Сергей Чекмаев

Очевидец

Анафема. Новое дело

Анафема (греч. anáthēma) – в христианстве церковное проклятие, отлучение от церкви.

Российский Энциклопедический словарь

Анафема – в христианской церкви отлучение отвергающих или извращающих коренные истины веры, исключение из общества верующих, удаление от общения с верующими (…)

Полный Православный Богословский Энциклопедический словарь

Пролог

Набросок статьи в экуменистический журнал «Новая философия».

Исправленная версия

(первый абзац помечен как «удаленный, восстановлению не подлежит»)

…Всё бы ничего, если бы за религиозной интервенцией в Россию не пришло религиозное мошенничество. Сотни новоявленных, ранее никому не известных «церквей», «храмов» и «братств» на поверку оказывались механизмом по отбору денег у прихожан («сектантов») в пользу «братства», то есть на самом деле – на счет «духовного главы» секты. Методы использовались самые различные: начиная с простых уговоров завещать средства или недвижимость вплоть до совершенно аморальных и противозаконных. Шантаж, угрозы жизни родственникам, пытки, методы психологического давления.

Но то были лишь первые ласточки надвигающейся беды. С начала девяностых в стране бесконтрольно размножились чудовищные авторитарные секты, где Верховным Божеством становился сам глава, подчиняя прихожан своей воле, низводя их до рабского, почти животного состояния. В прессе и официальных документах подобные культы получили название деструктивных. Череда судебных разбирательств и даже уголовных сроков, вихрем пронесшихся над Россией в конце века, никого ничему не научила, и новоиспеченные секты продолжали исправно пополняться свежим «пушечным мясом». Сложное экономическое положение в стране заставляло людей балансировать на грани выживания, и с каждым годом им всё больше хотелось чуда, которое по мановению руки сможет решить проблемы. Секты не без успеха попытались взять на себя роль такого чуда, оставив в стороне и государственные институты и Русскую Православную Церковь.

Потом, конечно, спохватились. Как пример можно привести недавно завершившийся эксперимент, когда в программу как частных, так и государственных школ был введен новый предмет – основы православной культуры. Это не Закон Божий времен царя-батюшки: никто не принуждал детей читать «Отче наш» и бездумно зубрить ветхозаветное древо потомков Адама. Просто еще со школьной скамьи будущим гражданам страны прививается православная терпимость и – если так можно выразиться – религиозная грамотность. Никто не заставляет школьников креститься и уж тем более менять конфессиальную принадлежность, хотя на местах от чрезмерного усердия перегибы были. Конечно, не обошлось без конфликтов и негативных проявлений, на что не преминули обратить внимание многочисленные противники православия. Но когда в России доброе начинание становилось действительно добрым с самого начала? Благодаря эксперименту удалось выявить шероховатости, недоработки и – по мере возможности – избавиться от них. Теперь, три года спустя, предмет «Основы православной культуры» вошел в официальную школьную программу.

С подачи набиравшего силу Комитета по спасению молодежи от тоталитарных сект правительство в рекордные сроки провело через Думу новый закон о контроле над религиозными объединениями. Взрывоопасная смесь сотен культов и сект начала тысячелетия опротивела даже велеречивым сенаторам, который год подряд без особого успеха изображавшим оппозицию. После долгих разговоров, многочисленных «за» и «против», в буквальном смысле заполонивших страницы и экраны СМИ, было, наконец, принято решение о создании единого контрольного органа. На основе бывшего департамента Минюста по делам общественных и религиозных объединений оформилась невиданная доселе структура с удивительно неброским наименованием – Спецгоскомитет по религии, сокращенно СГКР.

В состав комитета вошли сотрудники МВД, Минюста, прокуратуры и представители церкви. В основном – православной, хотя из политкорректности мусульмане, иудеи, буддисты, католики, протестанты и баптисты могли участвовать в работе комитета на правах совещательного голоса.

В дальнейшем православное духовенство за каких-то два года полностью перевело на себя руководящую роль в Спецгоскомитете. Сегодня новая структура в открытую управляется и финансируется Русской Православной Церковью с молчаливого согласия государства. Популярное в наши дни название «Анафема» сначала считалось неофициальным и применялось в основном журналистами, но уже через год так называли Спецгоскомитет по религии даже президент и правительство страны.

Работники Спецгоскомитета стали называться контроллерами. В штате Анафемы числилось достаточно опытных следователей и несгибаемых прокуроров, у которых неожиданно оказались развязаны руки. Борьба с сектантами вышла на совершенно новый уровень. Изначально перед СГКР не стояла задача силового противодействия, но разгул сатанистов в конце «нулевых» и появление у многих сект собственных охранных структур привели к образованию в Анафеме боевых подразделений (так называемая «новая опричнина»). Методики их подготовки покрыты тайной, и тайна эта серьезно охраняется. Известно лишь, что суровые условия жизни, монашеское послушание и истовая вера сделали «опричников» настоящими бойцами – преданными, бесстрашными и не задающими лишних вопросов. Правая оппозиция пыталась инициировать парламентские слушания о правомочности подобных подразделений, но ни одна подобная акция успеха не имела.

Со времени создания Анафема значительно расширила свои функции. Начав с выявления авторитарных, мошеннических сект и внутренних расследований в самой Русской Православной Церкви (греховное обогащение, растление малолетних, младостарчество, ересь), сегодня новая спецслужба переняла от МВД и многие светские дела. Тем более что государство призналось в собственной беспомощности: еще в начале марта 2003 года Минздрав подписал с РПЦ соглашение о пропаганде здорового образа жизни и совместной борьбе против наркомании, пьянства и детской проституции. После бурных и не всегда корректных дискуссий в Думе и на страницах прессы последовала череда законодательных актов, облекавших Анафему достаточными полномочиями. У новой спецслужбы сразу прибавилось дел – торговля наркотиками, малолетняя проституция, «экспорт» доноров и органов за рубеж. Схема контроллерской деятельности Анафемы, возможно, далека от идеалов законности, однако она чрезвычайно эффективна и пока приносит положительные результаты. Подозреваемые задерживаются контроллерами Анафемы в контакте с силовыми подразделениями МВД или собственными силами. Потом преступников вместе с материалами дела передают государственному правосудию, но дальнейшее следствие и судебный процесс проводятся уже под пристальным вниманием Анафемы. На сегодняшний день наркодельцам, торговцам «падалью» и молодыми телами уже не так просто отделаться условными или смехотворно короткими сроками, подкупив суд.

Успешные расследования по делам секты «Обращенных», «Внутреннего круга друзей Кедра-Прародителя», религиозного движения «Новый Исход», Общества помощи женщинам, пострадавшим от домашнего насилия, под личиной которого скрывалась деспотичная лесбийская секта «Сестринство Вечной Любви», пресечение организованной деятельности сатанистов в крупных городах создало контроллерам Анафемы славу неподкупных борцов с преступлениями против личности и духовной свободы граждан. Средства массовой информации (в основном либерального толка) пытались объяснить успехи Спецгоскомитета борьбой за религиозное доминирование в стране. Самой нашумевшей в этом плане стала статья «Анафема. Гроза преступности или оружие самозащиты православия?» известного скандалиста из «Свободной газеты», пишущего под псевдонимом «Правдорубец». Однако многочисленные и, что самое главное, – успешные – акции Анафемы заставили рукоплескать даже самых прожженных скептиков.

Последней точкой в столь радикальной перемене взглядов политической элиты и общества в целом стало закрытие детского дома «Зеленый луч» – история омерзительная и жуткая, в которой оказались замешаны высокопоставленные лица.

К началу 2012 года Анафема стала мощной системой по наведению правопорядка в стране, прибавив популярности не только своим непосредственным организаторам и руководителям, но и всей Русской Православной Церкви.

Меж тем 2012 – год выборов – до предела обострил политическую борьбу. Некоторые аналитики полагают, что Спецгоскомитет по религии станет лишь первым шагом Церкви к созданию нового теократического государства. Доверие к Анафеме во всех слоях общества значительно превышает доверие к таким государственным институтам, как милиция или прокуратура. Опираясь на него и свои безграничные ресурсы, Русская Православная Церковь впервые со времен Смуты 1600 х годов может напрямую вмешаться в борьбу за власть в современной России.

Другие аналитики считают, что Анафема – лишь продукт политических технологий, и кто-то, прикрываясь авторитетом РПЦ, готовится ввести в игру новые козырные карты. И церковь при этом, как это ни прискорбно, играет лишь роль ширмы для неизвестной и беспринципной силы, что может совершенно неожиданно появиться на политической арене.

Кто из них прав?

Время покажет…

(В конце статьи приписано:

«Выборы прошли без экцессов. Ясности по-прежнему нет. Странно».

Опечатки выделены, но не исправлены; возможно, из-за спешки.)

Зима. Некуда бежать

Анжелкина вечеринка, как всегда, оказалась скучной. Да и повод, честно говоря, дурацкий – полгода со дня окончания школы. Лучше б на Новый год собраться, хотя и банально. Иринка долго размышляла, идти или нет, но все-таки пошла, чтобы не обидеть подругу.

И за первый час успела сто раз пожалеть. А за второй – все двести. Натужные попытки Анжелы растормошить гостей могли бы вызвать улыбку, если бы не выглядели такими жалкими. Народ сразу разбился по кучкам: Вадик с Максом пристроились с сигаретами у окна, сравнивая достоинства «Рено-Меган», «Октавии» и «Дэу», а расфуфыренные стервы Вика и Настя лениво перебрасывались фразами, поглядывая на других девчонок почти с презрением. Насколько Иринка могла слышать, они обсуждали новый спа-салон, который «наконец-то открылся и в нашем гадюшнике».

Класс у них не был дружным никогда. Так уж сложилось.

Впрочем, чему удивляться? Для дружбы должны быть хоть какие-то общие интересы. Но школу выстроили почти на самом краю микрорайона, у кольцевой. Вот и получилось, что половина класса – обычные парни и девчонки обычного спального района, а другая половина – из коттеджного поселка за МКАД. Из тех немногих, кого родители не успели или не смогли пристроить в элитные частные гимназии.

Местные назвали их «мажорами». Те в долгу не остались, окрестив одноклассников «плебсом».

Потому неудивительно, что как только «школьные годы чудесные» остались за спиной, класс не хотел встречаться в прежнем составе. Зачем, мол? В школе ваши рожи каждый день видели, теперь наконец это счастье прошло, какой смысл себе опять настроение портить?

Но вот приспичило же Анжелке! И именно в субботу, когда по телеку как раз показывали финал отпадного реалити-шоу «Островитяне». Нет, понятно, что подруга, привыкшая в школе выступать в роли первой красавицы класса, слегка заскучала в своем РГГУ, где таких двенадцать на дюжину. Затерялась среди табунов длинноногих крашеных Барби. Парни с курса не обращали на Анжелу никакого внимания. То есть, конечно, не то чтобы совсем не обращали, но для девушки, привыкшей быть в центре мужского обожания, явный недостаток сраженных наповал кавалеров стал крушением привычного мира.

Такое положение надо побыстрее исправить.

Так что горевала Анжела совсем недолго и с обычной своей неуемной энергией взялась собирать старую школьную тусовку. Вспомнить, так сказать, золотое детство. Ясное дело, в списке приглашенных первыми значились пять ее бывших бойфрендов – тот же Макс с Вадиком, к примеру. И несколько парней с курса: пусть знают, что могут упустить свой шанс, если и дальше будут такими же привередливыми.

И сейчас, медленно дефилируя по комнате, Анжела покровительственно оглядывала «гарем» своих бывших. Статус-кво восстановлен, а на остальное наплевать.

Иринка вздохнула и отвернулась. Нет, всё же не стоило приходить.

– Откуда такая вселенская грусть?

Незнакомый мужской голос прозвучал чуть ли не над самым ухом. Иринка вздрогнула и обернулась. И встретилась с насмешливым взглядом чуть прищуренных серых глаз.

«Таких глаз у нас в классе не было, – растерянно подумала Иринка. – Иначе Анжела бы своего не упустила».

– Ярослав, – представился незнакомец. – Можно просто Слава. А ты – Ирина, да?

Нет, он не походил на Леонардо ди Каприо, Бреда Питта или, если уж на то пошло, Диму Билана. Обычный, ничем не выделяющийся парень с рыхловатым лицом и несколько оплывшей фигурой, чуть более плотной, чем нужно для идеала девичьих грез. Но вот глаза… серые с таинственной золотистой искоркой в глубине зрачка – они завораживали. Казалось, что их обладатель владеет каким-то таинственным знанием.

И может указать к нему путь. Если попросишь.

Иринке сразу же сделалось стыдно за свои джинсы и любимый, пушистый и теплый, но совершенно бесформенный свитер. Ну почему, почему она сегодня не пришла в той серой юбке, которая ей так идет?

Странно, но минут через пятнадцать девушка поймала себя на том, что совершенно свободно болтает с доселе незнакомым Ярославом обо всем на свете. Как с давним, проверенным годами другом. В том числе и о пресловутой юбке – Иринка так и заявила без тени кокетства:

– Я ведь знаю, что когда надеваю юбку, ну и там всё остальное, то на меня оборачиваются, а когда брюки цвета хаки и «гриндерсы», то нет.

Судя по ответу, Ярослав понял ее по-своему.

– Ерунда, – отмахнулся он. – Даже самые железные кокетки не каждый день носят вечерние платья с разрезом до… ну, ты понимаешь. Не говоря уж о том, что можно и в рабочем комбинезоне, заляпанном краской, выглядеть женственной. У тебя, например, получается.

Его комплименты, простые и незатейливые, казались откровением; не в последнюю очередь потому, что вместе со словами Иринку снова и снова атаковал золотистый высверк из серой глубины зрачков.

Они с Ярославом вывалились из тусовки, будто в лесную прохладу из душного городского марева. Откуда-то издалека доносился смех, скабрезные анекдоты, Анжелкины потуги на всеобщее внимание и «бу-бу-бу Октавия, бу-бу-бу подвеска, бу-бу-бу движок один и семь» от соседнего окна. Но звуки гасли за невидимой завесой, которой Ирина с Ярославом отгородились от мира, а здесь, в небольшом алькове между окнами они были только вдвоем.

Наверное, в слезоточивой женской лав стори героиня бы обязательно «млела от его мужественного голоса», или «у нее сладко ныло в груди», или еще что-нибудь такое же пошлое. С Иринкой ничего подобного не происходило. Она даже слегка рассердилась на себя: фу, полено толстокожее! Парень перед тобой хвост распушил, а ты что? И сама же ответила: А что я? Ничего. Мы просто разговариваем.

Они и впрямь «просто» разговаривали. Без конкретной темы, да, похоже, что и без цели – пофлиртовать, например. Всё казалось ненужным. Просто Иринка больше не чувствовала себя одинокой.

И потому она сразу же согласилась, когда Ярослав неожиданно предложил:

– Может, пойдем отсюда? Погуляем. Как-то здесь… – Пауза заставила ее на мгновение напрячься – … скучно.

Никто и не заметил, что они уходят. Разве что Анжелка скользнула по странной паре недоуменным взглядом и сразу же отвернулась.

У Иринки всё же хватило такта поинтересоваться:

– А как же твои? Ты ведь с Анжелкиного курса? – Она запоздало сообразила, что Ярослав вряд ли пришел на сейшн в одиночку.

– Я со второго. Наших здесь нет никого. Твоя подруга наприглашала кучу народа, но никто не пришел.

Последнюю фразу он пробормотал вполголоса: можно подумать, что Ярослав боялся, как бы его не услышала «хозяйка салона». Иринке бы насторожиться, но где там!

Гуляли до глубокой ночи. Сначала по небольшому лесопарку микрорайона, а потом Ярослав предложил поехать в центр.

– Посидим где-нибудь в приличном месте. А то поблизости ни одного нормального кабака нету.

– Как? – удивилась Иринка. – А «Золотой дракон»? Это вон там, через дорогу…

Ярослав усмехнулся.

– Я ж говорю: «при-лич-ное». В «Драконе» твоем без гранатомета лучше не появляться. Небось одни бандюки пасутся.

Иринка подумала, что Ярослав, наверное, никогда в «Золотом драконе» не был. По названию и в самом деле выглядит помпезнее некуда, как минимум младший брат «Голден палас». А на самом деле – уютный китайский ресторанчик, да и цены вполне приемлемые. Ну да ладно. В центр так в центр. Может, оно и к лучшему: ни на кого из знакомых не нарвешься, до мамы не дойдет, и ничего потом не придется объяснять.

«Приличным» местом оказалась довольно обшарпанная пиццерия где-то на Новослободской. Иринка не возражала: с Ярославом было легко, интересно и спокойно, а уж где сидеть – вопрос десятый.

Натуральный рай в шалаше.

Ярослава забегаловка тоже вполне устраивала – народу уйма, никто их не запомнит.

Минут через сорок, когда пиццу они уже съели, а темы для разговоров никак не заканчивались, Иринка сообразила, что дружеским ужином дело не ограничится. Вопросы Ярослава становились более откровенными: есть ли у нее молодой человек; а почему нет; да-да, все мужики одинаковые; а не хотела бы она еще раз попробовать; вот если бы он, Ярослав, мог, то доказал бы ей… и так далее. В общем, девушка была почти согласна и даже стала мучительно соображать, к кому можно напроситься в гости. Обратно к Анжелке, ясное дело, нельзя, там сейчас дым коромыслом. У Катьки – новый друг, не пустит, Танюха опять сошлется на родителей. Беда.

Но Ярослав и тут оказался на высоте. Выяснилось, что «здесь недалеко, рукой подать» находится квартира его друга, который загулял на выходные в каком-то доме отдыха, но успел оставить на сохранение ключи. Вот как всё удачно сложилось! Одно к одному.

Иринка и эту странность восприняла, как должное. Она уже верила всему, что скажет Ярослав.

Логово пропадающего на лоне природы друга в самом деле оказалось совсем рядом, на соседней улице. Съемная однокомнатная нора молодого повесы: контркультурные плакаты на стенах, подставка для каких-то спортивных наград у окна, домашний кинотеатр, две полки с дисками, микроволновка на сиротливо голой кухне и венец всего – раскладной двуспальный диван, скрипучий и шаткий. Если и не ровесник самой Ирине, то около того.

Здесь всё и случилось. Просто и неромантично – на диване перед телевизором. В неполные восемнадцать Иринка, конечно, давно уже девственницей не была. И на подобный вопрос немедленно бы возмутилась: я что, по-вашему, такая уродина, на которую никто и не посмотрит? Но ее небогатый опыт ограничивался стандартными тусовочными связями: судорожные объятия в полутьме, задранная юбка и спущенные штаны, перегар, пьяная веселость и шум в голове. Мысли предохраниться или хотя бы посчитать цикл приходили одновременно с похмельем. И… уходили. Потому что «в прошлый раз ничего не было, авось и в этот пронесет».

Да и Слава делал всё так уверенно и спокойно, что Иринка почти не сомневалась – опыт у него такой, что, по меньшей мере, на пятерых хватит. Наверное, знает, как всё должно быть правильно и безопасно. Это тебе не на пьяной вечеринке в ванной запираться… С галантным, но распаленным алкоголем и оттого чересчур торопливым партнером. А у Ярослава в голове шампанское и пара коктейлей из пиццерии давно выветрились, глядишь, сам обо всем позаботится.

И она доверилась, выкинув из головы неприятные мысли. Тем более что мужские руки уже шарили по телу, жадно доискивались теплого, мягкого и округлого, разбирались с пуговицами, молниями и лишь изредка терялись в непривычных застежках.

Чуть позже, правда, выяснилось, что Ярослав совсем не так опытен, как хочет показаться, что многое ему непривычно, а то и вообще в новинку. В самый ответственный момент он ничего не сделал, но Иринке уже было всё равно. Мир вокруг погрузился в туман и звонко лопнул сотнями сверкающих брызг. Заложило уши. Вполне может быть, что от ее собственного крика.

– Тебе было хорошо? – беспокойно спросил Ярослав.

Если бы остались силы, Иринка точно бы рассмеялась: ну почему парням обязательно надо задавать этот дурацкий вопрос? Что, и так не видно? Но слабость, разлившаяся по телу, не дала даже улыбнуться. Да и говорить получалось с трудом.

– Да. Наверное. Не помню.

Паузы в словах и затуманенный взгляд сказали Ярославу больше самых жарких заверений. Он просиял и спросил:

– Пить хочешь?

Расстались они под утро. Славик – теперь уже Славик! – как галантный кавалер проводил Иринку до подъезда, чмокнул в щечку и побежал к трассе ловить машину. Девушка долго смотрела ему вслед, пока совсем не замерзла.

Их роман умер, не родившись. Тот самый, красивый и продолжительный, что Иринка нарисовала в воображении. Она мечтала, как будет представлять Славика подругам, причем следовало проследить, чтобы Катька, не дай бог, не отбила – с нее станется. Как познакомит его с мамой и обязательно свозит на Тайнинку, к бабушке, которая всегда стояла за внучку горой и, если что, одобрит выбор. «Если что» означало маму: угодить ей с поклонниками Иринке еще ни разу не удавалось.

Но роман так и остался лишь красивой фантазией. Наверное, Иринке стоило поговорить с Анжелой до, а не после, когда уже всё случилось.

Наверное… Задним умом все крепки, а что толку?

По телефону Анжела что-либо объяснять отказалась, зато немедленно примчалась в гости – чего там, два подъезда пройти. И прямо с порога обрушилась на подругу:

– Да ты что, Ирка! Совсем без парней озверела? Нашла, кого выбрать! У меня спросить не могла?!

– У тебя спросишь! Ты весь вечер то Максу, то Вадику глазки строила. Не оторвешь. А что с ним не так?

– Со Славкой?! С ним ВСЁ не так! Он же пикапер, сволочь! Самый настоящий, как в Интернете пишут. Не читала, что ли?

Иринка недоверчиво посмотрела на подругу:

– Пикапер – это который только на один раз? А потом – всё, свободна?

– Ну да!

– С чего ты взяла? Он совершенно не похож и…

Анжела не дала Иринке договорить:

– А ты думаешь, он что, с табличкой должен ходить? Или флагом размахивать «Я пикапер»?

– Нет, но… Да ладно, что ты придумываешь! Славка нормальный парень.

– Нормальный!! – Анжела чуть не подпрыгнула. – Эх, Ирка, вот тебя угораздило. Слушай, я тебе расскажу, какой он нормальный.

Она устроилась в кресле, накрутила на палец локон – водилась за ней такая привычка, задумчиво посмотрела в сторону.

– Не помню уже, кто мне всё это поведал. Девчонки со второго курса, наверное, – наши еще Славика не раскусили. Слух, в общем, такой ходит, что у него в первый раз с девушкой какая-то проблема случилась, опозорился или еще что. А она, дура, вместо того, чтобы молчать, обо всем растрепала. На следующий день вся школа уже знала: Славик – импотент. Сама понимаешь, какая у него житуха началась. Даже хотел в другую школу перейти. Но до экзаменов полгода оставалось, пришлось терпеть. Комплекс у него после этой истории такой образовался, что мало не покажется. Идея такая: все женщины – болтливые стервы, веры им нет, максимум для чего мы с тобой, подруга, сгодимся – это секс. Обычное оздоровительное кувыркание на диване. Но никаких отношений! Только один раз и ничего больше. Он специально к себе не водит, только по квартирам друзей, чтобы потом девки к нему домой не приходили отношения выяснять. В универе он нескольким бедолагам вроде тебя мозги запудрил, пикапнул на одну ночку и всё, хватит. Они за Славой долго бегали, а когда поняли, что ничего им больше не светит, возненавидели его напрочь. Ну, и он в ответ еще крепче уверился в нашем бабьем сволочизме. И теперь считает, что женщины ничего более и не достойны. Ноль серьезных отношений, ноль чувств. Одна ночь – и проехали. Ловелас доморощенный, мать его. Он знаешь как навострился девчонкам мозги пудрить? Фигурой-то не вышел, умом тоже, посему таинственность напускает. Даже, говорят, линзы специальные заказал, чтоб глаза светились. – Заметив, что от последних слов подруга вздрогнула, Анжелка удовлетворенно кивнула и добавила назидательным тоном: – Ясно, какого принца ты себе нашла? Говорю, надо было меня спрашивать.

Иринка с трудом верила своим ушам. Теперь становились понятны многие странности Славика, но… Всё равно в голове как-то не укладывалось.

– А зачем ты его пригласила вообще?

– Да он меня обхаживал, пока не понял, что я всё знаю. Тогда и отвалил. Честно тебе скажу, я его назло позвала. Подумала: не придет – хуже не будет, а придет – пусть на наших мальчишек полюбуется, ногти в углу погрызет, покурит в сторонке. Кто ж его знал, что всё так обернется?

Сказать по правде, поначалу Иринка подруге не поверила: мало ли что в универе болтают! Тем более брошенные девчонки. Могли из мести ужасов напридумывать. Не получилось нормального парня при себе удержать – так пусть лучше никому не достанется! Всех страшилками распугаем.

Но телефон, который оставил Славик, всё время оказывался недоступен, пока, в конце концов, металлический голос не ошарашил Иринку сообщением, что абонент временно не обслуживается. В РГГУ, по словам Анжелки, Ярослав появлялся редко, так что попытки подловить его на выходе после лекций, неизменно проваливались. Подруга неодобрительно качала головой:

– Я же тебе говорила! Ты что, Ирк, запала на него, что ли? Забудь лучше этого гада!

Однако забыть почему-то не получалось. Золотые искорки в серых глазах, что бы там Анжелка не говорила про линзы, то и дело лезли в голову, стоило лишь на мгновение отвлечься. Иринка снова и снова хватала трубку, набирала заученный номер и в который уже раз слушала бездушный ответ.

На второй неделе поисков в гости явилась Анжелка. Поворчав для порядка – нечего тут по мужикам горевать, это они по нам сохнуть должны, – заявила:

– Есть у меня один… – Она изобразила пальцами неопределенный жест, – типа хакер. Малолетка, но с гонором. Видала на столах у перехода диски с телефонными базами? Так этот хвастается, что он сам их и ломает. Думал впечатление на меня произвести. Ха!

Она покопалась в сумочке, выудила миниатюрный телефончик, открыла, пробормотала задумчиво:

– Звонить со своего? Достанет же потом. Еще и адрес через свою базу вызнает, будет у подъезда ошиваться!

– Телефон тебе Вадик подарил, забыла? На него и записан. Так что твой хакер к нему в гости придет. А мы посмеемся.

– Точно! Молодец, подруга, сечешь!

Хакер оказался на месте и даже согласился помочь в обмен на неопределенное обещание «встретиться на днях». Фамилию Ярослава – Левичев – Анжелка вызнала у старосты группы. Через какой-нибудь час подруги знали и телефон, и адрес.

Неприветливый мужской голос терпением не отличался:

– Девушка! Левичевы здесь давно не живут. Не звоните сюда больше.

– А куда они переехали, вы не…

– Не знаю и знать не хочу! До свидания.

Трубку повесили, прежде чем Иринка смогла что-либо ответить.

Перезвонили хакеру. Он долго извинялся: «база старая, две тысячи пятого года, новой пока нет», а в конце спросил, не повлияет ли неудача на грядущую на днях встречу. Анжелка сказала, что подумает, и отключилась.

Как-то под вечер, когда стало совсем невмоготу, Иринка даже съездила в ту самую квартиру на «Новослободской». Потопталась на лестничной клетке и всё же решилась позвонить. Один раз. Два. Три.

Тишина. Лишь громыхнул внизу железной створкой подъездный доводчик.

Дверь так никто и не открыл. Спустившись, Иринка посмотрела на окна седьмого этажа. Почти посредине яркого ряда светлых пятен тонули в темноте два зеркальных стеклопакета.

Через несколько дней Анжелка сбросила сообщение, что видела Ярослава в универе. Иринка сбежала с последней пары, приехала к подруге в РГГУ и долго разыскивала аудиторию Славкиной группы.

Но и в этот раз ничего не получилось. Ярослава среди студентов не оказалось. Иринка попыталась вызнать, где он, долго расспрашивала народ. Никто ничего определенного сказать не мог, и лишь высокий и сутулый парень, пристроившийся у окна с сигаретой, вяло отмахнулся:

– А что ему? С третьей пары свалил. Он же платный, ему до упора высиживать не обязательно.

Иринка расстроилась: Славика кто-то предупредил. И он, похоже, в самом деле ее избегает. Может, и правда пикапер?

А потом ей стало не до того. Пришел срок, но месячные почему-то не начались. Поначалу она успокаивала себя: застудила, пока болталась в юбке по морозу. Или ошиблась на пару дней. Бывает. С каждым днем верить в собственные фальшивые заверения становилось всё сложнее. А к концу второй недели Иринка уже пребывала в состоянии тихой паники. По дороге в институт она забежала в аптеку и купила тест на беременность.

В перерыве между парами сбегала в туалет и проверилась.

Язычок тестовой бумажки порозовел. Инструкция лаконично сообщала: «реакция отрицательная – нет изменений цвета, реакция положительная – от бледно-розового до красного». В аудиторию Иринка вернулась на автопилоте, слепо переставляя ноги. Кто-то из девчонок даже спросил, не плохо ли ей.

В тот день учиться она больше не смогла. Всё валилось из рук, тело колотил странный озноб, голова не соображала, да и не было в ней места для каких-нибудь других мыслей.

«Я беременна».

Такой вот подарочек к Новому году.

Возвращаясь домой, Иринка проехала свою остановку, а в маршрутке едва не стала центром скандала – забыла заплатить. Водитель отказывался ехать, пока не соберет деньги со всех, пассажиры долго выясняли друг у друга, кто виноват, пока не обратили внимание на молчаливую девушку в третьем ряду.

«Я беременна. Что делать? Сходить к врачу, в клинику какую-нибудь анонимную? Да, надо, наверное, но ведь всё уже и так ясно, правда?»

Мама сегодня работала в вечернюю смену, дома – никого. Со своими мыслями Иринка осталась один на один.

Включать свет она не стала, так и просидела за столом в темной кухне до полуночи, пока не заскрежетал ключ в замочной скважине.

– Ира, ты дома? – громко спросила мать с порога, повозилась в прихожей, чертыхнулась, прошла на кухню и с облегчением громыхнула на пол фирменные супермаркетовские пакеты.

Щелкнула выключателем. От нестерпимо яркого света Иринка вздрогнула и прикрыла глаза руками. Мать обернулась на шорох:

– Что это ты полуночничаешь? Случилось чего?

Иринка своей мамы стеснялась. И на вопрос: «кем работает?» старалась не отвечать прямо. Раньше говорила: в Министерстве путей сообщения, теперь – в Российских железных дорогах. И быстренько старалась сменить тему. Если б в школьной тусовке узнали, что она, Иринка – дочь вокзального кассира, мажоры просто перестали бы с ней здороваться, да и свои наиздевались бы всласть. Может, и прозвище какое навесили: проводница, например. Бр-р р!

К себе в гости она старалась никого не звать. Подруг мама не одобряла, особенно Катюху и Анжелку, а парней и вовсе встречала, как самых ненавистных врагов, что только и ждут, как бы соблазнить ее доченьку.

Мама воспитывала Иринку одна. И одна вынесла на своих плечах все дочкины заморочки: школу, взросление, слабые попытки проявить характер. А теперь еще и институт прибавился.

А характер у мамы был крутой – от деда. Бывший генерал, коммунист советской закалки, он и детей воспитал в рамках своего предельно узкого взгляда на мир. Страна на первом месте, семья на втором – ячейка общества, как никак, и никакого секса, только здоровые отношения между советскими людьми. Скрепленные узами брака.

Когда дочь подросла, он то и дело заговаривал, с каким размахом они будут отмечать ее свадьбу: снимут зал в «Праге», во главе стола он сядет самолично, ибо со времен офицерской молодости, когда служил на Кавказе, помнит кучу великолепных тостов. Машину возьмут не какую-нибудь пошлую «Чайку», а самый настоящий ЗИС, из министерского гаража. В общем, свадебный генерал, в прямом и переносном смыслах.

Свадьбы так и не случилось. Впрочем, дед этого уже не видел: в девяносто первом, в день провала первого путча, когда привычный мир старого генерала рухнул окончательно, его сердце не выдержало и остановилось.

Иринкина мама в тот год перешла уже на четвертый курс. Дедовскую науку она усвоила на отлично, стойко ждала принца и слыла в своем первом медицинском «синим чулком».

Принц появился неожиданно. Первый красавец курса, сын декана – небедный и не слишком обремененный житейскими проблемами. Надо сказать, что женским вниманием он был избалован сверх меры, и с чего уж он заинтересовался неприметной тихоней – неизвестно. Может, захотелось нетронутой свежатинки, а может, и правда соскучился по простым и честным чувствам, без всякой материальной основы.

Иринка видела фотографии: мама буквально преобразилась. Раньше ее называли просто симпатичной, а на третьем курсе она совершенно неожиданно для всех победила в местном конкурсе красоты – тогда подобные мероприятия как раз стали входить в моду.

Ради принца мама готова была на всё. Даже согласилась изменить некоторые жизненные приоритеты: отложить свадьбу например.

«Подожди, давай доучимся сначала», – говорил принц, и она ему верила. Верила во всем. Потому не сопротивлялась, когда после красивого вечера в ресторане он привез ее на отцовскую дачу и прямо с порога начал раздевать. Муж ведь практически, ему можно.

Самую радостную на свете новость она несла ему, как подарок, но принц энтузиазма не проявил. Буркнул что-то нерадостное.

А через пару дней ее вызвали в деканат. Папа принца, толстый и вальяжный, быстро объяснил непонятливой девчонке, кто кого соблазнил в этой истории, кто под кого лег и с какой целью. А если она и дальше будет преследовать бедного доверчивого мальчика или – тем паче – шантажировать, то приказ на отчисление будет подписан в пять минут. И она, мерзкая развратница, вылетит из института с волчьим билетом.

После родов красота сошла на нет, институт пришлось бросить, и, чтобы прокормить себя и маленькую Ирку, мама устроилась на вокзал кассиром. На новой работе у нее окончательно испортился характер, сменился лексикон – по большей части из-за него Иринка не звала к себе гостей, – но дедовские идеалы стояли крепко. Замуж мама так и не вышла, а на упреки родственников гордо заявляла, что целиком посвятит себя воспитанию дочери. Так как привыкла: суровостью, наказаниями, а то и ремнем.

Но несмотря ни на что, Иринка маму любила. В запале та могла сильно приложить крепким словцом, а могла и выпороть, но при этом оставалась мамой. А еще – и старшей подругой, с которой можно обсудить наболевшее, получив попутно небольшой нагоняй. Иринка привыкла советоваться с мамой, доверять ей свои страхи и переживания. А к кому еще пойти? Настоящих подруг, таких, кому можно рассказать всё без утайки, у нее так и не появилось, а бабушка… Что бабушка? Погладит по голове, посмотрит жалостливо, напоит чаем с черничным вареньем. Только разумного совета дать не сможет – откуда знать жизнь ей, долгие годы прожившей без забот и тревог за пазухой всесильного советского генерала?

Конечно, с недавних пор Иринка поняла, что маме кое о чем лучше вообще не говорить, промолчать, а то можно нарваться на длинный нравоучительный монолог или даже конфликт.

Но сейчас не тот случай.

Мама всё поймет. Пусть отругает, пусть, зато посоветует, что надо делать.

– Понимаешь, мам, я тут познакомилась с одним хорошим человеком…

И она рассказала.

В принципе, Иринка была готова к возражениям, обвинениям и упрекам. Но то, что случилось, едва она закончила говорить, не могло ей присниться даже в самом страшном кошмаре.

– Вот оно как! Значит, ты, наконец, допрыгалась со своими тусовками! Шлюха!!

Мама, когда ругалась, выражений не выбирала. А сейчас, судя по раскрасневшимся щекам и шее, по налитым кровью глазам, она была просто взбешена.

– Небось, Анжелка, проститутка бесстыжая, этого <…>дуна тебе сосватала!!

И пошло. Мать кричала минут сорок, не повторяясь. Сначала пересказала дедовскую науку. Так, как запомнила: потеря девственности до свадьбы – позор, беременность в семнадцать лет – стыд, мерзость. Потом неожиданно переключилась на христианские представления о блуде и грехе. Потом, когда обычные слова кончились, перешла на мат:

– Пойдешь на аборт, <…>! Пойдешь, как миленькая!

Иринка молчала, спрятав лицо, лишь изредка всхлипывала в ответ на самые обидные упреки. Но тут она не выдержала.

– Прости, не пойду. Я своего ребенка убивать не дам.

Мама замерла с открытым ртом. Хрипло вздохнула, опустилась на стул. А когда заговорила снова – Иринка с трудом узнала ее голос: злобный, свистящий шепот.

– Ты что, дура, как я жизнь прожить хочешь?! Одна дите растить? А ведь я в двадцать родила, <…>, молодости у меня, считай, не было, семьи тоже, а теперь и ты мой <…>ский путь повторить решила?

До сих пор Иринке даже в голову не приходило, что ее история так похожа на мамину судьбу. Ведь тот «принц» был подлец, бабник и трусливый маменькин сыночек, но у нее-то не кто-нибудь – Славик! Разве их можно сравнивать! Он другой, настоящий, может, немного скрытный из-за того глупого случая в школе. Но другой же!

– Значит, ты по<…>лась, удовольствие получила, а мне теперь отдуваться! Может, ты теперь каждый год будешь ребенка заводить?! Мать-героиня, <…>!

Иринка не выдержала и заревела в полный голос. Но мама осталась непреклонной. Посмотрела свысока на плачущую дочь и добавила:

– Под мужика лечь наука не хитрая, сисек и задницы вполне хватит. Надо было головой думать, а не <…>, когда ноги раздвигала.

Сказала – словно последний гвоздь вколотила. По самую шляпку.

Раньше мама так часто не материлась. Иринка сквозь слезы посмотрела на ее лицо и окончательно поняла: теперь на ее стороне не осталось никого. Придется всё решать самой.

– И даже не думай, что можешь оставить ребенка. Хочешь мне на шею еще и чужого ублюдка повесить? Так вот запомни – мне он не нужен. Всякие вы<…>ки, спермодоноры <…> будут лапать мою дочь, а я потом…

Договорить она не успела. Иринка вскочила, оттолкнула с прохода мать и метнулась прочь, плечом задев дверную створку. Жалобно зазвенело стекло.

– А ну вернись!

В ответ через пару мгновений щелкнул замок – Иринка закрылась у себя в комнате. Скрипнули пружины дивана, какое-то время до кухни доносились приглушенные рыдания. Потом стихли и они.

Наступила тишина.

Стучать бесполезно. Пока Иринка не придет в себя – из комнаты не выйдет и даже не откроет.

– Вот и хорошо, – вполголоса пробормотала мама. – Вот и замечательно. Попереживай, подумай. Глядишь, к утру в голове прояснится. Тогда и поговорим, где и как аборт делать.

Но к утру ничего не изменилось. И до конца субботы тоже. И в воскресенье. Иринка из комнаты так и не появлялась, разве что ночью. Мама то и дело подходила к дверям, пыталась заговорить с ней, настаивала, укоряла. Тщетно. Дочь отреагировала лишь однажды, когда речь в очередной раз зашла об аборте:

– Спасибо, мам. Я разберусь.

Чем вызвала новый поток ругани и упреков.

Так прошли выходные. В понедельник, собираясь на работу, мама еще раз подошла к Иринкиной двери:

– Ну? Ты не передумала? Ладно, можешь не отвечать.

И ушла, нарочито громко хлопнув дверью.

Иринка выбралась из комнаты минут через пятнадцать, когда окончательно убедилась, что мама, притаившись, не ждет в коридоре. Пробралась к холодильнику, жадно, давясь и почти не жуя, поела что-то совершенно безвкусное.

Когда Иринка собралась в душ, зазвонил телефон.

«Славик!»

Она метнулась через всю квартиру, схватила трубку, но из-за дрожи в пальцах не удержала в руках, уронила, едва не выдернув шнур из розетки.

– Ало!!

– Что это тебя третий день не слыхать?

Всего лишь Анжелка.

«Она же ничего не знает! – подумала Иринка. – Ну, и… хорошо. Пусть не знает и дальше. Не надо мне больше советчиков».

Подруга меж тем продолжала:

– Всё по Славику киснешь? – и не дав ответить, затараторила: – Ничего, я тебя сейчас обрадую. Не знаю, правда, поможет ли тебе моя новость, я бы на твоем месте все-таки подумала, мало ли что, сама-то я ничего хорошего не жду, но ты так горевала…

– Говори толком!

– Что? – Словесный водопад на мгновение замер. Но уж кому, как не Иринке, знать, что остановить Анжелу, когда ей не терпится поделиться горячей новостью, невозможно в принципе. – Так я и говорю! Дослушала бы. Всегда ты так – не слушаешь меня, а потом проблемы всякие случаются. Адрес я нашла. Адрес твоего Славика. Ну, скажи, кто у нас молодец?

Иринка радостно хлопнула в ладоши. Точнее попыталась – помешала трубка в правой руке.

– Ты, конечно!

Да, этого у подруги не отнять. О парнях Анжелка знала всё. И не только о своих – на такой вот случай.

– Домашний? Настоящий?

– Нет, мыло. Электронную почту.

– Давай!!

Ручки рядом не оказалось, и Иринка записала адрес прямо в память телефона.

– Правильно записала? Проверь. И помни – ты моя должница по гроб жизни. Ладно, пока, мне в универ через десять минут выходить.

Нет, Иринка не была столь наивна, чтобы слепо верить в Славикову порядочность. Она и не ждала, что он ответит. Почти не ждала – так, теплилась слабая надежда. Слабая, как тлеющая искорка в потухшем костре.

Минут двадцать спустя, как раз, когда Иринка выходила из душа, почтовая программа призывно зазвенела: получено письмо.

В поле адресата стояло: Yaroslaw Levichev.

Мышка едва не выскользнула из рук, Иринка с трудом попала курсором в «открыть».

Лучше бы она этого не делала.

«Ты, наверное, уже слышала ту историю, которую про меня девки рассказывают? Так вот – я сам ее придумал. Чтоб жалостливее было. На самом деле всё у меня в первый раз нормально получилось. И даже более того. Просто вы, бабы, ни на что больше не нужны. А если дать вам шанс – вы садитесь на шею и начинаете тянуть деньги. До тех пор, пока не выдоите мужика до дна.

Способов миллион, я их все уже перевидал. Твой, с ребенком – тоже. Не на дурака напала: я эту разводку знаю, друг рассказывал. Ни хрена ты не беременна, не ври. Это ты меня на жалость раскручиваешь, на совесть давишь, чтоб я прибежал и начал вокруг тебя прыгать: «ах, ох, бедная девочка, я как истинный джентльмен теперь должен жениться, пойдем в ЗАГС, дорогая». И так далее. А потом, после Мендельсона, выяснится, что у тебя либо выкидыш, либо ложная беременность. И никакого ребенка нет и не будет.

В общем, не вешай мне лапшу на уши. Я куда умнее, чем ты думала.

Так что не пиши мне больше. Не хочу ничего про тебя слышать. Ты такая же стерва и сука, как и все остальные.

p. s. И вообще – о резине должны бабы заботиться, а не мы. Вам же рожать».

Иринка смотрела на экран и не понимала, что там написано. Сглотнула комок в горле, но он появился снова, а на глаза навернулись слезы, хотя за последние сутки их запас, казалось бы, окончательно иссяк.

Она тряхнула головой, надеясь, что кошмар исчезнет, а письмо сотрется, словно его никогда не было.

Чуда не произошло. Тогда Иринка, аккуратно ткнув мышкой, удалила его сама, потом очистила папку «Удаленные», а потом еще и стерла временные файлы Интернета.

Не было такого письма. Не было. Никогда.

Она продолжала машинально нажимать на какие-то баннеры, кликать на ссылки. Но в содержание особо не вчитывалась – картинки мелькали перед глазами, как хоровод неоновых реклам за окном автомобиля. Девушка бродила по Сети в отупении, не замечая, что делает, рука с мышью словно бы жила своей жизнью.

Наверное, только она одна сейчас и жила в Иринке. Всё остальное в ней умерло, кроме разве что еще одного, маленького, почти невесомого комочка, которому все вокруг отказывали в праве на существование.

Больше всего на свете Иринке сейчас хотелось лечь, закрыть глаза и заснуть. Надолго. Может быть, очень надолго. А когда проснуться – узнать, что никаких проблем больше нет, что всё счастливо разрешилось. Ну а если так не случится никогда, то лучше вообще не просыпаться.

Иринка помотала головой, отгоняя дремоту. Намеренно широко открыла глаза, чтоб не слипались.

И замерла. Оказалось, что за время бесцельных блужданий, она забрела на свой любимый «ЧатЛанд» – привычная картинка, бегущие одна за другой разноцветные строчки чатовской болтовни, калейдоскоп баннеров по краям.

Всё, как всегда, кроме одного: в правом верхнем углу, с припиской «на правах рекламы», серебристо мерцали три короткие строчки:

«Суицида. нет – Реабилитационный кружок помощи потенциальному суициду. Зайди к нам, если тебе плохо, если тебя никто не хочет слушать. Здесь тебе помогут».

Курсор указывал точно на середину баннера. Иринка дернула мышь, уводя стрелку в сторону, и случайно задела левую клавишу.

Экран мигнул, потом потемнел, окрасился синим. Сверху начали падать буквы, по одной, но довольно быстро, пока не сложились в девиз: «Здесь тебе помогут. Ты больше не одинок».

Зима. Почти по Стивенсону

Нет, сегодня что-то не получалось.

Игорь видел это по лицам. Обычно они светились счастьем от общения со своим любимым Учителем, смотрели в глаза и ловили каждое слово. Даже те, к кому удавалось пробиться с превеликим трудом, – Ириска, например, Катя-Катёнка или Олег Пустин по кличке Пустой, – даже они оживали во время Церемонии, как будто просыпались от вековечного сна.

– …помните об этом, ибо сказано: красота жизни превыше красоты смерти!

Но не сегодня. Игорь и сам чувствовал, что голос его звучит не так убедительно, а из слов ушла могучая внутренняя сила, и вместо зажигательного призыва выходила какая-то безжизненная риторика одних и тех же порядком поднадоевших фраз.

Словно зацарапанная пластинка с архаичного патефона.

Проповедь неслась по привычному руслу, а мысли ворочались неохотно и тяжело. Проклятая голова! Совсем ни к чему было вчера так напиваться. Конечно, повод вполне достойный: проект «Суицида. нет» заметила правозащитная организация откуда-то с Урала, выразила желание профинансировать, пригласила на встречу… На радостях Игорь бросил подопечных – хорошо, обошлось без эксцессов, – прихватил, что положено, и поехал в Подольск, к своим. Отмечать. Ну, и Рождество заодно, раз уж так совпало.

– Ибо смерть для всех одна, а жизнь каждый может прожить по-своему. И прожить не зря, творя добро и справедливость. Никогда не забывайте об этом…

Нет, не слышат. Ладно, пора заканчивать. Тогда можно будет заглотнуть анальгина и, надавав ребяткам несложных заданий, выскочить из этой душной конуры.

А еще здесь воняет. Или это только кажется? Где там: окна зарешечены, форточки заварены, кроме одной, с замком, ключ от которого Игорь всегда носил с собой, – вот и копится тяжелый немытый запах. И сколько не заставляй девчонок стирать простыни, драить полы и стены, всё равно воняет, как в спортивной раздевалке.

– Церемония Возвращения окончена, дети мои. Придите же в дом Господа нашего и вручите ему свои заблудшие души.

Игорь по очереди подошел к каждому, прикасался ладонью ко лбу, неслышно шевеля губами, словно читал про себя молитву. У некоторых сразу разгорались глаза, они судорожно хватали его кисть цепкими пальцами, пытались целовать.

– Спасибо, Учитель! Если бы не вы…

Денис, Стас, Викуся, Юльчик.

Приходилось мягко, но настойчиво высвобождать руку, кивать с улыбкой, успокаивать привычным слоганом: «Ты больше не одинок, Денис, мы вместе» или «Ты больше не одна, Викуся, мы вместе» и переходить к следующему.

Нюша – сокращение от Надюша, Надя… Леонид по кличке Леон: его называли по имени любимого героя, сентиментального убийцы из старого французского фильма.

Но попадались и другие. Мрачные, отрешенные глаза, синюшные веки, худые руки в цыпках, крестом сложенные на коленях.

Антон, Олег Пустой, Ириска…

Они, казалось, даже не чувствовали прикосновения, лишь чуть-чуть вздрагивали, но отстраниться все-таки больше не пытались. Хорошо, что хоть какой-то сдвиг, но работы непочатый край. Неблагодарной, скучной работы. Э эх! То ли дело Оксана! А эти? Сколько на них потрачено времени, сил и денег, а отдача почти нулевая! А сколько еще предстоит? И если бы знать, что получится…

Ладно, хватит. Всё равно сегодня не до размышлений. Утро вечера мудренее – завтра, на свежую голову, можно будет обо всем подумать.

Светлана или попросту Ланка. Алла. Вечер… Он так подписывался в Сети и так же представлялся в реальной жизни. Как его зовут по-настоящему, не знал никто.

Ну вот, наконец, и последняя. Оксанка. Гордость Игоря, его главный и последний успех. Он не только смог вернуть ее, но и сделал своей первейшей помощницей. После того как окончательно излечился Вячко-Вячеслав, только она одна и осталась, если не считать Нюшу в разгар действия таблеток.

Правда, в Оксанке еще таился где-то внутри тот липкий страх, омерзение и полуобморочная гадливость, которую ей довелось пережить в скрипучем вагончике сезонных рабочих. Пока она так и не смогла сделать хотя бы шаг в чернильную тьму неосвещенной кладовки.

Но теперь, по крайней мере, Игорь не побоялся бы оставить ее в комнате с открытым окном.

Оксана тоже перехватила его руку, но не стала подносить к губам – знала, что Учитель этого не любит. Просто на короткую долю секунды прижалась щекой к тыльной стороне ладони. Потом отпустила и сказала очень тихо и очень серьезно:

– Благодарю, Учитель. Скажите, что нужно сделать для ва… – Игорь не успел нахмуриться, она почти сразу поправилась, – … для всех нас.

– Не здесь. Пойдем на кухню.

Отвернувшись к окну, он достал из нагрудного кармана пузырек с анальгетиком, заглотнул разом две таблетки. Путаясь в связке, с трудом нашел нужный ключ, отпер замок форточки, судорожно вдохнул свежий морозный воздух. Выбил из пачки сигарету и, невзирая на участившийся пульс в висках, закурил, надеясь хотя бы «Честерфилдом» задавить душную вонь, к которой на кухне примешивались запахи подгоревшего масла и несвежей еды.

Оксана аккуратно собрала тарелки с остатками завтрака, сунула в мойку, протерла стол куском старой газеты. Встала рядом, не сводя с Игоря серьезных и одновременно восторженных глаз. Не проронив за всё время ни слова – знала, что Учителю нужно подумать.

Она любила видеть его вот таким: серьезным, нахмуренным, сгорбленным. Казалось, этот человек взвалил на себя непосильное бремя, шутка ли – почти три десятка суицидеров, от которых отмахнулись все: и психотерапевты, и больничные психиатры, и даже родственники. Только за то, что Учитель сделал для нее лично, она готова была на всё. На самое тяжелое служение.

А ведь он и других вытягивал. Не одного, не двух – десятки! Да еще консультировал посетителей сайта, а их там тысячи полторы, не меньше. Не всегда получалось, конечно. Честно говоря, идеального результата удалось достигнуть лишь дважды: с ней и еще с одним парнем – Вячеславом, которого Оксанка никогда не видела, но по рассказам знала как давнего приятеля. Но ведь Игорь… Учитель в самом начале пути – и года еще не прошло со дня открытия Приюта. Четверо погибли в самом начале, он не успел достучаться до них, потом еще трое, но дальше произошло невероятное – он остановил их! Остановил на грани, у самого порога. И держал там десятый месяц.

И еще. Учитель познакомил ее с Олегом. А сейчас спасал и его, не обращая внимания на прогнозы врачей и на страшную безысходность в душе парня. Ох, не зря ему дали такую странную кличку: Пустой.

«Надо поговорить с Учителем об Олеге, – подумала Оксана. – Эти его странные фантазии… Вдруг они опасны? Он так разумно всё объясняет, в первый раз я даже почти поверила. Ему надо помочь. Может, я смогу?

И еще. Я обязательно должна рассказать о темном проеме, что снится мне с того самого дня».

– Ксанка, – Учитель называл их всех немного иначе. По-своему. Чтобы в любом шуме и гвалте, во сне или даже в самом тяжелом состоянии они сразу поняли, кто зовет. – Ксанка, мне сейчас нужно уйти. Надолго, возможно до завтра: много дел в городе. Посмотри, пожалуйста, что у нас с едой, с водкой, с лекарствами. Посчитай и скажи, сколько осталось, если чего не хватает, я куплю.

– Хорошо, – она кивнула, уже что-то прикидывая про себя.

«Может быть, рассказать сегодня? Конечно, он выглядит усталым, но ведь сил нет терпеть! Стоит только заснуть, как ненавистный проем выплывает прямо на меня и медленно, медленно ползет вперед…»

– Вечером, перед сном пусть выпьют водки. Тем, кто тебе помогает, – по глотку. Остальным – по два стакана. В общем, как обычно. Поняла?

Каждый раз, когда приходилось надолго оставлять своих «пациентов» дома, запирая дверь и окна, Игоря мучили неприятные предчувствия. Но не пошлешь на улицу ту же Оксану с ее извечной боязнью узких проходов и темных подворотен. А кормить ораву голодных ртов всё равно надо. Ну, и не только кормить… И развлекать тоже. Точнее – отвлекать. От невеселых мыслей и деструктивных поступков.

А это деньги, и деньги немаленькие. Вот и приходится «добывать». Разные есть способы – одни лучше, другие не очень. Но цель-то оправдывает средства, разве нет? Что бы там не говорили, но в результате у этой глупой ребятни будет возможность прожить еще неделю.

– Хорошо, Учитель. А с Катёнкой что делать? – Оксана кивнула на спящую в углу девушку.

За всё время та даже не пошевелилась, скорчившись в неудобной позе. Убойная доза эйфорина сделала свое дело – на губах Кати-Катёнки блуждала неуверенная улыбка, по подбородку стекала слюна, руки беспокойно шевелились, ощупывая пространство вокруг. Глаза девушки были закрыты, но веки то и дело вздрагивали, как будто зрачки под ними безуспешно пытались что-то рассмотреть.

Игорь поморщился правой стороной рта, так, чтобы не видела преданная Оксанка.

А чем еще прикажете вытаскивать эту сколовшуюся дуру, если она, едва заканчивается действие эйфорина, разом вспоминает всё, что сделала, царапает ногтями обои, надеясь добраться до проводки, или порывается вскрыть себе вены любой подвернувшейся под руку вещью, даже щепкой?

Катёнка кололась лет с двенадцати. Кололась по-страшному. Родители у нее умерли, за воспитанием особо никто не следил – да и что там может сделать дряхлая бабка! Девушку обучила улица. На какое-то время полегчало, когда нашелся парень, из своих же, дворовых, что взял ее к себе и даже хотел жениться. Ему удалось ослабить тягу к игле, но расписаться они не успели. Катя забеременела, а будущего мужа неожиданно призвали в армию, на Северный флот.

И игла снова вернулась в Катину жизнь. Она кололась до родов, и после, и вообще всё время. Удивительно, как ей удалось родить здорового сына. Однажды, находясь на «кумаре», Катя взяла годовалого Димку и поехала к старым знакомым – цыганам. Только собиралась она не просто купить дозу – денег не было, а заложить ребенка в долг на пару часиков, «сейчас, мол, съезжу к другу, займу и вечером отдам». Сменяла, короче, сына на пару уколов.

Получив искомое, Катя купила две дозы, укололась и благополучно забыла, что должна вернуться за ребенком. Только через неделю кто-то из знакомых, узнав в малыше Димку, выкупил его и привез к незадачливой «мамаше». Соседи говорили – крик стоял на весь двор! Даже избили ее вроде и прямо при сыне пообещали, что отпишут мужу, он приедет и покажет, как дитем торговать.

Но не подействовало. Самое страшное произошло несколько месяцев спустя, когда Димка только-только отметил свой второй день рождения. Катя поехала к знакомым под Александров: они растили на приусадебном участке коноплю и обещали кумар совсем задешево. По пути, на проселочной дороге где-то во Владимирской области Димка потерялся – обкуренная мать заплутала в лесу, промахнувшись мимо тропинки на платформу. Нашли его только поздней осенью. Экспертиза показала: мальчик погиб мучительной смертью – его загрызли лесные звери или собаки.

Катин муж, узнав обо всем, повесился в каптерке во время дневного дежурства. А сама она, находясь на очередном «кумаре», за два дня до похорон сына взяла подаренный соседом детский костюмчик – для гроба и вновь поехала к любимым цыганам. Нашла, наконец, что еще можно заложить, хорошо хоть гробик не прихватила.

Лишь тогда друзья мужа сдали Катю в диспансер на принудительное лечение. Не без труда ее удалось привести в более или менее вменяемое состояние. И она сразу же вспомнила многое, а что не вспомнила – рассказали. Самым страшным для нее оказалась даже не гибель Димки. Хуже всего, что в наркотическом угаре она просто забыла, где похоронены ее сын и муж.

Вечером того же дня Катя в первый раз попыталась покончить с собой.

Потом еще трижды.

Из наркодиспансера ее перевезли в Матросскую Тишину, где она пролежала год. Потом сбежала, бомжевала на вокзалах, бездумно бродила по городу, совершенно не заботясь о еде, одежде, крыше над головой. В конце концов, ее занесло в какой-то подвальный притон, где она, скорее всего, снова бы села на иглу до первого передоза, но здесь ее нашел Игорь и привез в свой Приют.

– До ночи она от лекарств не отойдет. Так что всё нормально. А как только хоть немного соображать начнет – отведи ее в туалет, иначе под себя сделает, сама знаешь.

Оксана смущенно кивнула, опустила голову, стараясь прикрыть локонами покрасневшие щеки. Говорят, когда Учитель вот так же, лекарствами и водкой вытаскивал ее саму, она не удержалась. И Игорь тогда на руках отнес ее в ванную, вымыл и переодел. Впрочем, он сам никогда с ней об этом не заговаривал, разве что намекал, вот так же, как сейчас.

– Потом нальешь ей водки и уложишь спать. А утром я приду, посмотрим, как она.

Девушка кивнула, но не ушла, переминалась рядом, явно собираясь еще что-то спросить. Игорь выбросил окурок, запер форточку, присел на край стула, посмотрел Оксане прямо в глаза.

– Ты что-то хотела сказать?

– Учитель, – храбро начала Оксана и почти сразу же стушевалась. Ну что она, в самом деле, лезет со всякими глупостями! Да и боязно… Вот так, просто взять и рассказать про этот темный проем? – Я… можно мне… могу я задать вам вопрос?

– Конечно, Ксана. Я внимательно слушаю.

– Понимаете, я…

На самом деле, Игорь почти не слышал, что она говорит. Какой-то там проем, темнота, плавающие черные пятна – чушь! Понятно, конечно, откуда у нее эти ужасы, но с главным-то он уже справился, а всякую мелочь пусть добивает сама. Он не всесилен. И если размениваться на глупости, то на всех не хватит.

– Ксана, скажи… только прежде очень серьезно подумай и отвечай честно: это важно для тебя? Именно сейчас? Или ты попробуешь разобраться со всем этим сама, а потом – если не получится – придешь ко мне, и мы вместе постараемся побороть твои страхи?

Сегодня Игорю не хотелось вести душеспасительные беседы. Ни с кем, даже с Оксанкой. Чертова голова болела так, что он с трудом понимал слова. Хотелось скрипеть зубами и морщиться, а ей ведь нужно совсем другое. Чтобы он сидел и вещал всякую благостную чушь с доброжелательной миной: не бойся, мол, всё хорошо.

Скорей бы подействовали таблетки! И на улицу, на свежий воздух, иначе от этой душной вони его точно вывернет.

Оксане стало стыдно. Ну что за эгоизм, в самом деле! Учитель тянет на себе почти тридцать человек, а она собралась ночными страхами делиться. Дура!

– Нет-нет, я просто хотела… ну, я думала, что вы… – Она окончательно запуталась в словах, замолчала и чуть было не расплакалась.

– Ну, хорошо. Тогда давай отложим на завтра. Обсудим всё, что ты увидела этой ночью, и вместе подумаем. Ладно? А сейчас посмотри, что нам нужно, составь список, пока я буду собираться. И не забывай за всеми присматривать – я на тебя надеюсь. Особенно за Олегом.

– Конечно!

Она улыбнулась, мгновенно забыв и слезы, и ночные видения. Конечно, за Олегом она присмотрит в первую очередь, тут даже и говорить нечего. Ей это только в радость!

Оксана снова схватила Учителя за руку, прижала к щеке и быстро ускакала в комнату. Игорь посмотрел ей вслед, вздохнул с облегчением: ну вот, всё уладилось. Никакой болтовни с больной головой, никаких психологических этюдов. Девочка занята и – самое главное – счастлива.

И с Пустым хоть какой-то просвет появился. Игорь готов был махнуть на парня рукой – тот твердо решил закончить эту жизнь, чтобы начать следующую, которая, как он верил, вряд ли будет хуже. И последовательно шел к своей цели. Год назад Олег разом потерял любимую, веру в людей и смысл жизни, и на него давно уже не действовали разговоры и проповеди. Таблетка эйфорина утром, два стакана водки вечером – вот и вся реабилитация. И вдруг совершенно неожиданно между Ксаной и Олегом появилась какая-то странная симпатия, любовь – не любовь… сразу и не скажешь. Они просто сидели вместе часами, Пустой что-то вполголоса объяснял новой подруге короткими рваными фразами, девушка слушала, кивала, то ли в самом деле соглашаясь, а может, чтобы не расстраивать недоверием.

Игоря совершенно не волновало, о чем они шепчутся. Всё идет хорошо. Поговорят, успокоят друг друга, может, приласкают еще. И кошмары будут пореже сниться.

Сквозь тягучий, мучительный полусон-полубред откуда-то снаружи просочился крик. В любом другом случае Олег и внимания бы не обратил – мало ли здесь стонов и воплей, но голос показался знакомым. Кто это здесь, в его собственном сне? Любопытство потянуло за собой, и он полез, полез вверх, как водолаз из океанских глубин, высвобождаясь от тяжелого гнета видений и не менее тяжелого похмелья.

С трудом разлепив распухшие веки, он обвел взглядом комнату. Пустой стол, кресла с изодранной обшивкой, рядом на лежанке спит, свернувшись эмбрионом, кто-то свой, привычный, но кто – со спины не понять. Из-под короткого пледа видны только худые ноги в потемневших от грязи и пота полосатых носках. У стены свалена использованная пластиковая посуда – ножи, вилки, стаканы. Ждет Учителя, кроме него на улицу никому выходить нельзя. Да и не пойдут – не тянет. Кому-то, как бедной Оксане, страшно, а таким, как он сам, давно уже всё равно.

В углу, рядом с ножкой стола примостилась недопитая бутылка водки. Наклейка отодрана, но и так понятно, что это за прозрачная жидкость в простой стеклянной бутылке.

Кричала Оксана. Она сидела на диване, вжавшись в угол, как перепуганный котенок, дрожала и всхлипывала.

Олег сполз с лежанки вниз, встал на четвереньки. Его мутило, пол ходил ходуном, стены всё время норовили куда-то разъехаться. Он зажмурился, слегка, чтобы не вызвать новое светопреставление, помотал головой и, превозмогая страшную ломоту в костях, пополз к дивану. Сухой, тяжелый и непослушный язык с огромным трудом ворочался во рту. И всё же, протолкнув воздух сквозь саднящее горло, ему удалось… нет, не сказать, скорее – выдавить слова по капле, будто пасту из опустевшего тюбика:

– Не кричи… Оксанка, не надо. Сейчас… я приду… и всё будет… хорошо…

Поднять голову, чтобы посмотреть, услышала она или нет, он не мог – мир бы опять перевернулся. Но всхлипы затихли. И вдруг рядом оказался кто-то близкий и родной, обнял и прошептал:

– Олежка… мне страшно. Я так больше не могу.

На следующий день, ближе к полудню, отдохнувший и посвежевший Игорь, поставив набитые сумки у стены, звенел ключами и предвкушал, как сейчас, едва он откроет дверь, к нему бросится Ксанка, прочие девчонки из нормальных, парни подойдут, чтобы пожать руку и взять сумки. Может, кто-то из «тяжелых» пришел в себя, почувствовал радость жизни и тоже встретит Учителя на пороге.

Дверь открылась. Странно, но за ней никто не стоял, коридор вообще был пуст, лишь в дальнем конце, у кухни кто-то спал прямо на полу, шумно дыша и ворочаясь.

– Ксанка! – позвал Игорь.

Молчание. Из угловой комнаты доносился богатырский храп и невнятные стенания. Учитель улыбнулся: Леона и Стаса, похоже, опять положили на одной кровати.

Он свалил сумки в прихожей, скинул ботинки. Как был, в плаще, прошел на кухню. Может, Ксана готовит, как обычно в это время, и потому не слышит?

Но и там ее не оказалось. На стуле развалилась Ириска, сопя и причмокивая открытым ртом. Грязная рубаха немного задралась, обнажив живот и краешек нестираного лифчика. В углу всё так же спала Катёнка. Игорь удовлетворенно кивнул: пол под ней сверкал чистотой. Молодец, Ксана! Только где она? Уйти из Приюта девушка не могла – ключи есть только у него. Что за глупые прятки?!

Он нашел их в ванной. Пустой и Ксана сидели на полу, навалившись спинами на выщербленный край чугунной лохани. Олег обнимал поникшую девушку свободной рукой, другая – с распоротыми венами – лежала на колене, сжимая в кулаке ладошку подруги. Ее запястье пересекала такая же неровная буро-коричневая полоса с лоскутьями кожи. Стекая вниз, их кровь смешивалась, пока не запеклась на полу багровым ковром.

Осколки разбитой бутылки веером разлетелись по кафелю. Самый большой, наполовину окрашенный карминовым Пустой держал в правой руке, чуть касаясь острой гранью Оксанкиной шеи. Остекленевшие глаза обоих смотрели в неведомую бесконечную даль.

Игорь считал, что он давным-давно убрал из квартиры всё сколько-нибудь пригодное для суицида. Вилки и ножи заменил на пластиковые, замуровал розетки на кухне и в ванной, даже посуду купил небьющуюся.

Но если человеку что-то очень надо, он всегда это найдет.

* * *

Савва постучался в кабинет Чернышова ровно в десять. Секунда в секунду, как вызывали. Пригладил бороду и – в ответ на приглушенное «войдите» – открыл дверь. Командир сосредоточенно щелкал клавишами компьютера, рядом сидел Даниил, как всегда молчаливый и бледный.

Артем поднял голову, кивком поздоровался:

– С праздником, Сав. Проходи, садись.

Корняков стянул офицерскую полевую куртку («Привет, Даня, как спалось?» – «Милостью Господа, хорошо»), уселся на неудобный вертящийся стул.

– Что случилось, командир? Неужели кто-то из наших клиентов работку подкинул! И когда только успел! Нет, чтобы отдыхать до девятого, как все люди.

– Хорошо бы они всё время отдыхали, – сказал Даниил.

– Кто ж спорит, Даня, славные времена б настали. Только так не бывает. Чувствую, командир приготовил для нас очередную пакость.

– Не балагурь! – Чернышов отодвинул клавиатуру, развернулся в кресле. – Веселого мало. Вчера рано утром в съемной квартире на Грайворонском проезде, вскрыв друг другу вены, покончили с собой двое молодых людей. Олег Пустин, двадцать один год, и Оксана Линчуковская, девятнадцать лет.

– Господи, прости несчастным заблудшим душам этот грех! – пробормотал Даниил, перекрестился.

– Хреново, конечно, – Корняков помрачнел. – Но разве это по нашей части?

– Прибывший на вызов наряд обнаружил в квартире еще двадцать четыре человека в разной степени алкогольного и наркотического опьянения. В основном – молодые ребята от шестнадцати до двадцати двух лет, одиннадцать парней и тринадцать девушек. Но на притон не похоже, хотя на кухне и нашли небольшой запас наркоты и восемь бутылок водки. Препараты в основном легкие, антидепрессанты – эйфорин и производные экстази, водка нормальная, не самопал. Да и обстановка в квартире несколько иная, чем обычно бывает в притонах. Я только что прочитал докладную: решетки на окнах, форточки и рамы заварены, комнаты забиты лежанками, диванами и спальными мешками. На гостиницу гастарбайтеров не тянет, у всех были паспорта. С московской или областной пропиской.

– Похоже на секту…

– В том-то всё и дело, что только похоже. Информации по этой квартире и по съемщику навалом. И у местных, отделенческих ментов, и у ОБНОНа. Только прижать особо не за что. Да и не так просто.

– Почему это?

– Съемщик вообще колоритная фигура. Вот посмотри.

Артем перебросил через стол несколько снимков. Моложавый мужчина на фото больше всего походил на… православного священника: благообразный вид, окладистая, чуть подернутая сединой борода, длинное черное пальто. Общее впечатление портил лукавый, с хитринкой взгляд.

– А! – Корняков хлопнул себя по колену. – Религиозный мошенник!

– Тоже не совсем. Очень интересный персонаж – всего понемногу и ничего совсем. Знакомьтесь: Игорь Анисимович Елагин, тридцать три года, холост, безработный, числится на бирже труда.

– Не тяни, командир. Рассказывай про этого гаврика.

– Почему он так выглядит? – спросил Даниил. – Он что, иерей?

– Почти в точку, Даня. Но, как и всё с этим деятелем, – почти, но не совсем. Восемь лет назад он поступил в семинарию, даже отучился там какое-то время, но потом его отчислили. Характеристика чрезвычайно лестная, вот, смотри… – Чернышов открыл на компьютере какой-то документ, зачитал прямо с экрана, – … авторитарный склад характера, товарищей старался подавить волей или знаниями. Для жизни в общине не приспособлен, для пастырского служения чрезвычайно опасен. Дальнейшее обучение не рекомендуется, получение сана не рекомендуется категорически.

– Забавный парень.

– Это только цветочки, Сав. Дальше – больше. Потерпев неудачу с духовной стезей, Елагин подался в психотерапевты, прошел трехмесячное обучение, даже диплом какой-то фиктивный получил. И – судя по всему – возомнил себя великим духовником и психологом. Квартира, где нашли самоубийц, числится за вполне официальной организацией. Зарегистрированной, со счетом в банке, реквизитами и всеми разрешительными документами. Внешне всё очень даже невинно. Называется «Реабилитационный кружок помощи потенциальному суициду».

– О как! А что ж эти двое тогда…

– Этот вопрос Елагину задавали уже не раз. Пустин и Линчуковская – не первые самоубийцы в его квартире. За время существования «кружка» погибли семь человек. Теперь девять. И ничего нельзя сделать. Не подкопаешься, даже по статье «доведение до самоубийства» не привлечешь. Во первых, Елагин клянется, что всё обстоит совсем иначе. Он, мол, выискивает в Сети и на улицах молодых глупцов, готовых к суициду, селит их на этой квартире – кстати, оказывается, она тоже свое наименование имеет, громкое и пафосное: Приют. Елагин их кормит-одевает, развлекает даже, стремясь отвлечь от деструктивных мыслей. Мнит себя великим психологом и считает, что вот-вот всех вылечит. А во вторых, он, оказывается, популярная личность. Любимое детище либеральной прессы и правозащитных организаций.

– Ну как же, – процедил Савва, – герой, небось. Бессердечное государство плюет на проблемы молодежи, по улицам бродят два миллиона беспризорников, и вот нашелся, наконец, благородный спаситель глупых девчонок и пацанов. Вроде наших старых знакомых из «Зеленого луча»…

Даниил вздрогнул, чуть приподнялся, собираясь что-то сказать. Корняков почти сразу понял свою ошибку.

– Прости, Дань, вырвалось. Не хотел тебе напоминать. Но те гады тоже в спасатели рядились, работу, мол, детишкам даем, благоустроенное будущее. Может, и этот с ними в одной куче?

– Да нет, всё чисто, никакого сексуального давления. По крайней мере, никто не заявлял. Пациенты уж точно. Судя по всему, они вообще на него молятся, Учителем величают. Он же в семинарии всякой церковной риторики нахватался, скрестил с дедушкой Фрейдом и кое-какими бредовыми теориями собственного производства, а в итоге получилась почти секта с псевдоправославной базой.

– Опять почти?

– Опять. Потому что Елагина и здесь нечем прищучить. Подопечные на него не пашут, скорее наоборот – он сам вертится, как белка в колесе, чтобы их содержать, квартиры никто не переписывает, на счет в банке если чего и падает, то исключительно пожертвования. От фондов благотворительных да от частных лиц. Судя по тому, что удалось накопать, – от родителей некоторых пациентов.

– Нет, точно герой! Только вот ребятишки почему-то вены режут, – мрачно заметил Корняков.

– Сав, не говори так! Я даже представить не могу, что должно случиться, чтобы человек сам, по собственной воле лишил себя самого ценного из всего, что даровано Господом.

– Но это же правда, Дань! «Всё хорошо, прекрасная маркиза», а люди гибнут.

– Он даже слово специальное изобрел: суицидеры. – Артем собрал со стола фотографии, положил в папку. – О тех, кто погиб, скорбит, но, говорит: остальных-то по своей методике я вытянул. А их поболее будет.

– Судя по тому, что случилось вчера, методика слегка прогнила.

– Да какая там методика, Савва! Он в семинарии пробыл меньше года, да и психотерапию за три месяца не изучишь. Думаешь, он с ними душеспасительные беседы вел и сеансы психоанализа? Ну, с кем-нибудь, может, и вел, но в основном, судя по многочисленным рапортам участкового, Елагин своих пациентов просто спаивал.

– Как?

– Элементарно. После первых случаев понял, что добрым словом ничего не добьешься, и решил проблему кардинально. Только средства выбрал не самые подходящие: потенциальных суицидеров на краю жизни удерживали водка и легкие наркотики. Грубо говоря, Приют превратился именно в притон. И на какие средства всё это делается – неизвестно. Вот так.

– Раз наркота есть, почему ОБНОН его не повяжет? – спросил Савва после недолгого молчания.

– Объемы не те. Две-три дозы эйфорина, таблетка-другая экстази. За мелочь арестовывать себе дороже – крик на всю страну поднимется. Есть версия, что наркотой он все-таки немного приторговывает, отсюда и деньги на всё, и постоянный доступ к антидепрессантам. Но проследить ни разу не удалось. В общем, поскольку в кружке Елагина есть и признаки секты, и религиозное мошенничество, и колеса – всего понемногу, дело решили передать в Анафему. Отец Адриан распорядился: в самую лучшую группу.

– То есть нам? И с перспективой облажаться на всю страну, если что будет сделано не так?

– В точку, Сав. Пресса нас живьем съест. Она Елагина любит, как теленок соску: что ни месяц, он им новую сенсацию подкидывает. Наш парень, хоть ни на духовника, ни на психотерапевта толком не выучился, общественным мнением управлять умеет. Да и реклама вроде не навязчивая, а цепляет. Слоганы – высший класс. На сайте так и написано: «Здесь тебе помогут. Ты больше не одинок».

– У него и сайт есть? – удивился Корняков.

– Сайты сейчас у всех есть, но этот, я тебе скажу, вполне профессионально сделан. Суицид. нет. А на первой странице висит специальный тест. Называется «Какой из вас самоубийца?». Вопросы вроде шуточные, но знаешь, – Артем пододвинул к себе клавиатуру, – в каждой шутке есть доля правды. Я вчера его прошел из интереса…

– И что? – с живым интересом спросил Корняков.

– Читайте.

Артем развернул монитор. Савва и Даниил придвинулись ближе. На экране мерцали серебристые строчки: «Вы – страшный самоубийца. Вы настоящая гроза общества! Вы ангел смерти. Нет, вы не уйдете из жизни просто так, вы потащите за собой всех врагов, вы сделаете из вашей смерти историческое событие. 11 сентября померкнет, когда в эфир выйдут новости, сообщающие подробности вашего самоубийства! Лишь бы не оказаться рядом с вами, когда вы захотите убить себя».

Даниил отшатнулся от экрана, перекрестился. Савва молчал с минуту, поднял бровь и удивленно покачал головой.

– Нет слов. Сижу и дрожу.

– Ладно, не подкалывай. Я специально самые жесткие варианты ответов выбирал, чтобы на результат посмотреть.

– Ну… серьезно получилось.

– Очень. А теперь представь, что такой результат огреб прыщавый паренек лет семнадцати, обиженный на весь мир, который уже второй месяц засыпает с идеей «вот умру, и вы все пожалеете!». Понимаешь? Он верит, что нашел единомышленников, читает «ты не одинок» и прет на сайт, а потом и в Приют. Я почитал, что они пишут, – волосы дыбом встали. Темы для разговоров – красота суицида, самоубийство в день рождения, какой способ наилучший, содержание предсмертной записки и так далее. Даже думать боюсь, о чем они в «кружке» друг с другом беседуют. Елагин, похоже, сам не понимает, какую страшную машину разрушения подложил под свои прогрессивные методы.

Савва с Даниилом переглянулись.

– В смысле?

– Ну, как я понимаю, Елагин не может над ними вечно нянькой сидеть, так? Когда-то приходится выйти на улицу, за едой, за деньгами, за наркотой наконец. Пациенты остаются одни, все вместе в малогабаритной трехкомнатной квартире. Предоставленные сами себе, запертые в глухой коробке о четырех стенах – помните, заваренные форточки? – да еще после алкогольного или наркотического депресняка. И вместо правильных дум о смысле жизни, они подпитывают друг друга негативными эмоциями, с каждой фразой уверяясь в правильности своего выбора. В такой атмосфере суицид не просто вероятен, он – обязателен. Или скажете, что я не прав?

Контроллеры молчали. Чернышов протянул папку Савве, кивнул Даниилу.

– Здесь всё по Елагину. Почитайте, посмотрите, что и как. Будут какие соображения – сразу ко мне. На Грайворонском потолкаться тоже не вредно. Только, Сав, без тотальной войны, штурма и перманентного насилия, пожалуйста. Спокойно наблюдать, отслеживать контакты. Ясно?

Корняков хотел вытянуться во фрунт, щелкнуть несуществующими каблуками, но вовремя вспомнил о тех двоих, что лежат сейчас рядышком на холодном прозекторском столе. В последний раз вместе на этой Земле.

Зима. Благодатная почва

Чернышов с утра опять уехал на Петровку. Вернулся поздно, когда Савва с Даниилом уже дописывали ежедневный отчет и собирались домой.

– Что нового?

Промерзший за день малопродуктивной слежки Корняков мрачно сплюнул:

– Ничего. Мотаемся за Елагиным, как дворняжки на привязи, смотрим, записываем. Новички в Приют идут, валом не валят, но пятерых я сам видел. Две девчонки были, потом еще одна, правда, все трое вечером поехали домой, но последняя через день вернулась, да и потом не раз появлялась. Паренек у подъезда долго стоял, Елагина поджидал. Другой сам добрался, правда, по бумажке, даже у нас спрашивал, как пройти. Оба назад не вернулись, разве только ночью, пока мы не видели. Еще одного привез на такси сам гуру – тот еле ноги переставлял, бедняга. Скорая приезжала несколько раз. Я с водилой немного потрепался: говорит, часто, приезжаем из запоя выводить. Жизнь кипит, в общем. Соседи ментов вызывают через два дня на третий, считают, что за стенкой притон угнездился. Только участковый да отделенческие не слишком в Приют рвутся, знают, что стоит им появиться, как через час-другой вокруг подъезда будет стоять целая батарея телекамер. Мы этот спектакль уже видели. Сегодня утром тоже приезжали, покрутились немного и довольно быстро слиняли. Потом опять скорая побывала. Что еще? Наркоту Елагин берет всё у того же дилера – Стапеля, ну, ты помнишь, я писал в докладной: мелочь уличная, ничего серьезного. Объемы стандартные, пять-десять таблеток. За жратвой психолог наш сам ходит, за водкой тоже. Вчера ездил в Подольск – там у него друзья по семинарии, такие же недоучившиеся, обиженные на весь свет. Несколько раз в малоприметных кафе встречался с людьми. Судя по разговору – просил денег.

– Это, наверное, родители…

– Да, похоже. Даня проследил до дома одну парочку, потом пробили по базе – Анна Леонтьевна и Виктор Григорьевич Ракитины. Их сын, Антон Ракитин постоянно живет в Приюте.

– Уже не живет, – сказал Артем, положив на стол несколько бумажных листков. – Сегодня ночью он покончил с собой. Скорая, которую вы видели утром, за ним приезжала. Вот выписка из заключения патологоанатома: «…содержание спирта в крови…» Так, так, где же это? А! Вот! «…наличие большого количества воды в легких при отсутствии видимых признаков отравления и сердечной недостаточности позволяет предположить, что смерть наступила в результате утопления…»

Савва недоверчиво покачал головой, пробежал глазами выписку, чертыхнулся, протянул документ Даниилу.

– Твою мать! Как это мы проворонили?!

– Елагин договорился с врачами, чтобы вынесли, не привлекая лишнего внимания. Даже его защитники из СМИ пока еще ничего не знают. Слишком уж страшная смерть парню досталась. Елагин-то, не будь дураком, окна замуровал, розетки выкрутил, всё, чем можно вены резать, попрятал, но Антону Ракитину, видно, наш мир осточертел до печенок. Он четко сработал: наполнил ванну, а потом сел на бортик и принялся лить в себя водку, пока не свалился головой в воду и не захлебнулся.

– Что?!!

Даниил поник, опустил голову. Взгляд инока потух, а сам он как будто похудел и съежился.

– Господи, упокой его душу грешную! Зачем он?..

– Не знаю, Дань. По муровской статистике он не проходил, попыток суицида раньше не было, похоже, Елагин успел его раньше перехватить. Но остановить у себя в Приюте так и не смог. А самое главное, что Антон столь жуткий способ не сам придумал – у них на сайте раздел есть, называется «способы смерти», там отрывок из какой-то психологической книжки цитируется. В общем, один в один.

– А Елагин – что, за сайтом не следит?

– У него там специально нанятый человек резвится. Посещаемость повышает, слоганы сочиняет, чтоб народ привлекать, пишет от имени приютников позитивные сообщения: приходите, мол, к нам, Учитель вам поможет. В итоге число зарегистрированных подписчиков за две тысячи перевалило.

Зазвонил телефон. Чернышов снял трубку, коротко переговорил с кем-то, явно из муровских. Савва мрачнел всё больше, теребил бороду.

– Ты нам опять что-то не договариваешь, Артем.

Старший контроллер спокойно выдержал взгляд Корнякова.

– Есть одна теория. ОБЭП немножко покопал финансовые дела Елагина. Как оказалось, «Реабилитационный кружок» не слишком богатая, но вполне солидная контора. И что самое главное – популярная. Доблестная пресса сделала нашему психологу имя, он теперь борец за жизнь и права детей номер один, и ему изредка капают грантики от всяких благотворительных фондов. И как мне кажется, либо сам Елагин, либо кто-то за его спиной решил на этом деле заработать. Так что новые смерти в Приюте ему не выгодны…

– Командир! Нельзя же так спокойно об этом говорить! – воскликнул Даниил. – Они не просто умирают. Они грешат против Бога, одно намерение наложить на себя руки страшно, а деяние – вдвое страшнее.

Чернышов нахмурился.

– Не нам их судить, Даня. Мы не знаем, что пережили Ракитин, Линчуковская и Пустин, а если и узнаем, то лишь по документам, и никогда не сможем понять их по-настоящему, пока сами не испытаем того же. А спокойно я говорю, потому что не пришло еще время горевать. Придет срок – всех оплачем. И чем быстрее мы накопаем материал на этот поганый Приют, тем больше вероятность, что список погибших не увеличится.

– Прости, Артем.

– Ничего, я всё понимаю. Вернемся лучше к Елагину. Готовый имидж у него есть, и портить светлый образ ему совсем не интересно. Потому врачи несчастного Антона втихую и вынесли, не за спасибо, само собой. Но если так пойдет и дальше, то пациентов у Елагина будет становиться всё меньше, да и не нужны они теперь. Думаю, в ближайшее время он вынужденно или наоборот, следуя давным-давно продуманному плану, перенесет свою основную деятельность в Сеть, раздавая советы и консультируя несчастных на сайте. Количество посетителей растет, и чем больше их будет, тем больше денег можно стрясти с благотворителей. Вот, мол, вчера я две тыщи человек спасал, а сегодня уже две с половиной. Скоро и десять спасу, дайте срок. Ни один телефон Доверия со мной не сравнится.

– Как-то мудрено звучит, – заметил Савва. – Чересчур сложная схема. Да он на той же наркоте в десять раз больше сделает. И намного быстрее.

– Я же сказал – теория. Может, Елагин не денег хочет, а славы. Отыграться, так сказать, за отчисление из семинарии. Или надеется на всеобщее признание своих психологических талантов. Из ОБЭПа обещали раз в неделю присылать сводку по его денежным делам, посмотрим, может, чего и изменится. А вы смотрите за всеми, кто в Приют приходит, проследите, где живут, данные пробейте. Ясно? Тогда давайте работать.

* * *

Сначала Иринке на сайте не понравилось. Мрачновато, с уклоном в готику, да и материалы какие-то невеселые – отрывки из книг с описанием суицида, предсмертные записки известных самоубийц, дневники. Но зато на форумах оказалось интересно. Там верховодили парень с ником Вечер и три девчонки – все из какого-то Приюта. Народ говорил обо всем, и если не в каждом сообщении сквозил позитив, то, по крайней мере, его было много. Куда больше, чем в ее теперешней жизни, когда отключенный телефон валяется в пыли за диваном – чтобы никогда больше не звонил, – а общение с мамой происходит через дверь и на повышенных тонах.

Утро для нее теперь начиналось с многоцветных огоньков на передней панели, шуршания вентилятора и мельтешения строчек первичной загрузки. А дальше – короткий бег по ссылкам в папке «Избранное» и заветный клик на Суицида. нет.

Если на форуме не обнаруживалось ничего нового, Иринка шла в чат. Там всегда можно переброситься с кем-нибудь парой слов. Да, некоторые участники могли говорить только о своих несчастьях. Иринка и сама была не прочь вывалить первому встречному всё, что висит тяжелым камнем на душе, лишь бы выслушали, потому чужие откровения воспринимала с пониманием. Тем более что многие из ее собеседников пережили такое, о чем и подумать страшно.

Часть сообщений заканчивалась благодарностями Учителю. Авторы в один голос утверждали, что именно он вернул их к жизни, что теперь жуткие и тяжелые дни остались лишь в воспоминаниях и можно идти дальше. Судя по многочисленным намекам, именно Учитель создал Суицида. нет.

Однажды Иринка полночи проболтала с Нюшей, тоже девушкой из таинственного Приюта, которая, узнав невеселую историю с Ярославом и мамой, пообещала, что расскажет всё Учителю, а уж он-то всегда знает, как быть.

Два дня спустя, когда Иринка зашла в чат, за чередой стандартных приветственных сообщений вдруг пришло приглашение в приват.

Там ее ждал Учитель. Он представился Игорем, сказал, что слышал ее историю от Нюши, но все-таки просит пересказать еще раз, в подробностях, если ей, конечно, не тяжело и она может об этом говорить.

Иринка согласилась. Как оказалось, стоит только напрячься, и всё снова вернется – в самых отвратительных подробностях: скрипучий диван перед телевизором, сверкающие линзы Славика, яркое пятно на полоске экспресс-теста… и даже письмо. То самое, которое Иринка стерла с компьютера, надеясь никогда больше его не увидеть. Но память – странная штука, и письмо всплыло перед глазами дословно, до последней точки.

Она с трудом допечатала до конца и разрыдалась. Учитель что-то недоуменно переспрашивал – в окошке чата то и дело всплывали сообщения, потом, видимо, понял, что случилось, и начал ее успокаивать. Изумрудная змейка – его фразы выделялись зеленым – всё росла и росла, перескакивая со строчки на строчку, а Иринка никак не могла разглядеть, что же там написано. Слезы всё еще текли, заливая мир туманным маревом.

Платка под рукой не оказалось, и она вытерла глаза рукавом халата.

Учитель писал:

«…это не повод, чтобы запереться в доме. Ира, ты даже не представляешь, как это всё нелепо. Человек, который не стоит твоего мизинца, оказался подлецом, и теперь ты переживаешь? Брось! Забудь! Выкинь! У тебя всё еще будет, в сто тысяч раз лучше, поверь мне! Всё впереди! Жизнь продолжается!»

Иринка хотела написать, что дело не только в Славике, что есть еще мама, которая не хочет и слышать о внуках, только ругается. И что она, Иринка не знает, как дальше жить, потому что привыкла с мамой советоваться, а теперь приходится идти ей наперекор…

Но Игорь не давал ей вставить ни слова. Он успокаивал, сочувствовал, объяснял. Рассказал, как всё у нее может быть хорошо. Нарисовал картинку «Ира приходит домой с работы, ее встречает маленький сын». Как будто пытался уговорить ее поверить в собственное счастье.

Поначалу на глаза опять навернулись слезы: ну вот, опять никто не хочет ее слышать, только лезут со своими советами! Потом захотелось поверить его словам. А под конец ей стало всё равно. Так же, как раньше. Но когда Учитель предложил ей приехать в Приют, сказав, что «там все свои, тебя поймут» и «вместе легче», она неожиданно согласилась. Записала адрес, поблагодарила и, не дожидаясь ответа, вышла из привата.

Несколько дней она не могла выбраться – замотали институтские дела, сессия все-таки! Которой глубоко наплевать, беременна ты или нет. И лишь к вечеру воскресенья, когда нашлось немного свободного времени, Иринка решила поехать на Грайворонский проезд. Где такой находится, она не знала, пришлось заглянуть в Интернет, изучить карту. Оказалось – далековато, между Рязанским и Волгоградским проспектами. И добираться неудобно – на метро с пересадкой, а потом еще на автобусе.

Иринка торопливо оделась, пока мама, увлеченная очередным сериалом, не успела сообразить, что дочь уходит. Открыла дверь и, не дожидаясь лифта, сбежала вниз по лестнице.

И уже на первом этаже ее догнал мамин крик:

– Куда на ночь глядя?! А ну вернись!

Вопреки всем страхам доехала она меньше чем за час. И дом нашла быстро – серая двухподъездная башня выступала вперед из вереницы близнецов, как часовой на посту. Где-то недалеко ритмично громыхала железная дорога.

Домофонная коробка выломана, и Иринка просто потянула дверь на себя.

И едва не отшатнулась.

Навстречу шагнул бледный парень, высокий, статный, не по сезону одетый в простую кожаную куртку. Иринке даже показалось, что он замерз на улице и зашел в подъезд погреться. Хотя на бомжа никак не тянул.

Заметив ее испуг, он улыбнулся и сделал приглашающий жест:

– Простите, я не хотел вас напугать. Проходите, пожалуйста.

Захотелось гордо повести плечом: мол, тоже мне, нашел пуганых, и пройти мимо самой сексуальной походкой, но неожиданно для себя Иринка спросила:

– Это второй подъезд?

Он кивнул.

– Вы не знаете, Реабилитационный кружок – здесь находится?

Спросила и тут же подумала: да откуда он может знать? Просто гуляка припозднившийся. Или девушку ждет.

Она не заметила, как сразу закаменело его лицо.

– Да, здесь. Двенадцатый этаж.

Иринка двинулась вперед, он посторонился, протянул руку, чтобы галантно открыть перед ней вторую дверь, и случайно коснулся ее пальцев ребром ладони – она как раз стянула перчатки.

Контакт ошеломил обоих.

Едва Иринка ощутила мимолетное тепло его руки, как ее захлестнул странный озноб, словно кто-то уверенный и решительный поворотом рубильника подключил ее к неведомой сети. А незнакомец наоборот вздрогнул, сгорбился под неведомой тяжестью, но не отшатнулся. Сильно толкнул дверь и внезапно осипшим голосом сказал:

– Прошу.

Иринка вошла в дом и сразу же обернулась, чтобы посмотреть на него. Но внешняя дверь уже закрылась, клацнув металлом о металл, оставила за порогом зимнюю ночь и звуки улицы.

И потому девушка не видела, как, выскочив из подъезда, он помчался вдоль дома, на бегу нажимая кнопки мобильного телефона.

Пока лифт полз вверх, Иринка пыталась снова и снова представить, как выглядел странный незнакомец. Больше всего запомнились его глаза – одновременно цепкие и добрые. Пришлось даже себя одернуть:

«Хватит, подруга! Ты на зенки уже один раз купилась. Нечего на те же грабли второй раз наступать».

А человек, занимавший сейчас ее мысли, как раз дозвонился:

– Артем, это я.

– Слушаю тебя, Даня, что случилось?

– Только что к Елагину пришла еще одна девушка … – начал Даниил и замолчал.

– Ты ее знаешь? Что с ней? Что-то серьезное?

Инок смутился.

– Да нет, просто какое-то странное чувство. Неладно с ней. Мне кажется, недавно ей было очень и очень плохо.

В трубке зашуршало. Даниил ясно представил, как командир пожимает плечами.

– У Елагина все такие, Дань. Почему именно она?

– Не знаю. Не могу объяснить. Но понимаешь… ощущение очень четкое. Как-будто я на ее месте оказался.

В дверь Иринка позвонила не сразу. Две-три минуты она топталась на лестничной клетке двенадцатого этажа, собираясь с духом.

– Проходи. Здесь тебе рады. Тебя выслушают и поймут.

На пороге стоял мужчина и приветливо улыбался. Иринка никогда не видала его раньше, но сразу же поняла: это и есть Учитель. Именно таким он и должен быть: высокий, немного щуплый, мудрое лицо, всепонимающий, чуть насмешливый взгляд. Пастырь заблудших душ.

За его спиной теснились несколько парней и девчонок, все они смотрели на новенькую с любопытством.

– Вы Игорь, да? – на всякий случай спросила Иринка.

Он улыбнулся еще шире.

– Игорь. А ты, наверное, Ирина? Впрочем, можешь не говорить, у нас каждый представляется так, как ему больше нравится. Ведь человек не всегда согласен с именем, полученным при рождении.

Сам по себе Приют выглядел не слишком привлекательно: замусоленная трехкомнатная квартира, набитая старой, сильно пошарпанной мебелью – диванами, кроватями, лежанками. Правда, пол чисто вымыт, но по углам гнездятся сумки с мусором, обои на стенах отсырели, свисая неряшливыми клоками. Иринке приходилось не раз себя одергивать, чтобы не показывать просыпающуюся брезгливость.

«Думаешь, у тебя самой лучше бы получилось? Попробуй тут поддерживать порядок, когда в каждой комнате спят, едят и живут по восемь-десять человек».

– Ты пришла как раз вовремя, – сказал Учитель. – Церемония Возвращения скоро начнется. А пока, если хочешь, можешь со всеми познакомиться. Нюша!

Иринка хотела спросить, что это за церемония, но ее уже тянула за руку короткостриженая, немного полноватая девушка лет восемнадцати.

– Я – Надя, но ты можешь звать меня Нюшей. Ира, да?

– Иринка.

– Вот и хорошо, не запутаемся, – и, заметив недоуменный взгляд, добавила: – Одна Ира у нас уже есть, но она – Ириска.

Нюша вообще оказалась довольно деятельной натурой, энергия так и кипела в ней, она всё время порывалась что-то делать, говорить, куда-то идти или даже бежать. Глаза девушки лихорадочно поблескивали, то и дело она тормошила кого-нибудь из приютинцев, шептала на ухо, потом представляла Иринке. Та едва успевала пробормотать пару слов, как Нюша уже тащила ее к следующему.

Приветствовали ее по-разному. Кто-то реагировал бурно, расспрашивал, звал «потом поболтать», но были и другие, тихие, погруженные в себя. Хорошо, если Нюше удавалось выжать из них пару слов, в основном же, занятые своими мыслями, они не обращали внимания на новенькую. И Иринка волей-неволей задумывалась, рады ли ей здесь.

Вечер, которого, судя по репликам и поведению на форуме, она представляла бесшабашным циником и балагуром, оказался мрачным и молчаливым. Когда Нюша сказала: «А это Вечер. Правда, похож?» – Иринка протянула руку, подумав, что в его характере было бы припасть сейчас на колено и поцеловать ей кисть.

Однако Вечер, казалось, не замечает ничего вокруг. Он едва удостоил ее взглядом, слегка кивнул и отвернулся.

– Не обращай внимания, – шепнула Нюша, – он просто не в духе.

Подумала секунду и добавила:

– Впрочем, он всегда не в духе. На него нельзя обижаться.

Когда знакомства, наконец, закончились, разочарованная Иринка попыталась разговорить Нюшу, что, в общем, было не сложно. Девушка сыпала какими-то новостями и подробностями из чужих жизней, а Иринке не терпелось узнать про форум Суицида. нет и про совсем другого Вечера, кумира тамошних завсегдатаев. Пытаясь перевести разговор в нужное русло, она то и дело вспоминала Нюшины слова из чатовской переписки:

– А помнишь, ты рассказывала, что…

Но Нюша каждый раз недоуменно переспрашивала: «Я так говорила?» – и Иринка решила, что новая подруга, похоже, не понимает ее намеков. Или делает вид – может, просто не хочет, чтобы здесь, в Приюте знали, сколько времени она проводит в чатах и форумах.

Долго поболтать не удалось – Игорь торжественно пригласил всех в большую комнату.

Церемония показалась Иринке скучной. Нет, было достаточно торжественно, Учитель говорил вполне понятные и нужные слова, но до сердца они не доходили.

Ей больше запомнилось то, что было потом. Переговорив с девушками – Нюшей и Ириской, Игорь на время куда-то ушел, оставив новенькую на их попечение. Сказал:

– Я скоро приду, тогда и поговорим, если захочешь. А пока осмотрись, почувствуй себя дома. Здесь все тебе рады, Иринка. Помни об этом.

Честно сказать, она этого не заметила. Но спорить не стала: может, и правда.

Девчонки потянули ее на кухню – поделиться своим, сокровенным. Минут через десять Иринке стало нестерпимо скучно: то же самое или, по крайней мере, похожее она уже читала на форуме. Потому и обрадовалась несказанно, когда Ириска спохватилась:

– Ой, заболтались мы совсем! Скоро Учитель придет, а у нас еще ничего не готово.

Нюша всплеснула руками и тут же, подставив стул, полезла на верхнюю полку посудного шкафа. Достала цветастую упаковку каких-то таблеток, размером больше напоминавших презервативы, выщелкнула с десяток прямо на кухонный стол. Иринка предложила помочь, но девчонки дружно замотали головами:

– Нет-нет, ты же не знаешь кому сколько.

Потом как будто спохватились, переглянулись и как-то странно посмотрели на Иринку. Нельзя сказать, что ее выгоняли, но под их взглядами она почувствовала себя лишней.

– Ну ладно, не буду вам мешать.

В комнате кружок из трех парней и одной девушки – Витя, Денис, Стас и Викуся, если Иринка ничего не напутала – обсуждали такое, что Иринка сразу же забыла и таблетки на кухонном столе, и мрачного Вечера, и даже завораживающий высверк искр в Славиковых глазах.

Говорили о красоте ухода из жизни. О том, как лучше обставить собственную смерть.

– …Когда человек впадает в депрессию, – спокойно объяснял Денис, – и, не зная, как выбраться из нее, доходит до суицида – это нелепо, да и просто глупо. А вот когда он решает уйти из этого мира осознанно, то разом становится выше других людей, которые цепляются за жизнь, берегут ее. Такой человек способен на многое, он может рисковать собой сколь угодно долго: ему нечего терять, он ходит по краю. И если уж он все-таки хочет довести до конца, что задумал, то обязательно обставит дело по высшему разряду. Девушки сделают великолепную прическу, накрасятся, выберут свой самый лучший наряд, парни – наоборот оденутся посвободней, в потертые, но удобные джинсы, рубашку с расстегнутым воротом. И обязательно окружат себя дорогими для последних минут жизни вещами – фанатский шарф с логотипом футбольного клуба, бейсболку команды Формула 1… ну, понятно, да? Последняя сигарета непременно должна быть самой лучшей и дорогой. Легкое вино, в плеере – любимая музыка…

Иринка слушала, стараясь не пропустить ни слова: в отличие от всех остальных, которые явно уже не раз обсуждали подобные темы, для нее идеи Дениса звучали как откровение.

– …вот тогда суицид превращается в произведение искусства, и совсем не будет выглядеть попыткой обиженного на весь мир человека послать всех к черту, как это часто пытаются представить в книгах…

Но тут в замке заскрежетали ключи – вернулся Учитель. Иринка недовольно покачала головой: на самом интересном месте! Говорить с ним о своих проблемах ей сейчас не хотелось совершенно.

Удивительно, но Игорь понял это почти сразу:

– Вижу, что ты пока еще не готова. Ну, решение ты должна принять сама, иначе моя помощь вряд ли окажется действенной. Тебе понравилось у нас?

– Не знаю, – честно ответила Иринка. – Но было интересно.

– Тогда приходи еще, в любое время.

Или он просто устал и рад был поскорее от нее избавиться?

По дороге домой она зашла в ночной супермаркет и, сняв с карточки последние оставшиеся со стипендии копейки, купила бутылку коллекционного красного вина.

Мать уже спала, так что удалось проскользнуть к себе в комнату без скандала. А потом Иринка всю ночь проворочалась с боку на бок. Заснуть удалось только под утро.

Но едва начался первый сон – что-то сумбурное и малопонятное, как дверь комнаты затряслась от сильных ударов. Мама, похоже, лупила по ней кулаком и ногами и не переставая материлась.

– Ты куда вчера ходила на ночь глядя, <…>!! Опять шлялась по своим <…>рям! Ну как, натрахалась?! Приготовила мне нового ублюдка?!

Отвечать смысла не было, Иринка закрыла уши руками и попыталась не слушать.

Ну его к черту, такое утро!! Лучше бы оно и не начиналось.

Мама ругалась без остановки минут тридцать, а потом, собираясь на работу, то и дело подходила к комнате дочери, чтобы вывалить очередную порцию сквернословия. Когда всё стихло и квартира опустела, Иринка сразу же пошла в ванную. Пустила теплую воду, высыпала пригоршню любимой пены с запахом роз. Открыла вино, плеснула немного в большой фужер темного стекла из праздничного сервиза.

Ванна постепенно наполнялась.

Девушка принесла из своей комнаты дорогущий косметический набор – подарок на прошлый день рождения. Она редко им пользовалась, берегла для самых торжественных случаев. Села перед зеркалом и аккуратно, без вызова, накрасилась. Наверное, она еще никогда в жизни так не старалась.

Вода дошла уже до половины.

Иринка сходила на кухню, покопалась в сушилке, выбирая нож поменьше и поострее. Ничего подходящего не нашлось, и тогда она вспомнила, что несколько месяцев назад видела у матери в аптечке небольшой скальпель.

– Савва, ты?

– Командир? – Сонный голос Корнякова мгновенно окреп. Что-что, а мгновенно просыпаться он умел. Служба научила. – Доброе утро. Что случилось?

– Мне только что звонил Даниил, сказал, что стоит у подъезда одной из девочек Елагина. Он ее вчера до дома проследил. Утверждает, что чувствует беду. Я понимаю, как это звучит… да что я тебе объясняю! В общем, по мнению Дани, она прямо сейчас собирается вскрыть себе вены.

– Твою мать!

– Ругаться после будем. Сейчас – лети туда, и постарайтесь вдвоем ее остановить.

– Как? Она двум мужикам дверь, небось, не откроет.

– На месте разберешься. По телефону уговорите или дверь выбейте.

– Участкового придется звать. Надо звонить в отделение, подтвердить полномочия, иначе пошлют.

– Знаю, но звонить не буду. Что я им скажу? Толком ничего не соврешь, а правду вообще говорить противопоказано. И наверх обращаться сейчас не стоит: не хочу, чтобы всё опять началось – сейчас нам не до Даниных чудес. Когда со всем разберемся, тогда и подумаем, как быть и что делать. Отец Адриан в курсе, но всё остальное – под мою ответственность. Скорую я вызвал. Вопросы?

– Всё ясно, командир. Через пять минут выезжаю. Диктуй адрес.

Когда ванна набралась, Иринка завернула кран, расправила рукава воздушного выпускного платья – и, не раздеваясь, полезла в воду. Белоснежная кисея вздулась и поплыла, мешаясь с пеной.

Тепло окружало со всех сторон, а белое марево колыхалось вокруг. Иринке казалось, что она сидит на облаках.

Где-то далеко, в коридоре зазвонил телефон. Долго, требовательно, настойчиво. Дал звонков двадцать, замолчал и снова разразился звонкой трелью.

«Анжела, наверное. Волнуется, куда я пропала», – подумала Иринка и надела наушники, отрезав телефонный призыв навсегда.

В плеере уже стоял диск любимых песен, подобранный и записанный самолично полгода назад. Спокойно и вдумчиво она составила программу – только лучшие из лучших.

Их оказалось восемнадцать. На сорок семь минут. Должно хватить, судя по всему.

Иринка нажала на «старт» и положила плеер на край ванной. Пригубила вино.

В наушниках проснулись до боли знакомые аккорды, от которых в душе всегда наступала весна.

Иринка протянула руку, взяла с полочки скальпель и, зажмурившись, с силой полоснула себя по венам.

Телефон на столе пронзительно звенел. Она не слышала.

Кровь брызнула вниз, на белое – на платье и на пену. Облака спустились на землю и превратились в сливочное мороженое с малиновым сиропом.

Сначала было немного больно. Но потом, когда Иринка опустила руки, теплая вода, слегка колыхаясь, уняла неприятную ноющую резь в запястье, музыка набирала силу, окружала, отрезала от мира, убаюкивала.

Телефон звонил.

Иринка улыбалась и тихо покачивала головой в такт музыке. Всё медленнее и медленнее с каждой новой песней.

Мир начал меркнуть. Когда темная пелена почти полностью вытеснила и музыку, и тепло, и даже малиновый сироп, ровным слоем покрывший мороженое, в прихожей под мощным ударом Саввиного плеча рухнула дверь. Иринка уже ничего не видела и не слышала и потому не испугалась, когда на пороге ванной появился тот самый бледный парень из подъезда на Грайворонском.

Он на мгновение замер, потом прыгнул вперед, опустился на колени и, не обращая внимания на кровь, цепко сжал руками распоротое запястье девушки. Крикнул изо всех сил:

– Савва! Встречай скорую!

Зима. Пробный камень

В кабинете Чернышова сидел протоиерей Адриан. Подтолкнув вперед Даниила, Корняков едва успел переступить порог, как их засыпали вопросами:

– Ну? Что с девочкой?

– Всё в порядке?

– Милостью Божией, – отозвался инок. – Мы успели.

Савва кивнул:

– Да, в последний момент успели, по венам она себя таки полоснула. Увезли на скорой. Крови потеряла изрядно, конечно, но ничего. В больницу нас с ней не пустили, но доктор обещал, что завтра можно навестить. Если будут какие осложнения – позвонит.

– Господи, Слава Тебе, – перекрестился отец Адриан. – Спасибо, что не дал пропасть заблудшей душе.

Савва знаком отозвал Чернышова в сторону.

– Понимаешь, она дверь не открывала и к телефону не подходила, пришлось ломать. Что делать будем? Как бы чего не вынесли.

– Печать поставил?

– Ну да. Сразу, как врачи уехали.

– Тогда не мучайся. Пост номер один я к этой двери обеспечу, – улыбнулся Артем, хлопнув Корнякова по плечу. – А вы молодцы. Хоть и поздно, а всё равно молодцы. Девочку спасли. Как ее зовут хоть?

– Ирина.

– Надо будет с ней пообщаться, когда врачи разрешат. Вместе поедем: вы с Даней тоже – спасители, как никак.

Артем усадил Савву в кресло, подошел к окну, молча постоял, разглядывая пустой внутренний двор.

– Хорошо, что вся группа здесь. И вы, отец Адриан. У нас набрался кое-какой материал: факты, версии, соображения. И хотя мы пока еще ничего не можем Елагину предъявить, сегодняшний случай многое подтверждает. Вчера вечером я ездил в институт Сеченова. Там лежит парень, некто Вячеслав Тропинин, бывший пациент Приюта. Елагин выпустил парня в мир, когда счел, что теперь всё должно быть нормально. Вячко – так он себя называет – держался два месяца, потом снова попытался вены вскрыть. Сейчас лечится. Он мне рассказал много интересного. Похоже, что Елагин на самом деле верит в магию своего голоса, в придуманную им схему реабилитации. И на некоторых подопечных это, возможно, производит впечатление, а сам он выглядит всезнающим гуру, его слушают, открыв рты, и стараются следовать всем рекомендациям. Но таких, по рассказам Вячеслава, не так и много. Другим всё равно, а некоторые ушли уже слишком далеко, и вернуть их может только профессионал и только после десятка тяжелейших сеансов. Конечно, двух-трех коротеньких бесед на кухне тет-а тет с Елагиным им никак не хватает. Остальные же, ассоциалы по большому счету, давным-давно махнувшие рукой на этот мир, для которых авторитетов не осталось в принципе, слушают нравоучения Елагина безо всякого пиетета. Если Тропинин не ошибается.

Савва поморщился:

– Типа, давай-давай, дядя Игорь, всё хорошо и правильно, плакать хочется и волосы на себе рвать от того, какие мы неразумные, но когда уже ты свернешь свою бодягу и начнешь водку раздавать?

– Примерно. А Елагину казалось, что стоит ему продекламировать в общем кругу страстный призыв «жить хорошо, хорошо жить еще лучше, а то, о чем вы всё время думаете, – страшный грех», как подопечные немедленно проникнутся и перестанут смотреть с вожделением в сторону окна или на случайно забытые на столе ножницы. Тропинин говорит, что, конечно, почти все какое-то время верили в слова Учителя. Сутки, двое, неделю. Но проходило время, Елагин оставлял пациентов одних, и всё начиналось снова. Возвращалась глухая, тоскливая депрессия, падала сверху, придавив неимоверной тяжестью, и больше не хотелось ничего. Даже жить. Если бы рядом оказался психолог или просто сильная личность – всё могло кончиться хорошо. Но гуру ушел, а квартира заперта снаружи: выйти и поговорить хотя бы с кем-нибудь вменяемым невозможно. Свои же только отмахиваются или бурчат с тяжелейшего похмелья нечто невразумительное.

– Самое главное, – сказал отец Адриан, – что должен воспитать в себе духовник, который почти ничем не отличается от психотерапевта, – чувство ответственности.

– А особенно, – отозвался Чернышов, – недоучившийся психолог, который взвалил на себя чужие судьбы, не задумываясь о последствиях.

Минутное молчание неожиданно нарушил Савва:

– Я слышал, что в этом как раз и состоит разница между профессиональным психологом и любителем.

Чернышов кашлянул, постаравшись скрыть улыбку. Даниил смотрел на Корнякова с недоумением. Потом тоже улыбнулся. Лишь протоиерей Адриан остался серьезным, хотя и у него в глазах плясали смешинки.

– Что вы смеетесь?! У Аурики подруга есть, Людмила. Она в свое время на психологический готовилась поступать, кучу книжек перелопатила. Такое расскажет иногда!

– И в чем же состоит твоя разница?

– Профессионал никогда не позволит себе сойтись с пациентом слишком близко, каким бы симпатичным тот не казался. Во первых, чтобы не сгореть, впустив в себя чужую боль, не вычерпать дотла все возможные резервы. Ему ведь еще и других лечить надо. А во вторых… – Савва немного помялся. – Я постараюсь своими словами, потому что дословно не помню, как там Людмила рассказывала. Если чего не понятно… В общем, так: человек с неуравновешенной психикой ни в коем случае не должен считать своего врача истиной в последней инстанции. Или – что еще хуже – единственным «понимающим человеком». Ведь может получиться, что в момент обострения депрессии психотерапевт окажется недоступен, занят или в отпуске. Или просто устал и не способен работать. А не получив привычной дозы успокаивающих слов и заверений, больной вполне может шагнуть в окно или наглотаться таблеток. Насколько я понимаю, у Елагина нечто подобное и происходило.

Чернышов кивнул:

– Да, я тоже что-то такое читал. Психоаналитик для некоторых сродни наркотику – лиши человека дозы, и начнется ломка. С непредсказуемыми последствиями. В Штатах опытные врачи искусственно создают очереди к себе на прием: людей записывают на недели, а то и на месяцы вперед, зачастую даже в ущерб бизнесу. Лишь бы не допустить такой же ситуации, как у Елагина. Не сажать пациентов на иглу всегда доступного сочувствия.

– Ага, – сказал Савва, – а пациент в это время вены режет.

– Ты невнимательно слушал, Сав. Психоаналитики, не психиатры. Они с относительно нормальными людьми дело имеют, разве что с небольшими отклонениями – детские комплексы всякие, фобии, неврозы. Братья в темном чулане закрыли на ночь, отец бил по пьяни или с девочками не очень получалось. А у Елагина совсем другие кадры были. Таких водкой и эйфорином не вылечишь. Не знаю, на что он надеялся.

– Может, ввязался по дури, а потом просто боялся самому себе признаться, что ничего не вышло?

– Может. – Артем вздохнул. – Только его боязнь стоила жизни куче народу.

Савва зло выругался.

– Интересно, как он спит по ночам? Совесть не мучает?

– А почему ты решил, она должна его мучить? Елагин не считает погибших ребят своей ошибкой. Совсем наоборот. Он записал себе в актив тех, кто выжил. И считает их своей победой.

– Совесть не обманешь! Если она у него есть, конечно.

– Вот ты у него и спросишь, когда придет время показания снимать.

Даниил, за весь разговор не проронивший ни слова, встрепенулся и тихо промолвил:

– Пусть Елагин смог успокоить или уговорить свою совесть. Пусть. Но способен ли он уговорить Господа?

Савва протянул командиру несколько распечаток.

– Совсем из головы вылетело: ОБНОН прислал новый доклад по Елагину. Хотел сразу сказать, а тут у тебя отец Адриан… Психолог наш раздухарился – целый ворох таблеток заказал. То ли гостей в Приюте ждет, то ли для себя.

– Ну, себя он точно травить не будет. Думаю, Суицид. нет приносит свои плоды, и Елагин набрал новых пациентов. Только не реальных, а виртуальных. Странная штука этот сайт, Сав. Очень странная. Я тут по старой дружбе попросил ребят из подразделения «Д» глянуть на него одним глазком. Так они говорят: взломать или удалить его несложно – технически сайт сделан не сказать, чтобы очень профессионально. Но визуальная часть: цветовая гамма, расположение кнопок, слоганы – всё подобрано весьма тщательно. Крутой спец делал, явно не мальчик с улицы.

– Так Елагин, наверное, сам и делал. Он же у нас, – Корняков ухмыльнулся, – психотерапе-евт.

– Трехмесячных курсов не хватит, чтобы с первого раза – и в яблочко. И что у Елагина случайно так получилось, само собой, мне тоже не очень верится. Парни утверждают: сайт разрабатывал или, по меньшей мере, консультировал уникальный человек. Профи по психологии толпы и одновременно – знаток подросткового суицида. Сделано мастерски.

– Так их, небось, единицы – каждый известен. Опросить всех и дело с концом.

Артем улыбнулся.

– Молодец, мыслишь правильно. Еще немного, и можно в опера записываться.

– Не подкалывай, командир! Скажи лучше, в чем я не прав.

– А я не шучу. Ниточка вполне подходящая, я тоже первым делом о ней подумал. Только вот в чем беда, Сав, официально таких универсалов нет.

– Как это – нет?

– Не числятся. По суициду в основном практикующие психологи специализируются, есть государственные, есть частные, но без лицензии никто их к детям не допустит – а значит, всё под контролем. Существуют, конечно, и надомники, из тех, что дают объявления в бесплатные газеты. Но там и уровень другой совсем, нас он вряд ли заинтересует.

– А другие? Как ты сказал? Профи по психологии толпы?

– В ответе на запрос это называется феноменом массового сознания. С ними сложнее. Лицензия никакая не нужна, да и вообще – большинство из них не по профилю работает, в шоу-бизнесе, в рекламе… слоганы завлекательные придумывают, чтобы ты майонез и йогурты лучше покупал. Есть свои кадры на Лубянке, да и у военных тоже. Но в любом случае никто из первого списка с ними не пересекается. Либо одно, либо другое.

– Может, кого не учли? Или он типа нашего Елагина – гений-самоучка. Встретились два одиночества, мать их.

– Дани нет, а то бы он тебя живо за ругань-то приструнил.

– Даня в больнице. У девочки этой, Иринки, что мы на прошлой неделе из ванной вытащили. Врачи его не отпускают, боятся, как бы не повторилось. А с ним, говорят, она оживает.

– А он что?

– Сидит рядом и всё время с ней о чем-то говорит. Но тихо, я сколько не старался, так и не услышал. Но, клянусь, пару раз замечал, как при виде Дани она улыбалась!

Артем пристально посмотрел на Корнякова, тот развел руками: за что купил, мол, за то и продаю. Оба помолчали. Слишком деликатной оказалась для обоих эта тема – чувства младшего товарища. Внутри своей маленькой группы контроллеры опекали Даниила; из-за своей абсолютной неприспособленности к жизни и излишней, как считал даже Савва, набожности, он казался им юродивым. Человеком не от мира сего, непонятым и непринятым до конца. А после странных и страшных «чудес», после внезапно проявившегося дара карать молитвой, когда инока начали сторониться почти все в Анафеме, Артем и Савва с трудом, но все-таки сохранили к нему симпатию и уважение. Может, потому, что своей – да что там ходить вокруг да около! – нелепой в нашем мире праведностью, Даниил был для них не обузой, а примером и опорой. Примером того, что даже в череде страшных преступлений, в окружении мерзостной подлости и звериной жестокости, можно сохранить свою душу чистой, а веру в людей – крепкой.

– Ладно, пускай. Но завтра ты его из больницы вытащи. Если мы Елагина не раскрутим, таких девочек еще может прибавиться. Понимаешь, на Суицид. нет слишком уж четко всё продумано для самоучки. Пока вы пасли Приют, посещаемость сайта выросла раза в два. И Учитель наш доморощенный вряд ли собирается на этом останавливаться.

Корняков отмахнулся.

– А смысл? Помнится, ты говорил о благотворительных организациях. Мол, увидят, какой он благородный спаситель и понесут ему денежки. Всё так просто?

– Уже несут, Сав.

Слушая Корнякова, Артем еще раз пробежал глазами распечатки, что-то прикинул в уме и нахмурился. Если теория, которую он изложил группе в первый день работы по делу Елагина, верна, то картинка вырисовывается не самая приятная. И бумага из ОБНОНа очень кстати ложится последним камнем в мозаику.

– Копейки!

– Пока да. Но это пока. Счета Елагина пасет ОБЭП, и думаю, нам недолго осталось ждать. Усиленная доза таблеток, о которых ты сказал, – знаковая вещь. Похоже, Приют свою роль сыграл, впечатлительных журналистов умилил, пора заняться серьезным делом. Хрустящий урожай с имиджа собирать. А чтоб пациенты не отвлекали, Елагин собрался всех на дозу подсадить. И держать так, сколько потребуется.

С минуту Корняков переваривал слова командира. Потом наклонился вперед, и в его глазах Артем разглядел очень нехороший огонек.

– А что дальше?

– Дальше они станут ему ненужными, действие таблеток кончится и… в общем, всякое может случиться.

– И мы так и будем сидеть в сторонке и смотреть, как молодые дурачки под руководством Елагина режут себе вены?! Да его надо вот так! – Савва стиснул кулак с такой силой, что захрустели костяшки.

– Тише. Ты как всегда бежишь впереди паровоза. Вот так, – Артем повторил жест Корнякова, – мы его взять не можем, потому что не с чем. Остается только следить за счетами Елагина, за ним самим и за новыми пациентами. Глядишь, что-то и всплывет.

– А пока в Приюте… – загремел Савва, но Чернышов оборвал его:

– Успокойся! Нервы нам еще пригодятся. Просто помни, что кроме самого Елагина и журналистов, которые за своего любимца всех живьем съедят, против нас теперь играет еще и время.

Охота продолжалась почти три недели. Савва извелся в ожидании, со слежки приходил туча тучей, не уставая ворчать, как и за что пора прихватить «подлую тварь Елагина». Дважды Даниил с трудом удержал Корнякова от попыток «заглянуть на минутку, что там творится». В первый раз реабилитационный кружок посетили две девушки – обратно они так и не вышли. Во второй раз Елагин ушел почти на весь день, Даниил, который меньше примелькался на Грайворонском, поднялся на лестничный пролет Приюта, приложил ухо к двери и вроде бы слышал какие-то сдавленные стоны. Он рассказал обо всем Корнякову и сразу же пожалел: Савва враз вскипел и собирался уже идти крушить дверь. Остановить его смог только прямой приказ командира.

Артем уже собирался снять Корнякова со слежки, но тут наконец пришло долгожданное известие из ОБЭПа. Через счета Елагина прошел крупный транш, деньги были вмиг обналичены, но источник все-таки удалось проследить.

Елагин дождался наконец своего счастья – у китов благотворительности проснулся интерес, причем не только денежный, к проекту Суицид. нет. Первой ласточкой стал неправительственный фонд «Забота, порядок, достаток».

Ни Чернышов, ни отец Адриан, ни кураторы других групп еще не знали, что других ласточек не будет.

Фонд, конечно же, оказался подставным, зарегистрированным в оффшорной зоне, да еще и на давным-давно погибшего человека. Но работники финансовой разведки ОБЭПа не раз кололи подобные схемы, и за три дня раскопали истинных владельцев и тех, кто за ними стоит.

Имя человека, негласно крышующего фонд, в ОБЭПе знали очень хорошо. Да и в прокуратуре тоже – у закона к нему накопилось много вопросов. Силовики отнеслись к новой деятельности подопечного спокойно: просто добавили в список обвинений еще одну строчку на случай, если подозреваемый вдруг растеряет свои контакты в верхах и лишится чиновничьего покровительства.

Да и группа Чернышова раньше с ним сталкивалась, пусть и заочно. Правда, контроллеры никак не ожидали, что ниточка от Елагина потянется так далеко.

– …наш старый знакомый, алюминиевый король Антон Буслаев, он же Бусик.

Отец Адриан изумленно вскинул бровь, Савва едва удержался от непечатного слова, а Даниил, внешне невозмутимый, спросил:

– Тот, к которому приезжал посланец Базиля?

Прежде чем ответить, Артем вспомнил, как несколько месяцев назад в этом же кабинете протоиерея Адриана рассказывал о контактах Тристахина с московской бизнес-элитой, о таинственном переговорщике Марошеве, о Курилине, правой руке Бусика, что вальяжно назначил встречу представителю какого-то там уральского попа. Неизвестно на что он надеялся, может, и правда на силовой захват и своих мастеров по выбиванию информации. Однако вышло иначе. Погибли девять человек, раненых два десятка, Курилин в отдельной палате института имени Сеченова тупо считает точки на обоях и делает под себя, а Марошев… можно сказать, что умер.

– Мы думали, что контакт между ними не состоялся. По объективным причинам, – Чернышов посмотрел на перекрестившегося Даниила, сделал секундную паузу. Как оказывается мерзко всё это вспоминать!

– Выходит, Марошев был не один? – спросил протоиерей.

– Вряд ли. Скорее всего, Бусик и Тристахин снеслись по другим каналам. Или Буслаев вообще действует независимо.

– Таких совпадений не бывает, – сказал Савва.

– Предположить можно всё. В том числе и то, что Базиль сейчас в Москве.

Контроллеры встрепенулись, Корняков так и вовсе выпрямился на стуле, словно стойку сделал, как хорошая гончая. Отец Адриан спросил:

– Вы редко высказываете пустые теории без фактов, Артем Ильич. Мы также не раз могли убедиться в том, что ваши теории обычно оказываются единственно верными. Но всё же: ваше утверждение на чем-то основано?

– Да, конечно. Когда финансовая разведка опрашивала служащих банка, где открыт счет фонда «Забота, порядок, достаток», я попросил разрешения поучаствовать, подъехал с фотографиями всех, кто засветился вокруг Базиля.

– И Марошева?

– Всех, кого смог найти. Пришлось немного побегать.

Савва заметил едва ли не с обидой:

– Ага, а нас поставил за недопсихологом следить! Толку от той слежки!

– Толк есть от всего. В тот день, когда Елагин бросил свой Приют почти на сутки, он как раз ездил встречаться с руководством фонда. Видимо, договаривался о сумме. Но это так, к слову. Ягодки только начинаются.

* * *

Наивно было бы полагать, что люди Бусика не держат руку на пульсе. Конечно, повышенное внимание к фонду и ОБЭПа, и Анафемы не прошло незамеченным. И уже на следующий день Буслаев, а возможно, и сам Тристахин, развернули в СМИ настоящую войну.

Журналисты и прежде благоволили Елагину, но теперь, когда к образу гонимого спасителя детей прибавилось и соответствующее финансирование, имя недоучившегося психолога буквально не сходило со страниц и телеэкранов.

Либеральная пресса и частные телеканалы пустились во все тяжкие. Финансовый контроль со стороны органов объявили заказной попыткой прикрыть благое начинание, ибо твердолобым чиновникам-консерваторам проще запретить всё, что не прописано в инструкциях, чем менять их. А если запретить по закону не получается – в ход идут любые методы, вплоть до финансового давления.

Небольшая группа правозащитников провела митинг у Елоховского подворья, перед центральным офисом Анафемы. Плакаты говорили сами за себя: «Остановите произвол!», «Нет новому 37 му!», «Контроллеры Анафемы – кровавые наследники КГБ!»

Савва, чудом не столкнувшийся с демонстрантами у входа, увидел сюжет по ТВ и буквально взбеленился:

– Ага, как же! Милый глава самоубийц – вообще-то хороший мальчик и хочет всех спасти, а что не выходит – так это злые спецслужбы виноваты.

Вечером в новостной программе тот же канал показал интервью с отцом одной из пациенток Елагина. По его словам, дочь Надя уже несколько месяцев живет в Приюте. Беспокойно теребя безукоризненно модный галстук, он с едва скрываемым волнением говорил прямо в камеру:

– …и ничего страшного не происходит. Моя Надя… Нюша жива и чувствует себя хорошо. А прошлой весной доктора в один голос утверждали, что ничего нельзя сделать. Они опустили руки. А он смог ее вернуть! Пробудил в ней желание жить! Не знаю, как он это делает, да и неважно… Я на Игоря Анисимовича молиться готов! И незачем портить ему жизнь, копаться в его делах, проверять счета! У нас такие запутанные законы, если захотеть, компромат найдется на каждого. И что тогда? Приют, куда дети приходят за помощью в самых безнадежных ситуациях, закроют, и ребята снова останутся наедине со своими проблемами. И что с ними будет? Со всеми? С моей Нюшей? Отвечайте, грозная Анафема!

Другие СМИ вели себя поспокойнее, кое-кто даже припомнил принца Флоризеля, но общий дух публикаций в целом доброжелательный. Один попсовый телеканал даже проанонсировал ток-шоу с участием Елагина.

И тогда руководство Анафемы решило дать пресс-конференцию, что произвело в журналистских кругах потрясающий эффект. Впервые перед камерами и микрофонами окажутся не пресс-секретари, которые, как зашоренные пони, бродят по кругу одних и тех же протокольных фраз, и не высшие церковные чины, а рядовые оперативники, контроллеры Анафемы. Да не какие-нибудь там, а самая лучшая группа – лидер по числу раскрытых преступлений!

В назначенный час конференц-зал с трудом вместил всех желающих. Казалось, стены сейчас рухнут, распираемые сотней телевизионных треножников. Когда в зал вошли Чернышов с отцом Адрианом и ведущий из отдела внешних церковных связей, блицы фотокамер слились в единый слепящий высверк.

Протоиерей Адриан представил Чернышова как руководителя лучшей из групп Анафемы (камеры тут же нацелились на Артема), потом зачитал небольшое вступление. Дальше ведущий предложил задавать вопросы. Он был не новичок в словесной дуэли – несколько лет назад подающий надежды выпускник Духовной Академии прославился шумихой вокруг своей дипломной работы. Щекотливая тема истории российского мусульманства вызвала яростные нападки и такие же яростные защитные акции со стороны представителей многих конфессий. Потому сейчас, под прицелом телекамер и огнем фотовспышек, он уверенно вел пресс-конференцию, по мере возможности избегая острых вопросов.

– Ваш вопрос.

– Василий Теменников, газета «Новые времена». Скажите, Артем Ильич, не вызвано ли внимание Анафемы к Приюту Елагина некими ритуалами, которыми он сопровождает излечение своих пациентов? При желании их можно истолковать как попытку создания секты. Спасибо.

– Мы проводим расследование в отношении Реабилитационного кружка помощи потенциальному суициду, а не Приюта. Это официально зарегистрированная организация, в уставе которой указан вид деятельности. И в нем вы не найдете упоминания о какой-либо конфессиональной принадлежности, равно как и намерения зарегистрировать кружок как новую, нетрадиционную религию. Но ритуалы, как вы верно заметили, проводятся. Поскольку это противоречит сразу двум законам – о религиозных и о неправительственных организациях, Спецгоскомитет по религии инициировал проверку.

– Теперь вы, – ведущий указал на полного юношу с диктофоном.

– Евгений Стеценко, телеканал «Молодежный». Насколько утверждает сам Елагин, он читает своим пациентам проповеди в полном соответствии с христианскими канонами и к тому же имеет на это полное право, так как учился в духовной семинарии. Вы можете это прокомментировать?

– К сожалению, у вас неверная информация, – сказал протоиерей Адриан. – Елагин семинарию не заканчивал, сан не получал и, естественно, не может служить проводником божественной благодати, то есть служить, совершать церковные таинства и уж тем более читать проповеди.

На мгновение показалось, что всё пройдет гладко, что объяснения приняты и все в зале на самом деле готовы поверить: Реабилитационный кружок помощи потенциальному суициду привлек к себе внимание грозной Анафемы исключительно по причине несоответствия буквы устава его духу и некоторых сомнительных финансовых операций. И даже не сам замешан в них, а лишь как объект для мошеннических действий нечистоплотных жертвователей.

И всё же ведущий не уследил. Нашелся юный гений, разом повернувший отношение аудитории к контроллерам.

– Ди-джей Глагол. Радио «Свободный мир». Скажите, уважаемые борцы со свободой вероисповедания, вы преследуете Елагина так как он, после исключения из семинарии, посмел доказать себе и всем окружающим, что является лучшим исповедником и духовником, чем любой из ваших хваленых попов?

Артем взял микрофон, секунду помолчал, постаравшись унять гнев.

– Мы проводим проверку, а не преследуем, уважаемый Глагол. Это, во первых. Во вторых, Елагин – непрофессионал, дилетант в самом крайнем проявлении. Недоучившийся семинарист и психотерапевт с трехмесячных курсов. Обе профессии имеют дело с людьми, а значит, требуют крайней деликатности. Которой Елагин не имеет в принципе, ибо она приходит только с опытом. Результат известен – только за прошлый месяц в Приюте произошло три самоубийства. Не знаю, хороший ли он исповедник, но духовник из него получился аховый. И вместо того, чтобы признать свою несостоятельность, он продолжает упорствовать, а это приводит к новым и новым жертвам. Остается лишь сожалеть, что в Уголовном Кодексе статья о доведении до самоубийства чрезвычайно туманна, и Елагина мы по ней привлечь не сможем…

Журналистская братия зашумела. Из задних рядов послышались выкрики.

– …но обещаю вам, что моя группа использует все законные методы, чтобы остановить суицидальный конвейер и осудить Елагина.

– По какой статье? – спросил кто-то.

– В интересах следствия этого я вам, конечно, не скажу.

Проигнориров очередь, поднялась некрасивая девушка в зеленой блузке. Представилась:

– Анна Гнедова. Правозащитная газета «Честь и достоинство», – и дерзко выбросила вперед руку с включенным диктофоном: – Вы так рветесь всех осудить и посадить, Артем Ильич! Может, вы еще и смертную казнь вернете!

Артем принял вызов:

– Это не в нашей компетенции. И совсем не относится к делу Елагина. Но если вы хотите знать мое личное мнение, как человека и гражданина, а не как старшего контроллера Анафемы…

– Хочу! – Девушка тряхнула непослушной гривой.

– Пожизненно кормить, содержать, охранять маньяков и убийц – тех, кто совершил тягчайшие преступления против личности, – слишком опасно для общества. Даже при бдительной охране у заключенного всегда есть возможность сбежать. Не говоря уже о примере для будущих преступников. Мы сами развязываем им руки: пожизненное заключение – вот максимум того, что им может грозить. Плюс шанс на амнистию или замену на максимальный срок. Двадцать пять лет за решеткой – это, конечно, много, но все-таки не навсегда…

– Значит, вы считаете, что мораторий на смертную казнь нужно отменить?

– Да, считаю. Высшая мера должна существовать как очень осторожная, редко и обдуманно применяемая, но все-таки реальная возможность. Ведь в большинстве случаев пойманный и осужденный преступник жалеет не о том, что совершил, а о том, что попался. Ни о каком раскаянии речь не идет. И смертная казнь – это не только неотвратимое возмездие, но и предупреждение тем, кто захочет пройти по его пути.

– Но ведь остается шанс судебной ошибки или даже намеренной подставы. Прежде чем поймали настоящего Чикатило, к высшей мере приговорили несколько невиновных! Представьте: усталые, замороченные делами следователи подтасовали факты, лишь бы побыстрее сбагрить надоевшее дело. Или кому-то потребовалось избавиться от конкурента, врага, лишнего свидетеля. От вас, например, – девушка ткнула в Чернышова пальцем. – Всё подстроено идеально, всё против вас: улики, экспертиза, показания свидетелей. А наказание – смертная казнь. Вы этого хотите?

– Больше всего на свете, – Артем посмотрел журналистке прямо в глаза, – люди вроде вас любят доказывать свою правоту на личном примере собеседника. Это нечестный прием: мало кто останется объективным, будучи лично заинтересован в результате…

Девушка улыбалась.

– …но раз он выгоден вам, почему бы и мне им не воспользоваться? Наркоман в поисках денег на дозу попытался отнять у старушки сумочку с пенсией. Она сопротивлялась, и тогда подонок ударил ее ножом. Бабушка скончалась по дороге в больницу. Я знаю, вы скажете, что наркоман может вылечиться, перевоспитаться, стать полноправным и даже полезным членом общества, поэтому нельзя его уничтожать, даже если та старушка была не первой жертвой в его послужном списке. Пусть так. А если на ее месте окажется ваша мать? – Девушка вздрогнула. Попыталась что-то сказать, но Артем неумолимо продолжал: – Вы с такой же убежденностью защищали бы передо мной идеалы гуманности? Или всё же потребовали бы расстрелять мерзавца?

– Я не…

– Насильник затащил в машину вашу младшую сестру, привез ее на заброшенную дачу и три месяца держал прикованной к батарее, унижая и измываясь над ней. Потом убил, расчленил и закопал в лесу. Его взяли быстро, а в ходе расследования выяснилось, что маньяк уже привлекался к ответственности за изнасилование, отсидел треть срока и вышел по амнистии, за хорошее поведение. Так не лучше ли с первого раза сделать так, чтобы он никому и никогда больше не смог причинить зла, чем раз за разом доказывать на конкретном примере ему и всем, кто, возможно, захочет повторить его путь, что за подобные омерзительные деяния последует лишь недолгий… хорошо, пусть даже очень долгий, но всего лишь тюремный срок?

Журналистка растерялась. Она открыла рот, но заготовленные обличительные фразы показались ей теперь ненужными и даже глупыми.

– Вас пугают непоправимые ошибки правосудия, вы готовы с ними бороться, и это похвально. Но есть и другие ошибки – ошибки милосердия, но с ними вы почему-то воевать не желаете. На сегодняшний день у закона есть возможность совершить обе, но исправить можно только первые. По-моему, это не совсем справедливо. Знаете, Анна, почитайте на досуге статистику преступлений, совершенных рецидивистами. Поверьте мне, она того стоит.

Правозащитная девушка пробормотала несколько слов и села, ее лицо, и так не слишком привлекательное, пошло красными пятнами. Сосед слева наклонился к ней, что-то спросил. Она отмахнулась.

– Следующий. Вот вы, – ведущий указал на толстого, вальяжного мужчину с седеющими висками.

– Журнал «Власть». Вопрос к вам, отец Адриан: вы разделяете позицию господина Чернышова, своего подчиненного? Насчет смертной казни.

Протоиерей помедлил с ответом:

– Нет. Ни лично, ни как руководитель одного из отделов Спецгоскомитета. Господь дает человеку жизнь, и забрать ее может только Он. Но я понимаю и уважаю мнение Артема Ильича – в отличие от меня он каждый день имеет дело с людьми, преступившими законы. Как людские, так и… высшие. Долг любого православного человека – постараться вернуть их к Свету, увести с ложного пути. К сожалению, далеко не все люди готовы открыть свою душу перед господом. Некоторые прячут внутри скверну, некоторые намеренно уничтожают в себе семена божественной благодати. Земной суд может покарать их или проявить снисхождение, но не стоит забывать, что есть еще один, Высший суд, и каждому из нас однажды доведется предстать перед ним и нести ответственность за свои поступки.

Нагловатого вида парень в жилетке и сетчатой крупноячеистой майке спросил, не вставая:

– А что же ваш господь, отец… – он сделал чуть заметную паузу, презрительно скривив губы, – …Адриан, не покарает всех преступников?

– Представьтесь, пожалуйста, – сказал ведущий.

– Арнольд Бельминский, интернет-портал «Недоверие».

Протоиерей ответил спокойно.

– Сказано: нечестиво возлагать на господа то, что может быть сделано хорошей юстицией. В нашем мире много зла и несправедливости. Но с основной массой мы в состоянии справиться сами, своими силами. Апостол Лука предупреждал, кто будет сберегать душу свою, тот погубит ее, а кто станет тратить – оживит. Недостойно православного и, – отец Адриан быстро взглянул на Артема, – вообще любого хорошего человека стоять в стороне, наблюдая, как зло владеет чужими душами.

Зима-Весна. Одно за другим

Андрей Сергеевич вышел из лифта на лестничный пролет, привычно вытер ноги о половичок, привычно повесил сумку на дверную ручку. Расстегнул ворот пальто. Фу-у, запарился.

Привычно нажал кнопку звонка, раз, другой. И стал терпеливо ждать, когда откроют: если Танечка на кухне – то не сразу, ей ведь надо притушить плиту, вытереть, а может, и вымыть руки…

И вспомнил, что ждет зря. Таня у мамы, второй месяц уже, заезжает раз в неделю с одним и тем же вопросом: ну как? А что отвечать? Ничего нового, а в их положении и это плюс. Нет новостей – нет изменений, всё по-старому.

Только вот Таня устала ждать. Каждый день и каждую ночь мучиться неизвестностью, плакать, запершись в ванной, глотать таблетки. Утром, выбрасывая мусор, Андрей Сергеевич всегда находил в ведре одну-две цветастые коробочки антидепрессантов. Пустые. Он и сам устал, к тому же и знал куда побольше жены, но пока еще справлялся. Мужчина должен отдуваться за всех.

Он вздохнул, достал из кармана ключи. Дверь немного поупиралась разболтанным замком, как будто не хотела пускать, и отворилась. Из квартиры пахнуло спертым, каким-то нежилым запахом, так что Андрей Сергеевич в первую секунду даже отшатнулся.

Раздеваясь в узкой и темной, как подземный ход, прихожей, он подумал, что еще весной всё было совсем по-другому. Таня и Нюшка радостно встречали его, когда он приходил с работы. Но даже если и не встречали – настроение ни к черту или просто дулись из-за чего-то – всё равно Андрей Сергеевич чувствовал, что его ждут.

А теперь… Даже вспоминать не хочется.

Сначала они с женой подумали: да, ерунда, детское увлечение. Директор театрального училища, вальяжный и седой, и юная студентка, – сюжет для тупого сериала, в жизни такого не бывает! Да он в три раза ее старше!

Но опекаемая с детства, привыкшая, что именно она всегда находится в центре внимания, дочь никак не могла поверить до конца, что ее не замечают. Списывала всё на собственную внешность – отсидела три диеты, одна другой жестче, потом занялась шейпингом, бог знает чем еще, торчала в училище чуть ли не до закрытия, соглашалась дежурить, мыть, убирать, в общем, на всё, лишь бы поближе к директорскому кабинету.

Характером Нюша пошла в отца. Раньше Андрей Сергеевич думал, что к счастью, а теперь что? Упорство – это хорошо, но ведь у всех свой предел. Ему самому еще не приходилось сталкиваться с крайней чертой, неизвестно чем бы закончилось.

А дочь наткнулась на нее с разбегу, в самый разгар бесплодных попыток обратить на себя внимание. Что-то там было в случайно подслушанном телефонном разговоре, про «надоедливую толстушку, бездарную, как и все остальные».

Кумир рухнул в одночасье, а с ним и смысл жизни.

Той же ночью Нюша наглоталась феназепама. Скорая и промывание желудка поспели вовремя – дочь откачали. Врач настойчиво посоветовал обратиться к психиатрам, сказав, что при вызове на суицид это обычная практика.

Только тогда перепуганные родители поняли, что Нюша попыталась покончить с собой.

Андрей Сергеевич отнес на кухню сумку, вывалил на столик покупки. Хлеб, два пива, полкило колбасы, пачка макарон, десяток яиц.

«Настоящий холостяцкий ужин, – подумал он. – Какой типаж! Мужик сорока лет, профессия не из последних, не беден, а живет один, бобыль бобылем при живой жене. Интересно много ли таких?»

Разозлился на себя, хватанул кулаком по столу.

«Жалеть себя устал, теперь сам себе хвалиться будешь!»

Глухо звякнули бутылки на столе, и тут же, словно он только того и ждал, проснулся сотовый телефон.

Чуть не выронив сумку, Андрей Сергеевич судорожно бросился искать трубку по карманам. Лишь бы заткнуть побыстрее эту проклятую мелодию – заставку из любимых Нюшиных «Секретных материалов». Сама нашла где-то в Интернете, сама записала на мобильники всей семье.

А теперь каждый раз – словно шилом в сердце. Андрей Сергеевич давно бы сменил – плевать, что не знает как, научился бы, невелика наука! – но почему-то боялся. Ему казалось, стоит только что-то поменять, переставить в Нюшиной комнате, убрать за ней книжку, сложить поаккуратнее брошенные джинсы, как случится непоправимое. И телефон сыграет свою мелодию в последний раз, ибо зачем он нужен потом? После?

Но пока звучат «Икс-файлз», надежда остается. А сердце всё равно будет замирать на каждый звонок – какую мелодию не поставь. Вдруг это та самая новость, которой Андрей Сергеевич боится больше всего?

Наконец сотовый нашелся. «Секретные материалы» заснули до следующего раза.

– Слушаю.

– Андрей Сергеевич? – риторически спросила трубка.

В груди опять защемило. Этот голос с недавних пор он узнавал всегда.

– Да, я. Здравствуйте, Игорь Анисимович, – и, с трудом выждав паузу, спросил, как выпалил: – Что-то случилось?

– Нет-нет, не волнуйтесь, всё в порядке. Надюша чувствует себя хорошо. Когда я уходил из Приюта – она спала.

– Ох, слава богу! Даже не знаю, как вас благодарить! Вы просто волшебник!

В трубке сдержанно усмехнулись.

– Я просто делаю, что умею. Андрей Сергеевич, у меня к вам большая просьба…

– Конечно-конечно, всё, что скажете!

– Вы знаете, наш Реабилитационный кружок сейчас попал в поле зрения Анафемы. Они очень настойчиво проверяют финансовые операции, и, боюсь, мне понадобится ваша помощь.

– Что, они всё еще наседают на вас?! Безобразие! Произвол! – Андрей Сергеевич в негодовании махнул рукой, едва не свалив со стола продукты. В пальто стало совсем жарко, и он не глядя скинул его куда-то на пол. Пробежался по кухне, как загнанный в клетку хищник. Сжатая пружина эмоций нашла, наконец, выход. – Мракобесы проклятые! Что нужно делать? Выступить где-нибудь, как в прошлый раз! Без проблем! В любое время, в любом месте я буду защищать вас.

– Нет, – голос в трубке звучал на удивление сухо, особенно по контрасту с бушующим Андреем Сергеевичем. – Мне нужна помощь иного рода. Видите ли, Анафема арестовала наши счета, и мы не можем пользоваться средствами. А детей нужно поить, кормить, одевать, покупать лекарства. В общем, я лично, пациенты Приюта, а особенно Надюша, будем вам очень признательны, если вы сможете оказать небольшую финансовую помощь. Мне неприятно обращаться к вам с такой просьбой, и я бы никогда этого не сделал, но… обстоятельства, как обычно, сильнее нас. Я даже боюсь представить, что будет, если из-за нехватки средств придется закрыть Приют. Куда денутся дети? Ваша Нюша и все остальные?

* * *

Савва приехал в контору пораньше – во первых, отчет надо дописывать, а во вторых, очень хотелось хотя бы раз появиться раньше Артема. Но как только он подошел к дверям кабинета, то понял, что опередить командира не удалось: из-под щели пробивалась полоска света.

– Сав, ты? – удивленно спросил Чернышов. – Что так рано?

– Я вообще-то тебя о том же хотел спросить.

– А я и не уезжал, – судя по голосу, Артем едва сдерживался, чтобы не зевнуть. – Кое-что по кружку елагинскому накопилось, остался посидеть с документами.

Савва украдкой посмотрел на него, поджал губы: командир выглядел очень усталым, веки набрякли и посинели, глаза явно слипались. Он и раньше засиживался на работе по ночам, иногда, во время особо тяжелых дел, даже несколько дней подряд, но таким утомленным Корняков его никогда еще не видел.

– Дома, небось, и не помнят, как ты выглядишь. Может, тебе съездить, поспать хотя бы?

Артем помотал головой, все-таки зевнул, прикрыв рот ладонью.

– Мои на югах. Забыл? А поспать я успею, кое-что интересное наклевывается. Ты так рано приехал, чтобы меня на боковую отправить?

– Нет, отчет хотел дописать.

– Отлично, дописывай. В десять приедет отец Адриан, пойдем к нему, есть пара умных мыслей. – Чернышов встал, потянулся, пару раз согнул-разогнул руки. – А пока давай мы с тобой кофейку сбацаем. Иначе я и в самом деле прямо тут, на столе прикорну. Как будто в муровские времена вернулся.

Протоиерей Адриан приехал только около одиннадцати. Когда контроллеры вошли к нему в кабинет, он поздоровался и сразу же начал извиняться:

– Прошу прощения за опоздание. Задержался на совещании у владыки Александра, рассказывал о недавней пресс-конференции.

– Я все-таки сказал что-то не так? – спросил Чернышов. – Пресса наверняка нас пропесочила по самое не балуйся.

Отец Адриан улыбнулся:

– Как ни странно – нет. Позицию по Елагину вы высказали правильно, а мнение насчет смертной казни… вы же сразу оговорились, что высказываетесь как простой человек и ни в коей мере не выражаете официальную позицию Спецгоскомитета. Конечно, кое-кто из прессы предпочел этого не заметить, но их, – протоиерей улыбнулся еще раз, – быстро поставили на место.

– Хорошо, – с видимым облегчением сказал Чернышов, – а то я уж думал, что не к месту ляпнул про смертную казнь. Простите, отец Адриан, но это у меня еще в МУРе наболело.

– Понимаю. И даже не буду просить вас в следующий раз резать правду-матку поаккуратнее. Каждый из нас имеет право на собственное мнение, к тому же Спецгоскомитет – государственная структура, хотя некоторые интерпретаторы склонны объединять позицию Анафемы и Церкви.

В голосе куратора группы Чернышову послышалась какая-то недосказанность. Может, на этом самом совещании протоиерею Адриану посоветовали больше не брать на пресс-конференции чересчур прямого старшего контроллера, может, и вовсе запретили в них участвовать. По крайней мере, до тех пор, пока группа находится под прицелом СМИ. То есть до завершения дела Елагина.

Или – как теперь становилось понятно – до окончания противостояния с фондом «Забота, порядок, достаток». То есть с неуловимым Тристахиным.

– Не уверен насчет следующего раза.

Отец Адриан поднял бровь:

– Что вы имеете в виду?

– Думаю, в открытую воевать на ТВ с Елагиным и его финансистами нам больше не придется.

Савва поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать. Стало быть, командир не шутил, когда сказал: «кое-что интересное наклевывается». Опять накопал ниточек, связал из них кружево новых версий. Все-таки он профи, каких поискать. Корняков мог лишь мечтать, что когда-нибудь, со временем, он станет хотя бы вполовину таким же опытным следаком, как Чернышов.

– Мы тут пару недель назад говорили с Саввой о сайте Суицид. нет. Кто его сделал, зачем, с какими целями? Помнишь, Сав?

– Конечно. Ты еще сказал тогда: Елагина, мол, консультировал уникальный спец.

– Да, двойного назначения – по детскому суициду и психологии толпы. Слоганы подобраны так, что любая рекламная контора позавидует. А весь сайт, как мне объяснили парни из подразделения «Д», – это буквально квинтэссенция психологического давления. Оружие массового поражения. И я попытался представить, кто еще кроме психологов может разбираться и в том, и в другом одновременно. Кто может словом менять настроение целой группы прихожан, и исповедовать заблудшую душу так, что она немедленно раскается?

Протоиерей и Корняков в один голос воскликнули:

– Священник!

– Да! – Артем кивнул. – Только священник… э э… настоящий – не совсем правильное слово… опытный, а не полусеминарист недоучившийся. Тот, кто управлял несколькими деревнями, сплотив их в единый феод, и влюблял в себя людей с первого взгляда.

– Вы думаете… – Отец Адриан выпрямился в кресле. – Тристахин?

– Очень может быть. Что ему какой-то сайт, если он умудрялся убедить в чем угодно целые деревни и фабрики? Так, небольшая смена деятельности. Переход от личных выступлений к массовой электронной пропаганде. Проба сил на новом уровне. И надо признать – весьма успешная.

Звякнул внутренний телефон. Протоиерей снял трубку, несколько секунд внимательно слушал, потом обратился к Чернышову:

– Это с проходной. Говорят, пришел некий Андрей Сергеевич Цесаркин, рвется именно к вам, Артем Ильич. Знаете такого?

Чернышов на мгновение задумался, вспоминая:

– Нет, никогда не слышал. Но фамилия знакомая. Да! Конечно! Надя Цесаркина – постоянная пациентка Приюта! А это, значит, ее отец, тот самый, что клеймил нас по телевизору.

– Думаете, пришел отношения выяснять?

– Скорее наоборот. Если я всё правильно понимаю, Тристахин Елагина вот-вот выбросит, как драную перчатку, – Базилю он больше не интересен. Пробный шар и так в лузе, куда уж дальше. Скажите, пусть выпишут пропуск прямо к вам. Послушаем, что Андрей Сергеевич нам скажет.

Не прошло и двух минут, как в дверь кабинета постучали.

– Войдите, – сказал отец Адриан.

Сказать, что гость выглядел ужасно – значит, не сказать ничего. Солидный, когда-то уверенный в себе мужчина с идеальным пробором, заказным костюмом и недешевыми часами сейчас выглядел абсолютной развалиной. Наспех застегнутое, давно нечищеное пальто, кое-как повязанный галстук, гримаса, страшно исказившая лицо, и дрожащие руки.

– Я Артем Чернышов, – старший контроллер поднялся, – это контроллер Савва Корняков и куратор группы протоиерей Адриан.

Вошедший сдержанно кивнул:

– Я… я смотрел пресс-конференцию. Здравствуйте. Э э… – Он повернулся к отцу Адриану. – Простите, я не знаю, как нужно приветствовать духовное лицо, я неверующий.

– Можно просто поздороваться. Садитесь, рассказывайте, что у вас случилось.

Цесаркин в два шага прошел кабинет, рухнул в гостевое кресло, вытянул ноги в грязных ботинках.

– Вы, наверное, узнали меня. Видели это дурацкое выступление. Понимаете… я…

Он растерянно замолчал, сгорбился и уставился в пол.

– Не волнуйтесь, – сказал Чернышов. – Мотивы вашего выступления понятны, никто не посмеет осудить отца, вставшего на защиту спасителя дочери. Но, раз вы пришли, значит, что-то изменилось.

– Да, – Цесаркин мучительно выдавливал из себя слова. Судя по всему, ему было страшно, невероятно тяжело и стыдно одновременно.

Протоиерей Адриан тоже решил помочь странному посетителю:

– Мы вас внимательно слушаем.

Тот взял себя в руки, выдохнул и заговорил быстро-быстро, словно опасался, что его решимость вот-вот закончится.

– Раньше я был против расследования, писал какие-то письма во все инстанции, даже вот выступал по телевизору. Мне казалось, что Елагин – практически святой, не знаю, правда, можно ли употреблять подобные слова в этих стенах. Он спас мою дочь, и я бы сделал для него всё. А теперь я готов дать против него показания. В прокуратуре, в суде, где хотите.

Дальше, запинаясь и перескакивая с пятого на десятое, Андрей Сергеевич сумбурно описал события последних дней. Елагин, похоже, и в самом деле почувствовал скорый конец Приюта – и от недостатка финансирования, и от внимания Анафемы. И потому решил делать деньги буквально из всего. Последней каплей стал шантаж. Защитник несчастных звонил родителям своих «пациентов» и требовал пожертвований, якобы для того, чтобы ему было на что содержать Приют. Дайте, мол, денег, иначе ваш ребенок умрет в нищете, голоде и холоде.

– …А Нюша снова пыталась уйти из жизни. Сейчас в больнице. На вопрос «почему» Елагин раздраженно ответил, что, мол, таблетки кончились, а денег нет. И повесил трубку.

– Мы вас поняли, Андрей Сергеевич. Ситуация мерзостная, но мы и раньше настаивали на аресте Елагина. Так что ваша помощь нам очень кстати. Сейчас вас проводят в кабинет, запишут показания. Потом, если вы понадобитесь, мы вас вызовем. И не волнуйтесь насчет Нади – у нас есть, кому с ней поговорить. Думаю, этот человек лечит души намного лучше Елагина.

Когда Цесаркин вышел, Чернышов кивнул Савве:

– А ты говоришь – «поспать». Подождем пока с этим. Недопсихолог, наконец, зарвался. И теперь мы можем сделать вот так, – Артем до хруста сжал кулак, повторив месячной давности жест Корнякова. – Время пришло. Хватит ему кружками заправлять. Звони в ОБНОН за поддержкой и по коням. Отец Адриан, нам нужна санкция.

В Приюте многие еще не пришли в себя от вчерашней дозы, когда неожиданно раздался звонок в дверь. Елагин только-только вошел, даже сумки не успел разобрать. Он очень удивился столь раннему посетителю – утром вроде бы никто не собирался. Разве что из прежних пациентов кто решил проведать.

Он распахнул дверь и, не успев вымолвить ни слова, сразу всё понял. На лестничной клетке, обоих пролетах и даже на нижнем этаже – везде теснились люди. Молодые и пожилые, в форме, с оружием и без.

– Игорь Елагин? – спросил тот, что стоял впереди всех. – Анафема. Я старший контроллер Артем Чернышов. Вы в нашей юрисдикции.

– Анафема всё же решила меня арестовать, – спокойно ответил Елагин, хотя сердце екнуло и провалилось едва ли не в пятки. Он вальяжно и даже с некоторым вызовом прислонился к стене, перегораживая вход в квартиру. – К финансам подкопаться не удалось, и вы решили вот так, нахрапом. Но должен сказать, что вы, похоже, кое-что упустили. Это негосударственная благотворительная организация, частная территория. Вы нарушаете неприкосновенность…

Один из контроллеров, бородатый крепыш в камуфляже, усмехнулся, шагнул вперед.

– Зачем так усложнять, говори просто – негосударственный наркотический притон. И мы нарушаем его неприкосновенность. Наследники кровавых палачей КГБ и всё такое…

По спине Елагина пробежала холодная волна. Нет, не может быть! Они не посмеют!

– Вы слишком много себе позволяете… – пробормотал он. – Это произвол! Какие-то неслыханные обвинения, совершенно ложные к тому же. И на основании этих нелепых подозрений вы являетесь сюда и… я буду жаловаться!

– Подозрения вполне обоснованные, Игорь Анисимович. У вас богатый послужной список. Шантаж, религиозное мошенничество, создание деструктивного культа, незаконный оборот наркотических веществ. Возможно, я что-то упустил, но и этого хватит с головой. – Чернышов протянул Елагину лист бумаги. – Вот ордер на обыск.

– У меня есть право на один звонок!

– Пожалуйста, – сказал Чернышов. – Звоните. Только вот кому? Вашим финансовым покровителям не стоит: уверяю вас, служба информации у них поставлена очень хорошо, обвинения против Реабилитационного кружка им давно известны, и, скорее всего, от вас уже отреклись. Возможно, прямо сейчас кто-нибудь делает заявление в прямом эфире.

Слова контроллера сразили Елагина едва ли не наповал. Он обмяк, уверенность слетела с него, как осенние листья в ноябре. Слушая Артема, он пытался вчитаться в формулировку ордера, но вряд ли понял хотя бы строчку.

Савва смотрел на него с усмешкой.

– А если вы надумаете позвонить своим друзьям с телевидения, – Чернышов сделал небольшую паузу, – ну что ж, ради бога. Но я бы не советовал.

– Почему? – тихо спросил Елагин.

Приданные группе оперативные работники ОБНОНа, контроллеры Анафемы, врачи наркологической «скорой» бочком, прижимаясь к стене коридора, обходили мирно беседующую троицу, рассыпались по комнатам. Те, кто не знал Елагина в лицо, с интересом косились на благообразного, чуть побледневшего Учителя, даже кивали. Видимо, принимали за священника.

Тот провожал их тоскливым взглядом, а когда увидел штатную следственную камеру, змеящиеся вслед за ней провода, оператора, что с деловым видом щелкал переключателями, покачнулся и закрыл лицо руками.

– Почему? – глухо переспросил он.

– Вы ведь никогда не приглашали телевизионщиков в Приют, да, Елагин? Я имею в виду – внутрь, в комнаты, на кухню, в ванную. А мы пригласим. И покажем абсолютно всё: где у вас таблетки, где водка, а где погибли Пустин, Линчуковская и Ракитин. Вряд ли это пойдет в эфир, конечно, но и половины того, что они наснимают, хватит с головой. Ваш имидж спасителя серьезно потускнеет. Но вы звоните, если хотите, мы мешать не будем. Сав, проводи Игоря Анисимовича к телефону.

Через три часа пациентов Приюта наконец-то развезли по наркологическим клиникам. Елагин, подавленно подписав показания и протокол обыска с перечислением обнаруженных наркотиков, поплелся к машине в сопровождении двух дюжих парней в черных комбезах с надписью «ОБНОН». Проводив его взглядом, Чернышов удовлетворенно кивнул, сложил в папку листки, долго пытался ее застегнуть, пока не сообразил, что «дело» закрывается не на кнопку, а на пластиковую молнию.

Савва подсел к нему.

– Ты когда вообще спал-то в последний раз?

Артем устало улыбнулся.

– Позавчера.

– Давай, мы тебя домой отвезем. Возьмем сейчас вместе с Даней тебя под белы рученьки, отнесем к машине…

– Ага, а там нас ждут телевизионщики с камерами наперевес. Причем – все. И к вечеру в эфир пойдет чудный сюжетец: Анафема арестовывает своих. Нет уж, сам дойду. Даня, поехали. Остальное закончат без нас.

Инок сидел у входа на кухню бледный и сосредоточенный. Услышав слова командира, он поднял голову и сказал:

– Они здесь ждали помощи. Все ждали. Но помощь так и не пришла. Стены… они кричат.

Артем положил руку ему на плечо:

– Я знаю, Дань. Больше этого не будет. Я тебе обещаю.

Корняков спустился вниз, попросил парней из оцепления оттеснить телевизионщиков подальше и подогнал машину прямо к подъезду.

Артем вышел, слепо щурясь на первое с начала года настоящее солнце. Где-то под крышей уже чирикали воробьи, радуясь неожиданному теплу. Снег под ногами потемнел, но еще не успел превратиться в грязно-черную мартовскую корку – проклятие дворников.

Заметив недавнего героя пресс-конференции, камеры метнулись напролом, но Даниил с Чернышовым уже садились в машину. Савва рванул вперед, как заправский пилот Формулы 1. Свернул в незаметный проулок, потом – в соседний двор и, прорвавшись напрямик через импровизированную стоянку, ржавых «подснежников» и серые снежные отвалы и, вырулил на Рязанский проспект прямо из-под мрачно-серой глыбы путепровода.

– Ну что, – спросил он весело. – Елагин спекся? Куда едем, командир? Домой?

Чернышов потер глаза, потряс головой.

– Нет, Сав. Поедем в контору.

– Тебе поспать бы, а, Артем? Мы с Даней всё оформим, а ты завтра только завизируешь. Елагин ведь крепко влип? Нового ничего копать не будем?

– Елагин влип. Но мы без дела не останемся. – Старший контроллер порылся в нагрудном кармане, кинул на переднее сиденье черный прямоугольник. Такой же протянул Даниилу.

Савва прирулил к обочине, едва глянул на карточку и присвистнул. Кроваво красные буквы на зловещем темном фоне провозглашали: «Десница Ра-Хоор-Хайта простерта над тобой. Приди и прими его мощь, защиту и благоволение».

– Телефон внизу – явно сотовый, – сказал Корняков. – Почта и адрес в Интернете, вот и все координаты. Шифруются мальчики. Сатанисты, что ли?

– Они самые. Дело завели вчера, я сначала не хотел вам пока говорить – секта новая, только что создана. Набирают адептов в Сети.

– И до завтра не подождет? – спросил Савва.

– Не знаю. Но лучше перебдеть, чем недобдеть. А ты что скажешь, Дань?

Артем спросил просто так, для того, чтобы инок не чувствовал себя лишним. И только потом сообразил: Даниил-то поймет вопрос по-своему.

Тот повертел визитку в руках, недоуменно пожал плечами:

– Я ничего не чувствую. Пустая она какая-то.

Савва перегнулся через спинку, протянул иноку свою карточку:

– А вот эта?

– Тоже ничего.

Корняков снова завел машину. Выкрутил руль, пристраиваясь в первый ряд за тяжело пыхтящим автобусом, и сказал:

– Может, и правда пустая. Раз они только начали, то и мессу пока не проводили. Настоящую мессу.

Московский блюз

Очевидец

(из цикла «Мифы мегаполиса»)

Антон неторопливо щелкал мышью, морщился, поглядывая на экран. Материалы вчерашнего эфира оставляли желать лучшего. ДТП на Волгоградке с пьяным водилой. Трое пострадавших, жертв нет. ДТП в Капотне: наезд на остановку, пустую, слава богу. Пожар в заброшенной сторожке старого склада. Здесь без жертв не обошлось – двое бомжей сгорели заживо вместе со своим временным обиталищем. А может, и не бомжей, может, кто-то таким образом спрятал концы грязных делишек.

В кадре лениво дымилось нечто деревянное, пожарные, по трое на брандспойт, старательно заливали «возгорание» целыми океанами воды. Недалеко топтались и вездесущие зеваки, – несмотря на ранний час, их набралось порядочно: мальчишки из ближайших домов, собачники, всякие там бегуны-джоггеры, сторонники здорового образа жизни. Вон один такой стоит: высоченный как каланча; вырядился не по погоде в темный бесформенный плащ. Бэтмен, блин!

Так, что там еще? Бытовуха. Обыденная до зубовного скрежета: познакомились, выпили, закусили, снова выпили… тут выпивка кончилась, а когда решали, кто пойдет за новой порцией – схватились за ножи. Цинизм, иначе не скажешь, а всё равно – рутина. Такими материалами рейтинг не поднимешь. А значит, шеф опять будет брызгать слюной и рассказывать про «о о очень серьезных людей», которые не для того деньги на канал давали. Если и сегодня не подвернется материал, из которого спецрепортажик можно раскрутить…

Может, ночная бригада чего-нибудь этакое привезла?

Антон поискал глазами трубку. Где же она?

Наконец телефон нашелся под пачкой разношерстных бумаг, прижатых от сквозняка переполненной пепельницей. Антон набрал номер, зажал трубку плечом. Глебов мобильник привычно отбарабанил «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Олух! Опять оставил где-то! Придется в аппаратную звонить… Как же там новенькую эту зовут? Катя, что ли?

– Алло? – вопросительно пропел в трубку мелодичный голосок.

– Катюша? Привет, Антон говорит…

– Здравствуй… те…

Бедная девочка! Два месяца всего на работе – еще не поняла пока, каких начальников можно звать на «ты» и по имени, а каких – только на «вы», даже в самой неформальной обстановке. Ничего, привыкнет.

– Глеб с бригадой приехал уже?

– Полчаса назад.

– Угу. Дай его, пожалуйста…

Шуршание, звонкий перестук каблучков, какая-то невнятная скороговорка. В ответ – «бу-бу-бу» профессорским Глебовым басом и в трубку:

– Слушаю.

– Привет, старик! Опять телефон профукал?

– Да не-е… Батарейка села, собака, я его в тачку снес – заряжаться. Ты насчет материала, да?

– Угадал.

– Предупреждаю сразу, ничего оригинального. Обыденка полная. Хоть стой, хоть падай.

– Блин!! Совсем ничего?

– Ну, монтаж мы пока не закончили, возни еще на полчаса, но я тебе и сейчас могу сказать: ничего.

– Ладно. Всё же, как смонтируете, поднимись ко мне – о’кей? Подумаем, чего из этого в эфир можно дать. А то, чую я, шеф меня скоро без вазелина иметь будет. Да так, что мало не покажется.

– Гуд. Договорились.

Минут через сорок в кабинет без стука ввалился Глеб. За это время Антон успел скурить до фильтра уже третью «элэмину». Места в пепельнице не было, и он тушил окурки в кадке с фикусом. Цветку было пофиг. На своем веку ему довелось попробовать кое-что и посильнее никотина.

Глеб грузно опустился на потертый кожаный диван – пружины только скрипнули, – почти не глядя, одним движением воткнул кассету в приемник.

– Смотри, начальник.

Первый сюжет ночной группы не баловал оригинальностью: трое приезжих откуда-то с южных границ попались с фальшивыми баксами. Беспристрастная камера цепко вглядывалась в ошарашенные рожи задержанных (такого поворота они точно не ожидали), деловито сканировала веером расстеленные на столе пачки зеленых купюр.

Все-таки Глеб – классный оператор! Молодец! Даже такой скучный материал ухитрился подать конфеткой. Только зритель этих конфеток за последние годы наелся вдосталь. Сколько уж раз на экране возникали такие же вот неудавшиеся аферисты, да долларовые россыпи. Поначалу цепляло, конечно. Любой человек, смотря на зеленое изобилие, подспудно думает: «Вот бы мне! Уж я бы не попался!» На первый раз так думал, и на второй, и на пятый, а на десятый – зевнул и отвернулся. А теперь, завидя привычный пасьянс из долларов на казенных ментовских столах, и вовсе переключит программу. Нет, этот материал первым ставить нельзя.

– Это – в самый конец. И покороче.

– Да ежу понятно! Чего мы маленькие, что ли?

– Ладно, не обижайся. Это я так – диктаторские замашки проявляю. Редактор я или что? Выпускающий или где? Ладно, крути дальше.

Глеб крутанул верньер. По экрану забегали менты, суетливо просеменили задержанные южане. Ага. А вот и новый сюжет. Тоже не фонтан, прямо скажем. На каком-то там километре МКАД перевернулась огромная фура с мебелью. Наверняка водила пытался увернуться от чрезмерно наглой иномарки, попал колесом на бордюр и – готово. Здоровенный трейлер завалился набок, перегородив сразу три полосы. Ехавшая следом «Волга» успела дать по тормозам, а вот «Шкоде» со второй полосы не так повезло. Телевизионщики подъехали раньше спасателей, почти одновременно с ментами. Глеб опять оказался верен себе – успел заснять, как два гаишника и санитар со скорой матом и парой гнутых монтировок пытались отжать заклинившую дверь «Шкоды». Им на помощь подбежали еще два дальнобойщика и таксист-армянин с пассажиром – высоким мужчиной в темном, изрядно помятом плаще. Из видавшей виды «Победы» вылез сухопарый ветеран с тускло блестящим орденом. Вместе на «раз, два, взяли!» им удалось отогнуть дверь едва на ладонь. Поплевали на руки, приготовились еще раз, но тут прибыли спасатели с гидравлическим домкратом.

Антон кивнул на экран:

– Чего там с пострадавшими? Выяснили?

– Обижаешь. Водила фуры отделался сотрясением мозга да парой ушибов, а женщина из «Шкоды»… Там не так просто. Чтоб ее достать, всю тачку пришлось на металлолом распилить. Хорошего мало, в общем. Шесть переломов, из них три – грудной клетки. В Склиф повезли.

– И?

– Через пару часов звонил – состояние тяжелое, говорят. Но – выживет.

– Ладно. Значит, в Склиф ехать не надо. Дай в конце пару секунд больничных коридоров, врачи чтоб в белых халатах посуетились… ну, короче, найдешь что-нибудь такое. И текст – состояние, мол, тяжелое, критическое… кстати, а кто она?

– Кто?

– Блин! Да пострадавшая же! Узнай! Если выяснится, что мать троих детей и обладательница счастливого семейства – в самый раз. Добавь чего-нибудь такого слезоточивого. Ну, и общая мысль… Понакупили, мол, красивых тачек, права проплатили, а теперь ездить по городу нет никакой возможности.

– Понял.

– В таком вот разрезе. Сам понимаешь, если ничего посильнее не будет, этот сюжет – в начало, в крайнем случае, вторым. Еще что?

– Дальше совсем отстой, – Глеб ловко орудовал верньером, – обязаловка от наших доблестных брандмейстеров. У них там соревнования какие-то прошли, типа кто быстрее окурок в урне затушит, вот и навязали нам.

На экране трое мускулистых парней с нечеловеческой быстротой разворачивали брезентовый рукав. Несмотря на дикую жару, они щеголяли в глухих «негорючих» комбезах, касках с воротниками и неудобными коробками дыхательных аппаратов на спине.

Антон поморщился.

– Понятно. Дальше.

– Дальше будет веселее.

Происшествие было и вправду из редких. На одной из новомодных реставрационных строек, когда от старого дома оставляют лишь стены, выстраивая внутри всё заново, рухнул башенный кран. Погиб крановщик да еще двух рабочих задавило обвалившимися от удара перекрытиями. Глеб искусно дал общую панораму: ржавый каркас крана утопает в куче щебня, еще недавно бывшей домом. Спасатели нагнали кучу техники для разборки завала. Поначалу еще надеялись, что оказавшиеся под завалом люди живы – разбирали руками. Камера крутилась рядом, выхватывая то крупный план измазанных в штукатурке рук, то озабоченные лица спасателей. Мобилизовали некоторых зевак и случайных прохожих, люди организовали цепочку. Камера проследила путь одного каменного обломка. Вот он в руках у тщедушного очкарика, вот – у мрачноватого типа в спецовке, теперь…

– Стоп!! Стоп! – неожиданно закричал Антон.

Глеб послушно ткнул в паузу.

– В чем дело?

– Дай-ка крупный план… Нет, не этого! Предыдущего!! Вот он!!

Камень оказался в руках у высоченного, под два метра, парня или мужчины – лица не видать – в темном, бесформенном, измятом плаще.

– Что, твой родственник? – спросил Глеб ехидно.

– Знаешь, – тон у Антона был такой, что Глебу сделалось немного не по себе, – я тебе пока ничего говорить не буду. Не хочу потом идиотом выглядеть. Просто отпечатай этот и несколько следующих кадров.

– Ладно, – Глеб пожал плечами, – как скажешь…

Принтер с тихим, почти ласковым шуршанием выплюнул десяток листов. «Плащеносец» вышел не очень отчетливо, но в общем неплохо. Антон схватил листки, стал их жадно рассматривать. Потом перебросил парочку через стол.

– Посмотри внимательно.

– Да чего такого? Мужик как мужик…

– Несомненно. А теперь верни, пожалуйста, тот сюжет с фурой. Там, где доброхоты «Шкоду» вскрывали.

Глеб хмыкнул, снова вцепился в верньер. Антон ерзал, как на иголках.

– Вот! Приглядись, ты никого здесь не узнаешь?

На ускоренном просмотре камера быстро перебирала добровольных спасателей. Менты… санитар со скорой… пожилой дальнобойщик… толстый дальнобойщик… таксист-армянин… высокий мужчина в темном, мятом плаще остервенело подсовывал монтировку под заклинившую дверь.

Глеб присвистнул и снова нажал паузу. Он долго вглядывался в экран, потом перевел взгляд на распечатку, всё еще зажатую в руке. Потом как-то неуверенно произнес:

– Я, конечно, всегда могу сослаться на теорию вероятностей – повезло, типа, мужику, два раза за день очевидцем оказался. Да только, думается мне, у тебя еще что-то в рукаве припрятано.

– Смотри, – Антон развернулся вместе со стулом к своему пульту. – Это вчерашний эфир. Пожар в старой бытовке, если помнишь. Здесь, правда, помощь со стороны не понадобилась, пожарные сами управились. Вот он, видишь! Тот же плащ, та же поза… Я бы, может, и не обратил внимания, да больно одежка у него не по сезону. Кто ж в такую жару в осеннем плаще разгуливает?

Глеб с минуту молча теребил пальцем нижнюю губу, потом неожиданно спросил:

– Ты только что догадался?

– Да, а что?

– Значит, старые эфиры ты еще не проверял?

Они переглянулись и почти одновременно рванулись к стойке с кассетами. Антон поспел первым – ему не пришлось огибать стол, он просто перемахнул через него. Глеб поскользнулся на предательски надраенном линолеуме, чуть не упал. Чтоб удержать равновесие, пришлось схватиться за стойку. Хлипкая конструкция угрожающе заскрипела.

Антон ухмыльнулся:

– Обойдемся без разрушений, о’кей?

Через три часа обоим было уже не до веселья. Мутило от сотен просмотренных заставок родного «Тревожного вызова», но дело было не в этом. Только за последние десять месяцев высокий «плащеносец», так или иначе, засветился в сорока семи сюжетах. Иногда он случайно попадал в кадр – не заметить его в толпе зевак было просто невозможно, иногда помогал спасателям. Ни разу он не давал интервью как очевидец, так что лицо его толком разглядеть не удалось.

Антон смотрел материал почти неподвижно, разве что изредка перекатывал в пальцах ручку. Глеб взволнованно ходил из угла в угол, всегда первым замечал неизменный темный плащ, вскрикивал, бросался к экрану.

К концу второй кассеты он не выдержал:

– Хватит! Всё ясно. Антоха, что думаешь?

Антон достал из пачки новую сигарету, сунул в рот, но прикуривать не стал. Пожевал фильтр, задумчиво потер рукой подбородок.

– Вот материальчик был бы, а?

– В смысле? А, вот что у тебя на уме! – Глеб мгновенно ухватился за замысел редактора. – Спецрепортажик из него сделать! Неплохо. И название: непременно чтоб черными буквами на фоне мигалки или пылающего дома «Профессия – Очевидец».

– Интересно, – задумчиво пробормотал Антон, – кто он такой?

– Да ясно кто! – Глеб рубанул кулаком по ладони. – Энергетический вампир. Стоит, на пострадавших любуется и упивается всякими там отрицательными эмоциями. Или этот… Ну, как его… Черный интрасенс.

– Кто-о?

– Интрасенс, причем черный, – продолжал Глеб, игнорируя насмешку в голосе Антона. – Экстрасенсы кто такие, знаешь? Ну вот. А этот – интрасенс, который свои способности наружу проецирует. А черный интрасенс – это такой злой парень с мощной черной аурой, от которой народ кругом мрет, как мухи. Говорят, один такой у Чернобыля жил, в Припяти. Тридцать лет жил – представляешь, какая там аура накопилась! Вот и этот наш… ну, в плаще… куда ни посмотрит, всё горит, рушится и умирает.

Антон только хмыкнул. Глеб начинал журналистскую карьеру в одной «желтой» газетенке. Из тех, что пишут про конец света в ближайшую субботу, нашествие инопланетян в Подмосковье, кошек-зомби на Арбате и всякую прочую дребедень. Жаргон с того времени он успел сменить, а вот идеи, похоже, еще не все повыветрились из головы. Прийти с такого рода материалом к шефу… гм… нет, лучше уж сразу ржавой лопатой себе вены повскрывать.

А Глеб продолжал сыпать версиями:

– Чего скалишься? Не веришь? Ну, хорошо. Я знаю, ты фантастику любишь? Как тебе такая версия: он – наблюдатель от недружественной цивилизации. Подстраивает аварии и катастрофы с теми людьми, которые в будущем смогут им сопротивление оказать. Как Шварценеггер в «Терминаторе». Откуда ты знаешь, может, та женщина из «Шкоды» – мать будущего суперборца за независимость?

– Так она же выжила!

– Блин! Промахнулся парень в этот раз, ошибочка вышла…

– Глебушка, – проникновенно сказал Антон, – хватит болтать ерундой! Я знаю: ты в своем «Гласе Универсума» многого понахватался от всяких психов. С тех пор – каша в голове капитальная.

– Ладно, ладно… Каша! А ты-то сам что думаешь?

– А это важно? Есть у меня версия, не хуже твоих, только, по-моему, туфта это всё. Ничего мы так не узнаем. Надо этого парня проследить и поговорить с ним. Мне кажется, ему есть чего нам рассказать.

– Ага, – Глеб не унимался, – пригласим его в студию, побеседуем, снимем репортажик, да? А потом коллеги из «Дорожного патруля» будут про пожар в седьмой студии рассказывать. Или про то, как в Останкино оборвался лифт и… – он притворно всхлипнул, – во цвете лет погибли два молодых…

– Всё! Расслабься. Отставить фантазию. Скажи лучше вот что: ты завтра в ночной бригаде или дневной?

– Завтра я – пас. Заслуженный отдых.

– В ж… гм… в баню отдых!! Прикроют программу, вот тогда наотдыхаемся! В ток-шоу пойдем, массовки инструктировать!

– Да, ладно, Антох, чего ты завелся? Ну, поработаю, если надо…

– Иди в дневную. Шансов больше. Да-да… пока ты тут по кабинету бегал, я считал. Сколько случаев мы насчитали?

– Сорок семь.

– Угу. Из них ночью – только девять. И больше всего, двадцать один – это ДТП. На втором месте – пожары. Пятнадцать случаев. Расклад ясен?

– Не тупой, однако. Объявляют по спецсвязи вызов пожарным или гаишникам, и мы туда рвем со всех сил. И начинаем аккуратненько камерами по сторонам водить. Как только замечаем нашего друга, подходим к нему, берем за пуговицу и ла-а асково так спрашиваем…

– Ёпрст! Не дай бог! НЕ, – Антон выделил слово голосом, – «подходим» и НЕ «спрашиваем». Смотрим издалека, стараемся заснять лицо, приметы, если есть тачка – номера. И, ради всего святого, не играй в детектива, ладно? Даже и не пытайся его проследить. А то и вправду придется на тебя некролог писать.

Глеб вытянулся в струнку, изображая старательного солдата.

– Есть, сэр! Разрешите идти, сэр?

– Иди-иди с глаз моих…

Глеб прошагал к двери, четко печатая шаг. Но прежде чем прикрыть ее, всунул голову и спросил:

– А правда, Антох, какая у тебя была версия?

– Бли-иин! За что мне такое наказание?!

– Ну, скажи…

– Вот привязался! Фильм такой был в свое время, «Тысячелетие», не видел? Зря. Там ребята из будущего вывозили из нашего времени людей для колонизации прошлого – они таким образом пытались цивилизацию сохранить. У них там, видишь ли, народу совсем мало осталось, да и с рождаемостью проблемы возникли из-за ядерной войны и каких-то там еще ужасов. Но, чтоб со временем чего не случилось, они отсюда тягали только жертв катастроф. Изымали из нашего мира за несколько секунд до смерти.

– И ты думаешь…

– Ничего я не думаю!! Просто версия хорошая. А теперь сгинь, бога ради, пока я в тебя пепельницей не кинул. Казенное имущество жалко.

На следующий день Глеб, столкнувшись с Антоном в коридорах телецентра, лишь покачал головой. Ночная смена тоже не привезла ничего похожего. В четверг Антон ездил на переговоры с рекламщиками и не успел вовремя вернуться в студию. Утром в пятницу он пришел пораньше и, дожидаясь возвращения ночной бригады, выпил, наверное, литра три омерзительного растворимого кофе, а еще довел до белого каления охрану на воротах:

– Белая «Киа» не проезжала? Извините.

Наконец Глеб объявился. Он с порога метнул кассету на диван, хитро улыбнулся и подмигнул.

– Ну??

– Вот тебе и ну! Чего б ты без меня делал…

Антон медленно досчитал до десяти, аккуратно смял пустую пачку «ЭлЭм» в маленький комочек и осторожно положил его на край стола. Глеб изобразил испуг:

– Это я буду, да? Понял, понял. Чего кота за хвост тянуть – нашелся наш парень. Вчера и нашелся, на третий выезд. Всё как ты говорил – ДТП на Дмитровке, «мерин» с «девяткой» перекресток не поделили. Два трупа, из «девятки» которые, еще трое – в Склиф с переломами. Ну, и этот там стоял в сторонке. Наблюдал. Я случайно его приметил, камерой панораму брал, смотрю: на остановке – он не он? Народу много, не видно толком. Отснял я его хорошо, минуты две в кадре, на кассете посмотришь. А тачки у него нет, мы с полчаса еще на этом ДТП крутились, так он сел в автобус и укатил. Следить я не стал, как приказано.

– Молодец, Глеб…

– Подожди, это еще цветочки всё, ягодки впереди. Я ж его второй раз видел.

– Да ну!!

– Точно так, вечером, у нас уж смена кончалась. Правда, не ДТП, не пожар, банкира одного вместе с тачкой полетать отправили, прямо у собственного подъезда. Мы мчались, как угорелые, еле успели. Приезжаем, смотрю: обугленный каркас «бэхи» дымится, рядом менты суетятся. Пока взрывники приехали да начали там всё лентой своей огораживать, наснимать порядком успели. А потом собрались уже уезжать, глянь: у самого дальнего угла оцепления он переминается. Шлангом прикинулся – замаскировался в подъезде и смотрит.

– Просто смотрит?

– Ну, да. Стоит, не шелохнется. А потом чего-то не понравилось ему – нырк в подъезд! Я обрадовался: вдруг, думаю, живет он там. Мальца этого, стажера послал проверить, а подъезд проходной оказался.

– А он тебя не вычислил?

– Черт его знает! Да нет, наверное. Я ж не пялился, как баран на новые ворота, на него одного. Давай лучше материал посмотрим, – может, чего углядим в спокойной-то обстановке.

Пиликнула трубка. Антон раздраженно буркнул в микрофон:

– Да?

– Антон Вадимыч, это Ливитин говорит. Охрана. Тут человек пришел без пропуска, к вам вроде…

Ливитин из вохровцев старой закалки – без ксивы и президента не пропустит, костьми ляжет.

– Что за человек?

– Говорит со вчерашнего ДТП, свидетель.

– Свидетель?

– Да-да, – быстро-быстро закивал головой Глеб, – я на том ДТП с «мерином» кое-кого из очевидцев, тех, что на остановке стояли, попросил прийти в студию, наобещал с три короба: в ток-шоу, мол, будете участвовать. Подумал: вреда не будет, а пользы… Польза вдруг, да и будет. Мало ли. Может, нашего парня знает кто, каждый день на автобусе с ним на работу ездит или в одном подъезде живет.

Антон показал Глебу большой палец. Голос Ливитина в трубке всё еще что-то объяснял.

– Пропустите. Да-да, под мою ответственность. Выпишите пропуск на час. Пусть поднимется на четвертый этаж, студия семь, дверь с надписью «редактор». Спасибо. Глеб! Распечатай мне пару фоток нашего друга. Где лицо видно получше. Похоже, все-таки придется поиграть в детектив.

В дверь осторожно постучали.

– Входите. – Антон развернулся вместе со стулом к посетителю, да так и застыл на месте. Попытался сказать нечто приветственное, но не смог, лишь открывал и закрывал рот, словно пойманная рыба.

На пороге кабинета стоял высокий, нескладный человек в измятом плаще. Мрачноватое лицо, высокий лоб с залысинами, немного запавшие глаза… Просто усталый, забитый жизнью холостяк. Ничего неземного или сверхъестественного.

И всё же Антон молчал. Глеб, занятый пультом, обернулся, вскочил, попятился назад, попытался вжаться спиной в стеллаж.

– Так, – сказал посетитель. Голос у него оказался глухой, невыразительный. – Похоже, я пришел правильно. Разрешите присесть?

Антон смог только кивнуть.

– Спасибо. Итак, господа, скажите мне: на чем я засыпался?

– Прежде всего, – Антону, наконец, удалось взять себя в руки. – Кто вы такой?

– В смысле? – переспросил посетитель несколько агрессивно. – Мое имя? Фамилия? Род занятий? Краткую биографию рассказывать?

– Для начала хватит и имени.

– Станислав, коротко – Стас.

– Гм… Я – Антон, выпускающий редактор программы «Тревожный вызов», это вот – Глеб, оператор программы.

Стас кивнул.

– Это я знаю, два раза видел вашу машину. По ней и определил, куда идти. Программу вашу мне часто ПРИХОДИТСЯ, – он произнес это слово с некоторым нажимом, – смотреть. Только это не объясняет, зачем ваш… э э… оператор со своей камерой вчера весь день охотился за мной.

– Да ничего я не охотился! Скажи ему, Антоха! Он на всех происшествиях тут как тут, а я, значит, охочусь…

– Подожди, Глеб. Расслабься. – Антон нервно покрутил в пальцах ручку. – Стас, давайте не будем юлить. Тем более что своей первой фразой, помните: «на чем я засыпался?», вы выдали себя с головой. Стоп, стоп, стоп… – Заметив, что Стас хочет всё яростно отрицать, Антон жестом остановил его. – Подождите. Сначала я вам скажу кое-что. Вы, Стас, умудрились с конца осени сорок семь раз попасть в кадр на съемках наших сюжетов. Согласитесь, это выходит за рамки любых вероятностей. Даже самых, – он усмехнулся, – невероятных. Мы не собираемся раздувать из этого скандал или уголовное дело, например. Ничего противозаконного вы вроде не совершаете…

– Вроде… – эхом отозвался Стас и как-то поник головой.

– Всё же мы – журналисты, охотники за горячими фактами. Пускай в контексте нашей программы они и окрашены в мрачные тона. Неважно. Однако сорок семь раз, Стас, – это тенденция. Мы готовы вас выслушать.

– Хорошо, – сказал Стас медленно, – я расскажу.

Пока он говорил, Антону и Глебу стало жалко своих красивых фантазий. Инопланетяне, люди из будущего, черная аура и энергетические вампиры горели синим пламенем.

– …я почти всегда точно вижу место и время. Иногда, если места знакомые, – просто кусок улицы или дом, где должно произойти несчастье, иногда как бы с высоты. Чаще всего аварии, пожары, редко теракт, крупные катастрофы – пару раз. В аэропорту, например. Что еще сказать? За сколько времени? За пять-десять часов, обычно ночью, во сне, но иногда накатывает прямо посреди улицы, хоть волком вой! Простите, у вас нет воды?

Глеб вытащил из сумки бутылку «спрайта», протянул Стасу. Тот дрожащей рукой отвинтил пробку, тоник вспенился, едва не пролился на пол.

– Спасибо… Территориально мой дар почему-то ограничивается областью, да и то – самой ближайшей: Домодедово, Мытищи, Химки, Зеленоград… Вы мне верите? – вдруг как-то настороженно спросил он.

– Когда у вас это началось? – вопросом ответил Антон.

– Наверное, в детстве. Только я тогда не понимал что это, просто картинки какие-то снились. Я понял, что к чему, только недавно, года четыре назад, когда появились программы вроде вашей. Сначала не верил, всё пытался совпадениями объяснить, но потом…

Антон скептически протянул:

– Да-а а…

– Вы мне не верите? Впрочем, можно не спрашивать. Я бы точно не поверил. Ну, у меня есть чем разрушить ваш скептицизм.

– Нет-нет, что вы, Стас, мы вам верим, но…

– Вот именно – «но». У вас есть машина? – неожиданно спросил он.

Глеб с Антоном переглянулись.

– Зачем?

– Вот зачем. – Стас посмотрел на часы. – Через два часа сорок семь минут на тридцать пятом километре Минского шоссе КамАЗ-бетономешалка столкнется с рейсовой пригородной маршруткой. Если машина у вас есть, то мы еще можем успеть.

Дневная бригада уже уехала в рейд, поэтому пришлось заводить непослушную «шестерку» Антона. Глеб усадил Стаса на заднее сиденье, сам плюхнулся рядом с Антоном. Машина ощутимо просела. «Шаха» взревела разболтанным глушителем, рванулась вниз по улице Королева.

– Вот было бы здорово, если он не врет! – прошептал Глеб. – Взяли б его в команду. Житуха бы началась! На сюжеты за полчаса до ментов приезжали бы. А то и вообще, глядишь, какую катастрофу вживую бы удалось снять. А, Антоха? Шеф бы кипятком писал от радости!

Антон, занятый дорогой, молча кивал. Идея, конечно, неплохая. Только кадры «вживую» в эфир лучше не давать – потом вопросов не оберешься. Еще в умысле каком обвинят.

Он мазнул взглядом по зеркалу заднего вида и столкнулся с потухшими, загнанными глазами Стаса. Тот, похоже, всё слышал.

На Кутузовском чадила бензиновым перегаром огромная пробка. Машины двигались еле-еле, от жары плавился асфальт, лакированные борта и хромированные бамперы слепили глаза. Несколько тачек не первой свежести стояли, окутанные паром, с поднятым капотом.

– Влипли, – Глеб посмотрел на Антона. – Может, в объезд, дворами?

– Поздно. Глянь назад – подперли уже.

В пробке они проторчали почти час. Машина дергалась, проезжала едва метров пять и снова утыкалась в бампер идущей впереди «восьмерки». За всё время никто не произнес ни слова. Стас то и дело посматривал на часы.

Ближе к Кольцевой пробка стала рассасываться. Озверевший от духоты и бесцельно потерянного времени Антон остервенело давил на газ. В приоткрытое окно со свистом врывался встречный ветер.

На выезде из города «шаху» тормознул патруль. Молоденький лейтенант вяло, словно бы с отвращением козырнул, невнятно представился:

– …нант … аев. Документы, пожалуйста.

Машина у Антона была отцовская, он водил по доверенности. Гаишник долго и придирчиво изучал права, вчитывался в текст доверенности, проверил техосмотр. Ему хотелось денег. Но внешне придраться было не к чему, и тогда он приказал открыть багажник.

– Слушай, лейтенант, – Антон начал заводиться. – Чего тебе еще показать? Огнетушитель? Аптечку? Аспирин и презервативы? Может, хватит, а? – Он достал из верхнего кармана красный бейдж с надписью «Пресса. ПраймТВ» и прилепил на лацкан. – Видишь? Мы с телевидения, программа «Тревожный вызов», знаешь? Выехали на сюжет. И если ты не хочешь, чтобы завтра я вернулся и начал снимать материал о коррупции в низовых подразделениях этого вашего гаи-гибэдэдэ, ты перестанешь нас мурыжить и найдешь себе «мерина» какого-нибудь. Я понятно объясняю?

Лейтенант покраснел от гнева, но, видно, рыльце у него было в пуху, и осторожность взяла вверх над мстительностью.

– Ладно, проезжайте.

Антон кивнул, почти вырвал из руки гаишника документы, яростно хлопнул дверью. «Шестерка» рванула с места, как заправский гоночный болид. Еще километра с два Антон никак не мог успокоиться.

– Вот же, <…>! Проходу нет от всяких инспекторов, <…>! Оператор машинного доения! Ему самое место – на Таймыре перекресток регулировать, а он – тут. Рожу отъел, собака.

– Покажите мне такого водилу, который не ругал бы ментов, – хмыкнул Глеб. – Ладно, успокойся. Его уже не видно, а ты всё кипишь, как чайник.

Антон бросил машину в левый ряд, утопил педаль газа. «Шаха» понеслась, как выпущенная из лука стрела. После того как спидометр переполз отметку «120», Глеб решил больше на него не смотреть, старательно отворачивался. Изредка он косился через плечо на Стаса, но тот будто окаменел – сидел без движения, как манекен. «Шестерка» дребезжала, подпрыгивая на трещинах и выбоинах асфальта, время от времени утыкалась в бампер какой-нибудь зализанной иномарки, и тогда Антон начинал нетерпеливо мигать фарами. Обалдевшие от такой наглости крутые «Саабы» и «Ауди» пропускали потрепанные «Жигули» без слов.

Приглушенный хлопок был почти не слышен за шумом мотора, но машину неожиданно резко повело вправо. Взвизгнули тормоза. Антон, матерясь, судорожно выворачивал руль, а сзади возмущенно орал клаксон только что обойденного «Паджеро». Наконец «шаха», ткнувшись колесами в бордюр, остановилась.

Антон, весь в холодном поту, сидел не двигаясь, вцепившись руками в баранку.

– Что… что это было? – дрожащим голосом спросил Глеб.

– Колесо…

Стас с заднего сиденья что-то пробормотал, по тону похоже – выругался. Глеб повернулся к нему:

– Стас, вы в порядке?

Вместо ответа Стас показал на часы.

– Еще сорок две минуты осталось. Успеем.

Антон помотал головой. Хрипло, старательно сглатывая слюну, произнес:

– Даже если запаску быстро поставим… всё равно. Водитель из меня сейчас, того… хреновый. Вот что. Я здесь останусь, в себя приду маленько, а то что-то ноги дрожат. А вы – ловите тачку и дуйте к тридцать пятому километру. Я потихоньку отойду, колесо поменяю и за вами следом двинусь. Там и встретимся.

И уже вдогонку вылезающему из машины Глебу крикнул:

– Камеру в багажнике не забудь!

Водила попался пожилой и несговорчивый.

– …а денег-то сколько заплатите? – всё допытывался он.

– Отец, – проникновенно сказал Глеб, доставая свой пропуск в Останкино, – смотри: видишь, написано «Пресса»? Мы сюжет едем снимать, опаздываем. Тебе ж всё равно прямо, вот и подбрось до тридцать пятого, а там – договоримся. Время, время, поджимает! Давай на месте поторгуемся!

– Ладно, садитесь.

Всю дорогу водитель жаловался на нелегкую свою долю. Был он инженером на каком-то военном заводе, зарплату там теперь платят – полрубля в год. Только вот дачный огород и спасает. Зимой приходится выезжать на промысел – бомбить. Иначе не проживешь.

– Слушай, отец, – в конце концов не выдержал Глеб, – а кому сейчас легко? Ты б лучше на дорогу смотрел…

Водитель обиженно засопел, хотел было тоже сказать что-то язвительное, но неожиданно шедший справа МАЗ пошел на обгон, перекрыв дорогу старому «Москвичу». Второй раз за день завизжали тормоза, древняя колымага метров двадцать пролетела юзом, потом судорожно дернулась несколько раз, подпрыгнула и замерла.

– <…>! – в сердцах выругался Глеб. – Да что за невезение!

Он выглянул в окно, посмотрел назад.

– Черт! Еще и в колею попали! Вот хрень собачья! Давай, отец, рули, а мы подтолкнем.

Они со Стасом дружно уперлись ладонями в багажник, шелушащийся отслаивающейся краской.

– Раз, два… еще раз! Ну!

Несчастный «Москвич» чадил, кашлял форсируемым мотором, но всё же минут через десять отчаянных усилий выполз-таки на дорогу.

Глеб хотел было сесть в машину, но Стас неожиданно остановил его. Показал на часы:

– Всё, не успели.

Оператор вопросительно поднял бровь, потом понял, чертыхнулся.

– Екараный бабай! Да мне Антоха теперь голову скрутит!

Он выудил из верхнего кармана джинсовой жилетки телефон, набрал номер.

– Антоха!! – заорал в трубку. – Тут такое случилось! Короче, мы опоздали. Что делать? Где? Километрах в пяти. Угу. Угу. Понял. Едем.

Глеб спрятал мобильник, пожал плечами:

– Говорит, всё равно надо ехать.

Место аварии не заметить было трудно. КамАЗ почти разорвал микроавтобус пополам. Куски «Газели», искореженные, скрученные, словно жеваная бумага, валялись в радиусе метров двадцати. По асфальту растеклась огромная кровавая лужа, резко пахло пролитым бензином. Около останков маршрутки суетились врачи, рядом лежало несколько бесформенных тел, накрытых белыми простынями. На ткани алыми кляксами проступали пятна крови. Водила КамАЗа, всклокоченный, небритый тип в драных кроссовках в шоке привалился спиной к колесу, обхватил голову руками. Он был невменяем. Капитан с побелевшим лицом пытался чего-то от него добиться.

Глеб вылез из машины, потянул за собой камеру. Тут же подлетел седоусый старшина:

– Проезжайте! Проезжайте!

– Спокойно, шеф, – Глеб ткнул ему в лицо пропуском «Пресса». – Мне можно.

Гаишник яростно смерил оператора взглядом:

– Понаехали, стервятники… Как узнали-то, а, как узнали? Еще и двадцати минут не прошло…

Он плюнул себе под ноги.

Тихий голос Стаса Глеб, наверное, не услышал бы. Но он так старался не упустить ни слова из того, что бормотал про себя удаляющийся гаишник, так напрягал слух, что не расслышать слова Стаса было невозможно.

– Опять…

Глеб резко обернулся:

– В смысле?

– Опять не успел. Как всегда. Я много раз пытался. Выезжал заранее, за много часов, даже за сутки. Но всё время что-то мешало. То люди, то поломки и неудачи. Один раз, когда я решил всю ночь просидеть в кустах за полтораста метров от места будущей аварии, чтобы успеть заранее тормознуть одну из машин, меня повязали доблестные оперативники МУРа. Потом уж выяснилось, что меня приняли за давно и безуспешно разыскиваемого маньяка-убийцу. Кто-то разглядел меня в кустах, сообщил в милицию, там сработали быстро, да только взяли не того. Пока выясняли личность, пока снимали допрос… В общем, сам понимаешь. Извинились, конечно, отпустили. Потом. Поздно уж было.

Глеб изумленно смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Стас продолжал:

– Каждый раз так. И я ничего не могу поделать, ничего… Всё уже перепробовал. Пытался предупредить. В милицию, ФСБ звонил, в МЧС даже… либо не соединяет телефон, либо мне не верят, либо вдруг звонят со станции и сообщают об отключении телефона за неуплату.

– Но вы всё равно каждый раз приезжаете?!

– Да, конечно. Бывает, что спасателям требуются добровольные помощники… А если нет, – тогда я просто стою, смотрю и заставляю себя не отворачиваться.

В его голосе и глазах стояла неподдельная тоска от собственной исключительности и беспомощности.

– Господи, но зачем?! – воскликнул в сердцах Глеб. На них уже начали оборачиваться, но ему было наплевать.

– Должен же я делать хоть что-то! – выкрикнул Стас. – А вы бы на моем месте как поступили? Заперлись бы в четырех стенах, не включали бы телевизор и не выписывали газет? Так?

Еще какое-то время Стас в упор смотрел на оцепеневшего Глеба, потом вдруг взгляд его угас, и он глухо произнес:

– Мне пора, простите, – и, отвечая на немой вопрос, добавил: – Да. Пожар на Солянке. Еще есть три часа. Вдруг успею…

Мы делаем новости

(из цикла «Мифы мегаполиса»)

Мы делаем новости.

Девиз новостных программ телекомпании CNN

Вечерняя смена выдалась скучноватой. Разъездная студийная «десятка» медленно тащилась сквозь привычную вечернюю пробку на Садовом, в салоне тихо мурлыкало «Радио-Ностальжи». Напарник – в этот раз с ним ездил Игорь, изрядный циник и пессимист – на удивление молчал, лениво покручивая руль, и Кирилл в какой-то момент даже задремал.

И может, так и проспал бы до самого Останкино, если бы не ожил приемник, настроенный на милицейскую «тревожную» волну. Несмотря на свой несколько топорный вид, самодельный «перехватчик» значительно облегчил работу съемочных групп. Теперь, когда они получали вызов одновременно с милицией, спасателями и пожарными, иногда удавалось прибыть на место даже раньше спецмашин. А значит – до оцепления, красно-белых ограничительных лент и тяжелой пожарной техники, которая, бывает, напрочь перегораживает все подъезды к месту ЧП. Можно подобраться вплотную к полыхающему зданию или раскуроченным автомобилям. Камера выхватывает не самые политкорректные, зато редкие и эксклюзивные кадры. Далеко не всё удается пустить в эфир, но даже после серьезной резки сюжет получается вполне шокирующим.

Вот и сейчас приемник, мигнув индикатором, перехватил циркулярное сообщение для экипажей ДПС. Сухой женский голос в шуме и треске помех скороговоркой сообщил:

– Внимание, тридцать девятый и сорок шестой! В двадцать два сорок поступил сигнал: ДТП на пересечении улицы Воронцово поле и Покровского бульвара.

Совсем уж неразличимые на фоне статики экипажи ДПС отозвались почти одновременно:

– Я сорок шестой, застрял у Крымского моста, быстро выбраться не смогу.

– Я тридцать девятый, принял, выезжаю.

Кирилл посмотрел на часы, присвистнул:

– Ого! Еще и пяти минут не прошло! Может, успеем раньше ментов.

– Если вылезем из этого стойбища, – Игорь мрачно кивнул на застывшее море стоп-сигналов впереди.

– Ты уж постарайся, – Кирилл подтянул к себе камеру, проверил свободный метраж, удовлетворенно кивнул: на сюжет хватало. Камеру он получил совсем недавно и еще не успел к ней как следует привыкнуть. – А то совсем ничего интересного сегодня.

Сказал – и поморщился. Вот уж действительно не зря та старушка на пожаре обозвала их стервятниками. Чужое горе, боль, кровь, а иногда и смерть для разъездной группы программы «Тревожный вызов» давно стали обыденностью. И чем ужасней авария, чем разрушительней взрыв и сильнее пожар, тем лучше. Обыватель в теплом уютном кресле любит смотреть ужастики, в глубине души радуясь, что всё это случилось не с ним. А значит, поползет вверх рейтинг родного «Тревожного вызова», замороченный и вечно усталый выпускающий редактор Антон сдержанно похвалит именно их группу.

Раньше Кирилла возмущала привычка телевизионщиков тыкать камерой в искаженные болью лица пострадавших, жадно шарить объективом по обгорелым стенам квартир.

А теперь вот привык. И уже сам, не слишком задумываясь о смысле слов, автоматом делит сюжеты на «интересные», «средние» и «отстой» по количеству трупов и искореженных тачек.

– Ну что, рванули? – Кирилл весело кивнул напарнику, щелкнул выключателем спецсигналов. Над головой полыхнули оранжевые блики, упали на асфальт, лизнув немытые борта соседних машин.

Игорь изящно подрезал груженую и неповоротливую «Газель», прорвался в крайний левый ряд и прямо через двойную черту нырнул в темный зев какого-то переулка. Позади возмущенно ревели клаксоны.

– Ух! – сказал Кирилл. – Круто. Смотри только, чтобы по нам не приехали сюжет снимать.

– Сам просил. Или соблюдаем правила и стоим в пробке, или… – Машина подпрыгнула на незаметной выбоине, Игорь выругался и после паузы закончил: – … играем в гонки на выживание.

«Десятка» пролетала узкие московские переулки, ревел двигатель, визжали покрышки, а Кирилл то и дело хватался за ручку над дверью. Камеру он прижимал к груди, как родное дитя.

На место они прибыли первыми. По крайней мере, раньше милиции.

Посреди перекрестка раскорячилась длинная, как атомный крейсер, «вольво» со смятым задним крылом. Метрах в пяти отброшенная сильным ударом «девятка» приткнулась бампером в тротуар, уныло подмигивая единственным уцелевшим поворотником. Весь передок вазовской машины смялся в гармошку, крышка капота нелепо задралась вверх. Водитель, судя по всему, был без сознания – на переднем сиденье скорчилась, навалившись на руль, неподвижная фигура. Около машины суетились двое случайных прохожих, пытаясь отогнуть покореженную дверь. Солидный господин с немалым брюшком у дверей «вольво» скучающе созерцал беспокойную суету вокруг, время от времени бросая в мобильный телефон короткие фразы. У заднего колеса иномарки куталась в тоненькую дубленку блондинка на немыслимых каблуках.

Игорь съехал к обочине, припарковался. Мизансцену на перекрестке осветили оранжевые всполохи. Добровольные помощники и блондинка обернулись, ожидая, наверное, увидеть милицию.

– Смотри, – сказал Кирилл, – толстяк из «вольво» и ухом не ведет. Как думаешь – не считает себя виноватым или на страховых адвокатов надеется?

– А ему что? Сейчас менты приедут, он им на лапу даст, и в протокол всё, как надо запишут. Бедняга из «девятки», еще и должен окажется. По гроб жизни.

– Ладно, пойдем, побеседуем с этим деятелем. Может, чего интересного узнаем.

– Смотри, как бы он камеру не разбил.

– Не боись, прорвемся.

Кирилл вылез из машины, издалека заснял место ДТП, потом, подойдя поближе, дал крупный план повреждений, ткнул объективом почти в стекло «девятки», запечатлев окровавленный затылок водителя. Добровольные помощники как раз смогли отжать дверь. Первый – невысокий бородач профессорского вида – приложил два пальца к шее пострадавшего.

– Пульс есть! Аптечку бы…

Второй обернулся к водителю «вольво», спросил:

– У вас есть аптечка?

Господин, не прерывая разговора, неопределенно пожал плечами.

– Есть, есть, – быстро проговорила блондинка, – должна быть. Юрик, где она?

Она приоткрыла дверь машины и копалась внутри. Кирилл смерил камерой модельной длины ноги, усмехнулся про себя.

– Где же она? Юрик, ну посмотри же сам!

– Оставь, Анжела, – на мгновение снизошел на бренную землю толстяк. – Без нас разберутся.

– Сами найдем, – сказал Кирилл и крикнул: – И игорь! Неси аптечку.

Девушка и прохожий побежали навстречу, оставив Кирилла наедине с водителем «вольво».

– Простите, вас Юрием зовут? – спросил Кирилл и, не дожидаясь ответа, продолжил: – ПраймТВ, программа «Тревожный вызов», ночной эфир. Не хотите сказать пару слов о происшедшем?

– …да, да, знаешь, тут появился парнишка с камерой… говорит, что с телевидения… что? А, какой-то «Тревожный вызов»… да… и что ты посоветуешь? Угу, угу… Да что я, звезда телешоу какая-нибудь?! Может, мне ему интервью дать?! Ты считаешь… Ну, хорошо, хорошо. После перезвоню.

Юрий спрятал трубку в карман, надменно смерил Кирилла взглядом с головы до ног:

– Вот что, мальчик. Я тебе сейчас расскажу, как всё было. Но чтоб в эфир пустили дословно! Ничего не резать! Понял? А то знаю я вас…

«Ага, счаз, – подумал Кирилл. – Разбежался. Ты сейчас будешь полчаса рассказывать, какой ты доблестный почитатель правил дорожного движения, а мы должны на всю эту галиматью время тратить? Да хрен!»

– Это не от меня зависит, решение принимает выпускающий редактор. Но самое главное – ваша точка зрения – останется, обещаю. Да и менты могут на разборе нашу запись попросить, раз уж мы раньше их приехали.

«Соображай, дядя! У тебя есть шанс показания зафиксировать. А то мало ли что…»

– Ну хорошо, – кивнул Юрий, – уговорил. Включай свою технику.

– …Значит, он спокойно себе поворачивал на зеленый свет, а тут – откуда ни возьмись, бац! – «девятка» бьет его в заднее крыло. – Выпускающий редактор программы развернулся в кресле и посмотрел на Кирилла.

– Антон, ты ж сам всё видел! Он минут десять меня грузил. Уже и менты приехали, а этот всё не умолкает.

– Понятно. Кто он – выяснил?

– А то! Юрий Подгорелый, замдиректора финансового холдинга «Росфинтраст».

– Крутой дядя?

– Средней крутизны. Но проблемы может устроить.

– Хм… Ладно, а менты что говорят?

– На камеру сказали, – Кирилл глумливо хмыкнул, – … по предварительной версии в аварии виноват водитель автомашины ВАЗ 2109. Подгорелый им, похоже, прямо на месте заплатил.

– А без камеры?

– Без камеры там и слепому ясно. «Вольвешник» на красный ломанулся, думал проскочить. Ну и…

– Что со вторым водилой?

– Скорая минут через десять приехала, мы еще на месте были. Врач – правильный мужик, перед объективом не стушевался, всё четко сказал. Там дальше есть, ты просто не досмотрел. Сотрясение мозга, переломы грудных позвонков, голени, а возможно, еще и трех или четырех ребер. Я потом в Склиф звонил, выяснял, так у него еще и разрыв селезенки. Не повезло бедняге…

– Да уж… Ладно, материал сдай в монтажку, сейчас можешь отдыхать. – Антон проводил Кирилла взглядом, крикнул вдогон: – Послезавтра утром – твоя смена, не опаздывай.

Кирилл, естественно, опоздал – Катька задержала, попросила с утра помочь привезти из универа какие-то книжки. Доставка затянулась, они едва не поругались, а на работе Кирилл получил выволочку еще и от Антона и, чтобы избежать сурового редакторского гнева, рванул в город. Денек оказался насыщенным. Сначала ДТП на Волоколамке: панелевоз не поделил полосу с «пятеркой». Без жертв, но легковушке теперь – только на металлолом. Убийство во вьетнамском торговом центре, сигнал о бомбе в здании магазина «Перекресток», оказавшийся, как обычно, фикцией, снова ДТП, на этот раз в Перово… Группа металась по Москве, как заведенная, снимая и снимая сюжеты. Правда, сегодня Игорю ни разу не удалось поспеть на место происшествия раньше ментов, поэтому материал вышел не очень. Из-за спин оцепления особо не поснимаешь, а милицейские старлеи и майоры не слишком разговорчивы. Промямлят в объектив десяток слов, а потом пошлют. Хорошо, если к пресс-секретарю, который и сам обычно не блещет ораторскими талантами, бродя по бесконечному кругу скучных протокольных фраз: «…произошел наезд… при проведении оперативно-следственных мероприятий… по предварительной версии причиной произошедшего ДТП явились… сотрудники правоохранительных органов».

Около пяти часов поступил очередной сигнал. На этот раз от пожарных – горела частная сауна на Лосиноостровской.

– Может, не поедем? – спросил Игорь. – Всё равно первыми не успеем. Опять скучный дым за полкилометра снимать, да бравого пожарного чина какого-нибудь, что ни в противогаз, ни в каску рожей не влезает.

– Поедем. Кто его знает, что там за сауна? А вдруг – поджог? Глядишь, разборки какие всплывут, передел территории…

Добирались больше часа. Кирилл уже и надеяться перестал.

– Игорек, прибавь, а? Не то мы к шапочному разбору приедем.

– Стараюсь.

Кирилл опасался зря – когда они прибыли на место, тушить еще не закончили, хотя открытого огня нигде не было видно. Сработанное в древнерусском лубочном стиле здание сауны курилось сизым дымком, на крыше возились несколько пожарных, отдирая почерневшие кровельные листы. Обугленные поленья сруба шелушились чешуйками сгоревшей краски, из сорванной двери валил густой дым вперемешку с паром. Два бойца с длинным брезентовым рукавом методично поливали стены, метр за метром. Пожарные цистерны взяли дымящиеся останки сауны в кольцо, впереди, как Чапаев на лихом коне, замер такой же ярко-красный «уазик» с цифрой тридцать семь на борту.

Плотного сложения офицер – погоны так сразу и не разглядишь за навьюченным дыхательным ранцем – удовлетворенно созерцал работу своих подопечных. На груди у него болтался переговорник рации.

– Ну вот, – сказал Игорь, – я же говорил: бравый пожарный чин. Смотри какой – слуга царю, отец солдатам.

– Не зубоскаль. Мужик свою работу делает. Сейчас мы его про-ин-тер-вьюируем. – Последнее слово Кирилл произнес с расстановкой, с каждым слогом пощелкивая на камере какими-то кнопками.

– Ну-ну…

Увидев прессу, командир слегка поморщился: фу, шакалье племя, не люблю!

Кирилла подобной реакцией запугать было сложно. Тем более что погоны офицера оказались всего лишь майорскими – не бог весть какая шишка. Не часто, небось, в телек попадает. Ну, вот и ему выпал шансик. Вечером всех знакомых обзвонит, заставит ночной эфир смотреть. Как же – меня в телевизоре покажут! Интервью возьмут! И не в идиотском шоу «Спокойно, вас только что выставили полным дураком и сняли на камеру», а во время работы, на фоне дымящейся развалюхи.

Еще и благодарить будет. Слава, даже сиюминутная, – сладкий наркотик.

– Добрый день. ПраймТВ, программа «Тревожный вызов». Товарищ майор, не могли бы вы рассказать, как проходит тушение?

– Возгорание не очень сильное, площадью метров сорок-пятьдесят, пожару присвоен сначала второй, а чуть позже – третий уровень сложности. На тушение прибыли четыре автоцистерны с экипажами. Примерно через пятьдесят минут огонь удалось локализовать.

– Экипажи столкнулись с какими-либо трудностями при ликвидации возгорания?

«Тьфу ты, черт, вот и я этим протокольным языком заговорил!»

Майор сдвинул на затылок каску, оттер пот брезентовой рукавицей, отчего на лбу остались две сажевые полосы. Кирилл немедленно поймал их в объектив – сказка, а не типаж!

– По сообщению сторожа, – пожарный кивнул на понурую фигуру, что притулилась у капота одной из пожарных цистерн, – в момент возгорания внутри здания находились несколько человек. Поэтому бойцам пришлось войти в здание до окончания тушения, чтобы спасти людей. Очень мешало сильное задымление, лишь через двадцать минут после нашего прибытия удалось найти комнату, где находились пострадавшие.

Кирилл навострил уши, как хороший охотничий пес.

– …в комнате находились два человека с небольшими ожогами и признаками отравления угарным газом.

«Ну, майор, рожай, не тяни!»

– …оба доставлены в реанимацию. Один в критическом состоянии, другой в тяжелом.

Сюжет получился неплохой. Майор оказался человеком обстоятельным, знающим свое дело, несколько, правда, недалеким. Кроме того, ему нравилось красоваться перед камерой. Он еще долго распинался перед Кириллом, рассказывал, в чем, по его мнению, причина возгорания:

– …дерево не обработано противопожарным составом, а из-за постоянной смены температур оно коробится, высыхает и может вспыхнуть от одной искры. Скорее всего, виновата неисправная проводка или неосторожное обращение с огнем – там внутри есть камин.

После того как огонь был окончательно потушен, майор даже разрешил войти внутрь, поснимать вспученный пол, обугленные балки, копоть на стенах, расколотый кафель в душевой и черные хлопья сажи на выгнувшихся горбом полках.

– …вот здесь их и нашли. Одного на нижней полке, а второго – в этом углу. Он, похоже, пытался выйти, обжегся и вернулся назад. Именно его в критическом увезли.

– Куда, не знаете?

– Первого в сорок седьмую больницу, а второго – в ожоговый центр Склифа. Фамилия у него… – майор прищелкнул пальцами, – если б не ситуация, я бы сказал, что смешная. Очень подходит – Подгорелый.

Антон выпрямился в кресле:

– Как умер?

– Умер, не приходя в сознание. Майор этот, Ковальчук, сказал же, куда его увезли. Мы даже до Склифа не успели доехать – я прозвонился в справочную, и мне сразу всё сообщили.

– Ты хочешь сказать…

– Угу, – Кирилл отстраненно смотрел в окно. Пальцы беспокойно теребили застежку куртки. – Это именно тот самый, позавчерашний Юрий Подгорелый, замдиректор «Росфинтраста».

– Дикое совпадение! Бог мой!

– Знаешь, я тут подумал, может, сделать общий сюжет? Типа судьба настигла олигарха! Сначала авария, где он вполне мог погибнуть, если б выехал на перекресток секундой позже. Принял бы тогда «девятку» в лоб. Спасся чудом. Но неумолимая судьба, – Кирилл старался говорить весело, ерничал, пытаясь скрыть растерянность, – настигла его. Пожар в частной сауне поставил точку в карьере финансиста.

Антон зачарованно смотрел, как Кирилловы пальцы щелкают застежкой. Открыли – закрыли… щелк-щелк…

– Не стоит. Родственники засудят потом. Да и вообще неизвестно, в какой среде он крутился, может, там бандюки через одного. Приедут, камеру разобьют, машину, да еще и покалечат вдобавок. Нет уж. Доживем до старости спокойно.

Кирилл вздохнул:

– Как скажешь…

– Поработали сегодня хорошо, двигай домой. Записи я сам отнесу.

– Слушай, Антон, можешь мне выходной дать, а? До пятницы?

– Сейчас – нет. Извини, Кирилл, но только в конце месяца, когда Наташа с больничного выйдет. Не могу же я две оставшиеся смены гонять через раз.

Следующую ночную смену Кирилл оттрубил на автопилоте. Если бы не добрая и отзывчивая Катька, хлопотавшая над ним весь вечер, как любящая мать, он бы хандрил раз в пять сильнее.

С чего? Он и сам не знал. Вроде бы за пять месяцев работы уже давно пора привыкнуть к чужой крови, трупам, смерти. Журналист, особенно такой программы, как «Тревожный вызов», что-то вроде патологоанатома – он не лечит и не спасает, он просто констатирует неизбежный факт. Часто последний факт чьей-то жизни.

А тут вдруг стало не по себе. Получил, что называется, наглядное доказательство бренности бытия – совсем недавно человек ходил, разговаривал, строил какие-то планы… А теперь его нет. Совсем нет. Осталась только запись, где он вполне живой и здоровый, вальяжно разговаривает с ним, Кириллом. А ведь так может произойти с кем угодно. В любой момент.

Спасибо Катьке, что не стала по извечной женской привычке допрашивать: «ты чего такой грустный?», «неприятности? расскажи!», а просто, как смогла, постаралась исправить ему настроение. Может, не слишком изобретательно, но всё же. Куда как лучше, чем сидеть весь вечер наедине с невеселыми мыслями.

Ночью Кирилл снова колесил по городу в паре с Игорьком. Привычная круговерть: Пражская, ДТП; Котловка, пожар; Кунцево, попытка самоубийства; Выхино, задержание мошенников и нудная лекция пресс-секретаря местного ОВД: «не стоит доверять первому встречному»; потом Ордынка, снова ДТП…

Как, наверное, чудовищно смотрится со стороны слово «привычная». Как можно привыкнуть к людскому горю, боли, к желанию обогатиться за счет других? Как?

Но ведь можно. И не только привыкнуть, но еще и жалеть, что денек сегодня неурожайный – сюжетов много, но все без жертв. Где-то в глубине души загнанное в подвал человеческое сострадание наоборот требует радоваться: всё обошлось, никто не погиб. Но сострадание – это так… непрофессионально.

Утром Кирилл сдал материал Антону и поехал домой – отсыпаться. Катька вернется из аспирантуры только в восемь, лучше проспать до вечера. Проглотить пару таблеток феназепама – и спать. И ни о чем не думать.

Во сне невыносимо верещала милицейская сирена. Знакомая до последней царапины студийная «десятка» куда-то мчалась, сшибая в кювет белые машины с синей полосой. Но противный звон всё не унимался.

Просыпаться не хотелось. Кирилл приоткрыл глаза и сразу же зажмурился от яркого света – вечер еще не наступил.

«Интересно, сколько времени?»

Сирена из сна вопила где-то совсем близко, над ухом.

Только через полминуты Кирилл понял: на прикроватной тумбочке надрывается телефон.

– Алло?

– Кирилл, спишь? Просыпайся.

– Антон? Господи, в чем дело? Сколько времени?

– На моих – три сорок, но это не важно. Давай просыпайся и срочно дуй сюда.

– Зачем? Что-то случилось?

В трубке воцарилась тишина, только слышно было, как где-то далеко щелкает неведомое телефонное реле. Антон молчал.

– Да не молчи! В чем дело?

– Олег с Лехой привезли сюжет – при тушении пожара погиб майор Станислав Ковальчук.

– Как это произошло?

– Вот, смотри, – Антон воткнул в паз кассету, несколько раз крутанул верньер. На экране замелькали полосы быстрой перемотки.

– Здесь.

В кадре серой громадой возвышался замшелый перрон какой-то товарной станции – видимо, снимали снизу, с путей. Вдаль тянулись чуть тронутые ржавчиной рельсы, молодая весенняя травка весело пробивалась сквозь почерневшие шпалы.

Потом камера развернулась на сто восемьдесят градусов и в объектив попали курящиеся остовы вагонов, покореженные рельсы, полотно, будто бы расплесканное во все стороны взрывом. Недалеко от путей стоял кирпичный пакгауз с цифрой 1959 над широкими въездными воротами. Обращенная к полотну стена зияла выщербленными кирпичами, грязно-бурые кляксы испятнали ее.

– Загорелась цистерна с удобрениями длительного хранения, – сказал Антон. Покрутил верньер еще немного вперед, пока в кадр не попала окровавленная пожарная каска. – В принципе знали, что она может взорваться, но огонь вроде бы локализовали быстро, потушили даже. Майор Ковальчук руководил операцией. Когда пламя погасло – вместе с одним из бойцов расчета решил проверить что и как. Тут-то цистерна и рванула. Майор впереди стоял… в общем, он погиб сразу. Второй в реанимации с баротравмами. Говорят, выживет.

Кирилл с трудом нащупал за спиной стул, сел, бездумно уставился на экран, где чуть подрагивала на паузе каска майора Ковальчука. Казалось, она шевелится. Как живая.

– Вот так, – сказал Антон через пару минут. Просто так, чтобы сказать хоть что-нибудь. Молчание становилось невыносимым.

– И что ты думаешь?

– Не знаю, Кирилл. Ничего я не думаю. Два таких совпадения подряд не бывают.

– А что же тогда?

– Хрен его разберет! Знал бы ты, как надоела мне вся эта мистика!

Слухи по редакции ходили всякие, Кирилл пару раз слышал краем уха про какую-то историю с очевидцем, но подробностей не знал. А сейчас спрашивать не хотелось. И так на душе погано донельзя.

– Делать что будем, а? – спросил он жалобно.

– Значит так, – Антон хлопнул ладонью по столу. – Никаких теорий. Никаких гениальных идей и новых сюжетов. Просто делаешь свою работу, ясно? А я на досуге помозгую, что и как.

Кирилл не спорил: начальству виднее. Теорий у него, конечно, набралось вагон и маленькая тележка, но все они нуждались в проверке.

А через две смены случилось то, чего Кирилл боялся и запрещал себе даже думать об этом. Задержанный преступник, налетчик из реутовской банды, завладел оружием конвойного и попытался бежать из-под стражи. В перестрелке ранены двое милиционеров, преступник убит.

Только список жертв на этом не заканчивался. От пулевого ранения в грудь через шесть часов скончалась в больнице пресс-секретарь ОВД «Выхино». Та самая, что чуть больше недели назад долго и нудно вещала в камеру о недопустимой доверчивости наших граждан.

Собственно, на этом перебор безумных теорий закончился не начавшись. Кирилл теперь точно знал, кто виновник этих странных и страшных совпадений.

Камера.

Один за другим гибли люди, попавшие в объектив именно этой, новой камеры на долгое время. Причем крупным планом, то есть при максимальном увеличении.

Наверное, бесстрастный исследователь еще долгое время ставил опыты. Сколько времени, проведенного перед объективом, смертельно для человека? На каком увеличении фатальный исход становится неотвратимым? Есть ли исключения?

Кирилл даже не думал об этом.

В следующую смену он снимал с максимальной осторожностью, стараясь не задерживать камеру надолго на одной точке, а по дороге в Останкино попытался осторожно изучить ее.

– Что ты копаешься? – спросил Игорь, разглядывая его манипуляции в зеркальце заднего вида.

– Да вот, – не моргнув глазом, сказал Кирилл, – барахлит что-то.

Ничего сверхъестественного, да и просто необычного он не нашел. Разве что неприятный холодок, пробежавший по спине, когда, вертя камеру в руках, он случайно встретился глазами с непроницаемо черной линзой объектива.

«Бр-р р р! Такое ощущение, словно в дуло заглянул!»

Камера, бетакамовская рабочая лошадка, досталась Кириллу от предшественника, мрачноватого неразговорчивого типа, которого все в программе откровенно побаивались. Говорили, что поначалу Глеб – так звали прежнего оператора – показался коллегам разбитным весельчаком. Его непритязательные шутки всегда приходились к месту, густой сочный бас, вкупе с харизматичной бородой закрепили за Глебом славу «своего в доску» – настоящего рубахи-парня. А потом случилась какая-то не очень приятная история во время выезда на серьезное ДТП. Что там было – никто толком не знает, версий миллион, вплоть до откровенно фантастических, но с того дня Глеба как будто подменили. Он появлялся в студии мрачнее тучи, перестал общаться с коллегами, кроме как по делу, легко раздражался, рычал на всех по поводу и без. Постепенно многочисленные ранее друзья, то и дело натыкаясь на приступы глухой злобы, отступились, решив, что в жизни Глеба произошло какое-то несчастье. Не прошло и двух месяцев, как он уволился.

Вечером Кирилл пришел к Антону с отснятым материалом. Встретив на пороге взгляд выпускающего редактора, он покачал головой. Такой вот странный завелся у них ритуал: один молча спросил, нет ли снова необычных совпадений, второй так же молча ответил.

Отчитавшись, Кирилл сказал:

– Камера – барахло, сыплется вся. Сегодня два раза пленка заедала. Да и линзы малость разошлись. Напиши, чтобы выдали другую.

Антон встрепенулся:

– Ты думаешь, это камера?

– Что? – Кирилл изо всех сил старался ничем себя не выдать. – Нет, что ты! Камера и в самом деле барахлит. Вон Игоря спроси. Пока от сюжета до сюжета едем, только и делаю, что с ней вожусь.

– Хорошо, я позвоню, чтобы тебе выдали другую. А эту спишем. Я тебя правильно понял?

– Так точно, командир! – Кирилл повеселел. – Разрешите идти!

– Иди уж. Кате привет.

– Обязательно.

Прошел месяц. Версия Кирилла оправдалась полностью – новая, с иголочки «Сонька» исправно пахала на съемках сюжетов, и ничего необычного за ней замечено не было. Программа «Тревожный вызов» отхватила на телевизионном конкурсе очередную бронзовую цацку, по этому случаю Антон выписал всем экипажам премию. На которую Кирилл с Катькой загудели в любимом подвальном ресторанчике на Спортивной.

– Кир, а Кир, пузо мы набили, может, теперь прогуляемся? – Девушка изящно промокнула губы салфеткой. – А то неохота домой ехать…

– Леди, вам отказать невозможно!

Поднимаясь по Университетскому проспекту, они часто останавливались: Катька изображала игривую кошечку, и ей то и дело хотелось целоваться.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – у тебя очень странные глаза.

– Маленькие, злые и красные? Как у вампира? – усмехнулся Кирилл.

– Нет. Добрые и красивые… Но, если смотреть в них долго, начинает кружиться голова и всё плывет.

Кирилл приосанился.

– А то! Я же опытный ловелас. Попала ты, Катька. Девчонки теряют голову, едва только взглянут на меня.

Они переглянулись и рассмеялись.

Катя легонько щелкнула его по носу.

– Эх ты, казанова! Пойдем лучше в ГЗ, на смотровую площадку, там такой телескоп поставили – всю Москву можно увидеть.

Конечно, так сразу в ГЗ – главное здание МГУ – они не попали. В университетских аллейках много темных углов и переходов, есть где скрыться от посторонних глаз.

Наверное, только часа через два они выбрались на освещенную площадь перед величественным шпилем МГУ. Сейчас здесь было пустынно – не раскатывали мокрый весенний асфальт роллеры и скейтеры, и даже свадебные лимузины куда-то пропали.

Катька потащила Кирилла к главному входу.

– Пойдем скорее!

– Да нас охрана не пустит.

– Пустят, у меня аспирантский пропуск, забыл?

Замороченный бешеным круговоротом студентов охранник, даже не взглянул на Катькину корочку, просто махнул рукой: идите, мол. Лифт, набитый веселящейся толпой, по-черепашьи долго полз вверх, останавливаясь чуть ли не на каждом этаже.

Наконец в окошечке загорелась цифра 32. Катька скомандовала:

– Выходим, – и, не давая ни секунды передышки, побежала по коридору. Кирилл в изумлении крутил головой по сторонам: на тридцать втором этаже он не был еще ни разу.

– Кира-а, давай быстрее, что ты там застрял. Да не смотри по сторонам – там геологический музей, он всё равно сейчас закрыт. Иди лучше сюда.

Смотровая площадка оказалась небольшой – человек на десять. Катька победно указала рукой куда-то вперед.

– Видишь? Совсем недавно поставили, такие же, как внизу, а видно втрое дальше. Здорово, да?

На возвышении у гранитных перил стоял, раскорячив треногу, солидный бинокуляр, в сумерках больше похожий на боевого дроида из голливудских блокбастеров.

– У тебя монетки есть? Доставай.

Кирилл порылся в карманах, нашел целую горсть мелочи.

– Ура! Здорово! Бросай сюда.

Щель жадно заглотила глухо позвякивающие монетки. Катька поцеловала Кирилла и прильнула к окулярам.

– Ух ты!! Кира, тут такое увеличение! Даже номера машин можно разглядеть! Ну-ка, подожди… я хотела тебе кое-что показать…

Она нетерпеливо крутила колесико настройки, слегка поворачивая бинокуляр то вправо, то влево.

– Вот! Смотри! Это новый аквапарк, помнишь, я тебе говорила.

Кирилл посмотрел. Сначала ничего не было видно, кварталы и улицы расплывались темными пятнами, но стоило немного подкрутить резкость, как совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки взметнулся вверх китовый хвост – крыша недавно построенного аквапарка.

Гладиаторы каменных джунглей

(из цикла «Мифы мегаполиса»)

– Эй, ты! – Упитанный здоровяк в пятнистом комбезе потрясал с экрана толстенной пачкой денег. – Неужели ты не хочешь выиграть вот это? – Камера рванулась вниз, под ногами здоровяка покоился внушительных размеров прозрачный чемодан, набитый такими же пачками. – ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ РУБЛЕЙ! Суперприз ждет своего часа! Пока еще никому не удавалось выиграть! Но! Вдруг победителем станешь именно ты!

Под заводной техноритм здоровяка смела с экрана освещенная вспышками взрывов и перекрещивающимися лучами прожекторов эмблема «Гладиаторов»: окровавленный шлем с треснувшим щитком на фоне гигантских труб и полуразваленных фабричных корпусов.

– Останется только один! – Зловещий голос диктора дрожал от напряжения. – Гладиаторы каменных джунглей! Не пропустите в субботу, в девятнадцать тридцать на ПраймТВ.

Алекс щелкнул пультом, убирая звук. Достало. То шоу тинэйджеров в застекленной квартире, то детсадовские разборки бухгалтеров и домохозяек на необитаемом острове, а теперь еще и это. Сколько можно! И обязательно во время игры нужно давить друг друга, выкинуть слабейшего, расчищая путь к заветным бабкам.

Впрочем, Алекс и сам… Да-да, и сам не без греха. Как раз позавчера, собравшись с ребятами попить пивка в давно облюбованном подвальном кабачке на Волхонке, он, стыдно сказать, поддался на слабо, прямо с заставленной пивными кружками стойки позвонил в редакцию «Гладиаторов» и оставил заявку на участие. Девять пар глаз смотрели с одобрением, кто-то отпустил соленую шуточку, а десять глоток (тут уж Алекс своего не упустил) с удвоенной энергией отметили его поступок.

Рассерженным школьным звонком грянул телефон. Недавно сдохла трубка с ее ласковым, домашним пиликаньем, пришлось достать с антресолей этого антикварного монстра сталинских времен. Отнести безвременно погибшую трубку в починку Алекс так и не собрался, покупать новый аппарат не хотелось – деньги таяли с угрожающей скоростью, а до следующей зарплаты еще неизвестно сколько ждать. Так что теперь он каждый раз вздрагивал от набатного звона эбонитового чудовища.

– Але. – процедил Алекс раздраженным голосом человека, оторванного от главнейшего дела всей жизни. Друзья на эту привычку давно уже не обращали внимания, а на других ему было наплевать. Зато большинство незнакомых собеседников тушевались, бормотали нечто просительное, старались быстрее закончить разговор. Некоторые в ужасе сразу же вешали трубку.

В этот раз на том конце провода оказался человек с крепкими нервами.

– Добрый день! Могу я поговорить с Александром Яковлевичем?

– Можете, – буркнул Алекс. – Я слушаю.

– Александр Яковлевич Костецкий? – непроницаемо вежливо осведомился голос.

– Я. В чем дело?

– Вас беспокоят из редакции телешоу «Гладиаторы каменных джунглей». Рады сообщить, что наш компьютер выбрал вашу заявку на участие в шоу. Если вы согласны, редакция приглашает вас на собеседование в пятницу, в двенадцать ноль-ноль. Вас устроит?

– Вполне. Куда подъехать?

– Первая Студия ПраймТВ, пятый подъезд, третий этаж. Комната триста восемь.

– Адрес? – лаконично спросил Алекс.

Голос замялся. Видимо, ему тяжело было представить, что кто-то может не знать, где находится Первая Студия известного на всю страну ПраймТВ.

– У вас есть факс?

– Нет. Зачем он мне?

– А электронная почта?

– На работе.

– Если вы скажете ваш е майл, – телевизионщик, бравируя своим качественным английским, произнес «ии-мэйл», – я вышлю схему проезда.

В этот раз гладиаторы играли всемером.

Только-только из костюмерной, они еще со смехом и шутками осматривали свои комбезы, бессмысленно дергая молнии на многочисленных карманах, вертели в руках громоздкие шлемы.

Режиссер, коротко стриженный тип с тщательно прикрытыми залысинами, скороговоркой назвался: Арт Воронцов. В каждом его слове сквозило убеждение, что уж он-то точно известен каждой дворняге, куда там Чебурашке!

Воронцов немногословно представил друг другу претендентов. Впрочем, претендентами они были до отбора, теперь даже режиссер упорно называл всех семерых гладиаторами.

– Гладиатор под номером три Александр, двадцать пять лет, юрист.

– Гладиатор под номером четыре…

Имя, возраст, профессия… Имя, возраст, профессия… Будто рабы на невольничьем рынке.

Кроме Алекса, еще трое мужчин – строитель Олег, врач Максим и менеджер Сережа. Он так и представился Сережа, молодой задорный паренек лет восемнадцати. Чуть с рыжинкой в волосах, на носу и щеках – веснушки. Остальные были постарше. И Олегу, крепкому с виду бородачу, и высоченному, сутулому Максиму было уже сильно за тридцать.

Девушки Ирина, Катя и Инга, все трое оказались студентками. Инга, самая старшая, с четвертого курса литературного, Катя – будущий химик, Ирина, черноволосая лесная нимфа – Алекс даже заподозрил ее в принадлежности к эльфам и прочим толкинутым, – через несколько лет станет зубным техником.

Пока ассистенты рассаживали будущих участников шоу по гримерским креслам, чтобы должным образом приготовить к первой съемке, режиссер продолжал вещать:

– Ну, правила вы все читали в контрактах, долго распространяться не буду. Вкратце напомню только, что хотя каждое шоу идет в эфире четыре недели, по две передачи – во вторник и субботу, сами съемки продлятся не более двух суток. Начальный отбор проходит так: в первый день, в девять вечера, ночью, в четыре, и во второй день в девять, в двенадцать и в три каждый должен позвонить по телефону, который вам выдадут, и назвать имя самого слабейшего из гладиаторов. Через пять минут мы перезвоним и скажем, за кого отдано больше всего голосов. Не забудьте, что слабейшему назовут имя второго в списке. Так что остерегайтесь союзов с кем бы то ни было, ваш напарник может считать жертвой именно вас. Задача игроков – заманить слабого в любую из ловушек, указанных на карте. Там его замучают ужасные «мутанты»…

Инга хихикнула. Остальные скупо улыбнулись.

– Замучают, еще как замучают, – режиссер сделал зловещее лицо кровожадного киношного монстра. – Это и будет жертва. Пока «мутанты» будут есть несчастного, остальные получат передышку. Тот, кому удастся затащить «жертву» в ловушку, во первых, получит плюс пять минут для финала, если, конечно, доведется в нем участвовать, а во вторых, ценные призы от спонсоров. Понятно? Идем дальше. Если назначенная жертва сможет опередить других игроков и в свою очередь загнать в ловушку номера второго, то она…

– Почему это «она»? – вскинулась Катя.

– Потому что жертва. Слово женского рода. Не перебивайте. Так вот, жертва остается в игре, получает десять минут для финала и все те же ценные призы. Всё пока ясно? Дальше. После шести часов второго дня, когда «мутанты» замучают последнюю «жертву», они начнут охоту на двух оставшихся гладиаторов.

Режиссер развернулся на каблуках, небрежно ткнул пальцем в группку дюжих джинсово камуфляжных парней, развалившихся на стильных, жутко неудобных студийных стульях. Они оживленно переговаривались друг с другом, ни на что не обращая внимания.

– Это и есть наши охотники. Их задача – выследить вас в «каменных джунглях», цель двух оставшихся гладиаторов – скрываться от погони как можно дольше, но не меньше часа чистого времени. Включая все заработанные ранее минуты, конечно. Ну, про это ограничение вы знаете… В шесть часов включается секундомер, динамики начинают транслировать отсчет времени на все «джунгли». Если в течение часа «мутанты» ловят обоих оставшихся гладиаторов – Приз остается в студии. После часа пойманный последним получает Главный Приз. Пять миллионов. Всё просто. Внимательно следите за бонус-временем других гладиаторов. Может статься, что в финале всё решат эти пять-десять минут. Всем всё ясно? Отлично. Тогда прошу в студию. Вас проводят. Сначала будут съемки на фоне декораций, для заставки, потом автобус доставит всех на место. Если у кого появятся вопросы, задавайте сразу. Для этого вокруг вас люди с бейджами «ассистент». Спрашивайте сейчас. Когда приедем в «джунгли», будет уже поздно!

– Можно вопрос? – встрепенулся вдруг Сережа. Голос его звучал несколько смято, потому что гример как раз трудился над его лицом, замазывая веснушки.

– Пожалуйста.

– Почему в первый день почти нет «жертв»? Только одна, да и та – поздно вечером.

– Очень просто. Вам нужно время, чтобы присмотреться друг к другу, определить наиболее опасных соперников, выбрать «слабейших»… – Последнее слово режиссер выделил голосом. – Понимаете меня? Отлично. Тогда через десять минут – съемка в студии, через час автобус. Рекомендую побывать в буфете и наесться впрок. По правилам игры кое-какие продукты вам выдадут, но лучше подстраховаться. Особенно тем из мужчин, кто не умеет готовить, – он коротко хохотнул. – В «каменных джунглях» кормить вас будет некому.

Несколько гладиаторов тут же обступили нескладного коротышку-«ассистента», забросали его вопросами. Он как мог отбивался. Алекс не пошел. Чего тут спрашивать, всё понятно. Краем глаза он приметил, что Ирина тоже осталась на своем месте, невозмутимо взирая на поднявшуюся суматоху.

Автобус остался астматически хрипеть мотором за их спинами; по ТУ сторону, будто отделенный некоей невидимой чертой. Семерка гладиаторов ошеломленно смотрела на «джунгли». Нет, конечно, они успели налюбоваться фотографиями на стенах студии, повертеть в руках выданные по дороге глянцевые проспекты, не говоря уж о том, что прежде десятки раз смотрели шоу по телевизору. Но изображение даже самое красочное, поданное самым профессиональным из операторов, не могло передать весь мрачный завораживающий облик «каменных джунглей».

Ходили слухи, что когда-то, еще в советские времена, здесь начинали строить один из объектов системы «Зонт» – противоракетного щита Москвы. По документам – «объект 300», а рабочие между собой именовали его проще: Комплекс. Потом то ли денег не хватило, то ли изменились времена, и стройку забросили. Пятнадцать лет чудовищное нагромождение бетонных плит, подвалов, противоатомных бункеров и ведущих в никуда лестничных пролетов ветшало от дождей и ветров. Домовитый народ из окрестных деревень тащил в хозяйство всё, что под руку попадется: приглянувшуюся арматурину, десяток кирпичей, торчащие из стен дюбеля и болты. Глядишь, пригодится. В последние годы местный люд приспособил центральный котлован под свалку, а три более или менее достроенных здания облюбовали бомжи, народ неприхотливый: крыша есть, из дыр не дует – больше ничего и не надо.

Так бы и сгинул Комплекс, осколок прежней мощи страны, если бы мимо не проезжал однажды амбициозный Артем Воронов. Пока еще Воронов – псевдоним Арт Воронцов придет к нему не скоро, равно как и режиссерское кресло, а тогда всего лишь скромный телеведущий малозаметной программки «Обратная сторона жизни». Шоу шокирующих сюжетов, пожаров, ДТП и просто новостей «из ряда вон», что сначала, по сугубой своей новизне, имело дикие рейтинги, но потом, с появлением таких же передач на всех каналах, постепенно превратилось во второразрядное. «Обратную сторону» и держать-то на ПраймТВ продолжали исключительно для того, чтобы окончательно не растерять небольшую группку зрителей, падких до подобных зрелищ.

Воронов ехал со съемок сюжета о рухнувшем клубном здании в соседнем поселке. Без жертв не обошлось – где-то под горой бетонного крошева и осколков гипсовых колонн лежал вечно пьяный сторож Митрич. Артем, отбубнив в микрофон положенный материал, мрачно трясся в студийной машине и вдруг увидел…

Комплекс, как таинственный град Китеж, поднимался из низины, затопленный молочной пеленой. Гнилые зубья разрушенных стен прорезали тяжелую туманную шапку, накрывшую Комплекс с головой. Стальные балки перекрытий, проржавевшие местами в труху, изогнулись в причудливом танце. Колоколообразный остов недостроенной Башни связи гигантской чашей венчал ирреальный пейзаж.

Завороженный Артем еще не знал тогда, что идея супершоу, смутно забрезжившая в голове, принесет ему вычурный псевдоним и столь желанную славу.

Сегодня было теплее, чем в тот день, туман не висел над Комплексом непроглядной завесой, но всё равно гладиаторы замерли с открытыми ртами. Всегда странно и неуютно смотреть на опустевшие заводские цеха, безлюдные улицы, крутящиеся вхолостую карусели, эскалаторы без единого пассажира. Творения человека мертвы без него самого, сколь бы самостоятельными они не казались. Недаром голливудские режиссеры катастроф-блокбастеров из фильма в фильм продолжают показывать одни и те же кадры: пустой город с замершими машинами, где лишь ветер волочет по улицам обрывки вчерашних новостей.

Самое большое здание Комплекса, условно названное на карте Фабрикой, – огромный грязно-серый бетонный кирпич. Будто нечеловеческих размеров строитель-гигант с маху небрежно шлепнул в раскисшую землю первый камень нового дома, да так и забыл. Не понравилось. Покосившиеся стены с зияющими кое-где дырами рухнувших шлакоблоков едва держали изъеденную непогодой крышу. Сквозь проплешины виднелись катакомбы перекореженных лестничных пролетов и перекрытий, похожих местами на решето.

– Так, внимание всем!! Через десять минут снимаем сцену раздачи личных карт и рациона! Гладиаторы! Собрались у машины! Давайте, давайте…

Скрипучий глас режиссерского мегафона разогнал таинственность и мрачное очарование Комплекса. Сразу бросились в глаза доселе неприметные вышки с телекамерами, хаотично разбросанные по всей территории. Суетливыми муравьями забегали осветители, зазмеилась по бурому глиняному месиву и некошеным зарослям осоки черная паутина толстенных кабелей. На боевые позиции выдвигались громоздкие телевизионные фургоны.

На карте Алекса ловушек было отмечено десятка полтора – больше всего у Фабрики, две внутри Башни связи, еще по одной – в зарослях у самой границы Комплекса, на темном квадратике с надписью «Бункер 4» и у начала пунктирной линии, вдоль которой значилось: «сточный коллектор». В чужие карты не довелось заглянуть даже краешком глаза.

Режиссер называл имя, гладиатор, блеснув улыбкой в камеру, хватал из рук ассистента карту, кожаный чехол мобильника и небольшой короб с рационом, после чего бегом удалялся из поля зрения объектива. Спектакль, конечно. Так уж сразу никто в «джунгли» не побежал. После съемки этой сцены телевизионщики еще с полчаса инструктировали, натаскивали, призывали почаще мелькать перед камерами. Только потом гладиаторы всем скопом неуверенно потянулись в низину. Так что Арту Воронцову даже пришлось подстегивать своих подопечных:

– Быстрее, гладиаторы! До полудня остается семь минут!

Побежали быстрее. Впереди грузно пыхтел Олег, сзади постоянно чертыхалась Катя. Алекс глянул через плечо – девушка то и дело неуклюже оскальзывалась на мокрой глиняной каше. Одно колено комбеза уже измазано ржавыми потеками. Алекс протянул руку:

– Давай помогу!

Катя отшатнулась от него, как Дон Гуан от статуи Командора. Чуть снова не потеряла равновесия. Так… Похоже, девочка начала вживаться в ситуацию. Сам же Алекс пока не чувствовал ничего, никаких эмоций. Просто шестеро малознакомых случайных попутчиков, кто-то симпатичен, кто-то нет, но соперников ни в одном из них он увидеть так и не смог. Как ни старался.

Ну, кого же считать врагом? Веселого рыжика Сережу? Эльфийскую красавицу Ирину? Настоящего, судя по всему, мужика Олега, на чье плечо в иной ситуации можно было бы опереться без опаски? Не очень приятен всезнайка Максим, что цедит слова с ноткой высокомерия и превосходства. Но не сдавать же за это парня камуфлированным «мутантам»?

«Тьфу, черт, – подумал Алекс, – чушь какая! Сда-авать… Кажется, я начинаю относиться к этому слишком серьезно. Блин, парень, расслабься! Это же игра. Здесь не стреляют».

– Внимание! – Голос Воронцова раскатился по территории Комплекса. – До старта осталось… Девять… восемь… семь…

Спуск кончился. Семерка в недоумении остановилась. Впереди лежало зеленое море буйно разросшейся травы с редкими пожухлыми островками. Местами идиллию природы нарушали беспорядочно сваленные груды шпал, бетонных труб, какого-то железного хлама, что за годы успел врасти в землю и превратиться в бесформенные холмики ржавчины.

– …шесть… пять… четыре…

– Ладно, пойдем, нечего здесь торчать, – вперед пробился Олег, повлек за собой сбившихся в кучу гладиаторов. – Времени до вечера еще много, изучим пока Комплекс.

– …три… два…

Катя и Инга кивнули, бодро зашагали вслед, Катя, проходя мимо, подозрительно покосилась на Алекса. Максим нахмурился, но промолчал. Алекс тоже. Как ни крути, а Олег прав. Пока не начались «жертвоприношения», надо осмотреть комплекс, найти «свои» ловушки, разглядеть камеры, явные и скрытые, которые потом, в финале, точно будут направлять «мутантов» на их след – не зря же никто до сих пор так и не смог взять Большой Приз, пресловутые пять миллионов.

– …один. НОЛЬ!! СТАРТ!! ГЛАДИАТОРЫ КАМЕННЫХ ДЖУНГЛЕЙ – ВПЕРЕ-О ОД!!

Сережа вздрогнул, испуганно оглянулся по сторонам, тоже потрусил вслед за группой Олега. Стоять остались только Алекс, Ирина и Максим. Неожиданно врач-зазнайка плюнул себе под ноги, вполголоса протянул:

– Э э э, нет. Не пойду я туда, где у Олега ловушек больше.

И рысью побежал в другую сторону.

Алекс грустно вздохнул, кивнул Ирине: пошли, мол. Девушка независимо пожала плечами.

Теперь Алекс точно знал, кто будет первой жертвой.

В общем, ожидания почти оправдались. Весь день группа лазила по лабиринтам и катакомбам бетонных стен и ржавых железок. Комплекс приоткрывал свои тайны. И, конечно, все то и дело «отходили в кустики», исчезали на пару минут с оправданием «я что-то потерял вас из вида» и так далее, украдкой осматривали отмеченные на своих картах ловушки. Алекс, по давней отработанной привычке, брал местность «на глаз», от группы далеко не отходил, слушал и спокойно выполнял команды Олега. Кроме Макса так никто и не оспаривал его лидерство. Некоторые, правда, в основном Катя и Ирина, удивленно поглядывали на Алекса, когда тот бездумно подчинялся бородатому строителю. Ирины Алекс особо не опасался, а вот Катя явно что-то заподозрила, разглядела какие-то повадки его прошлого за внешней невозмутимостью. Алекс это заметил, мысленно перевел Катю из разряда «неопасных» в разряд «ушлых», «тертых жизнью». Надо бы поосторожней.

К девяти усталые и измученные гладиаторы решили разжечь костер на краю забетонированного квадрата прямо перед Башней. Здесь должны были приземляться вертолеты, а теперь только ветер мотает из стороны в сторону пыльные шлейфы раскрошившегося бетона. Уложенные шашечками серые и белые плитки пошли трещинами, многих не хватало. Видимо, украшают дорожку к туалету на чьем-то садовом участке.

Сережа по распоряжению Олега наломал хвороста (Алексу командир впрямую еще не приказывал – видимо, приглядывался пока). Застрелял искрами умело зажженный костер. Отблески огня ложились на угрюмые лица, покрытые грязной коркой из пота и пыли. Еще с утра новенькие комбезы теперь были измазаны рыжими и зелеными пятнами, кое-где прорваны; ватная подкладка торчала грязными клочьями.

– Через минуту-две надо назвать первую жертву, – сказал Олег, – давайте разойдемся, чтобы не подслушивать друг друга.

– Ой, – испуганно сказал Сережа, – а кого мы назовем?

– Это уж ты сам решай, – отозвался командир. – Подумай, кто нам больше всего мешает.

– Да чего тут думать! Ясно всё. Скажи – Ма…

– Катя! – Олегу пришлось прикрикнуть. – Пусть сам решает.

Девушка с обидой вздернула подбородок, но промолчала.

Разбрелись по кустам. В точно назначенное время уютный треск костерка и почти неслышные ночные звуки перекрыл рык динамиков:

– ГЛАДИАТОРЫ! МУТАНТЫ ИДУТ ПО ВАШИМ СЛЕДАМ! Вот-вот настигнут! Придется принести им жертву! ИНАЧЕ ПОГИБНУТ ВСЕ!! ИТАК!!! ВЫБИРАЙТЕ!

Алекс шепнул в микрофон давно заготовленное имя. Он был уверен на сто процентов, что через пять минут услышит его же.

Цикады еще не успели отойти от громоподобного гласа Воронцова, как телефон в руке жалобно тренькнул.

«Будто дома. Как мой, старый…» – отстраненно подумал Алекс и нажал клавишу ответа.

– Здесь Костецкий, – по привычке отрапортовал он.

– Жертва – Олег, – отчетливо произнес незнакомый баритон.

Понятно, что большинство выбрало бородатого командира. Слишком инициативен, слишком опасен. Умеет вести себя в экстремальных, как говорят медики и телевизионщики, условиях. Ненужный противник. Каждый из шестерых верно подсчитал свои шансы в финале, доведись ему остаться один на один с Олегом.

Как ни странно, в ловушку командира поймала тихая, бессловесная Инга.

Потом, правда, вспоминая шушуканья у костра, Алекс понял, что девушки, несмотря на предупреждение режиссера, всё же сработались в некий временный союз. Катя подготовила почву: неизвестно уж как вытянула из Олега то имя, что ему назвали телевизионщики. Узнав, что жертвой для командира оказалась Инга, Катя, естественно, закивала головой: да-да, конечно, и мне сказали то же самое.

Интересно, кто указал на нее, учитывая, что Сережа и Олег почти наверняка назвали Максима? А тот – как раз Олега. Катя – вряд ли, она тоже не упустила бы возможность выкинуть столь опасного противника. Зачем ей оставлять неугомонного строителя со склонностью к лидерству? Ирина? Или сама Инга, чтобы покончить со всем раз и навсегда? Черт его знает! Человеческая душа – потемки…

Инга сделала вид, что подвернула ногу в открытом люке сточного коллектора. Девушка расплакалась (да как натурально!). Алекс и сам купился, поспешил на помощь. Поверил и Олег, отстранил рукой этого непонятного юриста – ладно, с ним позже разберемся, выясним, что за фрукт.

Командир вроде как ломанулся помогать, а на самом деле неизвестно, что было у него на уме. Не зря же так подробно разглядывал карту за минуту до этого. Он подхватил девушку под мышки, что-то сказал ей – Алекс не расслышал. Но тут Инга, вывернувшись из цепких рук Олега, толкнула его вперед. Командир не удержался и со сдавленным воплем полетел вниз, в неожиданно разверзшийся под ногами дождевой водозаборник коллектора. Потом донесся всплеск, вопль оборвался. Через секунду снизу понеслись ужасные проклятия. Олег, отфыркиваясь от затхлой, черной жижи, ругал Ингу на чем свет стоит. Она же стояла у ямы с дрожащими руками и неуверенно улыбалась.

– ПРЕКРАСНО!! Первая жертва принесена. ИНГА ПОЛУЧАЕТ ПЯТЬ МИНУТ К ФИНАЛУ И ЧУДЕСНЫЙ НАБОР ДЛЯ БРИТЬЯ ОТ НАШЕГО СПОНСОРА!! Станки «Жилетт» лучший подарок мужчине!! ОЛЕГ БОЛЬШЕ НЕ УЧАСТВУЕТ В БОРЬБЕ ЗА ПРИЗ!! Его хладный труп поедают ужасные «мутанты»! СЛЫШИТЕ!!

Снизу из коллектора донеслись жуткие, леденящие кровь вопли. Голос Олега был неузнаваем, казалось, он орет от неподдельного ужаса, потеряв над собой контроль. Инга испуганно отшатнулась, мертвенно побледнела.

– СЛЫШИТЕ!!! КАК ОН КРИЧИТ!? СКОЛЬКО АРТИСТИЗМА!! ДА ОН НАСТОЯЩИЙ АКТЕР!!

Вопли Олега затихли. Воронцов тоже.

Ирина зачарованно смотрела на огонь, нервно сжимая в руках трубку телефона. Молчал Сережа, мгновенно растерявший свой задор. Молчала Инга, со страхом всматриваясь в непроницаемую темноту коллектора. Катя, тоже не говоря ни слова, подошла к ней, хотела приобнять ее, успокоить, но та вдруг злобно дернула плечом, сбрасывая руку.

– Не трогай меня!

– Инга, ты что?

– Ничего… не знаю… ничего… не трогай меня просто и всё.

– Ладно, ладно. Не буду. Психованная какая-то!

«Так, – Алекс отстраненно слушал их перепалку. – Мы начинаем видеть друг в друге врагов!»

Через час недосчитались Инги, Алекс как-то упустил ее из виду – и вот она пропала. Похоже, девчонка решила действовать одна. Что ж, удачи ей. Понятно теперь, кто будет второй и третьей жертвой. Если, конечно, подозрения Кати не выльются в уверенность.

Теперь их осталось четверо. Костер постепенно гас, чернильная тьма отвоевывала сантиметр за сантиметром, но на это никто не обращал внимания. Или обращали, но, как и Алекс, не хотели высовываться. Бог с ними. Подождем до четырех.

Алекс привалился спиной к обшарпанной стойке Башни связи и сделал вид, что заснул. Профессионалу с головой хватило бы его спокойствия для правильных выводов, но Сережа, Ирина и Катя таковыми явно не были. А сон в подобной ситуации могут принять за что угодно: за глупость, за инфантильность или – не мудрствуя лукаво – просто за усталость.

Сережа что-то сказал девушкам, указав на костер. Ирина согласно кивнула. Парень встал, устало побрел в темноту, долго хрустел там ветками, с проклятиями рвал целые пучки травы. Минут пять прошло, когда он, наконец, вернулся.

Костер снова разгорелся. Лица гладиаторов показались из темноты. Видно было, как Катя пристально вглядывалась теперь уже в Сережу, тот смутился, покраснел, веснушки проступили сквозь наложенный утром грим так, что и в темноте нельзя не увидеть. Ирина же не смотрела ни на кого – всё так же сидела, уткнувшись взглядом в бесконечную пляску огня.

Внезапно проснулся динамик. Гладиаторы даже вздрогнули. В первую секунду техник, видимо, дал слишком большую мощность – над всей территорией разнесся нестерпимый, режущий уши, свист. Ирина обхватила голову руками, остальные болезненно морщились.

– Внимание! Гладиаторы! Пришло время снова задобрить мутантов! Назовите имя следующей жертвы!!

Как по команде все бросились прочь от костра. Будто зайцы, разбегающиеся в разные стороны при виде охотника. Алекс остался сидеть на месте. Он лениво отстегнул от пояса трубку, поднес к губам.

– Максим.

Через две минуты тот же голос повторил это имя. Всё верно. Непредсказуемый противник – кто знает, что он выкинет в финале? А третьей будет Инга или тот, кто получит свои пять минут за Максима. Зачем давать лишний бонус в руки соперников?

В поисках доктора-всезнайки гладиаторы разбрелись в разные стороны. Теперь ни о каких союзах речь уже не шла. Все поняли, что пять минут награды за поимку жертвы в самом конце могут обернуться лишним шансом положить себе в карман пять миллионов. Катя сказала перед выходом:

– Мы же все знаем, что жертва – Максим, правда?

Ей никто не ответил.

Сережа наткнулся на Максима, скорее всего, неслучайно. Симпатичный рыжик только и успел выкрикнуть:

– А а а!! Сюда!! Он здесь!

И больше ничего. Лишь сдавленный, приглушенный расстоянием хрип. Алекс, не разбирая дороги, гигантскими прыжками помчался на крик.

Максим стоял у аварийного люка противоатомного укрытия, вытирая ладони пучком травы. В неверном свете установленных телевизионщиками фосфорных осветителей Алекс приметил, что у него почти оторван один из рукавов комбеза.

– Поздно примчался! – хрипло выдавил Максим. – Я уже этого задохлика оприходовал!

Люк звонко клацнул гидравликой, отрезая бедного Сережу от внешнего мира. Сначала он что есть силы молотил кулаками по стенам – сквозь полуметровую толщину звуки доносились едва слышно. Потом отчаянно закричал, заплакал навзрыд.

– Не-е е е т!!! Не надо!!

Прибежала Ирина, тоже замерла перед дверью. Сережа уже не кричал, просто выл на одной ноте, как сломанный паровой клапан. Вдруг раздался влажный чмокающий звук – и всё затихло.

– ПОЗДРАВЛЯЮ!!! Мутанты приняли вторую жертву!! Ее раздавило прессом!! Но каков наш Максим!! Кто бы мог подумать, а? МАКСИМ-ЖЕРТВА ПОДСТАВИЛ ВМЕСТО СЕБЯ ДРУГОГО ГЛАДИАТОРА!!

– Суки, – неожиданно прошептал Максим, – гады…

– ПО ПРАВИЛАМ МАКСИМ ПОЛУЧАЕТ ДЕСЯТЬ МИНУТ ДЛЯ ФИНАЛА И ПРЕКРАСНУЮ КОЛЛЕКЦИЮ КРЕМОВ ДЛЯ УХОДА ЗА КОЖЕЙ!! От нашего спонсора, компании «Орифлейм»! ПОЗДРАВЛЯЕМ МАКСИМА!!

– Ах вы, суки!! – заорал Максим теперь уже в полный голос. – Скоты!! Вы меня выбрали! Но почему? Этот же рыжий недомерок намного сла… – тут до него, похоже, дошло. – А а, вот в чем дело! Да вы все меня боитесь!! Трусы… трусливые мерзавцы!! Ну, еще посмотрим, кто победит!

Он, не оглядываясь, бросился прочь. Алекс смотрел ему вслед и думал, что выследить доктора будет несложно. К утру он, пожалуй, устанет бегать, задремлет. К девяти надо бы его отыскать. А то поймает кого-нибудь из девчонок – еще лишних десять минут наберет. В том, что Максиму грозит быть жертвой второй раз подряд, Алекс не сомневался ни на секунду.

Около половины девятого Алекс легко выбрался наружу. Девушки еще спали. Или делали вид, что спят. Алекс не стал проверять. Ирина вроде проводила его взглядом. Ладно. Всё равно всем понятно, куда он идет.

Максима он разыскал буквально в сотне метров от их ночного бивуака. Доктор взобрался на шаткое перекрытие второго этажа фабричной пристройки. Может, считал, что так никто не сможет к нему подобраться? Что ж, Максим прав – бесшумно залезть на это ненадежное сооружение абсолютно невозможно. Только зачем? Через десять минут выбор новой жертвы. Мистер Всезнайка слезет сам – нужны же ему, в конце концов, лишние минуты для финала или нет? Алекс притаился в кустах.

И правда, стоило режиссеру прочистить горло на весь Комплекс, как Максим вздрогнул, сел, озираясь.

– ГЛАДИАТОРЫ!! ПРОСНИТЕСЬ! Мутанты ждут новую жертву! ВЫ ГОТОВЫ НАЗВАТЬ ЕЕ?

Алекс второй раз за последние несколько часов назвал в микрофон Максима. Интересно, а кого назвал наш доктор? Ингу или самого Алекса? Претендентку с пятью дополнительными минутами или самого опасного противника?

Телефон пиликнул. Алекс услышал то, что знал и так. Тогда он стал осторожно подкрадываться к пристройке. Там недалеко от нее есть чудесный чан-ловушка с ужасной органической кислотой. Если судить по карте… Бедные мутанты, что им приходится есть.

Вдруг из-за угла с диким воплем выскочила Катя. Максим аж подпрыгнул от неожиданности, пристройка угрожающе закачалась. Алекс чертыхнулся, проклиная взбалмошную бабу. Сейчас всё испортит. Потом доктора придется выслеживать часа два по всему Комплексу.

– Стой, дура!! – завопил сверху Максим. – Новая жертва – это Инга!!

Ага, все-таки Инга.

Катя не собиралась останавливаться. Не снижая скорости, она со всей силой налетела на пристройку.

Обиженно заскрежетало железо, целые тонны цементной и бетонной трухи ухнули вниз, едва не погребли под собой Катю. Девушка успела отскочить и теперь смотрела во все глаза на вызванные разрушения. Она с каким-то мистическим удовлетворением наблюдала, потирая ушибленный локоть, как по-киношному медленно и с оглушающим грохотом складывалась фабричная пристройка. Максим исчез за пыльным столбом в первые же секунды, успев лишь оборванно и как-то совершенно неубедительно вскрикнуть.

– ВЕЛИКОЛЕПНО!! КАТЯ ИСПОЛЬЗОВАЛА СВОЙ ШАНС!! БЕДНЫЙ, БЕДНЫЙ МАКСИМ!! Ну, надо же так неудачно устроиться на ночлег. ТОЧНО! НА ЛОВУШКЕ! ТЕПЕРЬ ЕГО КОСТИ ПОГРЕБЕНЫ ПОД РАЗВАЛИНАМИ!! ЧЕРЕЗ ЧАС ДО НИХ ДОБЕРУТСЯ МУТАНТЫ!! А КАТЯ ПОЛУЧАЕТ ПЯТЬ МИНУТ К ФИНАЛУ и прекрасную многофункциональную овощерезку «Мулинекс» от нашего спонсора – сети магазинов бытовой техники «Геркулес»!!

Гром воронцовского голоса еще не успел затихнуть в ушах, как снова проснулся телефон. Алекс увидел, что и Катя потянулась за трубкой.

– Алекс, покиньте зону фабрики. Возможно, Максиму требуется помощь, не надо, чтобы вы крутились перед камерами…

В двенадцать жертвой оказалась Катя. Оно и понятно, Инга и Ирина избавлялись от опасной соперницы. Алекс с ними был согласен. Но поначалу он считал, что девушки выберут его и как-нибудь попытаются прищучить втроем. Посему он на некоторое время затаился, подозрительно оглядывая любое похожее на укрытие нагромождение шлакоблоков или груды битого кирпича. Полтора часа ничего не происходило и вдруг динамики восторженно взревели:

– БЛЕСТЯЩЕ!! ПРЕКРАСНАЯ СМЕКАЛКА И СООБРАЗИТЕЛЬНОСТЬ ПОЗВОЛИЛИ КАТЕ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ОПАСНОСТИ!! БЕДНАЯ ИНГА!! У МУТАНТОВ НА ОБЕД БУДЕТ ПРЕКРАСНАЯ ДЕВУШКА!! СЛЫШИТЕ, КАК УРЧАТ ОТ ГОЛОДА ИХ НЕНАСЫТНЫЕ ЖЕЛУДКИ!! А КАТЯ СНОВА НА ВЫСОТЕ!! И ПОЛУЧАЕТ… ЕЩЕ ДЕСЯТЬ МИНУТ К ФИНАЛУ!! У КАТИ УЖЕ ЦЕЛЫХ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ!! Это неплохой задел. Ирина, Алекс будьте внимательнее! КРОМЕ ТОГО, КАТЯ ПОЛУЧАЕТ МОЩНЫЙ И СВЕРХКОМПАКТНЫЙ ТРЕНАЖЕР «БОДИ-АРТ»!! ПОЗДРАВЛЯЕМ!!

«Н да, это Кате теперь надо быть оч-чень внимательной».

В три Алекс не раздумывая назвал Катю. Снова во второй раз. Что-то везет в этой игре жертвам. Недолго, правда. Динамик отозвался привычным баритоном:

– Жертва – Катя.

Было ясно как день, что Катя назвала самого Алекса, и это же имя ей повторили с режиссерского пульта. Интересно, кого отправила в расход Ирина? Что ж, будем ловить на живца. Алекс поднялся во весь рост и, насвистывая, пошел по направлению к фабрике, совершенно не скрываясь. Катю он увидел почти сразу. Она, наверное, считала, что прекрасно спряталась, но любой салага из учебки разглядел бы ее в полсекунды. Девушка «незаметно» кралась за ним следом, усердно стараясь не шуметь.

«А если она меня заловит, – снова как-то отстраненно подумал Алекс, – у нее почти полчаса будет. Ирине можно даже и не рыпаться».

Видимо, Ирина думала о том же. Эльфийка оказалась на удивление крепким орешком. Он обнаружил ее минуты через две – примерно в двух сотнях метрах севернее легонько шевельнулись кусты. Потом еще раз, чуть ближе. Алекс понял, что девушка крадется по Катиным следам. Вот и ответ. Он хмыкнул и немного демонстративно развернул карту. На что она рассчитывает? Похоже, у нее отмечено много неизвестных Алексу ловушек.

В этом месте под землю уходил небольшой транспортер. Зияющий люк хищно выглядывал из травы шагах в десяти от Алекса. Странно. Идеальная ловушка, но на его карте никак не отмечена. Не ее ли готовит ему Катя? Алекс беспечно повернулся к кустам спиной, даже нагнулся над ржавыми роликами. Удивительное дело – траки транспортера, тоже проржавевшие, с рассыпающейся резиной, легко скользили по рельсам. Будто смазанные. Да и сами рельсы не выглядели старыми, совсем наоборот.

Сзади подозрительно зашуршали, послышалась какая-то возня.

– Пусти, черт… он же последний, пусти, дрянь.

– Александр!

Голос Ирины! Алекс обернулся. Тяжело дыша, девушки боролись, как две дзюдоистки на первенстве мира. Катя дико вращала глазами, старалась разжать болевой захват. Ого, а эльфийка-то наша совсем не промах!

Алекс помог дотащить упирающуюся Катю до транспортера. Она отчаянно сопротивлялась, но Ирина так до самого конца и не разжала объятий. Они столкнули матерящуюся химичку на транспортер, сразу заурчавший, как оголодавший после зимней спячки медведь. В мгновение ока Катя исчезла под землей, но ее вопль доносился снизу с прежней силой, лишь чуть ослабленный расстоянием:

– А а а а а…

Ирина уставилась в раскрытый люк расширившимися глазами. Крик Кати не прекращался:

– А а а а…

Алекс схватил Ирину за плечи и повлек ее прочь от транспортера. В спину им бился нечеловеческий вопль:

– А а а а …

– КХ – М… – прокашлялись динамики. – КАТЯ ПОТЕРЯЛА СВОИ БОНУСЫ!! ЖАЛЬ, ЧТО МЫ НЕ МОЖЕМ ДАТЬ КАЖДОМУ ИЗ ГЛАДИАТОРОВ ПО ПЯТЬ МИНУТ!! НО ПО ПРАВИЛАМ ЭТОГО НЕ ПОЛОЖЕНО! ПОЭТОМУ КАТЮ ЗАЖИВО ПЕРЕЖЕВЫВАЮТ МУТАНТЫ, А БОНУС К ФИНАЛУ ПОЛУЧАЕТ… ИРИНА!!! ВДОБАВОК НАШИ СПОНСОРЫ ИЗ «АГРО-БАНКА» НАГРАЖДАЮТ ЕЕ… ДИСКОНТ-КАРТОЙ «ГОЛД», которая позволит выполнять все банковские операции в «Агро-Банке» со скидкой в пять процентов!!

Воронцов помолчал с минуту, потом снова взялся терзать их барабанные перепонки:

– ГЛАДИАТОРЫ!! ИРИНА И АЛЕКСАНДР!! ВАС ОСТАЛОСЬ ДВОЕ!! ЧЕРЕЗ ЧАС!! ВСЕГО ЧЕРЕЗ ЧАС ПРОЗВУЧИТ ЗУММЕР!! И!! НАЧНЕТСЯ!! ПОСЛЕДНЯЯ!! ОХОТА!!

Алекс сидел на корточках перед сжавшейся в комок Ириной. Успокоить девушку так и не удалось. Да и у Алекса, честно говоря, зародились некоторые сомнения… Неузнаваемый, будто искаженный болью голос Олега, влажный хруст «вроде бы» пресса, куча бетонного крошева, что погребла под собой Максима, бесконечно долгий крик Кати…

– Я ее убила. На самом деле убила, – шептала Ирина с ей самой непонятной уверенностью.

Алекс пытался гладить ее по голове, наговорил кучу успокаивающих слов, больше даже для себя, чем для нее, натужно смеялся над ее страхами. Бесполезно. Девушка будто впала в транс. Час прошел незаметно.

– ГЛАДИАТОРЫ!! МУТАНТЫ ВЫХОДЯТ НА ТРОПУ!! ДАЮ ОТСЧЕТ!!

Над Комплексом растекся низкий гудок зуммера. Алекс поморщился – ну и частота! Даже зубы заныли. Такой сигнал точно не пропустишь.

– Ирина, пойдем, – он потянул девушку за руку. Она не шелохнулась.

– Что ж, – Алекс грустно усмехнулся, – похоже, я выиграл …

Неожиданно в «штабной» автобус Воронцова ворвался возбужденный ассистент.

– Арт Вадимыч! Арт Вадимыч!

– Что? – Режиссер обернулся на вращающемся стуле. – Что случилось? Кто-то выбрался?

– Да нет! Не это. Костецкий-то! Подумайте только!

– Что Костецкий? Говори же, не тяни!!

Ассистент сунул под нос Арту тоненькую папку с документами. На грифе значилось «Разведрота 2 го батальона сводного полка ОМОН Московской области. Личное дело старшего сержанта Костецкого Александра Яковлевича».

– Черт! Черт, черт, черт… <…>! – выругался режиссер совсем уж непечатно. – Кто мне сказал, что он юрист?!

Воронцов со всей дури вмазал кулаком по пульту. Жалобно звякнул опрокинувшийся стакан с тоником.

– Закрываем шоу?

– Нет, – Арт вдохнул-выдохнул несколько раз, взял себя в руки. – Нет, нельзя. Передайте охотникам – гладиатор-три ДОЛЖЕН проиграть. Расскажите им всё. Ясно?!

– Д да, – заикаясь, пробормотал ассистент и бросился к пульту связи.

Когда вдали в первый раз мелькнули цветастые, как у пэйнтболистов, шлемы, пояса и поножи «мутантов», Алекс только скупо выругался. Ничего другого он позволить себе не мог – собьешь дыхание, а воздушная эльфийка оказалась не такой уж легкой. Он мчался с девушкой на руках по крутой дуге вдоль Комплекса. Час с таким грузом он продержится легко, и если охотники будут бежать по пятам, то пять миллионов можно уже начинать мысленно пересчитывать. А забавные, пожалуй, будут у них лица, когда он выйдет из низины, неся на руках обессилевшую Ирину! Приз по правилам будет, конечно, положен ей, но она поделится, точно поделится…

Зуммер.

– ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ!

Нельзя победить, топча других. Один человек не стоит ничегошеньки. Это Алекс хорошо понял ТАМ, на войне. Когда некому прикрыть тебя – ты мертв. Быстро и надежно.

А если есть, тогда в твою пропотевшую спину то и дело больно тыкается ребристый приклад РПК, зажатого под мышкой у Левки Смолина. Нескончаемый грохот очередей и горячие гильзы под ногами… Вдвоем в одной воронке они продержались два бесконечных часа, а потом подошли ребята из пермского ОМОНа. Левку сразу же увезли в медсанчасть, потом вертолетом в Ханкалу, а Алекса подкинули на КамАЗе молчаливые пермичи. Также молча пожали руки, каждый в отдельности. Только водитель на прощание показал из-за лобового стекла большой палец.

Неужели до сих пор никто этого не понял? Потому и не смогли протянуть заветный час. Каждый сам за себя! Что за идиотский девиз!

Нельзя одному, никак нельзя…

Зуммер.

– ДВАДЦАТЬ МИНУТ!

Алекс вошел в нормальный ритм, хрипло дышал сквозь зубы, но ноги неутомимо несли его вперед.

Справа, за темной ржавой громадой опрокинутой цистерны ему почудилось какое-то движение. Алекс мгновенно присел на колено, так, чтобы трава скрыла его из глаз, осторожно положил на землю Ирину. Та пошевелилась, открыла глаза и недоуменно посмотрела на Алекса:

– Ш ш ш… – Он приложил палец к губам. – У нас гости.

Отвлекая внимание от девушки, Алекс перекатился под основание цистерны, намеренно пошуршал там кустами. Над головой дважды звякнуло. Потом еще. Алекс поднял голову вверх, ожидая увидеть расплывшиеся на ржавчине яркие цветные кляксы. Ничего. Только пара свежих царапин. Звякнуло еще раз. Теперь Алекс мог поклясться, что заметил небольшой сноп искр, который высекла из проржавевшей железяки… пуля?

Он перекатился еще раз, стремительным рывком обогнул цистерну и лицом к лицу столкнулся с одним из охотников. Тот среагировал быстро, черный провал толстенного дула уже смотрел Алексу в живот, но вбитые сотней тренировок навыки сработали быстрее разума. Разноцветная игрушка «мутанта» отлетела в сторону, а сам он, хрипя от боли, осел в жухлую траву. Алекс на всякий случай добавил ему ребром ладони по шее. Охотник, здоровенный откормленный бугай, только что уверенный в себе донельзя, бессильно ткнулся носом в землю. Затих.

Алекс прислушался – никого поблизости. Только Ирина тяжело дышит чуть вдалеке. Отлично. Он нагнулся, поднял пэйнтбольную пукалку. И выругался. Сплюнул. Снова выругался.

Для пэйнтбола эта штука никак не годилась. Потому как не умела стрелять красящими шариками. Не для шариков ее делали конструкторы Грязев и Шипунов, а под унитарный патрон девять-девятнадцать.

Алекс хорошо знал этот пистолет. «Гэшка», ГШ 18, русский «Глок», удобная и безотказная машинка, плод семилетнего труда тульских оружейников.

Зашуршали шаги. Алекс хищно обернулся, палец привычно лег на спусковую скобу. Всего лишь Ирина. Ложная тревога.

– Что это? – недоуменно спросила девушка, указывая на бесформенную кучу камуфлированного тряпья.

– А это, Ирочка, охотник. «Мутант»…

Откуда-то из-под крыши оглушительно заверещал голос режиссера:

– ВЫ ЧТО?! АЛЕКСАНДР, ИРИНА! ЗАБЫЛИ ПРАВИЛА?! НЕЛЬЗЯ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ «МУТАНТАМ», ТОЛЬКО УБЕГАТЬ! И ВМЕСТЕ ВЫИГРАТЬ ВЫ НЕ МОЖЕТЕ! ПРИЗ ДОСТАНЕТСЯ ТОЛЬКО ОДНОМУ! ПОДУМАЙТЕ! ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ РУБЛЕЙ! СЛЕДУЙТЕ ПРАВИЛАМ!

И снова тишина. Лишь в фабричном дворе, изрядно поросшем густой сочной травой, поскрипывали о чем-то своем кузнечики.

Алекс содрал с «Гэшки» идиотские пластиковые нашлепки, имитирующие пэйнтбольное ружье, отвернул глушак, подмигнул Ирине. Девушка несмело улыбнулась в ответ – на оцарапанной щеке проявилась очень милая ямочка. Алекс гикнул, привычно выщелкнул магазин, проверил – вставил на место.

Потом медленно отцепил рацию с уткнувшегося лицом в землю «мутанта». От прикосновения тот даже не шелохнулся.

«Крепко я его», – подумал Алекс.

Из динамика слышались какие-то хрипы, шорохи. Алекс прижал клавишу передачи, отчетливо произнес:

– А имели мы твои правила!

* * *

Голос Алекса звучал в операторской приглушенно – по знаку режиссера техник убрал звук. Арт Воронцов, развязно покачиваясь на стуле, разговаривал по мобильному телефону:

– …да, передача почти готова… угу… конечно, конечно… не-ет, на этот раз у нас есть кое-что интересное. Да, знаю я, что рейтинг падает, знаю! Учитываю… и ваше мнение тоже учитываю! Заверяю вас – всё будет в порядке! Да. Ручаюсь. Хорошо, до свидания.

Воронцов с силой захлопнул трубку:

– Вот козел! Угрожать он мне еще будет!

Ассистент недоуменно взглянул на шефа, осторожно спросил:

– Что-то случилось?

– Лебяшев звонил…

– Директор развлекательных программ?

– Он самый. Мягко намекнул, что если рейтинг «Гладиаторов» и дальше будет падать, он поставит на совете директоров вопрос об исключении программы из эфира. А рейтинг и будет падать, если за семь месяцев никто так и не смог выиграть Главный Приз.

– Люди хотят видеть победителей, – задумчиво пробормотал ассистент.

– Именно. А еще они хотят видеть, что каждый, если постарается, может выиграть пять миллионов. И думать про себя: вот и я тоже смог бы… Сколько у нас до конца?

– Шестнадцать минут. Я охотников попридержал пока… Пусть Костецкий думает, что они пистолета боятся…

– Правильно, а то еще стрелять начнет. У него в стволе сейчас патрон с перекосом, заклинит при первом же выстреле. Но он парень опытный, может смекнуть в чем в дело… И как вы могли пропустить?..

– Извините, Арт Вадимыч, мы даже и подумать не могли… В биографии написано – юрист, консультант по имущественным делам, практику проходил в подразделениях МВД…

– Ладно, так даже лучше… Участник горячих точек, тяжелая память о войне, расшатанная психика – то, что надо. Но в следующий раз постарайтесь так не прокалываться.

Воронцов с силой потер подбородок.

– Так… Значит, минут через двадцать он ворвется сюда и, размахивая пушкой, потребует отдать ему приз? – Режиссер обернулся к технику. – Предупредите охрану и поставьте камеры вон там, там и там.

– Вы хотите это снимать? – удивился ассистент.

– Конечно. Хуже того – я хочу это пустить в эфир. Без резки и без купюр. Всё, что он здесь скажет.

– Но программу после такого точно прикроют!

– Вряд ли. В крайнем случае – слегка изменим правила. Зато на этом парне, – Воронцов кивнул на экран, где по ржавым лабиринтам бывшего автопарка крались Алекс с Ириной, – мы в пять минут въедем на верхушку рейтинга. Передача в прайм-тайм идет, представляешь, как пресса налетит: «Участник телевизионной игры сошел с ума во время съемок!», «Не выдержав психологического давления, игрок поверил в реальность шоу!». А? Даже если последнюю передачу запретят повторять, можно пустить предыдущие в записи, да еще видео… Нет, помяни мое слово, я им такой рейтинг сделаю, мало не покажется!

Ассистент слушал с ошарашенным видом.

– Да, и вот еще что. Скажите подсадному, ну, как его там, рыжий такой… а а, Сережа! Классно орал парень, талант! Я сам чуть не поверил.

Пятая часть

(из цикла «Мифы мегаполиса»)

В «Мануфактуру кумиров» я попал случайно. Взял да и отправил свое резюме, короткое, на полстраницы – было б чего расписывать, в самом деле! Ну, диск еще приложил с парой клубных выступлений. Вот и всё. Честно говоря, на успех я особо не надеялся. Но через две недели – в среду вечером, как сейчас помню, – позвонили из ПраймТВ.

– Вас беспокоят из студии музыкальных программ, шоу «Мануфактура кумиров». Поздравляем, вы прошли первичный отбор. В пятницу, в пятнадцать ноль-ноль начнутся пробы участников. Сможете прибыть?

– Да!! Конечно! Обязательно!

– Прекрасно, ждем. Телецентр на улице Королева знаете? Корпус два с вывеской «ПраймТВ»; вывеска приметная, не пропустите. Первый подъезд, шестой этаж, студия шестьсот двенадцать.

Минуты три я простоял столбом с трубкой в руках, и никак не мог поверить, что это не шутка и не чей-то глупый розыгрыш. Я буду участвовать в разрекламированной на всю страну «Мануфактуре»?! Именно я, Саша Воронихин? Да нет, не может быть!

Но в пятницу, на проходной телецентра меня действительно ждал пропуск, а на дверях студии шестьсот двенадцать я наткнулся на список кандидатов: фамилия Воронихин стояла четвертой.

На пробы пришли двести семьдесят девять человек. К концу дня взмыленные ассистенты режиссера отобрали пятьдесят счастливчиков. Сам он смог вырваться со съемок какого-то политического обозрения только в девять вечера. От нас, измученных и голодных, как раз ненадолго отстали, мы едва устроились, настороженно поглядывая друг на друга. Кто где – на стульях, на угловых кушетках, а некоторые и просто на полу…

И тут вбежал ОН. Неповторимый Малик Быстров.

– А! – вскричал он. – Вот вы где!

Нам рассказывали, что Малик начинал ведущим какого-то очередного ток-шоу из серии «постираем-при-всех-грязное-бельишко» и до сих пор не отвык врываться в студию с радостным криком под аплодисменты массовки.

Ассистенты немедленно подскочили к Быстрову с двух сторон и начали что-то наперебой нашептывать.

– Ясно-ясно, – режиссер барственно отмахнулся и повернулся к нам:

– Слушайте и не перебивайте. Я не буду просить вас работать изо всех сил и выкладываться по полной. Если вы этого не понимаете – вам здесь не место. Мануфактура – это шанс. Для кого-то, может быть, единственный и последний. Ясно?!

Студия согласно загудела.

– Ну, – хитро прищурился он, – кому не ясно, у нас долго не задержится. Никаких поблажек. Никому. Катюша, – он кивнул ассистентке, – несите договора. Читайте внимательно, если что непонятно – спрашивайте. Впрочем, можете не читать. Всё равно никто ничего менять не будет. Хотите участвовать – подпишете, никуда не денетесь.

И началась работа. С утра до вечера, практически без перерывов, даже есть приходилось чуть ли не на ходу. «Низкокалорийная, полезная еда быстрого приготовления» очередного спонсора на вкус напоминала сильно поперченный кусок картона. По условиям договора, пережевывая эту гадость перед камерой, мы были обязаны изображать неземной восторг. Не забывая, естественно, продемонстрировать в объектив этикетку.

Но то были лишь цветочки. Дальше – хуже.

Каждое утро нас ожидали два часа мучений у визажиста, потом спевки, репетиции на камеру, декламация, снова спевки, а вечером – небольшие соревнования, которые транслировались в эфир в реальном времени, прямо в прайм-тайм. Пусть, мол, зрители выбирают себе любимчиков.

Промежуточные голосования «на вылет» проходили два раза в неделю – по вторникам и субботам, зрители слали SMS: тот, кто получал меньше всех, отправлялся домой не солоно хлебавши. Так, по крайней мере, убеждали ведущие. По экрану бежали какие-то цифры, столбики диаграмм догоняли и перегоняли друг друга. Красота!

В первые два раза я еще следил за строчками рейтинга, азартно болел за свою – темно-серую. Но после третьего отсева стало понятно, что зрители имеют к нему весьма косвенное отношение.

– Ха! – сказал мне как-то Марат, рэпер из Пушкина, прямой и резкий. – Ты и вправду думаешь, что прошел в следующий круг потому, что за тебя кто-то там проголосовал? Ха-ха два раза. Поверь мне, Сашка, зрительские эсэмески хороши для первичного рейтинга, но никак не для отсева. Помнишь, на второй день нас три часа пытали психологи?

Да, было такое. Под присмотром трех ухоженных очкариков мы подолгу сидели над какими-то «имиджевыми» тестами. Потом каждого опросили индивидуально, да еще дали полюбоваться картинками на экране компьютера. «Вот так вы можете выглядеть на сцене. Или вот так. И еще так. Что бы вы сами выбрали? Какой вариант вам больше по душе?»

– Вот по их рекомендации и отсеивают тех, кто не подходит под модный сейчас образ звезды. Или тот, что будет модным через полгода. Я уже через это прошел…

Несколько месяцев назад Марату довелось поучаствовать в каком-то музыкальном шоу рангом пониже нашей «Мануфактуры». До финала не дошел, но в той среде поварился изрядно, так что ему можно было верить.

– Откуда же они знают, что войдет в моду через полгода? – спросил я.

Он расхохотался.

– Парень! Им ли не знать! Они же ее и создают!

С каждым голосованием нас становилось всё меньше, зато уплотнялся график показов: теперь в эфире ПраймТВ мы появлялись по несколько раз в день. Да и занятий прибавилось. Известные и не очень артисты и шоумены приходили в «Мануфактуру» давать уроки актерского мастерства. Некоторые действительно хотели помочь, говорили умно и интересно, но кое-кто, казалось, появлялся в реалити-шоу для того, чтобы лишний раз мелькнуть в телевизоре, напомнить зрителям о себе. Старые звезды, чье время ушло, спивающиеся актеры второго плана, «вечные» персонажи сериалов без единого шанса сыграть хотя бы раз в большом кино, они, говорят, даже платили за участие. Слушать их было неинтересно. По большей части они травили байки из актерской жизни и вспоминали свои былые заслуги. Работали на публику. На нас им, по большому счету, было наплевать. Взаимно, впрочем.

Я всё еще держался, уцепившись за первую десятку. В неофициальном рейтинге Александр Воронихин стабильно топтался на восьмом-девятом месте. Сказать по правде, я не знал, радоваться мне или нет. Рейтинг – это, конечно, хорошо, но всё решится в финале, а для него, как я теперь хорошо понимал, важнее всего отнюдь не зрительские симпатии.

За три дня до финала нас расхватали продюсеры.

Как оказалось, для бизнеса не слишком важно – выиграю я или нет, займу первое место или двадцатое. Когда два месяца подряд, четыре раза в неделю, а под конец чуть ли не каждый час, твою рожу транслируют на всю страну, – умело вложившись, можно неплохо подзаработать. Из любого финалиста «Мануфактуры кумиров» получится если не суперстар, то уж как минимум звездочка рангом пожиже, для провинциальных турне.

Меня отозвал в сторону невысокий тип в неброском, но, видимо, дорогущем костюме. Гладко выбритый, стильно и дорого причесанный он производил самое респектабельное впечатление.

Представился Артуром. И сразу взял быка за рога.

– Вы неплохо смотритесь, Саша. – Да, он сразу стал звать меня Сашей. Не Шурой, не Алексом – именно Сашей. – Почему бы вам после «Мануфактуры» не поработать со мной? Контракт стандартный, я буду вашим менеджером. Или, как раньше говорили, – импресарио.

Я честно признался, что пока еще не слишком силен в терминологии.

– Ничего, – ответил он. – Сейчас всё объясню.

И закатил монолог минут на десять: концерты, турне, деньги, слава. Ну, и условия, естественно. Контракты Артур заключает сам, от моего имени, раскрутка и реклама тоже на нем, но не за просто так. Он тоже получает свой процент от всех доходов.

Надо было, конечно, слушать его повнимательнее, но тогда мои мысли переполняла «Мануфактура». О том, что будет ПОСЛЕ, я не задумывался.

– А вдруг я не попаду в финал? Или займу последнее место.

– Если вы, Саша, согласны на мои условия, подобные мелочи вас больше волновать не будут.

Ничего себе мелочи! Кому как, конечно, но за эти «мелочи» я второй месяц цепляюсь всем чем только можно на глазах у всей страны.

– Как это – не будут? Я что, выиграю финал? – спросил я. Внешне спокойно, хотя волновался, как во время первого свидания.

– Это вряд ли, – спокойно ответил Артур. – Да и не нужно. Но второе место я вам обещаю.

Про себя я решил, что меня, похоже, дурачат. Вся «Мануфактура» знала: второе место при любых раскладах получит Алия Сумаханова. Ее папа, «владелец заводов, газет, пароходов» и по совместительству – председатель совета директоров ОАО «Нефтехим», щедро спонсировал наше шоу задолго до его рождения. Неофициально, конечно. У Алии даже кличка была – Королева бензоколонок. Пела она не сказать, чтобы очень, но в ноты попадала, а при таких деньгах ничего другого и не нужно. Однажды кто-то пошутил, что если бы она захотела, скажем, играть в хоккей, ее команда точно вышла бы в плей-офф кубка Стэнли.

Победу в «Мануфактуре» папа покупать не стал – это было бы совсем неприлично, – да Алие она и не требовалась. Второго места во всероссийском конкурсе вполне достаточно для удовлетворения амбиций. Всё равно больше никто и никогда не услышит о певице Сумахановой. Поигралась и хватит, кому интересно всерьез раскручивать такую звездочку? Даже за папины миллионы.

За первое место поборются Влада Огневская (на самом деле ее зовут Машей Вакарчук, но я вам этого не говорил!) и Никита Кругликов. Говорят, от его куцей соломенной косички сходит с ума как минимум половина телезрительниц. Впрочем, говорят также, что никому из воздыхательниц ничего не обломится в силу некоторых особенностей Никитиной ориентации.

Учитывая нефтеносного папу Алии, тот из них, кто проиграет, займет третье место. Так что подиум мне не светил ни при каком раскладе. С другой стороны, места из первой дюжины – на экран, в телевизионную табличку их влезает как раз двенадцать – тоже были давно распроданы, так что если Артур устроит мне хотя бы десятку, я на него молиться буду.

Но вслух я ничего не сказал.

– Не верите, но молчите? – с иронией спросил Артур. – Правильно делаете. Нет ничего более неустойчивого, чем предопределенность.

Перед финалом Алия на денек отправилась в Австрию. Развеяться, отвлечься хотя бы ненадолго от «мануфактурной» круговерти. На папины денежки всё было устроено по высшему разряду – первоклассный курорт, лучшие трассы, шикарный отель. Горные лыжи – модное увлечение для избранных. Ну еще бы: сам президент не брезгует.

Экипировку Алия привезла с собой. Эксклюзивную, многократно проверенную.

Наверное, она очень удивилась, когда лопнуло крепление на патентованных «Россингнолах».

Спасатели на снегокатах добрались до нее только через сорок минут. Правая нога, вывернутая под неестественным углом, уже опухла, а штанина до колена пропиталась кровью.

Врач небольшой альпийской клиники поставил диагноз почти мгновенно: перелом голени. Он таких перевидал сотни, если не тысячи. Привык.

А вот Алия свыкнуться с перспективой двух месяцев с загипсованной ногой никак не могла. Даже, говорят, устроила папе скандал. Но нефтеносный родитель наотрез отказался договариваться о трансляции дочкиного выступления прямо из больничной палаты. Хватит, мол, поисполнял твои прихоти: видишь, к чему это привело?

Пришлось Алие смотреть финал по телевизору.

Суббота, вечер. Самый прайм-тайм. По опросам в этот день нас увидят восемь миллионов человек. Даже в голове не укладывалось.

Открывал выступление Игорек Размысловский. Он честно старался прыгнуть выше головы, спел очень и очень на уровне, но… Следующей на сцену вышла Влада. На ее фоне Игорек сразу же потерялся и выпал из памяти.

Массовка провожала Владу искренними овациями. Компьютер показывал шестикратную разницу в рейтинге, и она продолжала расти.

Гриша Суханов, безголосый, но харизматичный, обошел Игоря, однако пропустил вперед Дениса Богданова. Очень уж лихо зажигал Ден со своим разухабистым рейвом «Простой русский парень».

Я вышел пятым. Не буду говорить, что чувствовал, когда выступал – словами не описать. Просто вложил всё, что было в тот момент на душе. Без фальши и без прикрас. Да и песню выбрал по совету Артура – не как у всех про «любовь-морковь». Вряд ли кто понял ее до конца, но отличалась она разительно.

Когда я вернулся за кулисы, Марат и Никита, не сговариваясь, показали мне большой палец. А компьютер меня и вовсе удивил – впереди шли мы с Владой, намного опередив остальных. От нее я отставал примерно на двести голосов, и ясно было, что разрыв таким и останется.

Инна Лавочкина и сестры Комлевы – Ася и Наташа считались заведомыми аутсайдерами. Не было в них изюминки, да и желания победить тоже не было. Они и сейчас отпели весьма средненько – на тройку с плюсом. Как будто галочку поставили в невидимом реестре.

Отбарабанил свое Марат, прочно утвердившись на четвертом месте и пропустив вперед лишь Лину Бородулину – Лиану. Видимо, ее миниатюрный экзотический наряд и обилие загорелой кожи произвели должное впечатление. Она и не пела почти – так, проговорила несколько куплетов про «южное солнце, песок и настоящую страсть». Зато ноги свои продемонстрировала всем, кому это было интересно. Ну, врать не буду, там было что показать.

Дальше пошли одни девчонки – все семеро. Жребий, поставивший их подряд, основательно подпортил впечатление, потому что, выступая цепочкой, они выглядели совершенно неотличимыми. Как близнецы: похожие костюмы, одинаковые по смыслу песни, жесты – и те одинаковые. Конечно, на рейтинге это сказалось: девушки боролись в основном друг с другом, даже до Марата не дотянулись.

Никита выступал последним.

То, что случилось во время его выступления, СМИ потом просклоняли на все лады. Так вот я вам скажу точно – чушь это всё. Чушь и выдумки малообразованных дилетантов. Никакой фанеры у нас на финале не было. Пели сами. Звукорежиссер давал только музыкальное сопровождение (ой, ладно, никогда не поверю, что кто-то воспринимает всерьез дергающихся статистов с бутафорскими гитарами).

А пел Никита здорово! Не знаю, кто из них лучше – он или Влада, но тогда я думал одно: мне до него далеко.

Жаль, что так получилось.

На середине второго куплета звук внезапно исчез. На полторы-две секунды, не больше. Но все успели услышать одинокий и какой-то беспомощный голос Никиты, который как раз выводил что-то про «эта любовь не на-а авсегда». На втором «а» он услышал сам себя и от неожиданности споткнулся.

Мы поняли: всё.

Песня сломана.

Он тоже понял. На кураже, на сцепленных зубах выступил до конца, воинственно подергивая своей потрясающей косичкой.

Поздно. Никто уже не воспринимал его всерьез. Здесь, за кулисами уже начали перешептываться – песня «Валюша», еще недавно казавшаяся трогательным обращением к любимой девушке, сразу приобрела иную окраску. И все тут же вспомнили слухи о Никитиной ориентации: мол, Валюша – это совсем не обязательно сокращение от Валентины.

На радостях мы с Владой даже обнялись перед камерами. Она-то наверняка втайне надеялась на победу, а вот я о втором месте и думать не смел. Даже после разговора с Артуром. Потому и орал как оглашенный. Влада плакала. Помню, пытался ее успокаивать, хотя и сам чувствовал предательскую влагу в уголках глаз.

Потом, много месяцев спустя, мне несколько раз доводилось выступать с ней на «благотворительных» или юбилейных концертах. Надо признать, что более капризной и наглой стервы мне с тех пор видеть не доводилось. Плюс к тому же клинические проявления звездной болезни.

Но это так, к слову.

Что стало с Никитой, никто толком не знает. Вроде бы поет по гей-клубам. Но редко, потому что пристрастился к какой-то тяжелой химии. Поговаривают и обратное. Будто бы он уехал в Штаты и выступает на Бродвее с сольной программой. Можно поверить: что-что, а петь Никита умел. И что не менее важно – умел вести за собой зал. Если не подводила техника.

А звукорежиссера уволили. По состоянию здоровья. Ходят слухи, что в тот момент у него случился то ли микроинфаркт, то ли сосуд какой лопнул. Потерял сознание на мгновение, уронил голову на пульт, да и задел пару тумблеров.

Не повезло.

Прямо из здания телецентра, Артур повез меня в ресторан – отмечать.

Выпили, поулыбались друг другу через стол, закусили. Поговорили немного. Ясное дело, через несколько минут перешли к самому главному.

– Что вы решили, Саша?

Конечно, я согласился. А вы бы на моем месте долго раздумывали, что ли?

Чокнулись, еще раз выпили, уже как партнеры.

И тут меня кто-то дернул за язык.

– А сколько положено вам? – совершенно искренне и без всякого подвоха спросил я.

Спросил – и осекся. Да какое мне дело? Пусть хоть половину, хоть три четверти забирает. Человек предлагает золотые горы и вершины славы, а я? Вот сейчас пошлет меня куда подальше…

Я стал оправдываться:

– Поймите меня правильно, Артур, я ни в коей мере не собираюсь торговаться…

Он чуть заметно усмехнулся.

– …я знаю свое место и заранее согласен на ваши условия. Мне просто интересно.

– Интересно? – Артур изучающе посмотрел на меня. – Это хорошо. Я буду получать двадцать процентов. Пятую часть.

– Так мало? – изумленно спросил я.

– Достаточно. Пятую часть со всего, понимаете, Саша?

Я кивнул.

– Отлично, – он поднялся, пожал мне руку. – Завтра я приеду к тебе с договором. А пока больше ни с кем не разговаривай. Ясно? Твой продюсер – я. И никто другой.

Я сразу же заметил смену тона и переход на «ты»: всё, мол, тебя купили, ты мой теперь. И неопределенно пожал плечами, но Артур не отпускал мою ладонь. Немигающие серые глаза требовательно буравили в упор.

– Да? Или нет?

От его взгляда почему-то кружилась голова.

– Да, – выдавил я.

– Вот и молодец.

Договор мы подписали утром, в том же ресторане. Памятуя Малика Быстрова, я не слишком вчитывался в текст и хотел не глядя подмахнуть все предложенные Артуром листы. Но он заставил меня изучить каждый пункт, скрупулезно ответил на вопросы. Оказалось, он уже успел организовать мне небольшую рекламу и даже запланировал первую концертную поездку. В Питер и в Нижний.

– Пока еще по клубам, но то ли еще будет!

Когда я всё же подписал, он как будто расслабился, вздохнул удовлетворенно, на губах заиграла улыбка. Аккуратно сложил листки в папку, сцепил руки перед собой и сказал:

– Тебе нужен псевдоним. Что-нибудь короткое, звучное, в два-три слога, чтобы сразу бросалось в глаза с афиш. А потом, когда тебя начнут ставить на радио, ди-джеи не будут по три раза спотыкаться, произнося твою фамилию. Ну, есть идеи? Кем ты видел себя в мечтах? И не говори, что ничего такого не было, всё равно не поверю…

Тут он попал в точку. Еще до первого своего выступления в маленьком клубе, мне грезилась залитая неоновым огнем сцена, фонтаны фейерверков по краям и голос: «А сейчас… ВОРОН! Встречайте!» Я появляюсь во всем черном, и зал взрывается приветственным ревом.

Выходит, я не оригинален. Все мечтают о чем-то подобном. Иначе откуда бы Артур узнал?

– Как насчет Ворона?

– Ворон? – Он пожевал губами. – Гм… Простенько, конечно, но обычно как раз такие штуки и действуют. Хорошо, подумаю, что можно сделать.

Мы уточнили еще несколько деталей предстоящей поездки. Почему-то мне казалось кощунственным говорить о ней так буднично: это же МОЕ первое турне. Можно сказать, дебют. Артур же словно обсуждал какое-то повседневное, давно решенное дело. Даже как пройденный этап, на котором не стоит особенно заострять внимание, лучше смотреть вперед, в будущее.

Но перед уходом он меня удивил. Да, конечно, он удивлял меня каждый раз, как мы с ним разговаривали, но сейчас…

Он убрал бумаги в портфель, закрыл его, щелкнул замками. И посмотрел на меня:

– Значит, уже видел себя на сцене, в ореоле славы и в отблесках неоновой подсветки? И фейерверки видел? Поздравляю. А чтоб всё это случилось на самом деле, нужно долго и упорно пахать. Понял, Саша? Пахать до седьмого пота, до потемнения в глазах, до обморока. А потом встать – и снова браться за работу. И так изо дня в день.

Я кивнул.

– Нет, – он подошел ближе и стоял теперь вплотную ко мне. – Ты еще не понимаешь, пока это для тебя лишь слова. Запомни… Ворон, – Артур едва заметно усмехнулся, – я сделаю из тебя того, о ком ты грезил. За двадцать процентов.

– Конечно… я…

– Сейчас ты согласен на всё. И в первый год будешь настолько мне благодарен, что не захочешь ничего менять. Но потом… Потом ты начнешь задумываться, так ли тебе нужен какой-то там Артур? Кто принес тебе имя, деньги и славу – именно я или твой талант и трудоспособность? И мой тебе совет: вспомни тогда этот разговор. Вспомни и не вздумай утаить от меня хоть что-нибудь. Пятая часть твоей славы и твоего успеха – моя.

Он ушел, а я всё никак не мог прийти в себя.

Откуда он знает? Черт его возьми, откуда?!

Первое турне прошло удачно. Без получасовых оваций, но почти везде нас встречали переполненные клубы.

Домой я вернулся окрыленным. Записал несколько своих песен: давно собирался. Артур одобрил, но высказался в том плане, что пора бы и нормальную программу репетировать.

– То есть?

– Большую программу. Сольник. Как положено – с танцевальной группой, с музыкантами… Песни подберем подходящие. Не вечно же тебе по клубам выступать.

Энергия Артура била через край. Откуда-то появились и музыканты, и четыре очаровательные красотки с ногами от ушей – на подтанцовки. Мы репетировали до упаду. Сначала мои старые песни, потом «один знакомый» композитор уступил нам права на несколько ударных хитов.

– Совсем недорого, – ответил Артур на мой вполне естественный вопрос. – Он сейчас на мели, первая жена из него все жилы вытянула на алименты. Да еще дочка в больницу попала. В общем, деньги нужны, никуда не денешься. Вот и распродает всё за бесценок. Он самые удачные вещи приберег, себе на юбилей оставил. Хотел полтинник так отметить, чтоб всем запомнилось. Не получилось. Видишь, как оно всё бывает.

Потом пошли туры, отдельные концерты, правда, пока еще по Подмосковью, да по соседним областям. Жизнь завертелась так, что иногда я по месяцу не ночевал дома. Провинциальные гостиницы, перестроенные дома отдыха, частные поместья мелькали с калейдоскопической быстротой. Один раз довелось выступать в кают-компании круизного теплохода: алюминиевый король отмечал посреди Средиземного моря полюбовное соглашение с прокуратурой.

Меня стали узнавать на улицах, и это было приятно. После концерта фанаты рвались сквозь оцепление, тянули блокноты для автографов. Журналисты провинциальных желтых листков как бульдоги вцепились в мою личную жизнь. Бешеный ритм концертов, репетиций и туров не оставлял для нее ни единого шанса. Но по совету Артура я не стал разочаровывать бойких репортеров, ограничиваясь туманными намеками. Что, конечно, еще больше раззадорило СМИ. Выдумки громоздились одна на другую, и я иногда просто со смеху покатывался, читая в желтой прессе о своих приключениях. Но юмор ситуации куда-то пропал, когда Артур сказал, что некоторые из «утечек» он организовал самолично.

Я даже не пытался возмущаться – ему виднее.

Но газеты читать расхотелось. Особенно после того, как узнал, что особо ретивого папарацци избили мои поклонники. Бедняга попал в больницу со сломанными ребрами и сотрясением мозга. «Тайны Ворона» пресса взялась муссировать с удвоенной силой. Мол, если бы их не было, стали бы их так охранять?

Бог с ними, пусть сами разбираются.

Как-то раз я спросил, почему мы ни разу не уезжали дальше Нижнего.

– А как же Урал, Сибирь?

– Подожди, рано еще. Спрос на тебя пока не сформировался. Там мода поконсервативнее, вот выпустим диск, покрутим по радио, в чартах засветимся, тогда и время для большого турне придет. Будет тебе и Питер, и Волгоград, и Сибирь с Уралом. И не ДК районные, а настоящие сцены концертных залов.

– Но… Финалисты «Мануфактуры» поехали в тур сразу же после итогового голосования! По всей стране!

Артур посмотрел на меня с усмешкой.

– Ты хочешь выступать как финалист реалити-шоу с кучей таких же, как ты? Поехать в единственный тур, о котором через пару месяцев все забудут и никто и не вспомнит твоей фамилии?

– Ну-у…

– Или все-таки положишься на меня, и тогда спустя каких-нибудь полгода Ворона будет встречать вся Россия? Тебя одного, парень. Купит билеты на тебя и придет смотреть именно на тебя, а не на кучку смазливых мордашек, за которых они когда-то отдали свой голос, потратив десять центов на эсэмеску.

Как всегда, он оказался прав. Через три месяца после выхода первого диска, как раз в те дни, когда моя «Светлая печаль» поползла вверх на музыкальных чартах, позвонили из Екатеринбурга.

Артур всё устроил на славу: три концерта, полные залы, корзины с букетами и ворох записок, что каждую ночь приносила молчаливая охрана. Украшенные сердечками и кошачьими мордочками бумажки предлагали мне вечную любовь, девичье сердце и даже «всю себя».

Через три недели всё повторилось. Только география на этот раз оказалась пообширнее: Омск, Челябинск, Иркутск, Владивосток. В начале осени, аккурат к выходу второго диска, мы отправились на юг. Ростов, Краснодар, Новороссийск, Сочи… Девчонки из танцевальной группы радовались, что получится искупаться в Черном море. Артур тоже потирал руки:

– Удачно вышло, Саш. Влада Огневская должна была ехать, потом только мы. Но у нее какие-то неприятности… – Не дожидаясь моего вопроса, он продолжил: – Ехала с гастролей из Чехии, но на таможне тормознули. Наркотики, говорят.

Странно, насколько я помню, Маша (ой, простите, Влада!) никогда ничем таким не увлекалась. Хотя… Могла и пристраститься. Или доблестные стражи границ хотели втихую заработать, подбросили, надеясь, что новоявленная звездочка не станет раздувать скандал. Но Машина стервозность, наверняка, перевесила голос разума. Действительно, всё сложилось удачно. Для нас. Как тогда на финале. Кто-то пострадал, а мы с Артуром, наоборот, в выигрыше.

Как всегда, если он берется за дело.

– Отпускной сезон еще не кончился, – продолжал он, – отдыхающих много. Билетов продадут больше, можно поторговаться.

Артур никогда не темнил со мной, наоборот: все заключенные договора и контракты привозил мне, брал за ручку и проводил по всему документу, пункт за пунктом, убедительно доказывая, почему выгоден именно этот вариант, а не тот, что предлагали на прошлой неделе.

Постепенно я стал ему доверять, и всё чаще отмахивался от предложения просмотреть ту или иную бумагу.

– Вы гораздо лучше меня всё знаете, Артур. Проверьте сами.

Он кивал, соглашаясь.

Когда ко мне подходили за кулисами и предлагали очередной выгодный контракт, я отсылал всех к Артуру.

– Поговорите с моим продюсером.

Мне неоднократно намекали – неплохо бы сменить менеджера, сулили баснословные прибыли. Я неизменно отказывался. Поначалу казалось, что все это проверки, организованные Артуром, но потом решил: нет, не похоже. Слишком уж много желающих.

Странно, но в итоге я прослыл «ушлым» парнем, которого «так просто не обломать». А учитывая, что все договора Артур подписывал от моего имени, еще и «рвачом». В газетах писали:

«Контракты Ворона всегда заключены таким образом, чтобы принести максимальную выгоду. Неприметные пункты и дополнительные соглашения, которые мало кто читает, ограждают певца от всех неприятностей, перекладывая ответственность на плечи организаторов турне или звукозаписывающих компаний. Что не может не удивлять, поскольку у господина Воронихина нет юридического образования. Остается только позавидовать умению, в сущности, новобранца шоу-бизнеса подбирать себе квалифицированных советников».

Со всех доходов Артур неизменно отщипывал свою пятую часть.

Я не возражал. Мне казалось, что он заслуживает большего.

Первый звоночек прозвенел тремя месяцами спустя. Точнее первый звоночек, на который я обратил внимание. Раньше я ничего не замечал. Или просто делал вид.

Где же это было? По-моему, в Санкт-Петербурге. Меня пригласили на юбилейный концерт: очередному питерскому району исполнялось триста лет.

Выступили на пять. Было всё как я мечтал когда-то: радостный, с придыханием голос «Встречайте – ВОРОН!», неоновый контур сцены, фейерверки, обзорный экран за спиной.

А за кулисами я столкнулся с увядающей Юлианой. Ее популярность потихоньку сходила на нет, а ведь раньше задорные песни грудастой пэтэушницы в рваной тельняшке собирали целые стадионы. Когда-то она приходила к нам на «Мануфактуру», рассказывала о своем пути «в искусство». Я обрадовался: приятно узнать, что мы, оказывается, вместе выступаем.

Зря радовался.

– Подонок, – процедила она сквозь зубы, увидев меня.

Я опешил.

– Прости, что..?

– Подлец и ублюдок! – Потом она добавила нечто совсем уж непечатное и даже размахнулась влепить мне по роже. Слава богу, кто-то из охраны успел перехватить ее руку.

Юлиану увели. Ко мне подскочил ее менеджер, испуганно заглянул в глаза:

– Александр, пожалуйста, не обижайтесь… Она немного не в себе. Вы же знаете, что для нее значил этот контракт!

Я не знал, но спросить не решился. А вечером Артур мне всё объяснил:

– