрошаем! – как бы в шутку предложил Козыревский.

– Он-то откуда знать может? – улыбнулся Чириков.

– Он у нас иной раз пророчествует, – сообщил монах. – Смех смехом, а, кажись, ишшо не ошибался. Слышь, Митрий!

– Ась?! – вскинул хмельную голову служилый.

– Скока островов Курильских в море-та?

– Больших с десяток, а малых не ведаю, – толком не проснувшись, ответил служилый. – А чо?

– Да ничо! – ухмыльнулся инок. – Далеко ль отсель до Апонии?

– Верст шесть сотен. Может, и семь… – Митька потряс головой, приходя в себя.

– Откуда знаешь?! – не удержался Чириков.

– Дык виденье ж мне было, – промямлил служилый. – Кажись, про то сказывал?

– Ну, покажь, хде ты ту Апонию видел! – кивнул на чертеж Козыревский. – Не ссы, смеяться не будем – показывай!

Деваться было некуда – Митька встал и, нетвердо держась на ногах, склонился над картой:

– Вот тута, кажись… А до ней острова цепью.

– Ишь ты! – Козыревский подмигнул Чирикову. – Ну, а Мерика где?

– Тут гдей-то. – Грязный ноготь служилого неуверенно провел линию. – А к ей острова дугой – вот здеся.

– Эх, отец Игнатий, – печально улыбнулся лейтенант, – таких сказок мы наслушались вволю!

– Да мы ж шуткуем, – ответил Козыревский. – Какая ж Митьке вера?

– Не знаю, – вздохнул офицер. – Но Японский остров действительно должен находиться где-то там.

Взгляд монаха прямо-таки засветился огнем азарта.

– А вот, Бог даст, след год и проведаем. Сплаваем, коли «Гавриил» у нас будет! Капитан-то Беринг небось не пойдет в море – ему на земле дел хватит. Мошков Кондратий да Ванька Бутин с ботом управятся, как мыслишь, Лексей Ильич?

– Справятся, наверное, – кивнул Чириков. – Только они обсервации делать не умеют.

– А на что нам обсервации? – ухмыльнулся монах. – Вдоль островов и пойдем – авось не заплутаем. Верно, Митрий?

– Я-то чо? Я – ничо…

Офицер глянул на них, словно взрослый на играющих детей:

– Без записей положения судна вы не сможете проложить маршрут на карте, не сможете доказать, где побывали.

– Да уж как-нито… – махнул рукой Козыревский. – Доплыть бы! А там, глядишь, товару апонского наторгуем, бумагу от тамошнего управителя привезем!

– Экий вы фантазер, отец Игнатий! – улыбнулся лейтенант. – Однако ж, мечтать не вредно. Про японцев известно, что они с большим подозрением относятся к европейцам и не желают с ними торговать. Кажется, они сделали исключение лишь для голландцев. Вряд ли вы сможете договориться…

– Обижаешь, Лексей Ильич, – шутливо выпятил грудь Козыревский. – Обижаешь, однако! Каки ж мы еврепейцы?! Вон, глянь на Митьку – не то якут, не то камчадал! И прочие таки ж! А ишшо… – Отец Игнатий наклонился к собеседнику и чуть понизил голос: – В былые годы каких апонцев на Камчатку выкинет, велено было в Якутск везти и далее. Дэмбэй, сказывают, с самим царем Петром в Москве встречался. В опчем, все кудай-то делись, а один в Якутске остался. Бабу – якутку хрещеную – женой взял, хозяйство завел. Прознал я, будто он апонскому языку сынка свово выучил и домой вернуться заповедал. Тайком, значит, чтоб начальство не прознало и не угнало куда по далее. Вот я, када в Якутске при власти был, того сынка сыскал и сюда отправил. Туточки он, сердешный! Родитель-то евойный у них в Апонии не простым был, а вроде нашего сына боярского. Так что, глядишь, и сговоримся!

– Возьмите меня с собой, отец Игнатий! – то ли шутя, то ли всерьез попросил Чириков. – Пальма первенства будет вашей, я на нее не претендую!

– Не можно, – серьезно ответил монах. – Сам рассуди: коль ты останешься, значит, Берингу ехать надобно. А коли капитан уедет, власть Афанасий Шестаков возьмет иль Павлуцкий. Такого нам не надобно. Так что езжай, Лексей Ильич, вези свои чертежи да писания. Коли душа лежит, так вертайся – глядишь, мы с тобой ишшо в Америку сплаваем!

