Камилла Лэкберг

«Железный крест»

Посвящается Вилле и Мейе

~~~

В комнате стояла полная тишина, если не считать тихого, зловещего, ни на секунду не умолкающего жужжания. Человек в кресле сидел неподвижно. Уже давно. Собственно, его нельзя было назвать человеком.

Сотни, если не тысячи мух роились вокруг застывшей фигуры — иногда садились, потом опять поднимались в воздух, выискивая место, где бы еще присесть. Особенно привлекала их голова с огромной раной. Характерный металлический запах крови сменился другим — запахом тления.

Кровь давно запеклась. Вначале она текла по затылку, по спинке кресла, образовала на полу небольшую лужу. Когда-то она была красной, полной живых кровяных телец, а теперь превратилась в черную, клейкую, смолообразную массу.

Мухи наелись досыта, отложили яйца, делать им здесь больше ничего не оставалось. Но все окна были наглухо закрыты, и мухи раз за разом бились о холодное стекло, пытаясь преодолеть невидимый барьер. Безрезультатно. Голод вновь давал о себе знать, и они в который раз облепляли неподвижное тело. Тело, которое когда-то было человеком.

Эта мысль не покидала Эрику с начала лета. Она тщательно взвешивала все «за» и «против», потом наконец решалась — и каждый раз откладывала. Останавливалась у лестницы. Ну да, конечно, все можно объяснить, отговорок сколько угодно — суета после свадьбы, Анна с детьми, в доме сплошной хаос… но себя не обманешь. Она просто-напросто боялась. Боялась ворошить прошлое… вполне могло выплыть что-то, о чем она предпочла бы не знать.

Эрика чувствовала, как у Патрика на языке вертится вопрос: почему бы тебе не разобраться с этой историей, просмотреть тетради, по крайней мере? Но он так этот вопрос и не задал, а задал бы — ей было бы нечего ответить. Что-то ее пугало… скорее всего, не хотелось разрушать уже сложившиеся привычные представления о своей семье. Воспоминания о матери… Не сказать, чтобы они были чересчур уж теплыми, но она с ними сжилась. Скорее всего, на чердаке найдутся только дополнительные подтверждения: да, так оно все и было. Но Эрика боялась, что привычная картина окружающего ее мира, привычные воспоминания и привычные оценки — все рухнет, и придется осмысливать новую реальность, мириться, сживаться, искать новые объяснения и новые ценности… все новое. Все станет другим. И как она будет жить?

Но сегодня она решилась. Вдохнула, выдохнула — и поставила ногу на первую ступеньку чердачной лестницы. Снизу доносился заливистый смех Майи — должно быть, Патрик, как всегда, подбрасывал ее в воздух. Почему-то детский смех подействовал на Эрику успокаивающе. Она поднялась еще на одну ступеньку и загадала — если ступенька скрипнет, она откажется от всего предприятия. Нет, не скрипнула. Еще пять ступенек — и Эрика на чердаке.

Здесь было тихо. Пыль с открытого люка еще висела в воздухе. Они с Патриком порой подумывали — чердак можно переоборудовать, сделать мансарду. Когда Майя подрастет, у нее будет в доме свой угол. Сейчас-то чердак выглядел таким же, каким оставили его когда-то строители, — плохо обструганные широкие доски пола, торчащие балки, будто шпангоуты старинного корабля, повсюду свалено барахло — елочные украшения в ящиках, старая обувь и чемоданы, ползунки и комбинезончики Майи, из которых она выросла, и прочее, и прочее… Все это наверняка никогда не понадобится, а выкинуть почему-то жалко.

Сундук стоял у торцевой стены — старый, обитый по краям жестью, деревянный сундук. У Эрики осталось смутное детское воспоминание — кажется, такие сундуки назывались «американский коффер». Она присела на корточки, провела рукой по крышке и, почему-то не дыша, открыла замок. На нее пахнуло застоявшимся воздухом. Она сморщила нос — интересно, что это за запах? Чем может пахнуть в закрытом сундуке? Скорее всего, плесень, решила Эрика, и у нее тут же зачесалось в голове.

Она прекрасно помнила, как они с Патриком в первый раз открыли этот сундук. Детские рисунки — ее и Анны, какие-то поделки, принесенные домой с уроков труда. Странно, что мать их сохраняла, — ее, как казалось Эрике, совершенно не волновали их детские достижения. Она вспомнила, как начала доставать из сундука вещь за вещью — медленно, аккуратно раскладывая их на полу. То, что ее заинтересовало, лежало на самом дне, она это помнила.

Осторожно достала детскую рубашечку. Совсем крошечная… Пощупала ткань — что-то вроде батиста. Когда-то рубашка была белой, но пожелтела от старости. И эти пятна… Тогда она решила, что это ржавчина, но быстро сообразила — нет, не ржавчина. Высохшая кровь. Ее опять поразил этот нелепый, леденящий душу контраст — крошечная рубашонка с пятнами крови. Как она здесь оказалась? Чья это рубашка? И что заставило мать сохранить ее, не выкинуть сразу? Мало ли что, ребенок порезался, кровь пошла носом… не такое уж событие, чтобы годами хранить окровавленную рубашку.

Эрика отложила ее в сторону. Тогда, в первый раз, в сундуке лежал еще один памятный предмет, единственное, что она вынула сразу, и теперь его тут не было. В испачканную кровью детскую рубашку раньше была завернута нацистская медаль. Эрика удивилась своей реакции — у нее пересохло во рту, сердце забилось быстрее, перед глазами замелькали кадры бесчисленных документальных фильмов. Что делает нацистская медаль здесь, в Фьельбаке? В ее доме, среди вещей, принадлежащих не кому-то, а ее матери? Она хотела тут же сунуть медаль назад в сундук, но Патрик убедил ее, что находку следует показать экспертам: может быть, удастся что-то понять. Она неохотно согласилась. Внутренний голос нашептывал ей: сунь эту чертову медаль назад и забудь. Но любопытство взяло верх, и в начале июня она отнесла медаль к специалисту по истории Второй мировой войны. Теперь осталось дождаться экспертизы — может быть, удастся что-то выяснить о происхождении нацистской награды и как она попала в Фьельбаку.

Но больше всего Эрику интересовали четыре синие тетради на самом дне сундука. Она еще в первый раз сразу узнала почерк матери — характерный острый почерк с наклоном вправо, хотя немного покруглее, почти ученический. Но тогда что-то ее остановило, а сейчас Эрика достала все четыре тетради и положила на пол. На обложках было старательно и крупно выведено: ДНЕВНИК. Дневник матери… Она сама не знала, как определить свои ощущения. Любопытство? Возбуждение? Нетерпение? Да, конечно… но и страх, сомнения и неприятное чувство, будто она подглядывает за чужой жизнью. Есть ли у нее такое право? Право влезать в сокровенные мысли и чувства своей матери? Дневник — это дневник, он не предназначен для посторонних глаз. Мать писала не для того, чтобы кто-то, тогда или после, совал нос в ее секреты. И уж во всяком случае, не ее дочь. Но Эльси умерла, и спросить разрешения было не у кого. Она сама должна решить, как поступить с дневниками матери.

— Эрика? — Чересчур громкий голос Патрика прервал ее мысли.

— Да-а?

— Гости уже собираются!

Она посмотрела на часы. Господи, уже три! Сегодня Майе исполняется год, должны прийти самые близкие — родственники и друзья. Патрик, должно быть, решил, что жена заснула здесь, на чердаке.

— Иду! — Эрика отряхнула пыль, подумав, взяла тетради и рубашку под мышку и спустилась вниз.

Из гостиной на первом этаже уже доносился многоголосый веселый шум.

— Прошу, прошу, добро пожаловать! — Патрик отошел в сторону, пропуская гостей.

Юхан и Элизабет, пара, с которой они познакомились через детей — у них был сын в том же возрасте, что и Майя, со звучным именем Вильям. Увидев Майю, тот издал победный клич, потопал к предмету своего обожания и, не медля ни секунды, с ловкостью хоккеиста НХЛ свалил девочку на пол. Она горько заплакала, а родители подхватили сияющего Вильяма на руки.

— Знаешь, парень, так не годится, — с деланой серьезностью сказал Юхан своему любвеобильному отпрыску. — С девушками надо обращаться деликатно.

— А тебе не кажется, что его стиль ухаживания напоминает твой? — засмеялась Элизабет и удостоилась укоризненного взгляда мужа.

— Ладно, не ной, малышка, ничего страшного не случилось. — Патрик поднял плачущую дочь на руки и крепко обнял.

Майя мгновенно перестала плакать, пару раз всхлипнула и улыбнулась. Патрик поставил ее на пол и подтолкнул к обидчику.

— Посмотри-ка, что Вильям тебе принес! Пакет!

Магическое слово тут же возымело действие. Юхан поставил сына на пол, и тот с величайшей серьезностью протянул Майе перевязанный красивой кудрявой ленточкой сверток. Поскольку дети еще не достигли совершенства в искусстве хождения, дарителю оказалось трудно совместить вручение пакета с удержанием равновесия — со всего маху он хлопнулся на попу и собрался было заплакать, но, увидев сияющую мордашку Майи, тут же забыл про боль. Правда, судя по всему, она была не так уж и сильна — памперсы служат неплохими амортизаторами.

— Йи-и-и! — воскликнула Майя и начала дергать за ленточку.

Из этого, естественно, ничего не вышло, губы ее задрожали, и Патрик поспешил на помощь. Он развязал сверток, и на свет божий появился серый плюшевый слоник. Девочка прижала его к груди и начала от восторга перебирать ножками, что привело к тому же результату — Майя тоже приземлилась на попу, но ловко и изящно, как будто так и было задумано. Ее поклонник подошел и начал гладить слоника. Именинница издала ревнивый вопль, но Вильям, очевидно, истолковал его как поощрение и продолжил свои попытки. Явно назревал конфликт.

— Время выпить кофе, — сказал Патрик.

Он поднял Майю на руки и пошел в гостиную, Вильям с родителями последовали за ним. Мальчика посадили перед большим ящиком с игрушками, и мир был восстановлен, по крайней мере, на время.

— Всем привет! — Эрика сбежала по лестнице, пообнималась с гостями и погладила Вильяма по голове.

— Кому кофе? — крикнул Патрик из кухни и получил в ответ единогласное «мне!».

— И как ты себя чувствуешь в качестве жены? — Юхан улыбнулся и обнял Элизабет за плечи.

— Спасибо, как всегда. Разве что Патрик упрямо называет меня «женкой». Может быть, посоветуете, как отучить его от этого? — Эрика подмигнула приятельнице.

— Как-как… Не сдаваться, вот как. Постепенно «женка» станет «господином генералом». Так что не беспокойся… Кстати, где Анна?

— Она у Дана, они теперь живут вместе… — Эрика многозначительно подняла брови.

— Легки на подъем. — Элизабет тоже подняла брови: нормальная реакция на нормальную сплетню.

В дверь позвонили. Эрика вскочила.

— Это наверняка они. Или Кристина…

Имя Кристины она произнесла так, словно у нее во рту были кусочки льда. После свадьбы отношения со свекровью постепенно становились все более и более натянутыми. Главной причиной было настойчивое желание Кристины отговорить Патрика брать четырехмесячный отпуск по уходу за ребенком. «Как ты можешь! Ты должен думать о карьере!» Но Патрик уговорам матери не поддался — наоборот, чем больше она нажимала, тем он упорнее настаивал, что всю осень дочкой будет заниматься он и только он.

— Привет! Я не ошиблась? Это здесь, кажется, у кого-то день рождения? — донесся из прихожей голос Анны.

У Эрики стало тепло на душе — как всегда, когда она слышала веселый голос младшей сестры. Много лет этих радостных ноток было не слышно, но теперь Анна влюблена и счастлива.

Поначалу Анна очень переживала, что объектом ее любви оказался именно Дан. Но Эрика только посмеялась: ее собственные отношения с Даном закончились давным-давно, целую вечность назад. Конечно, такая рокировка казалась немного странной, но не более. Куда важнее было другое: к Анне вернулось хорошее настроение.

— А где моя любимица? — пророкотал огромный светловолосый Дан, заглядывая в комнату.

Между ним и Майей был настоящий роман: едва заслышав голос Дана, девочка тут же появилась в прихожей и двинулась к нему, протягивая ручонки.

— Ки-и?

Эрика была готова поклясться, что в Майином восклицании прозвучали отчетливые вопросительные интонации. Девчушка, очевидно, начала что-то понимать насчет дня рождения и связанных с этим событием преимуществ.

— А как же, а как же! — Дан кивнул Анне.

Та протянула Майе большой розовый пакет, перевязанный серебряной ленточкой.

Именинница немедленно высвободилась из объятий Дана и приступила к вскрытию. На этот раз ей помогала Эрика, и вскоре в руках у Майи оказалась большая кукла с закрывающимися глазами.

— Ука! — счастливо выдохнула девочка, изо всех сил обняла куклу и потопала к Вильяму хвастаться.

Новый звонок в дверь — пришла Кристина. Эрика терпеть не могла манеру свекрови — обозначить свое появление коротким символическим звонком и, не дожидаясь ответа, вломиться в прихожую.

Процедура разворачивания пакета повторилась снова, но на этот раз успех был, мягко говоря, скромным. Майя задумчиво посмотрела на стопку тряпок и заглянула в пакет еще раз — нет ли там чего-нибудь более интересного.

— Я в последний раз обратила внимание, что она выросла из своих кофточек, а вчера в «Линдексе» была распродажа, три по цене двух. — Кристина довольно улыбнулась. Реакцию внучки она просто-напросто не заметила.

Эрика с трудом сдержала желание произнести сентенцию на тему, что только законченный идиот дарит тряпки годовалому младенцу. Не только Майя разочарована, но свекровь ухитрилась воткнуть шпильку и ей, Эрике: ясное дело, она настолько плохая мать, что не в состоянии следить за гардеробом своего ребенка.

— Настал час торта! — У Патрика было идеальное чутье, когда следует перевести разговор на другие рельсы.

Эрика сдержалась, и они проследовали в гостиную. Сейчас должна была начаться главная церемония дня — торжественное задувание свечей на торте. «Свечей…» Громко сказано — свечка была всего одна, по числу прожитых именинницей лет. Майя, по-видимому, осознавала серьезность процедуры — прежде чем дунуть, она несколько раз надувала на пробу щеки, но все равно не получилось: она щедро оросила торт брызгами слюны, а свечка продолжала гореть как ни в чем не бывало. При следующей попытке Патрик дунул у нее из-за плеча, и цель была достигнута. А когда все запели традиционную песню в честь новорожденной «жить ей и жить ей, жить ей и жить ей, жить ей и жить ей до старости лет», у Эрики к горлу подкатил комок. Исподтишка посмотрела на Патрика — тот тоже тронут. Их крошке исполнился год. Она уже бегает, хлопает в ладоши, когда слышит заставку «Булибумбы», самостоятельно ест, награждает родителей поцелуями, мокрее которых не сыщешь во всей Северной Европе, и обожает весь мир. Эрика улыбнулась Патрику, и он улыбнулся ей в ответ. Жизнь прекрасна.

Мельберг тяжело вздохнул. В последнее время он часто вздыхал. Весенние неудачи не выходили из головы. Хотя удивляться было нечему, сам и виноват — расслабился, потерял контроль, позволил себе плыть по течению. Такое не проходит безнаказанным. Кто-кто, а он-то должен был это понимать. Ну что ж, хороший урок на будущее. Он не из тех, кто повторяет ошибки.

— Бертиль? — раздался настырный голос Анники из приемной.

Отработанным элегантным жестом он откинул со лба волосы и неохотно поднялся. Не так много было женщин на свете, кто мог бы ему приказывать, но Анника Янссон как раз принадлежала к этой группе. С годами он даже начал испытывать к ней уважение — и тут она, пожалуй, одна составляла всю категорию подобных людей. Весной в отделе все время работали какие-то бабы, и ничего хорошего из этого не вышло. А теперь еще одна… Он опять вздохнул. Неужели так трудно найти нормального парня в полицейской форме? Но нет, начальство упрямо посылало на замену Эрнсту Лундгрену каких-то девиц. Тридцать три несчастья.

Внезапно из приемной послышался собачий лай. Неужели Анника опять привела на работу одного из своих питомцев? Он ведь уже говорил с ней на эту тему.

Но нет, это был вовсе не один из несчетных лабрадоров Анники. В приемной стояла маленькая темнокожая женщина, а на поводке у нее вертелся большой лохматый пес неопределенного цвета и породы.

— Я его нашла прямо у вашего подъезда, — сказала посетительница с заметным стокгольмским акцентом. — Совсем молодой, почти щенок.

— Вот как! И что он здесь делает? — неласково произнес Бертиль и повернулся, чтобы уйти.

— Это Паула Моралес, — поспешила вставить Анника.

Бертиль остановился. Ясное дело, имя звучит на испанский манер. Но какая же она маленькая, пальцем перешибешь. А взгляд — как у чемпиона мира по боксу.

— Рада познакомиться. — Она протянула ему руку. — А песик бегал сам по себе. Ничей, судя по всему. Или такой хозяин, что лучше бы его совсем не было…

Все это она произнесла таким не терпящим возражений тоном, что Бертиль мысленно поинтересовался, куда же она клонит.

— Так оставьте его где-нибудь, — предложил он.

— В этом городе подходящего места нет. Здесь никто не заботится о бездомных собаках. Анника мне уже сказала.

— Разве нет? — на всякий случай спросил Мельберг.

Анника покачала головой: нет. И не было.

— Ну что ж… возьмите его к себе. — Он сделал попытку отстраниться от песика, прижавшегося к его ноге.

Тот, видимо, понял это как приглашение поиграть и улегся на его правый башмак.

— Взяла бы, если бы могла. У нас есть собака, и она терпеть не может конкурентов. — Взгляд Паулы оставался таким же требовательным, если не сказать грозным.

— А ты, Анника? Тебе-то все равно — собакой меньше, собакой больше, — чуть ли не просительно сказал Мельберг.

Черт их всех подрал, почему он вынужден заниматься такой ерундой! Начальник он здесь или кто?

Анника отрицательно покачала головой.

— Мои привыкли только друг к другу. С чужаком ничего не выйдет.

— Вы его и возьмете, — неожиданно решила Паула и протянула Бертилю поводок.

От неожиданности Мельберг его взял. Пес еще тесней прижался к нему и заскулил.

— Вы же видите, вы ему понравились.

— А он мне? Я же не могу… у меня нет этих… — Мельберг никак не мог придумать подходящую реплику.

— У тебя же нет никаких зверей дома! Пусть поживет пару дней, а я поспрошаю, может, найдется кто-то. Наверное, он просто потерялся, откуда же тогда поводок? А нет, так найдем ему хозяина. Не можем же мы просто выбросить его на улицу. Еще под машину попадет.

Мельберга последний аргумент почему-то тронул.

— Ладно, — буркнул он, — возьму этого крокодила… но только на пару дней, не больше. И вымой его, иначе и на порог не пущу! — Он погрозил Аннике пальцем.

— Никаких проблем! — воскликнула Анника с облегчением. — Пошли в душ, зверушка! — Она приняла у начальника поводок и добавила: — Спасибо, Бертиль.

— Чтобы он блестел, когда я его увижу в следующий раз, — проворчат Мельберг. — Иначе, как сказано, от ворот поворот!

Он вышел из приемной и с грохотом захлопнул за собой дверь. Анника и Паула переглянулись и засмеялись. Пес весело тявкнул, подошел к батарее и постучал по ней хвостом — наверное, на улице было слышно.

— Желаю приятного времяпрепровождения! — Эрика помахала Майе, но дочь не заметила — была увлечена мультиком.

— Еще бы! — Патрик чмокнул Эрику в щеку. — Несколько месяцев можешь за нас не беспокоиться.

— Звучит так, словно я отправляюсь за тридевять земель. — Эрика засмеялась. — Не так-то легко от меня избавиться. Для начала увидимся за ланчем.

— А ты сможешь работать дома? Наверняка будешь все время отвлекаться…

— Попробую. А ты просто вообрази, что меня нет.

— Никаких проблем. Как только ты закроешь за собой дверь кабинета — считай, что перестала для меня существовать. — Он подмигнул.

— Посмотрим, посмотрим. — Эрика поставила ногу на ступеньку. — Во всяком случае, попробовать можно. Иначе придется арендовать офис.

В кабинет она поднялась со странным чувством. Целый год она провела дома с Майей. Ей уже начинало казаться, что она не дождется этого дня, когда сможет наконец передать эстафету Патрику и заняться взрослыми делами. Она до смерти устала от площадок, песочниц и детских телевизионных программ. В конце концов, песочный пирожок вряд ли мог сыграть роль удовлетворительного стимула для интеллектуальной деятельности, даже если был близок к совершенству. Как бы она ни любила свою дочь, необходимость в сотый раз петь песенку «Имсе-Вимсе-паучок» приводила ее в бешенство. Пусть теперь Патрик поет.

Эрика устроилась на стуле поудобнее и нажала на кнопку, наслаждаясь знакомым жужжанием вентиляторов. Сдача ее новой книги о громких убийствах последних лет назначена на февраль, и за лето она успела собрать почти все нужные материалы, так что теперь оставалось только засесть за компьютер и писать. Она открыла «Word», нашла документ под названием «Элиас» (имя первой жертвы серийного убийцы) и приготовилась работать. В дверь осторожно постучали.

— Извини, что беспокою. — Патрик был явно смущен. — Не могу найти комбинезон.

— В сушильном шкафу.

Патрик молча кивнул и закрыл дверь.

Эрика пробежала пальцами по клавиатуре — даже после недели простоя навыки быстрой печати слабели. Опять стук в дверь.

— Еще раз извини, скоро оставлю тебя в покое… но как одевать Майю? На улице довольно прохладно, но она так легко потеет… Как бы не простудилась, если переборщить с одеждой. — Патрик глуповато улыбнулся.

— Надень на нее синий свитерок и пару колготок под комбинезон… и тонкую шапочку.

— Спасибо.

Дверь закрылась. Эрика начала было писать, но тут из гостиной донесся дикий рев. Послушав две минуты, она вздохнула и спустилась.

— Я помогу… Одевание — не наша сильная сторона.

— Спасибо, я заметил… — У Патрика на лбу выступили капли пота.

Майя была разъярена, отчего силы ее удесятерились, и бороться с ней было вовсе не легко.

Через пять минут девочка постепенно успокоилась и дала себя одеть, хотя и продолжала дуться.

— Погуляйте подольше, маме надо поработать.

— Извини, конечно… Наверное, понадобится несколько дней, чтобы освоить все эти процедуры. — Патрик выглядел явно смущенным.

— Я понимаю, — успокоила его Эрика и плотно захлопнула за ними дверь. Налила себе большую чашку кофе из термоса и решительно поднялась в кабинет. Наконец-то.

— Ш-ш-ш… Что ты так кричишь?

— Да брось ты… Мамаша сказала, они оба уехали. Все лето почту никто не брал, она еще с июня время от времени освобождает их почтовый ящик. Так что можешь хоть обкричаться.

Маттиас засмеялся, но, похоже, приятель продолжал сомневаться. Этот старый дом почему-то казался Адаму жутковатым, а тем более сами старики. Маттиас может говорить все, что ему хочется, но осторожность надо соблюдать.

— И как ты собираешься туда проникнуть?

В голосе его прозвучала какая-то жалкая нотка, и он тут же себя за это возненавидел. Ему часто хотелось быть похожим на Маттиаса. Смелый, отчаянный, ничего не боится — иногда до безрассудства. Но таким уж он был, и самые лучшие девочки доставались тоже ему.

— Найдем способ. Как правило, он находится.

— Понятно… У тебя, очевидно, большой опыт взломщика. — Адам засмеялся, стараясь не производить при этом шума. Почти беззвучно.

— Я много чего делал такого, что тебе даже и не снилось, — сказал Маттиас слегка надменно.

Ну да, конечно, подумал Адам, но возражать не стал. Если Маттиас хочет казаться круче, чем есть на самом деле, — ради бога. В спор с ним он вступать не собирался.

— Как ты думаешь, что у него там? — с горящими глазами спросил Маттиас.

Они крались вокруг дома — должно же что-то быть, дверь или щель в подвал, ну хоть что-нибудь…

— Откуда мне знать! — Адаму все меньше и меньше нравилось затеянное предприятие.

— Наверняка какие-нибудь крутые нацистские цацки! — Маттиас все сильнее возбуждался с каждой минутой, а может, сам себя подогревал.

С тех пор как они делали эту школьную работу о войсках СС, в него точно бес вселился. Он прочитал кучу книг о Второй мировой, о нацизме… А когда узнал, что их сосед всего-то через дом — известный эксперт по Третьему рейху, соблазн пересилил осторожность.

— А может быть, он ничего такого дома и не держит, — попытался Адам охладить пыл приятеля. Впрочем, он прекрасно знал, что из этого ничего не выйдет. — Папа сказал, старик раньше преподавал историю, так что никаких цацек может и не быть. Книги там, газеты… ну и все такое.

— Скоро узнаем! — Глаза у Маттиаса заблестели. — Смотри! Окно не заперто!

Адам с тоской понял, что Маттиас прав. В самом деле, окно на торцевой стене было закрыто неплотно. А он-то втайне надеялся, что дом окажется неприступным.

— Надо что-то просунуть в щель. — Маттиас огляделся. — А вот и решение.

Он поднял с земли отвалившийся оконный крючок.

— Посмотрим. — Он поднял крючок над головой, просунул в щель и попробовал нажать, действуя как рычагом. Рама не сдвинулась с места. — Черт, должно получиться! — От усердия он даже высунул язык.

Это было трудно — стоя чуть не на цыпочках и подняв руки над головой, жать изо всех сил на крючок. Начинающий взломщик даже задохнулся, но под конец ему удалось чуть-чуть сдвинуть раму. Крючок вошел на пару сантиметров глубже.

— Это будет выглядеть как взлом! — прошипел Адам, но Маттиас словно не слышал.

— Теперь посмотрим на это чертово окно. — Маттиас надавил еще раз. — Йес! — Он победно потряс кулаком и повернулся к Адаму. — Теперь ты должен мне помочь туда залезть.

— Подожди, наверняка в сарае есть лестница или табуретка…

— К черту табуретку! Помоги мне забраться, а я тебя потом втащу.

Адам послушно встал спиной к стене и сцепил руки. Каблук Маттиаса врезался в ладонь. Это было довольно неприятно, но Адам преодолел боль и поднял приятеля на уровень груди.

Маттиас подтянулся, ухватился за что-то, взобрался еще выше и наконец поставил ногу на подоконник. Сморщил нос — чем это так воняет? Маттиас отодвинул гардину, поднял рулонную штору и огляделся. Похоже на библиотеку, но в комнате полумрак, все остальные шторы опущены.

— Здесь вонь в двести лошадиных сил! — Зажимая пальцами нос, он выглянул наружу.

— Ну и наплюй, — с надеждой предложил Адам снизу.

— Ну да, как же! Для того и лезли, чтобы сразу смыться. Веселье только начинается… Давай руку!

— А ты удержишь?

— Неужели нет? Давай, давай! — Адам поднял руку, и Маттиас потянул изо всех сил.

Оказалось, это далеко не так просто, как он себе представлял, но Адаму в конце концов удалось ухватиться за подоконник, и Маттиас спрыгнул на пол, чтобы освободить ему место. Под ногами что-то тихо захрустело — в полутьме не разглядеть что. По звуку — засохшие цветочные лепестки.

— Что за черт! — У Адама тоже захрустело под ногами. — Боже, какая вонь!

— Я же говорил! — весело подтвердил Маттиас. Он уже немного принюхался и меньше замечал тяжелый запах в комнате. — Теперь посмотрим, чем старикан нас порадует.

— А если кто-то увидит?

— Ты что, сбрендил? Кто нас увидит? Подними же шторы наконец!

Адам поднял рулонные шторы — одну за другой. Труд невелик — нажал кнопку, и те с жужжанием улетают вверх. В комнате стало светло.

— Ничего комнатка! — Маттиас с восхищением огляделся.

Помещение и в самом деле показалось им огромным. Все стены заняты книжными шкафами и полками — от пола до потолка. В углу у небольшого журнального столика — два кожаных кресла. В дальнем конце — гигантский письменный стол, а около него — старинный вращающийся стул с высокой спинкой. Адам шагнул вперед, но хруст под ногами заставил его остановиться. На этот раз они поняли, в чем дело.

— Вот это да… — прошептал Адам в изумлении.

Весь пол был усеян дохлыми мухами. Мухи валялись и на подоконниках. Ребята невольно вытерли руки о штанины.

— Фу, какая мерзость! — Физиономию Маттиаса исказила гримаса отвращения.

— Откуда их столько? — Адам уставился на пол.

Он, разумеется, видел американский сериал о судебных медиках, и вывод напрашивался сам собой. Дохлые мухи, запах… Он отбросил эту дикую мысль, но не мог оторвать глаз от стула, развернутого к ним спинкой.

— Маттиас?

— Да? — Его приятель тщетно пытался найти в сугробах дохлых мух место, куда можно было бы поставить ногу.

Адам не ответил. Он медленно двинулся к столу. Что-то внутри его подсказывало — лучше повернуться и исчезнуть из этого дома. Выпрыгнуть из окна и бежать куда глаза глядят. Но любопытство пересилило — ноги сами несли его вперед.

— Чего тебе? — переспросил Маттиас, но тут же осекся, увидев напряженное, покрытое каплями пота лицо Адама.

Тот протянул дрожащую руку к стулу. Кожа обивки была прохладной на ощупь. Он толкнул спинку и отошел на шаг назад. Стул начал поворачиваться… За спиной Адам услышал странные звуки — у Маттиаса началась неудержимая рвота.

Внимательные карие глаза отслеживали каждое его движение. Мельберг пытался сделать вид, что этого не замечает, но успеха не достиг. Пес не отходил ни на шаг и не сводил с него обожающего взгляда. Наконец Мельберг сдался, достал из нижнего ящика письменного стола кокосовое печенье и кинул на пол. Через две секунды печенья как не бывало, и Мельбергу показалось, что пес ему улыбнулся. Конечно, показалось. Ладно, по крайней мере, чистенький. Анника постаралась на славу — часа полтора мыла его с шампунем. И все равно Бертилю не особенно понравилось, когда сегодня утром он обнаружил пса в постели. Прямо у себя под боком. Блох простым шампунем не выведешь. Мысль, что шерсть собаки кишит крошечными злобными насекомыми, которые только и ждут удобного момента, чтобы на него наброситься, выводила Мельберга из себя. Впрочем, Анника поклялась, что никаких нежелательных форм жизни у щенка она не обнаружила. Но спать в одной постели с собакой — уж извините. Больше он этого не допустит.

— И как же мы тебя назовем? — спросил он у пса, подумав при этом, каким идиотом выглядит со стороны: надо же, солидный человек, полицейский, в служебном кабинете всерьез беседует с четвероногой шавкой!

Но имя надо придумать. Он огляделся в надежде найти какую-нибудь подсказку. Но в голову лезли только глупые, банальные имена: Фидо, Лудде… Нет, это все не пойдет. Вдруг он хохотнул — его посетила блестящая мысль. Если говорить по совести, ему не хватало Лундгрена, не то чтобы очень, но так, самую малость. Он, конечно, вынужден был его уволить, но… почему бы не назвать пса Эрнстом? В этом есть определенный юмор… Он снова хохотнул.

— Эрнст… что скажешь, старина? Звучит неплохо, а? — Мельберг достал из ящика еще одно печенье.

Конечно же, став Эрнстом, псина заслужила поощрение. А если разжиреет… ладно, не его, Бертиля Мельберга, забота. Через пару дней Анника наверняка найдет желающих взять пса, и тогда не будет иметь ровно никакого значения, сожрал он одно печенье или два.

От резкого телефонного звонка щенок подпрыгнул, как показалось Бертилю, всеми четырьмя лапами, и даже он сам вздрогнул.

— Бертиль Мельберг.

Он сначала не понял, о чем речь, — голос в трубке был такой взвинченный, на грани истерики, что он смог различить только отдельные слова.

— Извините, но вам придется говорить помедленнее. Повторите еще раз, что вы сказали…

Наконец он понял, и брови сами собой поползли вверх.

— Труп? Где труп?

Мельберг выпрямился на стуле. Пес, которого теперь звали Эрнстом, подражая хозяину, тоже выпрямился и навострил уши. Мельберг быстро записал адрес в блокноте и закончил разговор, крикнув только:

— Оставайтесь на месте. Никуда ни шагу! — Он вскочил со стула.

Эрнст, словно передразнивая его, тоже вскочил и завилял хвостом.

— А ты побудешь дома! — В голосе Мельберга прозвучали несвойственные ему авторитарные нотки.

Пес, к его удивлению, послушался и замер, ожидая дальнейших инструкций.

— Место! — вспомнил Бертиль стандартную команду и показал щенку на принесенную Анникой огромную корзину в углу комнаты.

Новоиспеченный Эрнст неохотно поплелся в угол, улегся в корзину и, положив голову на лапы, грустно уставился на хозяина, чем немало польстил его самолюбию — хоть одна душа беспрекословно выполняет его распоряжения. Вдохновленный этим послушанием, Бертиль пошел по коридору, крича, как кондуктор в поезде, всем и никому:

— Поступило заявление — найден труп! Поступило заявление — найден труп!

Из трех дверей мгновенно высунулись головы — тоже три, по числу дверей: рыжая — Мартина Мулина, седая — Йосты Флюгаре и угольно-черная — Паулы Моралес.

Мартин среагировал быстрее всех.

— Труп? — переспросил он и вышел в коридор.

Из двери в приемную появилась Анника.

— Позвонил какой-то подросток. Они с другом валяли дурака и влезли в дом между Фьельбакой и Гамбургсундом. Думали, хозяин уехал. И наткнулись на труп.

— Владельца? — спросил Йоста.

Мельберг пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я велел им оставаться на месте, так что надо выезжать сразу. Мартин! Ты с Паулой в первой машине, мы с Йостой во второй.

— А может быть, Патрику позвонить? — осторожно предложил Йоста.

— Кто это — Патрик? — Паула переводила взгляд с Йосты на Мельберга.

— Патрик Хедстрём, — пояснил Мартин. — Тоже наш, только сейчас он в отпуске по уходу за ребенком.

— Никакому Хедстрёму звонить не надо, — сказал Мельберг и презрительно хмыкнул. — Я же на месте, — важно добавил он и, стараясь выглядеть энергичным, быстрым шагом пошел в гараж.

— Буль-буль, — пробормотал Мартин и поймал на себе удивленный взгляд Паулы. — Ладно, забудь! — И, не удержавшись, добавил: — Придет время — поймешь.

Паула решила больше не спрашивать. И правда, подумала она, в свое время разберусь.

Эрика тяжело вздохнула. Теперь в доме было тихо. Даже слишком тихо. В течение года слух был настроен улавливать малейший писк, малейшее хныканье, а теперь царила полная, оглушительная, тревожная тишина. Курсор так и мигал на первой строчке не начатого, хотя уже озаглавленного и даже сохраненного документа. За полчаса она не напечатала ни одной буквы — в голове царила полная пустота. Эрика просмотрела свои заметки, потом начала перелистывать копии статей, сделанные за лето. После изнурительной переписки ей удалось наконец заказать свидание с главной героиней этого шумного дела, убийцей, но не раньше чем через три месяца. Пока придется исходить из архивных материалов. Беда в том, что у нее не было ни одной мысли, а если и были, то настолько смутные, что оформить их в слова не представлялось никакой возможности. Ею постепенно овладела паника, знакомая, наверное, всем пишущим. Куда подевались слова? Может, она написала уже все, что ей положено, выбрала свою квоту и больше ничего и никогда не сумеет создать? Логика подсказывала ей, что это не так, что похожее чувство она испытывала всякий раз, начиная новую книгу, но паника и логика несовместимы. Каждый раз одна и та же история. Что-то вроде родов, но сегодня дело шло особенно туго.

Она рассеянно сунула в рот ириску «Думле» и покосилась на синие общие тетради на краю стола рядом с компьютером. Записи матери… Эрика никак не могла решиться начать их читать, разрываясь между любопытством и страхом узнать что-то неприятное, что перевернет ее жизнь. Наконец она протянула руку, взяла первую тетрадь и взвесила на ладони. Тонкая и легкая… примерно такие же были у них в начальной школе. Она осторожно провела по тетради рукой. Фиолетовые чернила с годами выцвели, но характерный золотистый блеск сохранился. «Эльси Мустрём». Девичья фамилия матери. Потом она вышла замуж за отца Эрики и стала Фальк.

Эрика медленно открыла тетрадь. Страницы были разлинованы тонкими голубыми линиями. В самом верху стояла дата: «3 сентября 1943 года».

Неужели эта война никогда не кончится?

~~~

Фьельбака, 1943 год

Неужели эта война никогда не кончится?

Эльси грызла ручку со вставным пером и никак не могла придумать, что писать дальше. Как выразить свои мысли о войне, именно ее мысли, которые приходят в голову только ей и никому больше? Она никогда до этого не вела дневник и даже не могла бы сказать, откуда взялось это желание. В один прекрасный день возникла потребность изложить на словах все, что она думает об их насколько обыденной, настолько и странной жизни.

Она почти уже и не помнила начала войны — сейчас ей было тринадцать, скоро четырнадцать, а тогда только девять. К тому же и помнить было особенно нечего — поначалу война давала о себе знать только в разговорах и поведении взрослых: они прилипали к радиоприемникам, обсуждали новости, настроение было тревожное и приподнятое. Всем страшно, но и интересно. А жизнь, ежедневная, практическая жизнь почти не менялась. Баркасы, как и до войны, уходили в море и возвращались, улов был то хорошим, то плохим. А на берегу женщины занимались теми же делами, что и их матери, и матери их матерей, и матери матерей их матерей. Как и в незапамятные времена, надо было рожать детей, стирать белье, прибираться в доме, готовить еду. Бесконечный кругооборот, бесконечно повторяющийся цикл рождений и смертей, а теперь война грозила его нарушить. Такая угроза придавала жизни остроту и интерес, и девочка это чувствовала еще тогда, в начале войны. А теперь, когда война подошла почти к их порогу, и подавно.

— Эльси! — Голос матери с первого этажа.

Девочка поспешно закрыла тетрадь и сунула в верхний ящик своего крошечного письменного стола у окна. Сколько часов она просидела за этим столом — не сосчитать. Встала, расправила складки на платье и сбежала вниз.

— Эльси, мне нужна твоя помощь. Принеси воды.

Мать выглядела очень уставшей. Все лето они провели в этой маленькой комнатке в полуподвале — дом сдавали в аренду дачникам. В условия аренды входили также уборка, готовка — в общем, они играли роль прислуги при гостях. Как раз в это лето гости попались особо требовательные — адвокат из Гётеборга с женой и с тремя неуправляемыми детьми. Хильма, мама Эльси, металась с утра до ночи. Надо было то стирать их одежду, то готовить коробки с едой для лодочной прогулки, бегать в магазин, варить и жарить — и при этом никто не снимал с нее ответственности за ее собственное хозяйство.

— Посиди немножко, мама, — сказал Эльси ласково и положила руку ей на плечо.

Мать вздрогнула — в их семье было не особенно принято прикасаться друг к другу, но через секунду выражение лица ее смягчилось, она благодарно накрыла руку Эльси своей огрубевшей от работы ладонью и тяжело опустилась на стул.

— Да… слава богу, уехали. Ну и народ! «Не будете ли вы, Хильма, так добры… Не могли бы вы, Хильма, представить себе, что вы могли бы…» Сказали бы лучше, сделай, мол, то-то и то-то. — Хильма передразнила их певучие интонации и прикрыла рот рукой — в их кругу не было принято высмеивать господ. Важно знать свое место.

— Я понимаю, как ты устала. С ними и правда нелегко. — Эльси налила воду в кастрюлю и поставила на плиту.

Когда вода закипела, она насыпала кофейного суррогата, налила в кружку и протянула матери. Плеснула и себе немного.

— Сейчас принесу воду, только давай сначала выпьем по глоточку кофе.

— Ты добрая девочка, Эльси. — Мать отхлебнула глоток отвратительного желудевого напитка.

Вообще она любила пить из блюдца, зажав в зубах кусочек сахара, но сахар надо было экономить, да и варево в кружке мало напоминало настоящий кофе.

— Отец не говорил, когда вернется? — спросила Эльси и прикусила язык.

В эти времена такой вопрос звучал довольно нелепо. Совсем недавно «Экерё» был торпедирован и пошел на дно вместе с экипажем, после чего вопрос о возвращении приобрел совершенно новый смысл. Но работа есть работа. Выбора нет. Грузы надо доставлять, сети надо ставить и выбирать. Война войной, а условия жизни не меняются. Спасибо еще, что баржам вообще разрешено ходить в Норвегию. Считалось, что это даже безопаснее, чем линейная навигация, где маршруты иногда пролегали вне заграждений. Траулеры из Фьельбаки по-прежнему выходили в море, и, хотя улов становился все беднее, баржи в норвежские гавани отправлялись не пустыми. Отец Эльси на своей барже доставлял из Норвегии лед, а если повезет, туда шел тоже не порожняком.

— Молюсь только… Молюсь только, чтобы он был поосторожнее…

— Кто? Папа? — спросила Эльси, хотя прекрасно знала, кого имеет в виду мать.

— Кто же еще… — Хильма снова отхлебнула из кружки и брезгливо сморщилась. — На этот раз он опять взял с собой сынишку доктора… Добром это не кончится, вот что я тебе скажу.

— Аксель смелый парень, он делает все, что может. И папа ему помогает по мере сил.

— А риск какой? — Хильма покачала головой. — Когда с ним этот парень и его дружки… Наверняка втянут отца в какую-нибудь историю.

— Мы же должны хоть чем-то помогать норвежцам, — тихо сказала Эльси. — Если бы это с нами случилось, они бы нам помогали. Аксель с друзьями — молодцы.

— Хватит об этом. Принесешь ты когда-нибудь воду или нет? — Хильма внезапно рассердилась, встала и пошла к мойке вымыть чашку.

Но Эльси не обиделась. Она знала, что мать то и дело срывается из-за постоянного страха за отца.

Она посмотрела на преждевременно ссутулившуюся спину матери, взяла ведро и пошла к колодцу.

~~~

Неожиданно для себя Патрик наслаждался прогулкой. За последний год он пренебрегал тренировками, но если в эти четыре месяца родительского отпуска будет каждый день совершать такие походы, намечающийся животик наверняка исчезнет. Страсть Эрики к конфетам и пирожным заразила и его, и только по этой причине он прибавил не меньше двух килограммов.

Он миновал заправку и быстро покатил коляску по дороге. Заранее запланировал: до мельницы и обратно. Майя сидела в коляске прямо, как суслик, и весело бормотала что-то себе под нос. Она обожала такие прогулки. Чуть не каждый встречный удостаивался широкой улыбки и восклицания «хей!». Она и в самом деле солнечный лучик, но иногда становится совершенно невыносимой. В Эрику пошла, решил Патрик и улыбнулся.

У его были все причины радоваться жизни. Наконец-то дом остался в их, его и Эрики, полном распоряжении. Не то чтобы он недолюбливал Анну и ее детей, но месяц за месяцем тереться друг о друга задами было довольно утомительно. И вся эта история с матерью… Он всегда оказывался на линии огня между Кристиной и Эрикой. Патрик, разумеется, понимал, насколько неприятна Эрике манера матери вламываться в дом с целым ворохом замечаний по ведению хозяйства и воспитанию детей. Но Эрика могла бы последовать его примеру и просто-напросто пропускать все эти комментарии мимо ушей. И потом, могла бы быть поснисходительней: Кристина живет одна, у нее никого нет, кроме сына и его семьи. Его сестра Лотта в Гётеборге — тоже, впрочем, не за тридевять земель, но каждый день не наездишься, а сын и внучка под боком. И к тому же Эрика могла бы признать, что есть и преимущества: пару раз они уходили поужинать в ресторан, и Кристина беспрекословно соглашалась посидеть с малышкой.

— Ля, ля! — воскликнула Майя, что означало «глянь, глянь!».

Своим крошечным пальчиком она показывала на луг, где паслись лошади. Патрик был равнодушен к лошадям, но не мог не признать, что на редкость мирные с виду горные лошадки выглядели и в самом деле очень мило. Отец и дочь задержались посмотреть, и Патрик сделал в памяти закладку: не забыть в следующий раз взять яблоки или морковку.

Насмотревшись на лошадей, Майя приказала катить ее дальше. Они дошли до мельницы, развернулись и отправились назад в Фьельбаку.

По привычке Патрик остановился полюбоваться церковью на вершине холма и как раз в эту минуту увидел знакомую машину. Никаких сирен, никаких голубых мигалок, скорее всего, вполне рядовое задание, но пульс почему-то участился. Сразу за первой на холме появилась вторая машина, и Патрик нахмурился. Обе машины, весь полицейский парк. Значит, не совсем рядовое. Он дождался, пока автомобиль подъедет поближе, и жестом поздоровался. За рулем сидел Мартин. Майя весело махала руками — в ее мире любое мелкое событие было важным.

— Привет, Хедстрём. Прогуливаешься? — Мартин показал Майе «козу», и она заулыбалась во весь рот.

— Да, надо же как-то поддерживать форму. Куда это вы собрались?

Вторая машина тоже остановилась. Патрик помахал Бертилю и Йосте.

— Привет! Я — Паула Моралес.

Только сейчас Патрик заметил, что рядом с Мартином сидит незнакомка в полицейской форме. Он пожал протянутую руку и представился.

— Сигнал — нашли труп. Здесь, поблизости.

— Убийство? — нахмурился Патрик.

Мартин развел руками:

— Ничего не знаем. Какие-то пацаны обнаружили тело и позвонили.

Мельберг резко просигналил. Мартин аж подпрыгнул.

— Слушай, — быстро сказал он, — давай с нами, а? С ним всегда все наперекосяк… Ну, ты сам знаешь с кем.

— И как ты это себе представляешь? Со мной девчушка, и вообще я в отпуске.

— Ну пожалуйста! — Мартин умоляюще склонил голову набок. — Только глянешь, и все… А коляска поместится в багажнике.

— А детское сиденье…

— Да, тут ты прав. Тогда прогуляйся. Это совсем недалеко, за поворотом. Первый переулок направо, второй дом на левой стороне. На ящике фамилия — Франкель.

— Ладно, гляну одним глазком. Только ты побудешь с Майей, пока я в доме. И ни слова Эрике. Она из штанов выпрыгнет, если узнает, что я брал девочку на работу.

— Клятвенно обещаю, — подмигнул Мартин и махнул Бертилю. — Увидимся.

— Ага…

У Патрика вдруг появилось чувство, что он будет раскаиваться в этом решении, но инстинкт самосохранения не устоял перед любопытством. Он развернул коляску и направился к Гамбургсунду.

— Все сосновое к чертям собачьим!

Анна подбоченилась и попыталась выглядеть настолько устрашающе, насколько это было в ее силах.

— И чем тебе не угодила сосна? — Дан растерянно почесал голову.

— Тем, что уродливей сосновой мебели нет ничего на свете! — Анна, как ни старалась, не удержалась от смеха. — У тебя такой испуганный вид, милый! Но я и правда настаиваю. Сосновая мебель безобразна. А эта койка хуже всего. И к тому же у меня нет никакого желания спать в кровати, в которой ты прыгал с Перниллой. Жить в том же доме — ладно, с этим я еще могу примириться, но спать в той же кровати — это уж увольте.

— Этот аргумент мне понятен, но где взять деньги? Придется купить целую кучу новой мебели…

Когда они стали жить вместе, Дан, несмотря ни на что, решил оставить дом за собой, но пока никак не удавалось свести концы с концами.

— У меня еще остались деньги, которые Эрика заплатила за мою долю в родительском доме. Лукас до них так и не добрался. Так что мы можем себе позволить кое-что купить. Если хочешь, выберем вместе, а не хочешь, справлюсь сама.

— Лучше без меня, — сказал Дан. — Можешь покупать все, что душе угодно, только не безумствуй чересчур. Иди лучше сюда, я тебя поцелую.

Он притянул ее к себе. Поцелуй вышел настолько длинный и основательный, что Дан начал расстегивать застежку на лифчике Анны. Однако не успел лифчик свалиться на пол, как хлопнула входная дверь. Из холла в кухню открывался прекрасный вид, так что никаких сомнений в том, чем они занимаются, не оставалось.

— Какая мерзость! Теперь еще и в кухне, а я потом должна здесь есть! — Белинда, красная от злости, вихрем взлетела по лестнице в свою комнату. На верхней ступеньке она остановилась и крикнула вниз: — При первом удобном случае я возвращаюсь к маме! По крайней мере, не надо будет любоваться, как вы суете языки в глотки друг другу! Неужели вам не понятно, насколько это отвратительно?

Бац! Дверь в ее комнату с грохотом захлопнулась, и Дан услышал, как щелкнул замок. Еще через пять секунд с такой силой загрохотала музыка, что на сушилке задрожали тарелки, каким-то образом попадая в ритм.

— Упс! — сказал Дан, глядя на лестницу.

— Лучше не скажешь, — согласилась Анна и выскользнула из его объятий. — Именно «упс». Ей не так-то легко дается вся эта история.

Она собрала «музыкальные» тарелки и положила их в раковину.

— Неужели трудно примириться, что отец встретил кого-то? Что у отца есть своя жизнь?

— Поставь себя на ее место. Сначала вы с Перниллой разводитесь. Потом перед ее глазами проходит… — Анна задумалась, подбирая слово, — проходит галерея разнообразных девиц, одна за другой, не задерживаясь. А потом в ее дом переезжаю я, да еще не одна, а с двумя маленькими детьми. Белинде семнадцать лет, и одно это для нее достаточно неприятно — трое чужаков в доме.

— Наверное, ты права. — Дан вздохнул. — Понятия не имею, как найти общий язык с девушкой-подростком. Оставить в покое? Тогда она, чего доброго, решит, что никому не нужна. А если начну разговоры, подумает, что я лезу в ее личную жизнь. Предложи какой-нибудь сценарий. Где взять инструкцию?

Анна засмеялась.

— Думаю, они просто забыли вручить тебе инструкции еще в родильном доме. Но все же надо попытаться с ней поговорить. Если она хлопнет дверью у тебя перед носом — что ж, за первой попыткой последует вторая. И третья… Она боится тебя потерять, Дан. Боится потерять право быть маленькой девочкой. Боится, что мы заслоним ее в твоих глазах… все это очень просто.

— Интересно, за какие заслуги мне досталась такая мудрая женщина? Прямо жрица какая-то… — Дан снова притянул Анну к себе.

— Понятия не имею. — Анна прижалась лицом к его груди, пряча улыбку. — Думаю, не так уж я и мудра. Наверное, ты просто сравниваешь меня с предыдущими пассиями.

— Знаешь что? — притворно возмутился Дан и сжал ее еще крепче. — Если будешь без конца меня попрекать, сосновая кровать будет стоять вечно.

— Не могу понять — хочешь ты, чтобы я осталась, или нет?

— Ладно. Ты выиграла. Считай, что ее уже нет.

Они засмеялись и начали целоваться, не обращая внимание на грохочущую над головой музыку.

Мартин увидел мальчиков сразу — они стояли, едва не прижавшись друг к другу, и заметно дрожали. Лица у них были изжелта-бледными. Оба обрадовались, увидев полицейскую машину.

— Мартин Мулин, — представился он и протянул руку тому, кто стоял поближе.

— Адам Андерссон, — прошептал тот, но руки не подал. — Меня рвало, руки, наверное, грязные.

Мартин понимающе кивнул. У него при виде трупа всегда возникала точно такая же реакция. Стыдиться тут было нечего.

— Так что же случилось? — Он обратился именно к Адаму: ему показалось, что мальчик более собран, чем его рослый товарищ. Светлые длинные волосы, цветущие угри на щеках — спутники пубертатного возраста.

— Дело вот как было. — Адам посмотрел на приятеля, ища поддержки. Тот пожал плечами, и Адам продолжил: — Мы решили заглянуть в дом, посмотреть, что там есть… старики уехали…

— Старики? Их что, было двое?

— Два брата, — слово взял Маттиас. — Мы не знаем, как их зовут, но мамаша-то наверняка знает. Она их почту забирала. С начала июня. Один-то всегда уезжал на лето, а второй обычно дома сидел. А на этот раз никто почту не брал, ящик чуть не лопался. Вот мы и подумали… — Он внезапно замолчал и уставился на свои башмаки. Увидел дохлую муху и с отвращением потряс ногой. — Это что, это он там… мертвый?

— Мы пока знаем не больше твоего. Продолжай. Значит, вы решили проникнуть в дом… И что дальше?

— Ну, Маттиас говорит — гляди, окно не закрыто. Забрался туда и меня за собой втащил. Мы на пол спрыгнули, а там хрустит… Даже и не поняли сначала что. Там так темно было…

— Темно? Почему? — Мартин слегка повернулся и заметил, что Йоста, Паула и Бертиль стоят у него за спиной и внимательно слушают.

— Да эти… шторы все были опущены, — пояснил Адам. — Ну, мы их подняли, вначале на том окне, куда влезли… Смотрим, а на полу дохлые мухи. Весь пол покрыт. И запах жуткий.

— Еще какой жуткий, — эхом откликнулся Маттиас, подавляя рвотный позыв.

— А дальше что?

— Смотрим, а там стол стоит здоровенный… и стул. Стул к нам спинкой стоял, а спинка высокая, так что мы сначала даже и не видели, что там. Я сразу вспомнил «CSI»… ну, сериал этот американский, про криминалистов. Запах этот, мухи и все такое… тут не надо быть Эйнштейном, чтобы сообразить — кто-то помер, не иначе. Я подошел и… ну, повернул я, в общем, этот стул, а он там сидит!

Маттиас, очевидно, вызвал в воображении всю картину: его немедленно вырвало. Он вытер ладонью рот и пробормотал:

— Извините.

— Это нормально, — сказал Мартин. — Мы все блевали, когда в первый раз труп увидели.

— Я — нет, — небрежно произнес Бертиль.

— Я тоже нет, — лаконично поддержал его Йоста.

Мартин повернулся и наградил их свирепым взглядом.

— Вид такой вообще… — значительно произнес Адам.

Похоже, он, несмотря на шок, находит ситуацию очень интересной. Маттиас за его спиной в три погибели согнулся в яростных рвотных позывах, но рвать уже было нечем.

— Может кто-нибудь отвезти ребят домой?

— Я отвезу, — после паузы сказал Йоста. — Пошли, ребята.

— Да мы живем в двухстах метрах, — еле слышно прошептал Маттиас.

— Тогда не отвезу, а отведу.

Ребята поплелись за ним — Маттиас с облегчением, но Адам явно был разочарован, что не удастся досмотреть представление.

Мартин дождался, пока они скроются за поворотом.

— Ну, посмотрим, что мы имеем.

Бертиль Мельберг откашлялся.

— Да… как сказано, с трупами у меня проблем не было и нет… Навидался, слава богу. Но… надо же посмотреть, что вокруг делается… следы там или что. Думаю, я, как старший и самый опытный, займусь именно этим… окружением, так сказать. — Он снова откашлялся.

Мартин и Паула весело переглянулись, но Мартин тут же состроил серьезную мину.

— Да, Бертиль, пожалуй, ты прав. Надо тщательно осмотреть участок… кто лучше тебя осмотрит? С твоим-то опытом… А мы с Паулой пойдем и взглянем, что делается в доме.

— Вот именно… Думаю, так будет разумнее. — Мельберг покачался на каблуках и направился к воротам.

— Ну что? Пошли?

Паула молча кивнула.

— Только осторожно, — предупредил Мартин, открывая дверь, — важно не погубить следы, если окажется, что это убийство. Только поверхностный осмотр, дальше — дело криминалистов.

— Я пять лет проработала в отделе насильственных преступлений в Стокгольме, — спокойно сказала Паула, — так что мне известно, как вести себя на месте преступления.

— Извини. — Мартин смутился. — Я знаю. Что это я, в самом деле…

В доме стояла полная, жутковатая тишина. Ни звука, кроме эха их шагов по каменному полу холла. Интересно, подумал Мартин, если бы мы не знали, что в доме труп? Ну, тихо и тихо… ничего жуткого.

— Вон там, — почему-то прошептал он, хотя никаких причин таиться не было.

Паула шла за ним следом. Мартин открыл дверь. Вонь, которую они почувствовали, едва вошли в дом, стала заметно сильнее. Ребята были правы — весь пол покрывали дохлые мухи. Запах стоял довольно сильный, но не такой, каким, наверное, был вначале.

— Не вчера это случилось, — заметила Паула. — Мухи попировали на славу.

— Никаких сомнений. — Мартин поморщился.

Во рту появился отвратительный сладковатый привкус. Мартин собрался и двинулся к трупу, сделав Пауле предостерегающий знак — лучше ей остаться на месте.

Она мысленно согласилась. Чем меньше полицейских башмаков будет здесь топтаться, тем лучше.

— Да… — выдохнул Мартин, борясь с подступающей тошнотой, — о естественной смерти говорить тут не приходится.

Несмотря на то что труп был в очень плохом состоянии, не оставалось сомнений в том, что череп покойника был размозжен сильным ударом. Мартин повернулся и вышел из комнаты, Паула за ним. Он жадно вдохнул несколько раз свежий осенний воздух. Тошнота немного отступила.

— Это убийство, — сказал он подошедшему Патрику. — Работа для Турбьёрна с его ребятами. Нам здесь больше делать нечего.

— Понятно. — Патрик задумчиво кивнул. — А не могу ли я…

Он оборвал себя на полуслове и выразительно посмотрел на коляску.

— Давай, — бледно улыбнулся Мартин, все еще борясь с тошнотой. — Я пригляжу за малышкой.

— Ци-ты, — сообщила Майя, показала на цветущую клумбу и разулыбалась.

— А ты тоже заходила?

Паула кивнула.

— Не особенно приятное зрелище. Думаю, он там с весны сидит. Во всяком случае, это моя оценка. Навскид, так сказать.

— Ты, наверное, всего нагляделась в Стокгольме?

— Такой срок — редкость. Пару раз, может быть, видела, не больше.

— Я зайду на секунду, лишняя пара глаз не помешает… у меня, собственно, отпуск по ребенку…

Паула улыбнулась.

— Трудно удержаться? Понятно… Но Мартин, кажется, справляется…

Мартин сидел на корточках рядом с Майей и что-то бормотал, показывая на еще не отцветшую клумбу осенних астр.

— Мартин — скала. Во всех смыслах, — заверил Патрик и направился в дом.

Он появился через несколько минут.

— Согласен с Мартином. Никаких сомнений — здоровенная рана на голове.

— Ничего подозрительного. — Из-за угла появился слегка запыхавшийся Мельберг. — А там что? Ты видел, Хедстрём?

— Конечно же, убийство. Ты позвонил техникам?

— Сейчас позвоню. Я же как-никак шеф в этой психушке, — произнес Мельберг вроде бы шутливо, но одновременно и значительно. — А что ты, собственно, здесь делаешь? У тебе же отпуск по ребенку, а ты выскакиваешь откуда-то, как черт из табакерки.

Он повернулся к Пауле и продолжил:

— Никак не привыкну к этим новомодным штучкам: мужики сидят дома и меняют подгузники, а бабы в мундирах ходят с пистолетами. — Он осуждающе покачал головой и пошел к машине звонить криминалистам.

— Добро пожаловать в полицейское управление Танумсхеде, — сухо прокомментировал Патрик и получил в ответ веселую улыбку.

— Не бери в голову, таких полно. Если бы я обращала внимание на динозавров, давно бы вымерла сама.

— Хорошо, что ты это понимаешь. А Мельберг, по крайней мере, последователен — он ко всем так относится.

— Утешил, — засмеялась Паула.

— Чему смеетесь? Над собой смеетесь? — С Майей на руках подошел Мартин.

— Мельберг, — хором сказали Патрик и Паула.

— Чем он теперь отличился?

— Все то же… — Патрик принял Майю. — Но Паулу, похоже, так просто не возьмешь, значит, ничего страшного. Ну что, старушка, пойдем домой? Помаши дяде с тетей ручкой.

Майя замахала ручонкой и во весь рот улыбнулась Мартину. Мартин просиял.

— Как? Ты забираешь мою девчушку? А мы-то с ней как раз собирались… — Мартин выпятил нижнюю губу, соорудив таким образом плаксивую мину.

— У Майи один кавалер — папа, — сказал Патрик и пощекотал носом шею малышки.

Та зашлась от смеха. Он устроил ее в коляске поудобнее и отдал честь.

— Пока! — попрощался Патрик, пытаясь разобраться, чего ему больше хочется — уйти или остаться.

Она была в отчаянии. Какой сегодня день? Понедельник? Или уже вторник? Бритта нервно мерила шагами гостиную. Это было невыносимо — чем больше она старалась что-то вспомнить, тем быстрее ускользала нить. Когда сознание немного прояснялось, ей начинало казаться, что достаточно небольшого усилия — и она с этим справится, заставит мозг подчиниться воле. Но понимала, что это не так — ее интеллект распадался, она быстро теряла способность запоминать, различать факты, лица, время.

Нет, все-таки понедельник. Сегодня понедельник. Вчера приходили дочки со своими семьями, они ужинали вместе. Значит, вчера было воскресенье. А сегодня — понедельник. Она остановилась и вздохнула с облегчением. Маленькая, но победа. Сегодня понедельник.

И вдруг полились слезы. Он присела на край дивана, обитого тканью с мотивом в стиле Йозефа Франка.[1] Они с Германом вместе выбирали… вернее, она выбирала, а он одобрительно хмыкал, чтобы доставить ей удовольствие. Если бы она предпочла оранжевую обивку с зелеными пятнышками, он бы тоже хмыкал, так же одобрительно. Герман, да… А где он, собственно? Она беспокойно провела пальцем по цветочному орнаменту дивана. Она же знала, где он. Бритта легко вызвала в воображении его шевелящиеся губы — он ясно и определенно сказал, куда идет. Даже повторил несколько раз: я иду… а куда? Та же самая история… все ускользает, факты играют с ней в прятки, словно издеваются.

Она судорожно вцепилась в подлокотник. Я должна вспомнить, надо только сосредоточиться. Внезапно ее охватила паника — где Герман? Он ведь не говорил, что ушел надолго. А вдруг он уехал? А вдруг он вообще ее бросил? Что же он говорил… Боже мой, только бы вспомнить, что он говорил. Эти шевелящиеся губы… Надо проверить, на месте ли его вещи. Бритта резко вскочила с дивана. Ей почему-то не хватало воздуха. Страх, страх… что же он сказал?

Бритта заглянула в гардероб и немного успокоилась — все пиджаки, свитера, сорочки оказались на месте. Но она по-прежнему не знала, где муж. Не могла вспомнить, что он сказал, уходя.

Она легла на кровать, поджала ноги, обхватила их руками и горько заплакала. Ее мозг тает. Секунда за секундой, минута за минутой. Кто-то безжалостно стирает жесткий диск ее памяти — и она ничего не может с этим поделать. Она совершенно беспомощна.

— Вот и вы! Погуляли, как я погляжу, на славу, долго вас не было!

Эрика подхватила дочку, и та чмокнула ее в щеку, правда промахнулась — поцелуй повис в воздухе.

— На славу… а почему ты не работаешь?

Эрика вздохнула.

— Это всегда так… Начать очень трудно. Сижу смотрю на дисплей и жую ириски. Если так будет продолжаться, к последней главе буду весить не меньше центнера. — Она помогла Патрику раздеть Майю. — Знаешь, я не удержалась. Начала читать мамины дневники.

— Интересно? — Патрик был рад, что не последовала просьба описать долгую прогулку в деталях.

— Как тебе сказать… В основном бытовые подробности. Я прочла всего несколько страниц. Почему-то не хочется читать все подряд… Может, чаю выпьем?

— Еще бы! — Патрик повесил одежду на вешалку и последовал за Эрикой в кухню.

Майя сразу потопала к ящику с игрушками. Через несколько минут Эрика поставила на стол дымящиеся кружки с чаем. Они уселись друг напротив друга.

— Ну давай… рассказывай. — Эрика пристально уставилась на Патрика.

Слишком хорошо она его знала — взгляд исподлобья, пальцы, выбивающие дробь на столе… Что-то он явно не хотел или не решался ей поведать.

— Что рассказывать? — спросил Патрик с вполне достойно, как ему показалось, разыгранным недоумением.

— Знаешь, голубой глаз не поможет. Что ты скрываешь? — Она отхлебнула глоток чая. Ей почему-то смешно было смотреть, как он изворачивается.

— Ну…

— Что — ну? — Эрика мысленно устыдилась, что испытывает некое садистское удовольствие, глядя на его смущение.

— Кое-что случилось, пока мы гуляли…

— Что-то я не заметила… Одежда чистая, руки-ноги целы… Что же такое случилось?

Патрик отпил чаю и взял печенье, чтобы выиграть время на подготовку презентации.

— Ну… мы шли к мельнице Лерстена и встретили моих коллег…

Она молча ждала продолжения.

— К ним поступил сигнал… в общем, они ехали по вызову. В доме по дороге к Гамбургсунду нашли труп.

— Но у тебя же отпуск, с какой стороны это тебя должно касаться? — Эрика поднесла чашку ко рту, но не отпила ни глотка, а вместо этого недоверчиво уставилась на Патрика. — Ты же не хочешь сказать, что…

— Именно… — Патрик опустил глаза.

— Ты взял Майю на место преступления? Повел ее смотреть на труп?

— Да… То есть нет… Конечно нет! Она побыла с Мартином, а я заглянул в дом. Труп был в доме, в библиотеке. А Майя разговаривала с астрами. Во дворе.

Он попытался улыбнуться, но встретил ледяной взгляд.

— Ты взял Майю на место преступления? — повторила Эрика. — Ты заглянул в дом, где был труп? У тебя отпуск по уходу за ребенком! Неужели трудно было сказать, что у тебя отпуск? Что ты сейчас не работаешь?

— Заглянул, и все, — беспомощно произнес Патрик.

Эрика права. У него отпуск. По ребенку. Они должны справляться без него. И конечно, не надо было тащить туда Майю. Кто знает, что происходит в голове у годовалой девчушки, что она запоминает, а что оставляет без внимания.

Придя к этому научному выводу, он тут же сообразил, что сказал не всю правду. Он проглотил слюну и добавил:

— Это убийство.

— Убийство! — почти взвизгнула Эрика. — Убийство! Я не нахожу слов!

— Все, на этом закончено. Пальцем не шевельну. До января я в отпуске. Им это прекрасно известно. Только Майя, честное слово!

— Смотри, — тихо проворчала Эрика.

Если бы она сказала это слово чуть погромче, получился бы львиный рык. Она отвернулась, изображая гнев, но любопытство взяло верх. Эрика немного успокоилась.

— И где это? Кто убитый?

— Ни малейшего представления. Большой белый дом — если идти от мельницы, первый поворот направо.

Эрика посмотрела на него внимательно. Выражение лица у Патрика было странное.

— Большой белый дом? Сруб?

Патрик попытался вспомнить, как выглядел дом, и кивнул.

— Сруб. На почтовом ящике фамилия Франкель.

— Я знаю, кто этот человек. Вернее, эти люди. Аксель и Эрик Франкель. Ты же знаешь! Эрик Франкель — это ему мы отнесли эту нацистскую медаль на экспертизу.

Патрик остолбенел. Как он мог забыть? К тому же Франкель — такая редкая фамилия.

Майя весело болтала сама с собой в гостиной на языке, понятном во всем мире только ей одной.

Они вернулись в отдел только к вечеру. Приезжал криминалист Турбьёрн Рюд со своими помощниками. Они основательно зафиксировали все, что можно было зафиксировать, и уехали. Покойника увезли — теперь дело за судебными медиками. Пусть колдуют.

— Ничего себе понедельничек, — вздохнул Мельберг, выходя из машины в подземном гараже.

— Да уж, — согласился Йоста. Он никогда не бросал слов на ветер.

Когда они вошли в помещение, Мельберг едва успел уловить мелькнувшую тень, как через секунду пес уже облизал ему физиономию, опершись лапами на плечи.

— Кончай! — рявкнул Мельберг.

Пес опустил уши и, понуро виляя задом, поплелся в приемную к Аннике. Ладно, хоть одна душа ему искренне рада. Мельберг вытер лицо тыльной стороной ладони и проворчал что-то для порядка. Йоста с трудом сдерживал смех.

У себя в кабинете он, все еще похохатывая, уселся за стол — и вздрогнул от удивления, услышав хорошо знакомый крик.

— Эрнст! Эрнст! Иди сюда!

Йоста удивился. Эрнста уволили уже довольно давно, и он не слышал ни слова, что тот собирается вернуться на работу.

— Эрнст! Кому сказано — иди сюда!

Йоста высунул нос в коридор. Мельберг, красный от злости, показывал на что-то на полу. Рядом, поджав хвост, стоял понурый пес.

— Эрнст! Что это?!

Пес изо всех сил пытался сделать вид, что не понимает, о чем речь. Но кучка на полу говорила сама за себя.

— Анника! — заревел Мельберг.

Секретарша отдела появилась ровно через две секунды.

— Оп-ля, — сказала она весело, — несчастный случай. Дорожное происшествие.

Пес благодарно на нее посмотрел и подошел поближе.

— Дорожное происшествие! Эрнст накакал на пол!

Тут уже Йоста не удержался и прыснул. Попытался прекратить, но засмеялся еще сильней, да так заразительно, что смешливая Анника тоже захохотала.

— Что у вас происходит? — с любопытством спросил подошедший Мартин. За спиной его стояла миниатюрная Паула.

— Эрнст… — Йоста задыхался от хохота. — Эрнст наложил кучу.

Мартин непонимающе уставился на Йосту, но когда тот перевел взгляд с аккуратной кучки на полу на Мельберга, все стало ясно.

— Ты что, назвал щенка Эрнстом? — Ему тоже стало смешно.

Теперь не смеялись только готовый вот-вот взорваться Мельберг и ничего не понимающая Паула.

— Потом объясню, — успокоил ее Мартин и суставом указательного пальца вытер слезу в углу глаза. — Неплохо придумано, Бертиль!

— Что ж, посмеяться тоже не грех. — Мельберг принужденно улыбнулся. — Анника, проследи, чтобы все было убрано… Невозможно работать.

Он проворчал что-то и уселся за письменный стол. Пес несколько раз перевел глаза с Анники на Бертиля, потом решил, должно быть, что гроза миновала, и, помахивая хвостом, подошел к новому хозяину.

Остальные удивленно переглянулись. Что-то этот приблудок нашел в их начальнике, чего они, очевидно, не заметили.

Весь вечер она думала об Эрике Франкеле. Эрика была не особенно хорошо с ним знакома, но одно несомненно: Эрик и его брат Аксель составляли неотъемлемую часть общественной жизни в Фьельбаке. «Докторские сыновья» — их так и называли в городке, хотя прошло уже не меньше пятидесяти лет с тех пор, как их отец работал здесь врачом, и не меньше сорока, как он ушел из жизни.

Сравнительно недавно она была у них. Братья жили в старом родительском доме, оба не женаты, и у обоих одно и то же хобби — пламенный интерес к нацистской Германии, хотя у каждого по-своему.

Эрик преподавал историю в старших классах, а после ухода на пенсию продолжал собирать коллекцию, посвященную нацизму. Аксель, старший брат, был как-то связан с центром Симона Визенталя. Она слышала, что у него во время войны были какие-то крупные неприятности.

Сначала она позвонила Эрику и рассказала о своей находке, подробно описала медаль и спросила, не может ли он помочь выяснить ее происхождение — она нашла ее в вещах покойной матери. Помнится, ее ошарашила его реакция. Он долго молчал. Она несколько раз крикнула «алло!» в трубку: решила, что он куда-то ушел. Потом Эрик странным тоном попросил принести ему медаль, чтобы он мог на нее посмотреть. Ее это почему-то насторожило — долгое молчание, странная искусственная интонация. Но она ни слова не сказала Патрику — решила, что все себе напридумывала. Тем более что, когда она приехала, все прошло довольно буднично. Эрик вежливо ее встретил и пригласил в библиотеку. Она показала ему медаль. Он с умеренным интересом повертел награду в руках, потом долго разглядывал в лупу и попросил разрешения временно оставить у себя — ему, как он сказал, надо собрать кое-какую дополнительную информацию. Конечно, конечно, в этом весь смысл.

Он показал ей свою коллекцию. Со странной смесью страха и интереса Эрика разглядывала предметы, так тесно связанные с жутким недавним прошлым. Наконец решилась спросить: почему человек, очевидно ненавидящий это прошлое и все, что с ним связано, окружил себя вещами, ежеминутно о нем напоминающими?

Эрик ответил не сразу. Он задумчиво водил пальцем по фуражке с эмблемой СС, формулируя ответ.

— Как бы вам сказать… Я не очень верю в человеческую память, — сказал он наконец. — Без напоминаний, без вещей, которые можно потрогать или хотя бы посмотреть на них, мы легко все забываем… особенно то, что хотим забыть. Это собрание напоминаний. И еще кое-что… Мне очень не хотелось бы, чтобы на эти вещи кто-то смотрел другими глазами. С восхищением…

Эрике показалось, что она поняла его мысль. А может быть, и не совсем. Она пожала ему руку, поблагодарила и ушла.

А теперь он мертв. Не просто мертв — убит. Может быть, вскоре после ее посещения. Патрик сказал, что старик там сидел мертвый все лето. Точно неизвестно, но, скорее всего, так.

И теперь она опять вспомнила поразившие ее при первом разговоре интонации Эрика.

— А ты не знаешь, медаль нашли?

Патрик удивленно уставился на нее.

— Я об этом даже не подумал. Понятия не имею. Но на первый взгляд никаких признаков ограбления. А даже если это ограбление, кому нужна старая нацистская медаль? Это же не раритет… Наверняка сохранилось немало таких побрякушек.

— Да… скорее всего, ты прав, — медленно произнесла Эрика, не в силах справиться с неприятным чувством, которое вряд ли смогла бы определить. Жалость? Страх? Настороженность? — Позвони завтра в отдел и спроси насчет медали.

— Не знаю… Не думаю, чтобы они специально искали какую-то медаль. Узнаем потом у его брата. Наверняка лежит где-то.

— Да… у Акселя. А где он, кстати? Что же, его, значит, не было все лето?

Патрик пожал плечами.

— Если ты не забыла, у меня родительский отпуск. Можешь позвонить Мельбергу и спросить.

— Очень остроумно! — фыркнула Эрика, но тревога не отпускала. — И все же странно. Почему Аксель его не нашел?

— Ты же сама сказала, что, когда ты приходила к Эрику, брат был в отъезде.

— Да… Эрик сказал, что брат уехал за границу. Но это было в начале июня.

— А почему тебя это беспокоит? — Патрик покосился на телевизор. Сейчас начнется его любимая программа «Наконец-то дома».

— Да не знаю я!

Эрика и сама не могла объяснить, откуда взялось это странное беспокойство, но все время вспоминала долгое молчание Эрика. Слышала его слегка дрожащий голос, когда он попросил ее зайти и показать медаль. Что-то его либо взволновало, либо испугало. Медаль.

Она села у телевизора и попробовала сосредоточиться на столярных достижениях Мартина Тимелля.[2] С ее точки зрения, дело у него шло не особенно.

— Ты бы только видел, дед! Этот черножопый хотел пролезть без очереди. Я его одним ударом срубил, а потом еще врезал ногой по яйцам. Он потом там с четверть часа валялся!

— И чего ты этим добился, Пер? Помимо того, что тебя могут осудить за нанесение телесных повреждений и отправить в колонию для несовершеннолетних? Ты не только не помог, но и навредил — симпатий никаких твой поступок ни у кого не вызовет, а наши противники только этого и ждут. — Взгляд Франца был суровым и холодным.

Иногда он просто не знал, как обуздать эти подростковые гормональные бури. И потом… он же был совершенным невеждой, этот парень. Армейские штаны, грубые сапоги, бритая голова — а за всем этим прячется пугливый пятнадцатилетний подросток. Чистый лист бумаги… Он и понятия не имеет, как устроен мир. Понятия не имеет, что разрушительные импульсы нужно подавлять, вернее — не подавлять, а копить и направлять, в один прекрасный день они станут копьем, направленным в самое сердце прогнившего общества.

Мальчик смущенно повесил голову. Они сидели на ступеньках крыльца. Франц знал, что паренек своим поступком хотел произвести впечатление главным образом на него, и именно поэтому считал своим долгом раз и навсегда объяснить мальчику, в чем его ошибка. Мир холоден и безжалостен, и победителями могут стать только сильные.

И в то же время Франц очень любил внука. Он положил руку на плечи Пера — худые плечи подростка. Пер унаследовал его конституцию — высокий, худой, с узкими плечами. Никакая силовая гимнастика этого не исправит.

— Всегда надо сначала подумать, — сказал Франц заметно мягче. — Сначала подумать, а уже потом действовать. Слово, а не кулаки — вот наше оружие. Насилие в самую последнюю очередь.

Он обнял его посильнее. Пер на секунду прислонился к нему, как он всегда делал, когда был маленьким, но сразу отодвинулся — он уже мужчина. Никаких телячьих нежностей. И самое важное — чтобы дед им гордился.

— Я знаю, дед. Я просто из себя вышел — а чего он лезет без очереди? Они везде лезут. Думают, весь мир им принадлежит, а уж Швеция — и подавно. Это меня и злит.

— Знаю, знаю. — Франц снял руку с плеча и похлопал внука по колену. — Но думай… всегда сначала думай. Какая от тебя польза, если ты сидишь в камере?

~~~

Кристиансанд, 1943 год

Все время плавания до Норвегии его мучила морская болезнь. Остальные, как ему казалось, просто не замечают качки. Привычка. Выросли на море. У них, как говорил отец, «морские ноги» — ходят по раскачивающейся палубе, как по лужайке. А он намертво вцепился в релинг, и ему ничего так не хотелось, как вырвать всю эту муть, которая поднималась от желудка к голове. Но Аксель сдерживал рвоту. Ему не хотелось давать повод для насмешек рыбаков — пусть и беззлобных. Он был слишком горд для этого. Как только он сойдет на берег, тошнота тут же исчезнет, он знал это по опыту. Не в первый раз.

— Земля! — крикнул Элуф, шкипер. — Через четверть часа зачалимся.

Элуф внимательно посмотрел на подошедшего Акселя. Загорелое обветренное лицо с глубокими морщинами — с раннего детства в море.

— Пришел в себя? — Элуф огляделся.

В гавани Кристиансанда у пирсов стояли немецкие корабли, как напоминание о положении дел. Немцы оккупировали Норвегию, Швеция пока избежала этой участи, но никто не знал, надолго ли.

— Ты занимаешься своим делом, я — своим.

Ответ прозвучал резче, чем Аксель того хотел, но он постоянно чувствовал уколы совести. Волей-неволей он подвергал людей риску, а этого ему вовсе не хотелось. Но, напомнил он себе, я никого не заставляю. Когда он спросил Элуфа, не разрешит ли он ему иногда… с кое-какими товарами… — тот не раздумывая ответил согласием. И ни разу не спросил, что это за «товары» — ни он, ни кто другой из экипажа «Эльфриды».

Они зачалились у пирса, проверили кранцы. Элуф взял толстую папку с судовыми документами — немцы ничего не оставляли на волю случая. Каждый раз, прежде чем начать разгрузку, им предстояло одолеть долгую и утомительную бумажную волокиту. Как только проверка бесчисленных справок и удостоверений закончилась, они приступили к разгрузке — в накладных стояло «детали машин». Норвежские грузчики таскали по трапу ящики с оборудованием — разумеется, под наблюдением вооруженных немецких часовых. Аксель ждал темноты. Его «товары» можно разгружать только ночью. Собственно, как правило, ничего особенного в них не было, в этих товарах. Продукты. Продукты и информация. И на этот раз тоже.

Экипаж собрался в кубрике. Ужин пошел в тягостном, напряженном молчании. Аксель начинал беспокоиться — назначенное время уже прошло. Осторожный стук заставил всех вздрогнуть. Аксель выскочил на палубу, оторвал пару едва наживленных досок палубного настила и начал один за другим вытаскивать из трюма деревянные ящики. Под аккомпанемент немецкой речи из барака поблизости они выгрузили ящики на пирс. Немцы были пьяны, что заметно облегчало дело. Трезвый немец опасен. Пьяный немец тоже опасен, но не более, чем пьяный другой национальности.

Тихое «спасибо» — и ящики исчезли в темноте. Слава богу, еще один раз все прошло гладко. С опьяняющим чувством облегчения Аксель спустился в кубрик. Никто не сказал ни слова — только Элуф внимательно посмотрел на него, кивнул и начал набивать трубку. Акселя переполняло чувство благодарности к этим людям. Они противостояли штормам и немцам с одинаковым спокойствием и выдержкой. Моряки понимали, что от судьбы не уйдешь — важно делать свое дело как можно лучше и жить как можно честнее. Остальное — в руках провидения.

Аксель вдруг понял, что очень устал. Он заснул немедленно, укачанный легким покачиванием баржи и ласковым чмоканьем воды о корпус судна. Немцы в бараке затянули песню, но этого он уже не слышал.

~~~

— Ну и к чему мы пришли? — Мельберг оглядел собравшихся.

Кофе был сварен, булочки поданы, все игроки на месте.

Паула прокашлялась.

— Я говорила с братом. С Акселем. Он работает в Париже и каждое лето проводит там. Он уже по дороге сюда. Был в совершенном отчаянии, когда я рассказала, в чем дело.

— А ты узнала, когда он уехал? — спросил Мартин, заглянув в блокнот.

— Третьего июня, как он говорит. Проверю, само собой.

Мартин кивнул.

— От Турбьёрна что-нибудь получили? Хотя бы предварительно? — Мельберг пошевелил затекшими ногами.

Эрнст улегся на них всей своей тяжестью и ни за что не желал покидать хозяина, а Мельберг почему-то не решался его прогнать.

— Пока нет, — сказал Йоста и потянулся за булочкой, — я говорил с ним утром. Завтра что-нибудь выясним.

— Проследи. — Мельберг осторожно освободил ноги.

Однако пес, помедлив секунду, тяжко вздохнул, приподнялся и занял прежнюю позицию. При этом слегка боднул Мельберга в голень — больше так не делай.

— Подозреваемые? Враги? Какие-то угрозы? Хоть что-то? — Мельберг с надеждой посмотрел на Мартина, но тот только покачал головой.

— Никаких сообщений не поступало… разве что его сомнительное увлечение. Нацизм всегда пробуждает дурную кровь.

— Поедем к нему домой и посмотрим повнимательнее. Может, найдутся какие-то письма с угрозами.

Все с удивлением посмотрели на Йосту. Йоста проявлял инициативу крайне редко.

— Возьми Мартина и поезжай, — согласился Мельберг. — Сразу после оперативки.

Он с одобрением посмотрел на Йосту, который к тому времени уже успел принять свою обычную летаргическую позу. Йоста Флюгаре оживлялся только на площадке для гольфа — все это знали и давно с этим примирились.

— Паула, на тебе брат… как его? Аксель? Встретишь в аэропорту и поговоришь как следует. Поскольку мы точно не знаем, когда погиб Эрик, вполне может быть, что братик треснул его по голове и улетел в Париж. Когда он прилетает?

Паула заглянула в блокнот.

— Завтра утром. В Ландветтер.

— Ты должна быть первой, кто его встретит. — Мельберг энергично задвигал ногами — уже началось неприятное покалывание.

Пес неохотно встал и, опустив хвост, побрел в хозяйский кабинет, где стояла его корзина.

— Вот что значит истинная любовь, — засмеялась Анника, провожая Эрнста взглядом.

— Кстати… — Мельберг пристально уставился на Аннику, — кстати, я как раз собирался спросить: кто-нибудь заберет этого крокодила? И когда?

— Да… это не так легко. — Лицо Анники приобрело самое невинное выражение. — Пока желающих нет — слишком уж он большой, прямо жеребенок. Так что попаси его еще пару дней. — Она уставилась на Мельберга большими синими глазами.

— Пару дней, — передразнил Мельберг. — Хорошо, но только пару. Если за это время не найдешь ему хозяина, отправится на улицу, откуда пришел.

— Спасибо, Бертиль, это благородно с твоей стороны. Подключу всех, кого смогу.

Она дождалась, пока Мельберг отвернется, и подмигнула остальным. Все еле удержались, чтобы не засмеяться: они поняли коварный план Анники.

— Хорошо, хорошо… — Мельберг поднялся со стула. — Пора начинать работать.

— Все слышали, что сказал шеф? — Мартин выждал, пока Мельберг покинет комнату. — Поехали, Йоста.

Тот, похоже, успел пожалеть о своем предложении — он не ожидал, что заниматься этим придется не кому иному, как ему самому, — но понуро кивнул и двинулся за Мартином. До выходных надо как-то дотянуть.

Эрика не могла отвязаться от мыслей об Эрике Франкеле и медали. Пару раз ей удавалось сосредоточиться и заставить себя не думать об этом, и рукопись закрутилась. Но стоило немного расслабиться — и все начиналось сначала. Короткая встреча с вежливым, приятным в общении господином, который заметно оживился, когда они заговорили о его увлечении.

Она сохранила написанное и, посомневавшись, открыла Google. Набрала в окне поиска «Эрик Франкель» и нажала кнопку ввода. Целая куча попаданий, много, как всегда, к делу не относящихся, но на чтение материалов, посвященных именно Эрику Франкелю, у нее ушло не меньше часа. Родился в 1930 году в Фьельбаке. Единственный брат, Аксель, старше на четыре года. Отец с 1935 по 1954 год работал в Фьельбаке врачом. Дом, где живут братья, унаследован от родителей. Не так много… посмотрим дальше. Имя Эрика Франкеля то и дело появляется в форумах о нацизме. Он противник нацистских идей, хотя некоторые аспекты нацизма невольно внушают ему уважение. Даже не уважение, а интерес… собственно, это и есть его главный мотив.

Она закрыла Интернет, сцепила руки за головой и сладко потянулась. Боже мой, у нее же нет времени на все это! Пустое любопытство, и ничего другого.

В дверь тихонько постучали.

— Не беспокою? — Патрик заглянул в кабинет.

— Да нет… — Перебирая ногами, она повернулась к нему на вращающемся стуле.

— Я только хотел сказать… Майя спит, а мне надо выйти ненадолго. Я оставлю тебе мониторчик?

Микрофон стоял у малышки в спальне — она терпеть не могла просыпаться в одиночестве.

— Вообще-то мне надо работать… а что у тебя за дела?

— Во-первых, на почту, пришли кое-какие книги, потом в аптеку, купить «Незерил»…[3] Заброшу купон лотереи в киоск, все равно по дороге. Куплю продукты, само собой.

На Эрику вдруг навалилась усталость. Она вспомнила бесконечное количество дел, которые ей пришлось переделать, постоянно волоча за собой коляску с Майей или держа ее на руках. После таких прогулок, уложив Майю, она бежала в душ и меняла пропотевшее белье. И у нее не было возможности подкинуть кому-то малышку, чтобы спокойно заняться своими делами.

— Конечно, конечно, — сказала она вслух, пытаясь улыбнуться не только ртом, но и глазами. — Майя спит, так что я могу спокойно поработать.

— Вот и славно. — Патрик поцеловал ее в щеку и закрыл за собой дверь.

— Куда славней, — буркнула Эрика и открыла документ с рукописью. Хватит уже с этим Эриком Франкелем.

Но не успела она закончить первую фразу, как в мониторе что-то пискнуло. Эрика замерла. Нет, наверное, показалось. Надо будет уменьшить чувствительность монитора. Со двора донеслись звуки отъезжающей машины. Она посмотрела на экран, пытаясь сконструировать следующее предложение. Опять что-то щелкнуло. Она уставилась на монитор, мысленно передавая ему приказ замолчать, но попытка не удалась.

— Ма-а-а!.. Па-а-а!..

— Как всегда… — сказала она вслух, встала и поплелась в детскую.

Майя стояла в кроватке и истошно орала.

— Надо спатеньки… — вяло произнесла Эрика без всякой надежды на успех.

Девочка затрясла головой.

— Спать — значит спать, — сказала Эрика более решительно и положила дочь в кроватку, но та тут же вскочила, как резиновый мячик.

— Ма-а-а-ма-а-а!.. — заорала она так, что Эрика испугалась, не лопнет ли оконное стекло.

Она начала злиться. Сколько можно! Бессчетное количество дней кормлений, укладываний, одеваний, раздеваний, опять кормлений… Эрика обожала дочку, но сейчас ей было позарез нужно, чтобы кто-то хоть на время снял с нее ответственность. Ей нужна была передышка. Ей нужно было заняться своими взрослыми делами. У Патрика весь этот год имелась такая возможность.

Она сделала еще одну попытку, но Майя окончательно пришла в ярость.

— Спи! — Эрика тоже разозлилась и хлопнула дверью.

Она схватила телефон, набрала номер Патрика и тут же услышала характерный сигнал его мобильника откуда-то из кухни.

— Только не это! — Она треснула трубкой по столу.

По лицу потекли злые слезы. Ничего не случилось, попыталась она успокоить себя, все это мелочи — если хочешь иметь детей, надо запастись терпением… мир не перевернулся. Но у нее было именно такое чувство, что весь мир против нее и надеяться не на кого.

Она сделала глубокий вдох, вернулась в детскую и сразу почувствовала знакомый запах. Майя вся побагровела от крика. Загадка разрешилась — вот почему малышка не могла уснуть. Эрика сразу почувствовала себя виноватой. Она взяла дочь на руки и прижала к груди.

— Ш-ш-ш… сейчас все поправим… сейчас сменим этот гадкий памперс, и все будет в порядке.

Майя сразу успокоилась и только тихо всхлипывала у нее на руках.

В кухне опять зазвонил мобильник Патрика.

— Жутковато, правда? — Мартин постоял несколько секунд в холле, прислушиваясь к звукам, на которые богат каждый старый дом: поскрипывания, потрескивания, стоны ветра на чердаке.

Йоста молча кивнул. И в самом деле, пустой старый дом, казалось, таит в себе какую-то угрозу, хотя он прекрасно понимал, что виной этому лишь кошмарная находка.

— Значит, с Турбьёрном все согласовано? — спросил Мартин. — Можем топтаться, где хотим?

— Криминалисты работу закончили, — кивнул Йоста, и они прошли в библиотеку.

Повсюду были заметны следы порошка для фиксации отпечатков пальцев. Темные уродливые пятна портили впечатление от красивой большой комнаты.

— Что же, можно начинать. — Мартин еще раз вытер ноги о коврик.

Йоста вздохнул.

— Я займусь столом, а ты папками.

Йоста вздохнул опять. Он всегда вздыхал, когда надо было приступать к конкретной работе.

Мартин подошел к огромному, богато украшенному резьбой письменному столу. Такому место скорее в какой-нибудь английской усадьбе, чем в этой красивой, но по-спартански обставленной библиотеке. На столе почти пусто — только ручка, коробочка со скрепками и исписанный, слегка забрызганный кровью блокнот. Мартин присмотрелся к записям: странно, здесь всего два слова, но повторенные много раз: «Ignoto militi». Эти слова ему ровным счетом ничего не говорили — он сам, когда размышлял, чертил в блокноте что-то невразумительное.

Он начал открывать ящики один за другим и методично просматривать их содержимое. Ничего особо интересного не попалось. Но один вывод можно было сделать уже сейчас: братья не только делили рабочий стол, их объединяла еще и страсть к порядку.

— Тебе не кажется, что это нечто из области психиатрии?

Йоста показал ему папку, полную бумаг. Ни один лист не высовывался, все было в идеальном порядке, а на первом листе аккуратнейшим образом выписано содержание — в каком кармане папки следует искать тот или иной документ.

— Да… у меня и во сне такого не увидишь. — Мартин засмеялся.

— Мне всегда казалось, что только больные люди на это способны. Это с детства — неправильные методы приучения к горшку или что-то в этом роде.

— Очень может быть, — улыбнулся Мартин. В остроумии Йосте не откажешь, хотя чаще он говорил смешные вещи, сам того не замечая. — Нашел что-нибудь? В столе вроде бы ничего интересного. — Он задвинул последний ящик.

— Пока нет. В основном счета, договоры и все такое прочее… Счета за электричество с незапамятных времен, месяц за месяцем, год за годом. — Йоста горестно покачал головой: больные люди. — Давай присоединяйся.

Он снял с полки толстенную папку с черным корешком и протянул Мартину.

Мартин уселся в кресло. Йоста был прав — все в идеальном хронологическом порядке. Он перебирал карман за карманом, и, когда дошел до буквы «S», внимание начало было уже рассеиваться. «Sveriges vanner» — «Друзья Швеции». Мартину стало любопытно, и он достал из пластикового кармана тонкую пачку писем. Все с логотипом в правом верхнем углу — корона на фоне развевающегося шведского флага — и от одного и того же отправителя по имени Франц Рингхольм.

— Послушай-ка! — Мартин нашел последнее по дате письмо.

Несмотря на наше общее прошлое, я не могу более игнорировать твое активное противодействие целям и задачам «Друзей Швеции», которое, несомненно, повлечет за собой неприятные последствия. Во имя нашей прежней дружбы я делаю все, чтобы уберечь тебя от такого рода последствий, но в организации есть серьезные силы, которые не хотят закрывать на это глаза, и может очень скоро настать момент, когда я уже не смогу предложить тебе свое покровительство…

Мартин нахмурился.

— И дальше в том же духе.

Писем было пять. Он быстро просмотрел их одно за другим.

— Похоже, Эрик Франкель наступил неонацистам на больную мозоль. И странно, что у него нашелся в их организации некий покровитель.

— Очевидно, под конец покровительства не хватило.

— Первое, что приходит в голову. Теперь ясно, что халтурить нельзя. Надо просмотреть все бумаги самым тщательным образом. Может быть, наткнемся еще на что-то в этом духе. И надо разыскать этого Франца Рингхольма.

— Рингхольм, Рингхольм… — Йоста возвел глаза к потолку. — Где-то я слышал это имя.

Подумав немного, он сдался, но выражение задумчивости так и не сходило с его лица, пока они тщательно просматривали остальные папки.

Через час Мартин закрыл последнюю.

— Больше ничего интересного.

— Нет, — согласился Йоста, — и о «Друзьях Швеции» больше ни слова.

Они покинули библиотеку и осмотрели другие помещения. Везде находились следы интереса хозяина к Германии и Второй мировой войне, но ничего такого, что могло бы привлечь особое внимание. Дом сам по себе был большой, красиво, хотя и несколько старомодно обставленный. Кое-где требовался ремонт. Везде имелись черно-белые фотографии родителей, братьев и еще чьи-то, по-видимому родственников, — висели в красивых рамах на стенах, стояли на комодах и столиках. Странно, Мартин почему-то все время ощущал их присутствие. Похоже, братья мало что изменили в убранстве дома после смерти родителей. Все содержалось в образцовом порядке, если не считать накопившегося за лето тонкого слоя пыли на мебели и полу.

— Интересно, они занимались уборкой сами или кто-то приходил? — Мартин провел пальцем по полированной поверхности комода в одной из трех спален на втором этаже.

— Сами? Трудно вообразить — два старика далеко за семьдесят гоняют по дому с тряпками и пылесосом. — Йоста открыл дверь платяного шкафа. — Интересно, чья это спальня? Эрика или Акселя?

Он пробежал пальцами по длинному ряду серых и коричневых пиджаков и белых сорочек, аккуратно развешанных на плечиках.

— Эрика. — Мартин взял с тумбочки книгу. На титульном листе карандашом было написано: «Из книг Эрика Франкеля». — Все о том же… «Архитектор Гитлера — биография Альберта Шпеера», — прочитал он вслух название и положил книгу на место.

— После войны двадцать лет просидел в тюрьме Шпандау, — пробормотал Йоста.

— Откуда ты знаешь? — Мартин заинтересованно посмотрел на напарника.

— Читал… смотрел по каналу «Дискавери». Я тоже интересуюсь Второй мировой.

— Вот оно что! — Удивленная мина не сходила с лица Мартина.

За все годы совместной работы он впервые услышал, что у Йосты есть и другие интересы, кроме гольфа.

Они провели в доме еще не меньше часа, но ничего существенного не обнаружили. Все равно Мартин был доволен — во всяком случае, появился хоть какой-то исходный пункт. Франц Рингхольм.

Народу в «Консуме» почти не было. Патрик, не торопясь, двигался вдоль полок. Приятно удрать из дома хоть ненадолго. Всего третий день родительского отпуска! С одной стороны, ему очень нравилось возиться с Майей, а с другой — он настолько не привык сидеть целыми днями дома, что его то и дело тянуло куда-нибудь смыться. Не потому, что нечего было делать: он очень быстро обнаружил, что годовалый ребенок обеспечивает полную занятость на весь рабочий день. И даже сверх того. Нет, признался Патрик себе с некоторым смущением, дело не в праздности. Просто работа эта была… как бы это сказать… не слишком вдохновляющей. И ведь не оторваться, даже в туалет он не мог спокойно зайти: Майя взяла за привычку барабанить кулачками в дверь и кричать «па, па, па, па!», пока он не откроет дверь. А потом стояла и с интересом наблюдала, как он занимается вещами, которыми привык заниматься в уединении.

Ему, конечно, было неудобно, что он нагрузил Эрику, но Майя же все равно спит. Надо позвонить домой и узнать, как дела. На всякий случай. Патрик сунул руку в карман и в ту же секунду вспомнил, что оставил мобильник на кухне. Ладно… наверняка там все в порядке. Он подошел к полкам с детским питанием. «Филе, тушенное в сливках», «Рыба в укропном соусе»… «Спагетти с мясным фаршем», так, это лучше. А еще лучше приготовить для Майи что-нибудь самому. Хорошая идея, решил он, и поставил консервы назад на полку. Он будет готовить, а Майя будет сидеть рядом и…

— Позвольте предположить… Типичная ошибка новичка — думать, будто он умеет готовить.

— Карин! — Патрик резко повернулся. — Что ты здесь делаешь?

Никак он не ожидал встретить в «Консуме» в Фьельбаке свою бывшую жену. Последний раз они виделись, когда она ушла из их общего дома в Танумсхеде — к любовнику, с которым он застал ее в своей постели. Эта картина надолго застряла где-то на сетчатке, хотя… Давно все это было. Забыто. Пройденный этап.

— Мы с Лейфом купили дом в Фьельбаке. В Сумпане.

— Вот как… — Патрик изо всех сил старался стереть с лица гримасу удивления.

— Да, мы переехали поближе к родителям Лейфа. По крайней мере, будут помогать с Людде.

Только сейчас Патрик обратил внимание, что в коляске сидит малыш и улыбается от уха до уха.

— Смотри-ка, — сказал Патрик. — Тайминг — лучше некуда. У меня девчушка в том же возрасте.

— Слышали, слышали, — засмеялась Карин. — Ты ведь женился на Эрике Фальк? Передай ей, мне нравятся ее книги.

— Передам обязательно. — Патрик сделал «козу» Людде. Тот заулыбался еще шире, эксплуатируя свое младенческое обаяние на полную катушку. — А чем ты сейчас занимаешься? Я слышал, ты в какой-то ревизионной конторе…

— Когда это было! Я уже три года там не работаю. Вообще-то я в консалтинговой фирме — экономические вопросы, то-се, но сейчас в отпуске по уходу за ребенком.

— И я, — с определенной гордостью сказал Патрик. — Уже третий день.

— А где же?.. — Карин заглянула Патрику за спину.

— Она сейчас с Эрикой, — глупо улыбнулся Патрик. — У меня кое-какие срочные дела…

— Знакомо, — подмигнула Карин. — Мужчины совершенно неспособны делать сразу несколько дел одновременно.

— Пожалуй, так и есть.

— У меня идея — мы же можем вместе гулять с детьми! Они друг друга будут занимать, а мы сможем поболтать о чем-то, кроме «ути-пути». По-моему, неплохо придумано.

— Вполне. А где вы гуляете?

— Мы с Людде идем гулять часов в десять. Можешь присоединиться. Встретимся у аптеки в четверть одиннадцатого.

— Договорились… Кстати, сколько сейчас времени? Забыл дома мобильник.

Карин посмотрела на часы.

— Четверть третьего.

— О, дьявол! Я уже два часа болтаюсь!

Патрик схватил тележку и почти побежал к кассе.

— Увидимся! — крикнул он на ходу.

— Четверть одиннадцатого у аптеки! И не опаздывай, как всегда!

— Ни в коем случае! — Патрик лихорадочно кидал покупки на ленту конвейера.

В глубине души тлела слабая надежда, что Майя еще спит.

Он посмотрел в иллюминатор — утренний туман. Молочный, густой. Самолет уже заходил на посадку в Ландветтере — послышался характерный звук выпускаемого шасси. Аксель откинул голову на подголовник и опустил веки. Не надо было этого делать — перед глазами понеслись картины, преследовавшие его все эти годы. Ночью он почти не спал — лежал в своей квартире в Париже и вертелся с боку на бок.

Особого тепла в голосе звонившей ему женщины он не заметил. Вежливо, но без особого сочувствия. Профессиональная холодность — наверное, она не в первый раз сообщает людям о смерти их близких.

Сколько же было таких извещений в новейшей истории… Звонок из полиции, священник у дверей, конверт с военной печатью. Миллионы, миллионы, миллионы… Кто-то же должен извещать родных. К этому тоже привыкаешь.

Аксель прикрыл рукой ухо — выработавшийся с годами бессознательный жест. Он давно уже оглох на левое ухо, и ему казалось, что неприятный шум становится меньше, если прикрыть ухо ладонью.

Он опять посмотрел в иллюминатор и увидел собственное отражение. Седой, морщинистый восьмидесятилетний старик. Он провел рукой по лицу — ему показалось, он видит Эрика.

Самолет крякнул и покатился по бетону.

Мельберг не забыл давешнее происшествие, а потому снял с гвоздя поводок и закрепил карабин на ошейнике Эрнста.

— Пошли, чтобы с этим было покончено.

Он сказал это довольно сурово, но Эрнст, ошалев от счастья, тут же потащил его за собой, так что Бертилю пришлось чуть ли не бежать.

— По идее, ты должен вести собаку, а не она тебя, — весело прокомментировала Анника.

— Иди сама и гуляй с ним, — огрызнулся Мельберг, открывая тяжелую дверь.

Чертов барбос! У Мельберга заболела рука, он с трудом удерживал пса. Тот остановился у первого же кустика, поднял ногу, пописал и немного успокоился. Дальше они двинулись уже помедленнее. Вдруг Мельберг поймал себя на том, что начал насвистывать. А что… не так уж плохо. Свежий воздух, да и прогулка не повредит. И Эрнст вел себя более чем достойно — обнюхивал землю и то и дело оглядывался на хозяина. Животным тоже нужна сильная рука. Не так уж трудно с ним управляться.

Сглазил… Эрнст внезапно остановился как вкопанный, напрягся и навострил уши. Постоял несколько секунд и рванул так, что Мельберг еле удержался на ногах.

— Эрнст! Какого черта! — Он пытался удержать пса, но тот тянул с такой силой, что чуть не волок Мельберга за собой. Если бы я упал, с горечью подумал Бертиль, его бы и это не остановило. — Эрнст!.. Эрнст!.. Место! Ко мне!..

С непривычки он задохнулся от бега, так что вынужден был переводить дыхание чуть ли не после каждого слова. Пес не обращал на его команды ни малейшего внимания. Только когда они свернули на боковую тропинку, Мельбергу стала ясна причина внезапного бунта — Эрнст подбежал к большой белой собаке той же неопределенной породы, что и он сам, и они завертелись друг вокруг друга, весело тявкая и припадая передними лапами к земле.

— Сеньорита, место! Фу! Сидеть! — Невысокая темноволосая женщина, в отличие от Бертиля, сразу добилась результата — собака села рядом с ней и посмотрела на хозяйку, словно извиняясь. — Фу, Сеньорита, как не стыдно! — Женщина произнесла эти слова, глядя собаке прямо в глаза и таким тоном, что Мельбергу захотелось встать по стойке «смирно».

— Прошу прощения, — заикаясь, произнес он, изо всех сил удерживая поводок.

— Похоже, ваша собака не особенно вас слушается, — с каким-то южным акцентом произнесла женщина и вперила в Бертиля темные строгие глаза.

— Вообще-то это не моя собака… Меня попросили за ней последить. — Мельберг откашлялся и произнес более уверенно: — У меня никогда не было собак. Пес, как сказано, не мой.

— Он, мне кажется, придерживается другого мнения. — Она показала на Эрнста, который тесно прижался к ноге Мельберга и поглядывал на него с таким обожанием, что было невозможно истолковать его взгляд как-то по-другому.

— Да-да… успел привязаться, знаете ли…

— Могу составить вам компанию. Меня зовут Рита. — Она протянула Бертилю крепкую смуглую руку для пожатия. — Я всю жизнь с собаками, так что могу вас кое-чему научить. И потом, в компании веселей.

Не дожидаясь ответа, она двинулась по тропинке, и Мельберг, сам не зная почему, пошел за ней. И Эрнст не протестовал. Он примерился к шагу Сеньориты и шел рядом, весело помахивая хвостом.

~~~

Фьельбака, 1943 год

— Эрик? Франц? — Бритта и Эльси постучали и, не дождавшись ответа, шагнули через порог.

Пугливо огляделись — доктор и его жена вряд ли одобрят, что к сыну в их отсутствие приходят две девочки. Обычно они встречались внизу, в поселке, но на этот раз Эрик набрался смелости и позвал их домой — родителей до вечера не будет.

— Эрик! — На этот раз Эльси крикнула погромче и услышала в ответ шипение.

Эрик высунул голову из двери.

— Ш-ш-ш… Аксель спит наверху. Вернулся только под утро.

— Он такой смелый! — Бритта вздохнула, но тут же просияла — в комнате появился Франц.

— Привет!

— Привет! — откликнулся Франц и поискал глазами Эльси. — Привет, Эльси!

— Привет, Франц. — Эльси подошла к книжным полкам. — Ух ты… Сколько у вас книг!

— Можешь взять что-нибудь почитать, — храбро предложил Эрик, но тут же добавил: — Только аккуратно. Папа не любит, когда портят книги.

— Еще бы! — Эльси погрузилась в разглядывание корешков. Она обожала читать.

Франц исподтишка наблюдал за ней.

— А по-моему, чтение — пустая трата времени, — заявила Бритта. — Гораздо интереснее пережить все самой, чем читать, что другие пережили. Правда, Франц? — Она уселась в кресло и посмотрела на парня.

— Одно другому не мешает, — не глядя на нее, возразил Франц. Он по-прежнему не отводил глаз от Эльси.

Бритта нахмурилась и опять вскочила.

— В субботу танцы! — Она сделала несколько па.

— Меня наверняка родители не пустят, — тихо сказала Эльси, не поворачиваясь.

— Почему это не пустят? — Бритта, танцуя, сделала неудачную попытку вытащить Франца из кресла.

— Кончай дурака валять! — Франц не удержался от смеха. — Сумасшедшая…

— А ты не любишь сумасшедших? Все — серьезнее меня никого нет… я очень серьезная и в то же время очень веселая… — Она громко засмеялась.

— Да тихо же! — Эрик кивком показал на потолок.

— А могу быть совершенной тихоней, — театрально прошептала Бритта.

Франц, продолжая смеяться, привлек ее к себе и посадил на колени.

— Ну и шуму от вас! — В дверях появился Аксель. Он устало улыбался.

— Извини, мы не хотели тебя будить. — Эрик с обожанием посмотрел на старшего брата.

— Неважно… потом досплю. — Аксель сложил руки на груди. — Значит, пока мама с папой у Аксельссонов, ты тут принимаешь дам.

— Ну уж дам…

— Где ты видишь дам? — Франц не спускал Бритту с колен. — Дам здесь, насколько глаз хватает, не заметно. Две фитюльки…

— Молчать! — Бритта слегка стукнула его кулаком в грудь.

— А Эльси настолько погрузилась в книжки, что даже не здоровается, — укоризненно произнес Аксель.

Эльси вздрогнула и отвела взгляд от полок.

— Ой, прости… Добрый день, Аксель.

— Я шучу. Все в порядке. Эрик ведь сказал тебе, что ты можешь взять почитать, какую захочешь?

— Да. — Эльси быстро повернулась к полкам, чтобы другие не заметили, что она покраснела. — Как все прошло вчера?

Улыбка исчезла с лица Акселя.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Все прошло хорошо… Пойду еще поваляюсь. Не шумите так…

Эрик проводил брата взглядом. Он очень любил Акселя, но и втайне ему завидовал.

Франц Акселем откровенно восхищался.

— Брат у тебя что надо! Эх, будь я немного постарше…

— И что? — ехидно спросила Бритта. Она еще не простила Францу «фитюльку». — И что бы ты сделал, будь ты постарше? Да ты бы никогда не решился… А что сказал бы твой отец? Он если кому-то и стал бы помогать, то только немцам.

— Заткнись! — Франц столкнул Бритту с колен. — Люди болтают неизвестно что. Все это сплетни и больше ничего. Охота слушать!

Эрик, которому всегда выпадала в компании роль миротворца, резко встал.

— Слушать — это мысль. Пошли к патефону. У меня новые пластинки Каунта Бейси.

Эрик терпеть не мог ссор.

~~~

Она всегда любила аэропорты. Самолеты взлетают и приземляются, люди с чемоданами, сумками, кто-то улетает в отпуск, кто-то по делам. Полные надежд взгляды, встречи и проводы…

Внезапно пришло воспоминание — тоже аэропорт. Много-много лет назад. Толпа людей, тревожный гомон, краски, запахи. Мать судорожно сжимает ее руку и старается сохранять спокойствие, но Паула не столько видит, сколько угадывает ее волнение. Сумка, которую они упаковывали и распаковывали много раз, — все должно быть правильно. Они улетали, чтобы не возвращаться. Она помнит, как тепло было в аэропорту и как холодно, когда приземлились. Раньше она никогда даже не думала, что может быть настолько холодно. И аэропорт был совсем другой — полупустой, мрачноватые цвета в серой гамме… Никто не говорил громко, не жестикулировал, не смотрел прямо в глаза. Все люди, казалось, спрятались в своих коконах. На контроле служащий, тоже не глядя в глаза, странным голосом на странном языке что-то им сказал, они не поняли, и тогда он жестом велел — проходите, проходите. И мать так и не отпускала ее руку…

— Это, должно быть, он. — Мартин показал на старика, проходящего паспортный контроль: высокий, седой, в светло-бежевом плаще.

Элегантный, машинально отметила Паула.

— Пошли. — Они дождались, пока старик пройдет контроль. — Аксель Франкель?

Тот кивнул.

— А я собирался сразу ехать в отдел… — устало сказал Аксель.

— Мы решили вас подвезти. — Мартин дружелюбно посмотрел на старика. — Чем сидеть там и ждать…

— Спасибо, весьма кстати. Я не очень люблю общественный транспорт.

— У вас есть багаж? — Паула невольно посмотрела на багажный конвейер.

— Нет-нет, ничего, только ручная кладь. — Он катил за собой небольшой чемоданчик на колесах. — Люблю путешествовать налегке.

— Искусство, которым я так и не овладела, — засмеялась Паула так заразительно и дружелюбно, что Аксель, несмотря на очевидную усталость, улыбнулся ей в ответ.

По дороге к машине они успели обсудить погоду в Фьельбаке и в Париже.

— Удалось вам… узнали что-нибудь новое? — спросил Аксель, когда машина тронулась. Голос его слегка дрожал.

Паула, устроившаяся рядом на заднем сиденье, покачала головой.

— Нет, к сожалению. Мы надеялись на вашу помощь. Например, может быть, вы знаете кого-то, кто ненавидел Эрика? Хотел отомстить ему за что-то?

Аксель задумался ненадолго.

— Нет… и в самом деле нет. Брат был очень мирным человеком. Даже странно предположить, что кто-то…

— Что вы знаете о его взаимоотношениях с группой под названием «Друзья Швеции»? — Мартин посмотрел в зеркало заднего вида и встретился взглядом с Акселем. — Мы, естественно, просмотрели его корреспонденцию. Франц Рингхольм…

Аксель потер переносицу. Паула и Мартин напряженно ждали ответа.

— Это сложная история… Ее корни в далеком прошлом.

— Время у нас есть, — сказала Паула, давая понять, что они ждут продолжения.

— Мы друзья детства. Знакомы, можно сказать, с пеленок. Но… как бы вам сказать… дороги разошлись. Мы выбрали один путь, Франц — другой.

— Он правоэкстремист? — спросил Мартин, и опять их взгляды встретились. — Я имею в виду, Франц?

Аксель кивнул.

— Не знаю точно, в какой степени, но Франц всю жизнь вращался в этих кругах. Собственно, он и основал это движение — «Друзья Швеции». Конечно, он много вынес из семьи, этого следовало ожидать, но в то время он таких симпатий не выказывал. Во всяком случае, открыто… Люди меняются.

— И почему это общество… или организация… или движение, называйте, как хотите, — почему они считали, что Эрик им чем-то опасен? У меня сложилось впечатление, что он никакой политической активности не проявлял. Занимался историей Второй мировой, научный интерес, не более.

— Это не так легко расставить по полкам. — Аксель вздохнул. — Нельзя изучать нацизм и оставаться совершенно вне политики. Многие сегодняшние нацисты уверены, что концлагерей никогда не было и что каждая попытка доказать обратное — вражеская акция, направленная против них… Я же сказал вам — сложная история.

— А вы сами? — Паула пристально уставилась на старика. — Вы тоже этим занимались? Вам тоже угрожали?

— Конечно… Причем занимался куда интенсивнее, чем Эрик. Я работал с центром Симона Визенталя.

— Центр Симона Визенталя? — полувопросительно произнес Мартин.

— То есть вы принимаете участие в выслеживании бывших нацистов и помогаете предать их суду? — Паула, оказывается, была лучше информирована.

— Среди всего прочего — да. Центр сохраняет все документы. Вы можете поговорить с ними и получить доступ к любым материалам. — Аксель протянул Пауле визитную карточку, которую та сунула в нагрудный карман.

— А «Друзья Швеции»? Вы что-нибудь от них получали?

— Нет… не знаю… Нет, насколько мне помнится — нет. Но проверьте на всякий случай в центре. У них сотни миллионов единиц хранения.

— Франц Рингхольм, как он вписывается в картину? Вы сказали, что дружили с детства?

— Он скорее дружил с Эриком. Я на несколько лет старше, так что и друзья у меня были постарше.

— Но Эрик был с ним близок? — Карие глаза Паулы буквально сверлили старика.

— Да, хотя много лет после этого они не встречались. — Акселю тема разговора была очевидно неприятна. — Подумайте сами — прошло шестьдесят лет! Даже если ты еще не впал в слабоумие, воспоминания становятся все более расплывчатыми. — Он слегка улыбнулся и постучал указательным пальцем по лбу.

— Все-таки не шестьдесят… Письма Франца написаны совсем недавно.

— Не знаю, не знаю… В конце концов, у меня своя жизнь, у брата — своя. Я же не мог досконально знать, с кем он переписывается и о чем. Не забудьте, что мы поселились в Фьельбаке постоянно всего три года назад. Впрочем, как сказать — постоянно… не совсем. У Эрика есть… была квартира в Гётеборге, а я езжу по всему миру. Но этот дом — он как порт приписки. Если меня спрашивают, где я живу, я отвечаю: в Фьельбаке. Но на лето я поселяюсь в квартире в Париже. Не выношу всей этой связанной с туристами суеты. А все остальное время… Можно сказать, мы живем очень спокойной жизнью, мой брат и я… простите, жили. — Голос его дрогнул. — К нам никто, кроме уборщицы, не приходит.

Паула и Мартин переглянулись. Он еле заметно кивнул и вырулил на скоростное шоссе. Спрашивать, собственно, больше было не о чем. Всю оставшуюся дорогу они старались говорить о чем-то не важном — у Акселя был такой вид, что он вот-вот потеряет сознание.

— Вы… вы уверены, что у вас не будет психологических трудностей, если вы вернетесь к себе?

Аксель вышел из машины и постоял немного, глядя на большой белый дом.

Потом покачал головой.

— Нет. Это мой дом. Мой и Эрика.

Он пожал им руки и направился к крыльцу, катя за собой чемоданчик. Паула долго смотрела ему в спину.

Ей показалось, что от него исходят флюиды одиночества.

— Ну что, получил вчера на орехи? — Карин, посмеиваясь, толкала коляску с Людде так быстро, что Патрик начал задыхаться.

— Да… можно и так сказать. — Он вспомнил вчерашний день.

Эрика встретила его мрачнее тучи. Он, конечно, мог ее понять. Весь смысл его отпуска заключался именно в том, чтобы дать ей возможность поработать. Но все равно, считал Патрик, она явно перегнула палку. Он же не развлекаться пошел, а сделать необходимые для дома дела. И откуда ему было знать, что именно вчера Майя неожиданно проснется? Днем она всегда спит без задних ног после прогулки. И уж во всяком случае Эрика могла бы и не дуться до вечера. Но к счастью, Эрика была не злопамятна — утром она, как всегда, чмокнула его в нос. Что было — то прошло. Но рассказать ей, что он нашел компанию для прогулок, Патрик не посмел. Потом расскажет. Не то чтобы Эрика стала ревновать его к бывшей жене, но… потом, когда расклад будет получше. Тогда и расскажу, решил он.

— А Эрика не возражает, что мы встречаемся? — Карин словно угадала его мысли. — Мы, конечно, давным-давно расстались, но положение все-таки слегка щекотливое.

— С чего бы ей возражать? — Патрику не хотелось признаваться в своей трусости. — Все спокойно. У Эрики с этим проблем нет.

— Вот и славно. Потому что, знаешь… конечно, в компании гулять приятней, но если это вызовет какую-то реакцию…

— А как Лейф? — Патрик решил сменить тему.

Он наклонился к Майе и поправил съехавшую шапочку. Малышка не обратила на него ни малейшего внимания — она была поглощена беседой с Людде на одним им понятном языке.

— Лейф… — Карин хмыкнула. — Можно сказать, чудо, что Людде вообще узнаёт Лейфа. Он же все время на гастролях.

Патрик сочувственно кивнул: новый муж Карин пел в каком-то ансамбле.

— Надеюсь, у вас никаких проблем не возникает?

— Мы слишком редко видимся, чтобы возникли проблемы. — Карин опять засмеялась, но, как показалось Патрику, несколько принужденно.

Скорее всего, она что-то скрывает, но он не чувствовал себя вправе расспрашивать. Довольно странно — обсуждать семейные проблемы с бывшей женой. Он мучительно придумывал, что сказать, но его спас звонок мобильника.

— Патрик Хедстрём.

— Привет, это Педерсен. Готовы результаты вскрытия. Я послал протокол факсом, но ты, наверное, хочешь услышать подробности…

— Да. Конечно… Разумеется… — (Карин умерила шаг, чтобы дать ему поговорить не на бегу.) — Только знаешь, я сейчас в родительском отпуске…

— Здорово! Поздравляю, тебя ждет много радости. Я в общей сложности провел с детьми полгода. Это было лучшее время в моей жизни.

У Патрика отвалилась челюсть. Этого он никак не ожидал. Педерсен — холодноватый, собранный, невозмутимый судебный медик… лучшие месяцы в жизни! Он представил себе Педерсена в голубом халате, сидящего в песочнице и с присущей ему аккуратностью и безупречной точностью пекущего песочные пирожки. Патрик засмеялся.

— Что тут смешного? — несколько надменно спросил Педерсен.

— Ровным счетом ничего. — Патрик сделал знак Карин: потом объясню. — Конечно, мне хотелось бы знать, в чем там дело. Я был на месте преступления. Знаешь, отпуск отпуском, а работа работой.

— Можно и так сказать, — произнес Педерсен, по-прежнему без особой теплоты в голосе. — Так вот: удар тяжелым предметом по голове. Скорее всего, камнем, причем каким-то рыхлым камнем — в черепе найдены мелкие осколки. Какой-то известняк. Смерть наступила мгновенно — удар в левую височную область привел к обширному кровоизлиянию.

— Откуда нанесен удар? Сзади? Сбоку?

— У меня складывается впечатление, что удар был нанесен сверху и сзади. Убийца стоял за спиной жертвы. Не левша — удар очевидно нанесен с правой руки.

— А что за камень? Не принес же он его с собой? Можешь сказать что-то подробнее?

Патрик почувствовал знакомый азарт. Все же самое естественное для человека — заниматься своим делом.

— Это уже ваша работа. Тяжелый каменный предмет — вот и все, что я могу сказать. Скорее всего, без острых краев. Типичное размозжение.

— Ну что ж, значит, нам есть из чего исходить.

— Вам? — саркастически переспросил Педерсен. — Ты же в родительском отпуске.

— Да… Ты прав. — Патрик сделал паузу. — Позвони, пожалуйста, в отдел.

— Да уж, учитывая сложившиеся обстоятельства, придется так и сделать, — ехидно расшаркался Педерсен. — Как ты посоветуешь? Брать быка за рога и звонить Мельбергу?

— Мартину, — инстинктивно отозвался Патрик.

Педерсен хихикнул.

— Я так и думал, но спасибо за подсказку. А почему ты не спрашиваешь, когда наступила смерть?

— Конечно! — спохватился Патрик. — И когда же?

— Точно сказать нельзя: слишком долго он там сидел в такую жару. Но примерно два или три месяца назад. Скажем так: в июне.

— А точнее нельзя определить? — Патрик задал этот вопрос, прекрасно зная, причем дословно, что скажет Педерсен. «Мы здесь не волшебники…»

— Мы здесь не волшебники, магического кристалла у нас пока нет. Июнь. На сегодня это все. Основания? Вид мух, сколько поколений мух и червей успело смениться за это время. Учитывая все данные, приходим к выводу — июнь. А чтобы установить дату точнее, придется работать. Твоим коллегам, я имею в виду. — Он опять хохотнул. — Ты же в родительском отпуске…

Патрик попробовал вспомнить, когда видел Педерсена смеющимся, и не смог. А тут за один разговор этот мрачный тип принимался смеяться раза три — его, представьте себе, насмешило, что Патрик в родительском отпуске. Он произнес дежурную прощальную фразу и нажал кнопку отбоя.

— Работа? — спросила Карин с любопытством.

— Да… Это по поводу текущего следствия.

— Старик, которого нашли мертвым?

— Сарафанное радио работает, как я погляжу…

Карин вновь прибавила шагу, и ему пришлось чуть не бежать, чтобы ее настичь.

Красная машина, проехавшая мимо, замедлила ход и встала в сотне метров. Патрик остановился — у него возникло чувство, что водитель рассматривает их в боковое зеркало. Неожиданно машина дала задний ход, и Патрик выругался про себя — только сейчас он сообразил, что это автомобиль матери!

— Привет, нет, вы только поглядите — гуляют себе на пару! — Кристина опустила стекло и вытаращила на них глаза.

— Привет, Кристина! Рада тебя видеть! — Карин наклонилась к дверце и чмокнула бывшую свекровь в щечку. — Мы переехали в Фьельбаку, и я наткнулась на Патрика. Он в отпуске с ребенком, я в отпуске с ребенком — почему бы нам не составить друг другу компанию? Посмотри, у меня теперь есть Людвиг!

Кристина заглянула в коляску и издала звук, приличествующий, по ее мнению, для общения с годовалым младенцем.

— Замечательно! — сказала Кристина голосом, от которого у Патрика похолодело в животе.

— А ты куда собралась? — спросил он, не ожидая от ответа ничего хорошего.

— К вам, конечно! Давно не была. Испекла кое-что. — Она с улыбкой показала на пакет с булочками и коробку с бисквитом рядом на сиденье.

— Эрика работает, — обреченно промямлил Патрик, зная, что для матери это не аргумент.

— Вот и хорошо! Сделает перерыв и выпьет кофе с бисквитом, что может быть лучше! — Кристина включила первую скорость, удерживая сцепление. — Ты же тоже скоро придешь?

— Конечно, конечно… — Патрик лихорадочно пытался найти способ подсказать матери, что не стоит докладывать Эрике про их случайную встречу, но так ничего и не придумал.

Он проводил взглядом красный «пежо». Предстоит очередное объяснение.

Наконец-то она взяла разгон. Текст лился свободно и логично, за утро — четыре страницы. Совсем неплохо.

Эрика удовлетворенно откинулась на стуле. Вчерашнюю злость как рукой сняло. Зря она так… Ничего, надо приготовить к ужину что-нибудь вкусненькое. Перед свадьбой они оба старались держать форму, сбросили по паре килограммов, но сейчас как-то перестали на это обращать внимание. В конце концов, можно же иногда себе позволить, иначе жизнь становится неинтересной. Свиное филе под соусом из горгонзолы, к примеру. Патрик обожает.

Так тому и быть. С ужином вопрос решен. Она открыла дневник матери. Собственно, надо бы сесть и прочитать все зараз, но она почему-то никак не могла себя заставить. Эрика закинула ноги на стол и принялась разбирать красивый, но витиеватый, иной раз до непонятности, почерк. Пока ей попадались только бытовые подробности: что делала Эльси, чем помогала матери… Беспокойство за отца, деда Эрики, который постоянно был в море, и в будни, и в праздники. Мысли о жизни были по-детски наивны — за ними так и слышался тонкий девчачий голосок, и Эрике было очень трудно сопоставить эту интонацию с твердым, даже суровым голосом матери, которая никогда не говорила детям — ни ей, ни Анне — ласковых слов. Строгое воспитание… Да, так это и называется: они получили строгое воспитание.

На второй странице она вдруг наткнулась на знакомое имя. Даже два. Эльси записала, что была дома у Акселя и Эрика, потому что их родители уехали. Про это событие было написано довольно много, в основном мать поразило собрание книг, но Эрика никак не могла сосредоточиться. Два имени: Эрик и Аксель. Наверняка это братья Франкель. Она прочитала страницу несколько раз и сделала вывод, что мать встречалась с этими мальчиками довольно часто, вернее, с младшим, Эриком. Они дружили вчетвером — Эрик, Эльси, Бритта и Франц. Эрика попыталась припомнить, называла ли мать когда-нибудь эти имена. Нет. Не называла. А Аксель в дневнике Эльси предстает прямо сказочным героем. «Он такой смелый и красивый, почти как Эррол Флинн». Может быть, мать была влюблена в Акселя? Эрика еще раз перечитала относящиеся к нему строки дневника. Нет, это не влюбленность. Скорее, восхищение.

Эрика положила дневник на колени и задумалась. Почему Эрик Франкель не сказал ни слова о том, что в детстве дружил с ее матерью? Она же рассказала ему, где нашла медаль, назвала имя матери. Эрика опять вспомнила странное молчание старика. Нет, ей не показалось. Он что-то от нее скрыл.

Резкий звонок в дверь прервал ее размышления. Она вздохнула. Кого еще принесло? Загадка решилась быстро — раздался знакомый голос: «Хелло! Есть кто дома?» Кристина, как всегда, не стала дожидаться, пока ей откроют. Эрика снова вздохнула, спустилась по лестнице, стараясь придать лицу дружелюбное выражение.

— Привет, — сказала она и тут же почувствовала, насколько неестественно это прозвучало.

— Вот и я! — сообщила свекровь, как будто без этого комментария оставались какие-то сомнения — она это или не она. — Я тут испекла кое-что к кофе. У вас, деловых женщин, нет времени для такой ерунды.

Эрика чуть не заскрипела зубами. У Кристины было непревзойденное умение жалить исподтишка. Интересно, врожденный это талант или результат многолетней тренировки? Скорее всего, и то и другое.

— Спасибо, — вежливо сказала она вслух.

Кристина уже занялась приготовлением кофе, словно бы это был ее дом, а не Эрики.

— Посиди, я все сделаю, — сказала она, — я же знаю, где что лежит.

— Еще бы, — отозвалась Эрика тоном, задуманным как саркастический. Впрочем, она вовсе не была уверена, что свекровь уловит сарказм. — Патрик гуляет с Майей. Наверное, придут не скоро.

Наивная попытка сократить визит Кристины успеха не принесла.

— Ничего подобного, — заявила та, одновременно отмеривая кофе — три, четыре… — скоро явятся. Я их обогнала, они уже идут домой. Хорошо, что Карин переехала в Фьельбаку, у Патрика, по крайней мере, будет компания. Это так скучно — бродить одному, тем более Патрику. Он привык работать и приносить пользу…

Эрика уставилась на Кристину, пытаясь понять, о чем она трещит. Карин? Компания? Какая Карин?

В холле появился Патрик с коляской, и она тут же сообразила. Вот какая Карин…

Патрик изобразил улыбку.

— Кофе — это хорошо, — сказал он, как ему показалось, вполне непринужденно.

Они собрались на кухне. Дело шло к ланчу, и у Мельберга бурчало в животе — не только в фигуральном, но и в буквальном смысле.

— Та-ак… и какие успехи? — Он потянулся к блюду с булочками, заботливо поставленному Анникой. Легкая закуска перед ланчем не повредит. — Паула? Мартин? Вы должны были поговорить с братом убитого. Есть что-то интересное?

— Да, мы встретили его в Ландветтере, — сказала Паула. — Похоже, он мало что знает. Спросили насчет писем от «Друзей Швеции». Он только подтвердил, что Эрик и Франц Рингхольм — друзья детства. Но Акселю ничего не известно о каких-то угрозах, хотя он и не исключает такую возможность, учитывая, чем они с Эриком занимаются.

— А сам Аксель не получал писем с угрозами? — быстро спросил Мельберг. Он не успел прожевать булочку, и над столом веером полетели крошки.

— По-видимому, получал, и не так уж мало. Но все эти письма архивируются в организации, на которую он работает.

— То есть он сам не знает, получал ли письма от «Друзей Швеции» или нет?

Паула утвердительно кивнула:

— Похоже, так и есть. Все письма от неизвестных корреспондентов поступают непосредственно в центр. И я понимаю Акселя — лучше не иметь дела с этим дерьмом.

— Какое у вас сложилось впечатление? Я слышал краем уха, что он в юности был чуть не героем Сопротивления.

— Очень элегантный и достойный господин. Настроение у него, конечно, подавленное. Легко понять. Мне показалось, он очень тяжело воспринял гибель брата. А тебе? — Паула повернулась к Мартину.

— У меня такое же впечатление.

— Думаю, придется встретиться с Акселем Франкелем еще раз. — Мельберг поглядел на Мартина и хмыкнул. — Как я понимаю, ты уже говорил с Педерсеном? Странно, что он не захотел поговорить со мной…

Мартин прокашлялся.

— Почему не захотел? Ты как раз в это время выгуливал собаку. Конечно, если бы ты был на месте, он бы в первую очередь сообщил тебе.

— Вот оно что! Может, и так… И что он сказал?

Мартин вкратце пересказал заключение судебных медиков.

— Педерсен сначала позвонил Патрику, — засмеялся он под конец. — Тот, похоже, не особенно доволен своими успехами на семейном фронте. Патрик выудил у Педерсена все подробности вскрытия, а потом вообще увязался за нами, на место преступления ему захотелось. Я не удивлюсь, если он через пару дней появится здесь. Вместе с Майей и коляской.

Анника улыбнулась.

— Да, я вчера с ним говорила. Он сказал, что сразу трудно перестроиться. Вполне дипломатичное определение.

— Еще бы не трудно! — Мельберг опять выразительно хмыкнул. — Все это идиотские выдумки. Взрослые мужики должны менять подгузники и готовить детское питание! По этой части раньше было лучше. Каждый занимался своим делом. Наше поколение делало то, для чего мы, мужики, и предназначены. А женщины возились с детьми.

— Я бы с удовольствием менял подгузники, — тихо сказал Йоста, не поднимая головы.

Стало тихо. Все вспомнили, что у Йосты недавно умерла жена. Когда-то она родила ему сына, но тот тоже умер, сразу после рождения. Больше детей у них не было.

Нарушила молчание Анника.

— А я думаю, это полезно. Мужики должны знать, что это за работа — возиться с детьми. Потяжелее любой другой. У меня, может, своих детей и нет, — тут настал черед Анники пригорюниться, — но у всех подруг дети, и уверяю вас, они не лежат на диване целыми днями и не жрут шоколадные конфеты. Патрику тоже полезно попробовать на своей шкуре.

— Меня ты не убедишь, — сказал Мельберг и озабоченно воззрился на лежащую перед ним кипу бумаг. Стряхнул крошки и начал просматривать. — Ага… Это заключение Турбьёрна и его парней…

— И девушек, — поправила Анника.

Мельберг закатил глаза.

— И девушек… Сойдешь ты когда-нибудь с этой феминистской баррикады? Будем заниматься следствием или обсуждать последнюю речь Гудрун Шуман?[4]

Он покачал головой и помолчал немного, пытаясь поймать утраченную нить.

— Да… в общем, заключение Турбьёрна и его сотрудников. Тоже можно определить двумя словами — никаких сюрпризов. Есть отпечатки обуви, отпечатки пальцев, еще какие-то отпечатки — все это надо будет принять во внимание и проанализировать. Йоста, займись… Возьми отпечатки пальцев у этих пацанов, у братьев… у брата. Чтобы их исключить. Потом займемся остальными, если они есть. Дальше… — Он прочитал несколько строчек про себя, сопровождая чтение ритмическим мычанием. — Дальше вот что… вот… окончательно установлено — смерть наступила в результате повреждений, причиненных ударом тупым тяжелым предметом по голове.

— Значит, удар был один? — спросила Паула.

— Мм… да, один, именно так. Один. Это они как-то устанавливают по брызгам крови. Я звонил Турбьёрну и задал тот же самый вопрос — говорит, они смотрят на брызги… Один удар — брызги летят вот так, два — вот эдак, а про три даже и подумать страшно. У них там свои примочки, но заключение однозначное — сильный удар по голове тяжелым предметом. Один.

— Совпадает с протоколом вскрытия, — кивнул Мартин. — А что за предмет, не удалось установить? Педерсен считает, что это камень.

— Вот именно! — произнес Мельберг торжествующе и ткнул пальцем в бумагу. — Вот именно! Под столом лежал тяжелый каменный бюст, а на нем и кровь, и волосы, и мозговое вещество, и все, что хотите. И осколки камня, которые Педерсен нашел в ране, именно от этого бюста.

— То есть орудие убийства налицо… Что ж, это всегда кое-что, — меланхолично произнес Йоста.

— Надо найти Франца Рингхольма. Пусть расскажет, что это за угрозы.

— И пройтись по соседям — может быть, кто-то видел что-то необычное тогда, в июне, — добавила Паула.

Анника подняла глаза от своих записей.

— А уборщица? Надо поговорить и с уборщицей. Когда она последний раз там была? Говорила ли с Эриком? И почему все лето не убиралась?

— Разумно, — кивнул Мельберг. — Хватит рассиживаться! За работу!

Он подождал, пока последний из сотрудников покинет комнату, и потянулся за еще одной булочкой.

Делегировать полномочия. Главная черта хорошего руководителя — умение делегировать полномочия.

Насчет того, ходить или не ходить на уроки, у них царило полное согласие: если не лежит душа — не ходить. Душа лежала не часто.

Сегодня они собрались около десяти. В Танумсхеде не так уж много мест, куда можно пойти, поэтому они просто сидели, курили и болтали.

— Слышали про этого старого идиота в Фьельбаке? — Никке глубоко затянулся, захохотал и закашлялся. — Не иначе, твой дед с его приятелями руку приложили.

Ванесса фыркнула.

— Брось, — мрачно, но не без гордости сказал Пер. — Дед к этому никакого отношения не имеет. Станет он рисковать тюрьмой из-за какого-то старого пня! У «Друзей Швеции» другие цели.

— А ты с ним поговорил? Нам разрешат прийти на собрание? — Никке перестал смеяться.

— Пока нет… — неохотно ответил Пер.

У него был особый статус: он приходился внуком самому Францу Рингхольму. Как-то он в минуту слабости пообещал приятелям, что попробует провести их на собрание «Друзей Швеции» в Уддевалле, но не знал, как дед отреагирует на такую просьбу. Вернее, не то чтобы не знал. Он был почти уверен, что скажет дед. Вы слишком молоды, нужно еще не меньше двух лет, чтобы вы могли развиться и реализовать свой, как дед любил выражаться, «потенциал». Пер не понимал, что он имеет в виду. Развиться? Они понимали все ничуть не хуже старших. Чего тут не понять?

И это ему очень нравилось. Простота. Черное и белое, никаких серых нюансов, никаких лазеек, никаких уловок. Перу было совершенно чуждо стремление многих запутать ситуацию, заболтать… Он терпеть не мог все эти скользкие рассуждения: «С одной стороны… с другой стороны…» Все до крайности просто. Есть мы, и есть они. Вот и все. Мы и они. Они и мы. И если бы они держались на своем краю и занимались своим делом, никаких проблем бы и не было. Но «они» претендовали на «наше». Им не нравились границы, очевидные даже полному идиоту. Любому зрячему понятно: белый и желтый. Белый и коричневый. Белый и иссиня-черный, эти вообще из каких-то самых диких африканских джунглей. Но даже эту простую истину умудрились запутать, смешать в одну сплошную кашу.

Он посмотрел на приятелей. Интересно, а у них что за наследство? Мало ли с кем могла переспать какая-нибудь проститутка из их предков… Может, у них тоже нечистая кровь… Пер вздрогнул.

Никке смотрел на него вопросительно.

— Ты что, Пер? У тебя такой вид, словно ты лягушку проглотил.

— Да нет, ничего, — усмехнулся Пер. С чего это он начал всех подозревать?

Он погасил сигарету.

— Пошли выпьем кофе.

И, не оглядываясь, двинулся в сторону школы. Знал, что они последуют за ним.

Вспомнил убитого старика и пожал плечами. Какое это имеет значение?

~~~

Фьельбака, 1943 год

Они ели в полном молчании. Слышно было только позвякивание вилок и ножей о тарелки. Все пытались не коситься на пустой стул, но никому это особенно не удавалось.

— И опять ему скоро в дорогу. — Гертруд протянула Эрику миску с картошкой, и он положил еще одну картофелину на и без того полную тарелку.

Так было проще — если бы он отказался, мать стала бы настаивать и стояла бы на своем до тех пор, пока он не положит две. Он посмотрел на тарелку — съесть все это невозможно. Его не особенно интересовала еда, он ел только потому, что его вынуждали. И чтобы мать не говорила, ей-де стыдно, какой он худой. «Люди подумают, мы тебя не кормим!» — упрекала она Эрика.

У Акселя аппетит был превосходный. Эрик неохотно поднес вилку ко рту, опять посмотрел на пустой стул и начал механически жевать, чтобы избавиться от отвратительного ощущения битком набитого рта. Картошка с соусом превратилась во влажную липкую кашу.

— Каждый делает свое дело. — Хуго Франкель строго посмотрел на жену.

Но и он тоже не мог оторвать глаз от пустого стула.

— Разве я против? Я просто говорю, что мог бы и отдохнуть пару дней.

— Это он решает сам. Никто не говорит ему, что он должен делать, а чего не должен. Аксель все решает сам. — В голосе Хуго звучала неподдельная гордость, и Эрик почувствовал укол зависти.

Так бывало почти всегда, когда родители заводили разговор об Акселе. Иногда Эрику казалось, что он вообще невидим, что его никто не замечает, что он просто тень. Тень высокого, светловолосого Акселя, который всегда был в центре внимания, даже если и не прилагал к тому особых усилий. Поскорее бы кончилась эта тягомотина с обедом. Тогда он улизнет в свою комнату почитать. Охотнее всего Эрик читал исторические книги. Что-то привлекало его в этих перечислениях фактов, местностей и дат. С самого детства. И интерес этот не исчезал, наоборот, становился все сильнее.

Аксель не особенно любил читать, но каким-то образом всегда получал самые высокие оценки. Эрик тоже учился хорошо, но ему приходилось для этого прилагать много усилий. И никто не хлопал его по плечу, не расцветал горделивой улыбкой, не хвастался успехами сына друзьям и знакомым. Никто не гордился Эриком.

И все равно он любил брата. Иногда ему хотелось возненавидеть Акселя, но ничего из этого не получалось. Он все равно его любил. Больше, чем кого-либо другого. В конце концов, Аксель старше, смелее. Им можно гордиться, а Эриком пока нет. Это факт, такой же неоспоримый, как и факты в книгах по истории. Битва при Гастингсе была в 1066 году, и никто не подвергал этот факт сомнению. Была — значит, была.

Эрик посмотрел на тарелку и с удивлением обнаружил, что она пуста.

— Папа, можно выйти из-за стола?

— Как, ты уже все съел? Вот так номер! Конечно иди. Мы с мамой посидим еще немного.

Поднимаясь по лестнице в свою комнату, он слышал обрывки разговора.

— Надеюсь, Аксель не слишком рискует…

— Гертруд, ты должна прекратить это сюсюканье с Акселем. Ему девятнадцать лет… и мы должны гордиться, что у нас такой сын…

Эрик закрыл за собой дверь. Бросился на постель и взял из стопки на тумбочке самую верхнюю книгу. Александр Великий. Тоже был не робкого десятка. Как и Аксель…

~~~

— Я хочу сказать, что ты мог бы и поставить меня в известность. Я чувствовала себя полной идиоткой. Она начинает мне рассказывать, что ты гуляешь с Карин…

— Да-да, знаю… — Патрик устало опустил голову.

Весь час, что Кристина просидела на кухне, был пропитан подтекстами, пронзительными взглядами и ядовитыми намеками. Не успела закрыться за свекровью дверь, Эрика взорвалась.

— Меня вовсе не волнует, что ты встречаешься со своей бывшей женой и с ней прогуливаешься. Я не ревнива, и ты это прекрасно знаешь. Но ты не сказал мне ни слова, вот что приводит меня в бешенство!

— Я понимаю…

— Он понимает! И это все? Никаких объяснений? А я-то думала, у нас нет друг от друга секретов! — Эрика знала, что приближается к опасной границе, но ничего с собой сделать не могла. Накопившееся раздражение требовало немедленного выхода, и ее несло все дальше. — Я-то думала, мы договорились! Ты смотришь за ребенком, я работаю. Ничего подобного! Мне все время мешают! Ты каждую минуту врываешься в мой кабинет, для тебя это проходная комната, потом ты исчезаешь на два часа, и я, вопреки договору, опять вожусь с Майей! Как же я обходилась весь год без твоей помощи? Или ты думаешь, что у меня была служанка? И я могла уйти из дома, как ты, когда мне вздумается? Мне-то некого было спросить, где малышкины варежки! — Эрика вдруг, словно со стороны, услышала свой срывающийся на визг голос и осеклась.

— Ладно… — произнесла она на три тона ниже. — Я пойду пройдусь.

— Иди. — Патрик напомнил ей черепаху, которая осторожно высовывает голову из панциря, чтобы посмотреть, нет ли опасности. — Прости, что не успел тебе сказать сразу…

— Черт с ним… Только больше так не делай, ладно? — Эрика слабо улыбнулась.

Буря миновала, она уже упрекала себя за глупую вспышку. Сейчас ей нужен был свежий воздух — свежий воздух, и больше ничего.

Она быстро шла по улицам. Туристы разъехались, и Фьельбака выглядела на редкость пустынной, лишь кое-где заметны были следы летней суеты. Городок напоминал гостиную после праздника: недопитые стаканы, серпантин в углу, в кресле уснул перебравший гость в шутовском колпачке. Собственно, Эрика предпочитала этот сезон — лето было для нее слишком утомительным. А сейчас — тишина и покой. Пустынная площадь Ингмара Бергмана… Мария и Матс через несколько дней закроют свой киоск и уедут торговать в Селен, они так делают каждый год. И это тоже нравилось ей в городке: предсказуемость. Все шло заведенным порядком, из года в год…

Обмениваясь кивками со знакомыми, Эрика поднялась по Галербакен. Она знала во Фьельбаке всех или почти всех, но сейчас у нее не было желания разговаривать — она приветливо поднимала руку и ускоряла шаг. Миновав заправку и быстро шагая по Дингельвеген, она уже знала, куда направляется. Только сейчас Эрика поняла, что подсознательно это и было целью ее прогулки с самого начала.

— Три случая избиений, два ограбления банковских контор, еще какие-то мелочи… Но никаких обвинений в подогревании расовой вражды. — Паула выбралась из машины и захлопнула за собой дверцу. — Помимо Франца я накопала еще кое-что на парня по имени Пер Рингхольм, но это ерунда. Пока.

— Это его внук. — Мартин запер машину.

Они подъехали к дому в Греббестаде[5] недалеко от «Йестиса», где была квартира Франца Рингхольма.

— Погляди-ка. — Мартин кивнул в сторону отеля, — здесь когда-то можно было подрыгать ногами вечерок-другой.

— Могу себе представить… Но теперь, судя по всему, они с танцами завязали.

— Можно и так сказать. Я не танцевал… дай вспомнить… уже больше года.

Нельзя сказать, чтобы эта фраза прозвучала элегически. Секрет состоял в том, что Мартин был так влюблен в свою Пию, что охотнее всего вообще никуда бы не выходил из дома. Но, чтобы найти свою принцессу-лягушку, ему пришлось перецеловать немало самых обычных лягушек. Целуешь — а она все равно лягушка, ни в кого не превращается и никакого отношения к принцессам не имеет.

— А ты? — с любопытством спросил он Паулу.

— Что — я? — Она притворилась, будто не поняла вопроса.

Мартин решительно постучал в дверь, и тут же они услышали звук шагов.

Дверь открыл очень коротко стриженный худощавый седой мужчина в джинсах и клетчатой рубашке того типа, что носит Ян Гийу,[6] желая, по-видимому, продемонстрировать истинно мужское равнодушие к модным веяниям.

— Франц Рингхольм? — Мартин разглядывал хозяина с нескрываемым любопытством.

Он уже порыскал по Интернету и обнаружил, что Франц — личность известная, и не только в Гётеборге. Он, как следовало из найденных сайтов, был основателем одной из самых быстрорастущих антиэмигрантских организаций Швеции, которая, если верить болтовне на разного рода форумах, уже представляла собой серьезный политический фактор.

— Да, это я… Что господам угодно? — Он перевел взгляд с Мартина на Паулу.

— У нас есть к вам несколько вопросов. Разрешите войти?

Франц отошел в сторону, пропуская их в квартиру. Мартин с удивлением осмотрелся. Он точно не мог бы сформулировать, что именно ожидал увидеть, но не такой образцовый, почти вызывающий порядок. По сравнению с этой квартирой его собственная выглядела как притон наркоманов.

— Присаживайтесь, прошу вас. — Хозяин показал на диван и два кресла справа в гостиной. — Я, представьте, только что поставил свежий кофе. Молоко? Сахар?

Безукоризненная, вежливая, даже изысканная речь. Мартин и Паула удивленно переглянулись.

— Ни то ни другое, спасибо.

— Немного молока, без сахара, благодарю вас. — Паула первой прошла в гостиную.

Они сели рядом на белый диван и осмотрелись. Комната просторная и светлая. Большие окна с видом на море. Нет, он был не прав: порядок тут не вызывающий, не излишне педантичный, а совершенно естественный. Уютное, ухоженное жилье.

— А вот и кофе. — Франц появился в гостиной с подносом, на котором стояли три дымящиеся чашки и большое блюдо с печеньем. — Прошу. — Он взял одну из чашек и опустился в глубокое кресло. — Чем могу служить?

Паула отхлебнула глоток превосходного кофе.

— Вы, конечно, знаете, что под Фьельбакой произошло убийство.

— Да, Эрик… — с горечью сказал Франц Рингхольм и тоже отпил немного кофе. — Я был совершенно сражен этой новостью. И подумайте только, какой удар для Акселя!

— Да, но… да. — Мартин был совершенно обескуражен доброжелательством и вежливой искренностью хозяина — прямая противоположность картине, которую он заранее вообразил. — Собственно говоря… мы приехали потому, что у Эрика Франкеля нашли несколько ваших писем.

— Вот как, — Рингхольм улыбнулся и потянулся за печеньем, — значит, он их сохранил… Да, Эрик был типичный коллекционер. Вы, молодежь, наверняка считаете, что это пыльное занятие — писать письма — осталось в прошлом веке. А нам, старым филинам, трудно оставить свои привычки… — Он приветливо подмигнул Пауле.

Она уже готова была улыбнуться в ответ, но вспомнила, что человек, сидящий в кресле напротив, всю свою жизнь посвятил беспощадной борьбе с такими, как она.

— В письмах неоднократно упоминается про какую-то угрозу. — Ей удалось сохранить непроницаемое выражение лица.

— Позвольте выразиться так: я бы не стал называть это угрозой. — Франц откинулся в кресле и непринужденно, с молодой грацией, закинул ногу на ногу. — Я просто посчитал своей обязанностью предупредить Эрика, что в организации есть определенные круги… определенные силы, чьи действия иногда выходят за пределы разумного.

— И вы решили, что ваш долг предупредить Эрика, потому что…

— Мы с Эриком дружили с младенческих лет. Разумеется, нельзя отрицать, что мы постепенно отдалились друг от друга, и много лет… да, уже много лет наши отношения утратили всякую регулярность. Мы выбрали разные дороги. — Франц снова улыбнулся. — Но я никогда не желал ему зла, и… да, когда мне представилась возможность его предупредить, я этой возможностью воспользовался. Кое-кому трудно понять, что не нужно по любому поводу лезть на рожон…

— Но, насколько я понимаю, вы сами не всегда следовали этому правилу, — сказал Мартин. — Трижды осуждены за драку, дважды за ограбления… и в тюрьме своим поведением мало напоминали далай-ламу.

Рингхольма вовсе не задел ехидный комментарий Мартина — наоборот, он весело и добродушно улыбнулся, чем и вправду напомнил далай-ламу.

— Каждому овощу свое время. К тому же в тюрьме свои правила и свой язык, если кто-то обычного языка не понимает. Мудрость, знаете, приходит не сразу, она приходит с возрастом, а я свой урок выучил крепко.

— Ваш внук тоже выучил этот урок? — спросил Мартин и хотел взять с блюда печенье, но Франц Рингхольм молниеносным движением перехватил его руку и сдавил, словно клещами.

— А вот мой внук вообще никакого отношения к этому делу не имеет, — прошипел он. — Ясно?

Мартин смотрел на него, не отводя глаз, потом вырвал руку и потер запястье.

— Если это повторится, — тихо сказал он, — я буду говорить с вами по-другому.

Рингхольм засмеялся и опять устроился в кресле поудобнее, возвращаясь в образ этакого доброго дядюшки. Но на какую-то секунду занавес приоткрылся. За фасадом рафинированного джентльмена скрывалась ненависть. Другой вопрос — стал ли Эрик Франкель жертвой этой ненависти?

Эрнст тянул поводок так, что Мельбергу приходилось прилагать немалые усилия, чтобы его удержать. Пес, очевидно, никак не мог взять в толк, почему его хозяин проявляет такое упрямство и продолжает идти черепашьим шагом.

Мельберг уже собирался сдаться и тащить Эрнста домой, но тут его терпение было вознаграждено. Он услышал за спиной шаги и обернулся. Эрнст запрыгал от радости.

— Вы, значит, тоже гуляете. — Голос Риты был таким же веселым, как и тогда.

Рот Мельберга непроизвольно растянулся в улыбке.

— Да-да… тоже, значит, гуляем… — Ничего, кроме этой глупой фразы, он не сумел придумать — он, Мельберг, который всегда славился своим красноречием в обществе дам! Он приказал себе собраться и продолжил: — Да, знаете, я тоже начинаю понимать, как полезны прогулки для этих созданий. Мы теперь гуляем не меньше часа каждый день.

Рита прыснула и похлопала себя по круглому животику.

— Прогулки полезны для всех, в том числе и нам с вами.

Мельбергу очень понравился ее ответ, и он тоже фамильярно похлопал себя по объемистому животу.

— Согласен. Но при этом, знаете, не стоит перебарщивать. Терять солидность.

— Ни в малейшей степени! — засмеялась Рита. Мельбергу это старомодное выражение в сочетании с ее акцентом показалось очаровательным. — Поэтому я всегда пользуюсь случаем пополнить запасы.

Они остановились у многоквартирного дома. Сеньорита уверенно направилась к своему подъезду.

— Может быть, зайдете и выпьете чашку кофе с пирожным?

Мельберг с трудом заставил себя сделать вид, что размышляет над ее предложением. Потом кивнул, как ему показалось, сдержанно и с достоинством.

— Спасибо, очень заманчиво… Мне, конечно, нельзя надолго отлучаться с работы, но…

— Вот и прекрасно. — Она набрала код и открыла дверь.

Эрнст не обладал даже сотой долей самообладания своего хозяина и откликнулся на приглашение радостным лаем — подумать только, он идет в гости к Сеньорите!

Первым же словом, пришедшим Мельбергу в голову, когда они оказались в квартире, было слово «уют». Здесь не было того минималистского холодка, к которому шведы испытывают малопонятную слабость, — все оказалось ярким и веселым. Он отцепил поводок, и Эрнст получил милостивое разрешение обнюхать многочисленные игрушки Сеньориты. Сняв куртку и ботинки, Мельберг аккуратно поставил их на подставку в прихожей и прошел в кухню.

— Им, похоже, хорошо вместе, — сказала Рита.

— Кому — им? — глупо спросил Мельберг.

Он не мог отвлечься от созерцания пышного зада колдующей у плиты хозяйки.

— Сеньорите и Эрнсту, кому же еще! — Рита опять засмеялась.

Мельберг тоже засмеялся.

— Да-да, понятное дело, они друг другу понравились.

Он бросил взгляд в гостиную — его предположение оправдалось даже в большей степени, чем он рассчитывал: Эрнст с задумчивым видом уже сунул нос под гостеприимно задранный хвост новой приятельницы.

— Вы любите булочки?

— Спит ли Долли Партон на спине?[7]

Очевидно, эта формула была Рите незнакома. Она с удивлением уставилась на Мельберга.

— Спит ли она на спине? Я не знаю… Хотя наверняка — с такой-то грудью…

Мельберг смущенно рассмеялся.

— Да нет, это просто выражение такое. Я хотел сказать… да, насчет булочек… Очень даже люблю.

Он с удивлением увидел, что она ставит на стол три прибора. Загадка, впрочем, разрешилась быстро. Рита постучала в еще одну закрытую дверь и крикнула:

— Юханна! Кофе!

— Иду!

Дверь открылась, и в кухне появилась молодая хорошенькая блондинка с огромным животом.

— Это моя невестка, Юханна… А это Бертиль. Хозяин Эрнста. Я его нашла в лесу. — Рита опять прыснула. Ее смешливость очень привлекала Мельберга.

Он протянул руку для пожатия и тут же сморщился от боли. Ему приходилось пожимать руки самым разным типам, но такого железного рукопожатия он никогда не встречал.

— Ничего себе захватик! — чуть не пискнул он и с облегчением почувствовал, что рука его вновь обрела свободу.

Юханна весело на него посмотрела и с трудом протиснулась за стол. Немного повертелась, выбирая такую позицию, чтобы можно было дотянуться и до блюда с булочками, и до кофейника, и начала с завидным аппетитом уплетать булку.

— И когда вы ждете? — вежливо спросил Мельберг.

— Через три недели, — коротко ответила она, проглотила остатки булки и потянулась за следующей.

— Правильно, вам надо есть за двоих, — пошутил он, но Юханна наградила его таким взглядом, что он немедленно осекся.

— Мой первый внук! — гордо сказала Рита и погладила Юханну по животу. Та просияла и положила ладонь поверх руки свекрови.

— А у вас внуки есть? — спросила Рита, подливая себе кофе.

— Пока нет… Сын есть. Семнадцать лет. Его зовут Симон.

О том, что у него есть взрослый сын, Мельберг узнал совсем недавно, и новость эта поначалу его не слишком обрадовала. Но постепенно они привыкли друг к другу, и сейчас мысли о Симоне доставляли ему только радость. Хороший мальчик.

— Семнадцать лет… Тогда, конечно, спешить некуда. Я только вот что скажу: внуки — это вроде десерта в жизни. — Рита опять погладила живот Юханны.

Мельберг не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно и уютно. В минувшие годы ему пришлось немало пережить. Иной раз он давал себе слово никогда больше не связываться с женщинами. А сейчас — пожалуйста: сидит на кухне у полузнакомой дамы и млеет от счастья.

— И что скажете? — Рита смотрела на него испытующе, и только тут он сообразил, что прослушал какой-то заданный ему вопрос.

— Простите?

— Я спросила — вы придете вечером на мои курсы сальсы? Для начинающих, ничего сложного. В восемь.

Мельберг недоверчиво уставился на нее. Сальса? В его возрасте? Сама мысль показалась ему совершенно идиотской, но он заглянул поглубже в темные глаза Риты и, к своему ужасу, услышал свой собственный голос:

— Сальса? В восемь? Конечно приду.

Эрике все меньше и меньше нравилась ее затея. Она замедлила шаг, а прежде чем свернуть на гравиевую дорожку к дому Акселя и Эрика, вообще остановилась и задумалась. Потом, скорее по привычке доводить начатое дело до конца, все же подошла к двери и постучала.

Молчание. Она даже почувствовала некоторое облегчение. Что ж, не вышло — значит, не вышло, но как раз в то мгновение, когда она уже хотела повернуться и уйти, за дверью послышались шаги. У нее забилось сердце.

— Слушаю вас?

Вид у Акселя Франкеля был усталый, даже измученный.

— Добрый день, меня зовут Эрика Фальк, я… — Она запнулась. Надо было подготовить хотя бы вступительную фразу.

— Дочка Эльси? — Аксель разглядывал ее со странным выражением. Усталость на его лице сменилась интересом. — Да… теперь я вижу. Вы очень похожи на мать.

— Разве?

— Да… очень. Глаза и рот… — Он даже слегка наклонил голову набок, всматриваясь в ее лицо. — Проходите. — Он отошел в сторону, пропуская ее в прихожую.

Она перешагнула порог и остановилась.

— Проходите, проходите, мы посидим на веранде.

Эрика быстро повесила пальто и прошла за ним на красивую застекленную веранду, чем-то похожую на веранду в их с Патриком доме.

— Присаживайтесь… — Очевидно, у хозяина не было намерения предложить ей кофе.

Она помолчала и откашлялась.

— Собственно говоря, я… — Голос почему-то плохо ее слушался. Она взяла разбег еще раз. — Собственно говоря, я зашла потому, что недавно оставила у Эрика медаль… Очень сочувствую вашему горю, — спохватилась она, — я…

Эрика даже заерзала в кресле — настолько нелепой показалась ей вся ситуация.

Аксель поднял ладонь и слегка улыбнулся — должно быть, хотел ее успокоить.

— Вы сказали что-то насчет медали.

— Да… — Эрика мысленно поблагодарила его за помощь. — Весной я разбирала вещи матери и наткнулась на медаль… нацистскую медаль. Мне стало любопытно, откуда она взялась… и почему мать ее хранила. И, поскольку я знала, что ваш брат…

— Смог он вам помочь?

— Не знаю… Мы говорили по телефону… потом я отнесла ему медаль и думала, он позвонит мне, если что-то выяснится… а мы были очень заняты, и вот… — Она замолчала.

— И вы хотели спросить, сохранилась ли ваша медаль?

Она кивнула.

— Простите, ради бога… я понимаю, что в такое время… а я беспокоюсь о какой-то медали. Но у меня так мало осталось после матери… — Эрика снова замолчала.

Надо было просто позвонить. Только теперь она осознала, насколько бестактным и бесчувственным был ее приход.

— Я понимаю, — сказал Аксель. — Очень хорошо вас понимаю. Поверьте, я, как никто, знаю, насколько важна для людей связь с прошлым. Даже если это какие-то неодушевленные предметы… И Эрик бы вас понял. Все эти вещи, которые он собирал годами… Вещи и факты — он не считал их неодушевленными. Вещи и факты рассказывают нам историю… Он, может быть, надеялся, что они смогут нас чему-нибудь научить.

Он отвернулся и долго смотрел в окно — казалось, на какой-то момент забыл о существовании гостьи. Потом взглянул на нее внимательно.

— Я обязательно постараюсь найти эту вещь… Но расскажите немного о вашей матери. Какой она была? Что за жизнь прожила?

Эрике вопрос показался странным, но просьба прозвучала так искренно и у него были такие грустные глаза, что она решила сказать все как есть.

— Какой была моя мать… Если честно — не знаю. Мы с сестрой — поздние дети, и хорошего контакта с матерью у нас так и не получилось. Вы спрашиваете, какую жизнь она прожила… — Эрика остановилась, не зная, правильно ли поняла вопрос. — Мне кажется, ей было нелегко… я имею в виду — жить. Мне она казалась очень собранной… и очень нерадостной.

Эрика лихорадочно подбирала слова, не зная, как выразить свои ощущения. Пожалуй, это верное слово — в Эльси не ощущалось никакой радости жизни. Видела ли она когда-нибудь мать веселой? Эрика не могла вспомнить ни единого случая.

— Это больно слышать. — Аксель опять поглядел в окно, словно не решаясь смотреть ей в глаза.

— А какой она была, когда вы ее знали?

— Собственно говоря, Эрик знал ее лучше. — Взгляд Акселя потеплел. — Они были однолетки. Их было водой не разлить — Эрик, Эльси, Франц и Бритта. Настоящий квартет. — Он невесело рассмеялся.

— Да… Она пишет об этом в дневнике. Вашего брата я видела, а кто такие Франц и Бритта?

— В дневнике? — Ей показалось, что Аксель вздрогнул, а может быть… Нет, скорее всего, показалось. — Франц Рингхольм и Бритта… — он щелкнул пальцами, — не могу вспомнить фамилию.

Старик помолчал немного, роясь в памяти, но попытка так и осталась безрезультатной.

— Мне кажется, она так и живет здесь, во Фьельбаке. У нее дочери, две или три, но они намного старше вас. Так и вертится на языке, а вспомнить не могу. Впрочем, она наверняка сменила фамилию, когда вышла замуж… Вспомнил! Юханссон! Ее фамилия была Юханссон, и вышла замуж она за однофамильца, тоже за Юханссона, так что ничего не изменилось.

— Тогда ее нетрудно будет найти. Но вы так и не ответили на мой вопрос — какой была мать тогда?

Аксель задумался.

— Она была спокойной, задумчивой, но не мрачной. Не такой, как вы ее описываете. В ней была, как бы сказать получше… тихая радость. Она словно светилась изнутри. Не как Бритта.

— А Бритта?

— Она мне никогда особенно не нравилась. Я не понимал, что в ней нашел брат, почему он общается с такой… пустышкой. — Аксель покачал головой. — Ваша мать была из другого теста. А Бритта… очень поверхностная, я бы даже сказал, самовлюбленная… И потом, она бегала за Францем так, что это переходило все границы приличия. Тогда девушки так себя не вели. Другое время было, знаете ли… — Он слабо улыбнулся.

Эрика так и не поняла, считает он то, другое время лучше или хуже нынешнего.

— А Франц? — спросила Эрика и так и осталась сидеть с полуоткрытым ртом.

Чем больше рассказывал Аксель, тем лучше она понимала, как мало знает о своей матери.

— И Франц… Я не особенно одобрял дружбу брата с Францем. В нем была какая-то злость, даже ненависть. Нет, это не тот человек, с кем мне хотелось бы дружить. Ни тогда, ни сейчас.

— А сейчас что он делает?

— Живет в Греббестаде. Если выразить в двух словах, мы выбрали разные дороги. — Аксель произнес эту формулу сухо, если не сказать презрительно.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что я посвятил жизнь борьбе с нацизмом, а Франц хочет повторить историю, на этот раз на шведской земле.

— Но откуда тогда взялась эта медаль? — Эрика даже наклонилась к Акселю, но на лицо старика словно упал занавес — оно сделалось строгим и непроницаемым.

— Медаль… Сейчас пойдем и попробуем ее найти.

Он встал и, не оборачиваясь, двинулся к выходу. Эрика в растерянности последовала за ним. Что она такого сказала, от чего он вдруг замкнулся?

В холле Аксель остановился у двери, которую Эрика раньше не заметила, и взялся за ручку.

— Наверное, лучше будет, если я пойду один, — сказал он дрогнувшим голосом.

Эрика поняла, куда ведет эта дверь. В библиотеку, где убили его брата.

— Может быть, в другой раз? — Ей опять стало неудобно, что она пристает к человеку в тяжелый для него момент жизни.

— Нет, лучше сразу, — жестко сказал Аксель, но тут же повторил более приветливо: — Лучше сразу. Сейчас вернусь.

Он исчез в библиотеке, тщательно прикрыв за собой дверь. Эрика осталась в холле, прислушиваясь к скрипу выдвигаемых ящиков. Хозяин вернулся буквально через две минуты.

— Вот. — С тем же непроницаемым выражением лица он протянул ей медаль.

— Спасибо, я… — Эрика запнулась. — Спасибо большое.

Сжимая в кармане медаль, она шла по той же гравиевой дорожке и чувствовала, что Аксель смотрит ей вслед. На секунду у нее возникло желание вернуться и попросить извинения за свою бестактность, но именно в это мгновение раздался звук захлопнувшейся двери. Она повернулась — на крыльце никого не было.

~~~

Фьельбака, 1943 год

— Это трудно себе представить! Как Пер Альбин Ханссон может быть таким трусом! — Вильгот Рингхольм треснул кулаком по столу так, что рюмка с коньяком задрожала.

Его раздражала медлительность жены. Вечно так с бабами — пока сам не сделаешь, не дождешься.

— Бодиль! — крикнул он, но ответа, к своему удивлению, не получил. Он вкрутил окурок в пепельницу и заорал изо всех сил: — Бодиль!!!

— Сбежала твоя половина? — хохотнул Эгон Рудгрен.

Яльмар Бенгтссон тоже засмеялся. Эта дура превращает его в посмешище! Надо что-то делать. Он уже собрался встать и навести порядок, как на пороге появилась его жена с нагруженным подносом.

— Извини, что задержалась, — сказала она, потупив глаза, и поставила поднос на стол. — Франц, ты не мог бы…

— Нет! — рявкнул отец. — Не мог! Он уже взрослый парень, нечего ему заниматься бабьими делами. Пусть побудет с нами и послушает, может, ума немного поднаберется! — Он подмигнул сидевшему напротив сыну.

Тот невольно выпрямился. Ему в первый раз позволили присутствовать на деловом обеде отца. Обычно после десерта следовало поблагодарить и выйти из-за стола. Но сегодня отец настоял, чтобы он остался. Его распирала гордость. Прекрасный вечер становился все лучше.

— Ну что, несколько капель коньяку? Что скажете, ребята? Пацану на той неделе стукнуло тринадцать, так что самое время попробовать коньячку.

— Самое время! — ухмыльнулся Яльмар. — Давно уже самое время. Мои сорванцы причащаются с одиннадцати, и, я бы сказал, только на пользу.

— Вильгот… ты и в самом деле считаешь, что… — Глаза жены расширились от ужаса.

Муж демонстративно налил большую рюмку коньяка и протянул Францу. Тот глотнул и закашлялся.

— Не торопись, паренек, коньяк надо смаковать, а не глотать, как лошадь.

— Вильгот…

— А ты что здесь делаешь? — Его глаза потемнели. — У тебя что, на кухне работы нет?

Она хотела что-то сказать, но молча посмотрела на сына. Тот победно поднял рюмку.

— За твое здоровье, мать!

Провожаемая хохотом, она вышла на кухню и закрыла за собой дверь.

— О чем мы говорили? Да, этот Пер Альбин — о чем он думает? Ясно как божий день — мы должны поддержать немцев.

Эгон и Яльмар согласно кивнули.

— Грустно это, — проникновенно сказал Яльмар. — Даже в эти тяжелые времена Швеция не может выпрямить спину и следовать шведским идеалам. Мне стыдно иногда, что я швед.

Все покачали головами и отхлебнули коньяку.

— О чем я думаю? — спохватился Вильгот. — Мы же не можем лакать коньяк под селедку! Франц, сбегай принеси холодного пива.

Через пять минут порядок был восстановлен. «Туборг» из погреба прекрасно гармонировал с бутербродами с селедкой. Франц улыбнулся от уха до уха, когда отец откупорил бутылку и протянул ему.

— Я уже внес кое-какие деньги и вам рекомендую. Как не поддержать правое дело? Гитлеру сейчас нужны хорошие люди.

— Да, дела вроде идут неплохо! — Яльмар отсалютовал бутылкой. — Мы работаем на пределе — спрос на руду как никогда. Можете говорить о войне что хотите, но как деловой проект она вне конкуренции.

— А если мы еще заодно избавимся от жидовской нечисти, лучшего и желать нельзя. — Эгон взял еще один бутерброд. Поднос пустел на глазах. Он откусил большой кусок и повернулся к Францу. — Ты должен гордиться своим отцом, парень, — сказал Эгон, продолжая жевать. — Таких, как он, не много осталось в Швеции.

Все посмотрели на Франца.

— Еще бы, — сказал он, смущаясь.

— Слушай, что отец говорит, он знает жизнь. Ты небось понимаешь — у тех, кто поливает грязью немцев, у самих нечистая кровь в жилах. Цыгане, валлоны… полно всяких. Ничего удивительного, что они ставят все с ног на голову. Но твой-то отец — человек бывалый, он знает, как мир устроен. Мы же видим, как жиды и прочие пришлые хотят все забрать в свои руки, чтобы о настоящей, чистой Швеции и памяти не осталось. Нет уж, Гитлер на верном пути! — Эгон так разгорячился, что начал брызгать слюной.

— Хорошо, господа, поговорим о делах. — Вильгот со стуком поставил бутылку на стол.

Франц слушал еще минут двадцать, потом неверной походкой поплелся в спальню и лег, не раздеваясь. Комната завертелась перед глазами. До него доносились звуки мужских голосов в гостиной. И он заснул в счастливом неведении — откуда ему было знать, каково будет наутро.

~~~

Йоста глубоко вздохнул. Наступала осень, а это означало, что гольф постепенно сходил на нет. Хотя еще довольно тепло, можно рассчитывать недели на три, в лучшем случае — на месяц. Но он знал, как это бывает осенью. Дождь — три-четыре дня долой. Гроза — пара дней пропала. И холод — то еще ничего, а то пробирает до костей. Один из недостатков Швеции. Впрочем, достоинств, которые возмещали бы эти недостатки, он тоже особо не замечал. Разве что сюрстрёминг…[8] Да и то — ничто не мешает взять с собой две-три банки и уехать хоть в Испанию. От каждой страны надо брать лучшее.

В отделе, слава богу, было все тихо. Мельберг ушел выгуливать свою дворнягу, Мартин и Паула уехали в Гётеборг допрашивать Франца Рингхольма. Рингхольм… Йоста давно пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию, а сейчас вспомнил. Журналист из «Бухусленца». Он потянулся за газетой на столе и на второй же странице увидел статью, подписанную именем Челль Рингхольм. Языкастый черт… как его только терпят местные политики и власти. Конечно, совпадение может быть и случайным, но фамилия не такая уж частая. Может, сын того Франца Рингхольма? Йоста на всякий случай заложил эти сведения в память — могут пригодиться.

Но сейчас он должен заняться другим. Йоста опять вздохнул. С годами он довел свои вздохи до степени высокого искусства. Может быть, дождаться Мартина? В таком случае Мартин часть работы возьмет на себя… и вообще, у него появляется свободный час, а может, и два, если Мартин с Паулой решат сначала поесть.

Какого черта, выругался Йоста про себя, и ему стало неловко. Нет, надо покончить с этим делом. Он надел куртку, сказал Аннике, где его искать в случае чего, спустился в гараж, взял машину и поехал в Фьельбаку.

Позвонил в дверь и обругал себя за глупость. Ребята же наверняка в школе, а родители на работе. Йоста повернулся и хотел уже уйти, как дверь открылась и появился Адам с красным носом и слезящимися глазами.

— Заболел?

Мальчик кивнул, в подтверждение звучно чихнул и вытер нос платком.

— Пдостудидся, — сказал он голосом, не оставляющим сомнений насчет состояния его носоглотки.

— Можно войти?

— Подалуста, если дискнете. — Он отступил немного и снова чихнул.

Йоста почувствовал на своей руке брызги кишащей вирусами слюны, но не очень огорчился. Пара дней на бюллетене не помешают. Насморк вполне можно пережить, если лежать на диване со стаканом горячего чая с медом и наслаждаться записью последнего турнира «Мастерс».[9] Можно посмотреть свинг Тайгера[10] в рапиде.

— Бабы бет боба, — сообщил Адам.

Йоста посмотрел на него с недоумением, но быстро сообразил — мамы нет дома.

В голове мелькнул параграф: несовершеннолетних разрешается допрашивать только в присутствии родителей или опекунов. Мелькнул и тут же исчез. Кто придумал эти параграфы? Они только затрудняют работу. Эрнст несомненно бы его поддержал. Полицейский Эрнст, уточнил он свою мысль, а не пес Эрнст. Йоста фыркнул.

Адам посмотрел на него как на сумасшедшего.

Они присели за кухонный стол со следами завтрака — крошки, кусочек масла, пролитый «O'boy».

— Значит, так. — Йоста побарабанил пальцами по столу и тут же понял, что этого делать не следовало — пальцы мгновенно стали липкими.

Он вытер их о брюки и начал заново:

— Значит, так. Как ты все это пережил?

Вопрос прозвучал странно даже для него. Он не особенно умел разговаривать с подростками или так называемыми личностями с психической травмой. К тому же не воспринимал всю эту белиберду всерьез — подумаешь, старик же был давно мертв, когда они его нашли, так что ничего особо опасного для психики. Он немало навидался трупов за свою жизнь, и ничего. Никакой психической травмы.

Адам хлюпнул носом.

— Да ничего… Ребята вообще считают, что это круто.

— Давай начнем сначала. Как вы вообще туда попали?

— Маттиас придумал. — Адам, собственно, произнес «Баддиас», но Йоста уже настроился на синхронный перевод. — Все знают, что старики свихнулись на Второй мировой войне. Один парень рассказывал — говорит, чего у них только нет. А Маттиас говорит — давай заглянем. — Он чихнул с такой страстью, что Йоста чуть не подпрыгнул на стуле.

— Значит, взлом — это идея Маттиаса?

— Да какой взлом! — Адам завертелся на стуле. — Мы же не собирались ничего красть, просто посмотреть. И мы думали, они уехали. Старики то есть. Они бы даже не заметили, что мы там были…

— А до этого вы ни разу не… проникали в их дом?

— Нет! Честное слово, нет… — Во взгляде Адама явственно читался испуг. — Что вы! Первый раз…

— Я должен взять у тебя отпечатки пальцев. Чтобы подтвердить твои слова и чтобы исключить из списка подозреваемых. Как ты к этому относишься?

— Правда? — Глаза Адама загорелись. — Я же смотрю «CSI», так что понимаю, как это важно. Чтобы исключить невиновных… А потом пробиваете отпечатки на компе, да? И смотрите, кто еще побывал в комнате?

— Именно так. Так мы и работаем. — Йоста с трудом удержался, чтобы не засмеяться.

Как же, пробиваем отпечатки на компе. С утра до вечера сидим и пробиваем, пробиваем… Привет вашей бабушке.

Он достал из портфеля подушечку и карту с десятью полями, выложил на стол и аккуратно снял отпечатки всех десяти пальцев Адама, один за другим.

— Вот так, — произнес он с удовлетворением.

— А потом сканируете, да? Или как?

— Сканируем, — важно подтвердил Йоста. — И сравниваем с базой данных, о которой ты говорил. У нас есть база данных на всех жителей Швеции старше восемнадцати лет. И на иностранцев тоже, хотя и не всех. Ну, ты знаешь. Интерпол и все такое. Мы подключены к Интерполу. Прямой ссылкой. И к ФБР тоже. И к ЦРУ.

— Круто! — Адам смотрел на Йосту с нескрываемым восхищением.

Всю обратную дорогу в Танумсхеде Йосту то и дело обуревал смех.

Он накрыл стол очень тщательно. Желтая скатерть — Бритта ее так любила. Белый сервиз с рельефным, белым же, рисунком. Подсвечники — им подарили их на свадьбу. Цветы в вазе… Бритта всегда ставила на стол цветы, независимо от сезона. Она постоянная заказчица в цветочном магазине… была, по крайней мере, постоянной заказчицей. Теперь туда заезжал Герман. Он старался, чтобы все было как всегда. Если все останется неизменным, страшная спираль ее болезни, может быть, и не прервется, но хотя бы замедлится.

Самое худшее было вначале, еще до того как ей поставили диагноз. Она всегда была образцом организованности, и они сначала не могли понять, в чем дело: почему она не может найти ключи от машины, почему называет дочь неправильным именем, почему вдруг забывает номер телефона подруги, которой звонила по нескольку раз в день. Усталость, стресс… как только они не пытались объяснить внезапную забывчивость, пока не поняли: это что-то серьезное.

Услышав диагноз, они долго сидели, не говоря ни слова. Потом Бритта всхлипнула. Один раз всхлипнула, и все. И сжала руку Германа что есть силы. Оба понимали, что их ждет. Они прожили вместе пятьдесят пять лет, но теперь все меняется. Болезнь, постепенно разрушающая ее мозг, отнимет все, что делало Бритту Бриттой: воспоминания, привычки, радости — все. Болезнь постепенно отнимет у Бритты Бритту. Как личность она перестанет существовать. Они внезапно оказались на краю бездны.

С того жуткого дня прошел год. Светлые моменты выпадали все реже и реже. Герман попытался сложить салфетки, как всегда складывала Бритта, — веером. Руки дрожали. Он столько раз видел, как она это делает, но так и не запомнил. На четвертой попытке им овладело отчаяние, и он изорвал салфетку на куски. Сел, вытер набежавшую слезу и попробовал взять себя в руки.

Пятьдесят пять лет. Пятьдесят пять хороших, счастливых лет. Конечно, всякое бывало, но без этого не обходится ни один брак. Но они всегда были вместе, он и Бритта, вместе развивались, вместе взрослели — особенно когда появилась Анна-Грета. Он тогда просто лопался от гордости за жену. До родов Бритта была хорошенькой, но очень уж легковесной, а иногда и назойливой. Но тут ее словно подменили. Став матерью, она будто обрела твердую почву под ногами. После этого она родила еще двух дочерей, и с каждым новым ребенком он любил жену все сильнее и сильнее.

Он вздрогнул — на плечо легла чья-то рука.

— Папа? Как дела? Я постучала, но ты не ответил.

Герман быстро вытер глаза и принужденно улыбнулся под обеспокоенным взглядом старшей дочери. Но ее не обманешь — она обвила его шею руками и прижалась щекой к щеке.

— Сегодня плохо, да?

Он кивнул, сморщился, удерживая закипающие слезы, и на какую-то секунду почувствовал себя маленьким ребенком. Они замечательно воспитали дочь — теплая, заботливая женщина, прекрасная бабушка их двоих правнуков. Иной раз он никак не мог заставить себя понять, как это может быть: эта пожилая, седеющая дама за пятьдесят — его родная дочь, которую он когда-то качал в колыбельке.

— Годы идут, девочка… — Он похлопал по ее лежащей на его груди руке.

— Да, папа… годы идут. — Она обняла его еще крепче и отпустила. — Давай посмотрим вместе, все ли в порядке со столом. Мама расстроится, если ты что-то напутал. — Она улыбнулась, но он не ответил на улыбку.

— Салфетки…

— Салфетки я сложу, а ты достань приборы. Судя по всему, веера у тебя не получаются. — Она кивнула на обрывки салфетки в тарелке.

— Так тому и быть. — Теперь улыбнулся и он. Благодарной, печальной улыбкой.

— Когда они придут? — крикнул Патрик из спальни, где по приказу Эрики должен был сменить джинсы и футболку на что-нибудь более подходящее к моменту.

Возражения типа «Да это же всего-навсего твоя сестра со своим Даном!» на Эрику не подействовали. Раз мы приглашаем людей на ужин, сказала она, значит, приглашаем, и неважно, кого именно. Званый ужин есть званый ужин.

Эрика открыла духовку и посмотрела на запеченное свиное филе. Ее немного мучила совесть, что вчера она накричала на Патрика, и хотелось загладить свою вину, приготовив одно из его любимых блюд — свиное филе под соусом из портвейна и картофельное пюре с тертым имбирем. Помимо всего прочего, это блюдо имело еще и мемориальное значение — именно его она поставила на стол, когда в первый раз пригласила Патрика к себе домой.

И в первый же вечер они… Она засмеялась про себя и закрыла духовку. Как давно это было… хотя вроде бы и не так давно, всего несколько лет назад. Она по-настоящему любила и ценила Патрика… но странно, как будни и маленький ребенок убивают желание заниматься любовью пять раз подряд, как было той ночью после свиного филе… Сейчас ее утомляла даже сама мысль о подобных постельных подвигах. Раз в неделю — и то достижение.

— Полчаса осталось! — крикнула Эрика и принялась готовить соус.

Сама она уже надела черные брюки и любимую лиловую блузку, купленную, еще когда они жили в Стокгольме и имели возможность заниматься выбором одежды. И на всякий случай, конечно, фартук.

Патрик появился на лестнице и одобрительно свистнул.

— И что видят мои усталые глаза? Откровение! Божественное создание, фея… но с легким оттенком изысканной кулинарности!

— Нет такого слова — кулинарность, — засмеялась Эрика.

— А теперь есть, — сказал Патрик и поцеловал ее в шею. Потом отступил на шаг и сделал пируэт. — Ну и как я? Гожусь? Или опять переодеваться?

— Ты все время хочешь представить дело так, будто я главная ведьма в доме, — с притворно сварливой интонацией проворчала она, но не выдержала и рассмеялась.

— Ты в доме не ведьма, а главное украшение! А если еще и накроешь на стол, я, может быть, наконец пойму, из каких соображений на тебе женился.

— Считай, что накрыто.

Через полчаса раздался звонок в дверь — гости явились ровно в семь, минута в минуту. С родителями пришли Эмма и Адриан, который тут же начал искать Майю. Маленькая кузина пользовалась у детей безмерной популярностью.

— А это что за красавец? — спросила Анна. — Что ты сделала с Патриком? Да, вовремя ты подхватила такую кинозвезду.

Патрик обнял ее, они поцеловались.

— Рад тебя видеть, свояченица. Как у вас дела, голубки? Мы очень рады, что вы на минутку покинули спальню и выбрали время посетить наше неприхотливое жилище…

— Фу! — Анна покраснела и слегка стукнула Патрика кулаком по груди.

Но взгляд, которым она исподволь обменялась с Даном, свидетельствовал, что Патрик не слишком преувеличил. Вечер прошел замечательно. Эмма и Адриан непрерывно играли с Майей, пока той не пришло время спать. После этого они и сами задремали на диване. Главное блюдо получило всеобщее одобрение, вино из бутылок исчезало быстро, и Эрика тихо радовалась, что можно вот так просто посидеть с Анной и Даном и поболтать о всякой ерунде. Без всяких туч на горизонте. Без всякой мысли о прошлом. Только шутливая перепалка, полная взаимной любви и привязанности.

Внезапно в прихожей резко зазвонил мобильник.

— Это у меня, — сказал Дан. — Я только посмотрю, кто звонит.

Он сходил в прихожую за телефоном и вернулся, недоуменно глядя на дисплей — номер, очевидно, был ему не знаком.

— Дан слушает… Кто?.. Простите, вас очень плохо слышно… Белинда! Где? Но я пил вино… посади ее в такси и пусть едет сюда! Я заплачу, когда она приедет. Проследи только, чтобы она села в машину.

Он продиктовал адрес, нажал кнопку отбоя и досадливо сморщился.

— Что случилось? — Анна посмотрела на него с беспокойством.

— Белинда… Была на какой-то вечеринке и напилась в стельку. Звонил ее приятель… Сейчас он пытается посадить ее в такси.

— Она же поехала в Мункедаль к Пернилле!

— Значит, не поехала. Ее приятель звонил из Греббестада.

Дан прошел в кухню, на ходу набирая номер Перниллы. Судя по всему, его бывшая супруга давно спала. Были слышны только обрывки разговора, но интонации у Дана были далеко не дружелюбными. Через пару минут он вернулся за стол. Вид у него был крайне огорченный.

— Белинда ей сказала, что переночует у подруги. И могу вас заверить, что подруга сказала дома, будто переночует у Белинды. А на самом деле они поперлись в Греббестад на вечеринку. О дьявол… я-то думал, она с ней более или менее управляется…

— Пернилла? — Анна погладила его по руке. — Это не так-то легко, дорогой мой. Думаю, ты тоже попался бы на этот крючок. Уловка старая как мир…

— Нет! Я бы не попался! — со злостью воскликнул Дан. — Я бы позвонил родителям подружки и спросил, все ли в порядке. Неужели ты считаешь, что я поверил бы семнадцатилетней девчонке?

— Успокойся, — сказала Анна повелительно. — Сейчас самое главное — заняться Белиндой, когда она приедет. — Дан хотел что-то возразить, но она подняла руку. — И не смей ее ругать. По крайней мере, сегодня. Все разговоры переносятся на завтра, когда она протрезвеет. Договорились?

Она произнесла последнее слово с вопросительной интонацией, но ни у кого за столом не возникло сомнений, что вопросительный знак там и не ночевал. Никаких обсуждений не предполагалось. Дан молча кивнул.

Эрика поднялась со стула.

— Пойду постелю в гостевой.

— А я поищу какой-нибудь таз. Или ведро, — сказал Патрик, с ужасом представив подобную сцену с выросшей Майей.

Через несколько минут к дому подъехала машина. Дан и Анна поспешили к дверям. Пока Дан выковыривал с заднего сиденья Белинду, как большую тряпичную куклу, Анна расплатилась с таксистом.

— П-папа… — невнятно пробормотала Белинда, с трудом открыла глаза, обхватила отца за шею и уткнулась лицом ему в грудь.

От нее пахло рвотой, но Дан не обращал внимания. Он вдруг ощутил внезапный прилив нежности — настолько маленькой и хрупкой показалась ему взрослая дочь. Когда в последний раз он носил ее на руках?

Ее начали сотрясать судороги. Он еле успел отвернуть ее голову в сторону, как Белинду вырвало красной жижей прямо на ковер в прихожей. Стало ясно — она перепила красного вина.

— Наплюй, потом уберем, заноси ее в дом, — тихо сказал Эрика. — И сразу в душ. Мы с Анной ее переоденем.

В ванной Белинда внезапно разрыдалась, да так горько, что у Эрики зашлось сердце от жалости. Она растирала девочку полотенцем, а Анна гладила ее по голове.

— Все будет хорошо, — приговаривала Анна, — вот увидишь, все будет хорошо…

— Ким хотел прийти… я думала… а он Линде сказал… он ей сказал, что я уродина-а-а-а…

Новый приступ рыданий. Анна через голову Белинды посмотрела на Эрику. Ни одна из них не хотела бы поменяться с девушкой местами. Нет ничего страшнее, чем любовные катастрофы подростков. Когда-то они обе это пережили и очень хорошо понимали, как легко поддаться в таких случаях соблазну утопить горе в вине. Но теперь они уже знали, что горе не утопишь — оно обязательно всплывет. Завтра Белинде будет еще хуже, чем сейчас, — это они тоже знали из собственного, недешево приобретенного опыта. Но сейчас главное — уложить ее в постель, чтобы заснула. Все остальное — завтра.

Мельберг взялся за ручку, но дверь открыть решился не сразу — обдумывал все «за» и «против». «Против» явно перевешивало. А «за» голосовали только два обстоятельства. Во-первых, в этот пятничный вечер ему было совершенно нечем заняться. А во-вторых, ему не давали покоя темные глаза Риты. Но неужели только ради них он должен идти на нечто столь смехотворное, как курсы сальсы? И наверняка там полно оголодавших теток, которые приходят на эти курсы только ради того, чтобы снять какого-нибудь мужика. Жалкое зрелище. Он уже хотел было дать задний ход, купить на заправке чипсы и провести вечер у телевизора. Сегодня «Полный морозильник» со Стефаном и Кристером. Эти-то ребята понимают в юморе! Не успел он принять такое решение, как дверь открылась.

— Бертиль! Молодец, что пришел! Мы как раз начинаем. — Рита взяла его за руку и буквально втащила в спортзал.

Из мощного магнитофона на полу лились латиноамериканские ритмы. Мельберг с удивлением констатировал, что никакого бабьего царства тут и в помине нет — сколько женщин, столько и мужчин. Представившаяся было картина, как его рвут на куски голодные самки, мгновенно поблекла.

— Будешь танцевать со мной, — решительно сказала Рита, как-то незаметно перейдя на «ты». — Поможешь показывать движения.

Она вытащила новоявленного партнера на середину зала, встала напротив, взяла его руку и положила к себе на талию. Мельберг с трудом удержался от соблазна опустить немного руку и потрогать ее аппетитный зад. Он решительно не понимал мужчин, предпочитающих аноректичных костлявых девиц.

— Бертиль! Повнимательней, — строго сказала Рита и сделала какое-то движение. — Смотрите на нас с Бертилем. Значит, так, для дам: правая нога вперед, перенесли тяжесть тела на левую ногу, вернули правую на место. Для мужчин все наоборот — левая нога вперед, тяжесть на правую, вернули левую. Повторяем, пока не запомним.

Мельберг никак не мог взять в толк, о чем она говорит; его мозг почему-то отказался выдать ему даже такую фундаментальную информацию, как различия правого и левого. Какая нога вперед, какая назад… Но Рита оказалась хорошим учителем. Решительными движениями она подталкивала его, показывала на нужную ногу и через пару минут он, к своему удовольствию, начал кое-что понимать.

— А теперь покрутим задом, — преподнесла Рита очередную радостную новость. — Вы, шведы, немножко окостенелые, примороженные, что ли, но сальса — это движение, мягкое, согласованное движение партнеров.

Она показала, что имеет в виду. Начала крутить бедрами так, что это выглядело, словно по всему телу переливалась мягкая морская волна. Мельберг уставился на Риту как зачарованный. У нее все получалось так легко и просто, будто ничего естественнее, чем крутить под музыку задом, в мире не существовало и не могло существовать. Он попробовал ей подражать, но ничего не получилось. Его тазобедренные суставы отказывались подчиняться, и всякие попытки согласовать движения таза и ног неизменно приводили к короткому замыканию. Он остановился с растерянной миной.

— Это не так-то легко, Бертиль, требует тренировки, — сказала Рита поощрительно. — Главное — слушать музыку. И пусть тело следует за ней. Не смотри на ноги, смотри на меня. Когда танцуешь сальсу, ты должен смотреть даме в глаза.

Она впилась в него взглядом. Усилием воли он заставил себя не отводить глаз и не смотреть на ноги. Вначале ничего не получилось, но вскоре, руководимый Ритой, он почувствовал: что-то изменилось. Он словно бы впервые по-настоящему услышал эту музыку, этот зажигательный ритм. Бедра начали двигаться мягко и ритмично. Он смотрел на Риту все пристальней и пристальней, пока не понял, что погиб.

~~~

Кристиансанд, 1943 год

Нельзя сказать, чтобы Аксель любил рисковать. По натуре своей игроком он не был. Не был он и бесстрашен — боялся так же, как боялся бы на его месте любой другой. Все объяснялось гораздо проще — он не мог сидеть сложа руки и размышлять о творящемся вокруг зле.

Он стоял у релинга. В лицо дул порывистый ветер. Аксель любил запах моря и втайне завидовал рыбакам: они вставали чуть свет и работали дотемна, направляя траулер туда, где, по их мнению, была рыба. Он знал, что если он заикнется об этой зависти, его поднимут на смех. Сын доктора, перед которым лежит широкая дорога к образованию, к карьере, — завидует им! Мозолям на руках, провонявшей рыбой одежде… Завидует, что они, выходя в море, никогда не знают, суждено ли им вернуться. Они бы решили, что он над ними издевается. Но он-то, он каждой клеточкой тела чувствовал: это именно то, что, по его представлению, и называется жизнью. Конечно, он был образован, начитан, много повидал — но нигде так остро не испытывал чувство причастности, как здесь, в море, стоя на мерно качающейся, пахнущей рыбой палубе и подставив лицо свежему ветру. Он был здесь как дома.

Эрик же как дома чувствовал себя в мире книг. Когда он по вечерам, сидя на постели, лихорадочно листал тома, слишком толстые и слишком старые для того, чтобы кто-то другой, кроме него, проявил к ним интерес, — когда он читал эти книги, от него исходила эманация счастья. Он буквально глотал эти фолианты, жадно запоминая факты, даты, имена и географические сведения. Это восхищало Акселя, но и немного печалило. Они такие разные, он и его брат. А может быть, тут играет роль разница в возрасте — четыре года. Они никогда не играли вместе, у них не было общих игрушек. И Акселя очень беспокоило отношение к ним родителей. Он был их любимчиком, они гордились им, осыпали его похвалами, в то время как Эрик всегда оставался в тени. Но как Аксель мог этому помешать? Никак. Единственное, что было в его силах, — делать то, что он считал нужным.

— Входим в гавань.

Аксель вздрогнул — он так погрузился в свои мысли, что и не слышал, как подошел Элуф.

— Я смоюсь сразу, как зачалимся. Меня не будет около часа.

— Делай, как знаешь, парень. Но будь осторожен. — Элуф похлопал его по плечу и вернулся на корму к штурвалу.

Через десять минут Аксель, убедившись, что за ним никто не наблюдает, спрыгнул на пирс. То тут, то там мелькали люди в немецких мундирах, но они были заняты своим делом — проверяли документы у экипажей непрерывно подходящих траулеров и барж. Сердце забилось. На берегу было довольно много моряков, но и они все находились при деле — разгружались, загружались, паковали и найтовили груз. Он старался выглядеть так же, как они, — слегка небрежно, расслабленно… Люди делают свою работу, и скрывать им нечего. На этот раз никакого груза с ним не было. Наоборот — сегодня ему предстояло захватить с собой какие-то документы. Он ничего не знал, не должен был знать, да и не хотел знать об их содержании — ему поручили взять их и доставить в Швецию. Вот и все. Знал только, кому их следует передать по возвращении.

Инструкции Аксель получил простые и понятные. Тот, кто принесет бумаги, должен ждать в дальнем конце гавани, на нем будут синяя кепка и коричневая рубаха. Аксель приближался к условленному месту. Все нормально — юнгу со шведского траулера послали с каким-то поручением. Немцы не обращали на Акселя никакого внимания. Наконец он заметил нужного человека. Все правильно — синяя кепка, коричневая рубашка. Тот грузил в штабель ящик за ящиком и, казалось, был полностью сосредоточен на своей работе. Аксель пошел прямо к нему — твердо и целеустремленно. Ни в коем случае не осматриваться, не искать кого-то взглядом — уж тогда проще повесить на грудь мишень. Парню что-то поручили, и он идет выполнять задание.

Тот его пока не заметил. Аксель подошел, взялся за ящик и тоже поставил его в ближний штабель. Краем глаза он заметил, как докер положил что-то на землю. Нагибаясь за следующим ящиком, Аксель подхватил скрученные в трубку бумаги и сунул в карман. Они не обменялись ни единым взглядом.

Радостное облегчение прокатилось волной по всему телу. Самый опасный момент позади.

— Halt! Hände hoch!

Аксель посмотрел на человека в синей кепке. Тот опустил голову, и Аксель все понял. Это была западня. Или все задание было блефом, только чтобы добраться до него. Или, может быть, немцы каким-то образом докопались и пытками заставили этого парня расставить ему ловушку. Немцы, очевидно, наблюдали за ним с того самого мгновения, когда он сошел с трапа. И документы, эта бомба, обреченная взорваться, жгли ему карман. Он поднял руки. Двое, подошедшие к нему, были в гестаповской форме. Все кончено.

~~~

Резкий стук в дверь прервал его утренний ритуал. Каждое утро, в строго заведенном порядке: сначала душ, потом бритье. Приготовить завтрак — два яйца, ломтик ржаного хлеба с маслом и сыром, большая чашка кофе. Всегда одно и то же — поднос с завтраком, включенный телевизор. Годы в тюрьме научили его ценить ритуалы. В ритуалах была предсказуемость.

В дверь снова постучали. Франц с раздражением встал и пошел открывать.

— Привет, Франц! — За дверью стоял его сын.

Взгляд, как всегда, пронизывающий и тяжелый. Ему пришлось привыкнуть к этому взгляду.

Франц даже не мог вспомнить время, когда все было по-другому. Что ж… надо принимать то, чего не можешь изменить. Только во сне ему иногда казалось, что он держит в своей руке маленькую ладошку сына. Почти неуловимое воспоминание о давным-давно прошедшем времени.

Он вздохнул и отошел в сторону, пропуская сына.

— Привет, Челль. Что за дело привело тебя к старику отцу на этот раз?

— Эрик Франкель, — холодно, почти не разжимая губ, коротко произнес Челль и уставился на отца, словно пытаясь уловить его реакцию.

— Я завтракаю… Заходи.

Челль последовал за ним в гостиную и с невольным любопытством огляделся. В этой квартире он еще ни разу не был.

Франц не стал предлагать ему кофе — заранее знал, каким будет ответ.

— И что Эрик Франкель?

— Ты прекрасно знаешь, что он убит.

Франц кивнул:

— Да, слышал. Жаль Эрика.

— Это ты искренне говоришь? Тебе и вправду жаль? — Челль впился в него взглядом, и Франц прекрасно понял его значение. Сын пришел к нему не как сын, а как журналист.

Он ответил не сразу. Слишком много было в подтексте. Слишком много воспоминаний, следовавших за ним всю жизнь… Но бессмысленно рассказывать это сыну — он все равно не поймет. Он давно вынес отцу приговор, и приговор этот, судя по всему, обжалованию не подлежал. Они стояли по разные стороны стены. А стена эта была слишком высока — заглянуть за нее и увидеть, что там делается, почти невозможно. И так продолжалось много лет… слишком много. Челль почти не видел отца, пока был маленьким, — тот сидел по тюрьмам. Пару раз мать брала его с собой на свидания, но маленькая вопрошающая мордашка в холодной, негостеприимной каморке — это было чересчур. Франц отказался от свиданий, решил, что мальчику лучше не иметь вовсе никакого отца, чем отца в каталажке. Может, это и было ошибкой с его стороны, но ошибку уже не поправить.

— Да, мне и вправду жаль Эрика, — сказал он вслух. — Мы знали друг друга с детства, и я сохранил о нем самые теплые воспоминания. Потом мы разошлись… выбрали разные дороги. — Франц развел руками.

Ему не надо было объяснять Челлю, что это за дороги.

— Это не так. У меня есть данные, что ты поддерживал контакты с Эриком и в последние годы. И что твои «Друзья Швеции» не сводили глаз с братьев Франкель… Ты ничего не имеешь против, если я буду делать заметки?

Франц пожал плечами и небрежно махнул рукой — делай, если тебе так надо. Он предельно устал от этих игр. В Челле было столько злости, и он ощущал эту злость чуть не в каждом его слове. Даже не злости — ненависти. Это была его собственная ненависть — испепеляющая, разрушительная, которая много раз ставила его на край пропасти, а если смотреть правде в глаза, изуродовала его жизнь. Сын сумел придать этому чувству иное направление. Франц внимательно читал все его статьи. Местные власти, политики — все они отведали яростную ненависть Челля Рингхольма, оформленную в печатные строки на газетных страницах. Собственно, они довольно похожи друг на друга, он и Челль, хотя исходные пункты разные. Движущая сила одна и та же — ненависть… Она в свое время сблизила его в тюрьме со сторонниками нацизма, встреченными еще во время первой отсидки. Они чувствовали то же самое, что и он, но Франц умел говорить, умел спорить и доказывать свою правоту. Отцовская риторика засела в нем на всю жизнь. Принадлежность к нацистской группе в тюрьме давала ему и престиж, и власть, он почувствовал свою значительность, а ненависть была достоинством, своего рода доказательством силы. И он вжился в эту роль. Взгляды и принципы, внушенные отцом, стали его взглядами и принципами, неотделимыми от личности. Личность и жизненная позиция как единый монолит. Так было у Франца. И у Челля, как он догадывался, то же самое.

— Значит, так… — Челль посмотрел на все еще пустой блокнот. — Значит, ты не отрицаешь, что поддерживал контакты с Эриком и в последние годы?

— Только в память о старинной дружбе. Ничего особенного. И уж во всяком случае ничего, что можно было бы связать с его гибелью.

— Это ты так считаешь, но так это или не так, будешь определять не ты. И в чем же состояли эти контакты? Письма с угрозами?

Франц хмыкнул.

— Не знаю, откуда ты взял эти сведения. Я никогда не угрожал Эрику Франкелю. Ты достаточно писал о моих единомышленниках, чтобы понять: всегда и везде, в любом движении есть горячие головы, способные на необдуманные поступки. И я почел своим долгом предупредить Эрика.

— Твой единомышленники… — произнес Челль с презрением, граничащим с брезгливостью. — Ты имеешь в виду этих полубезумных фанатиков, которые считают, что мы можем закрыть границы?

— Называй, как хочешь. — Франц устало прикрыл глаза. — Я не угрожал Эрику Франкелю. Но вот если бы ты убрался отсюда, то доставил бы мне большое удовольствие.

Челль хотел что-то возразить, но, очевидно, раздумал. Он встал и с плохо скрытой злостью посмотрел на отца.

— Ты мне никогда отцом не был, но я это пережил и переживу. Но если ты будешь продолжать втягивать моего сына в свои дела… — Он сжал кулаки.

— Я не втягиваю твоего сына ровным счетом ни во что, — сказал Франц, не отводя глаз. — Он уже достаточно взрослый, чтобы думать самостоятельно. Пер в состоянии сделать свой собственный выбор.

— Ты хочешь сказать — твой выбор? — крикнул Челль и почти выбежал из дома, словно уже был не в силах находиться в одном помещении со своим отцом.

Франц посидел еще немного, дожидаясь, когда успокоится пульс. Он думал об отцах и детях. И о дорогах, которые они выбирают. Или которые выбирают их.

— Как прошли выходные?

Паула стояла к ним спиной и сыпала кофе в кофеварку, так что и Мартин, и Йоста приняли ее вопрос на свой счет и дружно пожали плечами. Ни тот ни другой не ощущали никакого подъема. Психологический феномен, называемый «утро понедельника после хорошего отдыха», обошел их стороной. Мартина к тому же оба выходных мучила бессонница.

В последнее время он вообще плохо спал. Лежал без сна и думал о будущем ребенке. Не то чтобы этот ребенок был нежеланным. Наоборот, очень даже желанным. Но он впервые осознал, как велика ответственность. Маленькое живое существо, маленький человек, чье существование полностью зависит от тебя… Мартин часами лежал, уставившись в потолок или глядя, как ритмично, в такт дыханию, поднимается и опускается с каждым днем увеличивающийся живот Пии. Ему почему-то все время представлялись разные ужасы: травля в школе, оружие, наркотики, педофилы, дорожные опасности — целый список несчастий, которые могут случиться с вступающим в жизнь человечком. Он в который раз спрашивал себя: а сумею ли я со всем этим справиться? Но обратной дороги не было. Через пару месяцев он станет отцом.

— Вы оба просто излучаете бодрость, — покачала головой Паула.

— Излишнюю бодрость следовало бы запретить законом, — буркнул Йоста и пошел к кофеварке.

Он не заметил, что еще не вся вода прокапала через фильтр, и взял кофейник. На столе образовалась большая лужа. Йоста сделал вид, что не заметил аварию, налил в кружку кофе, поставил кофейник прямо в лужу и пошел к столу.

— Йоста! — строго сказала Паула. — Ты что, собираешься так все и оставить? Приведи стол в порядок!

Йоста, похоже, и вправду только сейчас заметил пролитый кофе.

— Ага, вон оно что… а я и не видел, — вяло произнес он, взял тряпку и вытер стол.

— Приятно чувствовать постоянную заботу, — засмеялся Мартин.

— Да уж… женщины есть женщины. Каприз за капризом.

Паула собиралась было ответить что-то в том же духе, но вдруг тишину нарушил довольно необычный для полицейского управления звук. Из приемной послышался заливистый детский смех.

Мартин весело насторожился.

— Это не иначе, как…

Но он не успел закончить предложения, потому что тот, кого он собирался назвать по имени, появился в столовой собственной персоной. С хохочущей Майей на руках.

— Привет!

— Привет! — Мартин засмеялся. — Что, не сидится дома?

Патрик улыбнулся в ответ:

— Мы с Майей решили… Вот что мы решили: надо проверить, что вы тут делаете — работаете или, как всегда, лясы точите. Правда, Майя?

Девочка залопотала что-то, что при известной доле воображения вполне можно было принять за подтверждение слов отца — да, мол, решили проверить. Она начала вертеться на руках Патрика как угорь — требовала, чтобы ее спустили на пол. Отец поставил ее на ноги, и она неуверенной походкой двинулась к Мартину.

— Привет, малышка! Узнала дядю? Помнишь, как мы с цветочками беседовали? Погоди-ка, сейчас… — Он вышел и тут же вернулся с ящиком, полным игрушек.

Они держали их в отделе именно для таких случаев — если кто-то из посетителей явится с ребенком. Майя обрадовалась и тут же полезла осматривать принесенные сокровища.

— Спасибо, Мартин. — Патрик налил себе кофе и присел за стол. — Как дела? — Он отхлебнул из чашки и сморщился — за прошедшую неделю успел подзабыть вкус бурды, которую пьют в отделе.

— Туго… Но кое-какие подходы мы нащупали. — Мартин вкратце пересказал разговоры с Францем Рингхольмом и Акселем Франкелем.

Патрик заинтересованно покивал.

— А Йоста взял отпечатки пальцев у одного из пацанов. Найдем и второго, пусть техники исключают их пальчики из следствия. Ясно же, что убили не они.

— А что он говорил? Они что-нибудь заметили, что может представлять интерес? Почему они вообще решили залезть в дом братьев? Может быть, тут есть за что зацепиться?

— Зацепиться не за что, — довольно резко произнес Йоста.

Ему показалось, что Патрик ставит под сомнение его работу. Но в то же время заданные вопросы вызвали в голове какой-то отклик, что-то он хотел вспомнить, но никак не мог. А может, это просто мнительность. И незачем лить воду на мельницу Патрика.

— Значит, подведем итоги, — продолжил Йоста. — Мы никуда не сдвинулись. За исключением, правда, этих самых «Друзей Швеции». А так — у Эрика не было никаких явных врагов, а это значит, мотив преступления так и остается неясным.

— Банковские счета проверяли? Может быть, там что-то найдется?

Мартин отрицательно покачал головой и разозлился сам на себя — уж такую-то банальную процедуру он не должен был упускать из вида.

— Сразу этим и займемся, — сказал он вслух. — И еще: надо спросить у Акселя, не было ли у Эрика какой-нибудь женщины. Или мужчины, учитывая, в какое время мы живем. Кого-то, с кем он мог делиться своими проблемами в постели. И еще: сегодня же надо поговорить с уборщицей.

— Это важно, — кивнул Патрик. — Надо ее спросить, почему она не заходила в дом все лето. Если бы заходила, нашла бы Эрика и пораньше, чем через три месяца.

Паула вдруг резко поднялась с места.

— Знаете, пойду-ка я и прямо сейчас позвоню Акселю — не было ли у Эрика сердечного друга или подруги.

— А эти письма, которые Франц посылал Эрику, — они у тебя здесь?

— Конечно. — Мартин поднялся со стула. — Сейчас принесу. Ведь ты хочешь на них посмотреть, или я ошибаюсь?

Патрик с деланой небрежностью пожал плечами.

— Раз уж я все равно здесь…

— Черного кобеля не отмоешь добела, — засмеялся Мартин, взявшись за ручку двери. — Ты же в родительском отпуске!

— Подожди, скоро сам попробуешь… Я понял одну вещь: число часов, которые ты можешь провести в песочнице без ущерба для психики, ограниченно. А Эрика работает дома, так что она только рада, если мы держимся подальше.

— Не знаю, будет ли она так радоваться, если узнает, что ты притащил Майю на работу. У нас все-таки не оранжерея.

— Может, и не будет. Но я же так, заскочил на минутку! Посмотреть, все ли целы.

— Ладно, пошел за письмами.

Через несколько минут Мартин вернулся с пластиковым конвертом, в котором лежали все пять писем. Майя сразу потянулась за пакетом, но Мартин увернулся и протянул его Патрику. Девочка надулась и собиралась было заплакать, но, оценив обстановку, молча вернулась к ящику с игрушками.

Патрик разложил письма на столе и довольно долго молча их читал.

— Ничего конкретного, — он слегка нахмурился, — и он все время повторяется. Советует Эрику утихомириться, потому что… — Патрик нашел нужное место, — потому что «не может предложить ему покровительство». Далее… в организации есть люди, которые сначала действуют, а потом думают… читай, горячие головы… И вот у меня складывается впечатление, что Эрик отвечал на эти письма. Смотрите:

Я считаю, что ты ошибаешься в своих рассуждениях. Ты говоришь о последствиях и об ответственности. А я предлагаю похоронить прошлое и смотреть вперед. У нас разные точки зрения, у меня и у тебя. Разные исходные пункты. Но происхождение одно и то же! Тот же старый монстр, и было бы в высшей степени неразумно будить его к жизни. Мертвецы должны оставаться с мертвецами. Я уже высказал тебе свою точку зрения на прошлое в предыдущем письме, не стану вновь касаться этой темы. И тебе от души советую сделать то же самое. Сейчас я тебя защищаю, но если ситуация изменится, если монстр проснется, могу и поменять точку зрения.

Патрик поднял глаза на Мартина.

— А вы спрашивали Франца, что он имел в виду? Что это за «старый монстр»?

— Нет, еще не успели. Но мы говорили с ним не в последний раз.

В дверях появилась Паула.

— Cherchez la femme… — сказала она. — Ищите женщину. И я ее нашла. Аксель рассказал, что в последние четыре года Эрик очень близко дружил с некоей Виолой Эльмандер. Я и с ней поговорила — можем навестить ее прямо сейчас.

— Настоящий марш-бросок с твоей стороны. — Патрик посмотрел на нее с одобрением, но и с удивлением.

— Поедешь с нами? — импульсивно спросил Мартин, но тут взгляд его упал на поглощенную игрушками Майю. — Нет… ясное дело, этот номер не пройдет.

— А может, и пройдет. — Все с удивлением посмотрели на появившуюся Аннику. — Номер пройдет, если вы оставите Майю, а я с ней поиграю.

Она с мольбой посмотрела на Патрика, потом улыбнулась девочке, и та ответила ей самой лучезарной улыбкой, которую только можно вообразить. Анника обожала детей, а своих у нее не было.

Патрик задумался.

— Ты что, думаешь, я не справлюсь? — Анника сделала оскорбленную гримасу и скрестила руки на груди.

— Нет… дело не в этом… — Патрик никак не мог решиться, но в конце концов любопытство победило. — Ладно, сделаем так. Я поеду с ними ненадолго, но к ланчу обязательно вернусь. Если будут малейшие проблемы, сразу звони. И вот что: она ест в полпервого и все еще предпочитает разную кашеобразную ерунду… Впрочем, у меня, по-моему, есть банка чего-то с мясным фаршем, так что просто разогрей ее в микроволновке. А после еды у нее сразу глаза слипаются, так что остается только положить ее в коляску и пять минут покатать… Только не забудь соску и мишку, она без него не заснет…

— Стоп, стоп! — Анника, смеясь, предостерегающе подняла руки. — Не волнуйся, мы с Майей решим все проблемы по мере поступления. Все будет как надо — и с голоду она не умрет, и с бессонницей справимся.

— Спасибо, Анника. — Патрик присел на корточки и поцеловал дочку в белокурую головку. — Папа прокатится немного и сразу вернется. А ты побудешь с Анникой, ладно?

Майя некоторое время серьезно рассматривала отца своими огромными глазами, словно взвешивая его предложение, но потом отвернулась и опять занялась большой куклой, пытаясь выдернуть у нее ресницы. Патрик сконфуженно поднялся.

— Незаменимых людей нет! — произнес он с деланой горечью. — Желаю приятно провести время.

Он обнял Аннику, и они двинулись в гараж. Его охватило почти восторженное чувство, когда он сел за руль и сунул ключ в замок. Мартин устроился на пассажирском сиденье, Паула расположилась сзади, сжимая в руке бумажку с адресом Виолы Эльмандер. Патрик вырулил из гаража и взял курс на Фьельбаку. Ему было настолько хорошо, что он начал напевать себе под нос.

Аксель медленно положил трубку на рычаг. Происходящее казалось ему все менее и менее реальным, как в предутреннем сне. Дом без Эрика стал пустым и холодным. Странно, они с Эриком жили совершенно отдельной жизнью, не вмешиваясь в личные дела друг друга. Иногда могли за несколько дней не обменяться ни словом. Даже ели, как правило, в разное время, и дом словно был поделен на две зоны — его и Эрика. Но это вовсе не значило, что они были чужими друг другу. Нет, они очень близки с Эриком. Были близки, с горечью поправил себя Аксель. В доме всегда стояла тишина, каждый занимался своими делами.

И сейчас тихо. Но это другая тишина. Тогда было тихо, но Аксель знал, что Эрик сидит в библиотеке и читает. Тогда было тихо, но они могли в любой момент прервать эту тишину, если бы хотели. А сейчас тишина стала огромной, бесконечной и безнадежной.

Эрик никогда не приводил сюда Виолу. И не говорил о ней. Аксель случайно узнал о ее существовании — она позвонила, а он взял трубку. В то время Эрик иногда исчезал на два-три дня. Паковал небольшую сумку, коротко прощался — и исчезал. Иногда Аксель даже завидовал Эрику — завидовал, что у того кто-то есть. У Акселя по большому счету никогда и никого не было. Конечно, были женщины, случались влюбленности, но ни одна из них не нашла продолжения. И всегда по его вине. Он ничего не мог с этим сделать — слишком всепоглощающей была его другая страсть, его главная жизненная задача. С годами страсть эта все больше напоминала требовательную любовницу, не оставляющую места ни для кого и ни для чего другого. Его работа стала внутренней пружиной жизни, ее смыслом… короче говоря, она стала самой жизнью. Когда это произошло, он и сам не знал. Нет… неправда. Знал. Конечно знал.

Аксель не выдержал навалившейся на него тишины, сел на стул и заплакал. В первый раз после гибели брата.

Эрика наслаждалась покоем в доме. Особенное удовольствие доставляла ей открытая дверь кабинета — надо же, дверь открыта, а никто не мешает. Она положила ноги на стол и вспомнила разговор с братом Эрика Франкеля. Странно… разговор этот словно приподнял старый пыльный занавес. Теперь она буквально изнемогала от любопытства — что же за человек была ее мать? Рассказ Акселя… Эрика не только никогда не предполагала ничего подобного, но даже догадываться не могла. Она понимала, что Аксель поделился с ней лишь ничтожной частью того, что знал о ее матери. Но почему? Из-за усталости? Или не хочет посвящать ее в какие-то тайны? И какого рода тайны могут скрываться в биографии ее матери, если Аксель считает нужным о чем-то умалчивать?

Она потянулась за материнским дневником и начала читать с того места, на котором остановилась накануне. Ничего… никаких ключей к разгадке. Обычные мысли, обычные будни девочки-подростка. Никаких откровений, объясняющих странное выражение глаз Акселя, когда он говорил об Эльси.

Эрика начала читать дальше, проскальзывая взглядом по страницам, в надежде, что какая-то деталь привлечет ее внимание. Хоть что-то, что могло бы немного унять охватившее ее беспокойство. Но только на последней странице третьей тетради она нашла запись, которая как-то, хотя и относительно, была связана с Акселем.

И Эрика сразу поняла, что должна сделать. Она сняла ноги со стола, собрала все тетради и положила в сумочку. Высунула нос на улицу — погода вполне приличная. Она надела тонкую куртку и вышла из дома.

Поднявшись чуть не бегом по крутой лестнице к «Бадису», она задохнулась и вспотела. Старый ресторан выглядел пустым и заброшенным — туристский сезон кончился. Хотя, надо сказать, в последние годы даже летом он не пользовался особой популярностью. А жаль: место было непревзойденное — на горе, с видом на шхеры. Но с годами здание порядком поизносилось, и сейчас, очевидно, требовались немалые вложения, чтобы привести его в порядок.

Дом, который ей был нужен, стоял еще выше. Будет очень обидно, если там никого не окажется.

Но дверь открылась. В холле стояла пожилая дама и с интересом смотрела на нее живыми, яркими глазами.

— Меня зовут Эрика Фальк. Я дочь Эльси Мустрём.

В глазах Бритты мелькнул интерес. Она постояла немного, вглядываясь в лицо Эрики, и внезапно улыбнулась.

— Конечно… Дочка Эльси. Теперь я вижу. Заходи.

Эрика с любопытством огляделась. Стены большого светлого дома были увешаны фотографиями детей, внуков и даже, судя по всему, правнуков.

— Весь клан, — перехватив ее взгляд, опять улыбнулась Бритта.

— А сколько у вас детей? — вежливо спросил Эрика, рассматривая фотографии.

— Три дочери. А дальше помолчим, а то я начинаю чувствовать себя старухой. Хотя не в этом дело. Что такое возраст? Всего только цифра…

— Это правда. — Эрика улыбнулась в ответ. Бритта показалась ей очень симпатичной.

— Садись. — Хозяйка ласково взяла ее под локоть.

Эрика сняла уличные туфли и куртку и прошла за Бриттой в гостиную.

— Как у вас красиво!

— Мы живем в этом доме пятьдесят пять лет. — Лицо хозяйки осветилось изнутри. Она уселась на большой яркий диван и похлопала по обивке рядом с собой, приглашая Эрику сесть. — Садись, поболтаем. Я так рада тебя видеть. Мы с Эльси очень дружили, когда были молодыми.

Она выразилась почти теми же словами, что и Аксель, и Эрике на секунду показалось, что и тон был таким же странным. Но Бритта опять расцвела своей прелестной улыбкой.

— Я разбирала чердак и нашла кое-какие вещи мамы… Мне стало интересно. Я так мало ее знала… Ну например, как вы познакомились?

— Мы с Эльси сидели за одной партой. С самого первого урока.

— Значит, вы знали братьев Франкель? Эрика и Акселя?

— Больше Эрика… Аксель был постарше, он смотрел на нас как на несмышленышей. Но какой он был красавец, Аксель! Хоть падай…

— Да, я слышала. — Эрику рассмешил энтузиазм пожилой дамы. — Он и сейчас красив.

— Красив, как бог! — Бритта сделала страшные глаза и сказала театральным шепотом: — Только мужу не говори!

— Обещаю! — Эрика приложила руку к губам. Ей все больше и больше нравилась бывшая мамина подруга. — А Франц? Насколько я понимаю, Франц Рингхольм тоже был в вашей компании?

Бритта выпрямилась и закрыла глаза. Потом грустно посмотрела на Эрику.

— Франц… — Она помолчала и повторила слово в слово: — Да, Франц тоже был в нашей компании.

— По вашему тону судя… вы его недолюбливали?

— Я-то? Недолюбливала? Я была влюблена в него как кошка. Только он поглядывал в другую сторону.

— В какую? — спросила Эрика, хотя уже знала ответ.

— Он ни на кого вообще не смотрел, кроме твоей матери. Ходил за ней, как щенок на поводке. А Эльси… она на него никакого внимания не обращала. Ей никогда не мог бы понравиться такой, как Франц. Это только такая глупая вертихвостка, как я, могла в него влюбиться. Мне тогда главное было, чтобы парень посимпатичней. А он красивый был… и знаешь, такой, ну как бы немного опасный… Девчонки-подростки это любят, а когда повзрослее делаются, соображают, что к чему.

— Не уверена, что вы правы. Даже взрослые женщины почему-то тянутся к опасным типам.

— Наверное, это так… — Бритта задумчиво посмотрела в окно. — Но я, на свое счастье, выросла из этого. И Франц мне разонравился. Он не из тех, с кем мечтаешь прожить жизнь. Не то что мой Герман.

— А не судите ли вы себя слишком строго? Про вас никак не скажешь, что вы… глупая вертихвостка.

— Теперь-то, ясное дело, нет. А тогда… не знаю, как Герман меня выдерживал, пока я не родила первого ребенка. Ничего хорошего во мне тогда не было.

— А Эрик? Каким был Эрик?

Бритта опять долго смотрела в окно — наверное, обдумывала ответ, потому что над переносицей появилась вертикальная морщинка. Потом лицо ее опять просветлело.

— Эрик уже тогда был этаким маленьким старичком. Нет-нет, не в плохом смысле. Он был каким-то… я бы сказала, чересчур взрослым для своего возраста. Он все время о чем-то думал… и читал, читал — носа не отрывал от книги. Франц его дразнил все время. Но Эрик не обижался… он вообще был немного странным, особенно на фоне брата.

— Аксель, как я понимаю, был очень популярен?

— Аксель был герой. И больше всех им восхищался Эрик. Аксель, что бы он ни делал, в глазах Эрика всегда был прав. — Бритта похлопала Эрику по колену и встала. — Пойду-ка я поставлю кофе, а потом продолжим. Надо же… Дочка Эльси. Какая приятная неожиданность…

Из кухни донесся звон чашек и журчание воды, льющейся из крана. Потом стало тихо. Эрика поудобнее устроилась на диване, наслаждаясь видом из окна. Минут через пять она забеспокоилась.

— Бритта? — крикнула она, но ответа не получила.

Эрика встала и пошла в кухню.

Старая женщина сидела за столом и невидящим взглядом смотрела в какую-то одной ей известную точку. Конфорка светилась зловещим красным светом, на ней стоял пустой кофейник, который начал уже дымиться. Эрика подбежала и сняла кофейник с плиты, обожгла руку, чертыхнулась и подставила пальцы под струю холодной воды. Лицо у Бритты было совершенно погасшим.

— Бритта? — испуганно позвала Эрика.

Она решила, что у пожилой женщины какой-то припадок, инсульт, не дай бог, но тут Бритта подняла на нее глаза.

— Подумать только… ты все-таки пришла, Эльси.

Эрика вздрогнула.

— Бритта… я не Эльси, я Эрика, ее дочь.

Бритта, похоже, не слышала ее слов. Лицо у нее постарело на десять лет.

— Я давно хотела с тобой поговорить, Эльси… Хотела все объяснить… но не решалась.

— Что вы не решались? О чем вы хотели поговорить с Эльси? — Эрика села на стул напротив.

Она даже не могла скрыть волнения. Ей вдруг показалось, что она близка к решению загадки. Загадки, которую она почувствовала в разговорах с Эриком и Акселем. Что-то они от нее скрывали, о чем-то ей, по их мнению, знать не следовало.

Но Бритта бессмысленно уставилась на нее, не говоря ни слова. Эрике вдруг захотелось взять ее за плечи и потрясти.

— Что вы не решались объяснить, Бритта?

Та сделала отстраняющий жест рукой, но потом передумала и наклонилась к Эрике совсем близко.

— Хотела… с тобой поговорить… но старые кости… старые кости должны лежать в земле. Ничему не поможешь… Эрик сказал, что… шепчет он, шепчет… неизвестный солдат… — Речь Бритты перешла в невнятное бормотание.

— Какие кости? О чем вы? Что сказал Эрик? — Эрика невольно повысила голос.

В тишине кухни ее вопросы звучали как истерические выкрики. Бритта закрыла руками уши и шептала что-то совсем уж несуразное. Она напомнила Эрике Майю — та поступала точно так же, когда ей пытались сделать внушение.

— Что здесь происходит? — Резкий мужской голос у нее за спиной заставил ее повернуться к двери.

На нее гневно уставился высокий старик с венчиком седых волос вокруг лысого черепа. В руках у него были два пакета с продуктами. Эрика сообразила, что это муж Бритты, Герман.

— Простите. Я… Меня зовут Эрика Фальк. Бритта дружила с моей матерью, и я хотела кое о чем ее спросить… все было просто замечательно… а потом она поставила на конфорку…

Ситуация была настолько неприятной, что Эрика никак не могла сосредоточиться и несла откровенную чушь. Бритта за ее спиной продолжала что-то бубнить.

— У моей жены болезнь Альцгеймера. — Герман поставил пакеты у холодильника.

В словах его прозвучала такая горечь, что у Эрики побежали мурашки по коже. Ей стало безумно стыдно. Альцгеймер… она должна была сообразить. Этот мгновенный переход от полной ясности к полному бреду. Она вспомнила, что читала — мозг больных людей постепенно загоняет их в угол, где нет ничего, кроме постоянного, равномерного, густого тумана.

Герман подошел к жене и осторожно отнял руки от ушей.

— Бритта, любимая… Мне пришлось поехать и кое-что купить… но я уже вернулся. — Он обнял ее и покачивался вместе с ней из стороны в сторону. — Я уже вернулся. Все хорошо… все будет хорошо…

Она постепенно успокоилась.

Он повернулся к Эрике.

— Вам лучше уйти… и я бы очень вас просил не возвращаться.

— Но Бритта сказала, что… мне очень надо узнать… — запинаясь, попыталась Эрика восстановить контакт, но он посмотрел ей в глаза и почти крикнул:

— Больше не приходите!

Эрика выскользнула из дома, чувствуя себя взломщицей. В ушах ее стоял спокойный голос Германа, увещевавшего жену. Но что это был за бред насчет старых костей? Что она хотела сказать?

Этим летом герани были необычно красивы. Виола тщательно срывала увядшие лепестки — это была необходимая мера. Ее коллекция гераней постепенно выросла до впечатляющих размеров. Каждый год она брала отростки и высаживала — сначала в маленьких горшочках с торфом, потом пересаживала в большие.

Ее любимицей была герань Морбака — ни один другой вид не мог сравниться с ней по красоте. Что-то было совершенно неотразимое в сочетании беззащитно-розовых цветов с грубоватыми острыми ветвями. Впрочем, розовидная герань ей почти не уступала.

Их оказалось на удивление много — любителей герани. С тех пор как сын посвятил ее в основные тайны Интернета, она стала постоянным членом трех форумов, посвященных гераням, и подписалась на рассылки с новостями в мире гераней. Но самое большое удовольствие доставляла ей переписка с Лассе Анреллем. Если и был во всем мире человек, который любил герань больше, чем она сама, то это Лассе.

Они обменивались письмами с тех пор, как она побывала на его лекции и прочитала его книгу о геранях. На лекции она задала множество вопросов, которые его совершенно очевидно заинтересовали. Теперь в ее папке для входящих сообщения от Лассе появлялись с завидной регулярностью. Эрик поддразнивал ее — говорил, что у нее, должно быть, тайный роман с этим Лассе у него за спиной, а все эти разговоры о геранях — лишь маскировка любовной переписки. Потом он стал называть ее… ну да, в общем, он стал называть это ее местечко «розовидной геранью», чем каждый раз приводил в смущение. Она улыбнулась воспоминанию, но на глаза тут же навернулись слезы — наверное, в тысячный раз за последние дни. Как только она вспоминала, что Эрика уже нет, начинала плакать.

Земля жадно впитывала воду. Но важно не переборщить, пусть лучше земля хорошенько подсохнет между поливами… Виоле вдруг пришло в голову, что это подходящая метафора для их отношений с Эриком. Когда они встретились, оба пребывали в изрядно подсохшем состоянии, и оба понимали, как важно соблюдать осторожность. Они продолжали жить каждый в своем доме и встречались только тогда, когда желание увидеться было обоюдным. Они с самого начала обещали друг другу: их отношения должны приносить только радость и ничего, кроме радости. Было бы преступно отравлять их будничными хлопотами, спорами и прочими неизбежными атрибутами совместной жизни. Только взаимная любовь и нежность. И приятные, ни к чему не обязывающие беседы.

Она вздрогнула — в дверь постучали. Виола поставила лейку, вытерла рукавом слезы, бросила последний взгляд на цветы, чтобы успокоиться, и пошла открывать.

~~~

Фьельбака, 1943 год

— Бритта… ну, Бритта же… успокойся! Что случилось? Опять напился? — Эльси гладила подругу по спине.

Та всхлипнула, попыталась что-то сказать, но вместо этого уткнулась носом в грудь подруги. Эльси привлекла ее поближе.

— Ничего… скоро ты сможешь уехать… найдешь работу где-нибудь и забудешь все это.

— Я никогда… никогда больше не вернусь домой. — Бритта прижалась еще тесней.

Блузка у Эльси промокла насквозь, но она не обращала внимания.

— Опять с матерью?

— Он ударил ее в лицо. — Бритта кивнула несколько раз подряд. — А потом… потом я убежала. Если бы я была парнем, я бы ему показала…

— Было бы жалко, если бы твоя красивая мордашка досталась парню.

Бритта засмеялась сквозь слезы. Эльси продолжала укачивать ее в объятиях. Она знала, что Бритту легче всего утешить комплиментом.

— Но мне так жалко малышей… — сказала Бритта, немного успокаиваясь.

— А что ты можешь сделать?

Эльси представила себе двоих младших братишек Бритты, и горло перехватило от возмущения. Отец Бритты, Торд, превратил жизнь семьи в ад. В Фьельбаке все знали, что как только Торд перебирал, а это случалось часто, он бросался с кулаками на жену Рут, тихую забитую женщину, которая пыталась объяснять синяки собственной неуклюжестью, если ей вдруг случалось появляться на людях до того, как они пройдут. Детей он тоже не жалел. Больше всего доставалось двоим мальчикам. На Бритту и ее младшую сестру он руку не поднимал.

— Чтоб ему сдохнуть… Свалился бы по пьянке в воду и утоп.

— Бритта… Ты не должна так даже думать, не только говорить. Не бойся, с Божьей помощью все наладится. Как-нибудь наладится. Не бери грех на душу… Ты что — такие мысли!..

— С Божьей помощью? — горько всхлипнула Бритта. — Бог забыл к нам дорогу. И все равно мать каждое воскресенье ходит в церковь и молится. И что, помог ей твой Бог? Тебе легко говорить… у тебя родители добрые, и с малышней не надо возиться… — закончила она чуть ли не со злостью.

Эльси немного ослабила объятия.

— Нам тоже достается, Бритта. Мать похудела так, что одна тень осталась. Волнуется. С тех пор как «Экерё» налетел на мину, она только и думает об этом. Боится, что каждый отцовский рейс будет последним. Иногда сидит у окна и сморит на море, и смотрит… заговаривает она его, что ли…

— Это не одно и то же. — Бритта хлюпнула носом и высморкалась.

— Конечно, не одно и то же, но я только хотела сказать, что… а, ладно, забудь.

Она знала Бритту с раннего детства. Продолжать разговор было бессмысленно. Эльси любила подругу, но иногда с ней бывало нелегко — за своими собственными неурядицами Бритта не видела и не хотела видеть, что у других тоже есть беды.

На лестнице послышались шаги. Бритта поспешно вытерла слезы.

— К тебе пришли. — В комнату заглянула Хильма.

За ее спиной топтались Эрик и Франц.

— Привет!

Эльси ясно видела, что мать не в восторге от посетителей, но оставила ребят, не преминув, впрочем, добавить:

— Эльси, не забудь, ты должна отнести Эстерманам стираное белье, я его уже сложила. Через десять минут. И, надеюсь, ты помнишь, что в любой момент может вернуться отец.

Она спустилась вниз. Франц и Эрик уселись на пол — стульев в каморке у Эльси не было.

— Ей, похоже, не очень-то нравится, что мы к тебе заходим.

— Мать считает, надо держаться своего круга. Мы из одного круга, вы — из другого, почище. — Эльси явно их поддразнивала.

Франц хотел что-то сказать, но то ли раздумал, то ли не нашелся. Эрик внимательно смотрел на Бритту.

— Ты чем-то огорчена?

— Тебе-то какая забота? — огрызнулась Бритта и нетерпеливо вскинула голову.

— Девчачьи страсти, — засмеялся Франц.

Бритта посмотрела на него с обожанием и тоже засмеялась. Глаза у нее по-прежнему были красные.

— Здесь не над чем смеяться, Франц. — Эльси сцепила руки на коленях. — Не у всех так все гладко, как у вас с Эриком. Война многим достается очень и очень тяжело. Ты бы подумал иногда об этом.

— «У вас с Эриком»! — повторил Эрик. — Я-то как тебе на язык попал? То, что Франц безмозглый невежда, — известно, но ты же обвиняешь меня, что я якобы равнодушен к страданиям народа… — Он обиженно посмотрел на Эльси, но тут же получил от Франца довольно сильный удар по руке.

— Безмозглый невежда? Это ты меня так называешь? Я-то считаю, что мозгов нет как раз у тех, кто бормочет что-то о «страданиях народа». Тебе что, восемьдесят лет? Повредился ты, что ли, от всех этих книжек? — Франк покрутил пальцем у виска.

— Не обращай внимания, — устало сказала Эльси.

Иногда ей до тошноты надоедали бесконечные перебранки мальчиков. Детский сад, и больше ничего.

Она прислушалась и просияла.

— Отец пришел!

Эльси уже готова была скатиться по лестнице, как вдруг ее что-то остановило — нечто в интонациях доносившегося снизу разговора. Не слышно было радостных восклицаний, каждый раз сопровождавших возвращение отца. Донеслись тяжелые шаги — отец поднимался по лестнице сам. Увидев его лицо, Эльси мгновенно поняла: случилось что-то ужасное. Она попыталась посмотреть отцу в глаза, но тот не отрываясь смотрел на Эрика. Элуф несколько раз открыл и закрыл рот, не решаясь начать разговор, потом сказал просто:

— Эрик… я думаю, тебе надо идти домой. Ты нужен родителям.

— А что случилось? Почему… — Внезапно Эрик закрыл рот рукой. Глаза его расширились — он понял, почему так серьезен отец Эльси. — Аксель? Что слу…

Он так и не смог закончить предложение — в горле встал комок. Эрик несколько раз глотнул, пытаясь от него избавиться, но ничего не вышло. Он вдруг представил себе мертвого Акселя, лица отца с матерью.

— Аксель жив, — прервал Элуф поток жутких картин, — он жив. Но его взяли немцы…

Эрик смотрел на него непонимающим взглядом. Радость, что брат не убит, тут же омрачилась еще большей тревогой — Аксель был в руках беспощадного, известного своей нечеловеческой жестокостью врага.

— Пошли, парень, я тебя провожу.

Отец сгорбился. Необходимость разговора с родителями Акселя давила на него, как скала.

~~~

Паула уютно устроилась на заднем сиденье и с удовольствием прислушивалась к шутливой перепалке Патрика и Мартина. Последний, например, сейчас заявил, что если ему чего-то и не хватает в отсутствие Патрика, то уж во всяком случае не его манеры водить машину. По всему чувствовалось, что у них давние и хорошие отношения, а Паула, послушав вопросы и предложения Патрика, почувствовала к нему уважение — толковый парень.

Вообще отдел полиции в Танумсхеде был удачным выбором. С самого момента переезда у нее появилось чувство, что она приехала домой. Она столько лет прожила в Стокгольме, что уже забыла, как выглядит быт в маленьком провинциальном поселке. К тому же Танумсхеде чем-то напоминал ей селение в Чили, где прошли первые годы ее жизни, пока они не эмигрировали в Швецию. Наверное, и это сыграло свою роль. А говоря откровенно, она даже не могла объяснить, почему Танумсхеде так пришелся ей по душе. Паула ни одной секунды не жалела, что уехала из Стокгольма. Может быть, потому, что в стокгольмской полиции она насмотрелась такого, что хуже не придумаешь, и это в какой-то степени повлияло на ее восприятие города. Но если быть честной, она никогда не чувствовала себя в Стокгольме своей. Ни в детстве, ни потом.

Когда они получили вид на жительство, им с матерью выделили маленькую квартирку на окраине. Она принадлежала к ранней, тогда еще немногочисленной волне эмиграции и была единственной в классе не шведского происхождения. И это ей дорого стоило. Каждый день, каждый час она расплачивалась за то, что не шведка, что родилась в другой стране. Она говорила по-шведски без малейшего акцента, но это не помогало. Ее выдавали темные глаза и черные волосы.

В полиции, однако, несмотря на множество предупреждений, никаких проявлений расизма она не почувствовала. К тому времени шведы настолько привыкли к людям, которые выглядят не так, как они, что ее даже и не считали эмигранткой. Может быть, потому, что она уже так долго жила в стране, а может, еще и потому, что эмигранты с латиноамериканского континента казались шведам все же не такими чужими, как, допустим, беженцы из Африки или арабских стран. Абсурд. Все, чего она достигла, — ее считали более приемлемой, чем беженцы новой волны…

Именно поэтому она так опасалась людей вроде Франца Рингхольма. Они ничего не видели, детали для них были не важны: они смотрели на внешность, и тут же на поверхность всплывали иррациональные предрассудки тысячелетней давности, предрассудки тех времен, когда люди боялись ведьм и оборотней. Это было очень близко к тому, от чего они бежали из Чили. Неумение и нежелание видеть. Диктатор определил, что есть только один правильный путь, тот, который он выбрал, а все остальное — злонамеренные попытки с этого пути уйти и увести за собой остальных. Такие, как Франц Рингхольм, существовали всегда, во все времена. Люди, которые считали, что их ум, или физическая сила, или власть дают им право судить, что нормально, а что не нормально.

— Какой номер дома, ты сказала? — Мартин прервал ее размышления.

Паула посмотрела в блокнот.

— Седьмой.

— Тогда приехали.

Патрик припарковал машину. Небольшой жилой комплекс в Куллене, рядом со стадионом в Фьельбаке.

Стандартная табличка с именем заменена на деревянную дощечку, на которой в обрамлении нарисованных от руки цветов красуется изящная старинная вязь: «Виола Эльмандер». Женщина, открывшая дверь, целиком соответствовала этому стилю: полноватая, но пропорционально сложенная, с излучающим естественное дружелюбие круглым лицом. Паула обратила внимание на ее романтическое шелковое платье в мелких цветочках и тут же представила Виолу в соломенной шляпке. Такая шляпка очень подошла бы к ее седым, забранным в аккуратный узел волосам.

— Проходите, — приветливо сказала Виола и пропустила их в прихожую.

Паула огляделась. Квартира очень отличалась от ее собственной, но она почему-то подумала, что именно так должно выглядеть жилье в Провансе, где она никогда не была. Простая, в деревенском духе, мебель, кругом цветочные мотивы на гобеленах и натюрмортах.

Гостиная была выдержана в том же, как посчитала Паула, южноевропейском стиле.

— Я поставила кофе, — сказала Виола.

На журнальном столике уже красовалось несколько розовых фарфоровых чашек — тоже в цветочках, рядом блюдо с печеньем. Мать честная, подумала Паула, и блюдо в цветочках…

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил Патрик и осторожно присел на диван.

Они представились. Виола разлила по чашкам кофе и села в кресло, ожидая продолжения.

— Как вам это удается? — спросила Паула, пригубив кофе. — Как вы выращиваете такую красивую герань?

Мартин и Патрик с удивлением уставились на Паулу.

— У меня герань либо гниет, либо высыхает, — пояснила она.

— Ничего сложного, — скромно, но с плохо скрытой гордостью сказала Виола, — надо просто дать земле высохнуть как следует, а потом не перестараться с поливом. И еще замечательный совет мне дал Лассе Анрелль: надо время от времени удобрять мочевиной, тогда даже самые капризные сорта чувствуют себя превосходно.

— Лассе Анрелль? Спортивный комментатор из «Афтонбладет»? — недоверчиво спросил Мартин. — И на «ТВ-четыре»?

Виола, судя по всему, посчитала вопрос Мартина настолько глупым, что даже не удостоила его ответом. Для нее Лассе Анрелль был в первую очередь экспертом по герани, а то, что он в свободное время комментировал какой-то спорт, ровным счетом никакого значения не имело.

Патрик откашлялся.

— Насколько нам известно, вы регулярно встречались с Эриком Франкелем… — Он помедлил. — Сочувствую вашему горю.

— Спасибо, — сказала Виола, глядя в чашку с кофе. — Да… мы встречались. Иногда Эрик оставался у меня, но не часто… раза два в месяц.

— А как вы познакомились? — с любопытством спросила Паула.

Ей было трудно представить, что могло связывать таких на первый взгляд разных людей.

Виола улыбнулась. Оказалось, у нее совершенно очаровательные ямочки на щеках.

— Эрик читал в библиотеке лекцию… когда это было… думаю, года три назад. Или четыре? Он рассказывал о жизни в Бухуслене во время войны, и я пошла послушать. Потом мы разговорились, и, знаете, слово за слово… — Она улыбнулась какому-то приятному воспоминанию.

— Вы никогда не бывали у него дома? — Мартин после короткой внутренней борьбы потянулся за печеньем.

— Нет. Эрик считал, что так спокойней. Он ведь жил не один, они делили дом с братом. И хотя Аксель часто бывал в отъезде… нет, мы предпочитали встречаться у меня.

— Он никогда не говорил, что ему кто-то угрожает?

— Нет! Никогда! — Виола тряхнула головой. — Почему кто-то должен был угрожать Эрику, учителю истории на пенсии? Даже думать об этом дико. Абсурд!

— Может быть… но, представьте себе, ему и на самом деле угрожали. Кому-то очень не нравился его интерес к нацизму и Второй мировой войне. Кое-кому не нравится, когда историю изображают не так, как бы им хотелось.

— Эрик никогда и ничего не изображал, как вы странно выразились, — с неожиданным раздражением сказала Виола. — Эрик был истинным историком и крайне бережно обращался с фактами. Его щепетильность не знала границ. Эрик никогда не высказывался, если не был на сто процентов уверен. Истина всегда была для него истиной, независимо, укладывалась она в его теории или нет… «Изображал»… — передразнила она уже с улыбкой, заметно остыв, — не изображал, а складывал пазл. Медленно, терпеливо, кусочек за кусочком складывал пазл и никогда ничего не подгонял. Кусочек облака, кусочек голубого неба, зеленого луга… месяц за месяцем, пока не сложится. И только тогда позволял себе показать кому-то результат. Никогда не показывал полработы. — Она успокоилась, и лицо ее приобрело прежнее мягкое выражение. — У историков работа не кончается никогда. Всегда находятся новые факты, и действительность поворачивается другой стороной…

— А почему он так увлекся именно Второй мировой? — спросила Паула.

— А почему человек вообще чем-нибудь увлекается? Почему я увлеклась геранями, а не розами, к примеру? — Виола развела руками, но тут же задумалась. — Хотя в случае с Эриком не так… Не надо быть Эйнштейном, чтобы сообразить, почему Эрика так интересовала война. История с братом наложила на него колоссальный отпечаток. Думаю, за всю его жизнь это было самое сильное переживание. Он никогда об этом не говорил. Но я, как все женщины, умею читать между строк. Единственный раз он решил рассказать мне историю брата… и в этот же день я впервые видела, как он напился. Это был наш последний вечер… — У Виолы дрогнул голос. Она помолчала с минуту и продолжила: — Он пришел неожиданно, этого никогда не бывало, мы всегда договаривались о встрече. И к тому же сильно под градусом, чего раньше тоже никогда не бывало… Прошел, ни слова не говоря, к бару и налил полный стакан виски. Сел на диван и начал рассказывать. И все время прихлебывал виски. Я мало что поняла… он говорил довольно несвязно, как пьяные говорят. Но речь шла об Акселе, о том, что ему пришлось пережить в плену, как это повлияло на семью… Это-то я поняла.

— Вы сказали, ваш последний вечер… Но почему? Почему вы не встречались летом? Почему вы не поинтересовались, где он и что с ним?

Лицо Виолы исказилось — она с трудом удерживала слезы.

— Потому что Эрик со мной попрощался, — сказала она севшим голосом. — Он ушел за полночь… ушел… точнее сказать, уполз. И последнее, что он сказал… он сказал, что это наша последняя встреча. Начал рассыпаться в благодарностях… спасибо, дескать, за то, что ты появилась в моей жизни… поцеловал в щеку и исчез. Я-то поначалу решила — пьяная болтовня. Проспится. Весь следующий день, как дура, сидела у телефона, думала, позвонит, объяснит, в чем дело, попросит прощения… хоть что-то. Но он не позвонил. А меня обуяла идиотская гордость — он не звонит, так что я буду навязываться? Если бы я не была такой дурой, если бы я позвонила… может быть, он бы и не сидел там, и… — Она не закончила мысль и разрыдалась.

Паула прекрасно ее поняла и положила ладонь на руку Виолы.

— Вы ничем не могли помочь. Откуда вам было знать?

Виола вяло кивнула и вытерла слезы тыльной стороной кисти.

— Вы можете вспомнить дату? — с надеждой спросил Патрик.

— Могу посмотреть в календаре. — Виола встала. Разговор, без сомнения, причинял ей боль. — Я записываю кое-что каждый день, так что надеюсь…

Она вышла и через две минуты вернулась.

— Пятнадцатого июня. Пятнадцатого июня я была у дантиста, а Эрик приходил вечером того же дня.

— Спасибо. — Патрик встал.

Вслед за ним поднялись Паула и Мартин. Попрощавшись с Виолой, они молча вышли на улицу, думая об одном и том же — что же произошло пятнадцатого июня, если Эрик, вопреки своим правилам, напился и внезапно прервал отношения с Виолой? Что это могло быть?

— Она совершенно о ней не заботится!

— Дан, это несправедливо! Как ты можешь быть уверен, что сам не поддался бы на ту же уловку? — Анна скрестила руки на груди и оперлась на мойку.

— Я бы не поддался! — Светлые волосы Дана стояли дыбом, потому что он не переставая ерошил их.

— Нет, ты, конечно, нет… ты бы не поддался. Ты, который всерьез подозревал, что кто-то ночью проник в дом и съел весь шоколад, который лежал в буфете. Если бы я не нашла обертку под подушкой у Малин, ты бы и до сих пор искал вора с перемазанным шоколадом ртом! — Анна не знала, что уместнее — смеяться или сердиться.

Зато Дан неожиданно расплылся в улыбке.

— Да… она так убедительно утверждала, что и в глаза не видела этого шоколада.

— Вот именно… Подожди — девочка вырастет и получит «Оскара». И Белинда ей не уступит! Нет ничего удивительного, что Пернилла поверила. И ты бы поверил.

— Может быть, — неохотно согласился Дан. — Но тогда она должна была позвонить маме этой подружки и проверить. Я бы обязательно позвонил.

— Не сомневайся, что с этого дня Пернилла тоже будет проверять.

— Что вы опять про маму сплетничаете? — На лестнице появилась взлохмаченная Белинда в ночной рубашке.

Она так и провалялась, мучаясь похмельем, в постели с субботнего вечера, когда они привезли ее домой от Эрики и Патрика, и, как показалось Дану, терзалась угрызениями совести. Сейчас, похоже, она вновь дала волю злости, ставшей в последнее время ее постоянным спутником.

— Ничего плохого о твоей маме мы не говорим, — устало произнес Дан, понимая неизбежность очередного конфликта.

— Это ты что-то сказала про маму! — Этот выкрик был направлен Анне.

Та безнадежно посмотрела на Дана.

— Ни папа, ни я ничего плохого о твоей маме не сказали, — повторила она. — И не говори со мной таким тоном.

— Каким тоном хочу, таким и говорю! — завизжала Белинда. — Это мой дом, а не твой! Так что забирай свое отродье и проваливай!

У Дана потемнели глаза.

— Не смей так говорить с Анной! Она теперь живет здесь. И она, и Эмма, и Адриан. А если тебя это не устраивает…

Дан осекся. Ничего глупее в этот момент он сказать не мог.

— Не устраивает! Меня это не устраивает! Я собираю вещи и уезжаю к маме! И там и буду жить, пока они не уберутся!

Она вихрем исчезла в своей комнате. Дверь хлопнула так, что Дан и Анна вздрогнули.

— Может быть, она и права, Дан, — тихо, без выражения, сказала Анна. — Все случилось слишком быстро, у нее не было времени привыкнуть, а мы вторглись в ее дом и в ее жизнь.

— Она уже взрослая! Ей семнадцать лет, а ведет себя как пятилетка.

— Для нее это очень трудно. Вы с Перниллой развелись, когда она была в самом ранимом возрасте…

— Спасибо, спасибо, не заставляй и меня мучиться угрызениями совести! Знаю, знаю, мы развелись по моей вине, но незачем все время об этом напоминать!

Он быстрым шагом, чуть не бегом, направился к входной двери и с грохотом закрыл ее за собой — да так, что стекла задрожали. Сговорились они, что ли, вечно хлопать дверьми… Анна несколько секунд постояла у мойки. Потом опустилась на пол и заплакала.

~~~

Фьельбака, 1943 год

— Я слышал, немцы наконец-то поймали этого гаденыша. — Вильгот повесил плащ на крючок в прихожей, довольно хохотнул и небрежно передал портфель Францу.

Тот поставил его на обычное место — на стул в прихожей.

— Самое время. То, чем он занимался, называется изменой родине, и никак иначе. Думаешь, никто так не думает? Да больше половины здесь, в Фьельбаке, тоже так считают… Люди — овцы, идут за бараном и блеют по команде. Мало таких, кто, как я, имеет свое мнение. Кто видит действительность, какая она есть. И попомни мои слова, этот докторский выродок — настоящий предатель родины. Надеюсь, долго они с ним цацкаться не будут.

Вильгот прошел в гостиную, устроился в своем любимом кресле и посмотрел на Франца.

— А где мой?.. Что-то ты сегодня мышей не ловишь, — произнес он капризно.

Франц побежал к буфету и налил отцу хороший стакан водки. Это был обычай, традиция — с самых ранних лет Франц, когда отец приходил с работы, наливал ему стаканчик крепкого. Мать, конечно, была не в восторге, что Франц с младенчества возится со спиртным, но говорить об этом не решалась.

— Садись, парень, садись… — Вильгот показал на соседнее кресло.

Франц послушно устроился рядом с отцом и различил знакомый запах. Стакан, поданный отцу, был явно не первым.

— Дела сегодня — лучше некуда. — Вильгот наклонился к сыну и дохнул на него перегаром. — Подписал контракт с немецкой фирмой. Экс-клю-зивный контракт! — Он со значением поднял указательный палец. — Я буду их единственным поставщиком на всю Швецию. Немцы говорят, трудно найти хороших партнеров… и я им верю! — Он опять хохотнул, одним глотком осушил стакан и протянул Францу. — Повтори. И себе налей.

Это звучало как приказ. Глаза его блестели от выпитого. Франц налил стаканчик отцу, потом себе, тоже до краев. Отец принял свой стакан и приподнял его над головой.

— До дна!

Франц почувствовал, как обжигающая жидкость горячей волной прошла по пищеводу. Несколько капель водки остались на подбородке.

Отец покровительственно улыбнулся.

— А где мать?

Франц попытался сфокусировать взгляд на отцовской макушке.

— К бабушке пошла. Сказала, придет поздно. — Свой собственный голос показался ему почему-то чужим.

— Вот и славно. Поговорим как мужчина с мужчиной. Выпей еще рюмашку.

Франц нетвердым шагом пошел к буфету, чувствуя на спине взгляд отца. Налил себе, подумал, взял всю бутылку и поставил на стол. Вильгот одобрительно протянул ему свой стакан.

— Славный ты парень…

И опять водка обожгла горло. Францу вдруг сделалось очень хорошо. Контуры предметов начали расплываться, он почувствовал необыкновенную легкость. Губы и щеки слегка покалывало.

— На этом деле мы заработаем много тысяч, — голос Вильгота стал мягче и проникновеннее, — в самые ближайшие годы. А если немцы не сбавят темпы вооружения, то и намного больше. Тогда уже речь пойдет о миллионах. Они пообещали мне найти и других заказчиков, которым мы можем понадобиться. Теперь, когда у меня уже руки на штурвале, — глаза его в предвечернем полумраке лихорадочно блестели, — когда у меня руки на штурвале… неплохое дело получишь в наследство, сынок. — Он облизал губы и положил Францу руку на колено. — Разрази меня гром, по-настоящему хорошее дело! Всех к ногтю прижмем в Фьельбаке… А когда немцы наконец придут к власти, мы будем первые… Так что давай выпьем за будущее!

Вильгот на этот раз сам налил — и себе, и Францу.

Францу никогда не было так хорошо. Подумать только — он на равных сидел и выпивал с отцом, как настоящий взрослый мужчина.

~~~

Только было Йоста собрался посвятить себя компьютерному гольфу, как в коридоре послышались шаги Мельберга. Он воровато убрал игру, вывел на дисплей очередной рапорт и попытался выглядеть сосредоточенным и целеустремленным. Шаги Мельберга приближались, но что-то с ним было не так. Каждый шаг сопровождался тихим, но все же заметным ойканьем. Йоста откатился на стуле к двери и выглянул в коридор. Первым появился Эрнст — язык его, как всегда, свисал веселой розовой лентой. За Эрнстом Йоста различил какую-то с заметным трудом передвигающуюся фигуру. Это и в самом деле был Мельберг, но очень уж не похож на себя.

— Какого черта ты на меня уставился?

Голос, тон и стиль разговора — несомненно, Мельберг.

— Что с тобой случилось? — с ужасом спросил Йоста.

Из кухни выглянула Анника — она как раз собиралась покормить Майю.

Шеф пробурчал что-то неразборчивое.

— Прошу прощения. — Анника вытаращила глаза. — Что ты сказал? Мы не расслышали.

Мельберг яростно зыркнул на нее глазами.

— Я танцевал сальсу. Вопросы есть?

Йоста с Анникой переглянулись. Обоим было трудно сохранять невозмутимое выражение.

— Ну? — прорычал Мельберг. — Какие-нибудь остроумные комментарии будут? Я жду! Только не забудьте, что у зарплаты есть вилка, а у вилки есть еще и нижний предел. — И он захлопнул дверь в свой кабинет.

Анника и Йоста сдерживались еще какое-то мгновение, но безуспешно — оба захохотали, стараясь не издавать слишком громких звуков. Йоста забежал в кухню, проверив предварительно, плотно ли закрыта дверь у Мельберга.

— Он и вправду сказал… он танцевал сальсу? Я не ослышался?

— Боюсь, что нет. — Анника вытерла слезы рукавом.

Майя со жгучим интересом наблюдала за ними, сидя с подвязанным слюнявчиком перед тарелкой.

— Но почему вдруг?

— Не знаю… первый раз слышу. — Анника, по-прежнему смеясь, покачала головой и приступила к кормлению Майи.

— Ты видела? Он же еле движется. Похож на этого тролля из «Властелина колец», как его… Голлум? — Йоста попробовал сымитировать походку Мельберга.

Анника закрыла рот рукой, чтобы не смеяться громко.

— Да, похоже, ему досталось. Он же давным-давно не тренировался. Если тренировался вообще когда-нибудь.

— Не думаю. Непонятно, как он прошел все тесты по физической подготовке.

— Хотя, знаешь, в молодости он вполне мог быть спортсменом… — Анника подумала и тут же сама себя опровергла. — Нет, вряд ли. Но это, знаешь, нарочно не придумаешь — Мельберг и сальса. Чего только не бывает.

Анника попыталась сунуть ложку с едой в рот Майе, но та упрямо отвернулась.

— Эта вредина отказывается есть, — вздохнула Анника, — если мне не удастся впихнуть в нее хоть немного, мне ее никогда больше не доверят.

Она попробовала еще раз, но проникнуть в рот Майи ложкой оказалось труднее, чем в Форт-Нокс.

— Могу я попробовать? — спросил Йоста и протянул руку за ложкой.

— Ты? — удивилась Анника. — Ну что ж, попробуй. Только не слишком обольщайся надеждами.

Йоста промолчал и поменялся с Анникой местами. Он сбросил с ложки больше половины содержимого, поднял ее высоко над головой и умело зажужжал.

— Ж-ж-ж… др-др-др… ж-ж-ж… самолет летит, летит, а вот повернул… — Он маневрировал ложкой в воздухе.

Майя следила за его действиями с внезапно проснувшимся интересом.

— Ж-ж-ж… повернул самолет и летит… и летит… летит самолет пря-а-амо Майе в рот!

Рот Майи открылся, точно по команде, и порция спагетти с мясным фаршем приземлилась на аэродром.

— Ой, как вкусно, — с интонацией искреннего удивления сказал Йоста и набрал следующую порцию. — А теперь, смотри-ка… поезд идет! Пуф-пуф-пуф… у-у-у! — загудел Йоста, изображая гудок. — Пуф-пуф-пуф-пуф… и пря-а-амо в туннель!

Майя опять открыла рот, и спагетти оказались в туннеле.

У Анники отвалилась челюсть.

— Вот это да… где ты этому научился?

— Да ну, ерунда, — смущенно сказал Йоста и набрал еще одну ложку. — Вр-р-рум, вр-р-рум… гоночная машина… вр-р-рум… срочный ремонт. Где гараж? — И машина заехала в гараж, только изо рта стекал тонкий белый ручеек выскользнувшей спагеттины.

Анника ошеломленно наблюдала, как Йоста медленно, но верно скармливает Майе остатки еды.

— Да, Йоста… — сказала она задумчиво. — Жизнь часто несправедлива…

— А вы не думали взять ребенка? — спросил Йоста, не поднимая на нее глаз. — В мое время это было редкостью. А сейчас я бы ни секунды не сомневался. В наше время чуть не каждый второй ребенок приемный.

— Мы обсуждали. — Анника рисовала указательным пальцем круги на клеенке. — Но как-то не получилось… Пытались заполнить жизнь чем-то еще… но…

— Еще не поздно, — настойчиво произнес Йоста. — Если начнете прямо сейчас, может быть, это займет не так много времени. Для вас же цвет ребенка не важен, так что подыщите страну, где очереди покороче. Знала бы ты, скольким детям в мире нужна семья! И если бы я был ребенком, я бы возблагодарил бога, что попал к таким людям, как ты и Леннарт.

Анника судорожно сглотнула, не сводя глаз со своего упрямо вычерчивающего геометрические фигуры пальца. Они с Леннартом вроде бы оставили мысль об усыновлении, но слова Йосты пробудили в ней что-то, дремавшее все эти годы, о чем она старалась не думать. Может быть, боялась. Несколько выкидышей, новая надежда, новое горе… Она боялась, сердце ее доведено до такого отчаяния, что малейшее разочарование — и оно разорвется. Они с Леннартом не могли ни на что решиться, мешал страх новой беды. Но может быть, теперь-то прошло уже достаточно времени. Теперь-то они могли бы на это осмелиться… Потому что тоска по ребенку, которую они тщательно скрывали друг от друга, никуда не делась. И не притупилась. По ребенку, которого они могли бы взять на руки, которого бы любили от всей души и который любил бы их.

— Ладно, — сказал Йоста, по-прежнему не поднимая на нее глаз, — пора делом заняться. — Он небрежно погладил Майю по голове. — Теперь она сыта. А то Патрик решил бы, что мы тут морим ее голодом.

— Спасибо, Йоста, — еле слышно сказал Анника ему в спину.

Не поворачиваясь, тот смущенно кивнул, скрылся в своем кабинете и закрыл за собой дверь. Некоторое время он сидел перед компьютером, бессмысленно уставившись на пустой дисплей. Он его попросту не видел. А видел он перед собой Май-Бритт. И мальчика, который прожил всего несколько дней. Уже столько времени прошло… вечность. Почти вся жизнь… а он до сих пор чувствовал на мизинце неосознанное еще пожатие крошечных пальчиков.

Он вздохнул и открыл любимую игру. Виртуальный гольф.

До трех часов дня ей удавалось кое-как избавляться от мучительного стыда за кошмарную сцену у Бритты. За это время она набрала пять страниц текста. Но картинки все возвращались и возвращались, в голову ничего не шло, и Эрика выбросила белый флаг.

Этот взгляд Германа, когда он увидел ее рядом со своей безумной женой… Эрика прекрасно его понимала. Конечно, она обязана была сообразить, что с Бриттой не все в порядке. С другой стороны, она не раскаивалась. Медленно, постепенно собирались элементы пазла под названием «моя мама».

Странно. Никогда раньше она не слышала об этих людях — Эрик, Бритта, Франц… А они, оказывается, в определенный период играли очень большую роль в жизни матери. И еще более странно — во взрослой жизни друзья детства, по всей видимости, никаких контактов не поддерживали. Словно забыли друг про друга. Все жили в одном и том же маленьком поселке, но словно в параллельных мирах. Образ матери, нарисованный Акселем и Бриттой, не имел ничего общего с той женщиной, которая осталась в памяти у Эрики, ее дочери. Она никогда не чувствовала в матери ни любви, ни нежности. Не видела тех качеств, о которых с такой теплотой рассказывали ее друзья детства. Эрика не могла сказать, что мать ее была человеком злым, но… она всегда была на расстоянии, закрыта и недоступна. Что же с ней случилось? Та Эльси, о которой рассказывали Аксель и Бритта, исчезла еще до рождения Эрики и Анны, и ее место заняла другая.

Эрике стало невыносимо грустно. Никогда и ничего уже не исправить. Мать погибла в автокатастрофе четыре года назад, а вместе с ней погиб Туре, их отец. Воскресить мать она не могла, не могла попросить о чем-то, потребовать компенсации, не могла обвинить. Единственное, что она могла и даже обязана сделать, — понять, что случилось с той Эльси, о которой с нежностью рассказывают ее друзья детства. Что случилось с теплой, доброй, сострадательной Эльси?

Ее мысли прервал стук в дверь, и она пошла открывать.

— Анна? Заходи. — Веки у Анны были красными, и не надо быть старшей сестрой, чтобы сообразить: что-то произошло. И, сформулировав этот вопрос в голове, она тут же задала его вслух: — Что произошло?

Вопрос прозвучал еще более тревожно, чем она хотела. Анне в последние годы досталось немало, и Эрика невольно продолжала оставаться в роли матери, роли, которую ей приходилось играть почти всю сознательную жизнь.

— Проблема одна: как соединить две семьи. — Анна сделала попытку улыбнуться. — От меня почти ничего не зависит, но выговориться не помешает.

— Заходи и выговаривайся. Я поставлю кофе и поищу какое-нибудь утешение в буфете.

— Ты, значит, вышла замуж и опять заглядываешь в буфет? А как же фигура?

— И не говори. — Эрика вздохнула. — Прямо несчастье какое-то. Еще неделя сидячей работы, и придется покупать новые штаны. В этих я уже напоминаю сосиску.

— Очень знакомо. — Анна присела за стол. — С тех пор как мы стали жить вместе, я тоже размазала по талии пару кило… Самое противное, что Дан жрет, как слон, и ему хоть бы что. Не поправляется.

— Теперь я понимаю, почему ты его так ненавидишь, — улыбнулась Эрика, ставя на стол блюдо с булочками. — А то все думаю: откуда такая беспричинная ненависть… Он что, по-прежнему трескает коричные булочки на завтрак?

— Значит, у него не изменились привычки с тех пор, как вы были вместе? — Анна засмеялась, на этот раз более искренно. — И как внушить детям принципы здорового питания, если у них перед носом сидит Дан и макает коричные булочки в горячий шоколад?

— Знаешь, все познается в сравнении. Патрик макает в шоколад бутерброды с тресковой икрой или с сыром… Так выкладывай: что случилось? Опять Белинда?

— Ну да… все идет не так, и мы с Даном утром сцепились тоже из-за этого. — Анна печально надкусила булочку. — Я пытаюсь ему втолковать, что это не ее вина. Не Белинды. Она реагирует на совершенно новую ситуацию, которую ей навязали. К тому же у нее не было возможности выбрать. Она по-своему права. Она не приглашала меня с двумя детьми сесть ей на шею.

— Здесь ты, наверное, права. Но все равно вы можете и должны потребовать, чтобы она вела себя цивилизованно. И это должен сделать Дан. Доктор Фил[11] говорит, что приемные родители не имеют права заниматься воспитанием подростков.

— Доктор Фил… — Анна засмеялась так, что даже поперхнулась и закашлялась. — Да уж, Эрика, ты вовремя прервала свой отпуск по ребенку. Еще бы немножко, и… Доктор Фил!

— Нечему смеяться. Если хочешь знать, я многому научилась. — Эрику задел шутливый тон сестры.

С домашними божками шутки плохи. Сидя с Майей, она старалась не пропустить ни одной передачи и даже сейчас планировала работу так, чтобы выкроить сорок минут на Доктора Фила.

— Но здесь-то он, скорее всего, прав, — неохотно согласилась Анна. — Не могу понять: то ли Дан воспринимает ситуацию недостаточно серьезно, то ли слишком серьезно. Я из кожи вылезала, чтобы уговорить его не устраивать Пернилле скандал из-за Белинды. Но он начал бредить, что не может ей доверять, что она не справляется с воспитанием… в общем, распалился до крайности. И как раз в разгар спора является Белинда, и… в общем, все идет псу под хвост. Теперь она не хочет с нами жить. Дан проводил ее на автобус в Мункедаль.

— А что говорят дети? Эмма и Адриан? — Эрика не выдержала и взяла еще булочку.

Со следующей недели — полный контроль за питанием. Решено. Надо только по-настоящему втянуться в работу, и…

— Тьфу-тьфу. — Анна постучала по деревянному столу, — с ними все хорошо. Они обожают Дана и его девчонок, подумать только — сразу три старшие сестры.

— А Малин и Лизен — как они? — Эрика имела в виду младших сестер Белинды, одиннадцати и восьми лет.

— Тоже нормально. Они с удовольствием играют с малышами, а со мной… скажем так: они мирятся с моим существованием. Так что бесится только Белинда, но она же, ты понимаешь, в таком возрасте, когда положено беситься. — Анна вздохнула и последовала примеру Эрики — взяла еще одну булочку. — А у тебя как? Книга движется?

— Нормально. Сначала всегда идет туго, но у меня полно материалов, и еще запланировано несколько интервью, так что постепенно вся эта история обретает форму. Но…

Эрика не знала, как поступить. Конечно, инстинкт защищать и оберегать младшую сестру сидел у нее в спинном мозгу, но она считала, что Анна имеет право знать, чем она занимается.

Она вкратце поведала всю историю — начиная с медали и дневников, найденных в сундуке, и о том, что рассказали старинные знакомые их матери.

— И ты только сейчас мне об этом рассказываешь?

Эрика почувствовала неловкость.

— Да, я знаю… но, в конце концов, ты же видишь, решилась и тебя посвятить.

Анна хотела было отругать сестру за скрытность, но раздумала.

— Покажи мне, — сухо сказала она.

Эрика с облегчением вскочила со стула — она ожидала, что Анна всерьез на нее надуется.

— Сейчас принесу.

Она взлетела по лестнице, и через две минуты дневник, запачканная кровью детская рубашонка и медаль лежали на столе перед Анной.

— Откуда у нее эта штука… — не то спросила, не то подумала вслух Анна, взвешивая на ладони медаль. Она долго ее рассматривала, потом перевела взгляд на рубашку, взяла и поднесла к глазам. — Что это за пятна? Ржавчина?

— Патрик уверен, что это кровь.

Анна отшатнулась.

— Кровь? Ты хочешь сказать, что мама хранила в сундуке окровавленную детскую рубашку?

С гримасой отвращения Анна положила рубашку на стол и подвинула к себе дневники.

— Детям можно читать? — спросила она. — Никаких сексуальных подробностей? А то я могу получить пожизненную моральную травму.

— Нет, — засмеялась Эрика. — Детям можно. Там вообще читать особенно нечего. Будничные заметки — пошла туда, принесла то, сделала это… Но у меня не выходит из головы одна мысль…

Она вдруг сообразила, что сказала неправду — мысль обрела форму только сейчас. Но в то же время Эрика понимала, что где-то на периферии сознания она присутствовала уже давно.

— Слушаю, — с любопытством сказала Анна, листая дневник.

— Я все время думаю — не лежит ли где-то продолжение? Смотри… эти дневники заканчиваются в мае сорок четвертого, причем последняя тетрадь исписана до самого конца. И все. Конечно, маме могло просто-напросто надоесть вести дневник, но неужели в тот самый момент, когда кончилась тетрадь? Довольно странно…

— Значит, ты считаешь, где-то есть еще тетради? Может быть… Но почему ты надеешься, что они что-то тебе откроют? Мама вела достаточно упорядоченную жизнь. Она родилась здесь и выросла, потом вышла замуж за папу, потом родились мы… Что еще? Никаких приключений не просматривается.

— Не говори так, — задумчиво сказала Эрика, размышляя, стоит ли посвящать сестру в свои изыскания.

Ничего конкретного у нее нет, только интуиция. Она чувствовала, что нащупала контуры чего-то важного, что может как-то повлиять на ее жизнь и жизнь сестры. В первую очередь ей не давали покоя загадочная медаль и еще более загадочная окровавленная рубашонка. Наверняка они чем-то были важны для матери, но она никогда даже намеком не касалась этой темы.

Наконец она решилась и рассказала Анне о том, что открыли Эрик, Аксель и Бритта.

— Я не понимаю… Ты что, пошла к Акселю и потребовала вернуть мамину медаль через два дня после гибели Эрика? О черт, он же наверняка принял тебя за стервятницу… прилетела поклевать труп брата! — воскликнула Анна с жестокой прямотой, которую может себе позволить только младшая сестра по отношению к старшей.

— Так ты хочешь знать, что они сказали, или нет? — Эрика разозлилась. Прежде всего потому, что оценка Анны во многом совпадала с ее собственной.

Выслушав рассказ Эрики, Анна наморщила лоб и внимательно посмотрела на сестру.

— Как будто они были знакомы с другим человеком, не нашей мамой, — задумчиво произнесла она. — А что Бритта сказала про медаль? Она знала, что у мамы хранится нацистская награда?

— Я не успела спросить, — покачала головой Эрика. — У нее Альцгеймер, и… знаешь, это было как гром среди ясного неба. Только что мы замечательно беседовали, и вдруг она сделалась совершенно неконтактной. Тут вернулся ее муж, вышел из себя… и потребовал, чтобы я немедленно покинула их дом.

— Эрика! — ахнула Анна и уставилась на сестру. — Мало тебе Акселя! Ты приходишь домой к полубезумной старухе и начинаешь ее допрашивать! Ничего удивительного, что ее муж выставил тебя вон, я его прекрасно понимаю… у тебя все в порядке с головой?

— Может быть, и не все… но неужели тебя это не волнует? Почему мама хранила все это? И почему люди, которые ее знали, описывают совершенно незнакомого нам человека? Что-то там произошло… Бритта, мне кажется, близка была к тому, чтобы мне что-то поведать, но отключилась. Что-то она сказала насчет старых костей и… не помню точно, потому что это уже был бред, но я поняла ее в том смысле, что не надо ворошить прошлое. Она хотела сказать, что есть вещи, которые лучше не вытаскивать на свет. Нет, во всем этом есть что-то странное, и я не остановлюсь, пока…

Зазвонил телефон. Эрика осеклась, прервала свой бессвязный монолог и взяла трубку.

— Эрика… Привет, Карин. — Эрика повернулась к Анне и сделала большие глаза. — Спасибо, все нормально. Да, очень рада с тобой поговорить. — С этими словами она состроила Анне гримасу, смысл которой та не поняла, потому что не могла взять в толк, с кем разговаривает сестра. — Патрик? Патрика нет. Они с Майей пошли гулять и собирались заглянуть в отдел — навестить ребят. А потом… потом не знаю, куда они направились. Да… конечно, в компании веселей… он тоже собирался завтра с тобой встретиться. В десять часов, да… у аптеки. Я передам… он позвонит, если что-то изменится. Но не думаю. Спасибо. Да, разумеется. Буду рада. Спасибо, пока.

— Кто это? — недоуменно спросила Анна. — Что за Карин? И что Патрик собирается с ней делать в аптеке?

Эрика помолчала.

— Карин — бывшая жена Патрика. Она со своим музыкальным мужем переехала в Фьельбаку. И у нее тоже отпуск по ребенку, так что они с Патриком прогуливают детей на пару.

Анна чуть не задохнулась от смеха.

— Значит, ты две минуты назад организовала свидание Патрика с его бывшей женой? Потрясающе! А может, у него есть еще какие-то бывшие подружки? Тогда позвони, пусть и они присоединятся. А то не дай бог, бедняжка Патрик заскучает.

— Если ты обратила внимание, позвонила она мне, а не я ей, — сверкнула глазами Эрика на сестру. — И ничего особенного здесь нет. Они развелись много лет назад. У обоих родительский отпуск. Ты, наверное, забыла, как тоскливо катать коляску в одиночестве. Так что никаких проблем я здесь не вижу…

— Ну да, ну да… никаких проблем, — не унималась Анна. — Натянут они тебе нос в конце концов, будь уверена.

Эрика подумала, не запустить ли ей в сестру булочкой, но воздержалась. Пусть думает, что хочет. Ревновать она не собирается.

— Может, заодно поговорим и с уборщицей? — спросил Мартин.

Патрик подумал немного и потянулся за мобильником.

— Узнаю только, как там с Майей.

Выслушав доклад Анники, он улыбнулся и сунул мобильник в карман.

— Над всей Испанией безоблачное небо, — сообщил он. — Она только что уложила Майю спать в коляске. Адрес есть?

Паула полистала блокнот.

— Лайла Вальтере. Сказала, что весь день дома.

Она прочитала вслух адрес.

— Ты знаешь, где это?

— Да, думаю, это дом у южной круговой развязки на Фьельбаку.

— Желтый такой? — спросил Мартин.

— Желтый, желтый. Теперь я уверен, что ты найдешь. Сверни только направо у школы.

Дорога заняла не больше двух минут. Лайла и в самом деле оказалась дома. Вид у нее был слегка испуганный, и она никак не хотела впускать их в квартиру, да никто и не выразил такого желания — вопросов к ней было очень мало.

— Это ведь вы поддерживаете порядок в доме братьев Франкель? — Патрик постарался спросить как можно спокойнее, чтобы она не чувствовала в их появлении никакой угрозы.

— Да, я… надеюсь, у меня не будет из-за этого никаких неприятностей?

Маленького роста, одета и в самом деле так, как будто собиралась весь день оставаться дома, — в бесформенные брюки с вытянутыми коленками и кофту из такого же материала, напоминающего плюш, волосы неопределенного цвета, который иногда называют «мышиным», коротко подстрижены. Прическа наверняка очень практичная, но привлекательной ее назвать трудно. Беспокойно переминается с ноги на ногу — совершенно очевидно, ждет ответа на свой вопрос. Патрик прекрасно понимал, в чем тут дело.

— Вас беспокоит, что вы убирались у них по-черному, не платя налоги? Могу вас заверить — мы не собираемся ни сами копаться в этом, ни сообщать в налоговое управление. Мы ведем следствие по делу об убийстве, так что нас интересует совсем другое.

Он успокаивающе ей улыбнулся и был вознагражден — она наконец перестала раскачиваться.

— Да… Они просто оставляли мне конверт с деньгами на комоде раз в две недели. По средам.

— У вас был свой ключ?

Лайла покачала головой.

— Нет. Они оставляли ключ под ковриком, и я оставляла там же. После уборки.

— Как получилось, что вы все лето не убирались в доме? — Паула задала самый важный и, пожалуй, единственный вопрос, имеющий хоть какой-то смысл.

— Я думала, что… не знаю, может, они нашли кого-то еще. Я пришла, как обычно, а ключа под ковриком нет. Постучала — никто не отвечает. Потом позвонила — мало ли что бывает, может, я не поняла, может, они забыли. Никто не ответил. Аксель-то, старший, уехал на лето, это я знала — он каждый год уезжал. А тут и младшего нет… ну, я и подумала… он, думаю, тоже уехал. Мало ли что? Уехал и уехал… я еще разозлилась — за кого он меня принимает? Нахал, думаю, сказать-то мог, чтобы я не бегала туда-сюда. А тут вот оно что… Теперь-то я понимаю… — Она скорбно опустила глаза.

— И вы ничего такого не заметили, что показалось бы вам странным? — Теперь настала очередь Мартина задавать вопросы.

— Нет. — Она быстро замотала головой из стороны в сторону. — Ничего такого… Я бы заметила.

— А вы можете назвать дату, когда вы пришли и не нашли ключа под ковриком? — спросил Патрик.

— Еще бы не могла! Это был мой день рождения. Я еще расстроилась — надо же, невезуха! Я-то думала, получу деньги и куплю себе что-нибудь… — Она замолчала, очевидно, посчитав, что они и без нее знают, когда она родилась.

— И какое же это было число? Я имею в виду, ваш день рождения.

— А, ну да… что это я… семнадцатое июня. Это уж точно. Семнадцатое июня. Я к ним два раза приходила — нет ключа и нет. И на звонок не открывают. Вот я и подумала — либо забыли сообщить по старости, что уезжают, либо так, не посчитали нужным… Кто я им? — Она пожала плечами — дескать, то и дело натыкаешься на подобное хамство.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Патрик. — Это очень ценная информация.

Он протянул руку для рукопожатия и вздрогнул — рука ее была вялой и холодной, как дохлая рыба.

— И что скажете? — спросил Патрик по дороге в отдел.

— Думаю, мы с достаточно большой вероятностью можем утверждать, что Эрик Франкель был убит между пятнадцатым и семнадцатым июня, — официально сказала Паула.

— Согласен… — Патрик на большой скорости взял поворот и едва не столкнулся с мусоровозом.

Водитель успел погрозить ему кулаком, а Мартин в ужасе схватился за сиденье.

— Тебе что, права на Рождество подарили? — спокойно спросила Паула.

— О чем ты? — оскорбленно возразил Патрик. — Я прекрасно вожу машину.

— Еще бы! — ехидно расхохотался Мартин и повернулся к Пауле. — Знаешь, я хотел заявить Патрика на эту программу, «Худшие водители Швеции». Но потом подумал, что если Патрик там появится, никакой конкуренции не будет. Программа потеряет зрительский интерес.

Паула фыркнула.

— О чем ты бормочешь? — Патрик разозлился. — Сколько часов мы с тобой провели в машине! Хоть одна авария? Хоть одно происшествие? Вот именно! Чистый оговор!

Он повернулся к Мартину и сверкнул глазами, в результате чего чуть не въехал в зад затормозившему перед ним «саабу».

— I rest my case,[12] — почему-то по-английски резюмировал Мартин.

Всю оставшуюся дорогу до отдела Патрик дулся, но скорости не превышал.

После встречи с отцом его не оставляла злость. Франц всегда так на него действовал. Впрочем, нет. Не всегда. В детстве над злостью преобладало разочарование. Разочарование, смешанное с любовью, которое с годами перешло в ненависть. Челль прекрасно понимал, что эта ненависть руководит всеми его поступками и на практике получается, что именно отец и управляет его жизнью, но сделать ничего не мог. Достаточно было вспомнить, что он пережил, когда мать потащила его к сидящему в тюрьме отцу. Холодная, серая, безликая комната для свиданий. Отцовские попытки заговорить с ним, попытки показать, что он не просто наблюдает за его взрослением из-за решетки, а принимает в нем активное участие.

Со времени последней отсидки отца прошло уже много лет, но это вовсе не значило, что он стал лучше. Умнее — да, но не лучше. Он пошел другим, более изощренным путем. А Челль, что и следовало ожидать, выбрал свой путь — прямо противоположный отцовскому. Он писал о националистских ксенофобских организациях с такой свирепой яростью, с таким гневом и презрением, что имя его стало известно далеко за пределами газеты «Бухусленец», где он числился корреспондентом. Он часто летал из Тролльхетена в Стокгольм — его приглашали на телевизионные дебаты. Он говорил о разрушительной сути неонацистских движений, о том, каким способом общество может и должно им противостоять.

В отличие от многих других полемистов, которые с отвечающей духу времени политкорректностью предлагали пригласить на эти дебаты самих неонацистов для, так сказать, открытой дискуссии, Челль придерживался твердой линии — их не только нельзя никуда приглашать, их вообще не должно быть. Они не имеют права на существование. Каждое их действие должно встречать мощное и решительное противодействие, и где бы они ни появились, им нужно немедленно указать на дверь. Этой нечисти не место среди нормальных людей.

Челль припарковал машину у дома своей бывшей жены. На этот раз он даже не позвонил — бывали случаи, когда жена, узнав о его приходе, нарочно уходила. Он не стал полагаться на случай — долго сидел в машине в полутора сотнях метров от ее дома. Когда она наконец подъехала, вышла из машины с двумя бело-зелеными пакетами «Консума» и скрылась в подъезде, он переставил машину поближе и постучал. Она открыла дверь, и лицо ее мгновенно приобрело устало-скучающее выражение.

— Что тебе надо?

Сухая, чуть ли не презрительная интонация. Челль подавил приступ бешенства. Она должна понять, насколько это серьезно. Она должна понять, что пора принимать срочные меры. Он никогда не мог полностью избавиться от чувства вины перед ней, и это только усиливало его раздражение. Неужели Карина все еще считает необходимым показывать, насколько она оскорблена и раздавлена его уходом? Прошло уже десять лет!

— Нам надо поговорить. О Пере. — Он бесцеремонно протиснулся мимо нее в прихожую, демонстративно снял обувь и повесил куртку на вешалку.

Карина, как ему показалось, собиралась было запротестовать, но вместо этого пожала плечами и направилась в кухню. Встала спиной к мойке и по-наполеоновски скрестила руки на груди, словно готовясь к решающему сражению. Эта хореография повторялась каждый раз. Он уже привык.

— Что у тебя теперь? — Она тряхнула головой, челка, как всегда, упала на лоб, и она поправила ее указательным пальцем.

Челль видел этот жест тысячу раз, и когда-то он волновал его безумно. Первые годы жизни. Потом его начала заедать обыденность семейных проблем, любовь поблекла и выветрилась, и он выбрал иную дорогу. Правильно он поступил или нет — это другой вопрос, на который ответа до сих пор не было.

Он вытянул из-под кухонного стола табуретку и сел.

— Мы должны решить этот вопрос. Пойми, сам по себе он не решится. Если человек сворачивает на эту дорогу…

— Кто тебе сказал, что я считаю, будто все решится само по себе? У нас просто разные взгляды на решения. У тебя один, у меня другой. И отослать Пера — это не решение, это даже ты мог бы сообразить.

— Неужели ты не понимаешь, что мы должны вырвать его из этой среды? — Он нервно провел рукой по волосам.

— Насколько я понимаю, под «этой средой» ты подразумеваешь своего собственного отца! — В голосе Карины прозвучало нескрываемое презрение. — Думаю, тебе самому неплохо бы решить с ним свои проблемы, прежде чем втягивать в вашу вражду Пера!

— Какие проблемы? — крикнул Челль, но заставил себя успокоиться. — Значит, так. Во-первых, когда я говорю, что Пера надо отсюда увезти, я имею в виду не только отца. Ты думаешь, я не вижу, что происходит? Ты думаешь, я не знаю, что у тебя везде припрятаны бутылки — и в шкафу, и в буфете, и черт-те где? — Карина хотела было возразить, но Челль предостерегающе поднял руку. — И эта проблема не зависит от моих отношений с отцом, — сказал он намного тише, сквозь зубы. — Что касается меня, я охотнее всего вообще не имел бы с ним никаких отношений, но я не хочу и не имею права позволить Перу попасть под его влияние. И, поскольку у меня нет возможности наблюдать за ним круглые сутки, а тебя, похоже, это не особенно волнует, я не вижу другого выхода. Только интернат, где он мог бы жить и где найдутся люди, у которых есть время и желание за ним наблюдать.

— И как ты себе это представляешь? — Карина сорвалась на крик, почти на визг. — Просто взять и ни с того ни с сего послать его в интернат для трудных подростков? Да кто его туда возьмет? Для этого он должен вначале совершить какое-то преступление! А у меня такое чувство, что ты ходишь потираешь руки и ждешь, пока это случится, уж тогда-то ты…

— Взлом, — прервал ее Челль. — Он взломал дом.

— Что ты несешь? Какой взлом?

— В начале июня. Владелец дома поймал его на месте преступления и позвонил мне. Я приехал и забрал его. Он залез в подвальное окно и уже начал паковать все, на что нацелился, и тут его накрыли. Владелец запер его и сказал, что, если Пер не даст телефон родителей, он позвонит в полицию. И да, Пер дал мой номер. — Челль невольно почувствовал нелепое торжество, когда увидел ошарашенную мину бывшей жены.

— Он дал твой номер? А почему не мой?

Челль пожал плечами.

— Не знаю… Отец есть отец.

— Где это все произошло? — Карина никак не могла примириться, что сын дал не ее телефон, а номер отца.

Он помолчал.

— Ты знаешь… этот старик, которого нашли мертвым в Фьельбаке на той неделе… Это было в его доме.

— Но почему?

— Ты же не даешь мне сказать! Эрик Франкель был экспертом по Второй мировой войне, у него собрана целая коллекция разных нацистских эмблем, наград и тому подобное. И Пер решил произвести впечатление на своих приятелей.

— А полиция знает об этом?

— Пока нет, — холодно сказал Челль. — Но это зависит только от…

— И ты что, собираешься так поступить со своим собственным сыном? Заявить на него в полицию? — прошептала Карина и уставилась на него расширенными от страха глазами.

У Челля перехватило дыхание. Он вдруг увидел ее такой, как в тот день, когда они встретились в первый раз, на вечеринке на факультете журналистики. Она пришла с подругой, но та почти сразу исчезла с каким-то парнем. Карина уселась на диван и чувствовала себя совершенно брошенной — она не училась на журфаке и никого здесь не знала. На ней было желтое платье, волосы схвачены лентой, тоже желтой. Волосы… у нее и сейчас такие же красивые темные волосы, хотя кое-где уже появились седые нити. Тогда их не было. Что-то в ней было такое, что он сразу понял: это именно та девушка, которую он хотел бы любить и о которой хотел бы заботиться. Челль прекрасно помнил свадьбу. На Карине было неслыханно красивое платье, которое сейчас, впрочем, воспринималось бы как реликт — рукава-буфф, рюшечки и воланчики. Но ему она казалась неотразимой. И когда она родила Пера — усталая, ненакрашенная, в уродливом больничном балахоне, она держала сына на руках и улыбалась ему, и он в тот момент чувствовал себя способным сражаться с целой армией врагов или с драконами — и победить.

А теперь они стояли напротив друг друга, как враги, но по мгновенному блеску глаз оба поняли, о чем думает другой. Оба вспомнили, как хохотали вместе, как занимались любовью… Комок в горле не проходил.

Челль попытался отбросить эти мысли.

— Да… если придется, если не найду другого выхода, я должен буду сообщить полиции, — сказал он. — Либо мы сами вырвем Пера из его сегодняшнего окружения, либо предоставим это право полиции.

— Сволочь, — выплюнула Карина голосом, срывающимся от слез, несбывшихся надежд и невыполненных обещаний.

Челль встал и постарался придать взгляду холодное и решительное выражение.

— Вот так обстоят дела. У меня есть несколько вариантов, куда мы можем отправить Пера. Я пошлю тебе сообщение, ты можешь все взвесить и обдумать. И ни за что, ни при каких обстоятельствах он не должен видеться с моим отцом. Понятно?

Карина не ответила — просто наклонила голову в знак капитуляции. Она давно уже не находила в себе сил противостоять Челлю. С того самого дня, когда он ее предал. Даже не ее — их с Пером.

Челль отъехал от дома, остановил машину и прижался лбом к баранке. Перед глазами у него стоял живой Эрик Франкель. И все, что он узнал о нем. Вопрос только — как он должен поступить с этим знанием.

~~~

Грини, пригород Осло, 1943 год

Хуже всего был холод. Сырой, промозглый холод. За все время, что он провел в одиночной камере, ему так ни разу и не удалось согреться. Аксель скорчился на койке, обхватив себя руками. Дни тянулись бесконечно, но это было лучше, чем допросы. Вопросы и удары сыпались градом. А что он мог ответить? Он знал так мало, а то, что знал, не сказал бы даже под угрозой расстрела.

Он провел рукой по голове. Волосы начали отрастать. Их сразу затолкали под душ, обрили наголо и выдали норвежскую военную форму. Он знал, что попадет именно сюда — в тюрьму в двенадцати километрах от Осло. Но совершенно не был подготовлен к бездонному страху, который заполнял дни и ночи без остатка. Он не был подготовлен к такому масштабу страданий и боли.

— Обед.

В коридоре что-то загремело, и молодой надзиратель просунул в окошко поднос с едой.

— Что за день сегодня? — спросил Аксель по-норвежски.

Они с Эриком чуть не каждое лето проводили у родителей матери в Норвегии, и он владел языком совершенно свободно. Этого надзирателя он видел каждый день и всегда пользовался случаем поговорить с ним — хоть какой-то человеческий контакт. Но тот отвечал на его вопросы односложно и неохотно.

— Среда.

— Спасибо. — Аксель попытался улыбнуться.

Парень повернулся и пошел по коридору.

— А какая погода?

Надзиратель остановился. Подумал немного, повернулся и подошел к окошку.

— Пасмурно. И холодно.

Акселя поражало, как молод этот парнишка. Наверное, его ровесник или даже помоложе, но Аксель чувствовал себя стариком по сравнению с ним.

Тот опять собрался уходить.

— Холодно, — сипло повторил Аксель. — Не по сезону, правда?

Он услышал свои слова будто со стороны и поразился нелепости вопроса.

Парень огляделся, нет ли кого вокруг. Все было тихо.

— Да… можно и так сказать. Не по сезону. Но в это время в Осло почти всегда холодно.

— А ты местный? — поторопился задержать его Аксель.

— Два года уже.

Аксель лихорадочно придумывал, что бы еще спросить.

— А… сколько времени я здесь? Такое чувство, что вечность прошла. — Он попытался засмеяться и испугался — вместо смеха из горла вырвался какой-то хриплый каркающий звук. А может, это и есть смех — он так давно не смеялся, что забыл, как это делается.

— Не знаю, могу ли я… — Парень сунул руку за воротник и слегка оттянул, как будто задыхался.

Похоже, ему было не по себе в этом мундире. Привыкнет, с горечью подумал Аксель. И к мундиру привыкнет, и людей мордовать привыкнет. Такова человеческая натура.

— Да какое это имеет значение? — умоляюще сказал Аксель. — Знаю я или не знаю, сколько здесь торчу, какая тебе разница?

Почему-то это было невыносимо — жить вне времени. Не знать, который час, какой день, какой месяц…

— Около двух месяцев. Точно не помню…

— Около двух месяцев. И сегодня среда. И пасмурно… мне этого достаточно. — Аксель попробовал улыбнуться и получил робкую улыбку в ответ.

Парень ушел. Аксель сел на койку, поставил на колени исцарапанный оловянный поднос. Еда была отвратительной: картошка, какой кормят свиней, какая-то омерзительная каша. Одно и то же изо дня в день. Он с отвращением зачерпнул ложкой фиолетовую бурду, помедлил и поднес ко рту. Голод — лучший повар, вспомнил он выражение. Попытался представить, что это мамино жаркое, но ничего не получилось. Наоборот, стало хуже — мысли потекли в запретном направлении. Дом, мама с папой, Эрик… Он отложил ложку, откинулся и прислонился к шероховатой цементной стене. Отец с его роскошными седыми усами, которые он каждый вечер расчесывал, перед тем как лечь в кровать. Мать с собранными в тугой узел на затылке волосами и с вязаньем в руках. И Эрик… Сидит, наверное, у себя в комнате, уткнувшись в книгу. Думают ли они о нем? Как они восприняли известие, что его схватили? Эрик, тихий, ушедший в себя Эрик… Он очень умен, только чересчур уж застенчив, не умеет показывать чувства. Иногда Аксель тискал Эрика просто ради того, чтобы почувствовать, как тот сжимается от смущения, но через какое-то мгновение брат все же расслаблялся, смеялся или беззлобно шипел: «Отпусти меня!» Аксель знал брата гораздо лучше, чем тот догадывался. Он знал, что Эрик чувствует себя белой вороной в семье, что ему все время кажется, будто он ничтожество в сравнении с Акселем. И сейчас ему труднее всех. Мысли родных и друзей прикованы к судьбе Акселя, и до Эрика никому дела нет… Аксель даже не решался подумать, какой станет жизнь Эрика, если он, Аксель, погибнет.

~~~

— Мы пришли! — Патрик закрыл за собой дверь и опустил Майю на пол. Она тут же куда-то устремилась, и он еле успел поймать ее за куртку. — Так не пойдет, старушка! Надо сначала снять куртку и башмаки, а уже потом бежать к маме.

— Эрика? Ты дома?

Ответа не последовало. Он прислушался, взял Майю за руку и поднялся по лестнице в кабинет Эрики.

— Вот ты где!

— Да. Кое-что удалось настрочить. А потом пришла Анна, мы пили кофе с булочками. — Эрика улыбнулась и протянула руки дочке.

Майя подбежала и влепила ей влажный поцелуй прямо в губы.

— Ну, рассказывай, где вы с папой бродили сегодня? — Эрика потерлась носом о шейку малышки, отчего та буквально скисла от смеха. — Что-то вас долго не было.

— Знаешь, я поработал немного, — с энтузиазмом начал Патрик. — Эта новая девочка очень даже ничего себе, толковая, но они как-то еще не врубились. Мы съездили в Фьельбаку, навестили кое-кого и теперь точно знаем дату, когда убили Эрика. Вернее, не точно, а в какой интервал, всего два дня…

Он увидел выражение лица Эрики, осекся и понял, что следовало немного подумать, прежде чем открывать рот.

— И где была Майя, пока ты «поработал немного»? — ледяным тоном спросила Эрика.

Патрик съежился. Господи, хоть бы сработала пожарная сигнализация… Нет, не сработала. Он глубоко вдохнул.

— В отделе… Анника за ней присмотрела. — Только произнеся эти слова, он понял, насколько дико это звучит для Эрики, и добавил: — Совсем недолго.

— Значит, Анника «присмотрела» за нашей дочерью в отделе полиции, пока ты несколько часов отсутствовал? Я правильно поняла?

— Ну… да… в общем, да. — Патрик лихорадочно искал положительные моменты в странном времяпрепровождении дочери. В самом деле, полицейский участок… — У них все было замечательно! Она, судя по всему, хорошо поела, а потом Анника покатала ее в коляске, и она уснула…

— У меня нет никаких сомнений, что Анника превосходно справилась с ролью няньки. Не в этом дело! Меня не это выводит из себя! Мы же договорились, что ты будешь заниматься Майей, у меня срочная работа. И я вовсе не требую, чтобы ты ни на минуту от нее не отходил до самого января, нам все равно придется нанять няньку. Но тебе не кажется, что твои попытки улизнуть от своих обязанностей несколько преждевременны? Еще неделя не прошла, а ты не можешь удержаться и сбегаешь на работу. Как ты считаешь?

Патрик мысленно взвесил — в самом ли деле Эрика интересуется его мнением или вопрос чисто риторический. Но Эрика, очевидно, ждала, что он скажет.

— Согласен… если ты так ставишь вопрос… да, конечно, не очень с моей стороны… Но они же даже не проверили, с кем Эрик встречался! Меня так зацепило, что я… Глупость, да и только! — подвел он итог своему маловразумительному выступлению и провел рукой по голове, отчего волосы в стали дыбом, как бы иллюстрируя растерянность своего хозяина. — Все, с сегодняшнего дня никакой работы. Только я и малышка. Даю слово!

Патрик провел ребром ладони по шее — жест, призванный подтвердить надежность обещания. Эрика хотела сказать что-то еще, но вместо этого вздохнула и подошла к Майе.

— Что же, старушка, похоже, ты и вправду неплохо провела время. Передай отцу, что мы его простим, если он приготовит что-нибудь поесть. — Майя быстро закивала. — Пусть приготовит карбонару в качестве компенсации.

Майя издала что-то вроде индейского клича — папина карбонара была ее абсолютным фаворитом.

— И к какому выводу вы пришли? — спросила Эрика минут через десять.

Она сидела за кухонным столом и наблюдала, как Патрик жарит бекон и варит спагетти. Майя уселась смотреть «Булибумбу», и они могли спокойно поговорить.

— Его убили между пятнадцатым и семнадцатым июня… О черт! — Раскаленное масло брызнуло Патрику на руку. — Больно! А если бы я жарил бекон голым?

— Действительно, любимый, повезло, что ты не голый, — улыбнулась Эрика.

Он подошел и поцеловал ее.

— Скажи еще раз «любимый». Что, я уже в плюсе?

Эрика сделал вид, что занята подсчетами.

— Нет… до плюса еще далеко. Ты приближаешься к нулю. Но если карбонара будет вкусной, тогда, может быть…

— А ты как провела день? — Он осторожно снял бекон со сковородки и положил на бумажное полотенце, чтобы стек лишний жир.

Фишка была в том, что для карбонары бекон надо жарить до хруста. Нет ничего хуже осклизлых кусков сала.

— Не знаю, с чего начать, — вздохнула Эрика.

Сначала она рассказала о проблемах Анны в качестве приемной матери озлобленной девочки-подростка. Потом решилась и поведала мужу о своем визите к Бритте. Патрик отложил лопатку и уставился на нее с удивлением.

— Ты пошла ее расспрашивать? Ее? С болезнью Альцгеймера? Ничего удивительного, что старичок на тебя окрысился, я поступил бы так же на его месте.

— Спасибо, дорогой. Анна того же мнения, поэтому можешь считать, что вы дружно меня осудили. — Эрика слегка помрачнела. — Я же понятия не имела, что у нее Альцгеймер.

— И что она сказала? — Патрик заложил спагетти в кипящую воду, высыпав как минимум две трети пакета.

— Ты что, собрался накормить батальон?

— Кто готовит карбонару? — строго поглядел на Эрику Патрик. — Ты или я? Так что она сказала?

— Прежде всего, что они с матерью дружили, когда были девчонками. У них была довольно дружная компашка — мама, Бритта, Эрик Франкель и еще какой-то Франц.

— Франц Рингхольм? — Патрик перестал мешать в кастрюле.

— Да, так его и звали. Франц Рингхольм. А что? Ты с ним знаком?

Эрика посмотрела на мужа с любопытством, но он только пожал плечами.

— А еще что она рассказывала? Она как-то общалась с Эриком или Францем в последнее время? Или с Акселем?

— Не думаю… Странно, мне кажется, никто из них не встречался друг с другом. Но я, конечно, могу ошибаться.

Эрика задумалась, пытаясь вспомнить детали беседы.

— Что-то там было… Она сказала что-то об Эрике… о старых костях… которые надо оставить в покое… и что Эрик сказал… нет, потом она уже окончательно погрузилась в туман. Да и эти слова она говорила уже не в себе, так что не знаю… скорее всего, бред.

— А может быть, и не бред, — медленно, чуть не по слогам произнес Патрик. — Может быть, и не бред. Старые кости… что она имела в виду?

К собранию Франц подготовился очень тщательно. Правление собиралось раз в месяц, и за это время накапливалось много вопросов, требующих решения. Приближается год выборов — для них это главная и первоочередная задача. Партия должна участвовать в выборах.

— Все на месте? — Он обвел взглядом присутствующих.

Пять человек, все мужчины. Волна борьбы женщин за равноправие еще не успела накрыть неонацистские организации да, наверное, никогда и не накроет.

Помещение в Уддевалле предоставил Бертольф Свенссон — подвал в принадлежащем ему многоквартирном доме. Обычно его использовали квартиросъемщики, если им надо было принять гостей, и сейчас здесь еще оставались следы последней вечеринки. Можно было пойти в контору Бертольфа в том же доме, но там очень мало места.

— Я с ними поговорю, — проворчал Бертольф. — Насвинячили и не прибрались! — Он пнул пустую пивную бутылку, и та с грохотом покатилась в угол.

— Вернемся к повестке дня, — строго сказал Франц. На пустую болтовню времени не было. — Как у тебя с подготовкой?

Вопрос был адресован Петеру Линдгрену, самому младшему члену правления. Петера, несмотря на протесты Франца, выбрали ответственным за предвыборную кампанию. Франц ему не доверял. Прошлым летом Петер угодил под суд за избиение молодого сомалийца на площади в Греббестаде, а это значило, что он может сорваться и в критической ситуации, когда необходимо сохранять ясную голову.

И, словно подтверждая худшие его опасения, Петер, не отвечая на вопрос, обратился ко всем.

— А вы слышали, что произошло в Фьельбаке? — Он засмеялся. — Кто-то решил сократить старику мучения. Доигрался, старый предатель.

— Да. И поскольку я уверен, что никто из присутствующих к этому отношения не имеет, прошу вернуться к повестке дня, — сухо сказал Франц и пристально посмотрел на Линдгрена.

Все замолчали. Наконец Петер не выдержал и отвел глаза.

— С подготовкой все в порядке, — сказал он. — У нас много новых членов, и мы уверены, что все, как новые, так и старые, готовы поработать ногами, чтобы довести до масс нашу программу.

— Хорошо. А регистрация? Бюллетени для голосования?

— Все под контролем. — Петер забарабанил пальцами по столу — ему явно не нравилось, что с ним обращаются как с семиклассником. — А тебе все же не удалось уберечь своего кореша… Что тебе в нем было так важно, чего ты за него цеплялся? Люди этого не поняли. Начали сомневаться в твоей лояльности…

Франц вскочил с места. Вернер Германссон, сидевший рядом, схватил его за локоть.

— Не слушай его, Франц. И ты, Петер, возьми себя в руки. Это же курам на смех! Мы собрались обсуждать дальнейшую стратегию, а не швырять друг в друга дерьмом. Хватит, пожмите друг другу руки, и продолжим.

Вернер прекрасно знал, чего следует опасаться. Он был старейшим после Франца членом организации и беспокоился не за председателя, а за Линдгрена. Он своими глазами видел, на что способен Франц.

После короткого раздумья Франц сел.

— Не хочу быть занудой, — сказал он холодно, — но все же прошу вернуться к повестке дня. Возражений нет? Или у кого-то еще есть дерьмо за пазухой? — Он обвел собравшихся взглядом и продолжил: — Такое впечатление, что практическая работа дает результаты. Поэтому предлагаю обсудить партийную заявку. Я говорил со многими, и у меня такое чувство, что в муниципальные советы мы уж точно можем пройти. Люди начинают понимать, до чего довела расслабленность правительства в миграционных вопросах. Они видят, как работа уходит у них из-под носа. Работу получают мигранты. Они видят, как коммунальный бюджет съедают социальные пособия тем же мигрантам. Недовольство коммунальными политиками растет, и мы можем… нет, не можем, а обязаны это использовать.

У Франца в кармане зазвонил телефон.

— Прошу прощения, забыл выключить. — Он достал мобильник из кармана и посмотрел на дисплей. Домашний номер Акселя. Он выключил телефон. — Прошу прощения, так на чем мы остановились? Да… сейчас положение для нас очень и очень выгодное…

Он продолжал речь, но мысли его были в другом месте.

Само собой — математику он проволынит. Если и был какой-то предмет, на который он даже не собирался показываться, то это именно она — математика. От всех этих цифр у него начиналась чесотка. Он просто их не понимал. Когда он пытался складывать и вычитать, а уж тем более умножать и делить, в голове происходило короткое замыкание. В конце концов, он же не собирается стать экономистом или бухгалтером — вот где скучища! Так что ходить на эти уроки и потеть — напрасно время тратить.

Пер прикурил новую сигарету и обвел взглядом школьный двор. Ребята пошли в «Хедемюрс» посмотреть, что у людей в карманах, а он не пошел. Неохота. Он ночевал у Томаса, и они играли в «Tomb Raider» до четырех утра. Мамаша звонила раз пять на мобильник, так что он в конце концов его просто-напросто отключил. Охотнее всего он поспал бы подольше, но мать Томаса, уходя на работу, его выставила. Пришлось переться в школу — за неимением лучшего.

А сейчас ему стало по-настоящему скучно. Надо было пойти с ребятами. Он уже поднялся было со скамейки, как увидел выходящего из двери школы Маттиаса. За ним тащилась эта девка, Мия, за которой почему-то все бегали. Ему она никогда не нравилась. Трусливая и приторная блондинка, вовсе не в его вкусе.

Он прислушался, о чем они говорят. Точнее, говорил один Маттиас, а Мия слушала, широко раскрыв накрашенные глаза. Они подошли, и до Пера донесся обрывок разговора. Маттиас, очевидно, настолько был поглощен стремлением трахнуть Мию, что даже не заметил Пера.

— Ты бы только видела, как побелел Адам, когда повернул стул! Я-то тут же понял, чем дело пахнет, и говорю Адаму — ничего не трогай, преступники могли оставить след!

— О! — восхищенно воскликнула Мия.

Пер засмеялся потихоньку. Маттиас, гад, похоже, добьется своего. У нее наверняка уже трусы мокрые.

— И знаешь, никто, кроме нас, не решился… Все трепались, а как до дела дошло… одно дело — трепаться, другое — взять и залезть…

Тут Пер не выдержал. Он вскочил со скамейки, бросился на Маттиаса со спины и повалил на землю; сел ему на спину, вывернул руку так, что Маттиас закричал от боли, и схватил за волосы. Приподнял голову и стукнул об асфальт. Мия завизжала и бросилась в школу за помощью, но Перу было наплевать — он продолжал колотить Маттиаса головой об асфальт.

— Чтоб не болтал, сука! Чтоб не болтал! Чтобы знал, что где болтать!

От злости у Пера потемнело в глазах. Единственное, что он видел, — кровь, которая потекла на асфальт, и это опьяняло его все больше. Он не старался сдержать ярость, он наслаждался ею, примитивное чувство самца-победителя росло в нем, пока не заполнило все существо. Он продолжал орать и бить об асфальт голову уже потерявшего сознание Маттиаса, пока чья-то сильная рука не оторвала его от безжизненного тела.

— Ты что, одурел?

Пер обернулся и увидел разгневанное лицо учителя математики. Из окон школы торчали любопытные физиономии, вокруг уже собралась небольшая толпа.

— Ты что, одурел? — еще раз крикнул математик, гневно и недоуменно глядя ему в глаза.

Пер равнодушно отвернулся. Теперь ему было все равно.

Он долго стоял и смотрел на фотографии в холле. Так много замечательных мгновений! Так много любви… Их, его и Бритты, черно-белая свадебная фотография. Они выглядят на ней гораздо серьезнее, чем были на самом деле. Бритта с новорожденной Анной-Гретой на руках — это он снимал. Он прекрасно помнил, как, нажав кнопку затвора, отложил камеру и в первый раз принял у жены крошечное тельце. Бритта без конца напоминала, чтобы он поддерживал головку, но он почему-то и так знал, как держать младенца. Он вообще принимал гораздо более активное участие в уходе за ребенком, чем это было в обычае в то время. Теща даже ругала его: не мужское это дело — менять подгузники и купать малышей! Но он продолжал — у него все эти процедуры не вызывали никакого внутреннего протеста, наоборот, воспринимались совершенно естественно. К тому же он считал несправедливым, что Бритта одна должна тянуть лямку по уходу за малышами. Три дочери. Они хотел еще, но третьи роды были куда труднее предыдущих, и доктор, взяв его под руку, отвел в сторону и сказал, что Бритте больше рожать не стоит. Она тогда заплакала и стала извиняться, что не сможет подарить ему сына. Он смотрел на нее с удивлением — ему никогда не приходило в голову желать чего-то еще. В окружении своих четырех девочек он чувствовал себя богаче, чем того можно желать. Ему не сразу удалось убедить ее в этом.

А сейчас объектов любви стало намного больше. Девочки нарожали внуков, и они оба, и Бритта, и Герман, помогали им, чем могли. Ему опять пришлось демонстрировать умение обращаться с младенцами — они приходили на помощь детям по первому зову. Теперь все так трудно — и семья, и работа, и дети… И он, и Бритта были счастливы, что для них нашлось место в жизни дочерей. А теперь появились и правнуки. Пальцы у него, конечно, не такие ловкие, как раньше, но с этими новыми памперсами «вставай и топай» он справлялся великолепно. Он невольно покачал головой. Куда ушли годы?

Он поднялся в спальню и присел на край кровати. Бритта уснула после обеда. Сегодня был очень плохой день. Она его не узнавала, ей казалось, что она в доме своих родителей, спрашивала о матери. Потом в глазах ее появился ужас, и она спросила: «А где отец?» Он гладил ее по голове и раз за разом убеждал, что отец умер много лет назад, что он ей уже не опасен.

Герман погладил руку Бритты, лежащую поверх одеяла. Морщинистая, как и у него, с возрастными пигментными пятнами, однако ногти по-прежнему длинные и элегантные. Розовый лак… Он улыбнулся. Бритта всю жизнь была немного тщеславной, с годами это не ушло, ну и что? Она всегда была красива, и он за пятьдесят пять лет брака ни разу не посмотрел на другую женщину.

У нее зашевелились веки — наверное, снится что-нибудь. Как бы ему хотелось проникнуть в ее сны. Жить там, в ее сновидениях, и притворяться, что все как всегда. Что ничего не изменилось.

Сегодня она в полном расстройстве сознания говорила о том, о чем они давным-давно условились даже не упоминать. Но по мере того как мозг ее разрушался, все ограничения исчезли, открылись все клапаны. Стены, которые они возвели вокруг своей тайны, зашатались и рухнули. Эта тайна… она постепенно вплелась в ткань их жизни и стала невидимой. Он расслабился, почти забыл.

Ничего хорошего в том, что Эрик ее навестил, не было. В результате его визита осталась трещина, которая все время расширялась. И Герман не удивится, если в один прекрасный день их тайны хлынут через эту трещину мощным потоком и унесут с собой все вокруг, в том числе и их самих.

Но теперь Эрик не опасен. Об Эрике можно не беспокоиться.

Он продолжал гладить руку жены.

— Слушай, я совсем забыла. Вчера звонила Карин. Вы договорились о прогулке. Встречаетесь сегодня в десять у аптеки.

Патрик замедлил шаг.

— Карин? Сегодня? У аптеки? — Он посмотрел на часы. — Через полчаса!

— Извини. — Тон Эрики свидетельствовал, что собственная забывчивость ничуть ее не опечалила. — Ладно, сделаем так: мне все равно надо в библиотеку кое-что посмотреть. И если вы с Майей через десять минут будете готовы, я вас подброшу.

Патрик засомневался.

— А ты… а ты как на это смотришь?

Эрика подошла и поцеловала его в губы.

— Если уж ты используешь отдел полиции как детские ясли, то прогулки с бывшей женой по сравнению с этим преступлением — так, невинная шалость.

— Очень остроумно!

Он сказал это больше так, для порядка, потому что вчера и в самом деле сотворил глупость.

— Тогда не стой как истукан! Быстро одевайся! Я не хочу, чтобы ты шел на свидание в таком виде! Это все-таки бывшая жена, не забыл? — Эрика засмеялась, потому что Патрик стоял в одних трусах и теннисных носках.

— А что? По-моему, очень сексуально! — Он напряг мышцы на манер бодибилдеров.

— Перестань! — Эрика продолжала смеяться.

— Что значит «перестань»? У меня могучее, тренированное тело… А это, — он похлопал себя по животу, — а это так, чтобы выглядеть подобрее и не пугать обывателей.

— Кончай! Если не прекратишь, в постель не пущу!

Патрик в ответ бросился на жену, повалил на постель и начал щекотать.

— Возьми свои слова назад!

— Беру! — завизжала Эрика. Она болезненно боялась щекотки. — Беру слова назад! Все до одного!

— Ма-ма! Па-па! — В дверях появилась прибежавшая на шум счастливая Майя и захлопала в ладоши — настолько ей понравилось родительское шоу.

— А ну-ка иди сюда, я тебя тоже буду щекотать! — грозно сказал Патрик и забросил дочь на кровать.

Через секунду и мать, и дочь изнемогали от хохота. Потом Эрика резко отодвинула мужа и села.

— Все! Давайте-ка, вы оба, поторапливайтесь! Ладно, так и быть, я одену Майю, а ты чтобы выглядел прилично! Я не могу отдавать тебя в прокат в недостойном виде.

Через двадцать минут Эрика подрулила к зданию, где помещались и аптека, и библиотека. Ей было любопытно. Она никогда не видела Карин, хотя, конечно, много о ней слышала. Но не от Патрика — Патрик деликатно избегал рассказывать о своем первом браке.

Она припарковала машину, помогла Патрику вытащить из багажника коляску и последовала за ним — невежливо было бы не поздороваться с Карин.

— Это я — Эрика. Мы говорили по телефону.

— Очень приятно! — воскликнула Карин так искренне, что Эрика, к своему удивлению, сразу ощутила к ней невольную симпатию.

Уголком глаза она видела, как мнется Патрик, и обнаружила, что ее развлекает эта ситуация. И вправду смешно.

Она мгновенно отметила, что Карин потоньше ее и поменьше ростом. Темные волосы собраны в простой пучок. Никакого макияжа, тонкое, хотя и немного усталое лицо. Ясное дело, с утра до ночи с младенцем. Она и сама была не лучше, пока Майя не стала нормально спать по ночам.

Они немного поболтали, потом Эрика извиняющимся жестом развела руками — пора! — и пошла в библиотеку. С какой-то точки зрения это было облегчением — наконец-то увидеть женщину, с которой Патрик прожил восемь лет. Она даже фотографию ни разу не видела. Но это понятно — если вспомнить обстоятельства развода, у Патрика вряд ли было желание хранить фотодокументальную хронику их совместной жизни.

В библиотеке, как всегда, было тихо и мало народу. Она провела здесь бессчетное количество часов — Эрика почему-то очень любила сидеть в библиотеке, это приносило ей удовлетворение и душевное спокойствие.

— Привет, Кристиан!

Библиотекарь поднял глаза и широко улыбнулся.

— Привет, Эрика! Рад тебя видеть! Не вчера это было… Чем могу помочь?

Его забавный и уютный смоландский акцент всегда вызывал у Эрики улыбку. Это вообще было непонятно — не успевали люди, говорящие со смоландским акцентом, открыть рот, она сразу чувствовала к ним симпатию, иногда необоснованную. Но в случае с Кристианом форма полностью соответствовала содержанию. Он и в самом деле на редкость приятный человек, очень знающий и всегда готовый помочь. С его помощью Эрика не раз находила информацию, о которой даже понятия не имела.

— Ты работаешь все с тем же случаем? — Он с надеждой посмотрел на нее.

Для него поиск информации был своего рода развлечением — работа библиотекаря довольно монотонна. Большинство интересовалось рыбами, парусниками и фауной Бухуслена.

— Нет, не сегодня, во всяком случае. — Эрика присела рядом с его столом. — Сегодня меня интересуют жители Фьельбаки. И местные происшествия.

— Жители, происшествия… А что именно? — Кристиан растерянно поморгал.

— Попробую объяснить. — Эрика набрала воздуха и перечислила несколько имен: — Бритта Юханссон, Франц Рингхольм, Аксель Франкель, Эльси Фальк… то есть Эльси Мустрём и… — она помедлила секунду, — и Эрик Франкель.

Кристиан вздрогнул.

— Это тот… которого убили?

— Да.

— А Эльси? Это твоя…

— Да. Это моя мама. Меня интересует любая информация об этих людях в период… знаешь что, давай ограничимся военным временем.

— С тридцать девятого по сорок пятый?

Эрика кивнула, с надеждой глядя, как Кристиан закачивает информацию в поисковик.

— А кстати, как твой собственный проект? — спросила она.

Тут же ей показалось, что лицо его потемнело. Но если это было и так, тень мгновенно исчезла.

— Спасибо, я на полпути. И между прочим, во многом благодаря твоим советам.

— А, ерунда, — отмахнулась Эрика. — Если захочешь, чтобы я просмотрела рукопись, только скажи. А какое рабочее название?

— «Русалка», — сказал Кристиан, не глядя ей в глаза. — Рабочее название — «Русалка». И наверное, не только рабочее.

— Замечательное название! А откуда… — начала было Эрика, но Кристиан резко поднял руку — помолчи.

Это было на него не похоже. Может быть, она сказала что-то неуместное? Но что это могло быть?

— Вот! — Кристиан откинулся на стуле. — Несколько статей, которые, может быть, тебя заинтересуют. Распечатать?

— Да, если можно.

Когда через несколько минут Кристиан вернулся с пачкой распечаток, он опять был сама доброжелательность.

— Вот тебе на первый раз. Если нужно расширить поиск, только скажи.

Эрика поблагодарила и вышла на улицу. Ей повезло — кофейня напротив как раз открылась. Она села за столик, заказала кофе и начала читать. Официант принес кофе, но она к нему даже не прикоснулась.

— Ну и к чему мы за сегодня пришли? — Мельберг, морщась, вытянул ноги.

Подумать только, как долго держится эта мышечная боль от перетренировки. В таком темпе успеть бы восстановиться до пятницы, к следующему уроку сальсы. Но странно, мысль об этом вовсе его не пугала. Замечательное сочетание — зажигательная музыка, не менее зажигательное тело Риты… и, конечно, то обстоятельство, которым он гордился больше всего, — под конец у него начало получаться! Нет, так легко он не сдастся. Если у кого и есть потенциал стать королем сальсы в Танумсхеде, так это у него.

— Прости, что ты сказала? — Погрузившись в южноамериканские мечты, он прослушал ответ Паулы.

— Мы установили интервал времени, в который был убит Эрик Франкель, — повторил за Паулу Йоста. — Он был у своей, как бы сказать… подруги, или не знаю, как называются любовницы в этом возрасте. Так вот… — Йоста сделал небольшую паузу. — Он был у своей подруги пятнадцатого июня. Явился порядком подшофе и заявил, что решил прекратить отношения с ней. Она говорит, что в первый раз видела его пьяным — Эрик Франкель не пил.

— А уже семнадцатого июня уборщица не могла попасть в дом, — вставил Мартин. — Это, конечно, не на сто процентов доказывает, что он к тому времени был уже мертв, но на девяносто пять. Такого раньше никогда не случалось, он всегда открывал ей дверь или оставлял ключ под ковриком.

— Убедительно. Значит, примем за основу: убит между пятнадцатым и семнадцатым июня. Проверьте, где в это время был его брат. — Мельберг наклонился и почесал Эрнста за ухом.

Пес, как всегда, разлегся на его ногах.

— Но ты же не думаешь, что Аксель Франкель имеет какое-то отношение… — начала было Паула, но осеклась, увидев недовольную мину Мельберга.

— На текущий момент я ничего не думаю. Но вы все знаете не хуже меня, что большинство убийств совершаются по семейным мотивам. Так что потрясите братца. Понятно?

Паула кивнула. Она не могла не признать, что Мельберг прав. Ей был очень симпатичен Аксель, но это не должно влиять на ход следствия.

— А мальчишки? Вы зафиксировали их отпечатки?

Все посмотрели на Йосту. Тот завертелся на стуле.

— Да… то есть нет… Частично. Я взял отпечатки обуви и пальцев у одного из пацанов, а у второго еще не успел…

Мельберг вперил в него глаза.

— Значит, за несколько дней ты не успел сделать такую мелочь? Я правильно тебя цитирую — не успел?

Йоста виновато кивнул.

— Да… правильно. Сегодня возьму. — Он поймал взгляд Мельберга и торопливо добавил: — Не сегодня, а сейчас же. Одна нога здесь, другая там.

— Для тебя же лучше, — проворчал Мельберг и перенес начальственное внимание на Паулу и Мартина. — А что еще? Что с этим Рингхольмом? Я-то лично считаю, что этот след самый горячий. Надо разобраться, что это за «Друзья Швеции», или как там они себя называют.

— Мы поговорили с Францем у него дома. Ничего, что могло бы пролить свет… Если ему верить, какие-то радикальные элементы в их организации угрожали Эрику, а он, Франц, наоборот, все время Эрика защищал.

— А с этими «элементами» вы поговорили?

— Нет пока, — спокойно сказал Мартин. — Но это у нас запланировано на сегодня.

— Ладно. — Мельберг сделал попытку выпростать ноги из-под довольно тяжелой собачьей туши.

Пес не то заскулил, не то зевнул, неохотно встал, потянулся и опять улегся на ноги своего временного хозяина.

— И еще одно… Прошу всех запомнить, что у нас здесь отдел полиции, а не ясли!

Он уставился на Аннику, которая вела протокол оперативки. Та в свою очередь посмотрела на него поверх узких очков для чтения. После довольно долгой зрительной дуэли, когда Мельберг уже решил, что высказался чересчур резко, она произнесла:

— Я справляюсь со своей работой, и мне совершенно не помешало, что пришлось немного повозиться с Майей. Тебе не о чем беспокоиться, Бертиль.

Он отвел глаза.

— Ладно, ладно, — пробурчал он. — Тебе виднее…

— К тому же, если бы не Патрик, мы бы так и не вспомнили, что надо проверить банковские счета Эрика. — Паула заговорщицки подмигнула Аннике.

— Мы бы сами догадались рано или поздно, но тут получилось не поздно, а рано, — внес свою лепту в защиту Анники Йоста.

— Я просто думал, что если человек в отпуске, значит, он в отпуске, — мрачно подытожил Мельберг, прекрасно сознавая, что это сражение он проиграл. — Ладно, давайте за работу.

Все зашевелились и начали складывать кофейные кружки в посудомоечную машину.

И в это время зазвонил телефон.

~~~

Фьельбака, 1944 год

— Я так и знала, что ты здесь!

Эльси присела на камень. Эрик прятался от ветра в расщелине скалы.

— Да, думал, хоть здесь меня оставят в покое! — буркнул Эрик, но лицо его тут же подобрело, и он отложил книгу. — Извини… Я вовсе не хотел срывать плохое настроение на тебе.

— Из-за Акселя? — Эльси придвинулась поближе. — Что там у вас дома?

— Дома так, как будто Акселя уже нет в живых. — Эрик посмотрел на беспокойный седой прибой. — Мать, по-моему, его уже похоронила. А отец… ходит, бормочет что-то… На эту тему даже говорить не хочет.

— А ты как?

Эльси очень хорошо знала Эрика — гораздо лучше, чем он догадывался. Столько времени они играли вместе — она, Бритта, Франц и Эрик. Теперь уже игры кончились — они становились взрослыми. Но в этот момент она видела в четырнадцатилетием Эрике пятилетнего мальчика в коротких штанишках… впрочем, как раз Эрик и тогда уже был взрослым. Этакий маленький старичок. Он словно родился таким и дожидался, когда внешность постепенно придет в соответствие с его внутренним содержанием.

— А я… — ответил он сухо. — А я не знаю, как я.

Он отвернулся, и Эрике показалось, что в уголке глаза у него мелькнула слеза.

— Знаешь прекрасно, — не отступала она. — Поговори со мной.

— Мне кажется, во мне два человека… Один потрясен тем, что произошло… или происходит с Акселем, ему страшно, ему грустно… даже сама мысль, что он погиб, доводит меня… — Эрик поискал нужное слово, не нашел и замолчал.

Эльси понимала, что он хочет сказать, но молчала — пусть выговорится.

— А другой… другой человек во мне в бешенстве, — сказал Эрик внезапно прорезавшимся мальчишеским басом. — Другой в бешенстве, потому что сейчас еще хуже, чем раньше. Я невидим. Меня никто не замечает. Когда Аксель был дома, мне тоже перепадала часть его света, пусть маленькая полоска, но все же. И мне хватало! Я даже и не хотел большего. Потому что Аксель заслужил! Он всегда был лучше, чем я… Я никогда бы не решился делать то, что он делал. Я не герой… а он такой обаятельный, он несет всем радость одним своим присутствием. С этим рождаются, у меня такой способности не было и нет. Наоборот… люди не знают, как им себя со мной вести. Знаю слишком много, смеюсь слишком мало, я… — Он остановился, чтобы перевести дыхание.

Эльси вообще никогда не слышала, чтобы он произносил такие длинные монологи. Она улыбнулась.

— Ты обычно так скуп на слова, Эрик, а сейчас так красиво говоришь — не боишься, что слова кончатся?

Он не ответил на улыбку.

— Как раз это я и имею в виду. И знаешь, иногда мне кажется, что если я пойду куда-нибудь… и буду идти, идти, идти… и никогда не вернусь, никто и не заметит, что я ушел. Для отца с матерью я просто тень, и то где-то на краю поля зрения. Так, мешает что-то в глазу, и для них будет даже облегчением, если я исчезну. Чтобы никто не отвлекал от Акселя…

Голос у Эрика сорвался. Ему стало стыдно за свой монолог, и он отвернулся.

— Эрик, перестань. Конечно же, это не так. Просто сейчас, именно сейчас, когда все так плохо, все их мысли заняты Акселем.

— Прошло уже четыре месяца, как немцы его схватили, — глухо сказал Эрик. — Сколько времени их мысли будут заняты только им? Шесть месяцев? Год? Два? Всю жизнь? Ведь я-то здесь… я-то все еще здесь! Почему это ни для кого ничего не значит? И в то же время я чувствую себя последним негодяем. Ревную к брату, который сидит в тюрьме, которого могут казнить и его вообще больше никто никогда не увидит. Вот такой я брат.

— Эрик! Мы все знаем, как ты любишь Акселя! — Она погладила его по спине. — И ничего удивительного, если тебе тоже хочется, чтобы тебя замечали и любили. Я знаю, что тебе этого хочется! И ты должен поговорить с ними, ты должен заставить их обратить на тебя внимание!

— На это надо решиться. — Эрик покачал головой. — Тогда они узнают, какой я подлец.

Он все время отводил глаза. Эльси взяла его голову в ладони и заставила повернуться к себе.

— Слушай, Эрик. Ты никакой не негодяй и никакой не подлец. Ты любишь брата и родителей. Но они должны понять, что у тебя такое же горе, как у них! Ты должен сказать им это, ты должен дать понять, что у тебя тоже есть право на место в их сердцах! Ясно?

Эрик попытался отвернуться, но она крепко сжимала его лицо, и он сдался.

— Ты права… Я поговорю с ними!

Эльси импульсивно крепко обняла Эрика, погладила по спине и почувствовала, как он обмяк и расслабился.

— Какого черта!

Голос за спиной заставил их отшатнуться друг от друга. Франц, с совершенно белым лицом, стоял совсем рядом и сжимал кулаки.

— Какого черта! — Ничего другого ему в голову не приходило.

Эльси сообразила, как вся сцена выглядела со стороны, и попыталась как можно спокойнее объяснить, что, собственно, произошло и почему они обнимались. Как можно спокойнее, но и как можно быстрее. Она уже не раз видела, как вспыхивает Франц — мгновенно, точно спичка. Странно — он всегда был готов вспыхнуть, словно искал повод дать выход своей ярости. Она прекрасно понимала, что он к ней неравнодушен и сейчас может произойти катастрофа, если ей не удастся быстро успокоить Франца.

— Мы с Эриком сидели и разговаривали.

— Ну да, видел я, как вы сидели и разговаривали. — В его глазах мелькнула такая злость, что у Эльси по коже побежали мурашки.

— Ты не понимаешь. Я утешала Эрика, у него плохо дома. Садись. Поговорим все вместе.

Она похлопала по камню рядом с собой. Он все еще сомневался, но кулаки разжались.

— Извини, — буркнул Франц, не глядя на нее.

— Все в порядке, — сказал она. — Никогда не торопись делать выводы.

Франц посидел немного, а потом посмотрел на нее таким взглядом, что она испугалась сильнее, чем пять минут назад, когда Франц буквально кипел от гнева.

Добром это не кончится.

Она вспомнила влюбленную во Франца Бритту и ее откровенные ухаживания за парнем.

Нет, добром это не кончится, мысленно повторила Эльси.

~~~

— Какая у тебя симпатичная жена, — улыбнулась Карин.

— Эрика? Замечательная! — Патрик почувствовал, как рот помимо воли расплывается в улыбке.

Конечно, в последние дни были кое-какие трения, но это мелочи. Он считал, что ему неслыханно повезло — просыпаться каждый день рядом с Эрикой.

— Хотела бы я сказать то же самое про Лейфа. Но, по правде говоря, я начинаю уставать от роли жены эстрадного ансамбля. Хотя я же знала, на что иду, потому и жаловаться грех.

— Когда появляются дети, все меняется… — полуутвердительно-полувопросительно заметил Патрик.

— Ты думаешь? Я была наивной, даже не представляла, сколько работы, сколько внимания требуют малыши. И тянуть весь груз одной очень и очень нелегко. Представляешь, на мне вся черная работа. Я встаю к нему по ночам, меняю памперсы, играю, кормлю, хожу к педиатру, если он заболел. А потом является Лейф, и Людде встречает его так, как будто он по меньшей мере Санта-Клаус. До того несправедливо…

— А если он набивает шишку, к кому бежит? — спросил Патрик.

Карин улыбнулась.

— Один — ноль в твою пользу. Ты прав — ко мне. Так что для него, наверное, кое-что значит, что я тютькаю его по ночам. Но все равно, такое чувство, что меня обманули. Что-то не так. Так не должно быть. — Карин вздохнула и поправила Людде съехавшую шапочку.

— А я со своей стороны должен заметить, что вся эта возня с ребенком куда приятнее и веселее, чем я думал, — сказал Патрик.

Карин посмотрела на него пронизывающим взглядом, и он тут же понял, что выдал нечто не особенно уместное.

— А Эрика тоже так считает? — спросила она.

— Нет. Эрика так не считает. — Он вспомнил, какой бледной и измученной была жена в первые месяцы после появления Майи.

— И знаешь почему? Потому что мать оказывается словно бы вырванной из нормальной взрослой жизни и брошенной в детскую комнату, где ей не от кого ждать помощи. А ты в это время каждый день ходишь на работу, занимаешься своим привычным и интересным делом.

— Я все время помогал, чем мог! — запротестовал Патрик.

— Помогал, да. — Тротуар стал узким для двух колясок, Карин обогнала его и обернулась. — Помогал. Не забывай, это большая разница: помогать — одно, а нести всю ответственность — совсем другое. Ты должен выработать приемы — как успокоить малыша, как его накормить, как не пропустить признаки болезни, в конце концов, чем занять себя и ребенка пять дней в неделю. Одно дело — быть председателем правления предприятия под называнием «Младенец», отвечать за стратегию, тактику и результат, а другое — работать в том же предприятии курьером, ни за что не отвечать и ожидать очередного приказа.

— И ты что, хочешь всю вину свалить на отцов? — спросил Патрик, борясь с одышкой — дорога шла вверх. — У меня такое впечатление, что матери не просто должны, а хотят все держать под контролем. Если отец берется поменять памперс, он делает это неправильно, если кормит, то он и бутылочку не так держит, и температура не та… и все в том же духе. Так что папам в председатели правления дорога заказана. Не то чтобы они не хотели — их не пускают.

Они некоторое время шли молча, усиленно пыхтя. Наконец Карин спросила:

— Эрика тоже была такой, когда сидела с Майей? Не подпускала тебя близко?

Патрик попробовал вспомнить первые, самые трудные месяцы.

— Нет. — Честность победила. — Эрика была не такой. Скорее я сам избегал роли председателя. Мне не очень-то хотелось брать всю ответственность на себя. Допустим, Майя капризничала довольно много… я с ней возился, утешал, но прекрасно знал: если что-то не получается, я всегда могу передать ее Эрике и она ее успокоит. И конечно, возможность утром уходить на работу — это большое преимущество. Вечером приходишь и играешь с веселой и забавной малышкой.

— Это потому что ты не отрывался от взрослого, привычного тебе мира, — сказала Карин без улыбки. — А теперь как? Когда ты сам стал председателем? Все идет нормально?

Патрик покачал головой.

— Как тебе сказать… не совсем. Эрика все время работала и работает дома, и она знает, где что лежит. Нужно время, чтобы…

— О, это мне знакомо. Каждый раз, когда появляется Лейф, сразу крик: «Ка-а-рин! Где памперсы? Где бутылочки! Где колготочки?» Иногда меня удивляет, как вы, мужики, справляетесь с работой, если не можете запомнить простейшие вещи? «Где памперсы!» — фыркнула Карин.

— Кончай. — Патрик шутливо ткнул ее локтем в бок. — Не настолько уж мы безнадежны. Будь справедливой — всего-то поколение назад мужики не только не знали, где лежат памперсы, они даже понятия не имели, что это за штука такая и с чем ее едят. Мы-то по сравнению с ними ушли ой как далеко! Но эволюция не происходит по приказу: «С завтрашнего дня всем папам стать мамами, и наоборот». Все постепенно… Для нас отцы служили образцом, но мы все равно многому научились.

— Ты, может, и научился, — с промелькнувшей в голосе горечью сказала Карин. — А Лейф — нет. Не научился. Ничему не научился.

Патрик промолчал — что он мог на это сказать?

Когда они расстались, ему стало грустно. Он долго мечтал отомстить Карин за измену, а сейчас ему было ее очень жаль.

Телефонный звонок был такого рода, что они подхватились и помчались к машине. Мельберг, как всегда, придумал какой-то повод и отправился в свой кабинет, а Мартин, Паула и Йоста поехали на место происшествия, в школу в Танумсхеде, и сразу прошли в кабинет директора.

— Что случилось? — Мартин огляделся.

На стуле сидел угрюмый подросток в окружении двоих учителей-мужчин, не считая директора.

— Пер Рингхольм избил ученика, — замогильным голосом сказал директор. — Хорошо, что вы так быстро приехали.

— И как он? — спросила Паула.

— Боюсь, что плохо. Сейчас с ним школьная медсестра, мы вызвали «скорую помощь». Я позвонил матери Пера, она сейчас приедет. — Ректор свирепо посмотрел на подростка.

Тот в ответ равнодушно зевнул.

— Поедешь с нами в отдел, — сказал Мартин и знаком велел провинившемуся: поднимайся, — потом повернулся к директору. — Попробуйте дозвониться матери, пусть она едет прямо в полицию. Наша сотрудница, Паула Моралес, останется здесь и опросит свидетелей.

Паула кивнула директору: вот она, Паула Моралес, это я.

— Прямо сейчас и начну, — сказала она.

Пер со скучающей миной поплелся за полицейскими. В коридоре собралось довольно много любопытных.

Подросток злобно осклабился и показал им средний палец.

— Идиоты, — пробормотал он.

— А сейчас ты заткнешься, — цыкнул Йоста, — и будешь молчать, пока не приедем в полицию.

Пер пожал плечами, но подчинился и за всю короткую дорогу до низкого здания полиции, в котором помещалась еще и пожарная часть, не сказал ни слова.

Мартин отвел его в свой кабинет и закрыл на ключ в ожидании, пока подъедет мать. Не успел он пройти в кухню, как в кармане завибрировал телефон.

Это была Паула.

— Знаешь, кто этот избитый паренек?

— Кто-то из наших клиентов?

— Можно и так сказать. Маттиас Ларссон, один из тех двоих, которые нашли труп Эрика Франкеля. Его сейчас отвезли в больницу, так что поговорим с ним попозже.

Йоста не стал комментировать известие, но побледнел.

Через десять минут в отдел ворвалась Карина и, задыхаясь, спросила, где ее сын.

Анника спокойно проводила ее к Мартину.

— Где Пер? Что случилось? — почти крикнула Карина со слезами в голосе.

Мартин протянул ей руку — иногда такие обязательные и хорошо знакомые ритуалы, как рукопожатие, заметно успокаивали возбужденных посетителей.

Так и на этот раз. Карина повторила свой вопрос тоном ниже и опустилась в предложенное кресло. Мартин сел напротив и сразу почувствовал знакомый запах — от женщины слегка веяло вчерашним перегаром. Может, была на какой-нибудь пирушке, но, скорее всего, дело не так просто. Слегка припухшее, отечное лицо, погасший взгляд… Вероятно, скрытый алкоголизм.

— Пер задержан за драку. Даже не драку, а избиение. Он жестоко избил одного из учеников на школьном дворе.

— Боже мой! — Женщина вцепилась в подлокотники кресла. — Как… почему? А как этот…

— Он сейчас по дороге в больницу. Боюсь, повреждения серьезные.

— Но почему? — Она сделала глотательное движение, как будто в горле что-то мешало.

— А вот в этом мы и хотим разобраться. Мы просили вас приехать, чтобы попросить разрешения в вашем присутствии задать Перу несколько вопросов.

— Конечно, конечно. — Она опять сглотнула.

— Тогда прямо сейчас и начнем. — Мартин вышел в коридор и постучал в дверь Йосты. — Пошли допросим парня.

Карина и Йоста вежливо поздоровались за руку, и они втроем зашли в комнату, где сидел Пер, пытаясь придать физиономии выражение смертельной скуки. Но Мартин заметил, что он среагировал на появление матери — не очень явно, но все же: глаз дернулся, руки слегка задрожали. Потом он овладел собой и равнодушно уставился в стену.

— Пер… что ты натворил?! — на одном вдохе почти прошептала Карина, села рядом с сыном и хотела положить ему руку на плечо, но он нетерпеливо стряхнул ее ладонь и на вопрос не ответил.

Мартин и Йоста уселись напротив. Мартин поставил на стол магнитофон, по привычке потянулся за блокнотом и пробормотал для записи число, месяц и время допроса.

— Итак, Пер, рассказывай, что произошло? Маттиаса отвезли в больницу, если тебе интересно.

Пер криво улыбнулся. Мать ткнула его локтем в бок.

— Пер! Отвечай на вопрос. И что ты ухмыляешься? Ясно же, тебя беспокоит, что с мальчиком!

Йоста помахал Карине рукой — жест был одновременно успокаивающий и предупреждающий.

— Пусть отвечает Пер.

Пер помолчал, потом дернул головой.

— Пускай не болтает всякую ерунду.

— Какую ерунду? Поточнее, — спокойно сказал Мартин.

Опять пауза.

— Ну, он пытался заболтать Мию… это у нас Люсия такая… Ну вы понимаете, и я услышал, как он похвалялся, какой он смелый и как они с Адамом залезли в дом этого старика и нашли его там и что всем, кроме них двоих, слабо… Думаю, вот сука, он же это надумал после того, как я там побывал. Я и сейчас помню, как он уши навострил, когда я рассказывал, какие там цацки у старика… Ясное же дело, у них кишка тонка первыми туда пойти. А теперь он лапшу на уши вешает… ботаник хренов.

Пер засмеялся. Карина понуро уставилась в стол, не решаясь поднять глаза от стыда. Странно, но Мартину потребовалось несколько секунд, чтобы сложить два и два.

— Ты имеешь в виду дом Эрика Франкеля в Фьельбаке?

— Ну да… Это же Адам с Маттиасом нашли жмурика. У старика там такое было… все эти немецкие награды, эмблемы… — Впервые за время разговора глаза Пера заблестели. — Я думал, разведаю сначала, а потом с ребятами вернемся и возьмем, что хотим, а старик меня накрыл, запер и отцу, гад, позвонил…

— Подожди, подожди… — Мартин предостерегающе поднял руку. — Не так быстро. Значит, Эрик Франкель застал тебя, когда ты проник в его дом?

— Я же не знал, что он дома, — кивнул Пер. — Влез в подвальное окно. А потом в ту комнату, где у него книги и всякое дерьмо, а тут он вылез откуда-то и запер меня там. А потом говорит: давай телефон отца, а то в полицию позвоню… Ну я и дал.

— Вы знали об этом? — резко спросил Мартин Карину.

Та робко кивнула:

— Только вчера узнала… Челль, мой бывший муж, рассказал только вчера. До этого я и понятия не имела. И не понимаю, Пер, почему ты не дал мой номер. Зачем было вмешивать в это дело отца?

— А ты бы и не врубилась, — вяло сказал Пер, впервые за все время разговора глянув прямо на мать. — Ты валяешься, квасишь, а на все остальное тебе насрать. От тебя и перегаром воняет, как от бомжа, тебе этого никто не говорил?

У Пера опять сильно задрожали руки.

Карина уставилась на сына полными слез глазами и долго молчала.

— И это все, что ты можешь сказать обо мне? После всех этих лет? Я тебя родила, я тебя одевала и кормила, а твой отец… твой отец предал нас. — Она посмотрела на Мартина и Йосту. — Просто взял и ушел. В один прекрасный день собрал чемоданы и ушел. Оказывается, у него завелась какая-то молодая девка, он сделал ей ребенка, а нас с Пером бросил и больше не показывался. Живет в новой семье, а нас выбросил. Мы ему стали не нужны.

— Десять лет назад уже как смотался, — устало подтвердил Пер. Сейчас он выглядел намного старше своих пятнадцати лет.

— Как зовут твоего отца?

— Имя моего бывшего мужа Челль Рингхольм, — вместо Пера ответила Карина.

Мартин и Йоста переглянулись.

— Журналист из «Бухусленца»? — спросил Йоста. Наконец-то все встало на свои места. — Сын Франца Рингхольма?

— Франц — мой дед, — с гордостью сказал Пер. — Вот это дед так дед! Он даже в тюрьме сидел. А теперь занимается политикой. Они выиграют следующие муниципальные выборы, и черножопые полетят отсюда как миленькие!

— Пер!!! — У Карины буквально отвисла челюсть. Она повернулась к полицейским. — Вы же понимаете… это возраст поиска. Человек ищет себя. Пробует разные роли. И да, конечно, дед на него влияет плохо. Челль даже запретил Перу с ним встречаться.

— Попробуйте только, — проворчал Пер. — А старикан этот получил по заслугам. Я слышал, о чем они говорили с папашей, когда тот за мной явился. Что-то он лепетал отцу, дескать, у него есть материал, отец же пишет о «Друзьях Швеции» и на Франца что-то есть… Они-то думали, я их не слышу. Стали договариваться — ну там увидимся попозже, еще что-то… Предатель! Отец — предатель! Я понимаю, почему деду стыдно за папашу!

Карина неожиданно отвесила Перу пощечину, и мать с сыном с внезапной ненавистью впились друг в друга глазами. Лицо Карины сразу обмякло.

— Прости, любимый. Прости меня, ради бога, сама не знаю… я не хотела. — Она попыталась обнять сына, но тот с ненавистью ее оттолкнул.

— Отвали… алкоголичка! И не трогай меня! Поняла?

— Так… все успокоились! — Йоста приподнялся на стуле и сурово перевел взгляд с Карины на Пера. — Не думаю, что мы в такой обстановке чего-то добьемся, так что пока можешь идти, Пер. Но… — Он вопросительно посмотрел на Мартина, и тот еле заметно кивнул. — Но ты должен знать, что мы свяжемся с социальными службами. Кое-что в этой истории нас очень беспокоит. Надеемся, социальные работники разберутся. А следствие по делу об избиении продолжается.

— Это и в самом деле необходимо? — робко спросила Карина.

Йосте показалось, что она даже испытывает облегчение — кто-то займется этой проблемой и снимет груз с ее плеч.

Мать и сын, не глядя друг на друга, вместе вышли из отдела. Йоста завернул к Мартину.

— Есть над чем подумать, — сказал Мартин и устало сел.

— Да уж… — Йоста прикусил губу и стоял, покачиваясь на каблуках.

— У тебя есть что сказать?

— Да… есть одна мелочь… — Йоста замолчал.

Что-то, чего он сам никак не мог определить, не давало ему покоя уже пару дней, а теперь он вдруг понял, что это было. Вопрос только, как сформулировать. Мартин, во всяком случае, не обрадуется.

Он долго стоял у дверей и колебался. Наконец решился и постучал. Герман открыл почти сразу.

— Значит, пришел…

Аксель кивнул.

— Заходи. Я не говорил ей, что ты придешь. Не уверен, что она тебя вспомнит.

— Что, так плохо? — Аксель посмотрел на него с сочувствием.

Вид у Германа был очень усталый. Можно понять.

— Это весь твой клан? — Аксель кивнул на фотовыставку в холле.

— Да… вся компания.

Аксель, заложив руки за спину, разглядывал фотографии. Праздники… летнего солнцестояния, дни рождения, Рождество. Будни… Целая толпа — дети, внуки, правнуки. Он вдруг представил, как выглядела бы его собственная семейная галерея. Аксель в конторе — бумаги, бумаги, бумаги… бесконечное количество бумаг. Бесчисленные ланчи и ужины с политическими боссами, с людьми, которые могли что-то решить. Друзей почти нет. Их было не так много, кто выдерживал до конца. Ежедневная, утомительная, тягучая охота на людей, и лишь одно стремление — найти всех. Найти преступников и убийц, избежавших наказания и ведущих незаслуженно комфортную жизнь. Найти тех, у кого руки по локоть в крови и кто этими самыми руками гладит по головкам внуков и правнуков. Он ни секунды не сомневался в справедливости своего дела, и с ним не могло сравниться ничто — ни семья, ни друзья. Он даже не позволял себе задумываться, чего себя лишил. Результаты сами по себе были наградой — палачей выковыривали из их годами наращиваемой скорлупы, и они представали перед судом. И награда эта была так высока, что оттесняла мечты о нормальной жизни на второй план. А может, он просто сам себя в этом убедил. Потому что сейчас, когда он рассматривал снимки многочисленного семейства Германа и Бритты, его резанула мысль: а правильно ли он выбрал? Стоило ли лишать себя всего этого?

— Какие все славные, — задумчиво сказал Аксель, прошел в гостиную и остановился как вкопанный.

Он увидел Бритту. Несмотря на то что и она, и они с Эриком прожили всю жизнь в Фьельбаке, он не видел ее несколько десятилетий. Их жизненные пути не пересекались. А сейчас с него словно спала пелена этих лет. Она была по-прежнему красива. Собственно говоря, она была намного красивее, чем Эльси, к Эльси скорее подошло бы слово «симпатичная» или «милая». Но в Эльси был какой-то внутренний свет, теплота, с которой ее подруга при всей своей красоте тягаться не могла. Но теперь он видел другую Бритту. Теперь она выглядела так, что с нее можно было писать картину — она просто олицетворяла все, что принято называть материнством.

— Неужели это ты? — Она встала и пошла ему навстречу. — Тот самый Аксель?

Она протянула ему обе руки. Боже, сколько же лет прошло… шестьдесят лет! Целая жизнь. Тогда он бы ни за что не поверил, если бы ему сказали, что жизнь может пройти так быстро. Он взял ее руки в свои и увидел, что это руки старой женщины, морщинистые, с множеством возрастных пигментных пятнышек. Волосы уже не темные, как тогда, а серебристо-белые, но все равно красивые. Она спокойно смотрела ему в глаза.

— Как я рада тебя видеть! Постарел немного с тех пор, а?

— Забавно, я хотел сказать то же самое, — улыбнулся Аксель.

— Давай, давай, садись поскорее, поболтаем. Герман? Ты сваришь нам кофе?

Герман молча кивнул, вышел в кухню и загремел посудой. Бритта села на диван и, не отпуская рук Акселя, усадила его рядом.

— Вот так, Аксель, и мы постарели… Кто бы мог подумать? — Она кокетливо наклонила голову набок.

Ничего, весело подумал он, кое-что осталось и от той Бритты.

— Я слышала, ты достиг больших успехов за эти годы. Так много сделал хорошего…

Она уставилась на него, и он отвел глаза.

— Хорошего… может быть, и хорошего. Я делал то, что надо было делать, — сказал он и замолчал. Потом добавил: — Есть вещи, которые нельзя скрыть.

— Это правда, Аксель, — серьезно сказала Бритта. — Это правда…

Они надолго замолчали. Сидели и смотрели в окно на бухту, пока Герман не принес кофе и чашки на веселеньком, в крупных цветах, подносе.

— Спасибо, любимый, — сказала Бритта.

Аксель заметил взгляд, которым они обменялись с мужем, и у него перехватило дыхание. Он постарался напомнить себе, что его работа тоже принесла чувство покоя и удовлетворения многим и многим семьям — их страдания и мучения наконец-то были отмщены, их мучители предстали перед судом. Это тоже своего рода любовь… не физическая, не любовь между мужчиной и женщиной, но в высшем смысле это тоже любовь.

Бритта передала ему чашку.

— А ты, Аксель, ты прожил хорошую жизнь? — спросила она, словно прочитав его мысли.

У этого вопроса было так много измерений, так много слоев и ответвлений, что он и не знал, что ответить. Аксель вспомнил Эрика и его друзей в библиотеке в их доме — беззаботных, веселых… Эльси с ее мягкой улыбкой. Франц, готовый в любую минуту взорваться, но и в нем что-то было, что-то в нем было… Бритта, так не похожая на себя сегодняшнюю. Тогда она выставляла свою красоту напоказ, а ему казалась, что под красивой скорлупкой скрывается полная пустота. Наверное, он был не прав. Нынешняя Бритта светится любовью и добротой. Мысль об Эрике причиняла ему такую боль, что он все время старался ее отбросить. Но сейчас, сидя в гостиной у Бритты, Аксель попытался вспомнить брата таким, каким он был тогда, еще до наступления трудных времен. За письменным столом с книгой. Ноги на столе, волосы взлохмачены… весь этот рассеянный вид, из-за которого Эрик всегда выглядел старше, чем был на самом деле. Как он любил Эрика…

Аксель посмотрел на Бритту и понял, что она ждет ответа. Усилием воли он заставил себя вернуться из «тогда» и сделал попытку найти ответ в «сейчас». Но из этого ничего не вышло — прошлое и настоящее были так тесно сплетены, шестьдесят прошедших лет слились в памяти в неразделимый водоворот имен, встреч и событий. Он почувствовал, как дрожит в руке чашка с кофе.

— Не знаю… — сказал он наконец, — думаю, что да. Я прожил хорошую жизнь. Настолько хорошую, насколько заслужил.

— А я прожила замечательную жизнь, Аксель. И знаешь, давным-давно решила для себя: да, я заслужила хорошую жизнь. Тебе бы тоже надо сказать себе раз и навсегда: я, Аксель Франкель, заслужил хорошую жизнь.

Дрожь в руке не унималась, и несколько капель кофе упали на диван.

— О, простите… я…

— Ничего страшного, сейчас принесу тряпку. — Герман встал, вышел в кухню, тут же вернулся с мокрым кухонным полотенцем в синюю клеточку и прижал его к пятну.

Бритта внезапно застонала так, что Аксель вздрогнул.

— О, какая неприятность, — сказала она. — Мама рассердится. Это ее любимый диван.

Аксель вопросительно посмотрел на Германа, но тот, не поднимая глаз, старательно оттирал пятно.

— Думаешь, отойдет? Мама так рассердится! — Бритта раскачивалась из стороны в сторону и с непритворным страхом смотрел на усилия Германа.

Он встал и положил руку ей на плечо.

— Вот видишь, все оттерлось. Высохнет, ничего не будет видно.

— Ты уверен? А то она еще и отцу скажет… — Бритта сжала кулак, поднесла ко рту и прикусила.

— Обещаю, она ничего не заметит.

— Хорошо… это хорошо… — успокоилась было Бритта, но тут же вздрогнула и уставилась на Акселя.

— А ты кто? Что ты хочешь?

Аксель беспомощно посмотрел на Германа — как себя вести? Что говорить?

— Иногда все нормально. А иногда… вот так. Потом опять нормально. — Герман сел рядом с женой и начал гладить ее руку.

Она не сводила глаз с Акселя, словно бы он чем-то ее раздражал. Потом вцепилась в его руку и приблизила лицо.

— А знаешь, он зовет меня…

— Кто? — Аксель с трудом преодолел инстинктивное желание вырвать руку и отшатнуться.

Бритта помолчала. Потом он услышал эхо своих собственных, недавно сказанных слов — она прошептала их ему чуть не на ухо:

— Есть вещи, которые нельзя скрыть.

Он отнял у нее руку и посмотрел поверх ее серебристо-белой головы на Германа.

Тот пожал плечами.

— Сам видишь… — сказал Герман устало. — Что будем делать?

— Адриан! Не вертись! — Анна даже вспотела.

Ребенок упорно уворачивался. В последнее время Адриан овладел искусством уворачиваться в совершенстве: крутился, будто уж, даже носок на него надеть требовало изрядной ловкости и немалого труда. Потом он просто-напросто выскользнул из ее рук и начал с веселым смехом носиться по дому.

— Адриан! Иди сюда! У мамы уже сил нет… Мы сейчас поедем с Даном в Танумсхеде. А там зайдем в «Хедемюрс», посмотрим игрушки. — Она решила пойти на подкуп, хотя взятка в перспективе никак не решала проблему одевания.

— Вы еще не готовы? — На лестнице появился Дан. Анна сидела на полу, перед ней высился ворох одежды, а Адриан носился по гостиной, как искусно запущенный волчок. — Лекция начинается через полчаса, так что я…

— Тогда одевай его сам! — Анна кинула в сторону Дана комбинезон Адриана.

Дан с удивлением посмотрел на нее. В последние дни настроение у нее было подавленное. Ничего удивительного. Соединить две семьи… Конечно, она не ожидала, что это потребует столько времени, и выдержки, и нервов.

— Адриан! — Выждав удобный момент, Дан перехватил голого дикаря поперек живота. — Посмотрим, не растерял ли я навыки…

С носками и трусами все прошло неожиданно легко, но позволить надеть на себя штанишки Адриан решительно отказывался. После нескольких относительно спокойных попыток Дан прикрикнул:

— Не вертись!

Адриан замер, покраснел и закричал:

— Ты не мой папа! Уходи! Я хочу к па-а-а-пе!

Для Анны это было слишком. На нее нахлынули кошмарные воспоминания о жизни с Лукасом, когда она была пленницей в собственном доме. Не выдержав, она взбежала по лестнице в спальню, упала на кровать и зарыдала.

Через минуту она почувствовала на спине руку Дана.

— Как ты, девочка? Не огорчайся… ничего страшного. Понятно же — для него это новая ситуация, и он нас испытывает. Между прочим, он просто ангел по сравнению с Белиндой в его возрасте. Да что там… она была профи, а он так… любитель. Я помню, с этим одеванием… один раз дело дошло до того, что я выставил ее за дверь в одних трусах. Пернилла взбеленилась… дело-то было в декабре.

Анна даже не улыбнулась. Все ее тело сотрясалось от рыданий.

— Ну что ты, старушка? Не пугай меня… я знаю, через что ты прошла, но мы же с этим справимся. Просто должно миновать какое-то время, и мы все успокоимся. А ты… мы с тобой, я же говорю, мы с этим справимся.

Она повернула к нему заплаканное лицо и села.

— Я… я знаю… — Она все еще всхлипывала. — Я не знаю, что со мной…

Дан ласково погладил ее по спине. Анна постепенно успокоилась.

— Правда, сама не знаю, что на меня нашло… со мной такого не бывает… Только когда я… когда я…

— Что?

— Только когда я беременна…

В комнате повисла тишина, и в этой тишине прозвучал тоненький голосок:

— Я оделся. Сам. Я уже большой. А игрушки поедем смотреть?

Адриан стоял в проеме двери, чуть не лопаясь от гордости. Он и в самом деле оделся. Брюки, правда, были напялены задом наперед, а свитерок на левую сторону, но это неважно. Он оделся! Совершенно самостоятельно.

Уже в прихожей пахло просто замечательно, и у Мельберга сразу поднялось настроение. Рита позвонила еще до одиннадцати и спросил, не хочет ли он прийти на ланч, поскольку Сеньорита выразила желание поиграть с Эрнстом. Мельберг не стал спрашивать, каким образом Сеньорита сообщила об этом хозяйке. Есть вещи, о которых неудобно спрашивать.

— Привет, привет! — Юханна помогала Рите резать овощи.

Ей это было не так легко — живот не давал подойти вплотную к разделочному столу.

— Привет! А пахнет у вас, как в раю! — Мельберг демонстративно понюхал воздух.

— Чили кон карне. — Рита подошла и чмокнула его в щеку.

Он подавил желание поднять руку и погладить место, куда он его поцеловала. Присев, Мельберг обратил внимание, что стол накрыт на четверых.

— Мы еще кого-то ждем? — спросил он.

— Моя половина придет, — сообщила Юханна, массируя крестец. — Потянуло на домашнюю еду.

— Может быть, сядете? — предложил Мельберг, отодвигая стул. — Нелегко, наверное, таскать эту штуку.

Юханна, отдуваясь, села.

— Вам и не понять. Ну ничего, скоро избавлюсь. Жду не дождусь.

Она погладила себя по животу и перехватила взгляд гостя.

— Хотите потрогать?

— А можно? — глупо спросил Мельберг.

О существовании своего собственного сына он узнал, когда тот был уже подростком, поэтому все подробности ожидания отцовства так и остались для него загадкой.

— Вот тут… брыкается, как конь. — Юханна взяла его руку и положила себе на живот.

Мельберг почувствовал сильный толчок и вздрогнул.

— Вот это да! — сказал он. — Ничего себе! А это не больно?

Он не снимал руку с живота — толчки следовали один за другим.

— Нет… только засыпать мешает. Футболистом будет.

— Думаю, да. — Мельбергу не хотелось убирать руку.

Эти забавные толчки пробудили в нем чувства, о которых он даже не подозревал и затруднялся определить. Восторг? Тоска? Одиночество?

— Футбольный талант часто передается от отца к сыну, — важно сказал он. — А отец играет в футбол?

К его удивлению, этот простой вопрос был встречен молчанием. Он перехватил удивленный взгляд Риты.

— Но, Бертиль, разве ты не знаешь, что…

Она не успела закончить фразу — открылась входная дверь.

— Вот это аромат! — послышался знакомый голос из прихожей. — Это что, мама? Чили?

В кухню вошла Паула. Ее изумлению при виде Мельберга могло составить конкуренцию только совершенно ошарашенное выражение его физиономии.

— Паула?

— Шеф?

В голове у Мельберга что-то щелкнуло, и все встало на свои места. Рита только что переехала. И темные глаза… как же он не заметил раньше? У них совершенно одинаковые глаза. Только одно никак не укладывалось в голове.

— Значит, ты уже познакомился с моей спутницей жизни, — сказала Паула, демонстративно обняла Юханну и выжидательно посмотрела на начальника, словно так и ждала, что он сейчас ляпнет что-то неуместное.

Краем глаза он посмотрел на Риту. Та стояла к нему спиной, и он видел, как она замерла с шумовкой в руках. В голове у него пронеслась как минимум тысяча предрассудков, которые сам-то он предрассудками не считал. Тысячи слов, которые он говорил за эти годы, может, и не всегда были до конца продуманы, но это не казалось таким уж важным. А сейчас он почувствовал, что не имеет права на ошибку.

— Я и не знал, что ты собираешься стать мамой, да еще так скоро, — обратился он к Пауле. — Позволь тебя поздравить. Знаешь, Юханна разрешила мне потрогать живот, и я склоняюсь к ее мнению — там будущий футболист.

Паула стояла неподвижно еще пару секунд, не сводя с Мельберга глаз — должно быть, пыталась уловить в его словах иронию. Потом улыбнулась.

— Толкается — просто ужас, правда?

Мельберг почти физически почувствовал, как из комнаты улетучились миазмы напряжения. Словно ветерок прошел.

Рита, как после стоп-кадра, вновь начала помешивать жаркое.

— По сравнению с тем, как ты брыкалась, он слабак, — заявила она, обращаясь к Пауле. — Помню, твой отец всегда говорил: у него такое чувство, что ты собираешься покинуть мой живот каким-то нетрадиционным способом.

Паула поцеловала Юханну в щеку и уселась за стол, время от времени испытующе поглядывая на шефа. А Мельберг был очень доволен собой. Он по-прежнему считал, что это как минимум странно — две женщины живут вместе. А малыш откуда? Ладно, когда-нибудь он выяснит, в чем тут секрет. Как бы там ни было, высказался он исключительно тактично. И теперь подозревал: ему это удалось только потому, что он и в самом деле так думает.

— Ты как раз вовремя к ланчу. Я уже хотел тебе звонить. — Патрик попробовал томатный суп и поднял глаза к потолку, оценивая результат.

Потом одобрительно кивнул и поставил кастрюлю на стол.

— Вот это обслуживание. — Эрика подошла к нему со спины и поцеловала в шею.

— Ты думаешь, это все? То есть хочешь сказать, достаточно было приготовить ланч, чтобы произвести на тебя впечатление? А зачем я занимался всем прочим? Перестирал белье, прибрался в гостиной и даже, представь себе, поменял лампочку в туалете. Зачем? — Он всплеснул ладонями и сложил их в театральном отчаянии.

— Ты на каком наркотике сидишь? Откуда такая энергия? Я тоже хочу… а где Майя?

— Майя, твоя дочь, уже пятнадцать минут как спит и видит пятнадцатый сон. — Патрик посмотрел на часы и поправился: — Восемнадцать минут и восемнадцатый сон. Так что мы можем спокойно поесть. А потом ты пойдешь наверх и будешь заниматься своими темными делами, а я вымою посуду.

— Оке-е-й, — проблеяла Эрика, — что-то меня прямо жуть берет. Либо ты растратил все наши деньги, либо завел любовницу… или, может, тебя отобрали в космическую программу НАСА и ты собираешься целый год вертеться вокруг Земли? А может, тебя похитили инопланетяне и теперь ты не ты, а какой-нибудь гибрид человека и робота?

— Как ты догадалась насчет НАСА? — Патрик нарезал хлеб, положил в хлебницу и сел. — В общем, я кое о чем подумал, пока мы гуляли с Карин, и решил, что аэродромный сервис с моей стороны мог быть и получше. Но не рассчитывай, что так будет постоянно… от рецидива никто не защищен.

— Во всяком случае, средство найдено. Хочешь, чтобы муж помогал — пошли его на свидание с бывшей женой. Нужно просветить подруг…

— Вот-вот. — Патрик подул на ложку с супом. — Хотя… свиданием это назвать трудно. Ей, похоже, нелегко приходится.

Патрик вкратце пересказан свой разговор с Карин. Эрика слушала и кивала. Хотя Лейф, несомненно, помогал жене гораздо меньше, чем Патрик, ситуация была ей знакома.

— А ты чем занималась?

Эрика просияла.

— Знаешь, я нашла столько интересного! Здесь, в Фьельбаке, во время войны жизнь просто била ключом! Они переправляли в Норвегию все, что угодно: продукты, новости, оружие, людей… А сюда провозили и немецких дезертиров, и норвежских борцов Сопротивления. И все это с риском подорваться на мине — несколько траулеров и барж затонули. А знаешь, что здесь, под Дингле, шведская противовоздушная оборона сбила немецкий самолет? Все три члена экипажа погибли. А я даже никогда не слышала об этом! Мы-то считали, что шведы войну даже и не заметили! Только что продуктовые карточки были. А так…

— Ты, похоже, увязла в этой истории всерьез и надолго, — засмеялся Патрик и налил Эрике суп.

— Да… И это еще не все! Я попросила Кристиана поискать — может быть, где-то упоминается моя мать и ее друзья. Без всякой, конечно, надежды, они же были совсем детьми, но… а вдруг? А теперь смотри…

Она принесла портфель и выложила на стол ворох бумаг.

— Вот это да! Не так уж мало…

— Я часа три потратила только на чтение.

Слегка дрожащими пальцами Эрика начала перебирать бумаги.

— Вот! Посмотри…

Патрик принял у нее лист с копией газетной статьи. Его внимание сразу привлекла фотография. Пять человек. Он немного прищурился, чтобы разобрать мелкую подпись. Знакомые имена: Эльси Мустрём, Франц Рингхольм, Эрик Франкель и Бритта Юханссон. Фамилию пятого он никогда не слышал — паренек примерно того же возраста по имени Ханс Улавсен. Пока Патрик читал статью, Эрика не отрываясь смотрела на него.

— Ну? Что скажешь? Я не знаю, что это значит, но это не случайность. Посмотри на дату. Он появился в Фьельбаке как раз в тот день, когда мать закончила свой дневник. Это не может быть случайностью. Это что-нибудь да значит. — Эрика встала и начала мерить кухню шагами.

Патрик еще раз посмотрел на снимок. Пять подростков. Один из них убит шестьдесят лет спустя. Подсознательно он чувствовал: Эрика права. Это не может быть случайностью.

Она возвращалась в отдел, и в голове у нее была полная мешанина. Мать сказала, что встретила симпатичного дядьку с собакой и затащила его на курсы сальсы. Но почему-то Пауле даже в голову не пришло, что это мог быть ее шеф. И нельзя сказать, что она очень этому обрадовалась. Меньше всего ей хотелось, чтобы у матери начался роман именно с Мельбергом. С кем угодно — но не с Мельбергом. Хотя нельзя отрицать, что он повел себя очень достойно, она даже не ожидала, что он так спокойно воспримет информацию о ее отношениях с Юханной. Она возражала против переезда в Танумсхеде именно из-за этого — провинция исполнена предрассудками. Даже в Стокгольме было не так легко добиться, чтобы их с Юханной признали за настоящую семью. А уж в такой-то дыре… После бессчетных разговоров с Юханной и матерью они пришли к соломонову решению: если будет плохо, вернемся в Стокгольм. Но пока все складывалось сверх ожиданий хорошо. Ей очень нравился коллектив в отделе, мать устроилась в «Консум» на полставки, ведет курсы сальсы, а что касается Юханны — сейчас она, конечно, в отпуске и еще долго будет заниматься ребенком, но на одном из местных предприятий уже подтвердили, что да, экономисты им нужны… И все же когда она вошла в кухню, обняла Юханну и встретилась взглядом с Мельбергом, ей на какую-то секунду показалось, что сейчас ее мир рухнет, как карточный домик. А Мельберг ее удивил. Может, он не так уж и безнадежен.

Паула перекинулась парой слов с Анникой и постучала в дверь кабинета Мартина.

— Как? — коротко спросила она.

— С избиением? Он признался… хотя особого выбора у него и не было. Мать взяла его домой, но Йоста сейчас информирует социальные службы. Семья, похоже, не из самых благополучных.

— Как почти всегда в таких случаях…

— Но что особенно для нас интересно — вся история разыгралась из-за того, что Пер еще весной залез в дом Эрика Франкеля.

Паула подняла бровь, но промолчала и дослушала рассказ Мартина.

— Может быть, у Эрика было что-то, что могло заинтересовать Челля Рингхольма? — предположила она. — Может быть, вся история как-то связана с отцом Пера?

— Понятия не имею. — Мартин пожал плечами. — Как бы там ни было, надо поговорить с этим Челлем. Придется ехать аж в Уддеваллу, там контора «Бухусленца». И заодно повстречаемся с господами из «Друзей Швеции». А по дороге надо еще раз побеседовать с Акселем.

— Сказано — сделано, — согласилась Паула.

Через двадцать минут они позвонили в дверь Акселя Франкеля. Пауле показалось, что Аксель заметно постарел за эти несколько дней: стал меньше, тоньше… прозрачнее, пришло ей в голову определение. Не спрашивая о причинах визита, он улыбнулся и пригласил их на веранду.

— Есть успехи? — спросил он и уточнил: — Я имею в виду, с расследованием.

Мог бы и не уточнять.

— У нас есть определенные версии, над которыми мы работаем, — сказал Мартин и оглянулся на Паулу. — Пока удалось только установить, когда именно погиб ваш брат.

— Что ж, это уже большой успех. — Аксель улыбнулся, но глаза оставались грустными. — И когда же?

— Он был у своей… знакомой дамы, Виолы Эльмандер, пятнадцатого июня, поэтому мы совершенно уверены, что пятнадцатого он был еще жив. А семнадцатое… это точка не так надежна, но все же… все же мы считаем, что к этому времени его уже не было, поскольку уборщица…

— Лайла, — подсказал Аксель, заметив, что Мартин не может вспомнить имя.

— Да, вот именно, Лайла. Она пришла в условленное время, семнадцатого, чтобы сделать уборку, а ей никто не открыл. И ключа под ковриком, как бывало обычно, если хозяин куда-то ушел, тоже не оказалось.

— Все верно. Эрик был очень организованным человеком и, насколько я знаю, никогда не забывал оставить ключ. Так что…

Аксель провел рукой по глазам. Должно быть, он мысленно увидел брата.

— Я искренне прошу прощения, — мягко сказала Паула, — но мы обязаны спросить, где вы находились в этот период времени — с пятнадцатого по семнадцатое июня.

— Вам не надо извиняться… я прекрасно понимаю, это входит в ваши обязанности. К тому же статистика утверждает, что большинство убийств совершаются членами семьи. Ведь так?

— Да. Поэтому вы прекрасно понимаете, нам нужны эти данные, чтобы исключить вас из следствия.

— Конечно, конечно… Сейчас принесу мой календарь.

Через пару минут он вернулся с толстым кожаным органайзером.

— Сейчас… — Не торопясь, Аксель листал календарь. — Я улетел в Париж третьего июня… и вернулся только на днях, когда вы встретили меня в аэропорту… Пятнадцатого, пятнадцатого… вот: пятнадцатого июня. Встреча в Брюсселе. Шестнадцатого улетел во Франкфурт и вернулся в головной офис в Париже семнадцатого. Если хотите, могу заказать копии билетов.

Он протянул развернутый органайзер Пауле.

Она внимательно просмотрела записи и украдкой взглянула на Мартина. Тот покачал головой.

— Нет… — сказала она. — Не надо. Думаю, такой необходимости нет. Но может быть, у вас сохранились в памяти эти дни? Может быть, Эрик вам звонил?

Аксель покачал головой.

— К сожалению… Я уже говорил, у нас с братом не было заведено звонить друг другу без нужды, особенно если кто-то за границей. Думаю, если бы в доме случился пожар, Эрик бы позвонил, а так… — Аксель коротко засмеялся.

Но смех тут же угас, и он опять провел рукой по глазам.

— Это все? Еще чем-нибудь я могу вам помочь?

— Может быть… — Мартин внимательно посмотрел Акселю в глаза. — Мы сегодня допрашивали некоего Пера Рингхольма в связи с дракой. И он рассказал, что в начале июня пытался проникнуть в ваш дом. Эрик его застал, запер в библиотеке и позвонил отцу, Челлю Рингхольму.

— Сыну Франца.

— Да… Пер, оказывается, слышал обрывки разговора между отцом и Эриком. Они якобы договаривались встретиться еще раз, Эрик пообещал Челлю какую-то информацию, которая должна того заинтересовать. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Ровным счетом ничего. — Аксель несколько раз покачал головой.

— А может быть, вы догадываетесь, о какой именно информации шла речь?

Старик задумался.

— Не представляю, — сказал он после паузы. — Эрик потратил массу времени на изучение военного периода и, само собой разумеется, на анализ тогдашнего нацизма. А Челль занимается сегодняшним шведским нацизмом. Так что… но это только мои догадки… Эрик мог обнаружить какую-то связь, нечто такое, что представляет исторический интерес, а для Челля помогло бы выявить корни сегодняшнего неонацизма. По-моему, вам проще спросить самого Челля.

— Мы как раз сейчас едем к нему в Уддеваллу. Но если вы что-нибудь вспомните… — Мартин быстро записал на бумажке номер своего мобильника. — Если что-нибудь вспомните, обязательно позвоните.

Аксель аккуратно вложил листок в органайзер.

И Паула, и Мартин на обратной дороге молчали, но думали об одном и том же. Не пропустили ли они чего-то? Правильно ли сформулировали вопросы? Ответа никто не знал.

— Больше откладывать нельзя. Она не может оставаться дома. — Герман посмотрел на дочерей с таким отчаянием, что они невольно отвели глаза.

— Мы знаем, папа… Все правильно, альтернативы нет. Ты заботился о маме до последнего, но… сейчас это просто становится опасным. Мы постараемся найти самое лучшее место. — Анна-Грета зашла за спинку отцовского кресла, положила руки ему на плечи и слегка вздрогнула — так он похудел.

Болезнь матери сказалась на нем больше, чем они думали. Или хотели думать. Она прижалась щекой к его щеке.

— Мы с тобой, папа. И я, и Биргитта, и Магган, и все. Ты не должен чувствовать себя одиноким.

— Без мамы мне все равно одиноко. Над этим я не властен, — глухо сказал Герман и вытер рукавом набежавшую слезу. — Но я знаю, что для Бритты так лучше. Для нее так лучше, — повторил он, словно стараясь убедить самого себя.

Дочери украдкой переглянулись. Герман и Бритта всегда были центром их жизни, фундаментом, непоколебимой скалой, к которой они всегда могли прислониться. А теперь фундамент зашатался, и их потянуло друг к другу. Смотреть на распад сознания матери и постепенное угасание отца было невыносимо. Невыносимым было и понимание, что вся ответственность за семью теперь ложится на них, что родители, ласковые, умные, никогда не ошибающиеся родители теперь уже не могут им помочь — наоборот, сами нуждаются в помощи. Конечно, они сами уже давно взрослые и прекрасно понимают, что родители не боги, что они не вечны, — и все равно дочери не могли побороть в себе внезапное и болезненное ощущение сиротства.

Анна-Грета еще раз обняла костлявые плечи Германа и села рядом за стол.

— А как она там сейчас одна? — беспокойно спросила Магган. — Пойти посмотреть?

— Когда я ушел, она только что уснула… Но она не спит больше часа подряд, так что мне уже пора домой, — сказал Герман и тяжело поднялся со стула.

— Давай лучше мы навестим маму, а ты приляжешь и отдохнешь хоть пару часов, — предложила Биргитта и взглянула на Магган. — Папа ведь может прилечь у тебя в гостевой?

— Это прекрасная мысль! — воскликнула Магган и ласково посмотрела на отца. — Иди приляг, а мы побудем с мамой.

— Спасибо, девочки. — Герман уже направлялся к двери. — Мы с мамой вместе уже больше пятидесяти лет, и я хочу быть с ней… не много осталось таких моментов. Когда она будет в больнице… — Он не закончил предложения и поторопился уйти, чтобы дочери не видели, как он плачет.

Бритта улыбалась во сне. Мозг, который отказывался служить ей, когда она бодрствовала, во сне работал исправно, с кинематографической ясностью. Воспоминания… не всегда желанные. Кое-что ей вовсе не хотелось вспоминать, но от картин прошлого избавиться было трудно… Свист отцовского ремня, красные вспухшие полосы на голых ребяческих попках, заплаканное лицо матери. Жуткая теснота в доме, визг избиваемых детей… Даже во сне ей хотелось зажать уши. Но другие воспоминания были лучше. Лето, они носятся по нагретым солнцем прибрежным скалам. Эльси в ее сшитых матерью платьях в цветочках, серьезный Эрик в коротких штанишках. Франц со своими волнистыми светлыми волосами… Ей всегда хотелось погладить его по голове — с самого детства, с тех пор, когда они были совсем маленькими и разница между мальчиками и девочками их еще не интересовала.

А сейчас опять этот голос. Знакомый, слишком хорошо знакомый голос. Он все чаще звучал в ее снах, настойчиво врывался в ее медленно мутнеющий мир. Голос, который исключал саму возможность примирения и забвения, голос, который она надеялась никогда больше не слышать. Это было странно и страшно.

Она начала метаться по подушке. Попыталась во сне заглушить этот голос, избавиться от страшных воспоминаний. И ей это удалось… удалось. Она впервые увидела во сне Германа — как раз таким, каким он был, когда она поняла, что с этим парнем проведет всю жизнь. Свадьба… она в красивом белом платье, и голова кружится от счастья… Боль схваток, и Анна-Грета, и внезапно вспыхнувшая безграничная родительская любовь. И Биргитта, и Магган. Герман возится с детьми, не обращая внимания на протесты тещи. Он возится с ними не потому, что от него кто-то этого требует, — просто он любит их до безумия. Она улыбнулась, глазные яблоки под закрытыми веками задрожали. Бритта всеми силами души приказала мозгу остаться здесь, в этом мгновении. Если бы ей сказали, что она имеет право только на одно воспоминание, а все остальные будут стерты из ее памяти, она выбрала бы именно это: Герман купает Магган в ванночке, осторожно поддерживает головку, нежно гладит губкой крошечное тельце и что-то напевает себе под нос. Девчушка широко открытыми глазами следит за каждым его движением… И Бритта видит себя — как она подглядывает за ними в полуоткрытую дверь. Пусть, пусть она забудет все остальное, но за это воспоминание она готова бороться насмерть. Герман и Маргарета, головка на руке, нежность… близость.

Внезапный звук… Бритта попыталась не слышать его, вернуться к плеску воды в ванночке, без конца слушать, как трогательно гулит их малютка, слушать и слушать… но этот новый звук вырвал ее из воспоминания и властно поволок на поверхность… в этот проклятый серый туман, который окружал ее густеющей с каждым днем завесой.

Вопреки желанию она открыла глаза. Над ней склонилась смутная фигура. Бритта улыбнулась. Нет, наверное, она еще не проснулась. Наверное, ей все же удалось уберечь сон от пробуждения.

— Это ты? — спросила она, вглядываясь в наклонившийся над ней туманный силуэт.

Она не могла даже пошевелиться — тело еще не отошло от приятной слабости сна. Ни слова в ответ. Оба молчали — говорить было не о чем. Наконец в ее больное сознание пришло понимание. На поверхность всплыло воспоминание — совсем другое воспоминание, и ей стало очень страшно. Страх… она-то думала, что постепенно окружающее забвение избавит ее от страха. Оказывается, нет. Она с ужасом поняла, что это не кто иной, как сама Смерть, стоит у ее постели, и все ее существо запротестовало — нет, не сейчас! Только не сейчас! Бритта вцепилась в простыню, хотела что-то сказать, но губы ее не слушались, вместо слов получился мучительный гортанный стон. Страх, как судорога, пронизал все тело, и она резко замотала головой. Герман! Она отчаянно попыталась мысленно передать ему крик о помощи и сразу поняла безнадежность этой попытки: как он мог уловить волны от ее полуразрушенного мозга? И даже если бы уловил услышал ее призыв, все было напрасно. Смерть пришла за ней, и без своей добычи она не уйдет. Ей суждено умереть в одиночестве. Без Германа. Без девочек. Она даже не сможет попрощаться с ними. И как раз в это короткое мгновение туман рассеялся, она почувствовала внезапную, холодную и многомерную ясность. Ужас бушевал в ее душе, как дикий зверь, но ей удалось все же собрать всю волю и закричать.

Смерть не пошевелилась. Смерть стояла, смотрела на нее и улыбалась. Улыбка была дружелюбной и оттого еще более страшной.

Потом Смерть наклонилась, перегнулась через Бритту и взяла в руки лежавшую рядом с ней подушку Германа. Бритта, онемев, следила, как приближается белый туман… последний туман.

Тело ее еще судорожно извивалось, не желая смириться с отсутствием воздуха. Она оторвала руки от простыни… господи, у Смерти такая же кожа, как у людей! Она впилась со всей силы ногтями в эту кожу, ей хотелось пожить еще хотя бы минуту, хотя бы секунду.

Потом наступил мрак.

~~~

Грини, пригород Осло, 1944 год

— Подъем! — Пронзительный голос надзирателя. — Через пять минут построение и проверка!

Аксель с трудом разлепил глаза — сначала один, потом другой. Он не сразу понял, где находится, — в бараке было совершенно темно, снаружи не проникало ни крупицы света. Но это все равно было лучше, чем первые месяцы в одиночке. Он предпочитал тесноту и вонь барака мучительной изоляции. В Грини было три тысячи пятьсот заключенных — кто-то ему назвал именно эту цифру. Его это не особенно удивило. Сам он не смог бы сосчитать узников — все они были одинаковыми, с одним и тем же выражением усталой безнадежности. Себя он не видел, но у него наверняка написано на лице то же самое.

Он сел на нарах и начал тереть глаза, борясь с остатками сна. На построение их выгоняли по нескольку раз в день, причин никто понять не мог — скорее всего, прихоть надзирателей. И не дай бог опоздать или просто замешкаться. Но сегодня Акселю было особенно трудно расстаться со сном. Ему приснилась Фьельбака. Как будто он сидит на горе Веддерберг и смотрит, как в гавань один за одним заходят груженные сельдью траулеры. Он даже слышал во сне крик чаек, кружащих у мачт. Вообще говоря, звуки довольно противные, но во сне они казались музыкой. Вся жизнь поселка проходила под аккомпанемент настырных воплей чаек. Что еще ему снилось? Теплый летний ветерок, доносящий до склона горы запах водорослей… Во сне он жадно вдыхал этот запах и изнемогал от счастья.

Но действительность быстро заставила его расстаться со сном. Грубая ткань одеяла, ледяной холод металлической рамы нар… И постоянное, изматывающее чувство голода. Им, конечно, давали еду, но редко и мало.

— Все на выход! — крикнул молодой надзиратель и остановился около Акселя. — Холодно нынче, — сказал он почти приветливо.

Это был тот самый надзиратель, которого он когда-то спрашивал, сколько уже пробыл в тюрьме. Ему тогда показалось, что парень не так озлоблен, как остальные. Аксель ни разу не видел, чтобы он ударил кого-то или унизил, как прочие. Но месяцы в тюрьме провели между ними четкую границу. Вот узник, а вот надзиратель, две параллельные и никогда не сходящиеся линии. Они жили настолько разной жизнью, что Аксель даже не решался прямо посмотреть ни одному из охранников в глаза. Всех пленников одели в норвежскую военную форму, и уже одно это подчеркивало их неполноценность. Такое решение было принято после того, как один из заключенных бежал. Это было еще в 1941 году. Аксель никак не мог понять — откуда у смельчака взялись силы? Сам он чувствовал себя совершенно обессилевшим — недосып, голод… И бесконечная тревога — что там у них, дома?

— Поторапливайся, — велел надзиратель и легким толчком спихнул Акселя с нар.

Аксель понимал, что тот прав — малейшее опоздание на построение могло кончиться плохо. Он прибавил шагу.

По лестнице он спустился почти бегом, но на предпоследней ступеньке споткнулся, замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и упал прямо на спину шедшего перед ним надзирателя, сбив его с ног. Чья-то сильная рука подняла его с земли.

— Он на тебя напал! — крикнул надзиратель, крепко удерживая Акселя за воротник. Это был Йенсен, известный своей жестокостью.

— Нет, не думаю, — сказал парень. Он уже встал и отряхивал униформу.

— А я говорю — напал! — Физиономия Йенсена побагровела.

Его боялись и ненавидели. Он был из тех, кто наслаждается своей властью над беззащитными людьми. Когда он проходил по лагерю, толпа расступалась, как Красное море перед Моисеем.

— Да нет же…

— Я все видел! Он на тебя набросился! Сам его проучишь или мне этим заняться?

Молодой надзиратель растерянно переводил взгляд с Акселя на Йенсена, который был намного старше его.

Акселю было все равно. Он давно уже ни на что не реагировал и просто-напросто ничего не чувствовал, кроме голода и усталости. Что будет, что будет.

— Ну, тогда я… — Йенсен поднял винтовку.

— Нет! — воскликнул юноша. — Я сам! Это мой заключенный… — Он посмотрел Акселю в глаза, словно прося прощения, побледнел и дал ему пощечину.

— И это все? Это наказание? — хрипло засмеялся Йенсен.

Вокруг них собралась группа надзирателей, предвкушающих представление.

— Врежь ему! — рявкнул Йенсен. Лицо его налилось кровью.

Молодой надзиратель еще раз посмотрел на Акселя, пытаясь встретиться с ним взглядом. Но Аксель смотрел в сторону. Юноша отступил на шаг, размахнулся и ударил узника кулаком в подбородок. Тот покачнулся, но устоял на ногах.

— Врежь ему! Врежь ему! — начала скандировать группа охранников.

На лбу у парня выступили капли пота. Он уже не смотрел на Акселя. Глаза его заблестели, он поднял лежащую на земле винтовку и занес ее для удара.

Аксель инстинктивно отвернулся, и удар пришелся в левое ухо. Боль была невыносимой, что-то хрустнуло… Следующий удар пришелся в лицо, и больше он ничего не помнил.

~~~

Никакой вывески, извещающей, что здесь находится контора общества «Друзья Швеции», на двери не было, только бумажка над почтовой щелью с просьбой не бросать рекламу. И фамилия: Свенссон. Мартин и Паула получили адрес в отделе полиции в Уддевалле — те постоянно наблюдали за деятельностью организации. Посетители не стали предупреждать о своем приезде — решили попробовать наугад, в расчете, что в рабочее время кто-то должен быть на месте.

Мартин нажал кнопку звонка. Они подождали немного. Он уже поднял руку, чтобы позвонить еще раз, но тут дверь открылась.

— Да? — На них вопросительно уставился высокий, мощный блондин лет тридцати.

Увидев полицейских в форме, он нахмурился, а когда перевел взгляд на Паулу, физиономия его стала совсем мрачной. Несколько секунд он изучал женщину с ног до головы с таким выражением, что она с трудом сдержала желание врезать ему коленом в мошонку.

— Та-ак, — злобно сказал он. — Чем могу служить власти?

— Мы хотели бы поговорить с кем-нибудь, кто имеет отношение к обществу «Друзья Швеции». Это верный адрес?

— Верный, верный. Заходите. — Блондин пропустил их в прихожую, демонстративно поигрывая мышцами.

Наверняка качается, подумал Мартин.

— Мартин Мулин, Паула Моралес. Танумсхедская полиция.

— Далеко вас занесло, — усмехнулся парень. — Меня зовут Петер Линдгрен.

Он обошел письменный стол, сел и показал им на стулья — садитесь.

Мартин постарался запомнить имя и фамилию — надо будет сразу пробить по компу. Интуиция подсказывала — что-то обязательно найдется.

— Так что вы хотите?

— Мы расследуем убийство человека по имени Эрик Франкель. Вам знакомо это имя? — Паула усилием воли заставила себя выдерживать нейтральный тон.

Что-то в этом типе вызывало у нее почти непреодолимое отвращение. По-видимому, решила она, он испытывает к ней сходные чувства.

— А вы считаете, оно должно быть мне знакомо?

— Да, мы считаем, это имя должно быть вам знакомо, — поспешил перехватить инициативу Мартин, заметив искры гнева в глазах Паулы. — Вы имели с ним… определенного рода контакты. Короче говоря, вы ему угрожали. Я имею в виду «Друзей Швеции», не вас лично. Но вы, конечно, об этом и понятия не имеете? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал иронично.

Петер Линдгрен покачал головой.

— Прямо в точку. Не имею. И имя, которое вы назвали, мне ничего не говорит. А у вас есть какие-нибудь доказательства, что мы ему угрожали? — Он усмехнулся.

Мартин был не очень готов к этому вопросу, но быстро нашелся.

— Что у нас есть, чего у нас нет — вас на сегодняшний день не касается. Мы знаем, что вы угрожали Эрику Франкелю. Мы также знаем, что один из членов вашей организации, Франц Рингхольм, был знаком с убитым и предупреждал его об опасности.

— Я бы на вашем месте не принимал Франца всерьез, — сказал Петер Линдгрен с опасным блеском в глазах. — Он, конечно, занимает в нашей организации высокий пост, но он уже не молод… Я бы сказал, далеко не молод, и скоро на его место придут другие люди, помоложе. Наступают новые времена, правила игры меняются, а такие динозавры, как Франц, естественно, не успевают следить за новыми веяниями.

— Но вы-то успеваете следовать новым правилам? — спросил Мартин.

Петер Линдгрен развел руками.

— Искусство политики в том и заключается, что человек чувствует, когда следовать правилам, а когда их нарушать. Важна цель — победа добра над злом.

— А добро, по-вашему, это… — Паула сама почувствовала, какая ярость вибрирует в ее голосе, и получила подтверждение в виде предостерегающего взгляда Мартина.

— А добро — это создание общества, которое будет намного лучше, чем мы имеем сейчас, — спокойно сказал Линдгрен. В отличие от Паулы он не дал себя завести. — Те, кто правит этой страной, не оправдали оказанного им доверия. Они позволили чуждым для нашей страны силам занять слишком большое место в обществе. Все настоящее, исконно шведское, загнано в угол. — Он со скрытым вызовом посмотрел на Паулу, и она сглотнула, чтобы не вступить в перепалку.

Сейчас не время и не место. И она прекрасно понимала, что Линдгрен ее провоцирует.

— Но мы чувствуем — ветер поменял направление, — продолжил он. — Люди все яснее понимают, что общество катится в бездну. И оно там окажется, если мы будем продолжать эту бездумную политику, если мы позволим власть имущим разрушить все то, что с таким трудом создали предыдущие поколения.

— И каким же образом… чисто теоретически… старик, бывший учитель истории на пенсии, мог представлять какую-то угрозу этому вашему… лучшему обществу?

— Чисто теоретически… — повторил Линдгрен. — Чисто теоретически — никакой угрозы. Но если он распространяет ложь, которую после войны сварганили победители, на это мы закрывать глаза не имеем права.

Мартин хотел что-то сказать, но Линдгрен предостерегающе поднял руку.

— Все эти фотографии, все эти так называемые документальные фильмы о концлагерях откровенно сфабрикованы. Все это ложь, которую поколение за поколением вдалбливают в головы молодежи. И знаете зачем? А затем, чтобы затемнить исходную идею. Единственно верную и неопровержимую идею. Историю, как известно, пишут победители. Вот они и сделали все, чтобы утопить правду в крови, исказить и изуродовать истину, чтобы никто и никогда не задал себе вопрос: правое ли дело победило в той войне? И Эрик Франкель, судя по вашим словам, активно участвовал в этой пропаганде. Поэтому… чисто теоретически, — он едва заметно ухмыльнулся, — чисто теоретически такие, как Эрик Франкель, стоят на пути к созданию настоящего, справедливого общества.

— Но вы… ваше справедливое общество никогда и ничем ему не угрожало? — Мартин ни секунды не сомневался, что за ответ он получит.

— Нет. Мы ему не угрожали. Мы работаем исключительно демократическими методами. Программы партии. Избирательные бюллетени. Все остальное не имеет к нам никакого отношения.

Паула вцепилась руками в колени. Она вспомнила, где видела это же выражение глаз. Люди из тайной полиции, арестовавшие ее отца.

— Что ж… не будем больше отнимать время. — Мартин поднялся со стула. — Уддевалльская полиция дала нам имена и других членов правления, так что мы поговорим и с ними.

— Само собой. — Линдгрен кивнул и тоже встал. — Только никто вам ничего другого не скажет. А что касается Франца… не стоит обращать слишком много внимания на его слова. Он принадлежит прошлому.

Эрика никак не могла сосредоточиться — она неотрывно думала о матери. Собрала все распечатки в стопку, фотографию из газеты положила сверху. Ее охватило чувство безнадежности. Можно сколько угодно глядеть на эти лица, но ответа она не получит. Она поднесла снимок почти к глазам и начала внимательно изучать детали. Эрик Франкель. Напряженно уставился в камеру. Вид у него очень печальный. Эрика решила, что это из-за ареста брата. Но странно — когда она была у него в июне, он произвел на нее такое же впечатление — был печален и серьезен.

Она перевела взгляд на юношу рядом с Эриком. Франц Рингхольм. Красивый парень… даже очень красивый. Светлые вьющиеся волосы, довольно длинные. Наверняка длиннее, чем предпочли бы его родители. Широкая приветливая улыбка. Интересно — он по-дружески положил руки на плечи стоящих по обе стороны товарищей, но им это, по-видимому, не особенно нравится.

И наконец, справа от Франца ее мать, Эльси Мустрём. Эрика долго всматривалась в ее лицо: выражение мягче и приветливее, чем Эрика привыкла видеть в детстве, смущенная, с оттенком легкого недовольства улыбка. Скорее всего, по поводу руки Франца на ее плече.

«Какая милая… — с грустью подумала Эрика. — И такая добрая…»

Та Эльси, которую она знала, была холодной и недоступной. Эрика осторожно провела пальцем по фотографии. Все могло бы быть по-иному… что случилось с этой девочкой, куда делась ее очевидная мягкость и теплота? В какой момент застенчивость уступила место равнодушию? Почему она никогда не могла заставить себя обнять и приласкать дочерей вот этими руками, которые видны из-под коротких рукавов платья в мелкий цветочек?

Бритта. Единственная, кто не смотрит в камеру. Она повернулась к Эльси. Или к Францу — по снимку определить невозможно. Эрика потянулась и достала лежавшую на другом конце стола лупу. Ей не сразу удалось добиться резкости. Все равно — точно сказать невозможно, но впечатление такое, что Бритта чем-то расстроена. Или даже возмущена. Углы рта опущены, такое ощущение, что она стиснула зубы. Да… Эрика была почти уверена, что не ошибается. На кого же она смотрит? На Эльси или на Франца?

И наконец, последний, пятый. Примерно в том же возрасте, тоже блондин, как и Франц, только волосы покороче. Высокий, тонкий. Ни грустен, ни весел. Задумчивый… да, это подходящее слово. Задумчивый.

Она еще раз прочитала статью. Ханс Улавсен, боец норвежского Сопротивления, бежал из Норвегии на барже «Эльфрида», приписанной в Фьельбаке. Его приютил Элуф Мустрём, и сейчас, судя по сопроводительному тексту, они отмечают окончание войны.

Эрика рассеянно положила фото на место. Что-то было в этом снимке, какая-то внутренняя динамика, определить которую она не могла. Называйте это как хотите, подумала она, интуиция, предчувствие… метафизика, в общем. Но она была уверена, что за этой старой газетной фотографией прячутся ответы на все ее вопросы. А по мере того, как она углублялась в эту историю, вопросы только множились. Ей во что бы то ни стало надо узнать больше и об этом снимке, и об отношениях в компании, и про этого норвежца Ханса Улавсена. У кого она может спросить? Осталось только двое живых свидетелей — Аксель Франкель и Бритта Юханссон. И главное, Бритта… откуда недовольство в ее взгляде?

Эрике страшно не хотелось идти опять к полусумасшедшей старухе, но, может быть… Может быть, если она разъяснит как следует ее мужу, что ее привело, тот поймет и поможет поговорить с Бриттой. У той же бывают светлые промежутки. Завтра, решила Эрика. Завтра я преодолею себя и пойду к Юханссонам.

Что-то ей подсказывало, что Бритта знает ответ на ее вопрос.

~~~

Фьельбака, 1944 год

Война отняла у него все силы. Море, которое всегда было его другом и кормильцем, превратилось в злейшего врага. Всю свою жизнь он любил море. Любил его неторопливое движение, запах, тихий плеск рассекаемой форштевнем воды. Но с началом войны все изменилось. Море было уже не то. Коварный враг. Тысячи невидимых мин, неверный маневр — и все. Немецкие патрульные катера — немногим лучше. Никогда не знаешь, что у них на уме. Море стало непредсказуемым. Оно всегда было непредсказуемым, но по-другому. Штормы, мели — к этому они привыкли, они знали, что делать и как с этим бороться. За их спиной стоял опыт многих поколений моряков. А если стихия брала верх — что же, и такое бывает. Они понимали, что профессия их связана с риском.

Но эта новая непредсказуемость была куда хуже. Благополучно закончили рейс, пришвартовались — еще ничего не значит. Здесь ждут другие опасности. Возьми хоть тот случай, когда они потеряли Акселя. Элуф стоял за штурвалом. Море было спокойным, и он позволил себе поразмышлять над судьбой паренька. Такое отчаянное мужество… он казался заговоренным. А теперь никто не знает, где он. Ходили слухи, что его увезли в Грини, но кто знает, правда ли это. А если правда, то там ли он или уже куда-то перевели. Поговаривали, что заключенных начали переправлять в Германию. Может быть, мальчик уже в Германии… а может, его и в живых-то нет. Прошел год, а о нем никто ничего не слышал. Никаких вестей. Так что… готовьтесь к худшему. Элуф глубоко вздохнул. Он иногда встречался с родителями Акселя. Господин и госпожа Франкель. Доктор и его жена. Но он старался не смотреть им в глаза. Его подмывало перейти на другую сторону улицы. Всегда появлялось чувство, что он мог что-то сделать, а не сделал. Что именно, он не знал и не мог придумать, как ни старался. Может быть, вообще стоило отказать Акселю. Не брать его с собой — и все. И все были бы целы.

А когда он видел братишку Акселя, у него сразу начинало ныть сердце. Маленький, неизменно серьезный Эрик. Он и всегда был тихоней, а теперь, после исчезновения брата, совсем сник. Элуф все собирался поговорить с Эльси. Ему не нравилось, что она хороводится с этими ребятами, Эриком и Францем. Он ничего против Эрика не имел, у мальчика хорошие, добрые глаза. Франц — другое дело… Иной раз так и нарывается на взбучку. Но и тот и другой для Эльси неподходящее общество. Они из разных классов. Разные люди. Они с Хильмой с таким же успехом могли родиться на другой планете, не на той, где родились Франкели и Рингхольмы. И их миры встречаться не должны. Ничего хорошего из этого не выйдет. Еще когда малышами были и играли в песочнице — это туда-сюда, но теперь-то они уже подросли… Добром это не кончится.

Хильма ему все уши прожужжала. Поговори с девочкой, поговори с девочкой… А у него язык не поворачивается. Война… им так тяжело, детишкам, эта дружба, может, у них только и есть. И у кого хватит жестокости отнять у девчонки единственную радость и утешение — друзей… Но рано или поздно придется… Парни есть парни… невинные детские игры в этом возрасте быстро теряют невинность, это он знал по собственному юношескому опыту. И он тоже был когда-то молодым… хотя сейчас ему казалось, что с тех пор прошла вечность. Два мира соприкоснулись ненадолго, пора им разойтись и вернуться на свои орбиты. Так было, и так будет. Это закон, по которому человечество живет несколько тысяч лет.

— Капитан! Иди-ка посмотри!

Элуф не сразу вернулся к действительности. Он оглянулся. Один из его матросов махал ему рукой. Элуф нахмурился и не торопясь пошел на зов. Они еще находились в открытом море, до Фьельбаки оставалось несколько часов ходу.

— Еще один! — сухо сказал Калле Ингварссон.

Элуф заглянул в трюм. Там сидел, скорчившись за мешком, совсем молодой паренек. Увидев Элуфа, он начал выбираться из своего укрытия.

— Я услышал — звуки какие-то в трюме, — торопливо рассказывал Калле. — Сначала тихо, а потом он так раскашлялся, что глухой услышит.

Моряк засунул порцию жевательного табаку за верхнюю губу. В военное время купить сигареты было почти невозможно.

— Кто ты такой и что ты делаешь на моем судне? — резко спросил Элуф.

У него мелькнула мысль, не позвать ли еще кого-нибудь из экипажа. Черт знает, что придет в голову юнцу.

— Ханс Улавсен, — сказал парень по-норвежски и протянул руку для пожатия.

Элуф посомневался, но руку принял. Парень слегка улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Я сел в Кристиансанде. Надеюсь, вы разрешите мне добраться с вами до Швеции. Немцы… в общем, мне нельзя оставаться в Норвегии. Опасно для жизни. — Он опять еле заметно улыбнулся.

Элуф помолчал, размышляя. Он не любил, когда его водили за нос, его это раздражало. А с другой стороны… что парню оставалось делать? Он же не мог подойти к нему и попроситься в рейс. Прямо на глазах у полутора десятков немецких солдат, патрулировавших на берегу…

— Откуда ты?

— Осло.

— И что ты такое натворил, если тебе нельзя оставаться в Норвегии?

— Во время войны люди много чего вынуждены… творить. — Лицо парнишки потемнело. — Давайте скажем так: я не могу больше приносить пользу Сопротивлению.

Наверняка переправлял людей через границу. Это опасное дело, и если немцы напали на след, надо смываться. Иначе жизнь твоя не стоит и ломаного гроша, подумал Элуф. Раздражение прошло. Он вспомнил Акселя. Сколько раз паренек совершал эти опасные рейсы, не думая о себе, не думая о последствиях, хотя был вполне осведомлен, что ему грозит в случае поимки.

— Ладно… Мы идем в Фьельбаку. Ты ел что-нибудь?

Ханс покачал головой и проглотил слюну.

— Позавчера… Дорога из Осло была… нелегкой. Пришлось петлять два дня. — Он опустил глаза.

— Калле, дай парню что-нибудь пожрать. Я пошел. Тут нужен глаз да глаз, если мы хотим вернуться целыми и невредимыми. Немцы удобрили фарватер минами под завязку… и продолжают, сволочи.

Он покачал головой и двинулся на мостик. Оглянулся напоследок, встретился с пареньком глазами — и сам удивился, какая мощная волна сострадания прокатилась в душе. Сколько же лет этому птенцу? Восемнадцать, не больше. А то и меньше. А глаза как у старика… Потерянная юность, потерянная невинность… чем им только не приходится заниматься, этим ребятам… Жертвы войны — не только погибшие. Может быть их, этих жертв, еще больше среди живых.

~~~

Йоста чувствовал себя немного виноватым. Если бы он добросовестно отнесся к поручению, Маттиас не лежал бы сейчас в больнице. Хотя… кто его знает. Может, и лежал бы. Но… а если бы он выудил у Маттиаса, что Пер уже побывал в доме Франкеля? Тогда наверняка дело бы приняло иной оборот. Ведь когда он был у Адама и брал отпечатки пальцев, тот что-то такое упоминал: в школе, мол, говорили, что у Эрика Франкеля дома коллекция всяких крутых цацек. И это не давало Йосте покоя. Если бы он был чуть-чуть повнимательней, чуть-чуть пособранней, если бы вообще отнесся к делу посерьезнее… Он издал один из своих фирменных вздохов. Было ясно, что ему следует сделать, чтобы как-то исправить свой промах.

Йоста пошел в гараж. Мартин и Паула уехали в Уддеваллу, но вторая машина была в его распоряжении. Через сорок минут он заехал на парковку в стрёмстадской больнице. Дежурная в приемном покое сообщила, что состояние Маттиаса, как она выразилась, стабилизировалось, и рассказала, как найти палату.

Он задержался, набрал в грудь воздуха и толкнул дверь. Наверняка у паренька сидит кто-то из родных. Йоста терпеть не мог встречаться с родственниками в подобных ситуациях — слишком уж он принимал все близко к сердцу. Но тем не менее, а может быть, именно поэтому Йоста нередко удивлял коллег интуитивным умением разговаривать с людьми в трудных ситуациях. Было бы только желание… а главное, хватало бы душевных сил, он мог бы применить свой талант для работы. Но Йоста терпеть не мог пользоваться этим умением — слишком дорого это ему обходилось.

— Вы его взяли?

Навстречу ему поднялся крупный мужчина в костюме. Галстук съехал набок, он держал руку на плече плачущей женщины — судя по сходству, матери Маттиаса. Йоста запомнил внешность мальчика, когда они приехали по вызову в дом Франкеля. Если бы Йоста сейчас увидел Маттиаса впервые, он бы этого сходства не обнаружил — лицо мальчика распухло до неузнаваемости, было покрыто ссадинами, глаза утонули в сине-красном отеке. Он мог приоткрыть только левый глаз, и то чуть-чуть.

— Дайте мне только добраться до этого бандюги! — Отец Маттиаса сжал кулаки.

На глазах у него были слезы, и Йоста опять подумал, что охотнее всего избежал бы этой душещипательной сцены. Но он уже вошел в палату, так что деться было некуда. Тем более что каждый раз, когда он смотрел на изуродованное лицо мальчика, его начинали мучить угрызения совести.

— Оставьте это полиции, — сказал он, присел на стул, представился и посмотрел в глаза сначала матери, потом отцу. — Мы допросили Пера Рингхольма. Он признался, что избил Маттиаса, и это не останется без последствий. Каких именно — будет решать прокурор.

— Но его посадили? — Губы матери заметно дрожали.

— Пока нет. Прокуроры очень редко прибегают к этой мере по отношению к малолетним преступникам. Его забрала мать, но следствие продолжается. Мы уже подключили социальные службы…

— То есть он поехал к своей матери, а мой сын лежит здесь? — Отец посмотрел на Маттиаса, потом на Йосту. — Я этого не понимаю…

— В настоящий момент да. Но я еще раз говорю — его преступление без последствий не останется. Это я вам гарантирую. Но… хотелось бы, если возможно, задать несколько вопросов Маттиасу. Мы должны убедиться, что ничего не упустили.

Родители посмотрели друг на друга.

— Если он в состоянии… он все время спит. Ему постоянно дают обезболивающие.

— Не волнуйтесь, я буду очень осторожен, — успокаивающе сказал Йоста и подвинул стул к койке.

Маттиасу мешали говорить распухшие губы, бормотание его было не так легко понять, но в конце концов Йоста убедился, что Пер не врал. Все так и было.

Он повернулся к родителям.

— Я должен взять отпечатки пальцев у Маттиаса. Вы не против?

Они еще раз переглянулись.

— Если нужно для дела. — Отец пожал плечами. — Если вам это…

Он не закончил фразу. Перевел взгляд на сына, и глаза его опять наполнились слезами.

— Минута, не больше. — Йоста вынул из кармана необходимые принадлежности.

Через пять минут он сидел в машине, глядя на ящичек с отпечатками пальцев Маттиаса. Вряд ли они так уж важны для следствия… но свою работу он сделал.

Слабое утешение.

— Ну что, последняя станция на сегодня, или как? — Мартин остановил машину у редакции «Бухусленца».

— А потом сразу домой. — Паула посмотрела на часы.

Это были ее первые слова с тех пор, как они покинули контору «Друзей Швеции». Она сидела и о чем-то думала, и Мартин решил ей не мешать. Он прекрасно понимал, какую бурю чувств может вызвать в ее душе встреча с такими людьми, как Петер Линдгрен. С людьми, кто заранее убежден в ее неполноценности и вредоносности, — они смотрят на цвет кожи. Мартину-то с его ярко-рыжими волосами и белой веснушчатой физиономией никогда не пришлось испытать на себе такой взгляд. Вообще говоря, в школе его дразнили «рыжий, рыжий, конопатый», но это, во-первых, было давно, а во-вторых, далеко не то же самое.

— Мы ищем Челля Рингхольма, — сказала Паула, наклонившись к окошку дежурной.

— Секунду, я ему передам. — Дежурная набрала номер. — Посидите, пожалуйста, сейчас он спустится.

— Спасибо. — Они уселись в удобные кресла у низкого столика, на котором лежали свежие номера «Бухусленца».

Через несколько минут в приемной появился полноватый темноволосый мужчина с большой бородой. Его могли бы звать Бьёрн, подумала Паула. Или Бенни.[13]

— Челль Рингхольм. — Бородач пожал им руки.

Рукопожатие было настолько энергичным, что Мартин поморщился.

Челль провел их в свой кабинет.

— Садитесь. Я-то думал, что знаком со всеми полицейскими в Уддевалле, а оказывается, нет — новые лица. — Стол его был завален бумагами так, что было совершенно непонятно, как ему удается найти нужную.

— Мы не из Уддеваллы. Мы из Танумсхеде.

— А-а-а… вот оно что… — Он казался удивленным, но Пауле на секунду показалось, что за удивлением стоит что-то еще. — И с чем пожаловали?

Он откинулся в кресле и сцепил руки на животе.

— Прежде всего мы должны сообщить, что ваш сын задержан за избиение школьного товарища.

Челль тут же выпрямился, точно его подбросила пружина.

— Что? Что вы такое говорите? Задержан?.. А кого… что с тем?.. При каких обстоятельствах?

Он успел задать десятка два бессвязных вопросов, прежде чем Пауле удалось вставить слово.

— Он нанес тяжелые побои мальчику по имени Маттиас Ларссон. Тот сейчас в больнице. Врачи говорят, что состояние стабилизировалось, хотя повреждения очень серьезные.

Челль, казалось, никак не мог переварить услышанное.

— Но… но почему вы мне не позвонили сразу?

— Пер попросил, чтобы мы вызвали мать. Она присутствовала на допросе. Потом забрала сына домой.

— Да… вы наверняка заметили, что отношения в семье далеки от идеальных.

— Пожалуй. На допросе выяснилось, что кое-какие проблемы есть, — осторожно сказал Мартин и, посомневавшись добавил: — Мы связались с социальными службами. Пусть они дадут свою оценку.

Челль глубоко, со стоном, вздохнул.

— Я обязан был заняться этим раньше… Но… сами знаете — то одно, то другое… Не знаю… — Он посмотрел на фотографию на столе.

Паула проследила за его взглядом — на снимке была молодая блондинка и двое детей, оба в возрасте до десяти.

— И что теперь будет?

— Прокурор ознакомится с делом и решит, как действовать дальше. Но это очень серьезно…

Челль обреченно махнул рукой:

— Вы думаете, я не понимаю? Поверьте, мне это совсем не легко. Я вполне осознаю серьезность положения… Просто… хотел узнать поконкретнее, как вы думаете… у вас же есть опыт… — Он опять покосился на фотографию.

На этот раз взяла слово Паула.

— Трудно сказать… скорее всего, речь пойдет о закрытом интернате для малолетних.

Челль устало кивнул.

— Думаю, в каком-то смысле это самое мудрое решение. С Пером уже давно не все в порядке… может быть, такая мера поможет ему осознать, что это не игрушки. Но ему тоже досталось… Я не уделял ему внимания, а мать… Да вы и сами все поняли. Но она не всегда была такой. Развод… развод ее подкосил.

— И еще одно. — Мартин наклонился вперед и внимательно посмотрел на собеседника.

— Я слушаю.

— На допросе выяснилось, что Пер в самом начале июня проник в дом Эрика Франкеля. Хозяин застал его… Вам что-нибудь об этом известно или вы слышите про этот эпизод впервые?

Челль помолчал.

— Все правда… Эрик Франкель запер Пера в библиотеке, позвонил мне, и я приехал. — Он криво усмехнулся. — Довольно сюрреалистическая картина — Пер в библиотеке. Забавно… это, по-моему, был его первый и единственный контакт с книгами за всю жизнь.

— Вообще говоря, во взломе ничего забавного нет, — сухо произнесла Паула. — Все могло кончиться гораздо хуже.

— Да, разумеется… прошу прощения. Неудачная шутка… Просто мы с Эриком решили не поднимать шума. Эрик сказал, что, по его мнению, полученного урока достаточно. Вряд ли Пер решится опять на что-то подобное. Я увез Пера, прочитал ему нотацию, и… — Челль прервался на полуслове и грустно пожал плечами.

— Но вы ведь говорили с Эриком не только о взломе. Пер слышал, что Эрик упомянул о какой-то информации, которая якобы у него для вас приготовлена и которая вас, как журналиста, должна заинтересовать. И вы якобы договорились в ближайшее время увидеться… Припоминаете?

Наступило тягостное молчание. Потом Челль медленно покачал головой.

— Нет… не припоминаю. Или Пер выдумал, или просто-напросто не понял. Мы говорили, да… речь шла вот о чем: Эрик знал, что я занимаюсь неонацизмом, и сказал, что, если мне нужны какие-то факты, я всегда могу ему позвонить.

И Мартин, и Паула чувствовали, что он лжет, но доказательств у них не было.

— А вы знаете, что ваш отец поддерживал связь с Эриком?

Челль заметно расслабился, свернув с опасной темы.

— Мне это неизвестно. Я не знаю и не хочу знать, с кем поддерживает связи мой отец. И его деятельность меня интересует только как журналиста.

— Это мне совсем непонятно, — сказала Паула с плохо скрытым любопытством. — Он же ваш отец!

— Вы же лучше, чем кто-то другой, должны понимать, что мы активно боремся с ксенофобией. — Челль обратился непосредственно к Пауле. — Это раковая опухоль общества, и мы должны бороться с ней всеми доступными средствами. И мой отец — один из метастазов этой опухоли… Да… Отец выбрал этот путь, — он развел руками, — нас с ним ничего не связывает, кроме того, что моя мать забеременела от него. В детстве я видел его только на свиданиях в тюрьме. Но как только я повзрослел, как только у меня появилась возможность самому принимать решения, я понял — отцу не место в моей жизни.

— То есть вы не поддерживаете с ним связь? А Пер? Пер встречается с дедом?

— Я никакой связи с ним не поддерживаю. Но к сожалению, на Пера он имеет большое влияние. Пока Пер был маленьким, мы могли как-то оградить его от этих контактов, но теперь он вырос и ходит куда хочет… Я не могу ему помешать встречаться с моим отцом. У меня просто нет таких возможностей.

— Да… ну что ж, наверное, это все… пока. — Мартин поднялся со стула.

Паула последовала его примеру. Уже в дверях Мартин неожиданно резко обернулся и обратился к Челлю:

— А вы совершенно уверены, что Эрик не собирался передать вам какую-то специфическую, важную для вас информацию?

Глаза их встретились, и ему показалось, что Челля одолевают сомнения. Но журналист задумчиво покачал головой.

— Уверен… совершенно уверен.

И на этот раз его слова прозвучали неубедительно.

Маргарета не находила себе места. У родителей никто не брал трубку со вчерашнего дня, с тех пор как Герман ушел из ее дома. Это было необычно — мама с папой всегда предупреждали, когда уходили, а в последнее время почти постоянно были дома. Каждый вечер она по традиции звонила родителям — пожелать спокойной ночи. Она могла бы набрать родительский номер не глядя. Многолетний ритуал, и она не припоминала ни одного случая, когда родители бы не ответили.

А сейчас она сидела и слушала бесконечные долгие сигналы — в который раз. Она хотела сбегать к ним еще вчера вечером, но Уве, муж, отговорил ее. Утро вечера мудренее, и тому подобное. Но настало утро, а трубку по-прежнему никто не берет. Тревога нарастала с каждой минутой. Маргарета уже поняла — что-то случилось. Другого объяснения не было.

Она оделась и вышла на улицу, проклиная себя, что поддалась на уговоры Уве. Всего-то десять минут ходьбы, ну что бы ей не сходить накануне… Что-то случилось, определенно что-то случилось.

Еще не доходя до родительского дома, она заметила у входной двери женскую фигуру. Она прищурилась, но только подойдя совсем близко, узнала эту даму-писательницу, Эрику Фальк.

— Могу чем-то помочь? — Маргарета попыталась придать голосу приветливую интонацию, но не получилось — слишком сильна была тревога.

— Да… может быть… я хотела навестить Бритту. — Эрике было не по себе. Ну какое право она имеет вторгаться в чужую жизнь! — И вот… никого нет дома.

— Я звонила им с вечера, и никто не отвечал, — кивнула Маргарета. — Вот и зашла — проверить, все ли в порядке.

Она приподнялась на цыпочки и достала ключ из-за консоли навеса над дверью.

— Проходите, вы можете подождать в холле, а я посмотрю, что и как.

Она открыла дверь и обратила внимание, что рука у нее дрожит. Ей почему-то было страшно, и Маргарета мысленно порадовалась, что с ней кто-то есть. Собственно, надо было позвонить сестрам перед тем, как идти. И что бы она им сказала? Перепугала бы всех до смерти… Ей ни за что не удалось бы скрыть все нарастающее беспокойство.

Она прошла в гостиную на первом этаже и огляделась. Как всегда. Все прибрано, чисто, красиво…

— Мама? Папа? — крикнула она.

Ответа не последовало.

Ей стало трудно дышать. Надо, надо было позвонить сестрам.

— Оставайтесь здесь, я пойду посмотрю, — внезапно осипшим голосом сказала Маргарета и начала подниматься по лестнице.

Медленно, осторожно, словно нащупывая каждый шаг. Непривычная, противоестественная тишина. И только когда она ступила на последнюю ступеньку, послышался слабый звук, напоминающий плач ребенка. Она замерла, прислушалась и с бешено колотящимся сердцем открыла дверь в спальню.

Прошло несколько секунд, прежде чем Маргарета поняла, что это не галлюцинация.

Потом услышала крик о помощи и не сразу сообразила, что кричит она сама.

Дверь открыл Пер.

— Дед?

Парень выглядел как щенок, который ждет, чтобы его погладили.

— Что ты натворил? — резко сказал Франц, отодвинул внука и прошел в комнату.

— Да я… а чего он болтает? Что же мне, молчать в тряпочку? — дерзко выкрикнул Пер. Вид у него был обиженный. Если кто и мог его понять, так это дед. — Что я натворил… Да по сравнению с тем, что ты творил, это так… детские игры.

Он старался, чтобы голос звучал уверенно, но поднять глаза не решался.

— Именно поэтому я знаю, что говорю.

Франц взял внука за плечи и потряс, пока тот не посмотрел ему в глаза.

— Поговорим… Попробую хоть чуть-чуть навести порядок в твоей упрямой башке. Кстати, где мать? — Франц говорил твердо и уверенно, словно отстаивал свое право принять участие в воспитании внука.

— Спит, наверное… может, и проспится. — Пер поплелся в кухню. — Она начала, не успели мы порог перешагнуть… По-моему, всю ночь квасила. Но что-то давно ее не слыхать.

— Я пойду за ней. А ты пока поставь кофе.

— А как его… я не умею…

— Самое время научиться, — прошипел Франц, направляясь в спальню Карины.

Его встретил тихий храп. Карина лежала на самом краю, рука на полу, вот-вот соскользнет с кровати. В комнате было очень душно, сильно пахло перегаром.

— Какого черта! — рявкнул он, подошел и потряс ее за плечо. — Пора вставать!

Франц огляделся. В спальне была дверь в ванную. Он открыл кран, подошел к невестке и с гримасой отвращения стал ее раздевать. Много трудиться не пришлось — кроме трусов и лифчика на Карине ничего не было. Он отнес ее в ванную и небрежно бросил в воду.

— Это еще что? — сонно пробормотала бывшая жена его сына. — Чем это ты занимаешься?

Франц молча подошел к шкафу, нашел чистое белье и положил на крышку унитаза рядом с ванной.

— Пер поставил кофе. Приди в себя, оденься — и в кухню.

Она собиралась было запротестовать, но только вяло махнула рукой и прикрыла глаза.

— Ну и как? Справился с кофеваркой?

Пер сидел за столом и изучал свои ногти.

— Не думаю… попробуешь, — мрачно сказал он. — Наверняка дерьмо.

Франц посмотрел на черную, как нефть, жидкость, капающую из фильтра.

— Может, и дерьмо, но, во всяком случае, крепкое.

Они довольно долго молчали — дед и внук. У Франца было очень странное чувство. Он видел во внуке повторение своей собственной истории. Некоторые черты Пера напоминали ему его отца… Он до сих пор упрекал себя, что не прикончил папашу. Может, тогда жизнь пошла бы по-другому… Если бы он его прикончил, если бы всю кипевшую в нем ненависть обратил на того, кто и в самом деле ее заслуживал… А так… расплескал без цели, без результата. Только себе во вред. Расплескал, но не до конца. Ненависть еще не остыла, он знал это и чувствовал. Просто с годами он научился ее обуздывать и направлять. С годами ненависть перестала управлять им, теперь она была покорной его служанкой.

Именно это он хотел любой ценой внушить внуку. Ненависть понятна и оправданна. Дело только в том, что человек должен знать, когда дать ей выход и в какой форме. Ненависть не должна ослеплять и не должна сама быть слепой. Ненависть обязана быть зрячей. Истинная ненависть напоминает мастерски пущенную стрелу, летящую точно в цель, а не тупой топор, которым ты размахиваешь вокруг себя без всякой цели и смысла, просто чтобы дать выход гневу. Этот путь ему тоже был знаком… Результат известен — проведенная в тюрьме молодость и сын, который слышать не хочет имени отца. Друзья? Он не так глуп, чтобы считать товарищей по организации друзьями. Или даже пытаться с кем-то из них подружиться. У каждого свое — своя ненависть, своя ярость, и объединяет их только одно: цель. Общая цель.

Он смотрел на Пера и видел своего отца. И себя самого. И Челля. Сына, с которым встречался только на свиданиях в тюрьме. И еще в те короткие периоды, когда находился на свободе, но и тогда ему было не до ребенка. Никакой близости не было, да и быть не могло. А любит ли он сына? Положа руку на сердце, вряд ли. Может быть, когда-то, давно, что-то бултыхнулось в груди, когда Ракель пришла на свидание с новорожденным младенцем. Может быть, но точно он не помнил.

Странно, сейчас, сидя за кухонным столом с внуком и пытаясь вспомнить, любил ли он кого-нибудь в жизни, Франц мог назвать только одно имя. Эльси. Прошло шестьдесят лет, но он помнил ее, как будто это было вчера. Эльси и внук. Только эти двое вызывали в нем какие-то чувства. Все остальное пространство его души — выжженная, мертвая пустыня. Отец позаботился, чтобы в ней, в этой пустыне, не осталось ничего живого. Ни ростка… Ему казалось, что ни ростка. А проходит время — и прошлое пробуждается…

— Челль рассвирепеет, если узнает, что ты приходил. — В дверях появилась Карина.

Ее слегка покачивало, но она была в чистой футболке. Волосы мокрые.

— Мне плевать на Челля, — сухо сказал Франц.

Он поднялся и налил кофе себе и Карине.

— Пей!

— А ты уверен, что это можно пить? — Карина отхлебнула глоток и сморщилась от отвращения. — Не трогай шкаф!

Франц не сказал ни слова. Он методично доставал из шкафчиков и буфета бутылки, одну за другой, и выливал содержимое в раковину.

— Не имеешь права! Не твое дело! — визжала она.

Пер поднялся, чтобы выйти.

— Сидеть! — рявкнул Франц. — Мы должны раз и навсегда избавиться от этой заразы!

Пер послушно сел на край стула.

Через час, когда со спиртным было покончено, пришло время решения вопросов.

Челль уставился на дисплей компьютера. Его мучили угрызения совести. Еще со вчерашнего дня, сразу после ухода полицейских, он решил поехать к Перу и Карине — и не мог себя заставить. Что он им скажет? Он не представлял даже, с чего начать разговор. Больше всего Челля пугало именно это — то, что он сам начал осознавать безнадежность своих попыток. Он, бесстрашный Челль, который, не опуская разящего меча, сражался с властями, неправедными капиталистами, неонацистами… Да с кем он только не сражался! Но когда речь заходила о его бывшей жене и сыне, из него словно выпускали воздух. Сил не было. Совесть высосала из него все силы.

Он в который раз посмотрел на фотографию Беаты с детьми. Конечно же, он любил Магду и Луке, ни за что не хотел бы их лишиться, но… все произошло так быстро… Быстро и неправильно. Не так, как должно быть. Поток событий просто-напросто увлек его за собой, как смерч, и, когда дым рассеялся, пыль улеглась, он так и не смог решить, чего больше принес этот смерч: добра или зла. Может быть, виной тому неудачный момент. Ему было сорок, кризис среднего возраста, как теперь модно это называть… и тут появилась Беата. Он поначалу не мог поверить — что в нем нашла молодая красивая девушка? Он же должен казаться ей стариком! Но нашла же… И он не смог противостоять этому порыву. Спать с ней, гладить ее обнаженное мускулистое тело, шелковистую, почти детскую кожу, выслушивать ее восторги, наслаждаться ее восхищением… Это было опьянение. Он был не в состоянии додумать до конца ни одну практическую мысль, не в состоянии принять ни одного решения — просто позволил потоку увлечь себя, не хотел трезветь… Но нельзя остаться пьяным на всю жизнь. И он быстро начал уставать от ее совершенно очевидной ограниченности (как же он раньше-то не заметил!). С Беатой просто-напросто оказалось не о чем говорить! Она была типичное дитя современной развлекающейся цивилизации, прочитала за всю жизнь в лучшем случае пару книг… Она ровным счетом ничего не знала ни о высадке человека на Луну, ни о венгерском восстании. Под конец ему надоела даже ее кожа — гладкая, шелковистая, без единого изъяна.

Он прекрасно помнил миг, когда все рухнуло, как будто это было вчера. Встреча в кафе… сияние ее голубых глаз, надутые губы: у нас будет ребенок, Челль! Теперь-то ты наконец должен рассказать все Карине, давно ведь обещал…

Именно в ту секунду он осознал, какую чудовищную ошибку совершил, и с трудом преодолел мгновенный импульс — уйти. Оставить ее здесь за столиком, пойти домой, лечь на диван и посмотреть по ящику новости, пока пятилетний Пер спокойно спит в своей кроватке.

Но мужской инстинкт тут же подсказал, что из этого ничего не получится. Есть любовницы, которые молчат, а есть любовницы, которые все рассказывают женам. И он ясно чувствовал к какой из этих категорий принадлежит Беата. Если он разобьет ее жизнь, она будет крушить все вокруг себя, пока не останутся одни руины. Она, не оглядываясь и не испытывая никаких сентиментальных сожалений, растопчет его жизнь, и подняться он уже не сможет.

Он знал это совершенно точно. И струсил. Он даже представить себе не мог, что останется в одиночестве. Сидеть в грязной холостяцкой квартире, таращиться на пустые стены и размышлять, куда ушла жизнь… Нет, этого он не выдержит. Беата победила.

Он оставил Карину и Пера. Просто оставил, как ненужный мусор, — и они именно так себя и чувствовали. Ненужным мусором. Он унизил и погубил Карину. И потерял Пера. Это была плата за ощущение девической кожи под пальцами.

Может быть… может быть, Пера он мог бы и сохранить. Если бы нашел в себе силы преодолеть то чувство вины, которое придавливало его к земле, как бетонный блок, каждый раз, когда он вспоминал оставленных им жену с ребенком. Но он не смог. Иногда пытался играть роль отца, но это было так редко, что никакого результата, кроме негативного, принести не могло.

А теперь сын стал совершенно чужим. Челль его не узнавал и, если быть честным, и не пытался узнать. Он поступил точно так же, как когда-то поступил его отец. Это приводило Челля в ужас. Он чуть не всю жизнь ненавидел отца, который бросил его с матерью ради другой жизни.

Он вырос без отца. И уготовал ту же участь собственному сыну.

Челль что есть силы ударил кулаком по столу, надеясь, что физическая боль отвлечет его от самоедства.

Не помогло.

Тогда он открыл нижний ящик стола и достал папку.

В какой-то момент он уже решил передать ее в полицию, но журналистский инстинкт в последнюю секунду дернул стоп-кран. Не так уж много получил он от Эрика. Челль прекрасно помнил этот разговор — Эрик зашел в его кабинет, начинал говорить, замолкал… Было совершенно ясно, что он сомневается, стоит ли вовлекать Челля в эту историю, и если стоит, то насколько. Несколько раз Челлю казалось, что старик сейчас повернется и уйдет, так и не посвятив его в детали.

Челль открыл папку и пожалел, что не спросил Эрика, не настоял… как он представляет себе… по крайней мере, в каком направлении Челль должен начать поиск? Несколько газетных статей, без разъяснений, без комментариев, — вот и все, чем он располагал.

— И что я с этим должен делать? — спросил он тогда.

— Это ваша работа, — тихо произнес Эрик. — Я понимаю, что вам это может показаться странным, но готового ответа у меня нет. Я даю вам инструмент, которым вы можете воспользоваться.

И ушел. Ушел, оставив Челля за столом, на котором лежали три газетные статьи.

Челль почесал в бороде и открыл папку. Он уже несколько раз собирался этим заняться, но все время возникали срочные дела. А если быть совсем честным, он просто не был уверен, стоит ли посвящать этому многие часы работы. Старик мог быть немного не в себе… иначе почему он напустил такого тумана? Мог бы выражаться яснее, если этот материал, по его утверждению, не что иное, как настоящая бомба. А теперь все предстало в новом свете. Эрик Франкель убит. И его папка начала по-настоящему жечь пальцы.

Надо засучить рукава и заняться этим делом. И он совершенно точно знал, с чего начать. С единственного общего знаменателя для всех трех статей.

Борец норвежского Сопротивления Ханс Улавсен.

~~~

Фьельбака, 1944 год

— Хильма! — Элуф рявкнул так, что жена и дочь выбежали ему навстречу.

— Что ж ты кричишь-то так, будто… — начала было Хильма, но тут же осеклась.

Элуф был не один.

— У нас гости! — Она нервно вытерла руки о передник. — А я посуду как раз мою…

— Не беда, — успокоил жену Элуф. — Мальчику наплевать, что у нас за хоромы. Он бежал от немцев.

Паренек протянул Хильме руку и вежливо поклонился.

— Ханс Улавсен. — Он произнес имя с таким норвежским акцентом, что никаких сомнений в его национальной принадлежности не оставалось.

Потом он подал руку Эльси. Та неуклюже пожала ее и изобразила нечто похожее на книксен.

— Мальчик порядком вымотался по дороге… Собери ему что-нибудь поесть. — Элуф снял фуражку и отдал плащ Эльси. — Ну и что ты стоишь, красавица? Отцовский плащ-то повесь на место! — строго сказал он, но не удержался и погладил дочь по щеке.

По нынешним временам он принимал каждое возвращение из рейса к семье как дар божий. Элуф прочистил горло, не желая показывать свои чувства перед чужаком.

— Заходи, заходи… Надеюсь, Хильма отыщет для нас что-нибудь поесть да и выпить. — Он тяжело уселся за кухонный стол.

— Особо нечем похвастаться. — Хильма старалась не смотреть на гостя. — Но, как говорится, чем богаты…

— Спасибо вам большое! — Паренек уселся на стул напротив Элуфа, не сводя голодного взгляда с Хильмы, которая делала бутерброды.

Она наконец загрузила бутербродами большое блюдо и выставила на стол.

— Угощайтесь! — Подойдя к буфету, хозяйка осторожно налила мужчинам по маленькому стаканчику аквавита. Спиртное стоило недешево, но по такому случаю…

Они ели молча. Когда остался всего один бутерброд, Элуф подвинул блюдо гостю и показал глазами — давай, мол, не стесняйся. Кто у нас самый голодный?

Эльси помогала матери мыть посуду и потихоньку косилась на норвежца. Надо же — бежать от немцев! Вот это да! Парень бежал из Норвегии от немцев и теперь сидит у них в кухне и уплетает бутерброды. Ей не терпелось рассказать потрясающую новость остальным. Вдруг она вспомнила одну вещь и уже открыла было рот, чтобы спросить, но отец ее опередил.

— Слушай-ка, тут один парень из наших краев… короче, немцы его взяли. Больше года прошло, но, может, ты…

— Может, конечно, и слышал, но вероятность небольшая. Столько народу… А как зовут?

— Аксель Франкель. — Элуф с надеждой впился взглядом в лицо паренька, но тут же надежда сменилась разочарованием — тот подумал немного и отрицательно покачал головой.

— Нет… не сталкивался… а может, и сталкивался, но имени не знал. А вы ни от кого ничего не слышали?

— К сожалению, нет. — Теперь настала очередь Элуфа печально покачать головой. — Немцы схватили его в Кристиансанде, и с тех пор ни звука… Боюсь, что он уже…

— Нет, — почти крикнула Эльси, и глаза ее мгновенно наполнились слезами. — Нет, отец! Он жив!

Ей тут же стало стыдно, и она убежала в свою комнату. Как она могла так опозориться, опозорить и мать и отца! Взрослая девица, а ведет себя как годовалый ребенок.

— А ваша дочь знакома с ним… с этим Акселем? — Гостя явно взволновал порыв девочки.

— Дружит с его младшим братом… Эрик ходит как мешком стукнутый из-за всей этой истории. Да и отец с матерью… им не позавидуешь, — вздохнул Элуф.

Глаза Ханса потемнели.

— Эта война ударила по многим, — сказал он.

Наверняка этот паренек много чего повидал, подумал Элуф. В его возрасте лучше бы такого не видеть…

— А семья твоя? — спросил он и краем глаза увидел, как Хильма замерла у мойки с тарелкой в руке.

— Не знаю, где они, — коротко сказал Ханс, глядя перед собой на стол. — Когда война кончится, если она кончится, буду искать… А до этого мне в Норвегию дорога заказана.

Он опустил голову еще ниже. Хильма переглянулась с Элуфом. Они поняли друг друга без слов. Элуф осторожно откашлялся.

— Знаешь, парень… Мы обычно летом сдаем дом дачникам, а сами живем в комнате там, внизу… в пристройке, в полуподвале. Но сейчас-то дом пуст. Так что если хочешь… можешь оставаться. Отдохнешь немного, оглядишься. Работу я тебе тоже могу подыскать… не то чтобы… но с голоду не помрешь. Я, понятное дело, должен доложить властям, что ввез тебя в страну… Думаю, если я пообещаю за тобой присмотреть, проблем не будет.

— Только если я буду платить за жилье… из тех денег, что заработаю… если повезет, — тихо добавил Ханс и посмотрел на них взглядом, полным благодарности и смущения.

Элуф опять посмотрел на Хильму, ища поддержки.

— Что же… разумно. В такие времена каждая крона дорога.

— Пойду приведу в порядок его комнату, — сказала Хильма.

— Спасибо вам… спасибо огромное. — Норвежский выговор Ханса стал еще более певучим.

Он кинул на них взгляд и опять опустил голову, но Элуф успел заметить, что в глазах у него блеснула слеза.

— Не о чем говорить, — произнес он, стараясь, чтобы это прозвучало грубовато-небрежно. — Не о чем говорить.

~~~

— Помогите!

Услышав крик, Эрика вздрогнула и в несколько прыжков взлетела по лестнице.

— Что случилось? — Она увидела лицо Маргареты и замерла как вкопанная.

Та стояла в дверном проеме, а за ее спиной на двуспальной кровати лежал Герман.

— Папа… — Маргарета всхлипнула и пропустила Эрику в спальню.

Эрика сделала несколько шагов и снова остановилась.

Герман не реагировал на слова дочери. Рядом с ним лежала Бритта. Белое, окаменевшее лицо не оставляло никаких сомнений — она была мертва. Герман прижался к жене, обхватив руками безжизненное тело.

— Я убил ее, — сказал он тихо.

Маргарета ахнула.

— Папа! Что ты говоришь…

— Я убил ее, — без выражения повторил Герман и еще крепче обнял тело жены.

Маргарета обошла кровать, присела на край рядом с ним и попыталась разжать его судорожные объятия. Наконец ей это удалось. Она провела рукой по лбу отца.

— Твоей вины здесь нет, папа, — тихо сказала она. — Ты же знаешь, в каком состоянии была мама… Наверняка сердце не выдержало. Но твоей вины здесь нет, ты должен понять: твоей вины здесь нет.

— Это я убил ее, — опять сказал Герман, не сводя глаз с какого-то пятнышка на стене.

Маргарета повернулась к Эрике.

— Пожалуйста, позвоните в «скорую помощь»!

— И, наверное, в полицию?

— Папа в шоке. Он сам не знает, что говорит… Вы же сами видите! — В голосе Маргареты прозвучало раздражение. — Позвоните в «скорую»!

Она опять повернулась к отцу и взяла его руку в свои.

— Позволь мне этим заняться, папа. Я позвоню Анне-Грете и Биргитте, мы тебе поможем. Мы с тобой.

Герман молчал. Руку он не отнял, но на пожатие не ответил.

Эрика спустилась вниз, достала мобильник и задумалась. Наконец приняла решение и набрала номер.

— Привет, Мартин. Это Эрика, жена Патрика… Да… Тут возникла ситуация. Я дома у Бритты Юханссон, она умерла. А ее муж говорит, что он ее убил. Выглядит как естественная смерть, но… Да-да… хорошо, я дождусь вас. А в «скорую»? Вы сами позвоните? Хорошо…

Она положила трубку в надежде, что не сделала глупость. Конечно, Маргарета, скорее всего, права — все выглядело так, как будто ее мать умерла во сне. Но с чего Герману утверждать, что он ее убил? И конечно, еще одно… не прошло и двух месяцев, как умирает еще один друг детства матери… Нет, она поступила правильно.

Эрика опять поднялась наверх.

— Я позвонила… Чем еще могу помочь?

— Не могли бы вы поставить кофе? Я попытаюсь уговорить отца спуститься вниз. — Маргарета осторожно подняла Германа и заставила его сесть. — Вот так, папочка… сейчас мы пойдем вниз и дождемся «скорую».

Эрика спустилась в кухню и поставила полную кофеварку. Через несколько минут на лестнице появился Герман. Он шел медленно и неуверенно, дочери приходилось все время его поддерживать. Он бессильно опустился на стул.

— Надеюсь, у них найдется что-то успокаивающее, — озабоченно сказала Маргарета. — Ведь он наверняка пролежал с ней с вечера… Не понимаю, почему он нам не позвонил.

— Я… — Эрика чувствовала страшную неловкость. — Я позвонила и в полицию тоже. Вы наверняка правы, но я была вынуждена… я не могла…

Ей никак не удавалось найти слова, и Маргарета уставилась на нее как на сумасшедшую.

— Вы позвонили в полицию? Вы думаете, папа и вправду убил маму? У вас все в порядке с головой? Он и так в шоке, а теперь ему еще придется отвечать на дурацкие вопросы? Да как вы посмели!

Она в ярости шагнула к Эрике. Та, защищаясь, инстинктивно подняла перед собой кофейник, но в этот момент в дверь позвонили.

— Я открою. — Она быстро поставила кофейник на стол и вышла в холл.

Слава богу, это Мартин. Он молча кивнул, и Эрика пропустила его в дом. А если она ошибается? Если по ее вине и без того сломленный, только что потерявший любимую жену человек должен подвергнуться еще большим мучениям?

— Она там, в спальне на втором этаже, — тихо сказала она и кивнула в сторону кухни. — А муж в кухне. С дочерью. Это она их и нашла…

— Посмотрим… — Мартин помахал Пауле и врачу из почти одновременно подъехавшей «скорой», познакомил Паулу с Эрикой и прошел в кухню.

— Это идиотизм, — произнесла Маргарета, держа руку на отцовском плече. — Мама умерла во сне, папа в шоке… Какая необходимость?..

Мартин предостерегающе поднял ладони.

— Все наверняка так и есть, — сказал он спокойно. — Но раз мы уже здесь, мы должны убедиться, что все обстоит именно так, как вы говорите. Мы долго вас не задержим. И примите наши искренние соболезнования.

Он не сводил глаз с Маргареты, и она неохотно кивнула:

— Мама там… наверху. Вы разрешите мне позвонить сестрам и мужу?

— Конечно.

Мартин пошел к лестнице. Эрика, оглянувшись на Маргарету, двинулась за ним, придержала за рукав и шепнула:

— Я пришла, чтобы с ней поговорить… я имею в виду, с покойницей. Поговорить об Эрике Франкеле. Может быть, простое совпадение, но… тебе не кажется это странным?

Мартин остановился, уставился на Эрику и пропустил вперед врача «скорой помощи».

— Ты хочешь сказать, что есть какая-то связь? И какая же?

— Не знаю… — Эрика тряхнула головой. — Я хочу уточнить кое-какие детали биографии моей матери, а она в детстве очень дружила и с Бриттой, и с Эриком Франкелем. И с Францем Рингхольмом.

— С Францем Рингхольмом? — насторожился Мартин.

— Да… Ты с ним знаком?

— Он проходит по делу об убийстве Эрика. — Мартин произнес эту дежурную фразу без запинки, но Эрика почти физически почувствовала, как вращаются подшипники у него в голове.

— И не странно ли, что через два месяца после Эрика умирает и Бритта?

Мартин очнулся.

— Они старые люди. Все может случиться: инфаркты, инсульты… весь набор.

— Могу сразу сказать, что речь не идет ни об инфаркте, ни об инсульте, — неожиданно громко сказал врач «скорой».

— А о чем идет речь? — Мартин прошел в спальню и встал у врача за спиной.

Эрика осталась в дверях, но вытянула шею, чтобы лучше видеть.

— Эту даму задушили. — Врач приподнял веки покойной. — В глазах петехии.

— Петехии? — переспросил Мартин.

— Такие мелкие кровоизлияния в белках глаз. Возникают при резком повышении давления. Типично при удушении.

— А эти… петехии не могут возникнуть при каком-то заболевании, когда больному внезапно начинает не хватать воздуха? — спросила Эрика.

— Все может быть, все может быть… Но, поскольку я уже при первом осмотре заметил перышко у нее во рту, склонен предположить… склонен предположить, что перед нами орудие убийства. — Он показал на лежащую рядом подушку. — Хотя петехии указывают, что должно было иметь место и прямое сдавление гортани, то есть ее душили и рукой. На все эти вопросы ответит вскрытие. Как бы то ни было — я не подпишу заключение о естественной смерти, пока судебные медики меня в этом не убедят. В чем я сильно сомневаюсь. Поэтому предлагаю считать эту комнату местом преступления.

Он поднялся и вышел из спальни.

Мартин последовал его примеру, закрыл за собой дверь и позвонил криминалистам. Это их работа — досконально, сантиметр за сантиметром, осмотреть помещение.

Он спустился вниз, прошел в кухню и сел за стол напротив Германа. Маргарета с ужасом смотрела на него — по его лицу она сразу поняла: что-то не так.

— Как зовут вашего отца? — спросил он.

— Герман, — почти прошептала она.

— Герман… Герман, не могли бы вы рассказать нам, что случилось там, наверху?

Наступило молчание. Слышно было только, как в гостиной переговариваются врач с фельдшером.

Наконец Герман поднял голову.

— Я убил ее, — твердо сказал он.

Погода в пятницу выдалась просто замечательная — тепло, но не жарко, ясное солнце, чистый, просто хрустальный воздух — настоящее бабье лето. Мельберг потянулся и отцепил поводок — пусть Эрнст побегает.

— Вот так, Эрнст. — Пес поднял ногу у ближайшего куста, не спуская глаз с хозяина. — Вот так. Вечерком папочка пойдет размять ножки.

Эрнст склонил голову набок, вдумываясь в слова хозяина, но решил не утруждать себя умственной работой и подошел к следующему кустику.

Мельберг попытался представить себе вечерний курс сальсы, зад Риты… И тут же поймал себя на том, что начал что-то насвистывать. Его и в самом деле увлекли эти танцы, ну и что здесь такого?

Тут он вспомнил про следствие, перестал свистеть и помрачнел. Теперь даже не одно следствие, а два. В этой чертовой деревне покоя не найти. Люди ни с того ни с сего бросаются друг на друга, колотят по голове статуэтками или, еще того чище, начинают душить. Ну ладно, второй случай вроде бы трудностей не составит. Муж сам признался. Дождаться только протокола вскрытия, и с глаз долой. Хотя Мартин Мулин ходит и бурчит что-то — странно, мол, что и Эрик Франкель, и Бритта Юханссон… они же были друзьями детства… Мало ли что! Шестьдесят лет прошло. Целая вечность. А он хочет теперь буквально за уши притянуть эту древнюю историю к следствию. Глупость, да и только.

Но пускай. Он дал разрешение Мартину покопаться немного в этой археологии, проверить телефонные разговоры и все такое… Если считает, что просматривается какая-то связь, пусть докажет. Конечно же, ничего не найдет. Перестанет бурчать, по крайней мере.

Мельберг с удивлением огляделся. Оказывается, пока он размышлял, ноги сами принесли его к подъезду, где жила Рита. Эрнст посмотрел на дверь, потом на хозяина и пару раз выжидательно вильнул хвостом — ну что, зайдем? Бертиль посмотрел на часы — одиннадцать. Идеальное время для кофе. Если она дома, конечно. Он нажал на кнопку домофона.

Длинные сигналы. Жаль.

— Привет!

Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Он резко обернулся. К нему вперевалку приближалась Юханна, держа руку на крестце — идти ей, как видно, было очень и очень нелегко.

— Надо же, пройтись два шага — как баржу разгрузить, — сказала она, морщась и отдуваясь. — Сидеть бы дома и ждать, но, говорят, надо гулять. — Она опять поморщилась и медленно перенесла руку с крестца на живот. — Вы к Рите?

Понимающая улыбка.

— Э-э-э… нет. — Сказав «нет», Мельберг тут же почувствовал себя идиотом: а что он тогда вообще здесь делает? И чему она улыбается? — Э-э-э… вообще-то мы гуляли с Эрнстом, он меня сюда притащил, хочет повидаться с этой… Сеньоритой.

— Риты нет. — Юханна продолжала улыбаться, явно развлекаясь. — Она до ланча у подруги. Но может быть, все равно зайдете на чашку кофе? Если, конечно, Эрнст не будет возражать, поскольку Сеньориты тоже нет. — Молодая женщина весело подмигнула. — А я буду рада. У меня вот-вот начнется лапландская болезнь.[14]

— Да-да, конечно… с удовольствием.

Они прошли в квартиру. Юханна проследовала на кухню и, отдуваясь, тяжело уселась на стул.

— Сейчас поставлю кофе. Только дух переведу.

— Сидите, сидите… — поспешил сказать Мельберг. — Сам поставлю. Я в тот раз подглядел, где что лежит… полицейская, знаете ли, наблюдательность.

Юханна с удивлением посмотрела на него, но промолчала. Как ему показалось, не просто промолчала, а благодарно. Благодарно промолчала.

— Тяжело, наверное. — Он налил воду в кофеварку и мотнул головой в сторону ее живота.

— Сказать «тяжело» — ничего не сказать. Вообще все радости беременности — это продукт недобросовестной рекламы. Сначала четыре месяца блюешь без передышки… Только и оглядываешься, есть ли сортир поблизости. Потом пара месяцев ничего себе, даже хорошо, уютно… вот эти два месяца они, наверное, и рекламируют! Писали бы честно: не «беременность — счастливый период в жизни каждой женщины», а два месяца в середине беременности… А потом за одну ночь превращаешься в бегемота. Или бегемотиху.

— Да, но потом…

— Стоп! — Юханна строго подняла указательный палец. — Я об этом даже не… как подумаю, что у этой зверюшки только один выход, сразу паникую. А если вы начнете говорить что-то вроде… мол, все женщины во все времена рожали, и даже по многу раз, и ничего особенного… если вы скажете что-то в этом духе, я вас чем-нибудь тресну.

Мельберг поднял руки.

— Вы говорите с человеком, который даже поблизости от роддома не был! — Он налил чашки и поставил на стол. — А с другой стороны, я вам завидую — имеете полное право есть за двоих. — Он улыбнулся, видя, как Юханна потянулась за третьей булочкой.

— Уж это-то право я использую на сто пятьдесят процентов! — рассмеялась Юханна. — Но вы-то, похоже, исповедуете ту же веру, хотя до беременности вам пока далековато. — Она подмигнула и показала на его солидный живот.

— А сальса на что? Это мы сострогаем в один момент!

— Надо как-нибудь пойти посмотреть, чем вы там занимаетесь, — дружелюбно сказала Юханна.

Мельберг с удовольствием отметил, что Юханне приятно с ним разговаривать. С другой стороны, он, к своему удивлению, чувствовал себя в обществе Ритиной невестки просто превосходно, как будто был знаком с ней сто лет. Но у него на языке вертелся вопрос, который он, недолго думая, и задал.

— Как? Папа? Кто? — повторила Юханна, и он тут же понял, что мог бы сформулировать и получше.

Но она поняла, несколько секунд пристально рассматривала его, так что ему даже стало не по себе, но потом взгляд ее смягчился. Наверное, решила, что за его бестактным вопросом никакие коварные замыслы не скрываются.

— Клиника в Дании. Никакого отца и в глаза не видела. Если вы думаете, что я пошла в ресторан и подцепила какого-нибудь добровольца, то глубоко ошибаетесь.

— Нет, что вы… У меня даже в мыслях такого не было, — прижал руку к груди Мельберг, хотя она-то, в отличие от него, сформулировала его тайную догадку почти дословно. За исключением, пожалуй, слова «доброволец».

Он посмотрел на часы — пора возвращаться в отдел. Подходит время ланча, а это событие ему вовсе не хотелось пропустить. Он отнес чашки и блюдца в мойку, подумал немного и достал бумажник.

— Если что-то… — Он протянул ей визитную карточку. — Если что-то непредвиденное… что-то побеспокоит… я понимаю, что и Рита, и Паула настороже, но мало ли что…

Юханна с удивленной миной приняла карточку. Он даже не мог себе объяснить, что заставило его сделать этот жест. Может быть… может быть, это чувство легких, но полновесных толчков в ладонь, когда в тот день он положил руку ей на живот.

— Эрнст! — Он надел поводок на подбежавшего с готовностью пса и вышел, забыв попрощаться.

Перед Мартином лежали распечатки телефонных разговоров. Интуиция его не подвела, хотя ничем особенным и не вознаградила. Непосредственно перед убийством Эрика Франкеля кто-то звонил на его телефон из дома Германа и Бритты Юханссон. Два раза. И еще один звонок два дня назад. На этот раз они звонили, по всей видимости, Акселю. Кроме этого, Герман и Бритта, или кто-то из них, звонили Францу Рингхольму.

Мартин задумчиво посмотрел в окно, отодвинул стул и положил ноги на стол. Все утро до ланча он просидел, просматривая бумаги, документы, фотографии — короче, весь материал по делу Эрика Франкеля. Твердо решил не сдаваться, пока не найдет связующие звенья между двумя повисшими на них убийствами.

Ровным счетом ничего. Нет, не совсем ничего. Телефонные звонки.

Мартин еще раз пролистал распечатки и раздраженно бросил на стол. Тупик. Он прекрасно понимал, что Мельберг дал ему разрешение углубиться в это дело только потому, что не видел другого способа заставить Мартина замолчать. Мельберг, как и все остальные, был совершенно уверен, что Бритту убил муж.

Но Германа допросить пока было невозможно — его положили в больницу. Тяжелый психогенный шок, по выражению врачей. Так что придется ждать, пока тяжелый шок переквалифицируют в легкий.

Полная неразбериха. Он понятия не имел, с какого конца взяться. Посмотрел пристально на папки с бумагами, словно пытаясь заставить их заговорить с помощью одному ему и им ведомого заклинания, и тут же в голову пришла мысль. Конечно! Как он раньше об этом не подумал!

Через двадцать пять минут он заехал во двор к Патрику с Эрикой. Позвонил по дороге, убедился, что Патрик дома, и теперь Патрик открыл, словно все это время стоял за дверью. На руках у него была Майя. Увидев знакомого дядю, девочка весело замахала ручонками.

— Привет, малышка! — Мартин показал ей «козу», и она тут же потянулась к нему, причем так убедительно, что Мартин через пару минут обнаружил себя сидящим на диване в гостиной с Майей на коленях.

Патрик, сидя в кресле и потирая подбородок, просматривал бумаги и фотографии.

— А где Эрика? — спросил Мартин.

— Что? А… Эрика. Пошла в библиотеку на пару часов. Полирует материал для новой книги.

— Вот как. — Мартин замолчал и принялся развлекать Майю, давая Патрику возможность без помех изучить бумаги.

— Значит, у тебя такое впечатление, что Эрика права? — сказал Патрик, отложив последний лист. — Ты тоже считаешь, что эти два убийства как-то связаны друг с другом?

Мартин ответил не сразу.

— Да… считаю… Никаких конкретных доказательств. Но, поскольку ты так ставишь вопрос, ответ однозначный — да. Я так считаю.

— Если это и совпадение, то по меньшей мере странное, — кивнул Патрик и вытянул ноги. — Ты уже спросил Акселя или Франца Рингхольма, по какому поводу ему звонили Юханссоны?

— Нет, еще не успел. Хотел сначала с тобой поговорить. Понимаешь, в такой ситуации приятно знать, что не у тебя одного тараканы в голове. Дескать, старик признался, что тебе еще надо…

— Да… ее муж, — задумчиво уточнил Патрик семейный статус признавшегося старика. — Вопрос только в том, почему он утверждает, что убил, если на самом деле не убивал.

— Откуда мне знать? Может, выгораживает кого-то.

— Вы…гора…гораживает… — забормотал Патрик и опять начал листать бумаги. — А как с убийством Эрика? Продвинулись хоть немного?

— Не… ска…зал… бы… — раздельно произнес Мартин, отчасти пародируя Патрика, но главным образом потому, что увлеченно подкидывал Майю на колене. — Паула приглядывается к «Друзьям Швеции». Поговорили с соседями — никто ничего подозрительного не видел. Да и странно было бы, если бы видели — дом Франкелей стоит, как ты помнишь, на отшибе, так что мы и не надеялись. Как выяснилось, правильно не надеялись. А все, что есть — у тебя в руках. — Он показал на веер бумаг на столе.

— А как с финансовыми делами Эрика? — Патрик нашел нужный лист. — Ничего необычного?

— Нет… Счета, кое-что снимал с банкомата… мелочи, в общем.

— Никакие крупные суммы не фигурируют за последнее время? — Патрик скользил глазами по колонкам цифр.

— Тоже нет. Единственное, на что можно было бы обратить внимание, — ежемесячные отчисления. В банке говорят, что он переводит деньги регулярно, каждый месяц. И так уже пятьдесят лет.

Патрик замер и воззрился на Мартина.

— Что ты сказал? Пятьдесят лет? И кому идут эти деньги?

— Какому-то частному лицу в Гётеборге. Посмотри, там записано имя. Суммы не такие уж большие. С годами, конечно, увеличились, но сам понимаешь, инфляция, цены, то-се… В последнее время он переводил около двух тысяч крон. Слишком уж мало, чтобы думать о каком-то шантаже, это во-первых. А во-вторых, ты слышал когда-нибудь, чтобы кто-то кого-то шантажировал полвека?

Мартин сам почувствовал, насколько неубедительно звучат его слова, и мысленно хлопнул себя по лбу. Надо было давно проверить эти отчисления! Ладно, лучше поздно, чем никогда.

— Могу позвонить ему сегодня и все выяснить, — предложил он и переместил Майю на другое колено — правая нога уже онемела.

Патрик помолчал.

— Давай сделаем так, — сказал он наконец. — Мне тоже надо немного развеяться. — Он отклеил записку с адресом и посмотрел. — Вильгельм Фриден… Это, значит, ему он переводил деньги. Вот я завтра к нему и съезжу. Поговорю с глазу на глаз. Это его теперешний адрес? — Он помахал бумажкой.

— В банке дали, так что, судя по всему, теперешний.

— Вот и договорились. Разговор может быть щекотливым, поэтому не думаю, что стоит звонить заранее и предупреждать.

— Если хочешь и, что главное, можешь, скажу только спасибо. А как будет с?.. — Мартин показал глазами на затылок Майи.

— Малышка поедет со мной. — Патрик посмотрел на дочку и расплылся в улыбке. — Навестим заодно тетю Лотту и кузенов. Что скажешь, старушка?

Майя утвердительно пискнула и захлопала в ладоши.

— Ты не можешь оставить мне все это хозяйство на пару дней? — Патрик показал на папку.

Мартин попытался вспомнить, сделал ли он копии. Если да, то никаких проблем. Кажется, сделал.

— Да, конечно. А то тебе, как я вижу, нечем заняться. И не забудь поделиться, если что-нибудь бросится в глаза. А мы с Паулой тогда поговорим с Акселем и Францем. Попробуем выяснить, кто и зачем им звонил, Бритта или Герман.

— Знаешь что… не говори Акселю про эти отчисления, пока мы сами толком ничего не знаем.

— Само собой.

— И главное, не теряйте надежду! — бодро заключил Патрик, вышедший проводить Мартина с Майей на руках. — Ты же знаешь, как это бывает… Рано или поздно находится недостающий кусочек, и — р-раз! — пазл сложен.

— Да знаю я… — Похоже, Мартин не дал заразить себя ни на чем не основанным оптимизмом. — Но до чего неудачно ты взял этот отпуск! Как раз тогда, когда нужен.

Он улыбнулся, давая понять, что это всего лишь шутка.

— Не волнуйся, скоро и ты узнаешь, почем фунт лиха, — улыбнулся Патрик в ответ. — И когда придет твой черед увязнуть в болоте из памперсов, я уже опять буду в стройных рядах Танумсхедской королевской полиции.

Он подмигнул и закрыл за Мартином дверь.

— Итак, собрались в Гётеборг. — Он протанцевал с Майей на руках несколько па. — Только как мы представим это маме?

Майя озабоченно покачала головой.

Паула не могла определить, что преобладает — усталость или брезгливость. Уже несколько часов она терпеливо выуживала сведения о шведских неонацистских движениях. В первую очередь, конечно, о «Друзьях Швеции». Она была почти уверена, что именно они несут ответственность за убийство Эрика Франкеля, но ничего конкретного, за что можно было бы зацепиться, не находилось. Никаких угроз, никакого шантажа, разве что неясные намеки в письмах Франца Рингхольма. Что-то такое… Дескать, определенным силам (каким определенным?) в обществе «Друзья Швеции» не нравится, чем ты занимаешься, и я уже не могу гарантировать, что мне удастся сдержать эти силы. Криминалисты тоже мало что добавили: все члены правления «Друзей» с вызывающими ухмылками оставили свои отпечатки пальцев — спасибо, помогли коллеги из Уддеваллы. Ответ из центральной лаборатории криминалистики был однозначным: ни один из этих отпечатков не соответствует зафиксированным в библиотеке в доме Франкелей. Вопрос об алиби не стоял — у одного было совершенно безукоризненное алиби, а у прочих вполне достаточное, чтобы его придерживаться, но крайней мере, до тех пор, пока другие факты не покажут обратное. Почти все подтвердили, что Франц Рингхольм как раз в эти дни находился в Дании — встречался с представителями сходной организации, так что у него тоже имелось алиби. И еще одна проблема — общество «Друзья Швеции» оказалось гораздо многочисленнее, чем Паула предполагала, и у них просто физически не было возможности взять отпечатки пальцев у всех, кто так или иначе поддерживал с этим обществом связь. Поэтому решили пока ограничиться руководством. Ну и ограничились — с нулевым результатом.

Она удрученно перескакивала с одной ссылки на другую. Откуда взялись все эти люди? Откуда это злоба? Ненависть? Она могла понять ярость, направленную на кого-то, кто совершил по отношению к тебе подлость или несправедливость. Но без разбора ненавидеть всех, кто имел несчастье родиться на другом континенте и с другим цветом кожи? Паула пыталась поставить себя на их место, но ничего не получалось.

Нет, ей этого не понять.

Она, например, ненавидела палачей, убивших ее отца. Ненавидела настолько, что могла бы убить, если бы подвернулся такой шанс. Но она понимала, что такая ненависть легко дает метастазы. Кого ненавидеть? Того, кто отдал приказ? Он, скорее всего, сам подчинялся приказу. Того, кто разрабатывал эту самую кампанию убийств на почве идеологических расхождений? Генерала, нарушившего присягу? Ненависть расползалась, теряла очертания. По мере увеличения количества объектов ненависти она становилась расплывчатой и отравляла жизнь прежде всего самой Пауле. Поэтому она для себя решила — окончательно виновен и заслуживает ненависти, мести и наказания только тот, кто нажал курок винтовки и выпустил пулю, убившую ее отца. Паула поняла — если ей не удастся обуздать ненависть, та подчинит ее себе, она возненавидит все, что связано с ее родиной, страной, где она родилась. Она возненавидит свою страну. А этого она допустить не могла. Возненавидеть землю, где появилась на свет, где делала первые шаги, играла с товарищами, сидела у бабушки на коленях, слушала песни по вечерам и танцевала на праздниках? Нет, нет и нет.

Но эти люди… Она прокручивала страницу за страницей и читала колонку за колонкой, статью за статьей. Таких, как она, надо уничтожать или, по крайней мере, выгонять назад в те страны, откуда они приехали. И фотографии. Конечно, нацистская Германия. Черно-белые снимки. Она видела их много раз — груды истощенных до скелетоподобия голых тел… огромные глаза детей… Освенцим, Бухенвальд, Дахау… Но эти-то почитали палачей чуть ли не героями, а подлинность всех свидетельств отрицали вчистую. Не было холокоста, не было шести миллионов евреев, не было лагерей массового уничтожения… Петер Линдгрен принадлежал именно к этой фаланге. Фаланге отрицателей. Не было, и все. Миллионы фактов, свидетельств, документов — неважно. Не было. Понять невозможно — как устроены мозги у этих людей?

От резкого стука в дверь она даже подпрыгнула.

— Чем занимаешься? — В дверях показалась голова Мартина.

— Копаюсь в «Друзьях Швеции». — Паула вздохнула. — Начинаешь в этом разбираться — волосы дыбом. Ты знал, к примеру, что в Швеции больше двадцати неонацистских организаций? И что «Шведские демократы» получили двести восемьдесят один мандат в ста сорока четырех коммунах? И куда, по-твоему, идет страна?

— Не знаю… Иной раз начинаешь сомневаться.

— Начинаешь сомневаться! — передразнила Паула и в сердцах шваркнула ручкой об стол.

Ручка подскочила, упала на пол и покатилась к стене.

— Ого! Похоже, тебе нужно сделать перерыв. — Мартин проследил взглядом за ручкой и дождался, пока она остановится. — Не хочешь еще раз поговорить с Акселем?

— Что-то новое? — с любопытством спросила Паула по пути в гараж.

— Как тебе сказать… Просто я подумал, что он может знать больше. Все же ближе его у Эрика никого не было. Но в первую очередь… — Мартин осекся, кашлянул и продолжил: — Я знаю, кроме меня, никто не считает, что два убийства связаны между собой. Эрика и Бритты Юханссон. Но, может быть, тебе интересно знать, что позавчера кто-то звонил Акселю с домашнего телефона Юханссонов. И такой же звонок был в июне, но мы не можем знать, кому звонили — Акселю или Эрику. Я проверил и телефон Франкелей. Оттуда набирали номер Юханссонов, еще до того как Юханссоны связывались с ними. Кому звонили и кто звонил — Бритта или Герман — неизвестно.

— Во всяком случае, стоит проверить. — Паула пристегнула ремень. — А мне сейчас любой бред милей, чем наци.

Мартин как раз выезжал из гаража. Посмотрел налево — нет ли машины — и кивнул. Я, мол, тебя понимаю. Но что-то подсказывало ему, что все это не такой уж бред.

Всю неделю она не могла прийти в себя. Только в пятницу Анна почувствовала, что в состоянии переварить хоть какую-то информацию. А с Дана — как с гуся вода. Сначала он, конечно, глаза вытаращил, а теперь ходит по дому и напевает что-то себе под нос. На все ее доводы только отмахивается: «А, все будет замечательно. Представляешь, сколько удовольствия! Первый общий ребенок, что может быть лучше! Это же супер!»

Но Анна не считала, что это такой уж «супер». Она осторожно трогала живот, пыталась представить себе этот крошечный комочек живых клеток. Пока еще совсем что-то неопределенное, микроскопический зародыш, которому только через несколько месяцев суждено превратиться в нечто похожее на человека. Странно, у нее уже двое детей, но каждый раз она воспринимала беременность как нечто не поддающееся рациональному объяснению. Впрочем, первые беременности она почти и не помнила. Ею владел страх — страх, что Лукас ударит ее в живот, и во сне и наяву она думала только об одном: как защитить от него зарождающуюся жизнь.

На этот раз инстинкт самосохранения можно было отключить, бояться нечего. Парадоксально, но именно это ее и пугало. Теперь она могла радоваться. Могла бы радоваться. Она же любила Дана, ей с ним было хорошо и покойно. Она прекрасно знала, что ему и в голову не придет причинить боль ей или вообще кому-то. Но почему она боится? И главное, чего? Вопрос не давал ей покоя уже несколько дней.

— И как ты думаешь? Дама или валет? — Дан потихоньку подошел со спины и положил руки на ее пока еще плоский живот.

Анна засмеялась.

— Значит, так. У нас неделя номер семь. Не рановато ли? — Она, приподняв локти, чтобы не мешали руки Дана, продолжала помешивать мясо в сковороде. — А что? — Она вдруг подозрительно посмотрела на Дана. — Имеет какое-то значение? Надеюсь, ты не возлагаешь слишком больших надежд, что будет сын? Не забыл, что пол зависит главным образом от отца, а у тебя три девицы… Так что чисто статистически…

— Тсс! — Дан приложил палец к ее губам. — Мне совершенно все равно, я буду одинаково рад, кто бы ни был. Будет мальчонка — потрясающе! Будет девчонка — фантастика! И к тому же… — Он внезапно посерьезнел. — И к тому же я считаю, что у меня уже есть сын. Адриан. Я-то думал, тебе это тоже известно. Когда я просил тебе ко мне переехать, я имел в виду не только дом. Я имел в виду… — Он приложил кулак к груди, к тому месту, где, по его мнению, находилось сердце.

У Анны защипало глаза. Она с трудом удержала плач, но губы все же задрожали, и одна предательская слеза выкатилась и поползла по щеке. Дан вытер слезу пальцем, взял лицо Анны в ладони и заставил посмотреть в глаза.

— И имей в виду: если будет девица, нам с Адрианом придется укреплять линию обороны, иначе не устоять против такого количества дам. И повторяю: даже не смей сомневаться. Для меня ты, Эмма и Адриан — одно целое. И я очень люблю всех троих. И тебя тоже! — крикнул он, обращаясь к ее животу. — Ты слышишь, ты?

Анна улыбнулась.

— Уши начинают формироваться около двадцатой недели.

— Все мои дети развиваются очень рано, — заверил ее Дан и подмигнул.

— Да-да, конечно… твои дети. — Анна не выдержала, рассмеялась и хотела его поцеловать, но в эту минуту открылась и с грохотом захлопнулась входная дверь.

— Кто это?

— Я. — Белинда мрачно смотрела на него из-под челки.

— Как ты сюда попала? — строго спросил Дан.

— Так же, как и исчезла. На автобусе. Мог бы и сам догадаться, отморозок.

— Вот что, Белинда. Либо разговаривай со мной нормальным тоном, либо не разговаривай вообще.

— Ой! Ужас какой! Тогда я выбираю… тогда я выбираю… НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ С ТОБОЙ ВООБЩЕ! Урод проклятый! — Она взлетела по лестнице, закрыла дверь и включила на полную громкость музыку, так что даже пол задрожал.

Дан тяжело сел на нижнюю ступеньку лестницы, привлек к себе Анну и сказал, обращаясь к ее животу:

— Надеюсь, у тебя там ушки на макушке, малыш. Так что заруби себе на носу: когда ты будешь в возрасте Белинды, твой папка уже состарится и вряд ли вынесет такое обращение.

Анна погладила Дана по голове. Наверху грохотала музыка.

~~~

Фьельбака, 1944 год

— А про Акселя он что-нибудь знает?

Эрик прервал Эльси на полуслове. Они, как всегда, собрались вчетвером на холме за кладбищем и с горящими глазами слушали ее рассказ — как Элуф на своей барже тайно провез бежавшего от немцев норвежского парня.

Эльси покачала головой.

— Отец спрашивал… Говорит, никогда не встречал.

Эрик как-то сразу погас. Пнул комок мха и опустил голову.

— А может, он просто по имени его не знает… Может, если описать Акселя как следует, он и вспомнит… — У Эрика в глазах опять блеснула надежда.

Если бы только хоть какой-то намек, хоть одно слово, хоть как-то поддержать веру — Аксель жив… Вчера мать впервые произнесла вслух то, о чем они все думали. Она долго рыдала, дольше, чем всегда, а потом сказала, что в воскресенье поставит в церкви свечку за упокой души Акселя. Отец отругал ее, но по его глазам Эрик ясно видел, что и он не верит в благополучный исход.

— Пошли поговорим с ним! — Бритта вскочила, отряхнула юбку, провела рукой по волосам — хорошо ли уложены косы, и тут же удостоилась ехидного комментария Франца.

— Я так понимаю, что ты чистишь перышки исключительно из сочувствия к Эрику. Никогда не знал, что ты и за норвежцами ухлестываешь. Шведских парней тебе мало? Или уже всех перебрала?

— Заткнись, Франц, и не старайся казаться глупее, чем ты есть. — Бритта покраснела от злости. — Само собой, Эрика мне жалко. И само собой, надо постараться узнать что-то про Акселя. А прилично выглядеть никогда не помешает.

— У-у-у! Чтобы прилично выглядеть, тебе придется поднапрячься! — Франц дернул ее за юбку.

Бритта покраснела еще больше и прикусила губу, стараясь не заплакать.

— Франц! — резко сказала Эльси. — Ты иногда несешь такую чушь, что уши вянут.

Парень ошарашенно посмотрел на нее, побледнел и хотел что-то сказать, но вместо этого поднялся, обвел ребят мрачным взглядом и пошел прочь.

Эрик посидел несколько мгновений, перебирая камни.

— Будь осторожней с Францем, Эльси, — тихо сказал он, не глядя на нее. — Что-то с ним творится… что-то у него кипит там, внутри.

Эльси с удивлением посмотрела на Эрика — что это за странное высказывание? Опасаться Франца? И в то же время что-то ей подсказывало: Эрик прав. Она знала Франца с самого раннего детства, чуть ли не с горшка, но в последнее время и она чувствовала: что-то в нем изменилось.

— Не смеши людей, — фыркнула быстро успокоившаяся Бритта. — Франц и есть Франц. Подумаешь, подразнили друг друга.

— А ты и не можешь этого заметить, потому что ты в него влюблена, — серьезно сообщил Эрик.

Бритта треснула его по плечу так, что он ойкнул.

— Ты что, с ума сошла?

— Болтаешь всякую чушь! Ну что, идем говорить с норвежцем или нет?

Не дожидаясь остальных, она двинулась по склону. Эрик посмотрел на Эльси, и та пожала плечами.

— Он был у себя, когда я ушла. Думаю, никому не повредит, если мы обменяемся с ним парой слов.

Норвежец открыл дверь и заметно удивился, увидев перед собой подростков.

— Да? — спросил он. — Чем могу служить?

Эльси посмотрела на ребят, ища поддержки. Подошел с независимым видом Франц — нога за ногу, руки в брюки.

— А можно войти? — спросила Эльси. — Поговорить?

— Почему же нельзя? Конечно можно. — Ханс Улавсен пропустил их в комнату, обменялся рукопожатием с ребятами и удостоился кокетливого взгляда Бритты.

В крошечной комнате мебели почти не было: только два стула, которые Ханс предложил девушкам, и кровать, на которую сел сам. Эрик с Францем опустились на пол.

— Мой брат… — Эрик исподлобья, но с надеждой посмотрел на норвежца. — Мой брат помогал вашим. Аксель Франкель. Он уходил в рейс с папой Эльси, на той же барже, и переправлял в Норвегию… кое-что. И оттуда сюда. Но год назад его взяли немцы в Кристиансанде, и с тех пор о нем ничего не слышно…

— Элуф уже спрашивал. — Ханс посмотрел на Эльси и вздохнул. — Я не знаю человека с таким именем. И никогда не слышал, чтобы какого-то шведа арестовали в Кристиансанде. Но нас много… и шведов, которые нам помогают, не так мало.

— Может быть, ты просто имени не знаешь? А если я опишу, как он выглядел… выглядит? — нервно спросил Эрик.

— Шансов мало, но почему не попробовать?

Эрик подробно описал внешность Акселя. Для него это никакого труда не составило — несмотря на то что прошел уже год, он словно видел брата перед собой. Но по мере рассказа все лучше понимал, что очень многие шведские ребята соответствуют его описанию, и пытался лихорадочно вспомнить какие-то отличительные признаки, черты, свойственные только Акселю.

Ханс выслушал, прикрыл глаза и решительно покачал головой.

— Нет, не знаю такого… Мне очень жаль.

Из Эрика словно выпустили воздух.

Наступило тягостное молчание.

— А расскажи что-нибудь интересное… — У Франца загорелись глаза. — Ты же, наверное, много чего повидал во время войны?

— Да не о чем тут говорить, — неохотно пробормотал Ханс, но Бритта запротестовала.

Она буквально поедала его глазами: ну пожалуйста, расскажи что-нибудь, нам так интересно! Ханс наконец сдался и начал рассказывать об оккупации, о страданиях людей, небывалой жестокости немцев, о Сопротивлении… Вся четверка слушала с открытыми ртами. В глазах Ханса стояла неприкрытая грусть, но чего тут не понять, такого навидался… И все равно — потрясающе интересно.

— Я восхищаюсь твоим мужеством, — высокопарно произнесла Бритта и покраснела. — Большинство парней не решатся на такое. Аксель, ты… только такие ребята находят в себе мужество сражаться за то, во что верят.

— По-твоему, значит, мы на такое не способны? — Франц был явно раздражен восхищенными взглядами, которыми Бритта щедро одаривала незнакомца. Обычно она так смотрела на него, Франца. — Не думай, и мы не трусливее. Были бы мы чуть постарше, как Аксель, или… А кстати, сколько тебе лет?

— Недавно исполнилось семнадцать, — сказал Ханс.

Он явно чувствовал себя неловко в лучах неожиданной славы и постарался встретиться взглядом с Эльси. Та мгновенно поняла его молчаливую просьбу о помощи и встала со стула.

— Я думаю, лучше дать Хансу отдохнуть после всего, — мягко сказала она и посмотрела на друзей.

Те неохотно поднялись и попятились к двери. Эльси выходила последней. На пороге она обернулась и посмотрела на Ханса.

— Спасибо. — Норвежец улыбнулся, словно прося прощения. — Нет-нет, очень приятно поговорить с ребятами, так что приходите, когда хотите. Но сейчас я немного…

— Я тебя прекрасно понимаю, — улыбнулась она в ответ. — Придем в другой раз. Надо же показать тебе поселок, объяснить, где что… А сейчас отдыхай.

Она тихо закрыла за собой дверь. Странно — его лицо так и застряло у нее на сетчатке. Она все время мысленно видела его перед собой.

~~~

Эрика вовсе не была в библиотеке, как считал Патрик. То есть она и в самом деле намеревалась пойти в библиотеку, уже и выбрала место для парковки — и вдруг ей пришла в голову мысль. Был еще один человек, который близко знал ее мать. Собственно, единственная подруга матери, которую она помнила с детства. Как же она не подумала об этом раньше? Видимо, то, что Кристина приходилась ей свекровью, совершенно вытеснило из сознания тот факт, что когда-то она дружила с матерью.

Эрика решительно повернула ключ зажигания и поехала в Танумсхеде. Впервые в жизни она собиралась посетить мать Патрика без предварительной договоренности, и покосилась на мобильник. Не позвонить ли? Вот еще! Если Кристина врывается в ее дом, когда ей вздумается, она тоже имеет на это право. Причем в том же стиле.

Еще во власти раздражения, Эрика нажала на кнопку звонка и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Пусть знает, насколько это приятно, когда к тебе вламываются без спроса.

— Алло? — крикнула она.

— Кто там? — послышался испуганный голос Кристины из кухни, и она тут же появилась на пороге. — Эрика? — Свекровь не могла скрыть удивления. — Пришла навестить? Замечательно! И Майя с тобой? — Она заглянула за спину невестки.

— Нет. Майя дома с Патриком. — Эрика сняла уличные туфли и аккуратно поставила на подставку.

— Заходи, заходи. — Кристина явно не понимала, чем вызван этот визит. — Сейчас поставлю кофе.

Эрика прошла в кухню, украдкой и с удивлением поглядывая на свекровь. Она ни разу не видела Кристину небрежно одетой или без макияжа. Приходя к ним, та всегда была накрашена, тщательно одета, все время двигалась и непрерывно говорила — этакий сгусток энергии. А женщина, которую он видела перед собой… это был кто-то другой. На Кристине все еще была ночная рубашка, хотя уже перевалило за одиннадцать, волосы сбились на сторону, а отсутствие макияжа делало ее намного старше.

— Боже, как я выгляжу! — Кристина словно подслушала ее мысли, рефлекторно провела рукой по голове и смутилась. — Знаешь, когда нечего делать и некуда идти, как-то бессмысленно приводить себя в порядок.

— Но у тебя же всегда полно дел, как я понимаю. — Эрика присела за стол.

Кристина молча налила две чашки кофе, поставила на стол и достала пачку печенья «Балерина».

— Знаешь, проработав всю жизнь, не так-то легко уйти на пенсию… Никому нет до тебя дела, все поглощены своими проблемами… Можно, конечно, придумать себе занятия, но что-то не тянет… как-то это… искусственно, что ли… — Она, стараясь не смотреть на Эрику, взяла из пачки печенье.

— А почему ты всегда говоришь, что очень занята?

— Потому что у вас, молодых, собственная жизнь. Я вовсе не хочу, чтобы вы считали, будто должны обо мне заботиться. Не хочу быть вам в тягость. И тем более… я же чувствую, что мне не всегда рады, так что… — Она помолчала, потом подняла глаза и посмотрела удивленной Эрике прямо в глаза. — Ты должна знать, что я живу ради тех моментов, когда я у вас и вожусь с Майей. У Лотты своя жизнь в Гётеборге, она далеко не всегда может меня навестить, а я тоже каждый раз задумываюсь, поехать к ней или нет. У них там такая теснота… А у вас… у вас я большого энтузиазма не вызываю…

Она отвернулась, и Эрике стало очень стыдно.

— Это, наверное, моя вина, — мягко сказала она. — Но ты не права — мы всегда тебе рады. И вы с Майей так хорошо играете… Единственное, что я прошу, — чтобы ты уважала нашу личную жизнь. Это наш дом, и мы, повторяю, тебе рады. Но позвонить-то можно перед приходом! Может быть, мы заняты чем-то другим, может, у нас другие планы. А ты приходишь и начинаешь читать лекции, как мы должны вести дом и как воспитывать ребенка. Поэтому и такая реакция. Если ты согласна соблюдать эти простые правила — объятия открыты! К тому же Патрик, я думаю, будет очень рад, если ты его разгрузишь, пока он занимается ребенком.

— Могу себе представить! — Кристина искренне засмеялась. — Как у него дела?

— Первые дни были довольно сумбурными. — Эрика рассказала, как Патрик показывал Майе место преступления и как малышка полдня провела в отделе полиции. — Но теперь, мне кажется, мы с этим разобрались.

— Вот они, мужчины… Помню, как Ларс первый раз остался вдвоем с Лоттой. Ей тоже было тогда около года, и я в первый раз позволила себе пройтись по магазинам. Через двадцать минут ко мне подошел приказчик: оказывается, Ларс звонил и просил вернуться домой — критическая ситуация… Я оставила все покупки и помчалась домой.

— И что случилось? — Эрика широко открыла глаза.

— Сейчас услышишь! Он не нашел подгузники и решил, что можно использовать мои прокладки. Когда я пришла, он пытался закрепить прокладки скотчем.

— Нет! — воскликнула Эрика, заражаясь весельем Кристины.

— А вот и да! Постепенно кое-чему научился… Он был хорошим отцом, Ларс… но времена изменились.

— К вопросу о временах. — Эрика воспользовалась зацепкой, чтобы сменить тему и начать разговор о том, ради чего, собственно, пришла. — Знаешь, я начала собирать кое-что о маме… о ее детстве… ну и так далее. Нашла какие-то старые вещи на чердаке, старые дневники… и захотелось узнать побольше.

— Дневники? И что в них написано? — неожиданно резким тоном спросила Кристина, пристально глядя на Эрику.

Эрика немного удивилась такой реакции.

— Ничего особенного — обычные записи девочки-подростка. Забавно, она много пишет о своих приятелях, с кем дружила тогда. Эрик Франкель, Бритта Юханссон, Франц Рингхольм. И вдруг двоих из них убивают с интервалом в пару месяцев. Эрика и Бритту. Все может быть, но очень уж странное совпадение.

Кристина недоверчиво уставилась на нее.

— Бритта умерла? — По всему было видно, что ей трудно переварить эту новость.

— А ты разве не знала? Сарафанное радио еще не сработало? Два дня назад дочь нашла ее мертвой. Судя по всему, ее задушили. Муж утверждает, что это он ее убил.

— Эрик и Бритта погибли… — сказала Кристина задумчиво.

— А ты их знала?

— Нет. Хотя можно сказать, что знала — по рассказам твоей матери.

— А что она рассказывала? — Эрика подвинула стул поближе. — Это-то я и хотела узнать. Ты же много лет дружила с Эльси. Если кто-то и знает что-то о маме, так это ты. Сорок четвертый год… Дневник обрывается резко, будто она в один прекрасный день разучилась писать. А может быть, где-то есть продолжение? В последней тетрадке она пишет, что у них поселился норвежец, боец Сопротивления Ханс Улавсен. Я нашла старые газеты. Кое из чего можно понять, что вся четверка с ним была хорошо знакома. А он куда делся? — Эрика не особенно заботилась, чтобы вопросы ее звучали логично.

Кристина сидела молча. Лицо ее не выражало ровным счетом ничего.

— Я не могу ответить на твои вопросы, Эрика… — тихо сказала она наконец. — Просто не знаю ответов. Единственное, что мне известно точно, — Эльси рассказывала, что Ханс Улавсен сразу после окончания войны уехал в Норвегию. И исчез. Она его никогда больше не видела.

— А они были… — Эрика задумалась, подыскивая подходящее выражение. — А Эльси… она его любила?

На этот раз Кристина молчала очень долго. Она обвела пальцем чуть не весь рисунок на клеенке. Потом посмотрела Эрике прямо в глаза.

— Да. Она его любила.

День выдался просто замечательный. Он произнес эту фразу вслух, и она показалась ему чуть не откровением. Он уже давно не задумывался, почему некоторые дни лучше, чем другие, и лучше ли. Но сегодня и в самом деле был такой денек. Конец лета, начало осени. Теплый, ласковый ветерок. Солнце потеряло свой сухой летний блеск, и весь сад залит мягким абрикосовым светом. Золотые жетоны березовых листьев на изумрудной зелени газона… просто замечательный, превосходный день.

Он подошел к окну в эркере, заложил руки за спину и посмотрел в сад невидящими глазами. Он видел перед собой Бритту — светловолосую, красивую Бритту, которую всегда считал пустышкой. Хорошенькая вертихвостка. Подружка Эрика… Он никогда не воспринимал ее всерьез. Она была еще ребенком, а он занимался своими делами. Тем, что могло быть сделано и должно быть сделано. Если она и присутствовала в его сознании, то где-то на самой периферии.

А сейчас она не выходила у него из головы. Эта встреча через шестьдесят лет… По-прежнему красива. По-прежнему слегка тщеславна. Но годы изменили ее. Неужели и он так же изменился? Аксель не знал, что ответить на этот вопрос. Наверное. А может быть, и нет. Скорее всего, годы в немецком плену изменили его так, что на дальнейшие изменения он уже не был способен. Резерв развития исчерпан. Все ужасы, свидетелем которых его поставила судьба… Что-то сломалось в душе, и это уже невозможно ни залечить, ни восстановить.

Перед его внутренним взором промелькнули и другие лица — лица людей, охоте на которых он посвятил жизнь. Не той полной приключений охоте с визгом автомобильных шин и стрельбой, как в голливудских фильмах. Нет, эта охота требовала дисциплины и кропотливой, методичной работы. В тиши своего кабинета он неустанно отслеживал бесконечные документы, терпеливо и настойчиво искал доказательства. Все подлежало проверке — подлинность личности, финансовые потоки, путешествия, возможные места пребывания. Они ловили их одного за другим. Добивались наказания за преступления, которые, не будучи отомщены, плодили все новые преступления. И с каждым годом охота становилась все труднее — события тех лет медленно и вместе с тем быстро уплывали в прошлое. Они никогда не успеют удержать уходящее, он это знал. Многие еще наслаждались жизнью, но большинство уже умерло. Своей смертью, на удобной постели, в окружении безутешных родственников. Они, скорее всего, и сами уже не помнили о былых преступлениях. Или постарались забыть. Именно это и подталкивало его — нельзя расслабиться, нельзя позволить себе отдых. Встреча за встречей, совещание за совещанием, архив за архивом. Пока хоть один из этих людей, совершивших неслыханные, не предусмотренные никакими биологическими мотивами преступления, пока хоть один из них на свободе — покоя ему не будет.

Глаза Акселя были открыты, но он не видел ни деревьев в саду, ни желтоносого дрозда, усевшегося на ветке прямо перед окном, ни капелек росы на ягодах рябины. Как назвать то, что с ним происходит? Одержимость? Да… наверное. Работа поглотила все. Но она была и его спасением, той нитью Ариадны, за которую он мог ухватиться, когда чувствовал, что начинает сомневаться не только в себе, но и в человечестве вообще. Охота на преступников не только превратила его в профессионального охотника. Сейчас он уже мог смело поставить знак равенства. Он сам и есть охота. Не охотник. Потому что за словом «охотник» стоит человек со своей жизнью, детьми, близкими, со своими бедами и радостями. Он не имел на это права. Только в постоянном движении он мог заставить себя не думать о том, о чем не решался думать. И все же иногда прошлое настигало…

Из задумчивости Акселя вывел звонок в дверь. Он встряхнул головой, отогнал мелькающие в глазах привидения и пошел открывать.

— A-а, это вы!

Перед ним стояли Мартин и Паула.

На него вдруг навалилась тяжелая, непреодолимая усталость. Когда же все это кончится?

— Вы можете уделить нам несколько минут?

— Конечно, конечно… проходите. — Аксель, как и в тот раз, провел их на веранду. — Что нового? Я, конечно, слышал про Бритту Юханссон. Чудовищно… Я был у них с Германом всего пару дней назад… Знаете, до сих пор не могу представить, чтобы он…

— Трагическое событие, — сказала Паула, — несомненно, трагическое событие. Но мы не спешим с выводами.

— Мне кто-то сказал, что Герман признался в убийстве? Даже не просто признался, он чуть ли не настаивает на своей вине.

— Да, это так… но… — Мартин развел руками, — но мы пока не имели возможности его допросить. Поэтому решили сначала поговорить с вами.

— Ради бога… Только я не совсем понимаю, чем могу быть вам полезен.

— Мы проверили списки телефонных разговоров, которые велись из дома Бритты. И там трижды фигурирует ваш домашний номер.

— Да… Один из этих звонков я помню точно. Несколько дней назад Герман позвонил и попросил прийти навестить Бритту. У нас уже много десятилетий не было никаких контактов, поэтому я очень удивился. Но когда он рассказал, что у нее болезнь Альцгеймера, до меня дошло, что Герман пытается как-то оживить ее разум. Скорее всего, надеялся, что встреча с прошлым поможет ей встряхнуться…

— Значит, поэтому вы и пошли к ним? — Паула не сводила с него глаз. — Герман хотел, чтобы Бритта повидала кого-то из своего детства?

— Да… во всяком случае, он так сказал. Мне было немного странно, потому что мы не были в те годы близко знакомы, Бритта скорее дружила с Эриком, а не со мной… Но я подумал, что такой визит ничему не может повредить. А в моем возрасте, знаете ли… Воспоминания — одно из немногих удовольствий, которые человек может себе позволить.

— И как прошел визит?

— Какое-то время она была вполне коммуникабельна. Мы немножко поболтали, повспоминали детство… а потом… болезнь взяла свое, и мне уже не было смысла оставаться… я извинился и ушел. Страшная болезнь. И страшная трагедия.

— А звонки в начале июня? — Мартин сверился с записями. — С вашего телефона на их… второго числа, потом… Бритта или Герман звонят на ваш номер… Это третье июня, и, наконец, четвертого июня они звонят вам опять.

Аксель покачал головой.

— Про эти звонки я ничего не знаю. Должно быть, с ними разговаривал Эрик. Но я почти уверен, что повод был тот же. Собственно, это совершенно естественно: Бритта куда охотнее повидалась бы с Эриком, чем со мной, если уж ее потянуло на воспоминания. Они очень дружили… Впрочем, я уже это говорил.

— Может быть… но самый-то первый разговор был с вашего телефона, — не унимался Мартин. — У вас нет никаких догадок, почему Эрик решил им позвонить?

— Я и об этом говорил… Мы с братом, конечно, жили под одной крышей, но в дела друг друга не вмешивались. Понятия не имею, почему Эрик ни с того ни с сего позвонил Бритте. Они не виделись столько лет… Но кто знает — может быть, ему тоже захотелось предаться воспоминаниям. В пожилом возрасте такое случается. Говорят, это один из симптомов склероза: прошлое догоняет человека и приобретает для него особую важность. Воспоминания становятся все ярче и ярче…

Сказав эту дежурную фразу, Аксель вдруг понял, какой глубокий смысл в ней заложен. Он увидел издевательски хохочущие лица, бегущих к нему людей… Он судорожно вцепился в ручки кресла. Сейчас не тот случай, чтобы позволить себя догнать.

— Значит, вы думаете, что Эрику пришла в голову такая же мысль — возродить старую дружбу? — спросил Мартин.

— Думаю, да. — Руки Акселя постепенно разжались. — Но точно сказать не могу. Такое объяснение лежит на поверхности.

Мартин переглянулся с Паулой. Разговор с Акселем почти ничего не прояснил, но у него все равно было чувство, что они видят только мелкие осколки чего-то очень и очень значительного.

Проводив полицейских, Аксель опять подошел к окну. И опять перед глазами поплыли лица, лица, лица…

— И что нового в библиотеке? — Патрик, сияя, вышел ей навстречу.

— Э-э… я не была в библиотеке, — сказала Эрика с плутовской интонацией.

— А где же ты была? — грозно спросил он. Майя уснула после обеда, и он прибирал со стола.

— У Кристины. — Эрика прошла в кухню.

— У какой Кристины? О… у мамы? — Вид у Патрика был крайне удивленный. — С какого перепугу? У тебя, случайно, нет температуры? — Он подошел и положил руку ей на лоб.

Эрика отмахнулась.

— А что здесь странного? Это же моя свекровь! Ничего удивительного! Человеку вдруг пришло в голову навестить мать любимого мужа.

— Вот именно — вдруг, — засмеялся Патрик. — Давай выкладывай, что тебе от нее надо.

Эрика вкратце рассказала, как чуть ли не у дверей библиотеки вспомнила, что ее мать когда-то дружила с Кристиной и если кто и может что-то рассказать об Эльси, так это она, Кристина. Рассказала, как взволнована была Кристина, как поведала, что Эльси была влюблена в беженца из Норвегии…

— А потом она замолчала, — разочарованно сказала Эрика. — Не хотела говорить… а может быть, ей ничего больше не известно. Не знаю… Но по ее рассказу выходит, что Ханс Улавсен бросил маму. Уехал в Норвегию, и с концами… Во всяком случае, Кристине так сказала Эльси.

— Непонятно, что ты собираешься делать дальше? — спросил Патрик, убирая в холодильник остатки обеда.

— А что тут непонятного? Попытаюсь его разыскать. — Эрика пошла в гостиную, но остановилась. — Кстати, я думаю, нам надо пригласить Кристину в воскресенье. Пусть поиграет с Майей.

— А вот теперь никаких сомнений не остается. У тебя точно температура. — Патрик засмеялся. — Конечно, сейчас же ей позвоню. Если она сможет — у нее же вечно куча дел.

Эрика исчезла в гостиной, произнеся что-то вроде «мм…». Женщины, покачал головой Патрик. Понять женщин невозможно. А может, в этом-то и вся фишка. Зачем их понимать?

— А это что? — крикнула Эрика.

Патрик вошел в гостиную. Эрика с интересом листала бумаги из принесенной Мартином папки. Патрик мысленно обругал себя, что не убрал все в стол, а теперь уже поздно.

— Материалы следствия по делу об убийстве Эрика, — сказал он как можно более безразлично, но на всякий случай поднял палец. — Мартин принес. Надеюсь, ты понимаешь, что за пределы этой комнаты…

— Понимаю, понимаю. — Она отмахнулась от него, как от мухи, и уселась на диван с кипой документов и фотографий.

Через час Эрика закончила изучать материалы и начала просматривать их по второму кругу. Патрик несколько раз попытался с ней заговорить, но безуспешно. Он плюнул и уселся в кресло с газетой.

— Физических следов очень мало. — Эрика, водя пальцем по строкам, читала протокол криминалистов.

— Поживиться особенно нечем, — кивнул Патрик и отложил газету. — В библиотеке вообще никаких пальцев, кроме самого Эрика, Акселя и этих юных взломщиков. Ничего не взято. Следы на полу — те же действующие лица. Орудие убийства лежит под столом — к вашим услугам. То есть к нашим. Убили тем, что было под рукой. А если бы не было этой статуэтки?

— Ты хочешь сказать, что напоминает убийство в состоянии аффекта? — задумчиво спросила Эрика.

— Ну да… бюст просто подвернулся… Трудно представить себе такой план: пойду-ка убью его бюстом с подоконника… Слушай… — Патрику внезапно пришла в голову мысль. — А ты не помнишь число, когда ты отнесла Эрику медаль?

— А что? — рассеянно спросила Эрика, не отрываясь от чтения.

— Не знаю… Может быть, и ничего. Но информация никогда не мешает, даже если она лишняя.

— Могу сказать точно. Это было за день до того, как мы с Майей ездили в «Северный ковчег»,[15] по-моему, третьего июня. Значит, второго я была у Эрика.

— И что он тебе сказал про медаль? И вообще — сказал ли что-нибудь?

— Я же рассказывала. Сказал, что, прежде чем дать ответ, хочет изучить медаль более основательно.

— Так что ты до сих пор не знаешь, что это за медаль?

— Нет. — Эрика наконец оторвалась от протоколов и рапортов и внимательно посмотрела на Патрика. — А надо бы узнать… Завтра же попробую навести справки.

Она достала из папки фотографии места преступления. Взяла верхнюю и прищурилась, чтобы лучше видеть.

— Нельзя же, черт подери… — Она сорвалась с места и побежала на второй этаж.

— Что нельзя? — крикнул Патрик вдогонку.

Она не ответила, но через три секунды уже спустилась по лестнице с большой лупой в руке.

— И чем ты теперь занимаешься? — Он слегка опустил газету, чтобы видеть жену.

— Не знаю… может быть, и ничем, но… мне кажется, что в блокноте Эрика, который лежит на столе, что-то написано. — Она поднесла лупу почти к самому снимку. — Да… точно. Мне кажется, здесь написано «Ignoto militi».

— И что это за зверь?

— Точно не знаю. Что-то военное… Только это, скорее всего, никакого значения не имеет, — разочарованно произнесла Эрика.

— Слушай! — Патрик решил, что сейчас как раз подходящий момент. — Мартин попросил меня об одной услуге…

Если быть честным, никто его ни о чем не просил; он сам напросился, но Эрике об этом знать не обязательно.

— Значит, он попросил меня проверить одного дядьку в Гётеборге. Довольно странная история — Эрик Франкель переводил этому типу деньги каждый месяц… в течение пятидесяти лет!

— Пятидесяти лет? — Эрика удивленно подняла брови. — Он кому-то платил пятьдесят лет? Ежемесячно? Что это… шантаж?

— Понятия не имею. И никто не имеет. Скорее всего, ложный след, но проверить надо. Короче, Мартин спросил, не могу ли я взять это на себя.

— Конечно можешь! — с энтузиазмом воскликнула Эрика. — И я с тобой поеду.

Это была не совсем та реакция, которой Патрик ожидал. Вернее, совсем не та. Он попытался придумать какую-нибудь причину, почему жена не может с ним ехать, но ничего в голову не пришло. Рутинная работа — проверить какие-то денежные переводы.

— На том и порешили! — вслух сказал он. — И заодно заедем к Лотте — пусть Майя повидается с кузенами.

— Отлично! — Эрика очень любила сестру Патрика. — А мне, может быть, удастся разузнать что-нибудь про медаль.

— Ничего невозможного. Прямо сейчас открой Google, наверняка в Гётеборге найдется какой-нибудь эксперт, — сказал Патрик и опять углубился в газету. Хоть новости узнать, пока Майя спит.

Эрика еще раз рассмотрела в лупу надпись в блокноте на столе Эрика. «Ignoto militi». Что-то слабо шевелилось в памяти.

~~~

На этот раз он поймал ритм уже через полчаса.

— Браво, Бертиль! — похвалила его Рита и ласково пожала руку. — Вот уже и получается.

— Почему же нет, — скромно сказал Мельберг. — У меня всегда было неплохо по части танцев.

— А я и не знала! Кстати, слышала, что вы с Юханной неплохо провели время, — подмигнула Рита, улыбнулась и посмотрела на него.

Этот взгляд — снизу вверх — особенно привлекал Мельберга в Рите: он был не слишком высок ростом, но с ней чувствовал себя самое малое на метр девяносто.

— Да, знаешь, я случайно оказался рядом, смотрю, Юханна. Говорит, не хотите ли зайти на чашечку…

— А, вот оно что! Рядом оказался… — Рита весело засмеялась, не забывая, впрочем, совершать рискованные телодвижения в ритме сальсы. — Жаль, меня не было. Но Юханна сказала, вы очень мило попили кофе.

— Да-да, она очень славная девочка, — заверил Мельберг, и ему опять показалось, что он чувствует упругие толчки в животе у Юханны. — Очень и очень славная девочка.

— Им было нелегко, — вздохнула Рита. — Да что там говорить, я и сама поначалу не могла привыкнуть. Представляешь, приходит Паула — здравствуй, мама, это Юханна… А теперь они уже скоро десять лет вместе, и знаешь… скажу тебе честно, лучшего партнера для Паулы я и представить не могла. Они словно созданы друг для друга, для совместной жизни. А пол — дело десятое…

— Ну, может, и не десятое… — вслух подумал Мельберг. — Но в Стокгольме им, наверное, было легче. Там люди ко всему привыкли. — Он наступил Рите на ногу и, вместо того чтобы извиниться, выругался от неожиданности. — Там это сплошь и рядом. Смотришь телевизор, иногда кажется — других там и нет.

— Ну, знаешь, это ты переборщил, конечно, но могу согласиться — когда мы сюда переезжали, очень тревожились. Однако я приятно удивлена. Пока девочки ни с какими проблемами не столкнулись. А может, публика еще и не разобралась, что к чему… Ладно, как говорится, у каждого дня свои заботы. Какой у них выбор? Разбежаться? Сидеть на месте и не решаться никуда двинуться? Нет… иногда надо уметь сделать шаг в неизвестность…

Рита погрустнела, и взгляд ее словно остекленел на секунду. Ему показалось, он понимает, о чем она думает. Во всяком случае, не о переезде из Стокгольма в Фьельбаку. В ее жизни были перемены и подраматичнее.

— Трудно, наверное, это было? Уехать в другую страну? — осторожно спросил он и, к своему удивлению, обнаружил, что ему и в самом деле это интересно.

Он терпеть не мог щекотливых вопросов и старался их не задавать. А если и задавал, то только потому, что от него их ждали. И уж во всяком случае старался не прислушиваться к ответу — зачем лезть в чужую жизнь и грузить на себя чужие проблемы? А сейчас ему и в самом деле важно было услышать ответ.

— С одной стороны, трудно, с другой — легко… — В темных глазах Риты мелькнуло странное выражение, и Мельберг вдруг сообразил — эти глаза видели такое, что ему не могло присниться и в страшном сне. — Покинуть такую страну, какой она стала, — облегчение. Гораздо труднее покинуть ту страну, какой она была.

Она сбилась с ритма и остановилась, положив руки на талию Мельберга. Постояла пару секунд, потом глаза ее озорно сверкнули, она освободила руки и хлопнула в ладоши.

— Так! Настало время следующего движения. Бертиль, ты мне поможешь.

Она медленно показала, что он должен сделать, чтобы она могла совершить полный оборот под его рукой. Мельберг совершенно запутался — не так-то легко было заставить руки и ноги двигаться слаженно. Но Рита раз за разом показывала движение, пока Бертиль и все остальные не усвоили, в чем хитрость.

— Все будет замечательно, — сказала она, глядя на него, и ему показалось, что она имеет в виду вовсе не танцы, а что-то другое.

Ему бы очень хотелось, чтобы это было именно так.

За окном постепенно темнело. Больничные простыни при малейшем движении начинали шуршать, и он старался лежать неподвижно. Он ни о чем так не мечтал, как о полной тишине, но не в его силах было заставить людей в коридорах замолчать, перестать ходить, разносить больным еду, отключить все медицинские приборы… Но здесь, в палате, не должно быть ни малейшего звука.

Герман неотрывно смотрел в окно. По мере наступления темноты его собственное отражение в стекле становилось все более рельефным — седой старичок в белой больничной рубахе, почти лысый, с морщинистыми, дряблыми щеками. Странно, пока была жива Бритта, он не казался себе таким жалким. Он казался себе высоким, уверенным, решительным, словно она каким-то образом придавала ему значительности. Да не «словно каким-то образом», а и в самом деле. Она придавала смысл всей его жизни. А теперь ее нет, и виноват в этом он.

Приходили дочери. Прикасались к нему, гладили, обнимали, обменивались тревожными взглядами. А он не решался посмотреть им в глаза. Что он натворил! Какую беду навлек…

Они так долго делили эту тайну. Он и Бритта. Пытались сохранить ее… замолить… искупить. Так он, по крайней мере, считал. Но пришла болезнь и взломала все плотины, все тайники — и он вдруг с печальной ясностью осознал, что ничто не может быть забыто, замолено или искуплено. Время и судьба настигают свою жертву, и от них невозможно ни спрятаться, ни убежать. Они-то считали, что, если будут вести достойную жизнь, да просто-напросто будут хорошими людьми, все обойдется. Какая глупость! Да, они любили своих детей, дали им все, чтобы те могли нести любовь и дальше, в следующие поколения. Вообразили даже, что все созданное ими, все добро, которое они сделали в жизни, перевесит в конце концов.

Он убил Бритту — как они не могут это понять? Они донимают его вопросами, расспрашивают, подвергают сомнению… Почему они не хотят знать правду?

Бритту убил он. И у него не осталось ничего.

— А ты узнал, что это за человек и почему Эрик платил ему все эти годы?

Они уже подъезжали к Гётеборгу. Майя вела себя безукоризненно, и дорога много времени не заняла — еще и десяти не было.

— Все, что мы знаем, лежит у тебя на коленях. — Патрик покосился на пластиковый карман.

— Вильгельм Фриден, Васагатан, тридцать восемь, Гётеборг. Родился третьего октября тысяча девятьсот двадцать четвертого года, — вслух прочитала Эрика.

— Вот так. Мартин вчера вечером пробил его по компу. Никаких связей с Фьельбакой, никакого криминального прошлого. Не участвовал, не привлекался. Так что придется действовать вслепую. Кстати, во сколько у тебя встреча с этим антикваром насчет медали?

— В двенадцать, в его магазине. — Эрика сунула руку в карман и нащупала медаль — на месте. Она даже завернула ее в мягкую тряпочку.

— Подождешь с Майей в машине, пока я поговорю с этим Фриденом?

— Что-о? — оскорбилась Эрика. — Конечно же, я пойду с тобой.

— А как же Майя? — Опрометчиво задав этот вопрос, Патрик сразу осознал, чем может закончиться дискуссия.

— Если уж она может участвовать в осмотре места преступления и дежурить в отделе полиции, с восьмидесятилетним стариком она как-нибудь справится. — Эрика сформулировала свою мысль гораздо короче, чем он опасался. И то слава богу.

— Ладно, — согласился он и вздохнул. — Сдаюсь на милость победителя.

Фриден жил на третьем этаже старого многоквартирного дома, наверняка построенного еще в начале прошлого века. Дверь открыл мужчина лет шестидесяти и вопросительно уставился на Патрика.

— Чем могу помочь?

— Я Патрик Хедстрём. — Он протянул полицейский жетон. — Из отдела полиции в Танумсхеде. У меня есть несколько вопросов к Вильгельму Фридену.

— Кто это? — донесся женский голос из глубины квартиры.

Хозяин обернулся.

— Полиция! — крикнул он. — У них есть вопросы к папе. — Он опять повернулся к Патрику. — Пытаюсь догадаться, с чего бы это вдруг полиция интересуется моим отцом… Проходите.

Он пропустил Патрика и с удивлением поднял брови, когда за ним проследовала Эрика с Майей на руках.

— Рано нынче начинают службу, — весело констатировал он.

Патрик смущенно улыбнулся.

— Это моя жена Эрика Фальк и наша дочь Майя, — объяснил он. — У Эрики есть определенные личные интересы в деле, которое мы сейчас…

Он запнулся. Попробуй объясни, почему полицейский приводит на допрос свидетеля жену и дочь.

Хозяин кивнул — похоже, нелепое объяснение Патрика вполне его устроило.

— Я забыл представиться, — сказал он. — Меня зовут Йоран Фриден. Вильгельм Фриден, которого вы ищете, — мой отец.

Среднего роста, седые, чуть вьющиеся волосы, голубые веселые глаза.

— А ваш отец дома?

— К сожалению, вы немного опоздали. Он умер две недели назад.

— О! — сказал Патрик.

Этого он никак не ожидал и был уверен, что Фриден жив, несмотря на свой почтенный возраст, — они специально навели справки. В списках умерших он не числился. Наверное, просто не успели внести в регистр — прошло всего две недели. Какое разочарование… Важный, как подсказывала ему интуиция, след остыл, не успев появиться.

— Если хотите, можете поговорить с матерью. Не исключено, она что-то и знает из того, что вас интересует.

С дивана поднялась крошечная старушка с белоснежными волосами. В ее подчеркнутой миниатюрности было какое-то забавное обаяние.

— Мерта Фриден. — Ее морщинистая физиономия расплылась в улыбке. — Нет, это просто… Кто это здесь у нас в гостях? Привет, привет! Это чья же такая замечательная малышка? И как ее зовут?

— Майя, — с гордостью сказала Эрика.

Ей очень понравилась старенькая госпожа Фриден.

— Привет, Майя! — Та потрепала девочку по щеке.

Майя была совершенно счастлива в лучах всеобщего внимания и улыбалась во весь рот. Но тут ее внимание привлекла старая кукла в углу дивана, и она начала рваться с рук.

— Нет, Майя, — строго сказала Эрика. — Нельзя!

— А, да пусть поиграет, — беззаботно сказала Мерта Фриден. — Здесь нет ничего, чем бы я дорожила настолько, чтобы не позволить малышке поиграть. Когда Вильгельм меня покинул, я поняла, что ничего этого, — она обвела комнату рукой, — ничего этого взять с собой не удастся.

Она вдруг опечалилась. Сын подошел к ней и обнял.

— Присядь, мама. Сейчас принесу гостям кофе, и вы можете говорить, сколько хотите. Никто вам мешать не будет.

Он направился в кухню. Мерта проводила его взглядом.

— Добрый мальчик… Пытаюсь не быть ему в тягость, у детей, знаете, своя жизнь… Но он слишком добрый… иногда себе во вред. Вильгельм… очень гордился им, а Вильгельм…

Она остановилась, видимо, пытаясь вспомнить, что хотела сказать. Потом тряхнула головой и посмотрела на Патрика ясным испытующим взглядом.

— Так о чем полиция хотела говорить с моим Вильгельмом?

Патрик откашлялся. Все его дело показалось зыбким и не стоящим внимания. Ему было жалко посвящать эту симпатичную старушку в события, о которых ей лучше бы не знать.

— Мы, собственно, из танумсхедской полиции… расследуем убийство в Фьельбаке. Фьельбака относится к нашему полицейскому округу, — зачем-то уточнил он.

— О господи! Убийство! — Мерта покачала головой и нахмурилась.

— Да… убит пожилой человек по имени Эрик Франкель. — Патрик остановился и сделал вид, что смотрит в записи.

На самом деле ему важно было пронаблюдать за реакцией Мерты Фриден. Пронаблюдал — никакой реакции. Имя ей было незнакомо, что она тут же и подтвердила:

— Эрик Франкель? Нет… По-моему, никогда не слышала. И какое он имеет отношение к Вильгельму?

— Вот то-то и оно… — Патрик помедлил. — То-то и оно, что Эрик Франкель последние пятьдесят лет ежемесячно посылал вашему супругу, Вильгельму Фридену, денежные переводы. И нас, естественно, интересует, что это за переводы и какие отношения были у вашего мужа и Эрика Франкеля.

— Вильгельм получал ежемесячные переводы от человека по имени Эрик Франкель? Из Фьельбаки? — Удивление Мерты Фриден было совершенно искренним.

Вошел Йоран. В руках у него был поднос с пустыми кофейными чашками.

— О чем речь? — спросил он.

— Господин комиссар полиции утверждает, что человек по имени Эрик Франкель… в общем, его убили… что Эрик Франкель каждый месяц посылал папе деньги.

— Что? — Йоран вытаращил глаза и опустился в кресло. — Папе? Почему?

— В том-то и вопрос… Мы надеялись, что Вильгельм сможет нам разъяснить.

— Ука, — радостно сообщила Майя, прижимая к груди старую куклу.

— Правильно, кукла, — улыбнулась Мерта. — Это еще моя… я играла с ней, когда была маленькой.

Майя обняла куклу еще крепче. Мерта не сводила с нее глаз.

— Какая прелестная девочка, — сказала она и удостоилась благодарной улыбки Эрики.

— О каких суммах идет речь? — спросил Йоран, внимательно глядя на Патрика.

— Не особенно крупных. В последние годы около двух тысяч крон в месяц. Но интересно, что с годами переводы становились больше, причем в точном соответствии с инфляцией. Так что, даже если сумма номинально становилась больше, покупательная способность этих денег оставалась сравнительно постоянной.

— Но почему отец никогда и ничего об этом не говорил? — Йоран удивленно оглянулся на мать.

Та беспомощно покачала головой.

— Даже и не догадываюсь, мой мальчик. Но ты же знаешь — мы с Вильгельмом никогда не обсуждали экономические вопросы. Он занимался делами, я вела дом — так уж было заведено в нашем поколении. Разделение труда. — Она грустно улыбнулась. — Так что теперь, когда Вилли нет, не знаю, что бы я делала, если бы не Йоран… Все эти счета, займы…

Она положила руку на ладонь сына, и тот нежно пожал ее в ответ.

— Ты же знаешь, для меня радость тебе помочь.

— У вас наверняка есть какие-то бумаги, касающиеся экономических вопросов… — без всякой надежды сказал Патрик.

Он-то надеялся, что все сразу выяснится, а попал в тупик.

— Дома? Дома нет, все лежит у адвоката, — ответил Йоран чуть ли не извиняющимся тоном. — Могу попросить его сделать копии и переслать вам.

— Будем очень благодарны.

Где-то в глубине души опять зашевелилась надежда. Может быть, все же удастся что-то выяснить.

— Простите… совершенно забыл про кофе! — Йоран чуть не вскочил с кресла.

— Спасибо, уже надо ехать… так что не затрудняйтесь, если это из-за нас.

— Жаль, ничем не могли помочь. — Мерта улыбнулась Патрику.

— Что ж теперь сделаешь… Позвольте выразить наши соболезнования, — вспомнил Патрик. — Надеюсь, вы простите нас, что мы явились со своими вопросами. Если бы мы знали…

— Ну что вы! — Она сделала изящный жест рукой, словно бы отмахнулась от его извинений. — Уж кто-кто, а я знала Вильгельма как свои пять пальцев и могу вас заверить, что, даже если эти переводы и были, в них не содержалось ничего преступного или даже неэтичного. Так что спрашивайте сколько хотите. Йоран же сказал, он вам поможет по мере сил. А я… — Она опять улыбнулась и развела руками.

Все поднялись. Майя с куклой тоже решительно направилась в прихожую.

— Майя, девочка, куклу надо оставить дома. — Эрика приготовилась к скандалу.

— Пусть возьмет. — Мерта погладила проходящую мимо Майю по голове. — Как сказано, туда я ничего с собой не возьму, а кукла… Я уже не в том возрасте…

— Вы уверены? — настойчиво спросила Эрика. — Кукла старая, это же память, причем наверняка для вас дорогая…

— Память сохраняется не на диване, а вот тут. — Мерта постучала себя по лбу. — Так что для меня самая большая радость — знать, что Грета кому-то нужна. Что кто-то с ней играет. Представляете, каково ей было торчать здесь на диване в обществе старой карги…

— Спасибо вам огромное… — Эрика была настолько тронута, что еле удерживала слезы.

— Не о чем говорить. — Мерта опять погладила Майю по голове и вместе с Йораном вышла проводить незваных гостей.

Перед тем как закрыть за собой дверь, Патрик оглянулся. Йоран нежно обнял мать и поцеловал ее белоснежную голову.

Мартин беспокойно мерил шагами квартиру. Пия ушла на работу, а он ни о чем не мог думать, кроме следствия. Получалось, что теперь, пока Патрик в отпуске, его ответственность даже не удвоилась, а удесятерилась, и он был вовсе не уверен, что справится. Обратиться к Патрику за помощью было, конечно, проявлением слабости. Но Мартин верил интуиции Патрика гораздо больше, чем своей собственной. Иногда его одолевали сомнения: а правильно ли он выбрал профессию? Эта неуверенность преследовала его всю жизнь, с той минуты, когда он окончил Полицейскую академию и получил диплом. В состоянии ли он оправдать возложенные на него ожидания?

Восемь шагов от стены до стены, восемь шагов назад. Ладно бы еще профессиональные рефлексии… но сейчас ему предстояло возложить на себя еще большую ответственность — и он совершенно не был уверен, что она ему по плечу. А если он не сумеет? Если ему не удастся оказать Пие ту поддержку, в которой она наверняка будет нуждаться? Просто-напросто не справится с новой ролью — ролью отца… Ему показалось, что мысли крутятся в голове со все большей скоростью — надо что-то придумать. Так можно и с ума сойти.

Он сорвал с вешалки куртку и сел в машину. Ехал и ехал, не особенно задумываясь, куда именно, — ему важно было переключить мысли на что-то другое. Вдруг на глаза попался дорожный указатель — «Греббестад». Только сейчас Мартин сообразил, что приехал сюда не случайно — ему не давал покоя тот звонок из дома Юханссонов. Звонок Францу Рингхольму. Интересно — два убийства, а в следствии фигурируют одни и те же имена. По прямым свидетельствам можно подумать, что это совпадение, что эти два дела, как параллельные линии, нигде не пересекаются, но он совершенно ясно чувствовал, что если даже линии и параллельны, они все равно где-то пересекаются. Евклидова геометрия тут неприменима. Почему за несколько дней до гибели Эрика Герман или Бритта позвонили Францу? Один-единственный звонок, четвертого июня. Разговаривали они недолго — две минуты и тридцать три секунды, если верить распечатке телефонной компании. Но по какому поводу? Можно, конечно принять версию Акселя — болезнь Бритты. В ее затуманенных мозгах родилась идея возродить детскую дружбу. Но они же не общались и даже не виделись почти шестьдесят лет! Неужели человеческий мозг, пусть даже пораженный неизлечимой болезнью, может выкинуть такой номер? Нет… Мартин был уверен: здесь что-то скрывается между строчек. Что-то от него все время ускользает… Но он не успокоится, пока не выяснит, что за этим стоит.

Он успел как раз вовремя — Франц куда-то собрался и уже запирал за собой дверь. Мартин остановил его на лестничной площадке.

— Чем могу служить на этот раз? — вежливо спросил Франц Рингхольм, изобразив на лице вопросительный знак.

— Появились кое-какие дополнительные вопросы.

— Знаете, я как раз собрался на прогулку. Если вы хотите поговорить, можете составить мне компанию. Я никогда не отменяю прогулку. Думаю, только это и помогает мне поддерживать приличную форму.

Мартин последовал за ним.

— Для вас не составит проблем, если кто-то увидит вас в обществе полицейского? — криво усмехнулся он.

— Я в своей жизни провел так много времени в обществе вашего брата, что привык. — В глазах Франца промелькнула веселая искра, но тут же исчезла. — Что вы хотели спросить?

Франц Рингхольм шел очень быстро, так что Мартину пришлось чуть не бежать.

— Не знаю, дошли ли до вас слухи, но в Фьельбаке произошло еще одно убийство.

Франц резко замедлил шаг.

— Нет. Не дошли. А кто убит?

— Бритта Юханссон. — Мартин старался оценить реакцию Рингхольма.

— Бритта? Почему? Кто…

— Ее муж утверждает, что жену убил он. Но сомнительно, чтобы…

Мартин не успел закончить мысль — Франц его перебил:

— Герман? Почему? Не могу поверить…

— Вы были знакомы с Германом? — спросил Мартин как можно более нейтрально, стараясь не показать, насколько важен для него ответ.

— Нет… Почти нет. Он позвонил мне в июне. Сказал, что Бритта больна и ей бы хотелось меня повидать.

— И вам не показалось это странным? — Мартин тут же мысленно отметил, что вопрос его прозвучал излишне скептично, и постарался сменить интонацию. — Если вспомнить, что вы не встречались шестьдесят лет.

— Естественно, показалось. Но Герман тут же объяснил, что у Бритты болезнь Альцгеймера. При этом заболевании человек довольно часто мысленно возвращается в прошлое, к дорогим для него воспоминаниям и людям. Мы же росли вместе, вся компания…

— И компания состояла из…

— Я, Бритта, Эрик, Эльси Мустрём.

— И двоих из вашей компании убивают в течение двух месяцев. — Франц опять прибавил шаг, и у Мартина появилась легкая одышка. — Вам не кажется странным это совпадение?

Франц помолчал немного.

— Я живу уже довольно долго… и за мою жизнь встречался со случайными совпадениями не раз и не два. Такое бывает. К тому же вы говорите, что ее муж признался в убийстве. Вы хотите сказать, что и Эрика убил он?

— Пока мы ничего не хотим сказать. И вы не можете отрицать, что из четверки друзей детства двоих ни с того ни с сего убивают. Одного за другим. Через шестьдесят лет.

— Я уже сказал, что в случайных совпадениях ничего случайного нет. У них только один общий знаменатель — прихоть судьбы. И сама судьба.

— Это звучит философски… особенно в устах человека, который полжизни провел в заключении. Это тоже была прихоть судьбы?

Мартин опять сделал себе замечание: он не имеет права примешивать к разговору личные чувства. Но он видел материалы на столе у Паулы, знал, что проповедует Франц Рингхольм, и ему было трудно скрыть отвращение.

— Ни в коем случае. Эту дорожку я выбрал по своей воле. Это было мое собственное решение. Я сделал этот выбор уже во вполне сознательном возрасте. Теперь легко говорить, что мне не следовало делать того-то и того-то, а, наоборот, надо было поступить так-то и так-то. Но что сделано, то сделано, что было, то было, и того уж не вернешь, как поется в какой-то песне… — Он вдруг остановился и пристально посмотрел на Мартина. — Но ведь у нас такой возможности нет, не правда ли? — Он двинулся дальше. — У нас нет возможности заранее знать правильный ответ. И хочу вам еще раз сказать — я прожил жизнь так, как прожил. Если что-то я сделал неправильно, то заплатил за это стократ.

— А ваши политические взгляды? Это тоже ваш выбор?

Мартин вдруг поймал себя на том, что ждет ответа Франца с огромным интересом. Он, как ни пытался, не мог понять логику этих людей — людей, уверенных, что право на существование имеет только та часть человечества, к которой принадлежат они сами. Это вызывало у него брезгливость, но в то же время страшно хотелось понять, откуда все берется. Примерно так же маленький ребенок разбирает радиоприемник — ему интересно знать, как он устроен.

Франц долго шел молча. По-видимому, он всерьез воспринял вопрос Мартина и обдумывал достойный ответ.

— Мои взгляды… Я тверд в своих взглядах, я вижу, что общество идет по неправильному пути. Общество больно. И мои взгляды — это диагноз болезни. И я считаю своим долгом способствовать тому, чтобы эту болезнь вылечить.

— Но возлагать вину на целые группы людей, отличных от вас только национальностью?.. — Мартин покачал головой.

— У ваших рассуждений неверный исходный пункт, — сухо сказал Франц. — Вы рассматриваете людей как индивидов, но человек никогда не был индивидом. Мы всегда были частью коллектива. Частью группы. И такие группы всегда, на протяжении всей истории, воевали друг с другом, борясь за место в мировой иерархии… в мировом порядке. Хорошо ли это? Может быть, и нет, но так было всегда. И есть, и будет. И если я даже не завоюю свое место в мире силой, все равно… все равно я останусь победителем. А историю, как известно, пишут победители.

Несмотря на то что Мартин вспотел и ему было жарко, по спине побежали ледяные мурашки. Ему стало страшно. Эта фанатичная вера в свою правоту… Ему вдруг стало ясно, что никакая логика и никакие доводы не переубедят Франца и ему подобных. Можно только попытаться изолировать их, попытаться как-то нейтрализовать наносимый ими вред.

Мартин всегда считал, что два человека всегда могут найти общий язык, надо только найти соответствующие доводы, попытаться отыскать корни той или иной убежденности и постараться привести их в соответствие.

Но в глазах Франца он видел: его фанатичная убежденность монолитна и изменить ее нельзя.

Потому что имя этой убежденности — ненависть.

~~~

Фьельбака, 1944 год

— Можно язык проглотить! — сказал Вильгот, накладывая вторую порцию жареной скумбрии. — Молодец, Бодиль.

Жена ничего не ответила, только кивнула с облегчением — муж в хорошем настроении. Передышка.

— Да, парень, когда будешь выбирать жену, сначала убедись, что она кое-что умеет — и в кухне, и в постели! — Вильгот захохотал и помахал вилкой в сторону Франца.

— Вильгот! — Бодиль посмотрела на мужа с укоризной.

— А что такого, парень уже взрослый… — Вильгот положил себе хорошую порцию картофельного пюре. — Кстати, можешь гордиться отцом. Мне только что позвонили из Гётеборга — этот еврей, Розенберг, обанкротился со своей фирмой. Я перехватил у него все договора за последние пару лет! Тут есть за что выпить… Вот так с ними и надо — поставить их на колени, одного за другим, где хитростью, где палкой! — Он опять захохотал так, что заколыхался живот. Подбородок его блестел от жира.

— Как же он теперь семью будет кормить? — не удержалась от вопроса Бодиль, но в ту же секунду осознала свою ошибку.

— Интересный ход мыслей, дорогуша, — сказал Вильгот притворно мягко и положил вилку. — Значит, тебя сострадание заело… Может, объяснишь почему?

— Да ладно… это я так сказала… — Бодиль опустила голову, надеясь, что муж удовлетворится этим знаком капитуляции. Но он не отставал.

— Нет-нет, мне очень интересно. Продолжай, продолжай.

Франц переводил взгляд с отца на мать. Он видел, как она начала дрожать под взглядом Вильгота, как в отцовских глазах появился опасный, пустой и поверхностный блеск. Он видел этот блеск и раньше. Франц хотел попроситься уйти, но было уже поздно.

— Я только о семье подумала. — Бодиль несколько раз сглотнула перед тем, как выговорить эти слова. — В такие времена прокормиться нелегко…

— Мы говорим о жиде, Бодиль, — медленно и раздельно, словно растолковывая ребенку какую-то житейскую аксиому, сказал Вильгот.

И именно этот тон, по-видимому, заставил Бодиль поднять голову.

— Жиды тоже люди… Им тоже надо кормить детей, как и нам.

В животе у Франца словно что-то разорвалось, он почувствовал странную, сосущую пустоту. Он хотел крикнуть матери, чтобы она замолчала, не противоречила отцу. Это никогда ничем хорошим не кончалось. А сейчас… какая муха ее укусила? Защищать еврея? Она же знает, что будет, и все равно… он вдруг ощутил прилив ненависти к матери. Как можно быть такой дурой! Надо было согласиться или хотя бы промолчать. Дура, просто дура. Он прекрасно знал, что даже малейший признак противоречия, малейшая искра сомнения в его правоте взорвет пороховой бочонок отцовской ярости.

Наступило тягостное молчание. Вильгот уставился на жену, словно стараясь вникнуть в смысл ее слов. На шее пульсировала вздувшаяся жила. Франц заметил, как отец сжал кулаки. Ему ничего так не хотелось, как выскочить из комнаты и бежать куда глаза глядят, но ноги почему-то не слушались — он так и остался сидеть на стуле, словно приклеенный. Вдруг обойдется…

Нет, не обошлось.

Вильгот поднялся, медленно перегнулся через стол, опираясь на руки, словно желая рассмотреть жену получше. Потом оторвал правую руку от стола и ударил ее кулаком в подбородок. Клацнули зубы, стул опрокинулся, и Бодиль упала на спину, стукнувшись головой о пол. Она застонала от боли. Франц содрогнулся, и ненависть к матери захлестнула его еще сильнее: почему эта старая дура не могла заткнуться? Почему она провоцирует отца?

— Значит, ты у нас настоящий жидолюб, — сквозь зубы произнес Вильгот. — Так или не так?

Бодиль с трудом перевернулась на живот и встала на четвереньки, пытаясь прийти в себя.

Вильгот подошел и ударил ее ногой в живот.

— Отвечай! В моем доме завелись жидолюбы? В моем доме?

Она молчала, пытаясь отползти от него подальше. Он ударил ее еще раз ногой, в то же место. Она упала и несколько секунд не шевелилась, потом опять с трудом встала на четвереньки и поползла.

— Сучка! Жидолюбивая сучка, вот ты кто!

Франц не отрываясь смотрел на отца. У того на физиономии явственно читалось наслаждение. Он пнул жену еще раз, не переставая осыпать ее ругательствами. Потом ему на глаза попался Франц.

— Вот так, парень, учись, как обращаться с сучками. Только этот язык они и понимают. Смотри и учись.

Не отводя глаз от Франца и тяжело дыша, он расстегнул ремень и ширинку, неуклюже подошел к Бодиль, успевшей отползти от него на пару метров, схватил ее за волосы, а другой рукой задрал юбку.

— Нет, нет… подумай о Франце… — простонала Бодиль.

Вильгот хохотнул и со стоном всадил в нее свой вспухший фиолетовый член. Она зарыдала.

Франц задыхался. Пустота в нем росла и росла. Он встретился взглядом с матерью. Голова ее бессильно качалась от мощных толчков Вильгота.

Она смотрела на него, и мутные от слез глаза не выражали ровным счетом ничего.

И в эту секунду он понял, что растущую в нем пустоту может заполнить только ненависть.

И еще он понял, что ненависть — единственный способ выжить в этом мире.

~~~

Субботний вечер Челль провел у себя в кабинете. Беата с детьми уехала к своим родителям — прекрасный случай заняться историей Ханса Улавсена. Оказалось, это не так просто — на интересующий период нашлось очень много норвежцев с таким именем, и, если он не найдет какую-то зацепку, которая позволит действовать методом исключения, ничего этот поиск не даст.

Челль внимательно прочитал оставленные Эриком газетные статьи, но не смог найти в них ничего конкретного. А главное, не мог понять, что имел в виду Эрик и на что намекал. Как он выразился? «Инструмент, которым вы можете воспользоваться». А почему бы прямо не сказать, в чем дело? Вот уж, поистине, напустил старик туману…

Челль вздохнул. Единственное, что он знал наверняка, — некто Ханс Улавсен был участником норвежского Сопротивления. И все. Как двигаться дальше? Можно было бы спросить отца, поинтересоваться, знает ли тот что-нибудь про норвежца, но Челль тут же отбросил эту мысль. Лучше неделю просидеть в архиве, чем просить отца о помощи.

Архив… это мысль. Наверняка в Норвегии есть какой-нибудь архив, где собраны материалы о Сопротивлении. И наверняка кто-то из историков уже занимался или занимается этими вопросами.

Он открыл Google, начал пробовать различные сочетания ключевых слов и довольно быстро получил результат — нашелся некий Эскиль Хальворсен, написавший несколько книг по истории Норвегии во время Второй мировой войны. Насколько можно понять из традиционно бестолковых интернетовских комментариев, особое внимание автор уделил движению Сопротивления.

Вот с этим человеком он и должен поговорить.

Челль открыл в сети норвежский телефонный каталог и тут же нашел номер Эскиля Хальворсена. Он подвинул к себе аппарат и набрал номер. Прозвучал типичный «кривой» сигнал, и противный женский голос сообщил, что абонент с таким номером не зарегистрирован. Ничего удивительного — Челль забыл набрать код Норвегии. Ему было немного неудобно беспокоить серьезного человека утром в субботу, но он вспомнил, что профессия журналиста исключает подобную щепетильность. Скорее всего, поговорку «Нахальство — второе счастье» придумали журналисты.

Долгие звонки. Челль уже начал нетерпеливо барабанить пальцами по столу и хотел было со смутным облегчением повесить трубку, как на другом конце провода раздался голос:

— Эскиль Хальворсен.

Челль представился и изложил свою просьбу: он разыскивает человека по имени Ханс Улавсен, участника норвежского Сопротивления, который во время войны вынужден был скрываться в Швеции.

— То есть сразу вам это имя ничего не говорит? — Он начал разочарованно рисовать кружки на подвернувшемся конверте. Втайне он надеялся, что норвежский историк скажет нечто вроде: «А! Ханс Улавсен! Ну как же…» — Нет, я, конечно же, понимаю, что речь идет о тысячах имен… Но может быть, есть какая-то возможность…

И тут ему пришлось потрудиться. Эскиль Хальворсен начал читать длинную лекцию — как работало норвежское Сопротивление, как оно было организовано, кто кому отдавал приказы… Челль еле успевал записывать все эти сведения в блокнот. Ему это было особенно интересно еще и как специалисту по неонацизму, но он решил не упускать из виду и то, ради чего он затеял весь разговор.

— Существует ли какой-нибудь архив с именами участников Сопротивления?

— Конечно, определенные документальные свидетельства…

— А не могли бы вы мне помочь? — нетерпеливо перебил его Челль. — Вам, наверное, проще найти какие-то сведения о Хансе Улавсене, а если он еще жив, разузнать, где он находится сейчас.

— Должен вас поблагодарить. — Чего-чего, а уж благодарности Челль никак не ожидал. — Вы сказали, что Улавсен прибыл в Швецию, в Фьельбаку, в тысяча девятьсот сорок четвертом году. Это может нам помочь…

Поблагодарив в свою очередь Эскиля, Челль с довольной миной положил трубку. Конечно, он рассчитывал получить немедленный ответ, но если кто-то и может помочь, то именно человек, с которым он только что разговаривал.

Что он может в ожидании ответа сделать сам? Поразмыслив, Челль подумал, что стоит попробовать порыться в местной библиотеке в Фьельбаке. Чем черт не шутит. Он посмотрел на часы: если выехать прямо сейчас, успеет до закрытия.

Челль выключил компьютер и надел куртку. В нескольких сотнях километров отсюда Эскиль Хальворсен приступил к поиску данных о борце Сопротивления Хансе Улавсене.

Майя не выпускала куклу из рук. Эрика все еще была растрогана щедрым жестом старушки. К тому же ее почему-то очень радовала откровенная и молниеносная влюбленность Майи в старую потрепанную куклу.

— Какая милая старушка…

Патрик молча кивнул. Он сосредоточенно пытался сообразить, как проехать в запутанном Гётеборге, где любая указанная на карте улица внезапно может оказаться с односторонним движением, а из-за каждого угла угрожающе выкатывается трезвонящий трамвай.

— А где мы поставим машину? — Он вздохнул с облегчением, увидев нужное название.

— Вон там есть небольшой «карман», смотри.

Патрик последовал указаниям жены. Слегка толкнул заднюю машину, потом переднюю, и наконец ему удалось втиснуться в небольшой, по меткому определению Эрики, «карман». Он бы даже назвал его маленьким.

— Вам с Майей, наверное, лучше не ходить в магазин, — сказала Эрика, — к тому же антикварный. Представляешь, сколько там для нее соблазнов?

— Ты права, — согласился Патрик. — Мы со старушкой пока погуляем. Но ты потом расскажешь все в подробностях.

— Обещаю. — Эрика помахала Майе и пошла по Гульдхеден.

До антикварного магазина было совсем близко. Она открыла дверь. Мелодично звякнул колокольчик. Из-за занавески тут же появился небольшого роста худощавый человек с седой бородой веником.

— Чем могу служить? — вежливо спросил он.

— Я Эрика Фальк. Мы говорили с вами по телефону. — Она протянула руку.

— Enchanteur.[16] — Хозяин неожиданно нагнулся и, к несказанному удивлению Эрики, поцеловал ей руку.

Она не могла вспомнить, когда в последний раз ей целовали руку. И целовали ли вообще.

— Да-да, вы хотели показать мне какую-то медаль. Проходите, посмотрим. — Он откинул занавеску и провел ее в магазин.

Ничего подобного Эрика никогда в жизни не видела. Стены в небольшой комнатке были увешаны русскими иконами так тесно, что между ними не осталось ни сантиметра свободного пространства. Кроме икон здесь умещался только маленький стол и два стула.

— Моя страсть, — с гордостью сказал хозяин. Накануне он представился как Оке Грунден. — Думаю, у меня лучшая в Швеции коллекция русских икон.

— Очень красивые. — Эрика с любопытством рассматривала иконы.

— Красивые? Не то слово, моя дорогая, совсем не то… — Грунден просто лучился гордостью. — Носители великой истории и великой традиции… Но знаете, давайте перейдем к вашему делу, а то мне трудно остановиться, когда разговор заходит об иконах… Ваша история наверняка не менее интересна.

— Если я правильно вас поняла, вы специализируетесь также на медалях Второй мировой? — осторожно спросила Эрика.

Он надел очки и посмотрел на нее поверх стекол.

— Знаете, если человек предпочитает общение со старыми вещами общению с людьми, он становится немного… отрезанным от окружающего мира. Как в деревне во время большого снегопада. Я не уверен, что мой выбор верен… но, как говорится, человек задним умом крепок…

Он улыбнулся, и Эрика ответила ему улыбкой — ей нравился этот пожилой донжуан с его спокойным ироничным юмором.

Пока она разворачивала медаль, Оке зажег яркую настольную лампу.

Эрика положила медаль ему на ладонь.

— О… — Он внимательно изучил лицевую сторону медали, потом обратную, потом опять лицевую. Потом опять глянул поверх очков. — Где вы это нашли?

Эрика поведала ему всю историю с материнским сундучком.

— И, насколько вам известно, в то время у вашей матери не было никаких связей с Германией?

— Нет. — Эрика покачала головой. — Во всяком случае, никогда ничего не слышала. Правда, в последнее время я прочитала довольно много о Фьельбаке, где выросла моя мать. Это же рядом с норвежской границей, и во время войны многие помогали норвежскому Сопротивлению. Мой дед, например, перевозил в Норвегию какие-то запрещенные грузы. А под конец он переправил в Фьельбаку бойца Сопротивления, за которым охотились немцы. Тот даже жил у нас некоторое время.

— Да-да… Несомненно, контакты были… Были контакты с оккупированной Норвегией… и не только на побережье, не только… — Похоже было, что Оке размышляет вслух. — Знаете, объяснить, как попала эта вещь к вашей матери, мне вряд ли удастся. Могу только сказать, что это не простая медаль. Это так называемый Железный крест — очень высокая награда в нацистской Германии. Ее вручали только за особые заслуги.

— Тогда, может быть, существуют какие-то списки награжденных? — с надеждой спросила Эрика. — Знаменитый «немецкий порядок», ведь он и во время войны никуда не делся, правда?

Оке покачал головой.

— К сожалению, таких списков нет. К тому же это награда высокая, но не редкая. Железный крест первой степени… Во время войны этим орденом были награждены, если не ошибаюсь, четыреста пятьдесят тысяч человек, так что узнать, кому принадлежал именно ваш, боюсь, невозможно…

Эрика огорчилась. Она-то надеялась… но нет. Еще один тупик.

— Что ж, ничего не поделаешь… — В голосе ее прозвучало разочарование.

— Мне очень жаль, — сказал Оке Грунден. Он опять поцеловал ей руку и проводил к выходу. — Хотелось бы вам помочь…

— Ну что вы. — Эрика открыла дверь. — Попробую поискать другие пути. Мне и в самом деле очень хочется узнать, как попал к матери этот орден.

Выйдя на улицу, она остановилась и несколько раз глубоко вдохнула. Наверное, ей никогда не удастся разгадать эту загадку.

~~~

Заксенхаузен, 1945 год

Он почти не запомнил переезда — все было как в тумане. Ухо болело и гноилось. Вместе с другими заключенными из Грини его затолкали в переполненный товарный вагон, но тогда он ни о чем не мог думать, кроме невыносимой головной боли. Ему казалось, что голову накачивают горячим воздухом и она вот-вот взорвется. Даже когда ему сказали, что их отправят в Германию, он принял это известие с тупым равнодушием. Пусть так. Он прекрасно понимал, что это значит — все знали, между словами «Германия» и «смерть» стоит знак равенства. Об этом никто не говорил в открытую, но слухи, намеки… Заключенные перешептывались по углам. В Германии их ждет смерть. Немцы назвали их NN-заключенные. Nacht und Nebel. Ночь и туман. Всем был ясен смысл выражения — они должны исчезнуть, как в тумане. Без суда, без следствия. Просто уйти — в ночь и туман. Они были подготовлены к тому, что ждет их на конечной станции.

Но к тому, что их ожидало в действительности, подготовиться было невозможно. Это оказался настоящий ад на земле. Единственное, чего не хватало, — обжигающего ступни адского пламени. Но ад есть ад. Прошло уже несколько недель. Все, чему он ежедневно был свидетелем, преследовало его в ночных кошмарах и наполняло смутным ужасом, когда их поднимали в три часа ночи и гнали на работу. Они вкалывали до девяти вечера каждый день, без отдыха и выходных.

NN-заключенные. На них смотрели как на уже мертвых. Ходячие трупы. В лагерной иерархии они стояли на низшей ступени. Если у тебя красная литера «N» на спине, никаких сомнений в твоей судьбе ни у кого нет. Красный цвет — политзаключенный. У уголовников были зеленые литеры, и в лагере шла постоянная борьба между красными и зелеными. Единственное, что спасало, — скандинавы упрямо держались вместе. Их раскидали по разным баракам, но каждый вечер они встречались и рассказывали друг другу, что произошло за день. Отщипывали кусочки хлеба от дневного рациона, чтобы передать больным соотечественникам. Принцип был один — «Мы должны вернуться». Если не все, то как можно больше. Но принцип принципом, а на практике они недосчитывались кого-то каждый день. Аксель знал многих погибших, но не всех. Далеко не всех.

Он посмотрел на свою руку с лопатой, и она напомнила ему когда-то виденный рентгеновский снимок кисти. Только у него кости были небрежно обтянуты желтой кожей. Он воспользовался тем, что охранник отвернулся, оперся на лопату и немного передохнул. Каждое движение вызывало одышку. Аксель заставлял себя не думать, что именно они роют. Он совершил эту ошибку сразу после прибытия в лагерь и не собирался ее повторять, но зрелище это мерещилось ему каждую ночь вновь и вновь. Груды людей… груды трупов. Изможденные, скелетоподобные тела. Их бросали в ямы как попало. Будто ненужный мусор.

Он старался набирать в лопату как можно больше земли, чтобы не навлечь на себя недовольство охранника.

Работавший рядом заключенный с тихим стоном бессильно опустился на землю. Было совершенно очевидно, что подняться самостоятельно он не сможет. В голове у Акселя промелькнула мысль — подойти и помочь ему встать, но такие мысли никогда не выливались в поступки. Задача была одна — выжить. Выжить, несмотря ни на что, и на это уходили все их силы. Человек выживает в одиночку. Он помнил совет, данный ему немецким политзаключенным. Nie auffallen. Не высовывайся. Не привлекай внимания. Держись в середине строя и опускай голову. Аксель равнодушно проследил, как охранник подошел к упавшему, стащил в яму и спокойно вернулся на место, отряхивая руки. Никаких выстрелов — пули надо экономить. Война идет не так, как планировалось. Зачем стрелять в того, кто уже мертв? Его потом засыплют трупами — и вопрос решен. Если еще жив, то после этого наверняка задохнется.

Аксель отвернулся и всадил лопату в землю. Он уже не думал о доме. Если собираешься выжить, такие мысли надо забыть.

~~~

Прошло два дня, а у Эрики все еще было плохое настроение. Она так надеялась узнать хоть что-то об этом проклятом ордене. Патрик тоже ходил мрачный — вопрос о таинственных денежных переводах повис в воздухе. Однако оба не теряли надежду — Патрик рассчитывал на обещание Йорана Фридена прислать отцовские бумаги, а Эрика твердо решила продолжать свои изыскания.

Она собралась поработать, но никак не могла сосредоточиться — слишком много всего крутилось в голове. Эрика потянулась к пакетику с ирисками, но ореховая сладость колы тут же вызвала угрызения совести. Надо с этим кончать. Но в последнее время было так много событий, что она просто не могла отказать себе в маленьком утешении, хотя бы в виде ирисок «Думле». Подумаешь, ей же удалось сбросить несколько килограммов перед свадьбой — благодаря усилию воли. Один раз удалось, значит, и второй удастся. Только надо начать. Но не сегодня.

— Эрика! — донесся снизу голос Патрика. Она поднялась и вышла на лестницу. — Звонила Карин. Они с Людде идут гулять, так что мы с Майей составим им компанию.

— Хорошо, — невнятно произнесла Эрика: ириска во рту растаяла еще не до конца.

Она вернулась в кабинет и уселась перед компьютером. Ей никак не удавалось определить своего отношения к этим совместным прогулкам. Ничего против Карин она не имела — довольно симпатичная женщина, к тому же Патрик расстался с ней много лет назад. Эрика была совершенно уверена, что романтические отношения с Карин для Патрика — законченная глава. И все же, все же… Наверняка многим покажется странным, что она не возражает против общения мужа с бывшей женой. Когда-то он все-таки с ней спал! Эрика против воли представила себе эту картину, тряхнула головой, чтобы отогнать непристойное видение, и вынула из пакета еще одну ириску. Надо взять себя в руки. Ревность — это не ее епархия.

Она открыла Интернет — просто чтобы отвлечься. И тут же вспомнила — написала в Google «Ignoto militi» и получила десятка три ссылок. Нажала на первую — и тут же сообразила, почему ей показались знакомыми эти слова. Школьная экскурсия в Париж черт знает сколько лет назад. Экскурсовод подвел группу умеренно заинтересованных школьников к Триумфальной арке и Могиле Неизвестного Солдата. «Ignoto militi» означает всего-навсего: «Неизвестному солдату».

Эрика нахмурилась. Неизвестному солдату… Она попыталась обдумать, что бы это могло значить, но мысли тут же обросли вопросительными знаками. Конечно, это могло быть случайностью — Эрик Франкель сидел у стола, задумался над чем-то, примерно как она сейчас, и машинально, раз за разом, чертил в блокноте два слова. «Ignoto militi». А может, он вложил в это латинское изречение какой-то тайный смысл? И если да, то какой? Она почитала другие ссылки и, не найдя ничего интересного, закрыла окно. Так… третья «Думле», ноги на стол… посмотрим, что придет в голову.

И мысль не заставила себя ждать. Она пришла, причем так быстро, что Эрика не стала дожевывать ириску, а просто-напросто ее проглотила. Конечно, натяжка, но…

Сбежав по лестнице, Эрика схватила ключи от машины и выскочила из дома. Через сорок пять минут она сидела в машине на больничной парковке и не знала, как действовать дальше — только сейчас она поняла, что у нее нет никакого плана. Конечно, ничего не стоило набрать номер уддевалльской больницы и узнать, в каком отделении лежит Герман Юханссон, что она и сделала. Ну а дальше? Как попасть к нему в палату? И пустят ли ее?

Что ж, придется импровизировать. В вестибюле больницы она купила большой букет, поднялась на лифте на нужный этаж и решительным шагом направилась в отделение. Никто не обратил на нее внимания. Тридцать пятая палата. Теперь оставалось надеяться, что у него нет посетителей.

Эрика глубоко вдохнула, выдохнула и открыла дверь. В палате было две кровати. Сосед спал глубоким сном, а сам Герман лежал, уставившись в потолок и симметрично вытянув руки вдоль тела.

— Здравствуйте, Герман, — мягко сказал Эрика и пододвинула стул к кровати. — Не знаю, помните ли вы меня. Я зашла навестить Бритту, и вы на меня рассердились.

Сначала ей показалось, что Герман ее не слышит. Или не хочет слышать.

Но через несколько мгновений он словно очнулся и медленно перевел на нее взгляд.

— Я знаю, кто вы. Дочь Эльси.

— Да, верно. Я дочь Эльси. — Эрика постаралась улыбнуться как можно приветливей.

— Вы и второй раз приходили… — Он смотрел на нее, не мигая. — Ну… когда это случилось.

Эрика вдруг почувствовала к нему острую жалость. Вспомнилось, как он лежал, судорожно обняв свою мертвую жену, а сейчас высокий Герман показался таким маленьким, хрупким и несчастным в этой огромной высокотехнологичной кровати… Это был совсем другой человек — не тот, который накричал на нее и выгнал из дома.

— Да… я была там. С Маргаретой. — Она ожидала, Герман что-то скажет, но он еле заметно кивнул и не произнес ни слова. — Поймите меня… Я пытаюсь узнать хоть что-то о моей маме. Наткнулась на имя Бритты, и мне показалось, она знает гораздо больше, чем рассказала… успела рассказать.

Герман улыбнулся странной улыбкой, но опять промолчал.

— Мне кажется очень странным совпадением, что погибают двое маминых друзей детства, один за другим, за короткое время… — Эрика остановилась и решила дождаться, пока он наконец что-то скажет.

У Германа по щеке скатилась слеза, он механически поднял руку и стер ее.

— Я убил ее, — сказал он, отвернулся от Эрики и опять уставился в потолок. — Я ее убил.

Эрика уже знала эту версию. Патрик к тому же дал юридическую формулировку: нет фактов, доказывающих обратное. Но она догадывалась, что Патрик сомневается. Мартин тоже сомневался, и она не верила, что Герман мог убить Бритту. К тому же в интонации Германа она уловила какую-то странную нотку, которую не могла истолковать.

— А вы знаете, что именно Бритта хотела… или не хотела мне рассказать? Что случилось тогда, в последние годы войны? Хоть что-нибудь вы знаете о моей матери? У меня есть право спрашивать, право дочери! — спокойно, но настойчиво произнесла Эрика.

Она пыталась себя убедить, что не подвергает этого разбитого горем человека непосильной психической нагрузке, хотя сознавала, что это может быть и не так. Эрика понимала — ее желание узнать побольше о прошлом своей родной матери начало приобретать настолько маниакальный характер, что чутье и такт могли и притупиться.

Он не ответил.

— Когда Бритта была не в себе… когда я приходила к вам впервые, она сказала что-то насчет неизвестного солдата, который шепчет. Вы знаете, что она имела в виду? Мне кажется, она приняла меня за Эльси. Я уже не была для нее дочерью, я была самой Эльси. И этот неизвестный солдат — что она имела в виду?

Сначала Эрика не могла понять, что за звук издал Герман. Потом сообразила: он начал смеяться. Это был даже не смех — скорее горькая пародия. Она не могла понять, что смешного нашел он в ее словах. А может быть, и ничего.

— Спроси Пауля Хеккеля! И Фридриха Хюка… Они тебе ответят… они тебе все расскажут…

Герман смеялся все громче и громче, так что кровать затряслась. Его смех испугал Эрику еще больше, чем апатичное безысходное горе.

— Кто они? Где я могу их найти? Какое они имеют к этому отношение? — Она схватила Германа за плечи, но тут открылась дверь.

— Что здесь происходит? — В дверях с грозной миной и скрещенными на груди руками стоял врач.

— Простите, я случайно зашла не в ту палату. А пациент захотел со мной поговорить, а потом… — Она не окончила, еще раз извинилась и выбежала из палаты.

Пока Эрика неслась к машине, сердце колотилось так, что, казалось, сейчас разорвется. Два имени… Два имени, которые она никогда не слышала и которые ничего для нее не значили. Какое отношение имеют ко всей этой истории два немца? Может быть, это в какой-то степени касается Ханса Улавсена? Он же состоял в Сопротивлении, сражался с немцами, пока не был вынужден бежать в Швецию.

Всю обратную дорогу она иногда мысленно, а иногда и вслух повторяла: Пауль Хеккель, Фридрих Хюк. Странно, сначала она решила, что имена ей совершенно незнакомы, а теперь начало казаться, будто где-то она их слышала.

— Мартин Мулин.

Несколько минут он слушал не перебивая, задал разве что пару коротких вопросов и сделал кое-какие записи. Повесил трубку и с блокнотом в руках пошел к Мельбергу.

Шеф сидел на полу и пытался достать кончиками пальцев носки вытянутых ног.

— Извини! — Мартин замер в дверях. — Не побеспокоил?

Эрнста он, во всяком случае, не побеспокоил — пес обрадовался его появлению, подошел, вильнул хвостом и приветливо лизнул руку.

Мельберг ответил не сразу — с видимым трудом поднялся с пола и расправил плечи.

— Легкая разминка не повредит, — проворчал он и тяжело двинулся к стулу.

Мартин провел рукой по губам, чтобы скрыть ухмылку. С каждым днем в отделе становилось все веселей и веселей.

— У тебя что-то важное? — недовольно спросил Мельберг и открыл нижний ящик стола, где лежало кокосовое печенье.

Эрнст понюхал воздух, подошел, виляя задом, как французский придворный, уселся рядом и уставился на хозяина влажными преданными глазами. Мельберг попытался придать взгляду строгость, но из этого ничего не вышло, и он кинул хитрецу кокосовый шарик, который пес тут же и проглотил, не вникая в тонкости вкуса.

— Что-то Эрнст поправился, — озабоченно заметил Мартин, — за несколько дней всего.

— Ничего страшного. — Мельберг похлопал себя по животу. — Немного солидности не помешает.

Мартин сел и переменил тему.

— Звонил Педерсен. И Турбьёрн тоже прислал протокол. Все подтвердилось: Бритта Юханссон убита, ее задушили той самой подушкой, что лежала рядом.

— А откуда он знает… — начал было Мельберг, но Мартин поднял руку.

— Минуточку! — Он заглянул в блокнот. — Педерсен, как всегда, наговорил кучу непонятных слов, но в переводе на шведский — у нее обнаружено перышко в гортани. Скорее всего, пыталась вдохнуть. Педерсен нашел также частицы хлопковых волокон, точно таких же, как в набивке подушки. Помимо этого, повреждены хрящи гортани, а это значит, что, кроме подушки, ее кто-то душил. Скорее всего, рукой, но отпечатков пальцев не обнаружено.

— Что ж, более или менее проясняется, — сказал Мельберг. — Как я слышал, она была того… — Он покрутил пальцем у виска.

— Не «того», а страдала болезнью Альцгеймера, — резко поправил Мартин.

— Да-да, продолжай. — Мельберг не обратил внимания на раздражение подчиненного. — Только не выдумывай никаких версий. Все указывает на то, что старик ее и придушил. Скорее всего, так называемое убийство из милосердия.

Довольный своей безупречной логикой, Мельберг вознаградил себя кокосовым печеньем. Эрнст разочарованно проследил траекторию движения шарика из ящика в рот хозяина.

— Да-да… конечно… никаких версий… — бормотал Мартин, листая блокнот. — Но вот на наволочке отпечаток пальца Турбьёрн все-таки нашел. Вернее, не на самой наволочке, а на одной из пуговиц. Четкий отпечаток большого пальца, и этот большой палец никакого отношения к Герману Юханссону не имеет.

Мельберг нахмурился и обиженно посмотрел на Мартина. Но лицо его быстро просветлело.

— Наверняка кого-то из дочерей… Проверь на всякий случай. А потом позвони врачу в отделение… Пусть они накачают мужа чем угодно, но чтобы мы могли его допросить еще до конца недели. Понятно?

Мартин с тяжким вздохом кивнул, даже не кивнул, а медленно наклонил голову. Мельберг прав. Нет ничего, что бы противоречило признанию самого Германа Юханссона. Единственный отпечаток чужого пальца. И если Мельберг прав насчет дочерей, то ему уже крыть нечем…

Он остановился на пороге и хлопнул себя по лбу.

Нет, из него и в самом деле никудышный следователь. Как он мог забыть самое главное! Идиот! Педерсен же нашел у нее под ногтями кровь и кожный эпителий! Значит, она сопротивлялась, боролась за жизнь и наверняка поцарапала убийцу, и не слегка, а как следует. К тому же кровь можно проверить на ДНК.

Он повернулся к Мельбергу.

— Педерсен сказал, что она прилично поцарапала убийцу.

— А у мужа есть царапины? — мгновенно спросил Мельберг.

— Мы должны навестить Германа.

— И немедленно, — поощрил его Мельберг. — Возьми с собой Паулу! — крикнул он вслед чуть не вприпрыжку убежавшему Мартину.

Последние дни он ходил по дому на цыпочках. Никто не верил, что из этого что-то получится. Матери ни разу до этого не удавалось продержаться хотя бы сутки. После того как папаша сдернул, она пила ежедневно. Он почти и не помнил, какой она была до этого, но сохранившиеся смутные воспоминания, вернее, обрывки воспоминаний казались ему радостными.

А сейчас у него появилась надежда. И с каждым часом она росла, даже с каждой минутой. Мать отвратительно выглядела, ее все время била крупная дрожь, она избегала встречаться с ним взглядом, стыдилась, что ли… Но она была трезва. Пер обшарил весь дом — ни одной бутылки. Он прекрасно знал все ее заначки. Иногда ему даже странно было — зачем она это прячет? Поставила бы на буфет, и так все известно.

— Я приготовлю что-нибудь поесть, — тихо сказала она, искоса глянув на Пера.

Они ходили друг вокруг друга едва ли не крадучись, как два насмерть перепуганных зверя, которые впервые встретились и еще не знают, как все повернется. Да так оно и было. Он так давно не видел мать трезвой, что даже не знал, какая она, если не пьет. А она не знала его. И не могла знать — алкогольный туман отфильтровывал все, что не имело прямого отношения к главной цели — удержать этот туман, не дать ему рассеяться. Они были чужими людьми, много лет проведшими под одной крышей, и теперь присматривались друг к другу с настороженным интересом.

— Спагетти с мясным соусом, — сказала она, доставая из холодильника фарш. — От Франца что-нибудь слышно?

Пер не знал, что и ответить. Вот уже много лет ему было категорически запрещено общение с дедом, а когда дошло до дела, не кто иной, а именно дед спас положение. Пусть хоть временно.

Карина заметила его колебания.

— Все нормально. Челль пусть говорит что угодно. Можешь общаться с Францем. Только… — Она панически боялась сказать что-то не так и погубить намечающийся контакт с сыном в зародыше. — Знаешь, я не возражаю… Он первый сказал то, что надо было сказать. Благодаря ему я поняла, что… — Нож, которым она резала лук, замер в воздухе. — Я поняла, что все надо менять. И за это я ему благодарна по гроб жизни. Но ты должен мне обещать… не встречаться с людьми в его окружении.

Она смотрела на сына не отрываясь, и глаза ее медленно наполнялись слезами.

— И я не могу ничего обещать. — Губы ее дрожали. — Пойми… это так трудно. Каждый день труден, каждый час… каждая минута. Я только могу обещать постараться. Хорошо?

Пер вдруг почувствовал, как в груди его что-то начало оттаивать. Единственное, о чем он мечтал все эти годы, особенно первое время после исчезновения отца, — оставаться маленьким. А вместо этого ему приходилось убирать за матерью блевотину, следить, чтобы она не спалила дом, когда засыпала с горящей сигаретой, бегать в магазин за едой. Ни один мальчик не должен заниматься тем, чем занимался он. Из года в год. Все это промелькнуло перед глазами, но почему-то в эту минуту не имело никакого значения. Он слышал только ее дрожащий, умоляющий голос. Голос матери.

Он неуверенно подошел к ней и обнял, словно спрятался в ее объятиях, хотя был уже чуть не на голову выше. И впервые за десять лет почувствовал себя маленьким.

~~~

Фьельбака, 1945 год

— Разве не прекрасно — ничего не делать? — прощебетала Бритта и погладила Ханса по руке.

Ханс засмеялся и стряхнул ее руку. Он жил здесь уже полгода и отлично понимал, что заигрывания Бритты предназначены только для Франца — пусть ревнует. Франц подмигнул ему — он тоже знал Бритту как свои пять пальцев. Можно было восхищаться упорством девушки: она не оставляла попыток завоевать сердце Франца. В этом была доля и его вины — иногда он вдруг начинал оказывать ей повышенное внимание, чтобы потом вернуться к своей обычной насмешливо-пренебрежительной манере. Хансу эти игры не особенно нравились, он считал, что это жестоко со стороны Франца, но вмешиваться не хотел. Однако еще больше его беспокоило другое: очень быстро он вычислил, к кому Франц неравнодушен по-настоящему.

Он взглянул на нее, и сердце екнуло — она как раз в эту секунду сказала что-то Францу и весело улыбнулась. У Эльси была прелестная улыбка. Да и не только улыбка. Глаза, руки, покрытые нежным пушком, маленькая ямочка на левой щеке, появлявшаяся, когда она смеялась, доброта… Все, все было в ней прелестно.

Они очень хорошо его приняли, Эльси и ее семья.

Он платил за жилье совсем немного, а Элуф и в самом деле нашел ему работу на одном из каботажных баркасов. Его часто приглашали поесть с ними, да что там «часто» — почти каждый вечер, и ему было необыкновенно уютно с этими немногословными, приветливыми людьми. Все чувства, вытравленные войной, как ему казалось, навсегда, начали постепенно оттаивать. И Эльси… Ханс пытался отогнать эти мысли, но каждый вечер, ложась спать, видел ее перед собой. Наконец он осознал, что безнадежно влюблен, и примирился с этой мыслью. И видеть, как Франц смотрит на Эльси, и выражение лица у него наверняка такое же, как и у самого Ханса… это было невыносимо. И Бритта… она, может быть, и не семи пядей во лбу, но инстинктивно понимает, что ни Ханс, ни Франц ею по-настоящему не увлечены, и это ее злит. Ханс вообще с трудом понимал, почему Эльси дружит с Бриттой — самовлюбленной, пустой девчонкой. Но тут он ничего не мог изменить — оставалось только терпеть.

Из новых друзей ему больше всего нравился Эрик — не считая, конечно, Эльси. В нем была какая-то привлекательная серьезность, и Хансу было очень интересно с ним разговаривать. Они иногда усаживались поодаль и обсуждали все на свете — войну, историю, политику, экономику. Эрик вскоре с радостью понял, что в Хансе наконец нашел достойного собеседника, какого ему всегда не хватало. Конечно, Ханс был не настолько начитан, как Эрик, особенно по части фактов и цифр, но зато много знал о практической, так сказать, стороне истории. Ребята могли беседовать часами. Эльси шутила, что они похожи на двух бабушек на завалинке, но он видел, что ей нравится его дружба с Эриком.

Единственная тема, которой все избегали, — брат Эрика. После того как Эрик при первой встрече спросил Ханса об Акселе, это имя больше не упоминалось.

— Наверное, мама уже приготовила ужин. — Эльси встала и отряхнула юбку.

Ханс тоже поднялся:

— Пойду провожу. Боюсь, сама не дойдет.

Он покосился на Эльси — она снисходительно улыбнулась и побежала вниз по склону. Ханс почувствовал, что краснеет. Странно — он был на два года старше, но в ее обществе чувствовал себя школьником.

Помахав остальным, Ханс пустился за девушкой. Эльси оглянулась, перешла дорогу и открыла кладбищенскую калитку. Это был кратчайший путь домой — через кладбище.

— Хорошая погода сегодня, — сказал он и тут же обругал сам себя: ну что за идиотская фраза!

Эльси быстро шагала по усыпанной гравием кладбищенской дорожке. Ханс догнал ее и пошел рядом — с независимым видом, руки в карманах. Она ни слова не сказала в ответ на его дурацкое замечание о погоде, и он был ей за это благодарен.

Внезапно он ощутил прилив счастья. Он шел рядом с Эльси, видел ее шею и профиль, дул на удивление теплый ветерок, и уютно скрипел под ногами гравий. Ханс с удивлением понял, что это с ним впервые за много, много лет… Да он и не мог вспомнить, когда такое было и было ли вообще — внезапное ощущение чистого, незамутненного счастья. Во всяком случае, не в последние годы. Слишком много стояло на пути — унижения, ненависть, страх. Прокравшись на баржу Элуфа, он дал себе слово оставить все это позади. Не оглядываться.

А теперь вдруг опять нахлынули картины прошлого. Он молча шел рядом с Эльси и пытался отогнать их, отгородиться, но они проникали через все барьеры. Ничего не получалось. Наверное, это была расплата за короткое мгновение счастья, только что подаренное ему провидением. Короткое, сладостное мгновение. Может быть, это была разумная цена, но сейчас он шел рядом с Эльси, и его настигали лица, видения, запахи, звуки, словно все пережитое объединилось в одну мрачную, грохочущую медью симфонию, обрушившуюся на него всей своей невыносимой мощью. Его охватила паника. Грудь сдавило, дыхание сделалось частым и поверхностным.

В эту секунду Эльси коснулась его руки, и он вздрогнул. Прикосновение было легким и мягким, но он ощутил его как электрический удар — и мгновенно понял: чтобы освободить его от мучительной дрожи воспоминаний, больше ничего и не требовалось. Только это прикосновение. Он резко остановился на склоне. Эльси оглянулась. Поскольку она шла на шаг впереди, лица их оказались на одном уровне.

— В чем дело? — встревоженно спросила она.

Он, сам не понимая, что делает, осторожно сжал ее лицо в ладонях и нежно прижался губами к ее губам. Она напряглась и замерла, и он сразу почувствовал, как в душе вновь поднимается темная волна памяти. Губы ее стали мягче и приоткрылись, медленно и неуверенно, и Ханс, обмирая от ужаса, просунул язык в ее полуоткрытый рот, ища встречи с ее языком. Он тут же понял, что она никогда ни с кем не целовалась, но Эльси инстинктивно коснулась языком его языка, и у него подогнулись колени.

Он оторвался от нее и зажмурился. Через несколько секунд он глянул ей в глаза и прочел в ее взгляде все, что чувствовал сам.

Оставшуюся дорогу они шли молча. Кошмары исчезли, словно их никогда и не было.

~~~

Эрика застала Кристиана погруженным в работу — он сидел перед компьютером и, казалось, ничего вокруг не замечал. Из больницы она, не заглянув домой, поехала прямо в библиотеку. Это было как заноза — ей все время казалось, что названные Германом имена откуда-то ей смутно знакомы. Она быстро написала их на листке и подвинула Кристиану.

— Привет, Кристиан! — (Библиотекарь поднял на нее глаза и улыбнулся.) — Попробуй мне помочь. Вот эти двое, Пауль Хеккель и Фридрих Хюк. Может, найдешь что-нибудь?

Он взял бумажку и пожевал губами. Эрика обратила внимание, что Кристиан плохо выглядит: должно быть, осенняя простуда или дети заездили.

— Посиди пока, сейчас поищу.

Она двадцать раз подряд загадала — пусть что-нибудь обнаружится, но по мере того, как она наблюдала за выражением лица Кристиана, надежда становилась все слабее.

— Нет… ничего не находится. — Он с сожалением покачал головой. — Во всяком случае, в нашей базе данных. Ты можешь попытаться сама порыскать в Интернете. Проблема в том, что имена довольно распространенные.

— Ладно, — разочарованно сказала Эрика. — Значит, здесь они никак не отметились?

— Увы.

Она вздохнула.

— Я понимаю, это было бы слишком просто: раз — и вот они. — Она задумалась, и вдруг лицо ее просияло. — Тогда вот что: в статьях, которые ты мне дал, упоминается один парень. В тот раз мы на него не обратили внимания, искали только про маму и ее друзей. Норвежец, он жил здесь, в Фьельбаке. Ханс Улавсен…

— Да, я знаю. В конце войны.

— Ты его знаешь? — удивилась Эрика.

— Нет, просто ты не первая спрашиваешь. За два дня — два запроса. Популярный паренек.

— И кто же о нем спрашивал? — Эрика затаила дыхание, боясь услышать что-нибудь насчет того, что работники библиотеки не имеют права… и так далее.

— Сейчас посмотрю. — Кристиан, похоже, не стал затруднять себя этическими проблемами, повернулся к тумбочке на колесиках и выдвинул верхний ящик. — Сейчас… Он оставил свою визитку на случай, если я найду что-то еще. Просил позвонить… — Библиотекарь начал что-то мычать, перебирая содержимое ящика. — Вот! Челль Рингхольм.

— Спасибо, Кристиан. Теперь я знаю, с кем мне предстоит побеседовать.

— Звучит угрожающе! — Кристиан рассмеялся, но глаза его оставались грустными и больными.

— А то! — поддержала Эрика. — Если всерьез, мне очень интересно, с чего бы он так заинтересовался Улавсеном. Ты нашел что-нибудь для него?

— Только те же материалы, какие дал тебе. Так что, сама понимаешь…

— Да, день неурожайный. — Эрика опять вздохнула. — Могу я взять его телефон?

— Be my guest.[17] — Кристиан протянул ей карточку.

— Спасибо. — Эрика подмигнула Кристиану, и тот устало подмигнул в ответ. — А как дела с книгой? Ты уверен, что тебе не нужна помощь? «Русалка», я правильно помню?

— С книгой все хорошо… «Русалка», ты помнишь правильно… только извини, пожалуйста, я должен работать.

Он повернулся к ней спиной и положил пальцы на клавиатуру.

Эрика в недоумении вышла на улицу. Что с Кристианом? Он никогда таким не был… Но сейчас есть вещи поважней. Разговор с Челлем Рингхольмом, к примеру.

Они договорились встретиться на горе Веддэрберг — почти никакого риска, что их кто-то здесь увидит. А даже если и увидит — подумаешь, два старика решили прогуляться.

— Представь, если бы можно было знать будущее… — Аксель поддал ногой камешек, и тот покатился к пляжу.

Летом здесь прекрасно ладили купальщики и коровы. Часто можно было увидеть плещущихся в воде детишек, а рядом корову, у которой тоже появилось желание освежиться. Но сейчас кругом было пусто, только ветер гонял по песку космы сухих водорослей. Ни тот ни другой, словно по молчаливому уговору, не упоминали ни Эрика, ни Бритту. Ни тот ни другой, собственно говоря, толком и не знали, зачем назначили эту встречу. И тому и другому было ясно, что ни к чему она не приведет. Но все-таки решились. Это было как комариный укус — надо почесать укушенное место. И точно как при комарином укусе, никакого облегчения. Но они не устояли перед соблазном.

— В этом-то весь и смысл, что мы не знаем будущего… — Франц прищурился и посмотрел на сверкающую рябь моря. — Если бы иметь хрустальный шар, в котором мы бы могли увидеть, что с нами случится в жизни, никто бы и с места не сдвинулся. В том-то и смысл… Жизнь выдается нам по частям, отмеренными порциями. Кусочки горя, кусочки счастья… не больше, чем ты можешь прожевать. Маленькие порции…

— Иногда и большие… — Аксель пнул еще один камень.

— Мы говорим о других. О тебе и обо мне речи не идет, — сказал Франц и повернулся к Акселю. — Конечно, в глазах других мы совершенно разные. А на самом деле очень похожи, ты и я, и ты это знаешь. Мы не сдаемся… какая бы большая порция нам ни досталась.

Аксель молча кивнул.

— А ты раскаиваешься в чем-нибудь? — Он внимательно посмотрел на Франца.

— А в чем мне раскаиваться? — спросил тот после долгой паузы. — Что сделано, то сделано. Каждый делает свой выбор. Ты — свой, я — свой. Раскаиваюсь ли я? Чему это поможет? Зачем?

— Раскаяние — признак человечности, — пожал плечами Аксель. — Без раскаяния… кто мы тогда?

— Чему помогает раскаяние? — повторил вопрос Франц. — Что оно меняет? И тебя-то это касается напрямую. Чем ты занимаешься? Ты мстишь. Ищешь так называемых преступников. Посвятил всю свою жизнь мести. Другой цели у тебя нет. И что ты этим изменил? Шесть миллионов не воскресишь, они погибли в концлагерях. А вы ищете какую-то тетку, которая когда-то была там надсмотрщицей, а теперь уже несколько десятков лет как домохозяйка в США. Допустим, через шестьдесят лет вы нашли эту глубокую старуху, приволокли в суд — и что?

Аксель помолчал. Он был убежден в важности и нужности того, чем занимается, но Франц нащупал больную точку. Задал тот самый вопрос, который он и сам себе задавал в минуты сомнений.

— Справедливость. Успокоение родным погибших, — сказал он наконец. — Это во-первых. А во-вторых, это сигнал — человечество больше не собирается мириться с подобным зверством…

— Чушь! — Франц сунул руки в карманы. — Ты что, всерьез считаешь, будто это кого-то отпугнет? Пошлет какой-то сигнал? Люди живут сегодняшним днем. Человеку несвойственно думать о последствиях своих действий. Люди не учат уроков истории и, скорее всего, никогда не будут учить. А насчет родных… если человек не успокоился через шестьдесят лет, он никогда не успокоится.

— Что ж, вполне цинично. — Аксель тоже сунул руки в карманы.

Ветер насквозь продувал плащ, и ему стало холодно.

— Я просто хочу, чтобы ты понял: за всей благородной, как ты считаешь, деятельностью, которой ты посвятил жизнь, стоит только один примитивный инстинкт. Месть. Я не верю в месть. Я уверен, что единственное, чему стоит посвятить жизнь, — постараться изменить к лучшему наше сегодня.

— И ты, конечно, как раз именно этим и занимаешься? — Вопрос прозвучал с большим сарказмом, чем было задумано.

— Мы на разных сторонах баррикады, Аксель, — спокойно, но сухо сказал Франц. — Ты на своей стороне, я на своей. Но я тебе отвечу. Да, я занимаюсь именно этим. Пытаюсь что-то изменить. Я никому не мщу и ни в чем не раскаиваюсь. Смотрю вперед и делаю то, что считаю нужным. И то, что делаю я, с твоими представлениями не совпадает. У тебя другая вера, и наши дороги не сойдутся никогда. Они разошлись шестьдесят лет назад и никогда больше не сойдутся.

— И почему так получилось? — тихо спросил Аксель.

— Это как раз то, что я пытаюсь тебе втолковать. Неважно, почему так получилось. Важно, что получилось. И единственное, что мы можем сделать, — изменить жизнь. Чтобы выжить. Не купаться в раскаянии, не предаваться рассуждениям вроде «как могло бы быть, если бы…». — Франц остановился и дождался, пока Аксель на него взглянет. — Назад смотреть нельзя. Что сделано, то сделано. Пусть прошлое достанется прошлому. Нет такого понятия — раскаяние.

— А вот здесь ты ошибаешься, Франц… — Аксель наклонил голову и посмотрел на свои ботинки. — Здесь ты очень и очень ошибаешься…

Врач пропустил Паулу и Мартина к Герману Юханссону с очень большой неохотой и поставил условие: несколько минут, не больше. Вначале он вообще не хотел их пускать, но когда Паула сказала, что дочери могут присутствовать, он согласился. И еще раз напомнил: несколько минут.

— Добрый день, Герман, — сказал Мартин и протянул руку. Больной пожал ее, но пожатие его было совершенно бессильным. — Мы уже встречались, но я не уверен, что вы меня помните. Это Паула Моралес, инспектор полиции. Мы хотим задать вам несколько вопросов, если можно.

— Можно.

Герман, похоже, немного пришел в себя. Во всяком случае, он понимал, что происходит. Дочери сидели по обе стороны кровати, Маргарета держала отца за руку.

— Мы очень сочувствуем вашему горю, — мягко сказал Мартин. — Вы же прожили вместе всю жизнь.

— Пятьдесят пять лет. — В глазах больного промелькнула искорка жизни. — Мы поженились пятьдесят пять лет тому назад, моя Бритта и я.

— Вы не могли бы нам рассказать, что произошло? — Паула тоже постаралась задать этот вопрос как можно мягче.

Маргарета и Анна-Грета беспокойно переглянулись и собирались было запротестовать, но Герман помахал им рукой.

Мартин уже успел отметить, что на лице Германа никаких царапин не заметно, но руки лежали под простыней. Он решил подождать.

— Я был у Маргареты… мы пили кофе. Девочки так добры ко мне, особенно в последнее время, когда Бритта заболела. — Он улыбнулся дочерям, сначала одной, потом другой. — У нас было о чем поговорить. Я подумал, что Бритте будет лучше жить в каком-нибудь специальном центре, где присмотр за ней был бы… более квалифицированным.

По его голосу слышно было, что это воспоминание причиняет ему боль.

Маргарета легонько похлопала его по руке.

— Это было единственно верное решение, папа… Другого просто не было, и ты это знаешь.

Герман продолжал, будто не слышал ее слов:

— А потом я пошел домой. Я немного волновался, потому что отсутствовал довольно долго, почти два часа… Обычно я не оставлял ее больше чем на час, и то, когда она спала. Я очень боялся, что она проснется… не увидит меня, и… кто знает, она могла спалить дом и себя тоже. — Голос его дрогнул, но он сделал глубокий вдох, выдохнул и продолжил: — Я вошел в дом и позвал ее. Никто не ответил… Я тогда подумал: слава богу, наверное, еще не проснулась, и поднялся в спальню. И там она лежала… я сначала не понял, в чем дело, просто удивился, что она лицо закрыла подушкой… никогда так не делала. Я подошел, забрал подушку… и сразу понял, что ее больше нет. Лежит тихо… И глаза… открытые глаза… — По щекам его потекли слезы, и Маргарета тут же их осторожно вытерла.

— Неужели это так необходимо? — чуть ли не с брезгливостью сказала она. — Вы же видите, в каком он состоянии…

— Все в порядке, Маргарета… не волнуйся… — тихо сказал Герман.

— Еще две минуты, и все, — заявила она решительно. — Потом я вытолкаю их, если понадобится. Тебе надо отдыхать.

— Она всегда была самой боевой из трех… — Герман слабо улыбнулся, словно извиняясь за дочь. — Свирепая, как оса…

— Папа! — Маргарета строго посмотрела на отца, хотя, по-видимому, ее обрадовало, что отец в состоянии шутить.

— Значит, говорите, что, когда вы вошли в спальню, она уже была мертва? — с удивлением сказала Паула. — Зачем же вы твердили, что убили ее?

— Потому что я и убил. — Лицо Германа опять замкнулось. — Я стал причиной ее смерти. Я не говорил, что я задушил ее… Хотя разницы никакой нет. Она умерла из-за меня…

Он стал разглядывать свои руки, словно ему трудно было смотреть на посетителей и на дочерей.

— Папа, мы не понимаем…

— А вы знаете, кто ее убил? — Мартин интуитивно понял, что не следует дальше расспрашивать Германа, почему он с таким идиотским упрямством утверждал, что убил свою жену.

— Я больше не могу говорить… — сказал тот и опять уставился в потолок. — Я больше не могу…

— Вы слышали, что сказал отец? — грозно спросила Маргарета и поднялась со стула. — Он сказал все, что считал нужным. И главное, надеюсь, вы поняли. Конечно же, маму убил не он. А все остальное… это горе в нем говорит. Он во всем винит себя.

Мартин и Паула тоже встали.

— Спасибо, что вы нашли в себе силы с нами побеседовать. Осталось только последнее… Нам нужно доказательство, что все так и было, хотя у меня лично нет ни малейших сомнений. Вы разрешите посмотреть на ваши руки? Бритта сильно поцарапала убийцу.

— Хватит! Он ведь сказал, что… — Маргарета уже говорила на повышенных тонах, но Мартин, не обращая внимания, быстро закатал рукава больничной рубахи.

Никаких царапин, никаких следов борьбы. Ни на внешней, ни на внутренней стороне плеча и предплечья.

— Убедились? — неприязненно спросила Маргарета и приняла такую позу, точно и впрямь собралась вытолкать их за дверь.

— Все. Мы закончили. Спасибо еще раз, Герман, что вы уделили нам время. И повторю: мы очень сочувствуем вашему горю.

Он жестом попросил Анну-Грету и Маргарету выйти в коридор.

Там он рассказал им об отпечатке пальца на пуговице подушки и спросил, согласны ли они дать свои отпечатки. Пока он занимался этим делом, подъехала и третья сестра, Биргитта. Потом эти отпечатки отправятся в ЦЛК, Центральную лабораторию криминалистики.

Паула и Мартин сели в машину.

— Как ты думаешь, кого он выгораживает? — спросила Паула.

Она уже вставила ключ в замок зажигания, но медлила.

— Не знаю, но у меня такое же ощущение. Он знает, кто убил Бритту, но почему-то его защищает. Притом в самом деле считает, что виноват в ее смерти. Это не бред.

— Если бы только он мог нам рассказать… — Паула завела мотор.

— И никогда в жизни мне не понять… — Мартин раздраженно забарабанил пальцами по панели.

— Но ты ему веришь? — спросила Паула, хотя ответ знала заранее.

— Да, я ему верю. И у него нет ни малейшей царапины. Но мне ни за что в жизни не понять, почему он выгораживает человека, задушившего его жену. И почему он так упрямо считает себя виновным в ее смерти.

— Мы решим эту загадку, — сказала Паула и выехала с больничной парковки. — Исключим пальчики дочерей и начнем искать, чьи отпечатки.

— Можем и сейчас этим заняться, — уныло сказал Мартин и посмотрел в окно.

Никто и не заметил, что сразу к северу от Торпа навстречу им проехала Эрика.

~~~

Фьельбака, 1945 год

Франц не спускал с Эльси глаз, он смотрел ей вслед и видел, как она спускалась по склону, как открывала кладбищенскую калитку, и он не мог не видеть поцелуй. Он почувствовал, что в спину ему словно всадили кинжал, кровь с грохотом бросилась в голову, а по суставам мгновенно распространился ледяной холод. Это причиняло такую боль, что ему показалось: он сейчас же, здесь, на холме, упадет мертвым.

— Вот это да… — сказал Эрик, который тоже был свидетелем романтической сцены. — Вот это да… — Он засмеялся и покачал головой.

Его смех взорвался в голове у Франца белым ослепительным пламенем. Он бросился на Эрика.

— Заткнись, заткнись, заткнись! Идиот! — Он схватил Эрика за горло и начал душить.

В глазах своей жертвы он увидел страх, и ему сразу стало легче. Ледяная пульсирующая пустота в животе ушла, и поцелуй Эльси уже не казался крушением жизни.

— Ты спятил? — пронзительно взвизгнула Бритта.

Она схватила Франца за рубаху и начала оттаскивать от Эрика, но он отпихнул ее с такой силой, что она отлетела метра на два и навзничь упала на траву.

— Франц, прекрати, прекрати! — умоляюще выкрикнула Бритта и зарыдала.

В ее интонации было что-то такое, что заставило его очнуться. Он посмотрел на посиневшее лицо Эрика и резко разжал пальцы.

— Прости. — Он провел рукой по глазам. — Прости, я…

Эрик сел и, схватившись ладонью за горло, несколько раз судорожно сглотнул.

— У тебя что, припадки? — сипло сказал он. — Ты же меня чуть не задушил! Совсем спятил.

Он поправил очки.

Франц молчал, пустыми глазами уставившись в какую-то точку за спиной Эрика.

— Ты слепой, что ли? — со злостью сказала Бритта, вытирая катящиеся слезы. — Он же влюблен в Эльси и вообразил, будто ему что-то светит. Ну и дурак! Она на тебя даже не смотрит, Франц! Она влюблена в этого норвежца, как кошка… а я… а я… — Она разрыдалась еще горше и побежала вниз по склону.

— О черт… Франц, это правда? Ты влюблен в Эльси? Тогда я понимаю… но все равно, ты же не… — Эрик осекся и покачал головой.

Франц не ответил. Он не мог говорить. Перед глазами стояла картинка: норвежец наклоняется и целует Эльси. И она отвечает на поцелуй.

~~~

Теперь Эрика всегда обращала внимание на полицейские машины, и ей показалось, что она заметила на пассажирском сиденье Мартина. Она второй раз за день ехала в Уддеваллу, а полицейские, скорее всего, возвращались оттуда. Интересно, что они там делали?

Конечно же, никакой спешки не было. Но она чувствовала, что не сможет работать, пока не дойдет до самого дна всей этой истории с матерью. И конечно, ее разбирало любопытство — с чего вдруг этот журналист, Челль Рингхольм, заинтересовался норвежцем?

Через двадцать минут она сидела в приемной «Бухусленца» и мысленно перебирала возможные мотивы его интереса, но быстро оставила это занятие — проще спросить. Через несколько минут Челль Рингхольм пригласил ее в кабинет. Она заметила, что он бросает на нее любопытные взгляды.

— Эрика Фальк? Писательница? — Он показал ей стул для посетителей.

— Да, это я. — Она повесила куртку на спинку стула и села.

— К сожалению, ничего не читал, но слышал много хорошего, — вежливо сказал он. — Вы, наверное, собираете материал для новой книги? Но я не работаю с уголовной хроникой, так что вряд ли могу быть вам полезным. Насколько я понимаю, вы занимаетесь преступлениями, имевшими место на самом деле, вернее, убийствами?

— Нет. Должна сознаться, к книгам мой визит не имеет отношения. Дело в том, что я пытаюсь пополнить биографию моей матери… по разным причинам. Она, кстати, дружила с вашим отцом.

— Когда? — нахмурился Челль.

— В детстве и ранней юности, если я правильно поняла. Меня интересуют главным образом последние годы войны, когда им было лет по пятнадцать-шестнадцать.

Челль кивнул: продолжайте.

— Компания из четырех подростков — судя по всему, их в то время было водой не разлить. Моя мать, ваш отец, Бритта Юханссон и Эрик Франкель. И, как вы наверняка знаете, последних двоих недавно убили. За два месяца — два убийства. Странное совпадение, не правда ли?

Челль не сказал ни слова, но Эрика заметила, как он напрягся, а глаза его заблестели.

— И… — Она помолчала. — И в конце войны к ним присоединился еще один паренек, боец норвежского Сопротивления. Он спрятался на барже моего деда и бежал от немцев. Дед и бабушка его приютили у себя. Звали его Ханс Улавсен. Вам знакомо это имя, не правда ли? Насколько мне известно, вы им тоже интересуетесь.

— Я журналист, я не имею права…

— Имеете. Вы не имеете права раскрывать свои источники, вернее, имеете право их не раскрывать. Но я не понимаю, почему бы нам не помочь друг другу. Я неплохо умею докапываться до фактов, а вы, как сами только что сказали, журналист. Это ваша профессия — докапываться. И вас, и меня интересует Ханс Улавсен. Я могу примириться, что вы не хотите объяснить, почему он интересует вас. Но обмениваться-то информацией — что нам мешает?

Челль некоторое время барабанил пальцами по столу — очевидно, взвешивал все преимущества и недостатки такого сотрудничества.

— Хорошо, — сказал он наконец и открыл верхний ящик стола. — В самом деле, почему бы нам не помочь друг другу? А что касается источников… Моего «источника» уже нет в живых, так что у меня не осталось причин скрывать его имя. Дело было так: я встретился с Эриком Франкелем по… скажем так, личному делу. — Он откашлялся и подвинул Эрике тонкую пластиковую папку. — И Эрик сказал, что хочет кое-что мне рассказать. Что-то, что я мог бы использовать в своей работе. Мало того: он считал, что его информация должна получить огласку.

— Так и сказал? — Эрика взяла папку. — Так и сказал — получить огласку?

— Да, насколько я помню. — Челль откинулся на спинку стула. — Через несколько дней он ко мне зашел и принес эту папку с газетными статьями. И все. Не объяснил, почему, зачем, вообще ни слова не сказал. И сколько я ни настаивал, Эрик упрямо повторял одно и то же. Вы, говорит, опытный журналист, и этого для вас вполне достаточно.

Эрика быстро проглядела содержимое папки: это были те же статьи, что она получила от Кристиана.

— И все? — вздохнула она.

— Вы мастер формулировок, — произнес Челль с грустной иронией. — Но и я не промах. Я сформулировал точно так же: и все?! Если он что-то знал, почему бы ему прямо не рассказать все как есть? Но он по какой-то причине считал важным, чтобы я докопался сам. Не буду лгать — убийство Эрика подогрело мой интерес к этой истории процентов этак на тысячу. Естественно, первое, о чем я подумал: не связано ли убийство с данной папочкой? — Челль показал на лежащие на коленях у Эрики статьи и задумался. — Я, конечно, слышал про убийство пожилой дамы, но никак не предполагал, что есть какая-то связь… Вы правы, это порождает много вопросов.

— А вы узнали что-нибудь про норвежца? — оживилась Эрика. — Я-то далеко не продвинулась, мне только удалось выяснить, что у него была любовная история с моей матерью. А потом он вдруг срывается и уезжает из Фьельбаки. Я пытаюсь найти или его самого, или хотя бы какие-то следы. Куда, например, он уехал? Вернулся в Норвегию? Может быть, вы продвинулись дальше меня?

Челль пожал плечами, что могло означать и «да» и «нет», и рассказал о своем разговоре с Эскилем Хальворсеном — тот обещал навести справки.

— Он же мог и остаться в Швеции. Ничто прямо не говорит, что он вернулся на родину, — задумчиво произнесла Эрика. — Можно попробовать поискать в шведских архивах, регистрах, адресных книгах… Я могу этим заняться. Но если он уехал еще куда-то, не остался в Швеции и не вернулся в Норвегию, тогда будет труднее.

Челль принял у нее папку.

— Это хорошая мысль. Действительно, почему мы так уверены, что он вернулся домой? Многие норвежцы после войны остались в Швеции.

— А вы послали это фото Эскилю Хальворсену?

— Нет, не догадался. Еще одна хорошая мысль. Обязательно пошлю — иногда какая-нибудь мелочь решает все. Я позвоню ему сегодня же и пошлю снимок. — Челль перелистал копии. — Вот этот, по-моему, самый четкий.

Он протянул ей групповое фото, то самое, которое она так внимательно рассматривала пару дней назад.

— Да, пожалуй. Здесь вся команда. А это моя мать.

— Значит, они тогда очень тесно дружили… — Челль задумался.

Какой же он идиот: не понял, что убитая Бритта Юханссон и Бритта на старом снимке — одно и то же лицо. Ну нет, утешил он себя, не совсем идиот — мало кому пришло бы в голову провести параллель между пятнадцатилетней девушкой на снимке и семидесятипятилетней дамой.

— Да, у них была очень сплоченная компашка, и это даже странно. Классовые барьеры в то время были почти непреодолимы. Бритта и моя мать происходили из бедных семей, а мальчики, Эрик да и ваш отец, принадлежали к «высшему обществу». — Эрика указательным и средним пальцами обеих рук нарисовала в воздухе кавычки.

— Да… высшему. Куда уж выше, — буркнул Челль, и Эрика поняла, что за этим ироничным замечанием стоит целая жизнь.

— И я только что сообразила: надо поговорить с Акселем Франкелем, — быстро сказала она, чтобы не затягивать паузу. — Может быть, ему что-то известно про Ханса Улавсена. Он немного старше, но кто знает, может быть…

Челль предостерегающе поднял руку:

— Я не стал бы возлагать на Акселя большие надежды. Мне пришла в голову та же мысль, и я сначала попытался разыскать что-то про Акселя. Он был в немецком плену… но вы наверняка это знаете.

— Нет… почти ничего. — Эрика с интересом посмотрела на собеседника. — Значит, вам удалось…

— Акселя схватили немцы в момент передачи каких-то документов и поместили в тюрьму Грини под Осло, где он находился до января сорок пятого года. В январе немцы начали перевозить пленников в Германию — кораблями, по железной дороге… десятки тысяч пленных. Аксель попал в Заксенхаузен, там было много скандинавов, а в самом конце войны его отправили в Нойенгамме.

Эрика с шумом вдохнула.

— Я и понятия не имела, что Аксель был в немецком концлагере! Я даже не знала, что норвежцев… или, в нашем случае, шведов тоже бросали в лагеря…

Челль кивнул.

— Да, прежде всего, конечно, норвежцев. Но и других тоже — в первую очередь тех, кто помогал движению Сопротивления. Эта категория заключенных назвалась NN, Nacht und Nebel — «ночь и туман»… Происхождение названия вот какое: в указе Гитлера от сорок первого года предписано, что гражданских лиц в оккупированных странах не следует судить на их родине, а отправлять в Германию, где они потом должны исчезнуть в «ночи и тумане». Кто-то был приговорен к смерти и казнен, другие погибали от непосильной работы… Короче говоря, во время пребывания Ханса Улавсена в Фьельбаке Аксель Франкель находился в плену в Германии.

— Но мы же не знаем, когда норвежец исчез из Фьельбаки! — Эрика наморщила лоб. — У меня на этот счет никаких данных нет.

— А у меня есть! — В голосе Челля прозвучало что-то вроде триумфа. Он начал копаться в ящике стола. — Примерно, конечно… вот!

Он вытащил копию газетного листа и протянул Эрике, ткнув пальцем в середину. Она склонилась над листом.

— «Общество „Фьельбака“ в этом году с постоянным успехом проводило…»

— Нет-нет, следующая колонка.

— Так… «Многих удивило, что участник норвежского Сопротивления, нашедший вторую родину в Фьельбаке, так внезапно покинул наш город. Мы сожалеем, что даже не смогли попрощаться с ним и поблагодарить за его деятельность во время войны, которая наконец-то окончилась…»

Эрика посмотрела на дату внизу — 19 июня 1945 года — и подняла голову.

— Да… он исчез вскоре после конца войны, если я правильно понимаю. — Челль взял у нее копию и положил на самый верх бумажной кипы.

— Но почему? — Эрика склонила голову набок и задумалась. — Знаете, мне кажется, все равно поговорить с Акселем небесполезно. Может быть, брат что-то ему рассказывал. Я могу взять это на себя. А вы, в свою очередь, можете поговорить с вашим отцом.

Челль помолчал.

— Да. Могу, — сказал он неохотно. — И сообщу вам, если Хальворсену удастся что-то накопать. И вы в свою очередь, если что-то разыщете…

Челль привык работать в одиночку. Но в данном случае он ничего, кроме преимуществ, в сотрудничестве с Эрикой не видел.

— А еще я займусь шведскими архивами. — Эрика поднялась со стула. — Обещаю — как только что-то найду, сразу сообщу.

Она сунула руку в рукав куртки и вспомнила.

— Да, Челль… У меня есть еще кое-какая информация. Не знаю, имеет ли она какую-то ценность, но…

— Все может иметь ценность. Выкладывайте.

— Я говорила с мужем Бритты, Германом Юханссоном. Мне кажется, он что-то знает про эту историю… именно кажется, ничего конкретного. Интуиция. Но когда я задала ему вопрос про Ханса Улавсена, он среагировал по меньшей мере странно. Начал смеяться, а потом посоветовал мне спросить Пауля Хеккеля и Фридриха Хюка. Я попыталась найти эти имена, но безрезультатно. Хотя…

— Да?

— Нет. Не знаю. Могу поклясться, что никогда не встречала этих людей. И все же в этих именах что-то мне знакомо. Никак не могу понять что.

Челль постучал ручкой по столу.

— Пауль Хеккель и Фридрих Хюк? — Он записал фамилии на листке. — Хорошо, я тоже попробую. Но у меня никакой звоночек в голове не звенит.

— Значит, у нас есть чем заняться. — Эрика улыбнулась и завершила процесс надевания куртки, сунув в рукав и вторую руку.

Она ощущала приятный подъем — теперь она не одна.

— Да, — согласился Челль. — Заняться есть чем.

— Созвонимся.

— Обязательно…

Он даже не проводил ее — сразу схватился за телефон. Его журналистский нюх подсказывал, что здесь и в самом деле есть работа.

— Ну что, присядем и еще раз пройдемся по делу?

В понедельник во второй половине дня в отделе полиции было тихо и мирно.

— Почему же нет? — Йоста неохотно поднялся с места. — А Паула?

— Само собой. Сейчас схожу. — Мартин вышел и тут же вернулся с Паулой.

Мельберг прогуливал Эрнста, Анника возилась с документами, так что кворум следователей состоял из них троих.

— Эрик Франкель, — начал Мартин и нацелился ручкой на чистый лист в блокноте.

— Убит в своем доме предметом, который составлял часть обстановки, — сказала Паула. — Орудия убийства преступник с собой не принес.

Мартин записал.

— Это указывает, что убийство могло быть и непреднамеренным, — вставил Йоста.

Мартин записал и эту версию и согласно кивнул.

— На бюсте, которым убили Эрика, отпечатков пальцев не найдено. Не похоже также, чтобы их стерли, так что убийца, скорее всего, действовал в перчатках, а это в значительной мере опровергает версию о непреднамеренности, — аккуратно сформулировала Паула, глядя, как ручка Мартина чертит на бумаге замысловатые иероглифы. А может, это стенография… — И ты сможешь потом это прочитать? — не выдержала она.

— Если по горячим следам перенесу в компьютер, — улыбнулся Мартин. — Если нет — значит, нет. И я не смогу прочитать, и никто не сможет.

— Эрик Франкель был убит одним ударом в висок. — Йоста разложил на столе снимки с места преступления. — Орудие убийства оставлено там же.

— А вот это как раз говорит в пользу того, что убийство было не хладнокровным, а скорее спонтанным, во всяком случае, не планировалось в деталях, — вставила Паула и поднялась, чтобы налить кофе.

— Единственное пока приемлемое объяснение — его исторические изыскания и раздражение, которое эта работа вызывала у «Друзей Швеции». — Мартин достал пластиковый карман и вытряхнул на стол пять писем. — К тому же у него был личный контакт с этой организацией через друга детства Франца Рингхольма.

— А мы можем хоть как-то связать Франца с убийством? — спросила Паула. Она смотрела на письма так пристально, словно ожидала, что они вот-вот заговорят.

— Не думаю. Трое из его приятелей-нацистов утверждают, что он в эти дни был в Дании. Конечно, это не стопроцентное алиби, стопроцентных, по-моему, вообще не бывает, но и у нас нет никаких доказательств его причастности. Следы ботинок на полу принадлежат мальчишкам, а других просто нет, кроме тех, разумеется, что там и быть должны — самого Эрика.

— Ты так и будешь стоять с кофейником в руках? — спросил Йоста замершую у мойки Паулу.

— Попроси как следует, получишь кофе. — Паула сделала строгую физиономию.

— Пожалуйста, — исправился Йоста. — Пожалуйста, не стой с кофейником в руках, а налей мне кофе.

— Теперь дата… — Мартин благодарно кивнул Пауле и отхлебнул кофе. — Теперь дата убийства. Мы можем с большой долей уверенности утверждать, что Эрик Франкель был убит между пятнадцатым и семнадцатым июня. Эти два дня — все, что у нас есть. Убитый так и остался сидеть в своем кресле, поскольку брат был в отъезде, а от него никаких вестей никто не ждал. Кроме разве что Виолы, но с ней он порвал отношения накануне. Или ей показалось, что порвал.

— И никто ничего не видел? Йоста, ты говорил с соседями в округе? Никто ничего не заметил? Никаких незнакомых машин? Никаких подозрительных личностей?

— Соседей там — раз-два и обчелся, — проворчал Йоста.

— Это как надо понимать? Никто ничего не видел?

— Вот именно. Я поговорил со всеми — никто ничего не заметил, никто ничего не видел.

— Ну что ж, значит, этот след пока оставим. — Мартин сделал еще глоток кофе. — Теперь Бритта Юханссон. Конечно, обращает на себя внимание, что она как-то связана с Эриком Франкелем. И не только с Эриком. С Францем Рингхольмом. Пусть не связана, пусть была связана, причем много лет назад, но у нас есть распечатки телефонных звонков, и мы знаем, что в начале июня они звонили друг другу. Мало этого, и Эрик, и Аксель встречались с Бриттой…

Мартин сделал паузу и обвел коллег поощрительным взглядом, словно ожидая, что их вот-вот осенит догадка, и многозначительно, раздельно произнес:

— Почему надо было выбрать именно этот момент, чтобы возобновить дружбу шестидесятилетней давности? Может быть, стоит принять версию Германа — дескать, болезнь Бритты прогрессировала и ее потянуло на давние воспоминания?

— Я лично считаю, что это чушь, — сказала Паула. Она изящным круговым движением сорвала красный пластиковый ошейник с нераспечатанной пачки «Балерины» и вытряхнула себе на тарелку два печенья. Подумала, добавила еще одно и передала пачку коллегам. — Не верю ни единому слову. Почти уверена — если нам удастся узнать истинную причину этих свиданий, все станет ясным. Но Франц молчит как рыба, Аксель стоит на своем. И от Германа толку не добьешься.

— И не забудьте про денежные переводы, которые делал Эрик! — Йоста с хирургической точностью отделил верхнюю лепешку печенья, слизнул шоколадную прослойку с нижней лепешки и обе половинки положил в блюдце.

Мартин поглядел на него с удивлением. Он даже и не знал, что Йоста в курсе — обычно Йоста исповедовал принцип «я работаю с той информацией, которую мне дают; начальству виднее».

— Да, ты прав… Хедстрём в субботу был в Гётеборге. — Мартин нашел в блокноте лист, где записал все, что сообщил ему по приезде Патрик.

— И что он там накопал? — Йоста повторил тот же маневр со вторым печеньем.

— Йоста! Что ты делаешь? А если все начнут слизывать шоколад, а остальное выбрасывать? — возмутилась Паула.

— А ты что, подрабатываешь охраной прав «Балерины»? — Йоста демонстративно вскрыл еще одно печенье. — И ты прекрасно знаешь — все не начнут.

Паула фыркнула, забрала у него пачку и поставила на мойку — вне пределов досягаемости.

— К сожалению, почти ничего не накопал, — переждав перебранку, продолжил Мартин. — Вильгельм Фриден умер две недели назад, и ни вдова, ни сын о переводах ничего не знают. Конечно, нельзя быть полностью уверенным, что они не врут, но у Патрика никаких подозрений не возникло. К тому же сын обещал поговорить с адвокатом и прислать копии всех финансовых документов отца.

— А брат? Знал он что-нибудь про эти выплаты? — Йоста бросил жадный взгляд в сторону мойки, очевидно, взвешивая, не встать ли еще за одним печеньем.

Паула остановила его суровым взглядом и укоризненно покачала головой.

— Мы спрашивали Акселя, — напомнила она. — Он совершенно не в курсе.

— И вы ему верите? — Йоста сказал это больше для порядка, мысленно прикидывая расстояние от своего места до заветной пачки печенья. Молниеносный выпад — и он у цели. Надо только верно выбрать момент…

— Не знаю… он довольно замкнут, правда, Паула? — Мартин погрузился в размышления.

И тут Йоста решил воспользоваться шансом. Он вскочил и бросился к мойке, но Паула его опередила: с проворством ящерицы ухватила пачку печенья и положила себе на колени.

— Факир был пьян — фокус не удался. — Она показала Йосте язык, и он, не удержавшись, засмеялся. Паула повернулась к Мартину. — Я согласна — Аксель непроницаем, как булыжник. Так что все ли он нам говорит или что-то скрывает — я, во всяком случае, судить не берусь.

— Вернемся к Бритте. — Изменив своей криптографии, Мартин написал четко, крупными буквами: «БРИТТА». И даже подчеркнул. — Считаю, что главная наша надежда — остатки биологического материала под ногтями у покойной. Короче говоря, у нас есть ДНК убийцы. И, судя по всему, она разодрала его на совесть — скорее всего, лицо и руки. У Германа никаких царапин я не нашел. Ни одной. И он говорит, что обнаружил жену мертвой, с подушкой на лице.

— Но по-прежнему утверждает, что виновен в ее смерти, — вставила Паула.

— В каком смысле? — Йоста наморщил лоб. — Он что, выгораживает кого-то?

— И нам так показалось… На, возьми. — Она вдруг сжалилась над Йостой. — Knock yourself out.

— Нок… что? — удивился Йоста. Его познания в английском ограничивались терминами из гольфа, но даже и там произношение оставляло желать лучшего.

— Неважно. Слизывай свой шоколад, пока не лопнешь.

— Дальше… отпечатки пальцев. — Мартин с удовольствием дослушал дружескую перепалку Паулы с Йостой.

— Много на елку не повесишь, — сказал Йоста. — Единственный отпечаток на пуговице.

— Но если он совпадет с хозяином ДНК под ногтями Бритты, то вопрос можно считать решенным.

— А когда будет готов ДНК-профиль? — спросила Паула.

— Я звонил в ЦЛК, сказали — в четверг.

— Хорошо, начнем брать пробы после четверга.

Паула с наслаждением вытянула ноги под столом. Иногда ей казалось, что беременность Юханны заразна — у нее были те же симптомы: невралгические боли в ногах, странные мелкие судороги и, главное, — прожорливость.

— А у тебя есть кандидаты? У кого ты хотела бы в первую очередь взять материал на ДНК?

— В первую очередь я думала об Акселе и Франце.

— А почему надо ждать до четверга? — спросил Йоста. — Потом опять надо дожидаться результата. Можно же взять пробы прямо сейчас. А царапины потом заживут, поди докажи…

— Хорошая мысль, Йоста, — удивился Мартин. — Завтра и начнем. У кого-то есть какие-то соображения? Я ничего не забыл, не пропустил?

— Что значит — забыл или пропустил?

В столовой появился Мельберг с Эрнстом. Пес быстро и часто дышал, пасть его была приоткрыта в дельфиньей улыбке, и из нее веселым флажком свисал длинный розовый язык. Щенок понюхал воздух, в два прыжка преодолел расстояние до стула Йосты и уселся у его ног, соорудив на морде невыносимо умильную мину. Сентиментальный Йоста тут же отдал ему свои искалеченные бисквиты, и вопрос о диковинной манере поедания печений отпал сам собой.

— Ничего особенного… мы прокатали еще раз материалы следствия. — Йоста показал на бумаги на столе. — Решили завтра взять пробы на ДНК у Акселя Франкеля и Франца Рингхольма.

— Давно пора! — нетерпеливо сказал Мельберг. Ему вовсе не хотелось быть втянутым в нудное пережевывание фактов и фактиков. — Продолжайте работать. Все выглядит не так уж плохо.

Он позвал Эрнста. Пес, повиливая хвостом, пошел за хозяином в кабинет и, не успел Мельберг сесть за стол, устроился на его ногах.

— Что-то он давно не спрашивал насчет нового хозяина для псишки, — весело сказала Паула.

— Можем считать, что Эрнст пристроен. Теперь о нем есть кому позаботиться, хотя… — Йоста неожиданно прыснул, — это вопрос, кто о ком заботится. А еще ходят слухи, что Мельберг на старости лет заделался королем сальсы.

— Я заметил. — Мартин понизил голос. — А утром я зашел к нему в кабинет, и чем бы вы думали он занимался? Он делал растяжки!

— Ты шутишь! — Йоста вытаращил глаза. — И как у него получалось?

— Так себе! — засмеялся Мартин. — Знаешь, дотянуться до пальцев ног при таком животе мало кто способен. Хотя бы это…

— Так знайте: это моя мама пригласила Мельберга на курсы сальсы, — объявила Паула с притворным вызовом.

Йоста и Мартин недоверчиво уставились на нее.

— И к тому же мама пригласила его на ланч… И знаете, что я вам скажу? Он довольно славный дядька.

Тут оба буквально разинули рты.

— Мельберг ходит к твоей матери на курсы сальсы?

— Он был у вас в гостях? — Эти два вопроса были заданы одновременно. — Похоже, ты скоро будешь называть Мельберга папой. — Мартин захохотал, и Йоста, несколько раз хихикнув, присоединился к нему и засмеялся в полный голос.

— Идите вы… — Паула встала. — Мы закончили на сегодня?

И выплыла из комнаты. Мартин и Йоста обалдело посмотрели друг на друга и захохотали еще сильней.

В выходные военные действия продолжались — Дан и Белинда непрерывно орали друг на друга, а Анна не знала, куда ей спрятаться, — так болела голова. Она несколько раз взывала к их совести: мол, орите сколько хотите, но подумайте об Адриане и Эмме! Аргумент действовал, хотя и не надолго. Анна не раз замечала, что Белинда обожает малышей, и в глазах Анны это было важней, чем ее подростковый громогласный бунт. К тому же ей казалось, что Дан совершенно не понимает причин шторма, разразившегося в душе его старшей дочери, не догадывается, почему она так болезненно реагирует. Они вошли в клинч, и ни тот ни другая не знали, как из него выйти.

За последние дни Анне удалось более или менее привыкнуть к мысли, что у них с Даном будет общий ребенок, преодолеть страх, хотя для этого потребовалось немало сеансов самоубеждения и самоуговоров. К тому же у нее начались приступы тошноты — точно так же протекали и предыдущие беременности. Рвало ее не так часто, но ощущение поднимающейся к горлу дурноты было почти постоянным, как при морской болезни. Дана беспокоило, что она почти ничего не ест, и он носился вокруг нее, как встревоженная клушка, пытаясь соблазнить тем или иным лакомством.

Она села на диван и пригнула голову к коленям, пытаясь побороть тошноту. С Адрианом так продолжалось до седьмого месяца, и это были долгие месяцы… На втором этаже опять начался крик, на этот раз под аккомпанемент грохочущей музыки. Это невыносимо… Она почувствовала спазмы в солнечном сплетении, во рту появился отвратительный жгучий привкус желчи. Анна бросилась в туалет, встала на колени и попыталась опустошить желудок. Безнадежно. Только пустые позывы, рвать ей было нечем, и никакого облегчения она не почувствовала. Она поднялась с колен, вытерла рот и посмотрела в зеркало. Белое лицо, почти такое же белое, как полотенце в руке, огромные испуганные глаза. Это выражение было ей знакомо — то же самое, как в период ее жизни с Лукасом. Другого и не было. Но нет, не совсем, осадила она себя, не то же самое. Совсем не то же самое.

Анна провела рукой по животу, пока еще плоскому. Столько надежды и столько страха — и все собрано в одной, еще даже и в микроскоп не видимой точке в ее матке. Конечно, она думала о ребенке от Дана. Но не сейчас… сейчас слишком рано. Когда-нибудь попозже. Когда все устаканится. Но как вышло, так вышло. И никаких мер она принимать не будет. Уже установлена прямая связь между ней и небольшой, но быстро растущей группкой живых клеток у нее в животе. Она глубоко вдохнула и вышла из ванной.

Теперь они перенесли поле битвы в гостиную. Наверное, спускаясь по лестнице, фехтовали, как в старом фильме…

— Я иду к Линде! Даже ты своей тупой башкой мог бы сообразить, что у человека есть друзья!

Дан изготовился выпустить очередной заряд шрапнели, но тут Анне кровь бросилась в голову. Она, как на танке, въехала между воюющими сторонами и зарычала.

— Заткнитесь! Вы двое, заткнитесь сию же минуту! Понятно? — Она воткнула в воздух указательный палец и, не давая им возразить, продолжила: — Дан, черт тебя побери, кончай орать на Белинду. Даже ты мог бы сообразить, что не в твоих силах запереть ее в комнате и выкинуть ключ! Ей семнадцать лет, и она имеет полное право встречаться с приятелями!

Физиономия Белинды против ее воли расплылась в торжествующей улыбке.

— А ты кончай вести себя как капризная пятилетка! Если хочешь, чтобы с тобой обращались как с взрослой, так и веди себя как взрослая! И я больше не желаю слышать никаких выкриков насчет того, что я с детьми здесь живу, потому что я здесь живу, хочешь ты этого или не хочешь! И ты не даешь нам даже малейшего шанса стать твоими друзьями!

Анна перевела дух и продолжила таким тоном, что и Дан, и Белинда замерли, открыв рты, как оловянные солдатики. Отец и дочь смотрели на нее с одинаковым ужасом и от этого стали очень похожи.

— И если ты планируешь выжить нас из дома, из этого ничего не получится. Потому что у меня с твоим отцом будет ребенок, и все вы, и дети Дана, и мои дети, станете настоящими родственниками! И я ни о чем так не мечтаю, как об этом! Но я не могу справиться с этим одна, мне нужна ваша помощь. Малыш появится к весне, и разрази меня гром, если я стану мириться с тем, что происходит в этом доме!

Ярость остыла так же внезапно, как и возникла, и Анна горько разрыдалась.

Дан и Белинда словно окаменели. Потом Белинда всхлипнула и вихрем пролетела к входной двери. Анна даже не вздрогнула от резкого хлопка. Из дверей детской появились растерянные Эмма и Адриан.

— Неплохо, Анна, — устало сказал Дан. — Вопрос только, зачем…

— Идите все к черту. — Анна схватила куртку, и дверь хлопнула еще раз.

— Привет, где была? — Патрик встретил Эрику в холле, сложил рот куриной гузкой и чмокнул ее в губы.

Майе стало завидно, и она неуверенным шагом, но быстро побежала матери навстречу с раскинутыми руками.

— Состоялось два очень интересных, на мой взгляд, разговора. — Эрика оставила куртку на вешалке и прошла в гостиную.

— Рассказывай. — Патрик опустился на пол, чтобы продолжить строительный проект, которому они с Майей посвятили полдня: решено было возвести крупнейшую в мире башню из деревянных кубиков.

— Я-то думала, это ребенок должен развиваться, а не ты, — засмеялась Эрика, глядя, как Патрик, сосредоточенно прикусив губу, пристраивает красный кубик на верхушке угрожающе раскачивающейся конструкции, которая уже намного переросла Майю.

— Ш-ш-ш… — Мимика Патрика стала еще более драматичной: теперь он высунул язык.

— Майя, не могла бы ты дать маме вон тот желтый кубик? — Эрика коварно указала на основание башни.

Дочь просияла от возможности доставить маме удовольствие и тут же выполнила ее пожелание, отчего вся башня, разумеется, рухнула и кубики разлетелись по гостиной.

Патрик с красным кубиком в руке просто оцепенел от возмущения.

— Спасибо, дорогая, — произнес он с горечью. — Впрочем, тебе, конечно, не понять, какая точность, какой расчет и какая твердая рука нужны для того, чтобы…

— Чьи речи я слышу? Неужели это тот Патрик, который начал понимать, о чем говорила его жена? И что она имела в виду, когда говорила, что ей не хватает стимула? — Она подошла и поцеловала мужа.

— Да-да… Пожалуй, начинаю понимать. — Патрик обнял ее, погладил по заду и тоже поцеловал, на этот раз с участием языка.

Все это непременно переросло бы в более развернутую фазу, если бы Майя с удивительной для годовалого ребенка точностью не запустила кубиком в отцовское темя.

— Ай! — Патрик схватился за голову и погрозил дочери пальцем. — А это еще что такое? Раз в жизни папа решил пообжиматься с мамой, и тут же родная дочь награждает его кубиком по голове!

— Патрик! — Эрика хлопнула его по плечу. — Ты уверен, что слово «обжиматься» должно появиться в ее словаре раньше других?

— Если она хочет завести братика или сестричку, придется ей примириться, что папа с мамой иногда обжимаются.

— Насчет пополнения пока успокойся… но потренироваться можно. Только придется подождать до вечера.

Она подмигнула и вышла в кухню.

Наконец-то им удалось более или менее справиться и с этим аспектом (она мысленно улыбнулась выбору слова) семейной жизни. Просто удивительно, насколько рождение Майи повлияло на их сексуальную жизнь, но после года наполовину естественного, наполовину вынужденного воздержания теперь и на этом фронте (еще того чище — «фронт»!) — дела пошли на лад. Однако после года непрерывной возни с младенцем Эрика даже думать не хотела о каких-то братиках и сестричках. Ей надо было отдохнуть от младенческого мира и пожить нормальной взрослой жизнью.

— И что за интересные разговоры ты вела сегодня? — Патрик тут же появился в кухне.

Эрика рассказала про свою двойную поездку в Уддеваллу — сначала передала разговор с Германом Юханссоном, а потом, после библиотеки, — с Челлем Рингхольмом.

— И ты хочешь сказать, что имена, которые назвал Герман, тебе незнакомы? — Патрик нахмурился или просто задумался. Во всяком случае, лоб он наморщил.

— В том-то и дело. Я совершенно уверена, что никогда их не слышала, и в то же время… не знаю. Пауль Хеккель и Фридрих Хюк. Что-то шевелится, но…

— И теперь, значит, ты объединила усилия с Челлем в поисках этого… Ханса Улавсена? — В голосе Патрика прозвучали скептические нотки, и Эрика прекрасно понимала почему.

— Я знаю, что все это несколько притянуто за уши. И понятия не имею, какую роль он сыграл, но что-то мне подсказывает… Одним словом, ясно чувствую — это важно. К убийствам это, скорее всего, не имеет отношения, но к судьбе моей матери — имеет. Он, очевидно, много значил в ее жизни, и если ты помнишь, именно ее жизнь меня и интересует в первую очередь. Мне хочется… даже не просто хочется, а нужно узнать о ней побольше.

— Только будь поосторожней… Выпьешь чаю?

— Спасибо, с удовольствием… — Эрика присела за стол. — А что ты имеешь в виду? Что значит «поосторожней»?

— Насколько мне известно, Челль Рингхольм парень довольно ушлый, как журналист по крайней мере, так что смотри — он попросту может тебя использовать, ничего не дав взамен.

— Не знаю… Ну, допустим, он воспользуется моей информацией, а все, что накопал сам, утаит. Ничего хуже произойти не может, а это я как-нибудь переживу. Но не думаю, чтобы он так поступил. Мы договорились: я возьму на себя Акселя Франкеля и шведские архивы, а он поговорит со своим отцом. Кстати, не могу сказать, чтобы он согласился с большим энтузиазмом.

— Да… похоже, у папы с сыном отношения оставляют желать лучшего. — Патрик разлил кипяток в две кружки и бросил чайные пакетики. — Я читал статьи Челля Рингхольма — он громит своего родителя на чем свет стоит.

— Тем более интересный разговор им предстоит. — Эрика пригубила горячий чай и посмотрела на Патрика.

В столовой Майя оживленно с кем-то беседовала — скорее всего, с подаренной куклой. Она с ней не расставалась.

— И как ты себя чувствуешь в отпуске? Когда расследуются сразу два убийства?

— Если скажу, что нормально, совру. Но Майя вырастет, и у меня уже не будет шанса пообщаться с ней в этом возрасте, а работа… Ну что ж, работа не убежит. Не то чтобы я мечтал о дополнительных убийствах — вот, дескать, хорошо бы кого-нибудь убили, когда я вернусь в отдел, будет чем заняться… Нет, конечно. Но я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.

— А как дела у Карин? — Эрика постаралась задать этот вопрос как можно более безразличным тоном.

Патрик ответил не сразу.

— Не знаю… Мне кажется, ей очень… грустно. Все сложилось совсем не так, как она себе представляла, а теперь она в такой ситуации, что… в общем, я не знаю.

— Жалеет, наверное, что тебя потеряла. — Эрика продолжала разыгрывать великодушный нейтралитет, но в глубине души напряженно ждала, что скажет Патрик. Они никогда не обсуждали его первый брак, а если она и задавала какой-нибудь вопрос, он отвечал неохотно и односложно.

— Нет. Не думаю. Или… нет. Скорее всего, она жалеет о своей глупости — что я застал их тогда… — Патрик засмеялся, но вызванная им к жизни картина опять отозвалась горечью. Он очень давно не вспоминал эту сцену. — Но все равно… если бы все было хорошо, она не завела бы любовника.

— Думаешь, она это помнит? Человек часто видит прошлое в розовом свете, так что ей теперь вполне может казаться, будто у вас был абсолютно буколический брак. Розовый с голубыми завитушками. Или голубой с розовыми.

— Ты права, конечно, но я уверен, что она все помнит… — Голос Патрика против его воли прозвучал элегично, поэтому он решил прервать душещипательные воспоминания. — Что у нас завтра на повестке дня?

Эрика прекрасно поняла, что он уходит от разговора, но настаивать не стала.

— Зайду к Акселю. Потом обзвоню архивы, налоговое управление, посмотрю церковные книги… Может, Ханс Улавсен и вправду застрял в Швеции.

— Церковные? Мне казалось, ты сама собиралась писать какую-то книгу… — Патрик соорудил задумчивую гримасу, но не выдержал и рассмеялся.

— С книгой я успеваю в срок, материал практически готов. И в конце концов, я просто не могу сосредоточиться, пока не узнаю эту историю до конца, так что лучше бы ты мне помогал, а не дразнил.

— Хорошо, хорошо! — Патрик поднял руки. — Девочка большая, имеешь право сама распоряжаться своим временем. У нас со старушкой свои дела, а ты занимайся, чем считаешь нужным.

Он встал и пошел в гостиную, на ходу поцеловав жену в макушку.

— Пошел строить восьмое чудо света… Тадж-Махал в натуральную величину.

Анна приметила ее издалека — маленькая одинокая фигурка на понтонных мостках. У нее не было намерения искать девушку, но как только, спустившись по Галербакен к морю, Анна увидела Белинду, она поняла, что обязана к ней подойти.

Белинда ее не заметила Она сидела с сигаретой, рядом с ней на мостках лежала пачка желтого «Бленда» и коробок спичек.

— Привет, — сказала Анна.

Белинда вздрогнула, хотела было выкинуть сигарету, но вместо этого демонстративно поднесла ее ко рту и глубоко затянулась.

— Угости и меня, — попросила Анна, присаживаясь рядом.

— А ты что, куришь? — удивилась Белинда и протянула ей пачку.

— Когда-то курила… пять лет. Но моему первому мужу не нравилось, когда я курю…

Можно, конечно, и так сказать — не нравилось… Он запретил ей курить, а когда как-то раз застал, погасил сигарету прямо об ее руку, в локтевом сгибе. Шрам от ожога остался до сих пор.

— Отцу не говори, — сказала Белинда командирским голосом, но, подумав, добавила: — Пожалуйста…

— Если ты меня не выдашь, и я тебя не выдам. — Анна затянулась и зажмурилась: у нее с непривычки слегка закружилась голова.

— А может, тебе не стоит курить? Вспомни о ребенке! — неожиданно поучительно, с интонацией какой-нибудь тетки из социальных служб, сказала Белинда.

Анна засмеялась.

— Первая и последняя сигарета за всю беременность. Обещаю.

Они помолчали, пуская кольца дыма над водой. Солнце уже не грело, давал о себе знать сентябрьский холодок, но было совершенно безветренно, и море отливало рябым блеском до самого горизонта. У причалов стояло всего несколько катеров — летом они теснились в два-три ряда, а большие яхты и вовсе находились на рейде.

— Не так легко, правда? — спросила Анна, не глядя на Белинду.

— Что?

— Быть ребенком и взрослым одновременно.

— Тебе-то откуда знать. — Белинда швырнула в воду попавшийся под руку камушек.

— Конечно, мне-то откуда? Я-то родилась в преклонном возрасте и сразу забеременела.

Белинда слегка улыбнулась, скорее хотела улыбнуться, но тут же опять помрачнела.

Анна промолчала. Пусть девочка сама определяет, когда говорить, а когда молчать.

Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Белинда искоса глянула на нее.

— Тебя сильно тошнит?

— Как хорька с морской болезнью.

— С чего бы это хорьку страдать морской болезнью? — фыркнула Белинда.

— А почему нет? Кто сказал, что хорьки не страдают морской болезнью? Хорек — сухопутный зверь. Посади его на корабль… вот так я себя и чувствую.

— Ты просто дурака валяешь. — Белинда не выдержала и засмеялась.

— А если шутки в сторону, мне и правда очень скверно.

— И мама тоже мучилась, когда носила Лизен. Я помню, я уже взрослая была. Ладно, что об этом говорить, когда мама с папой… — Она достала еще одну сигарету и прикурила, прикрывая спичку ладонью от воображаемого ветра.

— Знаешь, ты можешь говорить о маме, когда тебе хочется и сколько тебе хочется. Я прекрасно понимаю, что у Дана была жизнь и до меня, иначе не было бы вас троих. И твоя мама тоже в этом поучаствовала. И ты вовсе не должна чувствовать себя предательницей по отношению к отцу. Ты любишь свою маму, это совершенно естественно. И клянусь, я это прекрасно понимаю. Мне даже нравится, когда ты говоришь о своей маме. — Анна накрыла ладонью руку Белинды.

Первым побуждением девочки было отстраниться, но она, очевидно, передумала. Анна сама отняла руку и тоже взяла сигарету. Последнюю, мысленно поклялась она себе.

— Мне нравится возиться с малышами, — неожиданно сказала Белинда, — я очень много помогала маме с Лизен.

— Дан рассказывал. Он говорил, они с Перниллой чуть не насильно выталкивали тебя на улицу поиграть с приятелями. И еще говорил, у тебя здорово получалось. Так что я очень надеюсь, весной ты и мне будешь помогать. Можешь смело рассчитывать: все обкаканные памперсы — твои.

Она шутливо ткнула Белинду в бок, и та, помедлив секунду, ответила таким же тычком.

— Ничего подобного! Только описанные! Заметано? — Она протянула руку для пожатия.

— Заметано! — Анна пожала руку. — Какашками займется Дан.

Они засмеялись.

Анна потом вспоминала эту минуту как одну из самых счастливых в жизни. Лед был сломан.

Аксель паковал чемодан. Он встретил Эрику на пороге, держа в левой руке рубашку на плечиках. На двери в прихожей висел дорожный гардероб.

— Вы уезжаете? — спросила Эрика удивленно.

Он кивнул и, аккуратно расправив, повесил рубашку.

— Да, пора начинать работать. В пятницу еду в Париж.

— Вы хотите уехать, не узнав, кто… — Слово застряло на языке.

— У меня нет выбора, — грустно сказал Аксель. — Разумеется, я прилечу первым же самолетом, если полиции понадобится моя помощь. Но у меня есть работа, и я должен ее делать. Сидеть здесь и заниматься пустыми рассуждениями… как бы сказать… неконструктивно.

Аксель усталым жестом потер двумя пальцами переносицу, и Эрика обратила внимание, как скверно он выглядит. С момента приезда он словно постарел лет на десять.

— Да, вы, наверное, правы, — мягко сказала она. — Так будет лучше… Знаете, у меня есть к вам несколько вопросов. Вы в состоянии уделить мне немного внимания?

Он пожал плечами и жестом пригласил ее войти. Она задержалась было на веранде, где они разговаривали в тот раз, но он, не останавливаясь, провел ее в дом.

— Какая красота… — У Эрики перехватило дыхание.

Она словно попала в музей ушедших времен. Сороковые годы… Везде было прибрано и чисто, но в комнате все дышало стариной.

— Да… ни родители, ни я, ни Эрик… мы никогда не гнались за модой. Родители ничего не меняли в обстановке, и мы с Эриком последовали их примеру. К тому же в то время было множество по-настоящему красивых вещей, и я не вижу никаких причин менять мебель на более современную… и, на мой взгляд, менее красивую, если не сказать уродливую. — Он осторожно погладил богато украшенный резьбой секретер.

Они присели на обитый коричневым гобеленом диван. Нельзя сказать, чтобы сидеть на нем было очень уж удобно — наоборот, он располагал к красивой, строгой и прямой посадке.

— Вы хотели что-то спросить, — вежливо, но с ноткой нетерпения напомнил Аксель.

— Да… — Эрика вдруг почувствовала неловкость.

Уже второй раз она пристает к Акселю со своими вопросами, хотя совершенно очевидно, что у него хватает забот и без нее. Но раз уж она пришла…

— Я вам уже говорила — хочу узнать побольше о прошлом моей мамы. И волей-неволей в кадре все время возникают друзья ее детства — ваш брат, Франц Рингхольм, Бритта Юханссон.

Аксель кивнул. Он ждал продолжения.

— Но в их компании был и еще один человек.

Молчание.

— В конце войны сюда приехал участник норвежского Сопротивления. Он тайно прокрался на баржу моего деда. Насколько мне известно, вы не раз плавали на этой барже…

Аксель смотрел на нее не мигая, но она почувствовала, что при этом напоминании он заметно напрягся.

— Ваш дед был замечательным человеком, — тихо сказал он после паузы. — Один из лучших людей, встреченных мной в жизни.

Эрика никогда не видела деда, но ей была очень приятна похвала Акселя.

— Я знаю, что, когда Ханс Улавсен попал в Фьельбаку, вы были в немецком плену. Он приехал в конце сорок четвертого года, а уехал вскоре после окончания войны, как нам удалось выяснить…

— Вы сказали «нам», — перебил ее Аксель, как ей показалось, с волнением. — Кому «вам»?

Она на секунду задумалась — что открывать, а что утаить.

— Когда я сказала «нам», я имела виду себя и Кристиана, библиотекаря в Фьельбаке.

Почему-то Эрика не захотела называть имя Челля Рингхольма. Похоже, Акселя удовлетворило ее объяснение.

— Да, вы правы… В то время я находился в немецком плену.

Аксель опять напрягся и как-то съежился; у Эрики возникло ощущение, будто память о лагере вызвала у него непроизвольное сокращение мышц.

— И вы никогда его не встречали?

— Нет. Когда я вернулся, его уже здесь не было.

— А когда вы вернулись?

— В июне сорок пятого. С «белыми автобусами».

— «Белыми автобусами»? — Эрике смутно вспомнились лекции по новейшей истории, но единственное, что предложила память, — имя. — Фольке Бернадотт?

— Да, это была акция в режиссуре Фольке Бернадотта. Он организовал эвакуацию скандинавов из немецких концлагерей. На крышах и на бортах белых автобусов были намалеваны красные кресты, чтобы их не приняли за военный транспорт.

— Я не поняла: как эти автобусы могли принять за военный транспорт? Ведь война к тому времени уже кончилась?

Аксель улыбнулся ее неосведомленности.

— Первые «белые автобусы» появились в марте и апреле, в результате переговоров с немцами. Пятнадцать тысяч пленников привезли в Швецию. После окончания войны настала очередь еще десяти тысяч — в мае и июне. Я попал в самую последнюю группу.

Аксель сухо перечислял факты, но за безразличным тоном угадывался весь пережитый им ужас.

— А Ханс Улавсен исчез в июне сорок пятого года. По-видимому, непосредственно перед вашим возвращением.

— Да. Речь идет о нескольких днях, не более. Но… вряд ли стоит полагаться на мою память того периода. Я был… не в лучшем состоянии.

— Я понимаю. — Эрика потупила глаза, прекрасно сознавая, что вряд ли может понять человека, пережившего немецкий концлагерь. — Может быть, ваш брат что-то о нем говорил? — решилась она спросить после паузы. — Что-то, что задержалось в памяти? У меня, собственно, нет никаких конкретных данных, только ощущение, что Эрик и его друзья были тесно связаны с норвежцем.

Аксель долго смотрел в окно пустыми глазами — ей показалось, он и в самом деле пытается что-то припомнить.

— Смутно… очень смутно вспоминаю, что-то говорили про… норвежца и вашу мать. Может такое быть? Надеюсь, вы не обидитесь…

— Ну что вы! — Эрика словно отмахнулась от невидимого комара. — С тех пор прошло столько времени. К тому же я об этом слышала.

— Смотрите-ка, значит, память живет по каким-то своим законам… Я даже предположить не мог, что сумею что-то вспомнить. Сейчас я почти уверен — да, Эрик рассказывал мне, что у вашей матери с норвежцем было нечто вроде романа.

— А как она восприняла его внезапный отъезд? Может быть, вы…

— Боюсь, не отвечу на этот вопрос. Она, конечно, была не в себе, особенно после гибели ее отца, а вашего деда… И очень быстро уехала — поступила, по-моему, в школу домоводства или что-то в этом роде. А потом я ее уже почти и не видел. Она вернулась в Фьельбаку года через два, но я к тому времени уже начал работать за границей и дома почти не бывал. И, насколько я помню, с Эриком она тоже если и встречалась, то не часто. В этом нет ничего необычного — так бывает. Когда начинается взрослая жизнь, друзья детства отдаляются друг от друга… — Он опять уставился в окно.

— Это верно. — Эрика не могла скрыть разочарования: и Аксель ничего не знает про Ханса. — И никто никогда не говорил, куда он мог податься? Может быть, он хоть с Эриком поделился?

Аксель сочувственно покачал головой.

— Мне очень жаль. Поймите, я очень хотел бы вам помочь, но когда я вернулся, то был не в том состоянии, чтобы интересоваться чем-то. А потом появились другие дела. Но ведь, наверное, можно попробовать отыскать его через государственные учреждения? Архивы, регистры народонаселения, налоговое управление?

Он встал. Эрика поняла намек.

— Это будет следующий шаг. — Она тоже поднялась с дивана. — Если повезет, найдется что-то…

— Искренне желаю вам успеха. — Он взял ее руку и прикрыл ладонью. — Я, может быть, как никто другой, знаю, как важно… как важно разобраться с прошлым, чтобы суметь дальше жить в настоящем.

Эрика грустно улыбнулась — Аксель хотел ее утешить. Он пошел открыть ей дверь и, взявшись за ручку, остановился.

— А как с медалью? Удалось что-то узнать?

— К сожалению, нет. — Это предприятие с каждой минутой казалось Эрике все более безнадежным. — Поговорила с экспертом в Гётеборге, но он говорит, что орден слишком распространенный, чтобы можно было вычислить владельца.

— Вот как… Мне очень, очень жаль, что я не могу вам помочь.

— Ну что вы! Это был, так сказать, выстрел вслепую: повезет — так повезет, нет — значит, нет.

Эрика пошла по усыпанной гравием дорожке и не удержалась — оглянулась. Аксель стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Ей было очень жаль его — такая судьба… Но кое-что из сказанного Акселем натолкнуло ее еще на одну мысль.

Эрика быстрым шагом направилась в Фьельбаку.

Челль не сразу решился постучать. Странно — он стоял перед дверью отцовской квартиры и опять чувствовал себя маленьким испуганным мальчиком. Память упорно возвращала его к массивным тюремным воротам, где он стоял, вцепившись в руку матери, со смешанным чувством надежды и страха. Поначалу, пожалуй, надежды было больше. Ему не хватало отца. Он тосковал по тем коротким мгновениям, когда тот возвращался, подбрасывал его в воздух, как они гуляли по лесу и отец рассказывал о грибах, кустах и деревьях. Но по вечерам он, уже лежа в кроватке, зажимал уши подушкой, чтобы не слышать звуков бесконечной, не имеющей начала и оттого не имеющей конца родительской ссоры. Отец с матерью всегда начинали с того места, на котором остановились в прошлый раз. Проходила вечность, Франц возвращался после очередной отсидки, и все начиналось сначала — крики, удары, удары, крики, — и так до тех пор, пока не являлась полиция и отец исчезал.

И с годами надежда уступила место страху. А страх постепенно перешел в ненависть. В какой-то степени Челлю было бы, наверное, легче, если бы не эти воспоминания о лесных прогулках. Потому что топливом, никогда не истощающимся топливом его ненависти был один-единственный вопрос: как мог отец раз за разом бросать их? Как он мог предпочесть единственному сыну серый и холодный мир тюрьмы? Челль видел, как после каждого заключения в глазах отца что-то меняется, они становятся все более равнодушными и колючими.

Он собрался с духом и решительно постучал, злясь на самого себя — с чего это он дал волю воспоминаниям?

— Я знаю, что ты дома, открывай! — крикнул он и прислушался.

Звук поднимаемой цепочки, клацанье замков — одного, потом второго.

— От приятелей запираешься? — Он отодвинул отца и прошел в прихожую.

— Что тебе надо?

Вдруг Челль заметил, насколько постарел отец. Совсем старик… ну, положим, куда крепче большинства ровесников. Он их всех переживет.

— Мне нужна кое-какая информация. — Не дожидаясь приглашения, он прошел в гостиную и опустился в кресло.

Франц молча сел напротив.

— Что ты знаешь о человеке по имени Ханс Улавсен?

Старик слегка вздрогнул, но тут же овладел собой и вальяжно откинулся на спинку.

— А что?

— Неважно.

— И ты считаешь, что я стану тебе помогать при такой постановке вопроса?

— Да, считаю. — Челль наклонился вперед и посмотрел в глаза отцу. — Потому что ты у меня в долгу. Потому что, если ты не хочешь, чтобы я плясал на твоей могиле, ты должен использовать каждый шанс, чтобы мне хоть в чем-то помочь.

Ему показалось, что в глазах отца что-то мелькнуло и тут же исчезло. Может быть, ему вспомнился маленький мальчик у него на руках. Или те самые прогулки в лесу. Мелькнуло и исчезло… Не задержалось.

— Ханс Улавсен, участник норвежского Сопротивления, появился в Фьельбаке в сорок четвертом году… да, в сорок четвертом. Ему тогда было семнадцать лет. Через год он уехал. Вот и все, что мне известно.

— Перестань. — Челль, брезгливо поморщившись, вновь откинулся на спинку. — Мне прекрасно известно, что вы были все вместе — норвежец, ты, Эльси Мустрём, Бритта Юханссон, Эрик Франкель. И вот теперь двоих из вашей компашки убивают, причем на протяжении двух месяцев. Тебе это не кажется странным?

— А какое отношение к этому имеет норвежец? — Франц словно не слышал его вопроса.

— Вот этого я пока не знаю. Но постараюсь узнать. — Челль пытался совладать с темной волной злобы. — Что еще ты о нем знаешь? Расскажи, как вы проводили время, расскажи, как он уехал, — все, что вспомнишь.

Франц вздохнул. Выражение лица у него сделалось отсутствующим, словно бы он и в самом деле пытался что-то припомнить.

— Тебе, значит, важны детали… Ну хорошо. Посмотрим, что мне удастся вспомнить… Он жил у родителей Эльси… собственно, отец Эльси и привез его на своей барже.

— Это я уже знаю… Дальше что?

— Отец Эльси нашел ему работу на каботажном баркасе, но почти все свободное время он проводил с нами. Мы, конечно, были на пару лет помоложе, но ему это, похоже, не мешало. Ему с нами было хорошо… Особенно с некоторыми из нас.

Челль, зная, что отец имеет в виду, удивился горечи, прозвучавшей в его голосе, — через шестьдесят лет!

— Например, с Эльси, — сухо сказал он.

— А ты-то откуда знаешь? — Франц был удивлен не меньше: он и сейчас ощутил укол ревности.

— Знаю… Продолжай.

— Да… с Эльси. И раз уж ты знаешь, то наверняка поймешь, что мне это было не особенно по душе.

— А вот этого я не знал.

— Что было, то было. Мне очень нравилась Эльси. Но она выбрала его. И самое забавное, что Бритта была влюблена в меня, но я не обращал на нее внимания. Конечно, я мог бы с ней переспать. Но что-то мне подсказывало, что хлопот потом не оберешься, так что я предпочел воздержаться.

— Очень деликатно с твоей стороны. — Челль не удержался от иронии. — И что было потом?

— А что потом?.. Древняя как мир история: он наобещал ей с три короба и смылся в Норвегию, якобы искать семью. Найду, дескать, семью и вернусь. До сих пор возвращается. — Франц криво усмехнулся.

— Ты хочешь сказать, что Ханс обманул Эльси?

— Честно говоря, Челль, не знаю. Не знаю… Не забывай — дело было шестьдесят лет назад, и мы были совсем детьми. Может, он и в самом деле собирался вернуться, но помешали обстоятельства. А может, и с самого начала решил не возвращаться. Кто его знает? — Франц пожал плечами. — Но твердо знаю одно: он всем нам обещал вернуться, как только найдет свою семью. И знаешь, я почти о нем и не вспоминал. Эльси — да, Эльси очень тяжело перенесла эту историю. Мать постаралась поскорее пристроить ее в какое-то училище. А что было дальше — откуда мне знать: я уехал из Фьельбаки… Да ты и сам знаешь, что было дальше.

— Уж это-то я знаю, — мрачно сказал Челль. Ему опять представились серые тюремные ворота.

— Не понимаю, какой интерес может это представлять для тебя. Приехал и приехал, потом исчез — и все. И никто из нас о нем после этого слыхом не слыхивал. Что здесь интересного для тебя?

— Я уже сказал, что это тебя не касается, — грубо ответил Челль. — Но можешь быть уверен, что, если в этой истории что-то есть, я дойду до самого дна.

— Не сомневаюсь, Челль, — устало кивнул Франц. — Ни минуты не сомневаюсь.

Челль посмотрел на руку отца, бессильно лежащую на подлокотнике кресла, — руку глубокого старика. Морщинистую, жилистую, с возрастными пигментными пятнами. Та рука, за которую он держался, гуляя в лесу, была совсем другой — гладкой, сильной, теплой, надежной.

— Похоже, будет грибной год, — услышал он собственный голос и, заметив удивление Франца, удивился сам — зачем он это сказал?

— Скорее всего, да, Челль. Год, похоже, будет грибной.

Он паковал вещи с военной тщательностью, выработанной за многие годы непрерывных разъездов. Все должно быть предусмотрено. Небрежно уложенные брюки — лишние полчаса у сверхпортативной гостиничной гладильной доски. Ненадежно закрученный колпачок на тюбике зубной пасты — катастрофа. Все должно быть пригнано и уложено безупречно.

Аксель присел на постель рядом с большим чемоданом. В детстве это была его комната, но он многое здесь поменял. Моделям аэропланов и журналов с комиксами вряд ли было место в комнате взрослого, занятого серьезной работой мужчины. Интересно, вернется ли он сюда когда-нибудь… Последние недели дались ему нелегко, лучше бы не возвращаться, но почему-то у него было чувство, что это его долг — вернуться.

Он встал и пошел в спальню Эрика — последнюю комнату в длинном коридоре на втором этаже. Присел на кровать брата и невольно улыбнулся. Спальня была набита книгами — а как же иначе? Полки прогибались под тяжестью книг, мало этого, книги лежали штабелями и на полу. Ко многим были прилеплены цветные листочки. Эрик… ему никогда не надоедали его книги, факты, даты и та виртуальная действительность, которая в них заключалась. В каком-то смысле ему было легче жить. Эту действительность можно было прочитать — черным по белому. Никаких серых зон, никаких ускользающих то ли фактов, то ли обманок, никакой моральной двусмысленности — ничего из того, с чем Аксель сталкивался ежедневно. Конкретные факты. Битва при Гастингсе — 1066 год. Наполеон умер в 1821 году. Капитуляция Германии — 9 мая 1945 года. Аксель взял книгу, так и оставшуюся лежать на кровати, — видимо, последнюю, которую Эрик читал. Толстенный том о восстановлении Германии после войны. Эрик знал про это все. Шестьдесят лет жизни он посвятил изучению войны и ее последствий. А главным образом — изучению самого себя. Жизнь Акселя, жизнь самого Эрика — холодный и на первый взгляд сухой анализ. Но Аксель-то знал, скольких эмоциональных кризисов это стоило брату, какие страсти кипели за его сухими выкладками…

Он вытер неожиданно набежавшую слезу. Здесь, в мире Эрика, все было не так прозрачно и ясно, как ему, Акселю, того бы хотелось. Вся жизнь Акселя была построена на отрицании двусмысленности. Он выстроил жизнь вокруг двух понятий — «правильно» и «неправильно». Он исходил из того, что имеет право и может указать, к каком лагерю принадлежит тот или иной человек: к «правильному» или к «неправильному». Может быть, у него и было такое право, но теперь он понимал, что именно Эрик, уединившийся в своем бесшумном книжном мире, знал о том, что правильно, а что неправильно, гораздо больше, чем он, старший брат.

Теперь Аксель понимал. А скорее всего, понимал это всегда. И чувствовал, что попытки выйти из серой зоны между добром и злом для его брата гораздо трудней, чем для него самого.

Но Эрик боролся. Почти шестьдесят лет Аксель возвращался из поездок и рассказывал брату о своих подвигах и о подвигах товарищей — во имя торжества добра. Он убеждал Эрика, что они и есть те, кто сражается за победу справедливости. Эрик молча слушал. Иногда бросал на него характерный взгляд — то ли любовный, то ли сочувствующий. Он не хотел разрушать убежденность Акселя. И только сейчас Аксель осознал, что в глубине души всегда знал: он обманывал не Эрика. Он обманывал самого себя.

И в этой лжи он должен жить дальше. Назад — к тяжелой, выматывающей работе, которая должна продолжаться, чего бы это ни стоило. Не снижать темпа — скоро уже не останется в мире тех, кто помнит, и тех, кто заслужил наказание. Скоро останутся только учебники истории, в которых можно будет прочитать свидетельства о том, что было. Все зависит от того, кем будут написаны эти учебники…

Он встал, оглядел последний раз комнату и тихо вышел. Много еще надо упаковать.

Она уже очень давно не была на могиле родителей матери. Аксель, хоть и не прямо, напомнил ей об этом, и она решила по дороге домой зайти на кладбище. Эрика открыла калитку, и под ногами сразу захрустел мелкий, тщательно отсортированный гравий.

Сначала она остановилась у могилы родителей, присела на корточки, вырвала пробившиеся сорняки. В следующий раз надо прийти с цветами. Долго смотрела на гравировку на камне. Эльси Фальк. Ей надо было так о многом ее спросить, эту Эльси Фальк, свою мать. Если бы не автокатастрофа четыре года назад… Сейчас она могла бы говорить с ней прямо, без обиняков, потребовать, чтобы мать объяснила ей, почему стала такой, какой стала. Как и многие дети, Эрика в детстве обвиняла саму себя, да и когда повзрослела — тоже. Ей казалось, в ней что-то не так — иначе как объяснить холодность матери? Почему мать никогда не говорит с ней по душам? Почему никогда, ни разу не скажет, что любит ее? Долго Эрика не могла избавиться от чувства собственной неполноценности, даже несмотря на то что отец, Туре, уделял им с Анной много внимания и времени. Он по-настоящему любил дочерей, всегда их выслушивал, всегда был готов ласково подуть на содранные коленки, и его объятия всегда были для них открыты. Но этого было мало. Мать… она не только не прикасалась к ним, она на них почти даже и не смотрела.

Именно поэтому то, что она постепенно узнавала о матери, и произвело на Эрику такое ошеломляющее впечатление. Как могла эта спокойная, ласковая, теплая и нежная девочка превратиться в холодную, безразличную женщину, для которой даже ее собственные дети были чужими?

Она потрогала надпись. Эльси Фальк…

— Что с тобой случилось, мама? — прошептала она.

У нее вдруг перехватило горло. Эрика с трудом проглотила комок и встала. Она обязательно должна все узнать. Понять, что произошло. Что-то было, что-то было… но это «что-то» все время ускользало. Но она найдет ответ. Обязательно найдет.

Эрика посмотрела в последний раз на надгробный камень родителей и прошла на несколько метров дальше — там были похоронены ее бабушка с дедушкой, Элуф и Хильма Мустрём. Она никогда их не видела. Трагедия, унесшая жизнь деда, произошла задолго до ее рождения, а бабушка пережила его на десять лет. Эльси о них никогда не говорила, но сейчас, когда Эрика начала задавать вопросы, все в один голос твердили, какие замечательные люди были Элуф и Хильма. Эрике это было очень приятно. Она опять присела на корточки и долго смотрела на надгробный камень. Даже попробовала поворожить немного — а вдруг камень заговорит? Но камень молчал. Придется искать ответы в другом месте.

Чтобы сократить путь домой, она решила пойти по тропинке, которая вела к пасторской конторе и зданию церковной общины, красиво расположенному на холме. У самого подножия взгляд ее упал на крупный, заросший мхом надгробный камень, поставленный немного на отшибе, прямо у скалы, ограничивающей небольшой погост. Она начала было уже подниматься, но вдруг резко, как вкопанная, остановилась, попятилась и долго смотрела с бьющимся сердцем на большой серый камень. В голове лихорадочно кружились обрывки фраз и фактов. Она прищурилась, подошла к камню совсем близко и, водя пальцем, прочитала мелкую надпись, словно хотела убедиться, что органы чувств не сыграли с ней злую шутку.

И все встало на свои места, ей показалось даже, что в голове послышался щелчок, какой бывает, когда правильно вставляешь элемент пазла. Конечно! Теперь она знала, что произошло. Может быть, и не все, но… Эрика достала мобильник и дрожащим пальцем вызвала номер Патрика. Теперь очередь за ним.

Дочери только что ушли — замечательные, преданные, благословенные дочери. На него каждый раз накатывала горячая волна нежности, когда он встречался с ними взглядом. Такие разные и такие похожие. И во всех трех он видел Бритту. У Анны-Греты нос Бритты, у Биргитты — глаза, а у младшей, Маргареты, точно такие же ямочки на щеках, когда она улыбается.

Герман опустил веки, чтобы удержать слезы. Он уже был не в силах плакать. Но как только он закрывал глаза, ему тут же виделась Бритта — такая, какой он нашел ее тогда. С подушкой на лице. Ему не надо было поднимать подушку — он и так знал. Но все равно поднял. Хотел убедиться… хотел посмотреть, во что обошелся ему один-единственный непродуманный поступок. Но он все понял, как только перешагнул дверь спальни. Как только увидел ее — неподвижную, с подушкой на лице.

И в тот самый момент, когда он поднял подушку, он перестал жить. В тот самый миг умер и он, Герман Юханссон. Единственное, что он сделал, уже будучи мертвым, — лег рядом с ней, обнял и прижал к себе. И если бы он мог что-то решать, он так бы и лежал рядом с ней, обнимая остывающее тело и вспоминая всю их долгую жизнь.

Почти не мигая, он смотрел в потолок. Тот летний день, когда они на плоскодонке плыли в Валё… Девочки, Бритта на носу с поднятым к солнцу лицом. Ее длинные красивые ноги, распущенные светлые волосы. Вот она поворачивается к нему и счастливо улыбается. Он, стоя у руля, улыбается ей в ответ и чувствует себя самым богатым человеком в мире…

И тот день, когда она в первый раз поведала ему свою тайну. Зимний день, уже темнело, девочки еще были в школе. Бритта попросила его сесть… «Мне надо с тобой поговорить», — сказала она. У него зашлось сердце — первая мысль была, что она нашла другого и решила его оставить. И все, что она ему тогда сказала, он воспринял чуть ли не с облегчением. Они проговорили довольно долго и, когда настал час забирать девочек из школы, пришли к решению: никогда и ни словом об этом не упоминать. Что произошло, то произошло. Он не стал смотреть на нее по-другому, и чувства его к ней не изменились. Спокойные дни, полные ласки и понимания, горячие ночи — все это на одной чаше весов, а на другой… Нет, ничто не могло замутить их счастливого существования. И они решили тогда — никогда больше этой темы не касаться.

Но болезнь все изменила. Она пронеслась в ее душе, как смерч, и вырвала с корнями все, что они так терпеливо выращивали год за годом, десятилетие за десятилетием. И он не смог устоять перед этим бешено крутящимся смерчем. Он сделал ошибку. Всего одну ошибку. Одну, но решающую. Позвонил по телефону. Как можно было быть таким наивным? С чего он решил, что пора? Конечно, он видел, как страдает Бритта, — все, что было спрятано в самых дальних уголках ее постепенно тающего мозга, с каждым днем болело все сильнее. Решил, что настал час, что бороться дальше бессмысленно. Что Бритта, может быть, наконец обретет покой… С таким же успехом он мог сам задушить ее подушкой. Он знал это, и боль была невыносимой.

Герман осторожно зажмурился, с ужасом ожидая, что увидит перед собой мертвые глаза Бритты, но на этот раз видение его миновало. Он увидел живую, счастливую Бритту. Усталую, бледную, но живую и счастливую, с Анной-Гретой на руках. Она подняла руку и помахала ему.

И он, благодарно улыбаясь, пошел ей навстречу.

Патрик тупо уставился на телефонную трубку. Неужели Эрика права? Звучит совершенно невероятно, но… логично. Он тяжело вздохнул, вообразив дальнейшее развитие событий.

— Пошли, старушка, покатаемся! — Он поймал Майю на руки. — Маму захватим по дороге.

Через несколько минут он остановил машину у кладбищенской калитки. Эрика ждала их там, чуть не подпрыгивая от нетерпения. Это было заразительно, и Патрику пришлось несколько раз напомнить себе не давить так яростно на педаль газа. Вообще говоря, в душе он был лихачом, но когда с ним была Майя, вел машину подчеркнуто осторожно.

— Говорить буду я, хорошо? — Они остановились у отдела полиции. — Тебя я захватил только потому, что не в состоянии тебя переспорить, но он мой шеф, и мне приходилось бывать в подобных переделках и раньше.

Эрика кивнула без особого энтузиазма, если вообще слышала его слова — она как раз в этот момент выковыривала Майю из машины.

— А может быть, погуляете, пока я в отделе? Ты же терпеть не можешь, когда я беру Майю на службу… — поддразнил ее Патрик и получил в награду свирепый взгляд.

— Ее первый рабочий день в полиции особого вреда не нанес, — сказала Эрика. — Тем более ты понимаешь, насколько мне важно, чтобы вопрос решился поскорее.

— Смотрите-ка, кто к нам пришел! — просияла Анника.

Майя ее узнала и расплылась в улыбке.

— Нам надо поговорить с Бертилем. Он на месте?

— У себя, — кивнула Анника и вопросительно посмотрела на Патрика, хотела что-то сказать, но промолчала.

Патрик решительным шагом направился к кабинету Мельберга. Эрика с Майей на руках еле за ним поспевала.

— Хедстрём! Какого черта ты здесь делаешь? Да еще всю семью приволок! — Мельберг с суровым выражением лица встал с кресла.

— Мы должны решить с тобой один вопрос. — Патрик без приглашения уселся на стул для посетителей.

Майя и Эрнст уставились друг на друга с нескрываемым восторгом, и девочка тут же сделала попытку слезть с маминых рук.

— А как он с детьми? — спросила Эрика, с трудом удерживая дочку.

— Откуда мне знать? — строго буркнул Мельберг, но не выдержал и улыбнулся. — Это самый добрый пес в мире. Мухи не обидит.

В голосе его прозвучала чуть ли не отцовская гордость. Патрик с трудом скрыл улыбку: с Мельбергом что-то происходит.

Эрика осторожно опустила Майю на пол, и пес немедленно лизнул ее в нос. У Майи от счастья, изрядно, впрочем, приправленного страхом, округлились глаза.

— Так что тебе надо? — Мельберг продолжал выдерживать суровый тон, несмотря на то что ему очень хотелось узнать причину столь необычного посещения.

— Я хочу, чтобы ты запросил ордер на эксгумацию.

Мельберг поперхнулся, закашлялся и уставился на Патрика, как на сумасшедшего.

— Эксгумацию?! Ты что, парень, рехнулся? — наконец сумел выговорить он. — Я всегда говорил — эти родительские отпуска для отцов до добра не доведут. Эксгумация! Ты что, не знаешь, насколько это крайняя и к тому же необычная мера? У нас и так за последние годы было две, и запроси я третью, они объявят меня идиотом и посадят в сумасшедший дом! И кстати, кого это ты собрался выкапывать?

— Борца норвежского Сопротивления, бесследно исчезнувшего в сорок пятом году, — спокойно и четко, как на экзамене, доложила Эрика.

Она в этот момент сидела на корточках и почесывала Эрнста за ухом. Пес томно прикрыл глаза и просто млел от удовольствия, а если ей случалось замешкаться, требовательно подталкивал руку мокрым носом.

— Простите? — Мельберг, очевидно, решил, что ослышался.

Эрика терпеливо пересказала все, что ей удалось узнать о «банде четверых» и примкнувшем к ним норвежце, а также о его неожиданном и загадочном исчезновении.

— А почему вы решили, что он не остался в Швеции? Вы проверяли архивы гражданского состояния? И в Швеции, и в Норвегии?

Мельберг просто сочился скепсисом.

Эрика выпрямилась, отодвинула второй стул и села, глядя на Мельберга так, как будто одной силой воли хотела заставить того принять ее слова всерьез. На этот раз она изложила все подробности и под конец — главный козырь. Слова Германа Юханссона: дескать, Пауль Хеккель и Фридрих Хюк могли бы ответить на твой вопрос.

— И знаете, когда он назвал эти имена, они показались мне знакомыми, хотя я и сейчас готова поклясться, что никто и никогда при мне их не произносил. Это было загадочно и неприятно… до сегодняшнего дня. Я была на кладбище, навестила родителей и бабушку с дедушкой и увидела…

— Что вы увидели?

Эрика сделала предостерегающий жест ладонью — подождите, сейчас дойдем и до этого.

— На кладбище в Фьельбаке есть одна могила. Она еще со времен Первой мировой, там похоронены десять немецких солдат. Семеро из них опознаны, а трое так и остались безымянными…

— Ты забыла рассказать об исчерканном блокноте, — напомнил Патрик, который с удовольствием предоставил жене доказывать Мельбергу, что они не сошли с ума, а если и сошли, то не совсем. Самую малость. Настоящий мужчина должен знать, когда надо отступить в сторону.

— Да, ты прав… Это еще один элемент пазла… — Эрика рассказала о блокноте Эрика Франкеля, который видела на фотографии с места преступления. — Там несколько раз было написано: «Ignoto militi».

— А где это вы видели фотографии с места преступления? — Мельберг грозно сверкнул глазом на Патрика.

— Потом разберемся, — нетерпеливо сказал Патрик, — а сейчас слушай, что она говорит.

Мельберг что-то буркнул себе под нос, но ничего не добавил и повернулся к Эрике.

— Он несколько раз написал: «Ignoto militi», «Ignoto militi…» Это надпись на Триумфальной арке в Париже, она означает «Неизвестному солдату».

Мельберг по-прежнему недоуменно смотрел на Эрику, и она, помогая себе жестами, продолжила:

— И это застряло у меня в голове. — Она показала пальцем, где именно в голове это застряло. — Итак, у нас есть норвежец, который внезапно исчезает в сорок пятом году и ни одна душа не знает, куда он подевался. У нас есть блокнот Эрика Франкеля — «Ignoto militi». Вы помните, Бритта лепетала что-то о «старых костях». Наконец, у нас есть имена, названные Германом. И полчаса назад, на кладбище, меня осенило. Я вспомнила, откуда мне знакомы эти имена, хотя, повторяю, никто при мне их вслух не произносил. Они высечены на братской могиле немецких солдат времен Первой мировой… — Эрика остановилась перевести дыхание и поймала на себе изумленный взгляд Мельберга.

— То есть Пауль Хеккель и Фридрих Хюк? Значит, это имена немецких солдат в братской могиле?

— Да. — Эрика лихорадочно размышляла, какие еще аргументы могут воздействовать на Мельберга, но он опередил ее.

— И значит, вы утверждаете, что…

Она глубоко вдохнула и оглянулась на Патрика.

— Я утверждаю, что в могиле с большой долей вероятности тайно захоронен еще один труп — борца норвежского Сопротивления Ханса Улавсена. И я еще точно не знаю почему, но почти уверена, что это и есть ключ к убийству Эрика Франкеля и Бритты Юханссон.

В комнате повисло молчание. Ни единого звука, кроме поочередного повизгивания забывших про все на свете Майи и Эрнста.

— Знаю, все это выглядит историей из плохого детектива, — тихо сказал наконец Патрик. — Мы с Эрикой прокрутили все варианты… Она вполне может быть права. Не могу предложить прямых доказательств, но косвенных — хоть отбавляй. И в чем она уж точно права — два убийства, которые на нас висят, наверняка как-то связаны с этим тайным захоронением. Не спрашивай, почему связаны. И не спрашивай, как связаны. Не знаю. Но мы обязаны выяснить, кто на самом деле лежит в этой могиле, и если это и в самом деле норвежец, то как он умер и как туда попал.

Мельберг довольно долго молчал, потом сцепил руки, положил их на стол и вздохнул.

— Сумасшествие заразительно, что бы там ни говорили доктора. Полная нелепица, но… Не могу обещать. Прокурор подпрыгнет до потолка — гарантирую. Но попробую… попробую. Все, что могу обещать, — попробовать.

— А мы больше ни о чем и не просим. — Эрика была готова броситься Мельбергу на шею.

— Спокойно, спокойно… Никто не сказал, что мне это удастся. А сейчас мне хотелось бы немного поработать.

— Нас уже нет, — весело отрапортовал Патрик и вскочил со стула. — Только сообщи, как и что.

Мельберг молча помахал рукой — идите, мол, не мешайте. Посидел немного, собираясь с духом, и поднял трубку.

~~~

Фьельбака, 1945 год

Он жил у них уже полгода, и три месяца, как все знали, что они с Эльси влюблены друг в друга. И тут грянула катастрофа. Когда они пришли, Эльси поливала цветы на веранде. По их мрачным лицам она сразу все поняла. За спиной мать гремела посудой в кухне, и Эльси сразу захотелось броситься к ней, схватить и увести куда-нибудь, только бы ей не слышать. Но в ту же секунду она сообразила, что это бессмысленно. На онемевших ногах она подошла к двери и впустила этих троих — знакомых рыбаков из Фьельбаки.

— Хильма дома? — спросил старший, капитан рыболовецкого баркаса.

Эльси машинально кивнула. Они прошли в кухню. Хильма повернулась, увидела их лица и уронила тарелку на пол. Тарелка разбилась, и осколки разлетелись по всей кухне.

— Нет, — сказала она, — нет. Боже мой, нет, нет!..

Эльси еле успела подхватить ее — мать покачнулась и чуть не упала. Она с трудом подтащила Хильму к стулу и кое-как усадила. Сердце билось так, что едва не выскакивало из груди. Рыбаки переминались с ноги на ногу, вертя в руках фуражки.

— Это мина, Хильма, — прервал наконец молчание капитан. — Немецкая мина. Мы все видели, поспешили на помощь… но ничего уже сделать было нельзя.

— О боже, боже… — Хильма очнулась. — А остальные?

— Все погибли, — сказал капитан и с трудом сглотнул. — От баржи остались одни щепки… Мы долго искали, но никого не нашли. Только парнишку Оскарссона, но и он был уже мертвый.

По щекам Хильмы бежали слезы, и она впилась ногтями в ладони, чтобы не закричать. Эльси еле сдерживала плач — она понимала, что не имеет права терять самообладание. Боялась, что мать не вынесет горя. А она сама — как она сможет жить без отца? Без его ласковых слов, без его постоянной готовности помочь и защитить? Как они смогут жить?

В дверь осторожно постучали, и вошел Ханс.

— Я видел… Думал, что…

Боится побеспокоить, подумала Эльси. Ей стало немного легче — у нее есть Ханс.

— Папина баржа налетела на мину… — хрипло сказала она. — Никто не спасся…

Ханс опустил голову. Потом решительно подошел к шкафу, где Элуф держал крепкие напитки, достал бутылку и налил шесть рюмок.

— Думаю, всем надо выпить, — сказал он на своем певучем норвежском, который с каждым месяцем становился все больше похожим на шведский.

Все, кроме Хильмы, подняли рюмки. Эльси подошла к матери и вложила рюмку ей в руку.

— Выпей, мамочка.

Хильма послушалась и, морщась, выпила водку одним глотком. Эльси благодарно посмотрела на Ханса.

В дверь опять постучали, потом еще раз. Приходили женщины — жены тех, кто, так же как Элуф, каждый день рисковал жизнью, выходя в кишащее минами море. Они понимали, что сейчас чувствует Хильма и что они ей нужны. Они приходили с едой, с питьем, накрывали ловкими руками стол, говорили слова утешения… На все воля Божья. И это помогало. Не очень, но помогало. Они знали, что в любой день их может постичь та же беда, и тогда уже им нужны будут слова утешения, поэтому они умели находить эти слова.

Вечером измотанная Хильма уснула. Эльси лежала в постели, смотрела в потолок и никак не могла поверить в то, что случилось. Перед ней стояло лицо отца. Он всегда находился рядом, она была его любимицей. Он знал, что происходит у нее с Хансом, но не вмешивался. Ханс с каждым днем нравился ему все больше, и, может быть, отец подумывал, что неплохо бы иметь такого зятя. И у них пока все ограничивалось тайными поцелуями и объятиями — ничего такого, из-за чего ей стыдно было бы смотреть родителям в глаза.

А сейчас это уже не важно. Боль утраты была такой, что Эльси просто не могла перенести ее в одиночестве. Она опустила ноги и несколько минут сидела на постели в нерешительности. Потом медленно спустилась по лестнице, заглянула в приоткрытую дверь родительской спальни. Сердце кольнула жалость — мать выглядела такой маленькой и беспомощной, но она, по крайней мере, спала.

Наружная дверь скрипнула. На дворе было холодно — ледяные каменные ступени обожгли босые ноги. Эльси быстро сбежала с крыльца и остановилась перед пристройкой.

Он открыл дверь сразу. Молча отошел в сторону и пропустил ее в комнату. Она посмотрела на него и взяла за руку.

~~~

После разговора с отцом Челль никак не мог успокоиться. Все эти годы ему удавалось сохранять равновесие. Это было довольно легко — видеть в отце только отрицательные стороны, отвергать даже мысль о прощении человека, лишившего его детства. Однако сейчас ему пришло в голову, что, может быть, не все так однозначно и не стоит делить мир на черное и белое. Но он тут же отогнал эту мысль. Так легче. Когда начинаешь вникать в нюансы, все усложняется и не так легко отличить добро от зла. Но добро есть добро, а зло есть зло. Однако Франц сегодня выглядел таким старым, таким уставшим — и, наверное, впервые в жизни Челль осознал, что отец не вечен. Придет час, он умрет, и ненавидеть будет некого. И тогда он будет вынужден сам посмотреть на себя в зеркало. В глубине души Челль понимал, что ненависть его пылает с такой силой потому, что у него всегда есть возможность сделать шаг к примирению. И то, что он может сделать такой шаг, но не делает, давало ему странное ощущение власти. А когда отец умрет, такой возможности не будет. Останется только ненависть… к кому? К мертвецу?

Он взял телефонную трубку и заметил, что у него дрожат руки. Конечно, Эрика обещала навести справки в государственных архивах, но он не привык полагаться на кого-то. Лучше проверить все самому.

Через час, после пяти долгих телефонных разговоров, Челль вынужден был признать, что далеко не продвинулся. Конечно, трудно найти человека, зная только его довольно обычное имя и примерный возраст. Впрочем, продвинулся или не продвинулся — это как посмотреть. Во всяком случае, он теперь мог с большой, пусть и не стопроцентной вероятностью утверждать, что норвежец в Швеции не задерживался. Оставалась наиболее разумная альтернатива — война кончилась, опасность миновала, и он вернулся на родину.

Челль потянулся за папкой с газетными статьями и хлопнул себя по лбу — он же забыл отправить факс с фотографией Эскилю Хальворсену! Он набрал номер.

— Я пока ничего не нашел! — сказал норвежец вместо приветствия.

Челль поспешил заверить Эскиля, что нисколько его не торопит, а позвонил только, чтобы узнать номер факса.

— Фотография — это хорошо, — одобрил Эскиль Хальворсен. — Вы можете послать факс на кафедру в университете. — И продиктовал номер.

Челль послал статью, где изображение Ханса Улавсена было наиболее четким, и снова уселся за стол. Может быть, Эрика что-то накопала? Он на текущий момент исчерпал все свои ресурсы.

Из задумчивости его вывел телефонный звонок.

— Дедушка пришел! — крикнул Пер.

Карина вышла в прихожую.

— Могу зайти ненадолго?

Карина с беспокойством отметила, что Франц очень плохо выглядит. Не сказать, чтобы она испытывала к нему особо нежные чувства, но то, что он сделал для нее и Пера… Во всяком случае, для него нашлось место в списке людей, которым она была благодарна.

— Заходи. — Карина прошла в кухню, чувствуя на себе его взгляд, и решила ответить на невысказанный вопрос. — Ни капли. С тех пор как ты у нас был — ни капли. Спроси у Пера.

Пер кивнул и уселся за стол напротив деда, глядя на него с нескрываемым обожанием.

— Вот и волосы начали появляться, — весело сказал Франц и погладил внука по голове.

— Да ладно, — смутился Пер и тоже провел рукой по голове.

— Это хорошо… хорошо.

Карина включила кофеварку и бросила на него многозначительный взгляд. Он еле заметно кивнул — да, он помнит. Он не собирается обсуждать с внуком свои политические взгляды.

Карина налила кофе и присела к ним, исподтишка поглядывая на бывшего свекра. Что-то с ним определенно не так. В ее глазах он всегда был образцом силы и энергии, хотя, как она думала, мог бы найти им и лучшее применение. А сейчас он был сам на себя не похож.

— Я открыл счет на имя Пера, — сказал Франц, не глядя ей в глаза. — Он сможет им воспользоваться, когда ему исполнится двадцать пять. Я уже кое-что туда положил.

— Откуда… — начала было Карина, но он предостерегающе поднял руку.

— По некоторым причинам, в которые мне не хотелось бы вдаваться, деньги положены не в шведский банк, а в люксембургский.

Карина не особенно удивилась. Челль не раз говорил, что у отца припрятаны деньги, нажитые преступным путем.

— Но почему именно сейчас?

Франц ответил не сразу.

— Если со мной что-то случится… — произнес он тихо. — Если я… в общем, я так захотел.

Карина промолчала. Подробности ее не интересовали.

— Круто! — заявил Пер, с восхищением глядя на деда. — И сколько я получу?

— Пер! — Карина строго посмотрела на сына.

Тот пожал плечами: а что тут такого?

— Много, — сухо ответил Франц. — Но, хотя счет и заведен на твое имя, я поставил условие. Во-первых — это я уже сказал, — не раньше чем в двадцать пять лет. Во-вторых, чтобы получить деньги, тебе понадобится согласие матери. Пусть она определит, достаточно ли ты созрел, чтобы распорядиться этими деньгами по-умному. Причем это условие действует и после твоего двадцатипятилетия. Ясно?

Пер что-то пробормотал, но протестовать не стал.

Карина не знала, какую линию выбрать. Что-то в голосе Франца, в его повадке беспокоило ее, и в то же время она была ему очень благодарна — за Пера. Ее, в отличие от Челля, совершенно не интересовало, откуда взялись эти деньги. Если они и нажиты нечестным путем, то давным-давно, и сейчас их уже никто не ищет. Если эти деньги как-то помогут Перу в жизни, то…

— А что я скажу Челлю? — спросила она.

Франц в первый раз за все время разговора поднял голову и буквально впился в нее взглядом.

— Челлю ни слова! — резко бросил он. — Только когда Пер получит деньги. И ты, и Пер должны мне это обещать! — Он повернулся к внуку. — Это единственное мое требование — чтобы твой отец ничего не знал, пока не будет поставлен перед свершившимся фактом.

— Ясное дело. Папаше ни слова. — Пер был явно доволен: у него будет своя тайна, которую он может не открывать отцу.

— Тебе наверняка придется понести какое-то наказание за твою идиотскую выходку на той неделе, — гораздо мягче, но медленно и внятно сказал Франц. — А сейчас смотри мне в глаза и слушай. Скорее всего, тебя пошлют в исправительный дом для малолетних преступников. Ты отсидишь там, сколько нужно, и не вздумай что-нибудь выкинуть! Держись подальше от всякой шпаны и не ищи на свою задницу приключений. Понял? Тебе вовсе не нужно повторять мои ошибки. Моя жизнь — сплошное дерьмо, от начала и до конца. Единственное, что хоть что-то значит для меня в жизни, — это ты и твой отец, хотя он в это не верит и никогда не поверит. Но это правда. Поэтому ты сейчас пообещаешь сделать так, как я тебе говорю.

— Да, да. — Пер заерзал на стуле, но видно было, что его проняло. — Обещаю.

Франц замолчал. Он знал по себе, как трудно выбираться из колеи, в которую тебя занесло — случайно или по глупости. Поэтому он ни о чем так не мечтал, как о том, чтобы внук с его помощью сумел найти верную дорогу. Он встал.

— Вот и все, что я хотел сказать. Все реквизиты и прочие данные здесь. — Он положил перед Кариной небольшую стопку бумаг.

— Посиди с нами, — попросила она. Почему-то ей было очень неспокойно.

Он покачал головой:

— Дела.

И пошел к выходу, но у самой двери задержался и тихо сказал:

— Берегите себя.

И у Пера, и у Карины было одно и то же чувство — дед попрощался с ними навсегда.

— Это уже становится дурной привычкой, — проворчал Турбьёрн Рюд.

Он стоял рядом с Патриком и наблюдал за мрачной процедурой. Анна взялась посидеть с Майей, поэтому Эрика тоже пришла на кладбище. Она с трудом скрывала нетерпение.

— Думаю, Мельбергу нелегко было выбить разрешение, — с необычным по отношению к шефу одобрением произнес Патрик.

— Мне говорили, что минут десять прокурор на него просто орал, — сказал Турбьёрн, не отводя глаз от могилы, где криминалисты осторожно снимали слой за слоем.

— Неужели надо раскапывать всю могилу? — Патрика передернуло.

— Если ты прав, то парень, которого ты ищешь, должен лежать сверху. Вряд ли кто-то взял на себя труд разворошить всю могилу и положить его в самый низ. Скорее всего, и гроба нет…

— Когда можно ждать результат насчет причин смерти? — спросила Эрика. — Если мы его, конечно, найдем, — осторожно добавила она, хотя почему-то была совершенно уверена, что эксгумация подтвердит ее догадку.

— Я говорил с Педерсеном, он пообещал дать предварительное заключение послезавтра. В пятницу. Если мы его найдем, он отложит все и займется этим делом завтра же. Но он раз пять повторил — заключение предварительное, и он…

Один из криминалистов выпрямился и помахал рукой.

— Мы что-то нашли! — крикнул он.

Турбьёрн подошел, наклонился к нему, и они с минуту обсуждали что-то шепотом — голова к голове, так что ни слова слышно не было. Потом вернулся к Эрике, которая не решилась подойти поближе.

— Похоже, кого-то закопали совсем близко к поверхности. Без гроба, поэтому мы должны работать осторожно, чтобы не повредить улик. Это займет какое-то время…

Он помолчал и неохотно добавил:

— Похоже, ты права.

Эрика кивнула и с облегчением выдохнула. Краем глаза она заметила Челля — того остановили Мартин с Йостой. Никаких посторонних. Она поспешила к ним.

— Пропустите его, это я ему позвонила.

— Мельберг сказал совершенно ясно — никаких посторонних, особенно журналистов, — проворчал Йоста, положив руку на грудь Челля.

— На мою ответственность, — сказал подошедший Патрик и бросил на Эрику взгляд, который должен был означать: вот видишь, я из-за тебя рискую всей карьерой.

Она кивнула и потащила Челля к могиле.

— Нашли?

— Похоже, да. Похоже, мы нашли Ханса Улавсена.

Некоторое время они смотрели, как криминалисты осторожно освобождают от земли большой бесформенный мешок.

— Значит, он никуда не уезжал из Фьельбаки…

— Нет. Теперь осталось выяснить, что произошло.

— Эрик и Бритта знали, что он здесь лежит.

— И поплатились жизнью. — Эрика потрясла головой, словно рассчитывала, что таким образом все бочонки лото встанут в нужные клетки.

— Но он же пролежал здесь шестьдесят лет! Почему вдруг эта тайна стала такой важной? — задумчиво сказал Челль.

— А вам ничего не удалось узнать у отца?

— Ничего. Либо он не знал, либо не хотел говорить.

— Вы думаете, он мог…

Челль понял ее без продолжения.

— Мой отец способен на что угодно. В этом я ни секунды не сомневался и не сомневаюсь.

— О чем вы? — К ним подошел Патрик.

— О том, что все эти убийства, возможно, совершил мой отец. — Челль произнес эти слова абсолютно спокойно, с такой же интонацией, как сказал бы: «Завтра будет дождь».

Патрика покоробило от такой искренности.

— Вам что-то известно? — спросил он. — У нас были подозрения, но в случае с Эриком у вашего отца алиби.

— Этого я не знал. На всякий случай проверьте еще раз. С его криминальным опытом можно инсценировать какое угодно алиби.

Вообще-то он прав, подумал Патрик и сделал пометку в блокноте — надо будет спросить Мартина, насколько тщательно он проверил алиби Франца.

— А-а-а… четвертая власть получила милостивое разрешение присутствовать. — Подошедший Турбьёрн кивнул Челлю.

— Я здесь не как журналист… у меня личный интерес.

Турбьёрн пожал плечами: ему какое дело? Раз полиция теперь пропускает всех с «личными интересами», пусть стоит.

— Через час закончим, — сказал он. — Педерсен уже бьет копытом.

— Я тоже с ним говорил, — кивнул Патрик.

— Значит, узнаем, что за секреты у этого парня. — Турбьёрн отвернулся и пошел к раскопанной могиле.

— Да… узнаем, что за секреты… — механически повторила Эрика, глядя ему вслед.

Патрик положил руку ей на плечи и привлек к себе.

~~~

Фьельбака, 1945 год

После гибели отца потянулись медленные и мучительные месяцы. Мать по-прежнему занималась домашними делами, выполняла все, что требовалось, но что-то в ней изменилось. Элуф словно унес с собой часть Хильмы, и иной раз Эльси почти не узнавала ее. Хильма была не с ней. Она была с Элуфом в том, ином мире. Получалось так, что Эльси потеряла не только отца, но и мать. Единственное, что спасало от тоски и одиночества, — ночи с Хансом. Каждый вечер, как только мать засыпала, Эльси пробиралась к Хансу в пристройку и попадала в его объятия. Она знала, что этого делать нельзя, что могут быть последствия, которые она даже приблизительно не в состоянии оценить, но это ее не волновало. Она об этом просто не думала. Единственный способ пережить боль — лежать на его руке и чувствовать, как он нежно гладит ее волосы. В такие моменты расколотый мир словно бы вновь собирался в единое целое. Когда они целовались и теперь уже знакомый жар поднимался по всему телу, она не могла понять, почему это грех, почему это неправильно. Это не может быть грехом. Любовь не может быть грехом в мире, который в любой момент способен подорваться на случайной мине.

Ханс и в практическом смысле оказался для них бесценным приобретением. Со смертью отца семья оказалась на грани нищеты, но Ханс теперь работал в две смены и приносил в дом каждую заработанную крону. Иногда Эльси казалось, что мать знает про их ночные встречи, но делает вид, будто ничего не замечает. Семья продолжала существовать во многом благодаря Хансу.

Эльси тихо погладила себя по животу, прислушиваясь к ровному дыханию Ханса. Прошла уже неделя, как она поняла, что неизбежное случилось. Но странно, в ней не было ни раскаяния, ни страха. Это же ребенок Ханса, и этим сказано все. В мире не было никого, кому бы она верила так безгранично и безусловно. Она ему ничего не говорила, но ясно чувствовала, что он будет рад. Все кончится хорошо.

Она зажмурилась, не снимая руку с живота. Где-то там, в глубине, теплится крошечный комочек жизни, зачатой в любви. Любви ее и Ханса. И как это может быть грехом?

Она так и заснула — с рукой на животе и улыбкой на лице.

~~~

После вчерашней эксгумации в отделе воцарилась атмосфера напряженного ожидания. Мельберг ходил по коридорам гордый — ясное дело, он же был главным героем неслыханного следственного успеха. Но никто особенно не обращал на него внимания.

Мартин тоже не мог усидеть на месте от нетерпения. Даже Йоста оживился, вместе со всеми увлеченно выдвигал версии и тут же их опровергал. Хотя никто пока не мог точно определить, как связаны между собой события шестидесятилетней давности и события сегодняшние, все были твердо убеждены, что в следствии произошло то, что они обычно называли прорывом, и решение загадки не за горами.

В дверь постучали. Мартин оторвался от размышлений.

— Не беспокою? — В дверях стояла Паула.

Он молча покачал головой и кивнул на стул.

— И что скажешь?

— Пока не знаю… Скорее бы Педерсен разродился со своим протоколом.

— Ты уверен, что это убийство? — Паула посмотрела на него испытующе.

— А зачем тогда прятать тело?

Собственно, она могла и не задавать этот вопрос. Заключение напрашивалось само собой.

— Ну хорошо. Давай тогда попробуем понять — почему это так важно сейчас? Через шестьдесят лет? Значит, так. Исходим из того, что убийства Эрика и Бритты связаны с убийством этого парня… если, конечно, подтвердится, что это убийство. Но почему эта связь не имела значения раньше? Что подтолкнуло преступников именно сейчас?

— Не знаю… — Мартин вздохнул и произнес дежурную фразу: — Вскрытие покажет.

— А если не покажет?

— Делаем шаг одной ногой, потом другой. Двумя сразу невозможно — свалишься.

— Кстати, насчет шагов, — вспомнила Паула. — Мы в этой суете совсем забыли, что должны взять материал на ДНК. Сегодня уже придут результаты, а у нас не с чем сравнивать.

— Как всегда, ты права. — Мартин быстро поднялся со стула. — Этим надо заняться немедленно.

— Кто первый? Аксель или Франц? Речь шла об этих двоих…

— Франц. — Мартин потянулся за курткой.

Греббестад с окончанием сезона опустел так же, как и Фьельбака. Многие дома были заколочены — мало кто жил здесь круглый год. Мартин поставил машину на крошечной парковке у ресторана «Телеграф» — Франц жил напротив.

— Черт, похоже, нет дома. — Мартин повернулся и пожал плечами. — Придется зайти попозже.

— Погоди-ка… — Паула придержала его за рукав. — Дверь не заперта.

— Но мы не можем…

Однако Мартин явно опоздал с протокольными ограничениями — Паула была уже в прихожей.

— Хелло! Есть здесь кто-нибудь?

Сознавая, что нарушает правила, Мартин двинулся за ней. В кухне и гостиной было пусто.

— Посмотрим в спальне.

В спальне тоже никого не было. Аккуратно застеленная кровать, все прибрано.

— Хватит, — сказал Мартин. — Смываемся, пока никто не накатал жалобу. Мы нарушаем закон о неприкосновенности жилища.

— Подожди… — Паула толкнула последнюю дверь.

И тут они его увидели.

Франц сидел, уронил голову на письменный стол в маленьком кабинете. В затылке на фоне седого ежика чернело большое отверстие, а в руке револьвер, который он так и не успел вынуть изо рта. У Мартина мгновенно отлила кровь от головы, он покачнулся и лишь с большим трудом справился с приступом дурноты.

— Посмотри на его руки, — спокойно произнесла Паула и чуть не силой заставила Мартина подойти к трупу.

На предплечьях Франца были отчетливо видны глубокие, уже начавшие заживать царапины.

В отделе полиции в Танумсхеде в пятницу никто не мог толком сосредоточиться на работе — все ждали предварительного протокола вскрытия. Конечно, всем было ясно, что Бритту, скорее всего, задушил Франц — оставалось получить только технические подтверждения. ДНК, отпечатки пальцев… Мало кто сомневался, что теперь удастся найти и прямую связь с убийством Эрика Франкеля, но все втайне надеялись, что результат судебно-медицинского исследования хоть как-то объяснит мотивы этих убийств.

Наконец раздался звонок. Трубку взял Мартин, попросил послать протокол факсом и пробежал по отделу, приглашая всех собраться на кухне.

— Я получил протокол от Педерсена, — сказал Мартин, делая вид, что не замечает ворчания Мельберга: само собой, документ такой важности должен был принять он, начальник отдела, а не рядовой инспектор. — Поскольку у нас нет ни ДНК, ни зубной карты, он не может с точностью идентифицировать останки. Но возраст совпадает с возрастом Ханса Улавсена. И время убийства… исчезновения Улавсена тоже примерно совпадает, хотя после стольких лет…

— Причина смерти? — Паула даже притопнула от нетерпения.

Мартин сделал театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.

— Педерсен говорит, что обнаружил множественные массивные повреждения. И колотые, и ушибленные — от ударов тупыми предметами или, может быть, ногами. Кто-то испытывал дикую ненависть к Хансу Улавсену. Настоящий припадок бешенства, совершенно неконтролируемой ярости. Детали можете прочитать в протоколе…

— Значит, причина смерти?..

— Трудно сказать, какое именно из повреждений послужило причиной смерти. Многие из них несовместимы с жизнью.

— Держу пари, что это дело рук Рингхольма, — сказал Йоста. — И Эрика, и Бритту убил тоже он. До чего же злобный тип…

Все промолчали — большинство было согласно с этим умозаключением.

— Да, эту версию мы тоже будем разрабатывать, — весомо произнес Мартин. — Конечно, царапины на руках Франца соответствуют тому механизму, который мы предполагаем, но пробы еще не готовы. Для полной уверенности нужно совпадение ДНК Франца и материала из-под ногтей Бритты. Мы также пока не знаем, ему ли принадлежит отпечаток на ее подушке. Так что давайте пока подождем с выводами.

Мартин сам удивился, насколько солидно прозвучало его выступление. Почти как у Патрика. Он покосился на Мельберга — не злится ли тот, что Мартин самовольно выступает в роли руководителя следственной группы. Но шеф, похоже, был вполне удовлетворен, что его никто не нагружает черновой работой. Все равно лавры достанутся ему.

— И что у нас на повестке дня? — Паула не удержалась и одобрительно подмигнула Мартину — дескать, лихо это у тебя вышло.

Мартину было приятно ее молчаливое одобрение. Он до сих пор был в отделе самым младшим, юнгой, он так себя и ощущал, поэтому редко решался высказывать собственное мнение. Но сейчас, когда Патрик в отпуске, у него появился шанс показать, на что он способен.

— Значит, так… По Францу. Ждем ответа из ЦЛК. По убийству Франкеля — поднимаем весь материал с самого начала и смотрим, есть ли какие-то следы Франца в этом деле, которые мы могли прозевать. Этим займется Паула.

Паула кивнула, и Мартин повернулся к Йосте.

— Йоста, ты попробуешь накопать побольше о Хансе Улавсене. Кто он, откуда, что делал в Фьельбаке. Поговори с женой Патрика, Эрикой, она интересуется Хансом по личным причинам и тоже разузнала кое-что. И с сыном Франца, Челлем, этот тоже почему-то интересуется норвежцем. Пусть они расскажут все, что знают. С Эрикой проблем, я думаю, не будет, а на Челля, скорее всего, придется надавить.

Йоста кивнул, хотя и не с таким энтузиазмом, как Паула. Копаться в деле шестидесятилетней давности и скучно, и трудно.

— Ну что ж. — Он испустил свой фирменный вздох. — Улавсен так Улавсен.

Вид у него был такой, будто он добровольно соглашался на многолетнюю пытку.

— Анника, как только придет ответ из ЦЛК, сразу на стол.

— Само собой. — Анника отложила блокнот, в котором делала пометки.

— Ну что же… за дело. — У Мартина загорелось лицо от удовлетворения.

Он впервые в жизни вел планерку и, как ему казалось, справился более чем достойно.

Все поднялись и разошлись по своим кабинетам, размышляя о загадочной судьбе Ханса Улавсена.

Патрик положил трубку, пошел наверх и осторожно постучал в дверь.

— Заходи!

— Извини, если беспокою… только что говорил с Мартином и подумал, что тебе, может быть, любопытно будет узнать… А может, конечно, я ошибаюсь…

— Да не тяни ты! — Эрика засмеялась, встала и толкнула его в кресло.

Он, не торопясь, рассказал ей о результатах судебно-медицинского исследования — Ханс Улавсен или тот человек, который, как они думают, был Хансом Улавсеном, скончался от жутких повреждений, нанесенных кем-то в припадке безудержной ярости.

— Я, конечно, думала, что его убили… — Эрика помрачнела. — Но чтобы так…

— Да, у кого-то были с ним воистину серьезные разногласия.

Патрик поднялся с кресла и обратил внимание, что Эрика опять читает дневники матери.

— Нашла что-то новое? — Он кивнул на письменный стол.

— Нет… к сожалению. — Она взлохматила светлые волосы. — Дневник кончается как раз в тот момент, когда Ханс Улавсен появляется в Фьельбаке. А после этого, судя по всему, и разворачиваются главные события.

— И ты по-прежнему не знаешь, что заставило ее так резко оборвать записи?

— Вот именно! Не знаю! К тому же у меня нет уверенности, что она их оборвала. Судя по всему, у нее стало привычкой делать записи в дневнике почти ежедневно — так почему она в один прекрасный день ставит точку и никогда больше не возвращается к своим тетрадям? — Эрика сделала паузу, словно ожидая, что Патрик ответит на этот вопрос. — Знаешь, я почти уверена, что где-то есть еще продолжение, только где…

Эрика начала наматывать на палец прядь волос — Патрик прекрасно знал этот жест, свидетельствующий о напряженной работе мысли.

— На чердаке ты все просмотрела, там их быть не может. А в подвале?

Эрика на секунду задумалась, потом покачала головой.

— Нет, я там все переворошила, когда мы переезжали. Трудно предполагать, что дневники где-то дома, а других предположений у меня попросту нет.

— Теперь, по крайней мере, ты получила кое-какие конкретные данные. Во всяком случае, что касается Ханса Улавсена. К тому же за дело взялся Челль, а он как бульдог — если вцепится во что-то, уже не выпустит. И Мартин сказал, что они не оставят этот след. Поручили Йосте поговорить с тобой, расскажешь, что тебе удалось узнать.

— Конечно, я-то охотно поделюсь всей информацией, а вот Челль… Хорошо бы и он не темнил.

— А вот на это не рассчитывай. Он же как-никак журналист, для него это в первую очередь сюжет. Как говорят американцы, story.

— Может, ты и прав. Только одно мне непонятно. — Эрика совершила полный оборот на вращающемся конторском стуле. — Зачем Эрик дал Челлю эти статьи? На что он рассчитывал? Что Челль должен был раскопать? Что Эрик сам знал об убийстве Ханса Улавсена? И если знал, то почему просто-напросто не рассказал Челлю? Что за странные игры?

Патрик пожал плечами.

— Этого мы никогда не узнаем. Но в отделе все уверены, что самоубийство Франца дает ответ на все вопросы. Они считают, что это он убил Ханса Улавсена, а Эрика и Бритту ликвидировал как свидетелей.

— Да, конечно, выглядит более или менее логично, но… все же что-то не… — Эрика не закончила, подумала и продолжила: — Все же что-то не складывается. Например, почему именно сейчас? Через шестьдесят лет? Если он тихо и мирно пролежал в могиле шестьдесят лет, почему именно сейчас все зашевелилось?

— Понятия не имею. Можно найти много объяснений. Но знаешь, придется примириться. Шестьдесят лет — это шестьдесят лет. Какие-то детали мы никогда не выясним.

— Наверное, ты прав… — Эрика разочарованно потянулась к пакетику с «Думле». — Хочешь?

Она подала пакет Патрику.

— Давай…

Пару минут оба молча сосали ириски, обдумывая загадку зверского убийства Ханса Улавсена.

— Значит, ты тоже уверен, что это Франц убил Улавсена и Эрика?

Патрик ответил не сразу.

— Думаю, да. Во всяком случае, никаких данных, указывающих на иное, у нас нет. Мартин сказал, что ответ из ЦЛК они получат в понедельник, и вопрос будет решен. По крайней мере, с Бриттой. И мне кажется, что, имея этот результат, они найдут доказательства, что и убийство Эрика — тоже его рук дело. Убийство Ханса… Наверное, тоже он, хотя полной ясности мы никогда не достигнем. Вот только… — Патрик поморщился.

— Что-то не укладывается?

— Нет. Не укладывается. У Франца алиби на эти дни. Но его подельники могут и приврать. Мартин с ребятами собираются проверить это алиби поосновательней.

— И никаких сомнений насчет самого Франца? Самоубийство?

— Похоже, да… Револьвер его собственный, он держал его в руке, а дуло было во рту.

Эрика представила себе картину, и ее передернуло.

— Осталось только подтвердить, что на револьвере его отпечатки и что на руке есть пороховая гарь от выстрела. Никакого другого вывода быть не может — самоубийство.

— Никакой записки?

— Нет, Мартин говорит, ничего такого не нашли. Но самоубийцы далеко не всегда оставляют записки. — Патрик метким щелчком выбросил обертку от ириски в корзину для бумаг и встал. — А теперь ты можешь спокойно работать, а мы с Майей пойдем гулять. Хорошо бы ты занялась книгой, а то издательство начнет гоняться за тобой с паяльной лампой. Или с бензопилой.

— Знаю, знаю. — Эрика вздохнула. — Вообще-то я сегодня кое-что сделала. А куда вы собрались?

— Карин звонила. Как Майя проснется, так и двинем.

— А, Карин… — Против желания Эрики в голосе ее прозвучало недовольство.

— Ты что, ревнуешь? — удивился Патрик. — К Карин?

Он засмеялся, подошел и влепил ей поцелуй в губы.

— Никаких оснований! — Он опять засмеялся, но сразу посерьезнел. — Впрочем, если ты против, достаточно сказать.

— Да что ты! — Эрика пожала плечами. — Глупости это все. У тебя не такое уж большое общество по колясочным прогулкам, так что пользуйся случаем.

— Ты уверена? — Патрик внимательно посмотрел ей в глаза.

— Совершенно уверена. А теперь иди. Если в этой семье никто не будет работать, ее ждет голодная смерть.

Патрик засмеялся и вышел. Перед тем как закрыть дверь, он оглянулся и заметил, что Эрика опять потянулась за одной из синих тетрадей.

~~~

Фьельбака, 1945 год

Непостижимо. Казалось, это никогда не кончится — и вот все. Конец. Она сидела на постели Ханса, читала газету и пыталась осознать это слово, набранное огромными буквами. МИР!

Слезы бежали по щекам, и она утирала их передником, который забыла снять — помогала матери мыть посуду.

— Не могу поверить, Ханс… не могу поверить…

Ханс молча сжал ее плечи. Он смотрел на газетный лист с тем же непониманием. Как это может быть? Эльси взглянула на незапертую дверь — впервые за все время она пришла к Хансу днем, новость заставила их забыть про осторожность. Но никому не было до них дела — Хильма убежала к соседям, и они остались одни в доме. И к тому же пора было уже посвятить мать — юбки сидели на Эльси все теснее, а сегодня утром она никак не могла застегнуть верхнюю пуговицу. Хансу она рассказала все еще несколько недель назад, и он среагировал так, как она и ожидала, — просиял, поцеловал ее, положил руку ей на живот и заверил, что все будет как надо — у него есть работа, он может содержать семью, Хильме он нравится. А что касается возраста Эльси — можно написать официальное прошение. Такие просьбы, как правило, встречают понимание. Все образуется, не волнуйся.

Тревога постепенно унималась. Эльси ни секунды не сомневалась в Хансе, но все равно, когда он сам произнес слова, которые она произносила за него тысячу раз, ей сразу стало намного легче. И он так радостно и спокойно принял известие! Заверил ее, что во всем мире не будет более любимого ребенка, а все остальное… не они первые. Конечно, в поселке пойдут разговоры, определенная волна поднимется. Главное — держаться друг за друга и твердо стоять на своем, и они получат благословение — и родных, и Бога.

Эльси положила голову ему на плечо. В эту секунду ей было несказанно хорошо. И мир… наконец-то мир! Это известие немного растопило лед, наросший в душе после гибели отца. Всего-то несколько месяцев не дожил он до этого момента… Если бы Элуф со своей баржой продержался еще всего несколько месяцев! Она старалась отогнать эти мысли: человек не властен над своей судьбой, все решает Божья воля. Люди — всего лишь часть божественного плана, каким бы непонятным и даже ужасным он иногда ни казался. Она верила в Бога и она верила в Ханса. С Богом и Хансом будущее казалось ей счастливым и радостным.

С матерью все было по-иному… Эльси очень беспокоилась за нее в последнее время. Без Элуфа Хильма как-то вся съежилась, сморщилась, и в глазах ее никогда не было радости. Когда сегодня пришло известие о конце войны, она улыбнулась — впервые после того страшного дня. Это была даже не улыбка, скорее намек на улыбку. Но может быть, ребенок, которого Эльси носит в своем чреве, вернет мать к жизни? Только бы она не сломалась, узнав о беременности дочери. Конечно, мать будет говорить, что ей стыдно за нее, но они с Хансом договорились рассказать Хильме обо всем в ближайшие дни, так что, когда придет время родов, все уже более или менее утрясется.

Эльси зажмурилась, прижавшись головой к плечу Ханса и вдыхая знакомый запах.

— Я очень хотел бы съездить домой… Война кончилась, а я ничего не знаю… как там мои… — Он погладил ее по голове. — На несколько дней, не больше. Не беспокойся, я от тебя не сбегу. — Он поцеловал ее в макушку.

— Попробуй только! — засмеялась Эльси. — Найду на краю света.

— Ты-то? Уж кто-кто, а ты найдешь. — Он тоже засмеялся, обнял ее еще крепче.

Вдруг улыбка исчезла с его лица.

— Мне надо кое-что сделать. Теперь, когда я вновь могу поехать в Норвегию…

— Это звучит серьезно. — Она подняла голову и тревожно посмотрела на него. — Ты боишься, что с твоими родственниками что-то случилось?

Он ответил не сразу.

— Я не знаю… Мы же не виделись бог знает сколько времени. Но я поеду не раньше чем через неделю… Я уже сказал, мне надо кое-что сделать. А потом уеду и вернусь — ты даже чихнуть не успеешь.

— Другой разговор, — успокоилась Эльси. — Я не смогу без тебя жить.

— А никто и не заставляет. — Он опять улыбнулся. — Никто и не заставляет.

И Ханс притянул ее к себе, отодвинув газету с огромным кричащим словом: «МИР!»

~~~

Странно. Всего на прошлой неделе ему впервые пришла в голову мысль, что отец тоже смертен — и вот тебе: на пороге стоят двое полицейских. Отец мертв.

Челля удивило, насколько потрясло его это известие. Сердце екнуло, ему вдруг представилась картина… Даже не картина, а ощущение — его маленькая рука в большой теплой отцовской, а потом эти руки медленно, как в рапиде, удаляются друг от друга. В эту секунду он осознал, что все эти годы, когда он яростно, всей душой ненавидел отца, где-то рядом, в тени ненависти, пряталось еще одно чувство. Надежда. Только надежда могла существовать рядом с ненавистью — и уцелеть. Любовь умерла давным-давно, а надежда все эти годы пряталась в каком-то уголке сердца, скрытая от всех. От него самого в том числе.

И сейчас, закрыв дверь за полицией, Челль почти физически почувствовал, как надежда эта покидает свой тайник, растет и распирает его изнутри с такой силой, что у него потемнело в глазах и закружилась голова. Оказывается, тот маленький мальчик в его душе все еще тосковал по отцу. Оказывается, он все еще надеялся, что в один прекрасный день падут все стены, которыми они десятилетиями отгораживались друг от друга, или они как-то смогут их обойти. Челль с силой выдохнул, и с этим выдохом надежда его покинула — необратимо, навсегда. Стены будут стоять вечно, и никакого пути к сближению нет.

Все выходные он пытался заставить себя примириться с фактом. Отца больше нет в живых. К тому же он покончил с собой. И хотя Челль всегда подсознательно понимал, что подобный конец вовсе не исключен и даже закономерен для такой жизни, какой жил отец, посвященной разрушению и ненависти… Да, он прекрасно все понимал, но примириться с этим было трудно.

В воскресенье он поехал к Карине и Перу. Позвонил им еще в четверг, рассказал, что случилось, но целых два дня не мог заставить себя сдвинуться с места. Он перешагнул порог — и удивился. Что-то изменилось в доме, что именно, он даже не сразу определил. И только через несколько мгновений ему пришло в голову:

— Ты трезва!

И сразу понял — это не случайно. Это не просто один из тех светлых промежутков, что бывали у нее и раньше. Спокойные глаза, в них нет той постоянной загнанности, которая всегда вызывала у него угрызения совести. И Пер тоже как-то изменился. Они поговорили о предстоящем суде, и Челля удивило, насколько разумно и спокойно сын оценивает ситуацию.

Когда Пер вышел из кухни, Челль поднял вопросительный взгляд на Карину и с возрастающим удивлением выслушал ее рассказ об отцовских посещениях. Франц зашел к внуку два раза, и ему удалось сделать то, что не удавалось ему, Челлю, за все десять лет.

Это известие еще больнее царапнуло сердце. Оказывается, надежда и в самом деле была, и она была не пустой. Только теперь уже поздно…

Челль остановился у окна. Он внезапно посмотрел на себя и свою жизнь теми же ничего не прощающими глазами, какими смотрел на отца. И это его испугало. Конечно, его предательство по отношению к семье было не таким ужасным в глазах общества, как отцовское, — он не совершал преступлений, не сидел по тюрьмам. Оставил семью… Что ж, теперь многие так делают. Но стало ли предательство от этого менее тяжким? Вряд ли… Он бросил Карину и Пера, как мешок с ненужным барахлом на обочине дороги. И Беату он тоже предает. Он предавал ее еще до того, как они поженились. Он, собственно, никогда ее не любил. Она ему даже и не нравилась. А Карину он любил и до сих пор помнит, как она сидела тогда на диване, в желтом платье и с желтой лентой в волосах. Он предает и Магду, и Луке, потому что никогда больше не испытал той всепоглощающей бурной радости, как тогда, когда впервые увидел крошечного Пера на руках у Карины. И никакими усилиями он не мог вызывать в себе ту же любовь к своим детям от Беаты. Он предал всех своих детей.

Челль налил чашку кофе и заметил, что у него дрожат руки. Кофе остыл, он поморщился, но все же заставил себя выпить чашку одним глотком.

— Вам почта.

— Спасибо. — Он кивком поблагодарил курьера, принял пачку писем, адресованных ему лично, и начал рассеянно просматривать.

Какие-то рекламы, счета… письмо. Челль вздрогнул, потому что сразу узнал почерк. Сел, заставил себя успокоиться. Письмо отправлено в редакцию, на его имя. Старческий витиеватый почерк.

Челль долго сидел и не мог заставить себя вскрыть конверт.

Наконец он решился. Три листа, плотно исписанных от руки. Ему понадобилось несколько минут, чтобы разобрать почерк. Прочитав письмо, он положил его на стол. И снова, теперь уже, наверное, в последний раз, ощутил в руке тепло отцовской ладони.

Надел куртку и взял ключи от машины. Письмо аккуратно сложил и опустил в карман куртки.

Оставалось только одно.

~~~

Германия, 1945 год

Их собрали в концлагере Нойенгамме. Ходили слухи, что «белые автобусы» сначала должны вывезти заключенных из других стран, в частности поляков, чтобы освободить место для скандинавов. Говорили также, что очень много умерло — те пленники были куда в худшем состоянии. Северянам иногда перепадали посылки из дома, от каких-то благотворительных организаций, поэтому они еще более или менее держались. И опять слухи, слухи… многие в пути умерли, других еле довезли, но шансов никаких… Но даже если все это было чистой правдой, теперь, когда свобода стала реальностью, их это не трогало. Бернадотт договорился с немцами, и пленников-скандинавов отправят домой.

И вот они здесь, эти белые автобусы. Аксель на подгибающихся ногах ступил на подножку. Несколько месяцев назад их перевели в Нойенгамме из Заксенхаузена, и он до сих пор помнил этот грязный, битком набитый товарный вагон, где они сидели взаперти, прислушиваясь к взрывам бомб союзников. Некоторые падали так близко, что слышно было, как по крыше вагона стучат комья земли. Каким-то чудом они уцелели. А теперь, когда в нем уже почти угасло последнее желание жить, стало известно, что они спасены. Белые автобусы отвезут их в Швецию. Домой.

Он-то кое-как добрался до автобуса на своих ногах, а многих пришлось заносить на носилках. В автобусе было очень тесно. Он нашел место на полу, сел, подтянул колени и положил на них голову. Поверить в это было невозможно — он едет домой. К матери, к отцу. К Эрику. В Фьельбаку. Аксель уже давно запретил себе думать о доме. Но сейчас, когда спасение было так близко, его захлестнули воспоминания. Однако в глубине души он понимал, что так, как раньше, уже не будет. И он никогда не будет таким, каким был. Потому что видел вещи, которые изменили его навсегда.

Аксель стал другим человеком, и он ненавидел этого другого. Он ненавидел себя такого, каким стал. Ненавидел все, что ему пришлось делать, ненавидел все, чему стал невольным свидетелем. И еще не все кончилось… Путь был долгим и мучительным, полным боли, дурных запахов, болезней… Вдоль дороги полыхали пожары, земля лежала в развалинах. Двое умерли по дороге. Один из них прислонился к плечу Акселя, и они так и задремали, ощущая тепло друг друга. Но на рассвете Аксель пошевелился, и его сосед безжизненным мешком свалился на пол. Аксель равнодушно отодвинул его и крикнул сопровождающему офицеру. Еще одна смерть. Он видел очень много смертей.

Он все время закрывал рукой ухо. Иногда в нем появлялся какой-то странный монотонный шум, но в основном стояла глухая, пустая тишина. Конечно, он после этого видел вещи и похуже, но этот приклад, направленный в его голову парнем, с которым он почти подружился… это крайняя, недопустимая степень предательства. Они, конечно, стояли по разные стороны баррикад, но могли же говорить, как люди, даже улыбались друг другу… Но в тот момент, когда тот поднял винтовку и Аксель почувствовал острую боль, а потом услышал хруст кости, он потерял все иллюзии. До этой минуты он считал, что в человеке преобладает добро.

И теперь, сидя в автобусе, битком набитом еле живыми, больными и истощенными людьми, он дал себе слово: никогда, никогда не успокаиваться, пока все виновные в этом чудовищном преступлении не будут призваны к ответу. Они перешли границы дозволенного, и им нет места среди людей. Никто из них не уйдет от ответа.

Он опять прикрыл ухо ладонью, зажмурился и представил родительский дом.

~~~

Паула тщательно, слово за словом, строку за строкой, цифру за цифрой изучала следственные документы и грызла шариковую ручку из какого-то довольно мягкого, с парфюмерным запахом, материала. Накопилась уже весьма объемистая папка бумаг по убийству Эрика Франкеля. Где-то что-то должно найтись. Что-то они пропустили, какую-то мелочь, какую-то на первый взгляд незначительную деталь, которая могла бы с полной ясностью подтвердить — да, Эрика Франкеля убил Франц Рингхольм. Она прекрасно сознавала, насколько это непрофессионально и даже опасно — изучать материалы, пытаясь подогнать факты под готовую версию. И то, что она это сознавала, ее в какой-то степени успокаивало. Все, что порождало малейшие сомнения, она окружала целым частоколом вопросительных знаков. Пока не удалось найти ровным счетом ничего, но она не добралась даже до середины.

Сосредоточиться было довольно трудно. Юханне оставались буквально считаные дни — это если верить расчетам акушеров, а на деле роды могли начаться в любую минуту. Пауле было и радостно, и страшно. Если бы она поговорила с Мартином, наверняка обнаружилось бы, что и он испытывает нечто подобное — радость и страх перед ложащейся на них ответственностью. Но она не говорила с Мартином. В их случае у тревоги были и другие причины. Правильно ли они поступили, решив завести ребенка? Не было ли такое решение проявлением самого обычного эгоизма, за который ребенку придется расплачиваться всю жизнь? И не следовало ли остаться в Стокгольме? Там, скорее всего, трений было бы меньше, а здесь, в поселке, наверняка начнутся пересуды… Но что-то ей подсказывало, что решение было правильным — пока она не заметила ни одного косого взгляда, а встретили их с искренним и непринужденным дружелюбием.

Паула вздохнула и потянулась за следующим листом дела — техническое описание орудия убийства. Каменный бюст, он раньше стоял на окне, но найден под письменным столом, весь в крови. Много тут не накопаешь… ни одного отпечатка пальцев, кровь, волосы… никаких чужеродных химических соединений, как отметили в протоколе криминалисты. Она отложила протокол и принялась в сотый раз рассматривать фотографии с места преступления. Опять удивилась наблюдательности жены Патрика, Эрики, обратившей внимание на исчерканный блокнот на столе. «Ignoto militi…» Неизвестному солдату. Сама Паула не заметила эту надпись, а если бы и заметила, честно призналась она, вряд ли догадалась бы проверить значение этих слов. Эрика же не только не поленилась расшифровать надпись, но и выстроила целую цепочку косвенных доказательств, приведшую в конце концов на кладбище, где они обнаружили тело Ханса Улавсена в братской могиле.

И конечно, дата убийства Эрика Франкеля. Они так и не могли точно сказать, когда именно оно произошло. Где-то между пятнадцатым и семнадцатым июня — вот и все. Может, из этого удастся хоть что-то извлечь? Паула потянулась за блокнотом.

Она уверенно провела линию, написала «июнь» и поделила на двадцать отрезков — с первого по двадцатое. Потом перпендикулярными стрелками нанесла все известные им события — посещение Эрики с медалью, пьяный визит Эрика к Виоле, поездка Акселя в Париж… Семнадцатое июня — уборщица не может попасть в дом, ей не оставлены ключи. Паула поискала в бумагах сведения о местонахождении Франца в эти дни, но нашла только устные свидетельства членов «Друзей Швеции» — Франц находился в Дании. Идиотизм… им следовало нажать на Франца, провести детальный допрос, пока это было возможно. А потом сверить факты. Хотя он наверняка позаботился обзавестись соответствующими бумагами, подтверждающими его отсутствие в Фьельбаке в эти дни. Уж кто-кто, а Франц, прошедший огонь и воду… А с другой стороны, она вспомнила слова Мартина — стопроцентных алиби не существует…

Паула резко выпрямилась на стуле. Есть еще одно обстоятельство, которое они забыли проверить.

— Привет, это Карин. Слушай, ты не мог бы мне помочь? Лейф утром уехал, а в подвале потекла труба…

— Вообще-то я не слесарь-сантехник, — осторожно сказал Патрик, — но, конечно, могу подъехать и посмотреть, в чем там дело. В крайнем случае вызовем специалиста.

— Замечательно… — с облегчением сказала Карин. — Захвати Майю, они могут поиграть с Людде, пока ты посмотришь трубу.

— Да, конечно. Эрика работает, так что Майя на мне. — И Патрик пообещал прийти как можно скорее.

Довольно странно, подумал он, заезжая на площадку перед гаражом. Вот дом, где его бывшая жена живет с мужиком, чей равномерно приподнимающийся и опускающийся белый зад до сих пор иногда маячил у него перед глазами. Он застал их в постели, а это картина, которую быстро не забудешь.

Карин открыла еще до того, как он успел позвонить, с Людде на руках.

— Заходи.

— «Скорая помощь» прибыла, — пошутил Патрик. — Где пациент?

Он поставил Майю на пол. Людде схватил ее за руку и потащил в свою комнату.

— Это там, внизу. — Карин начала спускаться по лестнице в подвал.

— А как дети? — Патрик беспокойно кивнул в сторону двери, за которой скрылось молодое поколение.

— За несколько минут ничего не случится. Потом, конечно, могут начать бузить.

Они спустились вниз, и Карин с озабоченной миной показала на трубу на потолке.

Патрик встал на стул и осмотрел трубу.

— Насчет «потекла» — это ты сильно преувеличила. Конденсат… течи я не вижу.

— Слава богу, — с облегчением выдохнула Карин, — а я так разволновалась… Смотрю, труба вся мокрая. Спасибо, что пришел… Могу я пригласить на чашку кофе в качестве благодарности? Или ты торопишься?

— Да нет, кофе попить успеем.

Через несколько минут он уже с удовольствием уплетал овсяное печенье за столом в кухне.

— Сама пекла, — улыбнулась Карин. — Не ожидал?

Он взял еще одно печенье и засмеялся.

— Нет. Печь ты никогда не любила. И вообще готовить, если быть честным.

— Ну, знаешь! — Карин поджала губы. — Не так уж ужасно все было. Мои фрикадельки ты уплетал за милую душу.

Патрик ухмыльнулся и покрутил рукой, что должно было означать «так себе были фрикаделечки».

— Уплетал, конечно, чтобы доставить тебе удовольствие. Ты так ими гордилась, но у меня не раз возникала мысль, не продать ли рецепт в противовоздушную оборону. Они бы заряжали твоими фрикадельками зенитки, а ты могла бы неплохо заработать.

— Какое нахальство! — Карин сделала обиженную мину, но не выдержала и расхохоталась. — Ты, конечно, прав. Кулинария — не самая сильная моя сторона. Лейф постоянно об этом напоминает. Правда, он, кажется, считает, что у меня вообще нет никаких сильных сторон.

У нее вдруг дрогнул голос и на глазах появились слезы. Патрик положил ладонь на ее руку.

— Так плохо?

Она кивнула и вытерла слезы бумажной салфеткой.

— Мы решили развестись. В выходные произошел колоссальный скандал… и мы поняли, что так дальше жить нельзя. Он уехал и, думаю, на этот раз не вернется.

— Мне очень жаль, — не отнимая руки, сказал Патрик.

— И знаешь, что больнее всего? Я не могу сказать, что мне его не хватает. Все это была сплошная глупость с самого начала…

Патрик почувствовал беспокойство — куда она клонит?

— А у нас-то, у нас… У нас все было так хорошо… Ведь было же, было! Если бы я не была такой идиоткой… — Она всхлипнула и положила вторую руку на ладонь Патрика, так что теперь, чтобы отнять руку, пришлось бы вырываться. — Я знаю, что твоя жизнь идет дальше, знаю, что у тебя есть Эрика… Но у нас было что-то особенное… Неужели невозможно, чтобы я, чтобы мы, ты и я… смогли…

Патрик сглотнул и сказал, стараясь, чтобы голос звучал совершенно спокойно:

— Я люблю Эрику. Это во-первых. Ты должна запомнить — я люблю Эрику. А во-вторых, что касается нашей совместной жизни — «все было так хорошо», — это плод твоей фантазии. Когда с Лейфом стало трудно, ты предпочла задним числом приукрасить прошлое. «У нас было что-то особенное…» Ничего особенного у нас не было! Поэтому все так и кончилось. И даже если бы не… ты знаешь, о чем я говорю, все равно бы кончилось. Раньше или позже — но кончилось. Это был только вопрос времени. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — И ты тоже это понимаешь. Наш брак продолжался не по любви, а из лени — ни тебе, ни мне не хотелось нарушать уже сложившегося равновесия, можешь называть это своего рода удобством. Так что я в какой-то степени благодарен тебе, что ты положила этому конец, пусть даже таким способом. И не надо себя обманывать. Договорились?

Карин опять заплакала — Патрику показалось, что на этот раз от унижения, от того, что ее отвергли так холодно и недвусмысленно. Ему стало ее жаль. Он пересел на стул рядом, привлек ее голову к себе на плечо и погладил.

— Успокойся… — тихо сказал он. — Все наладится…

— Как ты можешь… еще быть… таким добрым… мне так… стыдно…

— Нечего стыдиться. Ты расстроена и вряд ли способна рассуждать логично. Но ты же в глубине души знаешь, что я прав. — Он взял салфетку и вытер ей слезы. — Допьем кофе, или ты хочешь, чтобы я ушел?

Она помолчала, потом посмотрела ему прямо в глаза.

— Если ты можешь забыть попытку тебя соблазнить, мне бы очень хотелось, чтобы ты остался.

— Ну вот и хорошо. — Патрик пересел на свой стул. — У меня память как у аквариумной рыбки, и все, что я запомнил из нашей беседы, — овсяное печенье. Все остальное забыл. И даже забыл, что ты сама пекла его — на той неделе я покупал точно такое же в «Консуме».

— А что сейчас пишет Эрика? — Карин, не возражая, круто сменила тему.

— Работает над новой книгой. — Патрику тоже был тяжек этот разговор. — Но сейчас работа застряла — пытается разузнать побольше о своей погибшей матери.

— А с чего это она вдруг этим заинтересовалась?

Патрик рассказал о находке в сундучке. Упомянул также, что Эрика обнаружила связь между событиями шестидесятилетней давности и двумя убийствами, о которых до сих пор говорил весь поселок.

— И что Эрику больше всего огорчает — ее мать вела дневник, но записи резко обрываются в сорок четвертом году. Либо Эльси в один прекрасный день решила больше не писать, либо пачка синих тетрадок лежит где-то еще.

Карин насторожилась.

— Как ты сказал? Синих тетрадок?

— Да. — Патрик удивленно посмотрел на Карин. — Синих тетрадок, типа общих, помнишь, в школе? А что?

— А то, что мне кажется, я знаю, где они лежат…

— К тебе пришли! — С этой новостью Анника заглянула к Мартину в кабинет.

— Вот как? Кто?

Но Анника не успела ответить, потому что ее оттеснил вошедший Челль Рингхольм.

— Я пришел не как журналист, — сразу предупредил он и поднял руку, видя, как Мартин пытается сформулировать протест: журналисты не имеют права врываться в полицию без предупреждения, для этого есть пресс-конференции. — Я пришел как сын Франца Рингхольма.

— Примите мои соболезнования… — Мартин не знал толком, что сказать.

О напряженных отношениях отца и сына знал весь поселок. Челль отмахнулся и достал из кармана конверт.

— Это я получил сегодня. — Голос его звучал спокойно, даже нейтрально, но дрожащая рука выдавала волнение.

Мартин принял письмо, посмотрел на Челля и, получив молчаливое согласие — для чего же я тогда его принес? — начал читать.

Он прочитал все три написанные от руки страницы молча, иногда только удивленно поднимая брови.

— То есть он признает себя виновным в смерти не только Бритты Юханссон, но и Эрика Франкеля и Ханса Улавсена?

— Так там написано. Но мне почему-то кажется, что для вас это не стало большой новостью.

— Вы правы. Я бы соврал, если бы сказал, что это не так. Но конкретные доказательства у нас есть только по одному убийству — Бритты Юханссон.

— Тогда это письмо вам пригодится.

— А вы уверены, что…

— Что письмо писал мой отец? Абсолютно. Меня оно, кстати, тоже не слишком удивило, — с горечью заметил Челль. — Но я никогда не думал… — Он осекся и покачал головой.

Мартин попросил его помолчать и перечитал письмо снова, на этот раз более внимательно.

— Да… Если придираться, он пишет только о том, как убил Бритту… так сказать, своими руками. А дальше выражается куда более расплывчато: «Я виновен в смерти Эрика Франкеля, а также того человека, чей труп вы обнаружили в чужой могиле».

Челль пожал плечами.

— Не вижу большой разницы. Он просто прибег к высокопарному стилю. У меня нет сомнений, что именно мой отец… — Он не закончил фразу и судорожно вздохнул.

Мартин начал читать с самого начала.

— Я думал, что могу сделать так, как делал всегда: одним волевым решением, одним волевым поступком все решить и все скрыть. Но уже когда я поднял подушку и посмотрел на ее лицо, я понял, что ничего не решил и ничего не добился и что у меня остается только одна альтернатива. Я понял, что подошел к концу. Прошлое настигло меня… — Мартин поднял глаза на Челля. — Вы понимаете, о чем он пишет?

Челль покачал головой.

— Понятия не имею.

— Мне хотелось бы оставить это письмо у себя… Временно, конечно.

— Разумеется. — Челль устало кивнул. — Я все равно собирался в конце концов его сжечь.

— Я попросил одного из наших инспекторов, Йосту, поговорить с вами… Может, раз вы уже здесь?.. — Мартин аккуратно поместил письмо в пластиковый карман и отложил в сторону.

— Поговорить о чем?

— О Хансе Улавсене. Если я правильно понял, вы тоже интересовались этим человеком?

— Какое это теперь имеет значение? Отец же признается в письме, что он его убил.

— Верно, можно и так истолковать его слова, но вопросов все равно остается очень много. И если у вас есть хоть что-то, что могло бы помочь… — Мартин скрестил на груди руки и откинулся на стуле.

— Вы говорили с Эрикой Фальк?

— Пока нет, но обязательно поговорим.

— Мне особенно нечего добавить.

Челль рассказал о своей переписке с Эскилем Хальворсеном — пока от него никакой информации о Хансе Улавсене не поступало и, скорее всего, не поступит.

— А не могли бы вы позвонить ему прямо сейчас?

Челль пожал плечами, вытащил из кармана потертую записную книжку и открыл на заложенной желтой бумажкой странице.

— Могу позвонить, если хотите… — Он вздохнул. — Хотя вряд ли…

Он пододвинул к себе телефон и набрал номер. Прошло много долгих сигналов, но в последний момент норвежец взял трубку.

— Добрый день, это Челль Рингхольм… Извините, что опять беспокою, но я думал что… значит, вы получили фотографию в четверг? Хорошо…

Челль долго слушал, кивая, и, глядя на его нарастающее возбуждение, Мартин выпрямился на стуле и пытался по выражению лица угадать содержание разговора.

— Значит, по фотографии вы… то есть неверное имя… А имя… — Челль щелкнул пальцами в направлении стаканчика с ручками.

Мартин потянулся за ручкой, но опрокинул весь стаканчик на пол. Челль ухитрился поймать одну из ручек на лету, схватил со стола первый попавшийся рапорт и принялся лихорадочно строчить на обратной стороне.

— Значит, он был не… Да, конечно, я понимаю, это крайне интересно… Для нас тоже, можете быть уверены…

Мартин чуть не лопался от любопытства.

— Огромное, огромное вам спасибо… Теперь все видится в ином свете… Огромное спасибо…

Челль положил трубку и широко улыбнулся Мартину.

— Я знаю, кто он! Черт меня побери, я знаю теперь, кто он!

— Эрика!

Хлопнула входная дверь.

— Что случилось? Пожар? — Она вышла из кабинета.

— Спускайся скорей! У меня для тебя потрясающая новость!

Эрика сбежала по лестнице, и Патрик торжественным жестом указал ей на дверь гостиной.

— Садись. — Он подбоченился и внимательно посмотрел на потолок.

— Я сгораю от любопытства! Не тяни!

Он посадил ее на диван и сел рядом.

— Ты, если не ошибаюсь, говорила, что тебе кажется, где-то есть продолжение дневников твоей матери.

— Говорила. — У Эрики даже закололо под ложечкой. — И что?

— А то, что я был сегодня у Карин.

— Вот как?

Патрик поморщился.

— Не дури… Она спросила, как у тебя дела, и я, сам не знаю почему, рассказал ей про дневники Эльси. Она думает, что знает, где они.

— Ты шутишь? Откуда ей это знать?

Патрик рассказал, и лицо ее просветлело.

— Конечно… конечно же! Но почему она никогда ничего не говорила?

— Спроси что-нибудь полегче.

Эрика уже была на выходе.

— Подожди! Мы с тобой!

— Только быстро!

Кристина открыла дверь и удивленно посмотрела на гостей.

— Привет! Какая неожиданность!

— Мы на минутку. — Эрика переглянулась с Патриком.

— Почему на минутку? Я очень рада! Сейчас поставлю кофе…

Эрика никак не могла выбрать момент, чтобы начать разговор, пришлось дождаться, пока Кристина принесет кофе и разольет по чашкам.

— Я ведь тебе говорила, что нашла мамины дневники на чердаке. И что я их прочитала. Мне очень хочется узнать, какой же на самом деле была Эльси Мустрём.

— Да-да, ты говорила… — Кристина явно избегала смотреть ей в глаза.

— А в последний раз я, по-моему, говорила также, мне кажется странным, что дневники так резко обрываются в сорок четвертом году. Последняя тетрадь исписана до конца — и дальше ни слова.

— Да… и это ты говорила. — Кристина внимательно изучала рисунок на скатерти.

— А сегодня Патрик был у Карин, и зашел разговор об этих дневниках. И она помнит совершенно ясно, что видела такие тетради у тебя дома. — Эрика сделала паузу и внимательно посмотрела на свекровь. — Она говорит, ты однажды попросила ее достать скатерть из комода, и она обратила внимание, что там лежат какие-то синие тетради с надписью «Дневник». Она посчитала, что это твои старые дневники, и не сказала ни слова. А сегодня в разговоре с Патриком вспомнила… И я хочу тебя спросить — почему ты скрыла это от меня?

Кристина долго молчала. Патрик старался не смотреть на них и делал вид, что поглощен скармливанием Майе булочки. Наконец Кристина, не говоря ни слова, вышла из кухни. Затаив дыхание, Эрика прислушалась к скрипу выдвигаемого ящика. Через секунду Кристина вернулась с тремя синими тетрадями в руке — точно такими же, как те, что лежали на письменном столе у Эрики.

— Я обещала Эльси никому их не показывать. Она не хотела, чтобы ты или Анна читали эти записи. Но я думаю… я думаю, всегда наступает время, когда правда выплывает наружу. И сейчас, как мне кажется, именно такое время. Думаю, Эльси согласилась бы со мной.

Эрика приняла тетради и провела рукой по обложке.

— Спасибо… — тихо сказала она. — Ты знаешь, о чем здесь написано?

— Я не читала дневники, — ответила Кристина после короткой паузы. — Но я знакома с ее жизнью и могу догадываться, о чем там речь.

— Вы пейте кофе, а я пойду почитаю. — Эрика поднялась и вышла в гостиную.

Села на диван и осторожно открыла первую тетрадь.

Знакомый почерк… Глаза скользили по строкам. С замиранием сердца читала она о любви матери к Хансу, о том, как в один прекрасный день Эльси поняла, что у нее будет ребенок.

В конце третьей тетради Эрика добралась до отъезда Ханса и данного им обещания вернуться. Эрика почти физически ощущала охватившую Эльси панику — проходили дни, потом недели, а Ханс не давал о себе знать. У Эрики все сильнее дрожали руки. А когда она добралась до последней страницы, ее начали душить слезы. Она плакала и не могла остановиться, дочитывая страницы, исписанные красивым почерком матери.

Сегодня еду поездом в Бурленге. Стало очень трудно скрывать, что я беременна, и я не хочу, чтобы мой позор лег на плечи матери. Но я молю Бога, чтобы Он дал мне силы все это вынести, чтобы Он дал мне силы оставить чужим людям того, кого я не видела никогда в жизни, но кто дорог мне и любим так страстно и горячо…

~~~

Бурленге, 1946 год

Он так и не вернулся. Поцеловал на прощание, сказал, что через несколько дней приедет, и уехал. А она ждала. Сперва спокойно, потом начала слегка волноваться, потом волнение перешло в нарастающую панику — а вдруг он не вернется никогда? Вдруг он ей изменил? Ей и ребенку? Она была так уверена… у нее даже в мыслях не было подвергать сомнению его слова, она считала само собой разумеющимся, что он любит ее так же, как и она его, — безумно и безоглядно. Наивная, глупая девчонка… Сколько таких было, и она ничему не научилась…

Она рассказала все матери, понурив голову, не смея взглянуть Хильме в глаза. Что он ее обманул, что она поверила в его обещания и теперь носит его ребенка. Мать выслушала ее молча. Тяжелая, гнетущая тишина повисла в кухне — и впервые за все время Эльси стало по-настоящему страшно. В глубине души она надеялась, что мать обнимет ее и скажет что-то вроде: «Ничего, успокойся, девочка, все образуется… Что-нибудь придумаем». И прежняя Хильма наверняка так бы и поступила. Но смерть Элуфа словно унесла с собой какую-то часть души матери, иначе она продолжала бы любить дочь и понимать, даже несмотря на позор. У нее хватило бы на это сил.

Вместо этого мать, ни слова не говоря, начала собирать чемодан — положила все самое необходимое и отправила беременную шестнадцатилетнюю девочку поездом в Бурленге, где на хуторе жила ее сестра. Дала ей конверт с письмом и даже не пришла проводить на вокзал — коротко попрощалась, повернулась спиной и пошла в кухню. Для поселка придумали версию — Эльси едет учиться в школу домоводства.

С тех пор прошло пять месяцев. Несмотря на растущий с каждым днем живот, она работала на хуторе наравне со всеми — с утра до вечера. С каждым днем все сильнее болела спина, с каждым днем все мощнее ощущались упругие толчки в животе. Она пыталась заставить себя возненавидеть этого ребенка — и не могла. Это был их ребенок, ее и Ханса, и Эльси не могла ненавидеть ни Ханса, ни ребенка, который объединил их в единое целое. Но все было уже решено. Ребенка у нее заберут сразу после рождения и отдадут на усыновление. Другого выхода нет, сказала Эдит, ее тетка, сестра Хильмы. Ее муж Антон взял на себя заботу о практической стороне дела, но постоянно ворчал: ну и дочка у жениной сестры, потаскушка, ложится под первого попавшегося мужика… Эльси не возражала — не было сил. К тому же так оно и получалось — Ханс наобещал с три короба и исчез.

Схватки начались рано утром. Сперва она решила, что это обычная, уже привычная боль в спине, которая будила ее по утрам. Но потом боль прекратилась и возникла опять — жующая, изматывающая. Часа два повертевшись в постели так и эдак, она наконец поняла, в чем дело. Прижав руки к крестцу, Эльси доплелась до спальни Антона и Эдит и осторожно разбудила тетку. Дальше события развивались с невероятной быстротой. Ей приказали немедленно лечь в постель, а старшую дочь Эдит послали за акушеркой. На плите кипел большой чан с водой, на столе росла стопка чистых полотенец, и Эльси становилось все страшней и страшней.

К вечеру боли стали невыносимыми. Акушерка давно приехала и грубо, презрительно осмотрела Эльси, ясно давая понять, что ничего хорошего о шестнадцатилетних распутницах не думает. Эльси чувствовала себя в стане врагов. Ни у кого не нашлось для нее ни улыбки, ни доброго слова, а ей казалось, что она умирает. Каждый раз, когда на нее накатывала волна нестерпимой боли, она судорожно вцеплялась в края кровати и до крови закусывала губу, чтобы не закричать. Казалось, кто-то сверхъестественно сильный старается разорвать ее пополам. Вначале между схватками она успевала немного прийти в себя и перевести дыхание, но под конец боль стала почти непрерывной, и каждый раз молнией вспыхивала мысль — все, это в последний раз. Я умираю.

Должно быть, она произнесла это вслух, потому что акушерка злобно сверкнула на нее глазами и прикрикнула:

— Не кривляйся! Сама нагуляла, не на кого жаловаться.

Эльси не протестовала. Она все крепче сжимала железные трубы по краям кровати, так что суставы побелели. Она даже представить себе не могла, что в мире существует такая боль. Боль была повсюду, в каждой жилке, в каждой клеточке ее тела. Она боролась с ней, превозмогая желание потерять сознание и отдаться боли без остатка. Делай со мной что хочешь. Но каким-то уголком сознания она понимала, что не имеет на это права: это ее ребенок, ее и Ханса. И она родит его, даже если это будет последнее, что она сделает в жизни.

Характер боли изменился. Теперь Эльси чувствовала, как ее безжалостно распирает изнутри. Краем глаза она заметила, как акушерка довольно подмигнула тетке.

— Скоро уже, — сказала она и положила руку Эльси на живот. — А теперь, как только я скажу, тужься изо всех сил и скоро родишь.

Эльси услышала ее слова, но не ответила. Она ждала, что будет дальше. У нее и без слов акушерки появился позыв натужиться и изгнать из себя эту распирающую силу.

— А теперь давай! — скомандовала акушерка.

Эльси прижала подбородок к груди и натужилась изо всех сил. У нее не было чувства, что это помогло, распирающая боль никуда не делась, может быть, стала чуть легче, но, по-видимому, она сделала все правильно — акушерка одобрительно кивнула.

— Жди следующей схватки, — строго сказала она.

Эльси чувствовала, как опять нарастает это давление изнутри, и, когда оно стало совершенно нестерпимым, последовала новая команда.

На этот раз она почувствовала, как давление сразу уменьшилось.

— Головка родилась… — услышала она, как сквозь пелену. — Еще раз потужимся, и…

Эльси зажмурилась и увидела перед собой лицо Ханса. Ей сейчас было не до него, и она опять открыла глаза.

— Давай! — крикнула акушерка.

Она стояла между ног у Эльси и строго смотрела на нее. Эльси опять прижала подбородок к груди, подтянула колени и натужилась что есть сил.

Что-то влажное выскользнуло из нее, и она в изнеможении откинулась на насквозь пропотевшую простыню. Первое, что она почувствовала, — облегчение. Долгие часы мучений окончились. Она устала так, как не уставала ни разу в жизни. Если бы ей сейчас приказали шевельнуть пальцем, она бы не смогла.

Но в эту секунду она услышала крик. Пронзительный крик, который заставил ее приподняться на локтях.

Она всхлипнула, увидев ребенка. Это было само совершенство. Весь в слизи и крови, он, наверное, разозлился, что его вытащили на такой холод — и, несмотря на все, это было само совершенство. Эльси откинулась на подушки. Интуиция подсказывала ей, что она видит ребенка в первый и последний раз. Акушерка перерезала пуповину, смоченной в теплой воде мягкой тряпочкой вытерла новорожденного и надела на него крошечную, но все равно великоватую батистовую рубашечку с вышивкой — тетка нашла ее в одном из своих сундуков. Никто не обращал внимания на Эльси, а она не могла отвести глаз от младенца. Ее сердце готово было взорваться от переполнявшей его любви, она старалась запомнить малейшую подробность. Она молчала, и только когда Эдит с ребенком на руках пошла к выходу, ей удалось произнести:

— Я хочу подержать его.

— Это не полагается! Учитывая особые обстоятельства… — сердито сказала акушерка и махнула на Эльси рукой: не приставай.

Но Эдит засомневалась.

— Пожалуйста… Умоляю, дайте мне его подержать. Только две минутки. Потом вы можете его забрать. — Эльси произнесла это с такой безнадежно-умоляющей интонацией, что суровое сердце тетки дрогнуло.

Она подошла и передала мальчика в руки племянницы.

Эльси смотрела в мутные глаза цвета моря.

— Здравствуй, любимый, — прошептала она, тихонько укачивая младенца.

— Запачкаешь кровью рубашку, — раздраженно сказала акушерка.

— У меня есть еще, — остановила ее Эдит и посмотрела так, что та замолчала.

Ребенок был тяжелым и теплым, и Эльси не могла оторвать глаз от миниатюрных пальчиков с крошечными, совершенной формы, ноготками.

— Красивый мальчик. — Эдит подошла к кровати.

— Очень похож на отца. — Эльси счастливо улыбнулась, потому что малыш крепко схватил ее за палец.

— А теперь хватит, — сказала акушерка и вырвала младенца из рук Эльси. — Ребенка пора кормить.

Первым ее побуждением было удержать ребенка и никогда больше не выпускать из рук. Но потом пламя угасло. Акушерка, ворча, содрала с малыша запачканную кровью рубашку, Эдит принесла новую. Закончив переодевание, акушерка передала младенца Эдит, и та, бросив последний взгляд на Эльси, вышла из комнаты.

И в эту секунду Эльси буквально физически ощутила, как в ней что-то сломалось. Ей даже показалось, что где-то глубоко в груди что-то отвратительно хрустнуло. Она отстраненно понимала, что второй раз не переживет таких мук. И, лежа в насквозь мокрой от пота, окровавленной постели, с пустым животом и пустыми руками, она приняла решение: никогда больше не рожать. Никогда. Заливаясь слезами, она дала себе это обещание, пока акушерка возилась с плацентой.

Никогда.

~~~

— Мартин!

— Паула!

Оба эти восклицания раздались одновременно, поскольку они направлялись друг к другу. Мало того — по одному и тому же неотложному делу. Остановившись в коридоре как вкопанные, они уставились друг на друга, но Мартин пришел в себя первым.

— Зайдем ко мне, — сказал он. — Только что ушел Челль Рингхольм, и у меня есть новости.

— У меня тоже кое-какие козыри в запасе.

Он пропустил Паулу в кабинет и закрыл за собой дверь. Она села на стул, но тут же поняла, что усидеть ей довольно трудно — ее буквально подбрасывало от нетерпения.

— Во-первых, Франц Рингхольм признался в убийстве Бритты Юханссон. К тому же намекает, что и Эрика Франкеля, и… того, из братской могилы… тоже убил он.

— Он что, перед смертью признался сыну? — Паула вытаращила глаза.

Мартин пододвинул ей пластиковый карман с письмом.

— Скорее, не перед, а после смерти. Челль получил это послание сегодня с утренней почтой. Я хочу, чтобы ты его прочла и сразу, не анализируя, сказала, что думаешь. Мне важна твоя спонтанная реакция.

Паула достала письмо, заставила себя сосредоточиться, внимательно прочитала от начала до конца и нахмурилась.

— Да… Никаких сомнений — прямое признание в убийстве Бритты Юханссон. Но что касается Эрика и Ханса Улавсена… Он, конечно, пишет, что виновен в их гибели, но как-то неопределенно… Странно, потому что относительно Бритты он выразился ясно и четко — да, я ее убил. Так что не знаю… Не уверена, что он имеет в виду убийство тех двоих в прямом смысле. Убить и быть виновным в гибели — очень разные вещи. Герман тоже утверждал, что убил Бритту… И к тому же…

Паула уже открыла рот, чтобы выложить свою новость, но Мартин опять ее опередил.

— Подожди, это еще не все. Челль нашел еще кое-что… Насчет этого Ханса Улавсена. Он попытался разыскать его, или, по крайней мере, понять, куда тот исчез.

— И что?

— Он вышел на какого-то норвежского профессора, который специализируется на истории немецкой оккупации Норвегии. Поскольку в его распоряжении огромное количество материала по истории Сопротивления, Челль надеялся, что он и Улавсена разыщет.

— Да-да… — Обстоятельность Мартина начала раздражать Паулу. — И что?

— Сначала он ничего не мог найти… — Паула демонстративно вздохнула, — пока Челль не послал ему фотографию «борца Сопротивления» Ханса Улавсена. — Мартин нарисовал в воздухе кавычки.

— И?..

— И оказалось, что парень ни малейшего отношения к Сопротивлению не имел. Он был сыном эсэсовца по имени Рейнхардт Вольф. Улавсен — фамилии его матери, он взял ее, когда бежал в Швецию. Мать его, как ты поняла, норвежка. Когда немцы оккупировали Норвегию, Вольф, который благодаря жене свободно говорит по-норвежски, получил высокий пост в оккупационных властях. В конце войны его арестовали и посадили в Германии в тюрьму. О судьбе матери ничего не известно, а вот сын, Ханс, исчез из Норвегии в сорок четвертом году и никогда больше туда не возвращался. И теперь мы знаем почему. Он бежал в Швецию, выдал себя за борца Сопротивления, а потом каким-то образом угодил в могилу на кладбище в Фьельбаке.

— Потрясающая история… — Паула не могла прийти в себя от неожиданности. — Но… какое это имеет значение для следствия?

— Пока не знаю. Но наверняка имеет, я это ясно чувствую, — твердо сказал Мартин и улыбнулся. — Ну вот, теперь ты в курсе. А что у тебя?

Паула набрала воздуха и на одном выдохе поведала Мартину, что ей удалось узнать. Мартин посмотрел на нее с удивлением, но одобрительно.

— Это и в самом деле все меняет… — сказал он и резко встал. — Мы должны немедленно сделать обыск. Выведи машину, а я пока позвоню в прокуратуру насчет ордера.

Второй раз повторять не пришлось — Паула буквально выбежала из кабинета. Кровь стучала в ушах. Теперь они близко. Очень и очень близко.

Эрика молча смотрела в окно машины. На коленях у нее лежали дневники, и она вновь и вновь переживала и проживала страшную трагедию матери. Патрик тоже молчал — он понимал, что творится у нее в душе. Он, конечно, не читал тетрадей, но Кристина, пока они сидели на кухне, рассказала ему всю историю про отнятого у Эльси ребенка.

Поначалу он разозлился на мать. Как она могла утаить это от Эрики? И от Анны? Но постепенно понял — она же поклялась Эльси никому не рассказывать. Дала обещание подруге и сдержала его. По словам матери, она неоднократно была близка к тому, чтобы открыть Эрике и Анне, что у них есть брат, но не могла оценить последствия и посчитала, что лучше оставить все как есть. Патрик не знал, правильно она поступила или нет, но, во всяком, случае сообразил, что дело тут не в легкомыслии или злом умысле — Кристина просто делала то, что, с ее точки зрения, было лучше для всех.

Но теперь тайна выплыла наружу, и он заметил, что Кристине это тоже принесло немалое облегчение. Теперь вопрос только в том, как воспримет новость его жена. Хотя… он мог догадаться — Патрик уже достаточно хорошо знал Эрику. Чтобы найти брата, она перевернет каждый камень в Швеции. Он покосился на Эрику. Она по-прежнему сидела неподвижно, глядя в окно, и он вдруг с удивлением осознал, насколько сильно ее любит. Осознание это приходило к нему не в первый раз, но он каждый раз удивлялся. Это так легко забыть… Жизнь идет, будни сменяют друг друга, работа, ежедневные хлопоты, мелкие и крупные проблемы, которые надо решать… но в какие-то моменты вроде этого он чувствовал, что оба они принадлежат еще какой-то неведомой силе и эта неведомая сила наполняет душу счастьем каждое утро, когда он просыпается рядом с женой.

Они подъехали к дому, и Эрика, не говоря ни слова, пошла к себе в кабинет — с тем же отсутствующим выражением на лице. Патрик повозился немного по дому, уложил Майю и только после этого поднялся.

— Можно войти?

Эрика кивнула. Она по-прежнему была немного бледна, но глаза ее уже не были такими отсутствующими.

— И как ты? — спросил он, садясь в угловое кресло.

— Сказать честно — не знаю… Как мешком по голове.

— Ты не злишься на Кристину, что она молчала?

После короткого раздумья Эрика медленно покачала головой.

— Нет… Мама же просила ее сохранить тайну… И я могу ее понять — Кристина боялась, что, если она нам все расскажет, принесет больше вреда, чем пользы.

— Анне расскажешь?

— Да… Она имеет право все знать. Но сначала я должна сама переварить.

— Насколько я понимаю, ты уже начала поиск? — Патрик слегка улыбнулся и кивнул на компьютер с открытым окном Google.

— Конечно… — Эрика бледно улыбнулась в ответ. — Прежде всего надо выяснить, существует ли регистр усыновлений и с какого года он ведется. Если такой регистр есть, не думаю, чтобы возникли трудности. Мы его найдем.

— Жутковато… Ты же не знаешь, какой он, какую жизнь прожил…

— Не просто жутковато, а жутко, — кивнула Эрика. — Но еще жутче — не знать. И потом… подумай — где-то у меня есть брат. А я всегда мечтала иметь старшего брата. — Она криво улыбнулась.

— Твоя мать, наверное, постоянно о нем думала… Теперь-то ты понимаешь…

— Конечно понимаю… Не уверена только, что она была права, когда отдалила от себя меня и Анну. Но… — Эрика поискала слова, — но я могу понять, что она боялась впустить еще кого-то в свой мир… Подумай, сначала ее бросил отец ребенка — она же не знала, что он погиб, считала, что он ее бросил и забыл. А потом и самого ребенка отняли. Ей же было всего шестнадцать лет! Я даже вообразить себе не могу, какую боль она пережила… И добавь к этому, что она недавно потеряла любимого отца… Да, похоже, и мать — та потеряла к ней интерес после гибели мужа. Нет, обвинять ее я не могу…

— Если бы она только знала, что Ханс ее не бросил… — Патрик покачал головой.

— Да… Едва ли не самая жестокая деталь во всей этой истории. Он вовсе ее не бросал… Но почему? — неожиданно хрипло выкрикнула Эрика. — Почему его убили? Даже не убили, а забили насмерть?

— Хочешь, я позвоню Мартину и узнаю, что им еще удалось выяснить?

По правде сказать, Патрику и самому хотелось позвонить Мартину — он почему-то принял очень близко к сердцу печальную судьбу норвежца, и особенно теперь, когда выяснилось, что он к тому же еще и отец сводного брата Эрики… Но лучше пусть Эрика сама попросит — он же все-таки в родительском отпуске.

— Конечно! Позвони сейчас же…

— Сейчас и позвоню. — Патрик встал и пошел вниз.

Через четверть часа он появился вновь, и по лицу его она сразу поняла, что у него есть серьезные новости.

— Выяснился возможный мотив убийства Ханса Улавсена… — сказал Патрик нерешительно.

— Ну?

Патрик помолчал, а потом пересказал ей то, что узнал от Мартина.

— Ханс Улавсен не был борцом Сопротивления. Он был сыном высокопоставленного эсэсовца и работал на немцев во время оккупации.

Эрика уставилась на него — не знала, что сказать. Такое бывало с ней не часто.

— И еще… В отдел приходил Челль Рингхольм. Принес предсмертное письмо отца, где тот признается, что убил Бритту. Он пишет также, что на нем «лежит вина» в смерти Эрика и Ханса Улавсена. Но тут у Мартина сомнения… Я спросил его, как он истолковал эти слова — значит ли это, что Франц убил и Эрика, и Ханса шестьдесят лет назад? Он сомневается… во всяком случае, подписаться под такой версией не может.

— Что тогда значит — «лежит вина»? Что это значит? — К Эрике вернулся дар речи. — Неужели мама знала, что Ханс… — Она приложила ладони к вискам.

— Ты же читала дневники… Какое у тебя сложилось впечатление — знала она или нет?

— Не думаю, — сказала Эрика после недолгого размышления. — Скорее всего, не знала. Уверена, что не знала.

— Значит, Франц каким-то образом узнал эту тайну? — Патрик размышлял вслух. — Но почему он тогда не пишет прямо — я их убил? Почему пишет, что на нем «лежит вина»?

— Мартин тебе сказал, что они собираются делать дальше?

— Нет. Сказал только, что они с Паулой намерены проверить какой-то след и он позвонит, как только что-нибудь станет известно. Он был очень возбужден…

У Патрика резко упало настроение. Это было настоящим мучением — следить за событиями со стороны и не иметь возможности принять в них непосредственное участие.

— По тебе совершенно ясно видно, о чем ты думаешь, — с улыбкой сказала Эрика.

— Да… Если бы я сказал, что мне не хочется там быть, я бы соврал. Но я нисколько не жалею, что…

— Знаю, знаю… И понимаю… и…

Из детской, подтверждая расстановку сил, послышался пронзительный визг.

— Вот и гудок — пора на работу, — улыбнулся Патрик.

— Немедленно в забой, — засмеялась Эрика. — Только принеси мне на секунду этого маленького рабовладельца, я хочу его поцеловать.

— Будет сделано. — Патрик пошел к двери, но вдруг услышал, как Эрика ахнула. Он резко повернулся.

— Патрик… я знаю, кто мой брат. — Она улыбалась, а по щекам катились слезы. — Я знаю, кто мой брат…

Они уже садились в машину, когда задребезжал мобильник Мартина — звонили из прокуратуры. Разрешение на обыск получено. Расчет оправдался — они не стали дожидаться решения в отделе, в крайнем случае можно подождать в машине. Но прокурор среагировал быстро.

По дороге они не обменялись ни словом — каждый сидел и мысленно пытался связать воедино все нити, понять начавший вырисовываться механизм.

На стук никто не ответил.

— Похоже, никого, — констатировал Мартин.

— Тонкое наблюдение, — улыбнулась Паула.

— И как мы попадем внутрь? — Мартин внимательно изучал массивную дверь и прикидывал, удастся ли ее взломать.

Паула улыбнулась, встала на цыпочки и пошарила над притолокой.

— Мы откроем дверь ключом, — веско сказала она и торжественно продемонстрировала свою находку.

— Что бы я без тебя делал?

— Скорее всего, сломал бы плечо. — Она сунула ключ в скважину и открыла дверь.

В доме стояла жутковатая, тревожная тишина. Было почему-то очень жарко.

Они повесили куртки в прихожей.

— Разделимся?

— Да… — ответил Мартин. — Я займусь нижним этажом, ты — верхним.

— А что мы, собственно, ищем? — В голосе Паулы вдруг появилась неуверенность.

До этого она не сомневалась, что они на правильном пути, а сейчас ей вовсе не казалось таким уж само собой разумеющимся, что они что-то найдут. Было бы слишком уж просто.

— Что мы ищем… Точно не знаю. — Мартин тоже потерял первоначальный апломб. — Задача — осмотреть все как можно тщательнее. Выводы будем делать потом.

— Хорошо. — Паула пошла к лестнице на второй этаж.

Через час она спустилась.

— Пока ничего. Я покопаюсь еще, но… или давай поменяемся? А ты нашел что-нибудь?

— Пока нет. Поменяться… неплохая мысль. Но… — Мартин задумался и показал на дверь в прихожей. — Может, сначала проверим подвал?

— Проверим, — согласилась Паула и открыла дверь.

На лестнице в подвал было совершенно темно. Паула вернулась в прихожую, нашла выключатель и пошла первой. На последней ступеньке она остановилась и подождала, пока глаза привыкнут к сумрачному освещению.

— Ну и местечко… прямо мороз по коже. — Мартин остановился за ее спиной, посмотрел на стены и открыл рот от изумления.

— Ш-ш-ш… — Паула приложила палец к губам. — Слышал?

— Нет… — Мартин прислушался. — Нет, ничего не слышал.

— Мне показалась, хлопнула дверца машины… Ты точно ничего не слышал?

— Нет… Тебе почудилось.

Не успел он произнести эти слова, как они совершенно ясно услышали шаги.

— Почудилось? Лучше подняться в прихожую.

Паула поставила ногу на ступеньку. И в ту же секунду дверь в подвал с грохотом захлопнулась. Свет погас, и в полной темноте они услышали, как в двери повернулся ключ.

— Какого черта… — Паула начала яростно колотить в дверь. — Выпустите нас немедленно. Полиция! Откройте дверь и немедленно выпустите нас!

Она остановилась перевести дыхание и услышала, как снова хлопнула дверца и машина рванула с места — шины, разумеется, взвизгнули, как в любом порядочном боевике.

— Попали… — тихо сказала Паула, осторожно спускаясь по лестнице.

Мартин полез в карман, но тут же вспомнил, что телефона с ним нет.

— Позвони со своего мобильника, мой остался в куртке в прихожей.

Паула не ответила.

— Только не говори, что… — Ему впервые стало по-настоящему тревожно.

— Вот именно, — робко сказала Паула. — Мой тоже…

— Ну и дичь! Идиоты! Непрофессиональные идиоты… гнать таких из полиции… — С этими словами Мартин поднялся по лестнице и сделал попытку вышибить дверь.

Он сильно ушиб плечо, но дверь не подалась ни на миллиметр.

— Так ее не взломать.

— Что будем делать? — мрачно спросила Паула, глубоко вздохнула и ахнула. — Юханна!

— Какая еще Юханна?

Паула помолчала пару секунд.

— Женщина, с которой я живу… У нас через две недели должен родиться ребенок. Но ведь никогда точно не знаешь… И я обещала, что все время буду на связи.

— Все обойдется, — утешил ее Мартин, пытаясь не показать, насколько его ошарашило заявление Паулы. — Первые роды часто даже запаздывают.

— Будем надеяться, иначе она мне голову оторвет. Хорошо еще, что Юханна всегда может разыскать маму, так что в крайнем случае…

— Не накручивай себя. Мы же здесь не навечно, а у вас в запасе еще две недели.

— Никто же не знает, что мы здесь. — Паула нащупала нижнюю ступеньку и уселась. — А тем временем убийца уйдет…

— Смотри на вещи с положительной стороны. Теперь нет никаких сомнений, что мы были правы.

Паула даже не удостоила его ответом.

В прихожей отчаянно звонил ее телефон.

Мельберг задержался перед дверью. В пятницу все шло так замечательно, но с тех пор он ни разу не видел Риту, хотя несколько раз патрулировал с Эрнстом по ее обычному маршруту. И поймал себя на том, что ему ее не хватает. Его самого это удивило — он никогда не думал, что может так сильно по кому-то скучать. Оказывается, может. И Эрнст, похоже, испытывал подобные чувства — он упрямо тянул Мельберга к дому, где жила Сеньорита со своей хозяйкой. Мельберг не особенно и удерживал пса, но сейчас его охватили сомнения. Он же не знал, дома ли она, к тому же на него вдруг накатил приступ застенчивости. Это-то его и разозлило больше всего — он кашлянул и решительно нажал кнопку звонка. Никто не отозвался, и он собрался уже уходить, как вдруг по домофону ответил задыхающийся голос.

— Алло! Это Бертиль Мельберг.

— Входите…

Ответ был еле слышен. Потом до него донесся стон.

Бертиль нахмурился. Странно. Удерживая Эрнста, он поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру приоткрыта. Он осторожно вошел в прихожую.

— Алло! Есть здесь кто-нибудь?

Секунда молчания, потом кто-то опять застонал, где-то совсем рядом. Он прошел несколько шагов и увидел, что кто-то скорчился на полу.

— У меня… схватки… — простонала Юханна, задыхаясь.

— О боже… — Мельберг мгновенно покрылся потом. — А где Рита? Я сейчас же ей позвоню. А Паула? Мы должны н-найти Паулу! И вызвать «ск-к-корую»! — Он даже начал заикаться от волнения.

Мельберг огляделся в поисках телефона.

— Пыталась… не нашла… — простонала Юханна. — Неужели вы думаете, что я не пыталась их найти? — чуть не крикнула она, дождавшись конца очередной схватки. — Ни одна… — взгляд ее упал на Эрнста, — ни одна собака не отвечает! Неужели трудно… о дьявол…

Поток жалоб был прерван очередной схваткой. Юханна встала на четвереньки, пригнулась к полу и начала быстро и шумно дышать.

— Отвезите… в роддом. — Она кивнула на связку автомобильных ключей на комоде.

Мельберг посмотрел на ключи, как на клубок ядовитых змей, но рука его сама потянулась за связкой. Восхищаясь собственной собранностью и деловитостью, он свел, вернее, почти снес Юханну вниз и с трудом помог ей устроиться на заднем сиденье. Эрнст остался дожидаться хозяина в квартире, а Мельберг прямым ходом покатил в больницу. Дорога была не близкая, и он со все нарастающей паникой прислушивался к стонам роженицы. Наконец он резко затормозил у приемного покоя роддома и поволок Юханну внутрь; с расширенными от ужаса глазами та покорно тащилась за ним.

— Она рожает, — коротко сообщил Мельберг медсестре за окошком.

Та бросила взгляд на Юханну, и по выражению ее лица Бертиль понял, что она считает его диагноз несколько поспешным.

— Пройдите вот туда. — Медсестра показал на дверь в смотровую.

— Ну, я думаю, мне пора… — нервно сказал он, когда Юханне велели снять брюки.

Но та вцепилась в его руку как раз в тот момент, когда он приготовился сбежать, и, превозмогая боль, прошипела:

— Вы… никуда не уйдете… я не могу… одна…

— Но… — Мельберг хотел было запротестовать, однако в эту секунду ему и самому стало ясно, каким свинством было бы бросить Юханну в такую минуту.

Он со вздохом уселся на стул, стараясь смотреть в сторону.

— Открытие семь сантиметров, — сказала акушерка и посмотрела на Мельберга, как будто он только и ждал этой информации.

Он значительно кивнул и лихорадочно попытался сообразить: открытие чего? И хорошо это или плохо — семь сантиметров? Мельберг с ужасом понял, что ему предстоит выслушать еще немало сведений такого рода, прежде чем все закончится.

Он достал мобильник и набрал номер Паулы. Автоответчик. У Риты то же самое. Что за люди? Как они могут не брать трубку, когда знают, что Юханна вот-вот родит? Мельберг положил мобильник в карман и опять стал размышлять, не улизнуть ли ему в подходящий момент. Кто он ей, этой Юханне, в конце-то концов?

Но так и не улизнул. Три часа спустя Юханну на каталке увезли в родильный зал, и она ни на секунду не отпускала его руки. Ему было очень ее жалко. Ему наконец объяснили, что семь сантиметров — маловато, должно быть десять, но последние три сантиметра заставили себя ждать. На лице у Юханны была маска с закисью азота, и Мельбергу тоже очень хотелось попробовать подышать.

— Я больше не выдержу, — пролепетала Юханна.

Глаза у нее были мутные от наркоза. Мельберг взял полотенце и вытер ей потный лоб, к которому прилипла прядь волос.

— Спасибо вам. — Она посмотрела на него такими глазами, что он тут же отбросил все мысли о бегстве.

По правде говоря, его очень взволновала разыгрывающаяся перед ним драма. Конечно, он был наслышан, что рожать детей — довольно болезненное дело, но никогда не предполагал, каких героических усилий оно требует. В первый раз в жизни Бертиль почувствовал настоящее уважение к женщинам. Он бы такого не выдержал.

— Попробуй… позвонить еще раз, — неожиданно перейдя на «ты», прошептала Юханна.

Мельберг в сотый раз набрал оба номера — по-прежнему долгие гудки, потом включается автоответчик.

— Что за чертовщина… — сказала она и тут же застонала — началась очередная схватка.

— Ты уверена, — ему тоже стало не до «выканья», — ты уверена, что не хочешь, чтобы они поставили этот… как его… пекоральный катетер?

— Нет… уже скоро… боюсь, родовой процесс может ослабнуть… это называется не пекоральный, а эпидуральный катетер… это такое обезболивание, — заключила она, попыталась улыбнуться, но тут же застонала и выгнула спину, будто тело свела судорога.

— Полное открытие, — с довольным видом сказала акушерка, — слышишь меня, Юханна? Полное открытие, десять сантиметров. Скоро будем тужиться. Ты большой молодец. Еще немного — и поздравим тебя с прибытием.

Мельберг схватил руку Юханны и крепко сжал. Он испытывал малообъяснимое чувство гордости. Похвалили, конечно, Юханну, но ведь они старались оба! И благодаря их стараниям, его и Юханны, вот-вот у них с Паулой родится младенец. Надо же!

— А это долго — тужиться? — спросил он акушерку.

— По-разному, — доброжелательно ответила та. — Но в вашем случае, думаю, не больше получаса.

Никто даже не спрашивал, кем он приходится Юханне — очевидно, считали само собой разумеющимся, что он и есть отец ребенка — немного староват, ну что ж, бывает. Пусть так и думают.

Юханна отдыхала после очередной схватки, но через несколько секунд лицо ее опять сморщилось от боли.

— Теперь болит по-другому, — простонала она сквозь сжатые зубы.

— Это значит, пошел. Теперь подожди, пока станет невтерпеж, а когда я дам команду — подбородок на грудь, колени подтянула — и тужься что есть силы.

Юханна устало кивнула и снова стиснула руку Мельберга. Он ответил на пожатие, и они дружно уставились на акушерку, ожидая очередного приказа. Через несколько секунд Юханна задышала очень часто, не сводя умоляющего взгляда с акушерки.

— Подожди, подожди… потерпи… А теперь ДАВАЙ!

Юханна натужилась так, что лицо ее сделалось багровым.

— Отлично! Лихо работаешь! Теперь дождемся следующей схватки… и увидишь, что будет.

Акушерка оказалась права. После двух схваток она подхватила ребенка и тут же положила Юханне на живот. Мельберг задыхался от восторга. Конечно, теоретически он знал, как это происходит, но увидеть все своими глазами!

— Дай ему грудь, — сказала акушерка, улыбаясь, — дай нашему мальчику грудь, ты же видишь, он уже есть захотел.

И действительно, малыш прильнул к груди матери и тут же начал сосать.

— Позвольте вас поздравить, — обращаясь к ним обоим, сказала акушерка, и Мельберг почувствовал, что лицо его расплылось в улыбке.

Никогда ничего подобного… черт подери, никогда ничего подобного он не испытывал.

Ребенок, очевидно, завершил первую в своей жизни трапезу. Его аккуратно помыли и завернули в одеяльце. Юханна с трудом приподнялась и села, с обожанием глядя на новорожденного. Мельберг положил ей под спину подушку, она перевела глаза на Бертиля и сказала:

— Спасибо тебе. Я ни за что бы не справилась одна.

Мельберг кивнул. К горлу подкатил ком, который мешал ему говорить, и он пытался его проглотить.

— Хочешь его подержать?

Он опять кивнул и подставил руки. Юханна передала ему малыша, показав, как поддерживать головку. Это было странное чувство — держать в руках это крошечное, новенькое тельце. Он смотрел на красное личико, а комок в горле все рос и рос… Мельберг взглянул в глаза мальчику, и его словно ударила молния — он понял, что безнадежно, отчаянно влюблен.

~~~

Фьельбака, 1945 год

Ханс улыбнулся сам себе. Улыбаться было вроде и нечему, но он все равно улыбнулся. Конечно, поначалу будет трудно. Многие будут ругаться, излагать свою точку зрения, говорить о грехе и всем таком прочем. Но когда все уляжется, они могут начать строить жизнь, все вместе — Эльси, он и ребенок. И как ему было не улыбаться?

Но улыбка истаяла сама собой, когда он начинал думать, что ему предстоит. Это будет не так легко. В глубине души он ничего так не желал, как забыть все прежнее, остаться здесь и притвориться, что никакой другой жизни и не было. Он ничего так не желал, как начать новую жизнь, с чистого листа. Эта новая жизнь началась с того момента, когда он тайно прокрался на баржу отца Эльси.

Но теперь война кончилась, и это все меняло. Он не мог сделать шаг вперед, не сделав сначала шаг назад. Прежде всего, из-за матери. Он должен был убедиться, что с ней все в порядке, рассказать ей, что он жив и нашел себе новый дом.

Он пододвинул к себе сумку и начал укладывать вещи. Вещей было совсем мало — он рассчитывал вернуться самое большее через два-три дня. Ну, через неделю. О большем сроке он даже и думать не хотел — как он мог оставить Эльси надолго? Она стала частью его жизни, он не допускал даже мысли о долгой разлуке. Только эта поездка — и все. На всю жизнь вместе. Каждую ночь они будут вместе засыпать и просыпаться в объятиях друг друга, ни от кого не скрываясь. Он ей сказал, что будет просить специальное разрешение на брак — так он и сделает. Если они получат такое разрешение, можно будет пожениться еще до родов.

Интересно, кто у них будет? Девочка с мягкой улыбкой Эльси? Или мальчик с такими же, как у него, светлыми волнистыми волосами?

Ханс вытащил из комода свитер и вздрогнул — на пол с глухим стуком упал небольшой сверток. Он быстро нагнулся, поднял его, развернул льняную тряпку и положил орден на ладонь. Железный крест — награда, полученная отцом еще в первые годы войны. Ханс просто-напросто украл его. Это был символ и напоминание о том, от чего он бежал. К тому же орден мог пригодиться, если бы немцы его схватили еще до того, как он попал в Швецию. Конечно, надо было его выкинуть — если кто-то вздумает рыться в Хансовых вещах, тайна будет раскрыта.

Но он не мог избавиться от Железного креста. От памяти избавиться невозможно.

Ханс нисколько не грустил об отце. Наоборот, ему больше всего хотелось никогда не встречаться с этим человеком. Отец олицетворял все, что он ненавидел… А сам Ханс! Как он мог быть таким слабым, безвольным, как он мог так покорно склониться перед чужой волей, совершать поступки, которые и сейчас еще снились ему по ночам… Но он сумел. Он сумел порвать эти узы.

Ханс сел на постель и сжал орден так, что он врезался в ладонь. Нет, он не хотел бы увидеться с отцом. Скорее всего, судьба покарала его. Заслуженно покарала. Но мать… Мать он обязан найти. Она-то никак не заслужила той постоянной тревоги, на которую он ее обрек. Она даже не знает, жив ли сын. Он должен найти ее, поговорить с ней, рассказать про Эльси и про ребенка. Может быть, ему даже удастся уговорить ее приехать в Швецию и жить с ними, возиться с внуком или внучкой. Эльси наверняка не будет возражать. Он даже был уверен, что они с матерью подружатся.

Он встал и, подумав, положил орден на место. Пусть лежит. Пусть напоминает ему о его слабости и трусости. Он уже не тот мальчик, который слепо подчинялся отцу. Для Эльси и ребенка он муж и отец. Мужчина.

Ханс застегнул сумку и огляделся. В этой комнатке он испытал столько счастья, сколько не выпало ему за всю жизнь. Даже в детстве. Поезд отправляется через два часа. Оставалось только одно — он должен поговорить кое с кем.

Ханс вышел и захлопнул дверь. Этот звук заставил его вздрогнуть — внезапно появилось какое-то неприятное предчувствие. Он тряхнул головой — ерунда. Через неделю он вернется.

~~~

Эрика не захотела, чтобы Патрик поехал с ней в Гётеборг. Она должна сделать это сама.

Постояла перед дверью, потом сделала над собой усилие и нажала кнопку звонка.

Мерта посмотрела на нее с нескрываемым удивлением. Потом улыбнулась и пригласила в квартиру.

— Извините, что беспокою, — сказала Эрика. У нее мгновенно пересохло горло. — Надо было, конечно, сначала позвонить, но…

— Ничего страшного. — Мерта опять улыбнулась. — В моем возрасте радуешься каждому гостю. Проходите, проходите.

Они прошли в гостиную и присели на диван. Эрика лихорадочно придумывала, с чего бы начать разговор, но Мерта ее опередила.

— Удалось вам что-то узнать насчет того убийства? Жаль, что мы ничем не могли вам помочь, но я уже говорила — ничего не понимаю во всех этих экономических хитростях.

— Я знаю, для чего посылались эти деньги. Вернее, для кого, — с бьющимся сердцем сказала Эрика.

Мерта непонимающе уставилась на нее.

— В ноябре сорок шестого года моя мать родила сына. Ей было тогда шестнадцать лет, и мальчика забрали для усыновления, — медленно и тихо, не сводя глаз со старушки, сказала Эрика. — Она родила его дома у тетки, сестры моей бабушки, в Бурленге. И я почти уверена, что убитый, Эрик Франкель, переводил деньги вашему мужу для этого ребенка.

В гостиной повисла долгая и тяжелая тишина.

— У меня была такая мысль, — наконец сказала Мерта, опустив голову. — Но Вильгельм никогда мне об этом не говорил… А может быть, я и не хотела этого знать. Он всегда был нашим мальчиком… Пусть это звучит жестоко, я никогда не думала о его матери. Он был наш, мой и Вильгельма, и любили мы его, как своего собственного сына, хотя родила его не я. Мы очень хотели ребенка… пытались… а он был как дар свыше.

— А он знает…

— Что был усыновлен? Да, мы от него ничего не скрывали. Но, честно говоря, мне кажется, он никогда особенно об этом не задумывался. Мы же стали ему родителями, семьей… Мы несколько раз говорили с Вильгельмом: а что мы будем делать, если он захочет увидеть своих… биологических родителей? Но до этого так и не дошло. Как говорят, у каждого дня свои заботы… В общем, Йоран не стремился найти свою мать…

— Мне он нравится. — Эрика чуть не перебила Мерту.

Она пыталась привыкнуть к мысли, что седеющий мужчина, с которым она недавно встречалась, — ее брат. Ее и Анны, поправила она себя.

— И вы ему понравились. — Морщинистое лицо Мерты просияло улыбкой. — И вы знаете, я подсознательно почувствовала, что вы чем-то похожи. Не знаю… глаза… что-то вокруг глаз… в общем, некоторые черты у вас похожи.

— И, по-вашему, как он примет известие, что… — Эрика не решилась закончить.

— В детстве он всегда ныл, что у него нет ни сестрички, ни братика, так что я почти уверена: Йоран очень обрадуется, что у него есть младшая сестра. — Мерта улыбалась, уже немного придя в себя после первоначального потрясения.

— Две сестры. Мама родила двух девочек. Меня и Анну, младшую.

— Две сестры… — эхом отозвалась Мерта, невольно копируя интонацию Эрики. — Жизнь всегда преподносит сюрпризы. Даже и в моем возрасте… — Она вдруг перестала улыбаться и просительно посмотрела на гостью. — А вы не могли бы рассказать немного о вашей… вашей и его матери?

— Конечно.

Эрика рассказала об обстоятельствах, вынудивших Эльси отдать ребенка. Она говорила долго, почти час, стараясь, чтобы старушка, которая любовно вырастила и воспитала этого ребенка, поняла, в каком отчаянном положении оказалась влюбленная шестнадцатилетняя девочка.

Послышался звук открываемой двери и веселый голос:

— Привет, мама! У тебя гости?

Эрика посмотрела на Мерту, и та едва заметно кивнула. Время тайн прошло.

Через четыре часа их понемногу начала охватывать паника. Они сидели, как кроты, в совершенно темном подвале, и ровным счетом ничего не могли сделать. Глаза понемногу адаптировались к темноте, они различали контуры предметов, но не более.

— Да… Я представляла себе все несколько по-другому… — вздохнула Паула. — Как ты думаешь, когда они объявят нас в розыск? — мрачно пошутила она, но не удержалась и снова вздохнула.

Мартин, который все же сделал пару попыток вышибить дверь, сидел и молча потирал ушибленное плечо. Наверняка будет огромный синяк.

— Несомненно, он уже далеко, — безнадежно протянула Паула.

— Да… Похоже на то.

— Черт подери… Что у него здесь хранится? — На полках вдоль стен она смутно различала контуры каких-то бесчисленных предметов.

— Наверняка вещи Эрика. Он же коллекционер.

— Но ведь эти нацистские реликвии стоят, должно быть, целое состояние.

— Еще бы! Когда начинаешь собирать с юности, под конец скапливается черт-те что.

— А как ты думаешь, почему он это сделал? Какой у него был мотив?

Паула задала этот вопрос не просто так. Мысли ее были заняты версией, которую теперь она не могла расценить иначе, как истинную. А если быть честной, Паула поняла, что ее версия верна, уже в тот момент, когда начала уточнять алиби. Именно тогда ей пришла в голову мысль проверить, не упоминается ли имя Акселя в списках пассажиров каких-то других июньских авиарейсов. Поначалу они проверили только те рейсы, которые он указал сам, — да, все верно, он числился среди пассажиров. Но может быть, он летал куда-то еще?

Ответ ее ошарашил. Аксель Франкель шестнадцатого июня прилетел в Гётеборг и в тот же день вернулся в Париж.

— Не знаю. До сих пор не могу понять. У братьев были хорошие отношения. Зачем Акселю понадобилось убивать Эрика? Что вывело его из себя?

— Наверное, убийство как-то связано с неожиданным возобновлением контактов между Эриком, Бриттой и Францем. Не может же это быть простым совпадением! И конечно, с убийством норвежца.

— Да, до этого я тоже додумался. Но почему? Через шестьдесят лет… Этого я понять не могу.

— Спросим его самого. Если мы вообще когда-нибудь отсюда выберемся и если его найдем. Он уже наверняка летит в какую-нибудь далекую страну.

— Как мы его найдем? Хорошо, если нас найдут — и не через пару лет в виде скелетов, — пошутил Мартин, однако Паула шутку не оценила.

— Если повезет, кто-нибудь из окрестных мальчишек вломится в дом, — почти мечтательно произнесла она.

— Погоди-ка… что ты сказала? — Он ткнул ее локтем в бок так, что она ойкнула.

— Что бы я ни сказала, это не повод отбить мне почку!

— Вспомни, что Пер говорил на допросе!

— Меня там не было, это ваши с Йостой достижения. А что?

— Он сказал, что пролез в дом через окно в подвале!

— Здесь нет никаких окон, иначе не было бы темно, как у…

Мартин встал и начал ощупывать наружную стену.

— Должно быть. Он так сказал. Должно быть окно. Окно должно быть… Может быть, заставлено чем-нибудь. Ты правильно сказала — все это барахло стоит целое состояние, и, скорее всего, Эрик после взлома позаботился, чтобы такое не повторилось.

Паула встала и тоже принялась ощупывать стену. Сначала она услышала «ай!» — должно быть, он наткнулся на что-то, — но сразу за «ай» последовало «есть!». Мартин сорвал кусок плотной ткани, которым было завешено окно, и в подвал хлынул свет.

— Что бы тебе догадаться часа два назад? — проворчала Паула.

— И это вместо благодарности! — Мартин торжествовал.

Он отодвинул массивный шпингалет и толкнул створку — она открылась наружу. Потом притащил стул и поставил у окна.

— Дамы проходят первыми!

— Вы так любезны! — Паула встала на стул и, извиваясь, пролезла в окно.

Мартин последовал ее примеру, и через пару минут они стояли во дворе, щурясь от света, показавшегося необыкновенно ярким после четырехчасового заточения.

Потом они помчались к входной двери, но теперь она была заперта, и ключ на притолоке исчез. Мартин повернулся, чтобы бежать к соседям за помощью, но в эту секунду услышал за спиной грохот разбитого стекла.

— Булыжник — орудие пролетариата, — с довольной миной сказала Паула. — Выходящий из окна да зайдет в окно! — произнесла она с библейской значительностью, нашла палку и начала очищать раму от осколков. — Ну? — Она посмотрела на Мартина. — Или ты хочешь дать Акселю уйти окончательно?

Мартин сомневался не более двух секунд. Потом подсадил Паулу и залез сам. Они должны взять убийцу Эрика Франкеля. У Акселя и так очень большое преимущество во времени, а у них по-прежнему много вопросов, на которые они должны получить ответы.

Дальше Ландветтера он не уехал — сидел в зале ожидания и смотрел, как взлетают и садятся самолеты. Возбуждение постепенно угасло — от того азарта, с каким он запер в погребе незадачливых полицейских и прыгнул, буквально прыгнул, как в молодости, в машину и погнал в аэропорт, — от этого азарта не осталось и следа. Только пустота.

Он мог бы улететь любым из этих рейсов. В деньгах недостатка нет, контакты по всему миру. Он мог бы исчезнуть куда угодно и как угодно. Столько лет будучи охотником, он прекрасно знал, к каким приемам прибегает дичь, чтобы скрыться.

Но он не хотел. Поэтому и сидел здесь, на ничейной земле, и безразлично наблюдал за круто взмывающими в воздух лайнерами. Он не хотел бежать. Ждал, когда его настигнет судьба. И к его удивлению, это его не волновало. Теперь дичью был он и знал, что в момент, когда стучат в дверь и называют почти забытым именем, жертва испытывает странную смесь страха и облегчения.

Но он заплатил слишком высокую цену. Он погубил Эрика.

Если бы только дочь Эльси не явилась с орденом… Железный крест символизировал все, что они годами пытались забыть, уговаривали себя, что с этим можно жить. Но нет — Эрик решил, что это не случайность. Это символическое напоминание — пора! Конечно, он и раньше не раз заводил разговоры — надо облегчить свою совесть, надо признать свою ответственность — не перед законом, конечно. Привлечь их к суду за давностью лет никто уже не мог. Нет, не перед законом, а перед собственной совестью — они должны признать то, что сделали. От суда совести уйти нельзя, и суд этот должен состояться еще при их жизни.

Но Акселю всегда удавалось его успокоить — такое признание ничего не даст, оно может только навредить. Ничего изменить уже нельзя, что случилось, то случилось. И если они оставят все как есть, Аксель сумеет еще много сделать — восстановить справедливость для сотен, а может быть, тысяч других людей, бороться со злом во имя добра. Он лишится такой возможности, если Эрик будет настаивать на своем — что они якобы должны расплатиться по старым счетам. Он не понимал, что нет ничего более бессмысленного, чем принести в жертву все хорошее, что он, Аксель, сделал и еще может сделать, — пожертвовать всем этим ради нелепого покаяния, признания старого греха… греха, за который даже закон за давностью лет к ответу не призовет.

Эрик всегда его выслушивал. И пытался понять. Но Аксель знал, что угрызения совести его не оставляют, что он мучится, не спит ночами… Под конец Акселю казалось, что Эрик ни о чем другом не может думать — его точил все нарастающий стыд. Эрик не признавал нюансов серого — его мир был черно-белым. Мир фактов, никаких двусмысленностей, никаких двойных толкований. Мир состоит из дат, имен и географических названий. С этим представлением Аксель и пытался бороться, и долго ему это удавалось. А потом появилась Эрика Фальк с этим орденом, а защитные бастионы в сознании Бритты начала подтачивать болезнь…

С каждым днем Эрика все больше грызли сомнения. Аксель почти физически чувствовал, как брата охватывает паника, с каждым днем все больше и больше. Он пытался просить его, приводил все новые и новые аргументы, умолял не разрушать дело всей его жизни…

И этот проклятый день… Эрик позвонил ему в Париж. Пора, сказал он. Одно слово — «пора». По голосу Аксель понял, что Эрик пьян, и одно это его насторожило — брат почти никогда не пил. Он плакал, сказал, что расстался с Виолой, что ему стыдно с ней встречаться, что не сможет смотреть ей в глаза, когда все станет известно. Потом он бормотал, будто уже дал делу ход и не хочет дожидаться, пока кто-то другой начнет копаться в их грязном белье и вытащит на свет божий то, в чем они по трусости не могут заставить себя признаться. Он нес какую-то моралистическую ахинею, пока Аксель с мгновенно вспотевшими руками не бросил трубку.

И купил билет на первый же самолет домой. Надо было попытаться поговорить с Эриком, убедить его, заставить понять. Аксель, как был, в плаще и перчатках, ворвался в библиотеку. Эрик сидел за столом, бледный и решительный. Чертя что-то в блокноте, он сухим и бесцветным голосом сказал брату именно те слова, которые Аксель со страхом ждал шестьдесят лет. Он, Эрик, окончательно решился. Он, Эрик, уже начал принимать меры. Он уже не хочет и не может подавлять в себе муки совести. Господи, что за высокопарный бред!

В глубине души Аксель надеялся, что вчерашнее пьяное возбуждение к утру уляжется и в брате заговорит чувство реальности. Надежда не оправдалась. Эрик уперся — Аксель никогда в жизни не видел, чтобы тот так упрямо стоял на своем.

Он умолял его. Оставь мертвецов мертвецам, говорил он. У живых своя дорога, и грехи искупаются не словами, а делами.

Эрик был непоколебим. На этот раз он принял решение, и никакие аргументы не могли его остановить. Правда должна выйти наружу. Он говорил и о ребенке. Первый раз за все время он рассказал, что ему уже давно удалось найти семью, усыновившую ребенка Эльси, мальчика. Что он, с тех пор как начал зарабатывать, ежемесячно переводил для него деньги, но это, конечно, никакое не оправдание — они разрушили его жизнь, лишили родителей. Приемный отец мальчика решил, что Эрик и есть его биологический папа, и против переводов не возражал. Но этого недостаточно. Наоборот, с каждым годом он все больше понимал, какие чудовищные последствия вызвал их поступок. С этим жить нельзя, повторял Эрик раз за разом.

Аксель вспомнил свою жизнь, взглянул на себя как бы со стороны. Как люди смотрели на него — с уважением, даже с восхищением. И все к черту. Один щелчок пальцами — и все летит к черту…

Он вспомнил лагерь. Заключенный, которого живьем столкнули в могилу. Голод. Вонь. Унижения. Удар прикладом в ухо… невыносимая даже при воспоминании боль. И этот заключенный в белом автобусе… Их уже везли домой, в Швецию, но он не дождался. Прислонился к Акселю и умер. Он слышал звуки, ощущал запахи, вспомнил эту постоянно кипящую в груди яростную ненависть к своим мучителям. Она не утихала даже тогда, когда, лишенный воли и желаний, он старался сфокусировать сознание только на одной цели: выжить. Любой ценой.

Он снова был в лагере. И это не Эрик сидел перед ним, а один из тех, кто унижал его, мучил, наслаждался своей властью, дожидался, когда очередь быть брошенным живым в могилу дойдет и до него.

Не дождались. Он не собирался доставить им это удовольствие. Он выживет, чего бы это ни стоило. Он выживет.

В ухе шумело сильнее обычного, и он почти не слышал слов Эрика, только видел, как брат шевелит губами, словно в телевизоре с выключенным звуком. Да и брат ли это? Это не Эрик, это тот светловолосый парень в Грини, надсмотрщик, который поначалу был так дружелюбен… Аксель даже поверил, что и в этой бесчеловечной среде могут встречаться нормальные люди. И потом этот взгляд… он смотрел ему прямо в глаза и ударил что есть сил прикладом в ухо… в сердце.

Задыхаясь от боли и гнева, Аксель схватил первое, что попалось ему под руку. Он поднял тяжелый каменный бюст над головой брата — тот, не поворачиваясь, продолжал что-то говорить и чертить в своем блокноте.

И он отпустил бюст. Он просто выронил его из рук на голову Эрика… нет, не Эрика, а того надсмотрщика. Или это все же был Эрик? Он не знал… он был дома, в библиотеке, но этот ритмичный топот сапог, постоянный, никогда не исчезающий трупный запах, немецкие выкрики, которые могли означать все, что угодно, — обречен ты умереть уже сегодня или тебе позволено прожить еще один день.

Он и сегодня ясно слышал хруст лопнувшего черепа. Один короткий стон — и Эрик откинулся в кресле. Глаза его были по-прежнему открыты. Странно — после короткого мига отчаяния и ужаса Аксель успокоился. Это было неизбежно. Он аккуратно положил бюст под стол, снял окровавленные перчатки и сунул их в карман плаща. Опустил шторы, запер дверь и уехал в аэропорт. Первым же рейсом он вернулся в Париж и с головой ушел в работу, пытаясь отогнать жуткое воспоминание. Потом ему позвонили из полиции.

Самое трудное было вернуться. Он едва ли представлял себе, как решится переступить порог своего дома. Но когда в аэропорту его встретили двое сочувствующих горю полицейских и отвезли домой, он собрался с духом. За несколько дней ему как-то удалось примириться с содеянным. Казалось, дух Эрика незримо присутствует в доме, и он даже заключил с ним своего рода перемирие. Эрик простил ему то, что он сделал. Но не простил Бритту. Конечно, Акселя нельзя прямо обвинить в ее гибели, но он прекрасно понимал, каковы будут последствия его звонка Францу Рингхольму. Он знал, что делал, когда сказал Францу: Бритта может в любую минуту их выдать. Мало этого — он подбирал слова и формулировки так, чтобы знать наверняка: Франц сделает именно то, что он ему исподволь внушает. Он сыграл на честолюбии Франца, на его политических амбициях и мечтах о власти. Уже во время разговора Аксель почувствовал, как распаляется Франц, как им овладевает та самая слепая ярость, которая всю жизнь была его движущей силой… Так что он, Аксель, виновен в смерти Бритты не меньше, а скорее всего, больше, чем сам Франц. И это его мучило. Он постоянно вспоминал, как смотрел на Бритту ее муж — с такой любовью, которая ему и не снилась. Он даже предполагать не мог, что можно так любить. И он у них все это отнял.

Еще один самолет поднялся в воздух и улетел в неизвестном направлении. Все. Он дошел до конца. Ему лететь некуда.

И когда через пару часов на его плечо легла чья-то рука и чей-то голос произнес его имя, он почувствовал облегчение. Почти радость.

Паула поцеловала Юханну в щеку, а их новорожденного сына в темечко. В голове у нее никак не укладывалось, как могло так получиться, что она все пропустила. И что Мельберг оказался таким замечательным другом.

— Прости меня, прости. Прости, ради бога, — повторила она. Уже, наверное, в сотый раз.

Юханна устало улыбнулась.

— Ты даже представить не можешь, как я тебя костерила… Но теперь-то мне ясно — ты сидела в подвале. Хорошо, что все обошлось.

— Я тоже… я имею в виду, с тобой тоже все обошлось. — Паула опять поцеловала ее. — Слушай, он… просто потрясающий.

Она никак не могла привыкнуть к мысли, что все уже позади.

— Подержи-ка его.

Паула осторожно присела на край кровати, взяла младенца и начала тихонько его укачивать.

— А теперь… Теперь посчитай, какая была вероятность, что у Риты именно в этот день откажет мобильник.

— Мама до сих пор прийти в себя не может… Она совершенно убеждена, что ты не будешь с ней разговаривать до конца жизни.

— Она же не умеет чинить мобильники… — засмеялась Юханна. — Их вообще никто не умеет чинить — выбрасывают и покупают новые. И потом — у меня же нашелся рыцарь.

— Кто бы мог подумать? — Паула сделала большие глаза. — А ты бы послушала, что он там несет в комнате для посетителей! Сидит и хвастает: какой феноменальный мальчик!.. И каких трудов тебе это стоило! И если мама еще в него не влюбилась, теперь это случится неизбежно. — Паула закрыла глаза и покачала головой. — Пути Господни неисповедимы.

— В какой-то момент мне показалось, что он вот-вот удерет, но должна признать, Бертиль был на высоте.

Словно подслушав, что речь идет о нем, в дверях появился Мельберг. Из-за его спины выглядывала Рита.

— Заходите, заходите, — помахала им Юханна.

— Хотели на тебя посмотреть, — робко сказала Рита.

— Конечно, конечно… Вас уже целых полчаса здесь не было, — поддразнила ее молодая мать.

— Надо же убедиться, подрос он за это время или нет! Может быть, у него уже борода начала появляться, — пошутил Мельберг, сияя улыбкой и вожделенно поглядывая на младенца.

Рита смотрела на него взглядом, который трудно было истолковать неправильно.

— А можно его подержать? — робко спросил он.

Паула кивнула:

— Если кто и заслужил, так это ты.

Она передала ребенка Мельбергу и отошла — понаблюдать, как смотрит на ребенка Мельберг и как смотрит на Мельберга с ребенком Рита. Странно, иногда ей приходила в голову мысль, что мальчику неплохо бы иметь рядом мужчину, но никогда в жизни она не могла бы представить в этой роли Бертиля Мельберга. А сейчас подумала — не самый плохой вариант.

~~~

Фьельбака, 1945 год

Почему-то он решил, что Эрик должен быть дома. Почему-то для него было важно поговорить именно с ним. Он очень доверял Эрику. За его суховатой манерой держаться скрывалось что-то очень честное, настоящее, надежное. Он знал, что Эрику можно доверять. А вдруг что-то случится? Ханс не мог исключить такую возможность. Он возвращается в Норвегию, и, хотя война окончена, на родине все еще неспокойно. Его отец являлся едва ли не символом злодейств, творимых немцами в стране, да и сам он совершал непростительные поступки. Надо быть реалистом и предвидеть возможные осложнения, особенно теперь, когда он сам скоро станет отцом. Он не мог просто так оставить Эльси, без уверенности, что кто-то будет ей помогать и поддерживать. И никто лучше Эрика с этой ролью не справится.

Он постучал в дверь.

Эрик был не один — в библиотеке сидели Бритта и Франц и слушали принесенные Эриком отцовские пластинки.

— Мама с папой уехали до завтра, — объяснил Эрик.

Ханс так и стоял в дверях.

— Собственно, я хотел с тобой поговорить…

— Что еще за секреты? — Франц закинул ноги на подлокотник кресла. — У нас друг от друга секретов нет.

— Вот именно — что еще за секреты? — поддакнула Бритта и улыбнулась Хансу.

— Да никаких секретов… Просто я хотел поговорить с Эриком.

Эрик пожал плечами и встал. Они вышли и присели на крыльце. Ханс закрыл входную дверь.

— Мне надо на несколько дней уехать.

— Куда? — спросил Эрик, поправляя постоянно съезжающие на нос очки.

— В Норвегию. У меня там дела.

— Понятно. — Эрик не особенно заинтересовался новостью.

— И я хотел тебя кое о чем попросить.

— Конечно.

Из дома донеслись звуки музыки — Франц, по-видимому, прибавил громкость.

Ханс довольно долго молчал.

— У Эльси будет ребенок.

Эрик молча уставился на него и опять поправил очки.

— У нее будет ребенок. И я хочу подать прошение, чтобы нам разрешили пожениться, несмотря на возраст. Но сначала мне нужно съездить домой, и… мало ли что… Обещай мне, что присмотришь за ней.

Эрик молчал. Ханс напряженно ждал ответа. Он не мог уехать, не убедившись, что оставляет Эльси в надежных руках.

— Конечно, я помогу Эльси. Хотя считаю, что с твоей стороны было не особенно красиво поступить таким образом. Но что ты имеешь в виду? Что значит «мало ли что»? Тебя же там должны встречать, как героя. Никто тебя не обвинит, что ты сбежал в Швецию, когда земля начала гореть под ногами.

Ханс не ответил. Он поднялся и отряхнул брюки.

— Конечно же, ничего не случится. Но я должен был с тобой поговорить. И ты обещал.

— Обещал. — Эрик тоже встал. — Зайдешь попрощаешься с ребятами перед отъездом? Мой брат вернулся вчера! — Он просиял. — Аксель был в немецком концлагере.

— Замечательно! И как он? Я слышал, что он возвращается… Наверное, ему пришлось нелегко.

— Не то слово. — Эрик помрачнел. — Он еле живой. Но он вернулся! Так что пойдем, я вас познакомлю.

Ханс с улыбкой кивнул и последовал за Эриком в дом.

~~~

В первые минуты всем было не по себе. Сидели за кухонным столом и пытались справиться с волнением. Потом напряжение спало, и они заговорили с братом весело и свободно, как будто были знакомы всю жизнь.

Анна все еще не оправилась от шока, но и она уже начала посматривать на сидевшего напротив Йорана с нескрываемым интересом.

— А ты никогда не спрашивал про родителей? — Эрика привычно потянулась за ириской.

— Конечно спрашивал. И в то же время не могу сказать, что мне их недоставало. Мне вполне хватало мамы с папой — я имею в виду Вильгельма и Мерту. Но да, иногда эти мысли приходили в голову. Я никак не мог понять, почему мать отдала меня чужим людям. — Йоран помолчал. — Теперь-то понимаю…

— Да… — Эрика покосилась на Анну.

Она всегда чувствовала потребность защищать и оберегать младшую сестру и долго не решалась рассказать ей всю правду. Но потом осознала, что Анне в жизни пришлось куда труднее, чем ей самой, выложила всю историю и дала прочесть дневники матери.

Анна, по-видимому, поняла все правильно, и теперь они сидели вместе за столом, брат и две сестры… Это было странное ощущение, но иногда Эрике казалось, что все совершенно естественно. Может быть, это и вправду, как говорят… голос крови.

— Думаю, я немного опоздал проконтролировать, достойные ли у вас спутники жизни. — Йоран засмеялся и посмотрел на Дана и Патрика. — Стадию ухаживания я, к сожалению, пропустил, так что вам пришлось обойтись без мудрого руководства старшего брата.

— Что поделать! — Настала очередь следующей ириски «Думле».

— Я слышал, что взяли убийцу… Это правда, что им оказался его родной брат?

— Да. Он сидел и ждал в аэропорту, — кивнул Патрик. — Странно, он мог бы уже двадцать раз улететь, и мы бы его никогда не нашли. Но ребята говорят, что он словно бы только их и дожидался.

— Но почему? Братоубийство, знаете ли… — Дан положил руку на плечи Анны.

— Я точно не знаю… Сейчас они его допрашивают. — Патрик протянул Майе кусочек шоколада — та сидела на полу и играла с полученной от матери Йорана куклой.

— Да… Понять такое трудно, — сказал Йоран. — И почему он, убитый то есть, выплачивал отцу деньги на мое содержание, если на самом деле был мне вовсе не отец? Отцом был какой-то норвежец, если я правильно все понял.

— Да, ты понял все правильно. Твоего отца звали Ханс Улавсен… или, вернее, Ханс Вольф. У Эрика с мамой никогда не было ничего похожего на роман. Так что я тоже не совсем понимаю… — Эрика пожевала губами. — Может быть, допрос Акселя что-нибудь прояснит.

— Наверняка, — согласился Патрик.

Дан многозначительно прокашлялся, и все посмотрели на него. Он переглянулся с Анной, прося помощи, и та пришла на выручку.

— У нас тоже есть кое-какие новости.

— Это еще что за новости? — пошутила Эрика и отправила в рот третью ириску.

— Как бы сказать… В общем, у нас к весне будет ребенок.

— Вот это да! Вот это здорово! — взвизгнула Эрика и обежала стол, чтобы обнять сестру. — И как ты? Все нормально? Как себя чувствуешь?

— Спасибо, все хуже и хуже, — засмеялась Анна, отбиваясь. — Отвратительно себя чувствую. Но ведь, если помнишь, так же было с Адрианом. Скоро меня потянет на дешевые леденцы.

— Как же, помню. Ничего, кроме леденцов. — Эрика тоже засмеялась. — А я как подсела на эти чертовы «Думле», когда была беременна, так и продолжаю… — Вдруг она осеклась и уставилась на вазочку с ирисками.

Перевела взгляд на Патрика и поняла, что он думает о том же. Эрика начала лихорадочно вспоминать — когда же у нее должны быть месячные? Она так увлеклась историей матери, что совсем об этом не думала… Точно! Две недели назад. Месячные должны были прийти две недели назад.

Она вновь обескураженно посмотрела на вазочку и услышала хохот Анны.

~~~

Фьельбака, 1945 год

Услышав голоса внизу, Аксель с трудом поднялся с кровати. Это вопрос многих месяцев, сказал ему врач, а может быть, и лет, прежде чем он окончательно придет в себя. И отец, когда он вчера появился, сказал то же самое. Но какое это было блаженство — вернуться домой. На какое-то мгновение ему показалось, что все те ужасы, которые он пережил, ему просто-напросто приснились. Но мать, увидев его, заплакала, и плач перешел в рыдания, когда она обняла его и сообразила, что этим причиняет ему боль. И это были не слезы радости — она поняла, что того смешливого, смелого до безрассудства Акселя больше нет и не будет никогда. И в глазах ее он увидел, что она оплакивает того, прежнего Акселя, но, конечно, счастлива, что хотя бы тень его опять с ней, под ее крылом.

Она не хотела ехать с отцом в гости, да еще с ночевкой, хотя это было запланировано давным-давно. Но отец понимал, что Акселю нужен покой, и настоял на своем.

— Сын уже дома, — сказал он. — У вас теперь сколько угодно времени. Пусть он отдохнет. Эрик же здесь, если что-то понадобится.

И она наконец сдалась. Аксель был рад остаться один. Ему требовалось привыкнуть к мысли, что он — это он, Аксель Франкель, а не заключенный номер такой-то.

Он повернулся правым ухом к двери и прислушался. Левое ухо не восстановится никогда, сказал отоларинголог. Собственно, это не было для Акселя новостью. В ту же секунду, как на него обрушился приклад винтовки, он почувствовал — что-то сломалось. И это поврежденное ухо, и эта глухота будут всегда напоминать ему об аде, через который он прошел.

Медленно, держась за перила, Аксель спустился в холл. Ноги были еще очень слабы, поэтому отец дал ему дедовскую трость — тяжелую, устойчивую трость с серебряным набалдашником. Странно — он был уверен, что хочет побыть в одиночестве, но вдруг его потянуло в общество.

Франц и Бритта сидели в креслах. Он удивился — они так и сидят, будто за это время ничего не произошло. Точно так же, как сидели, когда он в последний раз ушел из дома. Для них жизнь текла обычным порядком. Они не видели сложенных штабелями трупов, не видели, как твой товарищ, с которым ты только что разговаривал, валится на землю с пулей в затылке. Его разозлила эта несправедливость, но потом он вспомнил, что сам выбрал свой путь — никто не заставлял его подвергать себя опасности. Но все равно — в этом было что-то оскорбительное.

— Аксель! Как здорово, что ты встал! — Эрик просиял.

Для Акселя это было самой большой радостью после приезда — видеть улыбающееся лицо брата.

— Да… Сухой, жилистый старик лет двадцати собрался с силами, взял тросточку и спустился с лестницы. — Аксель бледно улыбнулся в ответ и погрозил им тростью.

— Я хочу тебя познакомить с одним парнем, — торопливо сказал Эрик. — Он из норвежского Сопротивления, бежал в Швецию на барже Элуфа. Немцы его выследили. Ханс, познакомься, это мой брат Аксель.

Только сейчас Аксель заметил, что у стены кто-то стоит. Стройная фигура, светлые вьющиеся волосы. Аксель сделал шаг, чтобы подойти поздороваться, и в этот момент гость повернулся.

Мир остановился. Он увидел перед самыми глазами приклад винтовки, почувствовал жуткую боль… услышал хруст костей. Более страшного предательства он не испытал никогда в жизни. Это было хуже всех мучений в лагере — доверять кому-то, считать за человека — и получить страшный удар прикладом. Он немедленно узнал этого мальчишку. Не сознавая толком, что делает, Аксель поднял палку и со всей силы ударил Ханса по лицу. Тот упал.

— Ты с ума сошел! — завопил Эрик и бросился к Хансу.

Обхватив голову руками, тот лежал на полу, между пальцами его сочилась кровь. Франц и Бритта вскочили и ошалело уставились на Акселя.

Он показал палкой на Ханса и тихо, дрожащим от ненависти голосом сказал:

— Он вам солгал. Он никакого отношения к Сопротивлению не имеет. Он был охранником в Грини… Это он ударил меня прикладом… Это из-за него я лишился слуха.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Это правда? — Эрик сел на пол рядом со стонущим от боли Хансом. — Это правда, то, что сказал мой брат? Ты сотрудничал с немцами?

— В Грини говорили, что он сын крупного эсэсовца. — Аксель никак не мог унять дрожь.

— И от такого гада у Эльси будет ребенок… — Эрик с ненавистью посмотрел на Ханса.

— Что ты сказал? — Франц побелел. — Что ты сказал? Он сделал Эльси ребенка?

— Он за этим меня и вызывал… И у него хватило наглости просить, чтобы я присматривал за Эльси! У него, видите ли, дела в Норвегии…

Эрик страшно разозлился. Он сжимал и разжимал кулаки, в то время как Ханс безуспешно пытался подняться с пола.

— Дела! Могу себе представить. У него там дела… Папашу выручать. — Аксель поднял палку и снова ударил Ханса.

Тот со стоном опрокинулся на пол.

— Моя мать… — прошептал он, умоляюще глядя на них.

— С-сука… — Франц изо всех сил ударил его ногой в живот.

— Как ты мог? Лгать нам прямо в глаза… Когда ты знал, что мой брат… — Голос Эрика прервался, и из глаз брызнули слезы.

— Не знал… твой брат… — невнятно прошептал Ханс и снова попытался встать.

— Улизнуть хотел, а? Сделал Эльси ребенка — и в кусты? — заорал Франц. — Ну и сволочь! Да кто угодно, любая девка… но Эльси! Теперь она должна рожать немецкого выродка! — Голос его сорвался на фальцет.

Бритта в отчаянии смотрела на него. Похоже было, она только сейчас поняла, до какой степени Францу была дорога Эльси. Бритта всхлипнула и опустилась на пол.

Франц посмотрел на нее невидящими глазами и, прежде чем кто-то успел среагировать, схватил со стола большой нож для разрезания бумаги и всадил его в грудь Ханса.

Эрик и Бритта застыли, парализованные ужасом. Вид крови словно наэлектризовал Акселя и Франца, и они, рыча что-то нечленораздельное, начали бить и пинать неподвижное тело. Это продолжалось несколько секунд, и когда они наконец оторвались от своей жертвы, уже никто не мог бы узнать в окровавленном мешке с костями на полу Ханса Улавсена. Франц и Аксель посмотрели друг на друга: на их лицах читался страх, смешанный с торжеством и даже с восторгом от выпущенной на волю звериной ненависти.

Так они и стояли довольно долго, стараясь отдышаться — с ног до головы забрызганные кровью Ханса. На полу под убитым медленно расплывалась лужа крови. Эрик, на которого тоже попало несколько капель, стоял неподвижно, с белым как мел лицом. Его била крупная дрожь. Он с полуоткрытым ртом уставился на брата. Бритта сидела на полу и рассматривала запачканные кровью руки. Взгляд ее ничего не выражал, как у сумасшедшей.

Наконец Франц очнулся.

— Надо все прибрать, — сказал он деловито. — Бритта, останешься здесь и все вымоешь. А мы, Эрик, Аксель и я, уберем тело.

— Куда? — спросил Аксель, рукавом свитера вытирая кровь с лица.

— Вынесем, когда будет темно. А пока нам надо отмыться как следует… Надо его на что-нибудь положить… На клеенку какую-нибудь.

— Но… — Эрик хотел что-то сказать, однако махнул рукой и замолчал.

— Я знаю одно место, — почти весело сказал Франц. — Пусть лежит среди своих…

— Своих? — Аксель начал понемногу приходить в себя, но все еще тупо смотрел на окровавленный набалдашник с прилипшими светлыми волосами.

— Немецкая могила. На кладбище есть могила немцев еще с той войны. — Франц широко улыбнулся. — В этом есть справедливость…

— Ignoto militi… — прошептал Эрик, невидящим взглядом уставившись в какую-то одному ему известную точку. — Неизвестному солдату… Так пишут на могилах безымянных погибших…

— Замечательно! — Франц пронзительно засмеялся.

Никто даже не улыбнулся, но предложение было принято. Эрик принес из подвала большой бумажный мешок, и они переложили на него тело. Аксель достал из чулана швабры и ведра, и Франц с Бриттой долго мыли полы и стены, стараясь, чтобы нигде не осталось следов убийства. Это оказалось не так легко, кровь отмывалась плохо. Бритта начала плакать и плакала, не останавливаясь, все время, пока они работали. Франц постоянно шипел на нее, заставляя продолжать. Сам он вкалывал изо всех сил, до пота. Никаких признаков ужаса происшедшего на его лице прочитать было нельзя. Эрик механически тер пол — он отказался от мысли заявить в полицию, не мог допустить, чтобы Аксель, переживший такое и едва вернувшийся домой, вновь угодил за решетку. Наверное, Франц прав.

Они работали около двух часов. Наконец Франц выпрямился и с довольной улыбкой произнес:

— Все. Никаких следов.

— Сейчас принесу что-нибудь из родительских шмоток, — тихо сказал Эрик, глядя на окровавленную одежду. — Всем надо переодеться.

Он довольно долго искал подходящую одежду, а когда вернулся, его поразил вид брата. Тот сидел в той же позе, как он его оставил, не отводя глаз от окровавленного набалдашника трости. После чудовищного приступа ярости Аксель не произнес почти ни слова, но сейчас поднял голову.

— А как мы донесем его до кладбища? Не проще ли похоронить в лесу?

— У вас же есть мопед с прицепом. — Францу, очевидно, очень нравилась его идея. — В чем проблемы? Закопаем в лесу — обязательно какой-нибудь зверь доберется. А кому придет в голову лезть в старую немецкую могилу? Там уже лежит пара таких, как он. Положим в прицеп, накроем чем-нибудь… Никто ничего не заподозрит.

— Копать могилы — это по моей части… — с отсутствующим видом произнес Аксель, опять уставившись на набалдашник. — Этому-то я научился…

— Мы с Францем все сделаем, — с неожиданной решительностью заявил Эрик. — Ты останешься здесь, Аксель. А ты, Бритта, иди домой. А то они, наверное, заждались тебя к ужину.

Он почему-то говорил очень быстро, не сводя глаз с брата.

— А про меня никто и не спросит, — глухо сказал Франц. — Так что я могу остаться. Подождем до десяти, после десяти на улицах все как вымерло, и уже темно.

— А как быть с Эльси? — медленно и раздельно спросил Эрик. — Она ждет, когда он вернется… Он же отец ее ребенка…

— Вот именно… немецкого ублюдка! Да так ей и надо! Сама кашу заварила, пусть расхлебывает! — с неожиданной яростью прошипел Франц. — Эльси ни слова! Поняли? Пусть думает, что он уехал и слинял. Не он первый, не он последний! Да он так бы наверняка и сделал. У меня лично к ней никакого сочувствия. Есть возражения?

Все угрюмо молчали.

— Значит, решено. Это наша тайна и ничья больше. Иди домой, Бритта, а то тебя с собаками начнут искать.

Бритта встала и, не говоря ни слова, приняла из рук Эрика платье и вышла — умыться и переодеться. Последнее, на что она обратила внимание, — взгляд Эрика. Вся злость, появившаяся было, когда он узнал тайну Ханса, исчезла. Остались боль и стыд.

Через несколько часов они опустили Ханса в могилу, где ему предстояло пролежать шестьдесят лет.

~~~

Фьельбака, 1975 год

Эльси аккуратно положила рисунок Эрики в сундучок. Туре с девочками отправились на лодочную прогулку, и на несколько часов дом был в ее полном распоряжении. В такие минуты она приходила сюда, на чердак.

Жизнь сложилась совсем не так, как она ожидала. Эльси достала синие тетради и рассеянно повертела их в руках. Господи, как молода она была тогда… И как наивна! Сколько несчастий можно было бы избежать, если бы она знала тогда все, что знает теперь… Нельзя любить слишком сильно — слишком высокую цену надо за это платить. Она и сейчас продолжает расплачиваться — за то, что позволила себе любить слишком сильно.

Но она выполнила решение, принятое тогда, — никогда больше так не любить.

Ох, как хотелось иногда нарушить это слово, впустить кого-то в сердце… когда она смотрела на двух своих светловолосых девчушек, на их лицах ясно читалось, как не хватает им материнской любви. Особенно старшей, Эрике… Иной раз у Эльси просто разрывалось сердце, когда она ловила на себе ее взгляды, полные невысказанных вопросов. Иногда ей так хотелось схватить девочку на руки, обнять, прижать к себе… Но в последнюю секунду она всегда вспоминала его крошечное теплое тельце. Его глаза, так странно похожие на глаза Ханса… Дитя любви… Она мечтала, как они будут вместе его растить… А родила его среди чужих людей, в чужом доме… Он выскользнул сначала из ее тела, потом из ее рук… навсегда. Ушел к другой матери, о которой она ничего не знала.

Эльси достала из сундука батистовую рубашечку. Пятна крови… ее крови. С годами они выцвели и стали напоминать ржавчину. Она поднесла ткань к лицу и вдохнула запах — ей всегда казалось, что ткань все еще хранит запах его тельца — сладкий, теплый. Но на этот раз она ничего не почувствовала. С годами запах становился все слабее, пока не исчез совсем.

Иногда ей приходила в голову мысль — она могла бы попытаться его найти. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что у него все хорошо. Но точно так же, как и с дочерьми, в последнюю секунду что-то ее останавливало. Она дала себе клятвенное обещание — никого и никогда не впускать в свое сердце.

Эльси достала лежавший на самом дне сундучка орденский знак и взвесила в руке. Она нашла его в комнатке Ханса, перед тем как ехать рожать в Бурленге, — надеялась, что среди вещей найдет хоть что-то, объясняющее его исчезновение. Тогда она еще не потеряла надежду… Но единственное, что ей удалось найти, — этот Железный крест. Она понятия не имела, что это такое, откуда он взялся и какую роль играл в жизни Ханса. Но почему-то показалось важным сохранить его.

Она завернула орден в детскую рубашонку и положила в сундук. Туда же отправились и дневники, и рисунки Эрики.

Это было все, что она могла дать своим девочкам. Она любила их по-настоящему только в такие моменты — наедине с собой и со своими воспоминаниями. Но как только она видела их ждущие глаза, сердце замыкалось от ужаса.

Тому, кто не любит, не грозит боль потерь.

Благодарности

И на этот раз Микке очень помог, поэтому в списке людей, которых мне хочется поблагодарить, его имя стоит первым. Как обычно, моя издательница Карин Линге-Нурд с присущей ей теплотой и тщательностью немало способствовала и тому, чтобы книга получилась лучше, и тому, чтобы я вообще стала лучше писать. И все остальные сотрудники издательства «Форум» постарались создать спокойную и ободряющую атмосферу. Работать с вами огромное удовольствие.

Лучший в мире Бенгт и лучшая в мире Мария (я, конечно, имею в виду Бенгта Нурдина и Марию Энберг из литагентства «Nordin Agency»). Вы так по-детски, так красиво радуетесь моим успехам, что без вас моя жизнь во время этой работы была бы куда более одинокой.

Конечно, при создании текста мне понадобилась помощь профессионалов. Полицейские из Танумсхеде всегда были готовы прийти на помощь; особенно я хочу поблагодарить Петру Виден и Фольке Осберга. Спасибо и вам, Мартин Мелин из стокгольмской полиции, за очень важные соображения по поводу особенностей полицейской работы. А ваш отец, Ян Мелин, очень помог по части исторических деталей, касающихся жизни в Швеции в военные годы.

И снова, как и раньше, Юнас Линдгрен из криминалистической лаборатории в Гётеборге ни разу не отказал мне в исчерпывающих консультациях.

Большое спасибо Андерсу Тореви, он прочитал рукопись и поправил многое, что касается Фьельбаки, — я ведь уже давно покинула эти края. И моя мама, Гуннель Лэкберг, также много рассказывала мне о Фьельбаке, к тому же безотказно играла роль няньки, пока я писала книгу. То же касается и Хассе и Моны Эрикссон, а Мона еще читала рукопись и помогала своими замечаниями.

Есть еще один человек, которого я хочу поблагодарить, — это Лассе Анрелль. Он любезно позволил мне использовать его имя в книге. Мало этого, обещал помочь советами по выращиванию гераней.

Особая признательность персоналу отеля «Гимо Херргорд», где я всегда находила замечательные условия для работы.

И «девушки»… вы знаете, о ком я. Какой была бы жизнь писателя без вас? Одинокой, пустынной и скучной… И читатели, и блогеры — спасибо вам, что вы так увлеченно обсуждаете мои книги.

И наконец — спасибо Каролине, Юхану, Май-Бритт и Ульфу! Вы помогли нам устроиться в этом раю, где я сейчас и нахожусь.

Камилла Лэкберг, Кох Ланта, Таиланд,

9 марта 2007 года

Примечания

1

Йозеф Франк — известный австрийско-шведский архитектор и дизайнер, один из пионеров функционального стиля. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Мартин Тимелль — ведущий популярной шведской телепрограммы «Наконец-то дома», что-то вроде «Домашнего мастера». По образованию плотник.

3

«Незерил» — популярное средство от простуды.

4

Гудрун Шуман — шведская политическая деятельница, основательница и лидер партии «Феминистская инициатива». Раньше была председательницей коммунистической партии.

5

Греббестад — район Гётеборга, «Йестис» — отель, где раньше был ночной клуб.

6

Ян Гийу — известный шведский писатель, автор политических триллеров.

7

«Спит ли Долли Партон на спине» — идиома, обозначающая само собой разумеющийся факт, что-то вроде «Впадает ли Волга в Каспийское море». Долли Партон — известная американская актриса и певица в стиле кантри.

8

Сюрстрёминг — особым образом засоленная салака с сильным «душком».

9

Турнир «Мастерс» — международный турнир по гольфу, входящий в т. н. «Большой шлем».

10

Тайгер Вудс — известный американский игрок в гольф.

11

Др. Фил — американский психотерапевт, ведущий одноименной телепрограммы. Объект бесчисленных шуток и пародий.

12

Мое выступление закончено (англ., идиом.).

13

Имеются в виду участники ансамбля «АББА» — Бьёрн Ульвеус и Бенни Андерссон.

14

Лапландская болезнь — депрессия одиночества.

15

«Северный ковчег» — зоопарк для занесенных в Красную книгу животных, расположенный между Гётеборгом и Осло.

16

Очарован (фр.).

17

Буквально: «Будь моим гостем», шутливая идиома, означающая примерно «пожалуйста» (англ.).

Content

Камилла Лэкберг
«Железный крест»

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Благодарности

Примечания