– Это не от меня зависит, – вздохнул лейтенант. – Я же на службе!

– Знамо дело, – кивнул Козыревский. – Однако ж тревожит меня служба ента… Ить без Беринга и Шпанберга ты, Лексей Ильич, в испидиции вашей главный командир будешь.

– Ну да…

– А в Охотске, небось, ныне главный начальник Афанасий Шестаков. Казачий голова он. У них там тож испидиция. Вот и опасаюсь я, не подмял бы тебя тот Афанасий. Ить заберет корабли, не даст им возвернуться!

– Я не думаю, что казачий голова пойдет против воли капитана Беринга, – твердо сказал Чириков. – Если же пойдет… Приказ командира я выполню даже ценой жизни!

* * *

Главные участники событий не переставали удивляться перемене, произошедшей с капитаном Берингом. Казалось, за какую-то неделю он помолодел на несколько лет – на щеках появился румянец, в глазах – живой блеск. Он стал улыбаться и даже изредка шутить на людях, чего раньше с ним практически не случалось. Похоже, этот человек получил то, о чем втайне всегда мечтал, – безотказную ласковую женщину и освобождение от умственной деятельности, поскольку решения за него принимали другие, а он лишь озвучивал их или подписывал. Мысли о том, что он преступник, что судьба и сама жизнь его находятся в чужих руках, почему-то не беспокоили его. Возможно, он просто умел «не думать о грустном» и не бояться будущего, как умеют камчадалы не бояться грядущего голода.

Все было б хорошо, если бы не одно обстоятельство: Беринг боялся Митьки. Говорить с ним, находиться в одном помещении он физически не мог, что доставляло служилому, да и остальным заговорщикам, массу неудобств. Однако, обсудив ситуацию, они пришли к выводу, что лечить эту фобию не следует. Старые землепроходцы прекрасно знали эффект «кнута и пряника». Поэтому они решили в отношениях с Берингом взять на себя роль «доброго пряника», а Митька пусть остается «злым кнутом».

– От и ладненько будет!

– Спасибо, господа казаки, – поклонился служилый соратникам. – Уважили!

Согласно распоряжению нового камчатского начальника, весь лишний провиант и боеприпасы были выгружены с корабля и перевезены на склады в Большерецк. В середине июля «Фортуна» и «Святой Гавриил» подняли паруса и взяли курс на запад. Среди прочего они везли ясачную казну трех острогов и документацию о первой научной морской экспедиции Российской империи. Кроме того, на боте покоилась объемистая кожаная сума с письмами Беринга. Это был огромный труд, стоивший Митьке, Козыревскому и капитану многих бессонных ночей. В посланиях, адресованных немецким предпринимателям и государственным сановникам, развивались две генеральные идеи. Первая – это организация камчатского правления во главе с постоянным начальником, ответственным непосредственно перед Сенатом. К этому правлению предлагалось отнести и Охотский порт, в котором следует организовать таможню. Для сокращения государственных расходов предлагалось создать компанию, которая возьмет на откуп сбор ясака и винную торговлю на Камчатке. Даровать этой компании монопольное право строить поселения и добывать пушнину на новых землях, если она таковые откроет. Ну и, конечно, интенсифицировать крещение и просвещение камчадалов. Эту миссию предлагалось доверить монаху Игнатию, присвоив ему чин иеромонаха, дабы он мог проводить церковные службы. И еще много, много чего предлагалось…

Митька смотрел, как уменьшаются пятнышки парусов на горизонте, и думал о том, что по старому ладу бытия полсотни лет спустя английский мореплаватель Джеймс Кук назовет пролив между материками именем Беринга, который его так и не открыл. Но он-то живет в новом ладе, будущее которого неизвестно. Доказательств того, что эта реальность иная, более чем достаточно: капитан Беринг, проваливший экспедицию, остался на Камчатке, а его корабли ушли, чего никак не могло быть в другой истории.

С мореходами договорились, что через две недели на устье реки Большой каждую ночь будет гореть костер – в качестве маяка. А на судах должен быть вывешен условный знак. Если знака не будет, значит, возвращаются они не с миром, а везут карателей. За Мошкова и Бутина можно было не беспокоиться – во-первых, они были «в деле», а во вторых, формально все еще подчинялись капитану Берингу. А Никифор Треска… Его ждала в Большерецке Кымхачь. Подробностей их отношений никто толком не знал, но старожилы не сомневались, что он к ней вернется.

* * *

После отплытия бота и шитика события продолжали активно развиваться. Сразу по убытии судов собрался малый казачий круг, в который, как оказалось, входят семь человек, не считая Митьки. Прежде всего решили, что большой круг собираться не будет – никакой вольницы! Мы все дружно служим Берингу, а кто не желает – в кандалы, в казенку, под батоги. Потом стали обсуждать, что делать сейчас и что после того, как вернутся корабли или станет ясно, что в этом году их не будет. Против плана Козыревского возражать никто не решился, а может быть, никто не придумал что-то более дельное.

Три дня спустя из Большерецка отбыл отряд из трех десятков наиболее боеспособных и хорошо вооруженных казаков во главе с новыми начальниками Камчатки – капитаном Берингом и десятником Шубиным. Отряд должен был известным путем наискосок пересечь полуостров и добраться до устья Камчатки. По пути предстояло силой или лаской замирить мятежных камчадалов, а русских «привести к присяге» новому начальству. Обязанности распределились просто: ительмены в ведении Митрия Малахова, казаками занимается Андрей Шубин, а капитан Беринг делает важный вид и «светит» мундиром. Он – знамя и символ, его именем здесь все и творится.

Этот поход продолжался чуть более полутора месяцев. Отчет о нем Митька давал Козыревскому… на борту «Святого Гавриила», который качался на рейде близ устья реки Камчатки. Служилый перебирал свои записи и скрупулезно перечислял, кто из русских погиб или пострадал в боевых стычках, кто был казнен или бит батогами за несогласие с проводимой политикой. Потом он перешел к камчадалам и зачитал, кто из них был убит русскими, а кто – своими. В целом от Верхнекамчатского острога ительмены ушли добровольно, получив богатые подарки от «доброго» начальника Беринга. Камчадалы, занявшие Нижний острог, к этому времени наполовину разошлись по домам, а оставшиеся успели чуть ли не поголовно пройти обряд христианского крещения и дружно посещали церковные службы отца Иосифа. Федор Харчин, при всем своем самодурстве, согласился освободить аманатов и оставить крепость в обмен на подтверждение его звания ительменского комиссара. Состоялась его официальная встреча с Берингом, облаченным в парадный флотский мундир. Наверное, Федор принял его за самого царя или русского Бога, сошедшего на землю. Он поклялся верно ему служить и покарать всех, кто так делать не захочет.

Склады на устье оказались нетронутыми – у ительменов просто не дошли до них руки. А вот казачья команда, оставленная для охраны, сдать объект категорически отказалась. Беринг остался в Нижнекамчатске, Андрей Шубин не был для здешних казаков авторитетом, а Митрию Малахову они грозились свернуть шею при первой же возможности. В общем, назревало серьезное кровопролитие, когда на горизонте показались паруса «Гавриила». Реакция Козыревского оказалась для Митьки неожиданной.

– Да и хрен-то с ними! – сказал монах и добавил: – До времени, конешно.

Он рассказал, как развивались события в Большерецке. Отплытие кораблей, отправка команды служилых вверх по реке Большой не остались, конечно, незамеченными ительменами. Обезлюдевший острог казался им если и не легкой добычей, то, по крайней мере, доступной. Окрестные леса и сопки буквально кишели вооруженными камчадалами, ждущими своего часа. Русское укрепление было обречено, если бы… Если бы все шло как всегда. В данном случае казачья старшина во главе с Козыревским отнеслась к ситуации более чем серьезно. Посад Большерецка и заимки были срочно эвакуированы в крепость, острог переведен на осадное положение с жестокими наказаниями за нарушение дисциплины и особенно за небрежение при несении караула. Уже одно это сделало довольно хилое деревянное укрепление практически неприступным для противника с его костяными стрелами и копьями.

Как только стало ясно, что казаки перерезать себя не дадут и победа, скорее всего, опять останется за ними, появились перебежчики и добровольные шпионы, желавшие выслужиться перед русскими или подгадить своим единокровным врагам. В общем, информации о противнике хватало – только успевай анализировать и использовать. А специалисты по этой части среди русских были – несколько ветеранов освоения Камчатки, не говоря уж о самом Козыревском.

В окрестностях Большерецка разместились воины лигнурин, кыкша-ай и курильцев. Прибыл даже небольшой отряд от группы кулес. Отношения между ними и раныпе-то были сложными, а тут… Как раз в тот момент, когда тойоны уже почти договорились о дне совместного нападения на крепость, прибежал гонец и сообщил, что на берегу протоки обнаружен труп воина кыкша-ай, убитого стрелами лигнурин. Присутствующие тойоны лигнурин, перебивая друг друга, принялись кричать, что это клевета, зато они точно знают, что кыкша-ай в тайне от всех ведут переговоры с русскими. Тойон же курильцев заявил, что не нуждается в таких союзниках и будет воевать с русскими сам. В общем, события начали развиваться по знакомому сценарию…

Тем не менее в течение одной недели были предприняты две попытки взять острог, конечно же не открытым штурмом. В первый раз воины подобрались к стенам ветреной темной ночью, а второй раз – под покровом непроглядного тумана, залившего все окрестности. В обоих случаях стража вовремя заметила атакующих, и нападения принесли русским больше пользы, чем вреда, – повысили бдительность. Второй раз казаки устроили даже ответную вылазку и выловили в тумане трех отставших ительменов. Потом их, изрядно избитых, нагрузили подарками, посланиями и отпустили на волю.

В течение нескольких следующих дней удалось наладить довольно активные сепаратные переговоры с разными группами камчадалов. Туземцы были верны своим традициям – они легко предавали союзников и ссорились друг с другом. Раз за разом им объясняли, что власть злых русских на Камчатке кончилась, что теперь будет править добрый немец Беринг. Кто такие немцы, ительмены знали еще меньше, чем казаки, но понимали, что произошли некие перемены. Бывшие обидчики настоятельно советовали им не лазить с копьями по кустам, а вернуться домой и заняться рыбалкой. Кроме того, казаки рекомендовали своим «друзьям» подумать, кто из тойонов будет собирать ясак со всех сородичей разом и привозить его в острог. «А если такового тойона не сыщется и ясака не будет, то мы опять будем собирать его сами – тогда уж не обессудьте».

– Сами-то служилые в се веруют? – ухмыльнулся Митька.

– С чего бы? – улыбнулся в ответ Козыревский. – Замириться надо, а там по новой всех скрутим. Ладно, поживем – увидим, кто кого скрутит. Да, запамятовал: аманатов-та я сразу повелел отпустить из острога.

– Так и мы отпустили из Верхнего, – кивнул Митька. – Все одно толку чуть, разве что юколу аманатскую под них брать. А чем дело-то в Большерецке порешилось?

– Того не ведаю, Митрий. Кажись, отошли иноземцы. Наши уж промыслом рыбным по малости занялись, а тут и корабли объявились. Сначала «Гавриил», а день после и «Фортуна» пришла. Кажись, без большой беды добрались, тока разбрелись под конец.

– Оне с Охотска без бою ушли?

– Без смертоубийства, кажись, обошлось, тока с лаем. Да там уж два новых корабля достраивают. Сказывают, Федька Козлов на ту работу глянул, так изматери лея весь.

– Куды уж нашим-то сиволапым за ним, столичным, угнаться! – усмехнулся Митька. – Када покончат-то?

– Ну, в сем годе им не плавать. Кажись, до след лета нас тревожить не станут.

– Се благо.

– Ясен хрен, – кивнул отец Игнатий и улыбнулся доверчиво, как равному: – А меня вот бес понес – велел я корабли гнать в Восточное море, не держать на Большой. И сам с ними подался, как видишь. Меж Курильской Лопаткой и островами Мошков уж третий раз шел, а все одно страху хватили – ух!.. В обчем, меж приливом и отливом надо было идти, а мы по приливу сунулись! Думал, шлюпку на палубу волной закинет… Однако ж Бог сохранил!

– Хто тебя хранит, – хихикнул Митька, – мне неведомо.

– Мне тож, – без улыбки ответил монах. – Пересадил я Ваньку Бутина на «Фортуну» и велел им бухту на Аваче разведывать. Он тот раз с Мошковым бывал там. Пущай оне с Треской стараются. Мнится мне, надобно там острог рубить.

– Мудер ты, отец Игнатий, ох и мудер!

– А будешь глумиться, сыне, по сусалам получишь! – показал кулак инок.

– Каюсь, отче, помилосердствуй!

– Я те помилосердствую!.. – беззлобно отмахнулся Козыревский и как бы пожаловался: – Думка у меня завелась, а те все хиханьки! Время-то нынче раннее – считай, ишшо месяц плавать можно. Вот и мыслю: Беринг-та, может, не зря к восходу ходил? Вы, конешно, набрехали ему с три короба… Однако ж слыхал я, будто ученые мужики в Европах каку-то землю от нас к восходу на чертежах рисуют. Там, дескать, песок из серебра, а камни из золота. Иль наоборот – не упомню.

– Не сидится тебе, – понимающе кивнул Митька. – Правил бы Камчаткой, аки царь, покуда нас всех в железа не заковали!

– То-то и оно, что покуда! – отметил монах. – Затея твоя с немцем этим, с челобитными да письмами, конешно, дельная… Тока шита она на живую нитку. Сей Беринг, мнится мне, и сам пред государем виновен. Глядишь, его первого и закуют.

– Удумай чо получше! – слегка обиделся Митька.

– Давно уж удумал, – твердо сказал Козыревский. – Надобно нам правду свою выслужить – приискать чо-нито государю. Коль найдем землицу со златом-серебром, нас не в кнуты возьмут, нас в задницу целовать станут! А без того… Ить мы след год полного ясаку с камчадалов не возьмем. А коли силой выбьем, так опять их замутим.

– А мы чо немцы наторговали, то в счет ясака и сдадим, – предложил Митька. – Глядишь, с казной и сочтемся.

– Может, и сочтемся. Однако ж казаки замутятся. Сию рухлядь оне своим прибытком числят.

Дуванить уж звали, насилу отговорил. А нам-то не счесться с казной надо, нам бы прибыток ей учинить. А того сверх Якутск да Тобольск одарить! Потому и мыслю я про землицу к восходу. Чо скажешь, Митрий?

– Мнится мне, – невесело усмехнулся служилый, – будто ты, отец Игнатий, бесовского прозрения от меня желаешь?

– Желаю! – признал инок.

«Промолчать? Соврать? Поделиться чужим знанием? – Колебание было коротким и мучительным, как боль от отдавленной мозоли. – Замахнулся, так бей…»

– Дядь Вань, есть там землица, – робко сказал Митька. – Остров не большой и не малый: верст сорок вдаль да десять вширь. Нет на ем ни серебра, ни злата. Тока бобер там густо водится и иной зверь морской – корова Божья. Потому она Божья, что никому зла не чинит. С одной той коровы всю Камчатку полгода кормить можно. Она ж с малого кита станет, а жир сладкий и мясо не смердит. Веришь ли?

– Верю… – задумчиво сказал Козыревский. – И вдруг вскочил, схватил собеседника за грудки: – Митька, не обмани тока! Коли мы след год бобрами двойной ясак государю дадим, коли Якутск и Тобольск задарим… Ух! Сказывай, где та земля?!!

– Дядь Вань, ты мне сколь лет за отца как бы… – замялся Митька. – Чо бес мне оставил, от тя не сокрою. Тока накрепко заповедал он мне…

– Чо?

– В опчем, забижать тех коров морских не можно. Сколь употребить мыслишь, возьми на благое дело, а более того – грех незамолимый. Может, Господь нам и послал их, аки манну небесную? Нет их более нигде – на всем белом свете.

– Эка загнул! – усмехнулся Козыревский, усаживаясь на свое место. – Коли найдем сию землицу, сам и будешь блюсти тех коров. Кажись, теперь мы тут хозяева.

– Не можно мне с вами, отец Игнатий, – покачал головой Митька. – Некого мне за себя тут оставить.

– Эт верно, – признал Козыревский. – Се не мальца слова, но мужа. Того и гляди утонет в крови Камчатка. А мягкая рухлядь нам нужна – не соберем мы сей год ни хрена с камчадалов. А не будет государю ясака, не сносить нам голов! Ну?!

– Да не таюсь я, дядь Вань, не таюсь, – пробормотал Митька и как в омут прыгнул: – От Камчатки устья верст сто к восходу и самую малость на полдень!

– И всего-та?!

– Ну, дык… Хошь, чертеж по памяти прорисую?

* * *

Бот «Святой Гавриил» вернулся на устье Камчатки через две недели. Здесь его никто не встретил, и командир, согласно договоренности, приказал идти на Авачинскую бухту. Вот там оказалось людно: и встретили, и фарватером провели, и, где лучше якорь кинуть, указали. Неподалеку уже стояла «Фортуна», успевшая двумя рейсами перевезти грузы из складов на устье Камчатки. А на берегу стучали топоры, подрастали срубы изб и амбаров.

Митька был рад возвращению Козыревского – все-таки он не очень уверенно чувствовал себя в роли начальника, тем более, что формально он таковым и не являлся. С другой стороны, ему стало почти страшно: трюм «Гавриила» оказался забит шкурами каланов, мясом и салом морских коров. Это было огромное богатство, ведь один «бобер» по стоимости соответствует десятку, а то и полутора десяткам соболей. Команда бота за насколько дней добыла пушнины на невообразимую для простого человека сумму – от нее и голова кругом пойти может. У него-то самого не пойдет, а у других?

Однако служилый недооценил монаха – Козыревский прекрасно знал, что такое «пушная лихорадка», и был сдержан в оценках:

– Коли прознают в Якутске, како тут богатство рядом лежит, сметут нас, аки сор со стола, и пикнуть не сможем. Тут, паря, с умом надо.

– Поди, удумал уже, отец Игнатий? – улыбнулся Митька. – Сказывай, не таись!

– Чо мне таиться-та? – пожал плечами мореплаватель. – По первости велел я людишкам нашим, кто на боте ходил, языки придержать, не то худо будет. Тока веры в это, конешно, мало. Далее так. Служилым заплатим, кому скока жалованья недодали, – как бы Беринг заплатит. Остатнее раскинем на ясак да подарки – воеводе и губернатору. А вперед того хочу я архимандрита якутского умаслить. Не люб он мне, а я ему, однако ж дело того требует. Коли смилостивится Феофан, так пущай сей остров испросит в монастырское владение и повелит мне там обитель строить. Иль монастырь заложить.

– Однако!.. – опешил Митька. – Дык там, поди, и лесу-та нет?

– Нет, конешно, тока сия беда невелика – коль надо будет, так морем натаскаем. Скажу я тебе, Митрий… Ить не соврал ты, кажись, тогда – с Чириковым-та. От того острова недалече ишшо один имеется – поменее будет. А далее к восходу совсем мелкие лежат, однако ж густо. Мы к ним не ходили, тока издаля глянули. А вот след год…

– Отец Игнатий! – с улыбкой перебил Митька. – Нам бы живу быть след год-та!

– Се верно… – вздохнул монах. – Про то опосля потолкуем. Думается мне, по зиме в Якутск надо ехать с подарками. Иначе никак.

– Съездим, – кивнул Митька. – Про се есть у меня задумка…

На душе у служилого был праздник – тихий, спокойный праздник. Новый лад, новое бытие из безумной затеи становилось реальностью. Совсем необязательно, что по этому, иному ладу прольется меньше людской крови, меньше трудов человеческих окажется напрасным. Но для надежды на лучшее есть основания – кажется, есть.

– Как остров-то наречешь? – спросил служилый.

– Знамо дело, – ухмыльнулся монах. – Именем Беринга!

Content

Сергей Щепетов
На краю империи. Камчатский излом

Пролог

Часть первая ПРЕЖНИЙ ЛАД

Глава 1 ГОДЫ 1726–1727, ЗИМА, ВЕСНА И ЛЕТО

Глава 2 ГОД 1727, ОСЕНЬ

Глава 3 ГОДЫ 1727–1728, ЗИМА И ВЕСНА

Глава 4 ГОД 1728, ЛЕТО

Часть вторая ИНОЙ ЛАД

Глава 5 ГОД 1728, ОСЕНЬ

Глава 6 ГОДЫ 1728–1729, ЗИМА И ВЕСНА

Глава 7 ГОД 1729, ВЕСНА И ЛЕТО

Глава 8 ГОД 1729, ЛЕТО И ОСЕНЬ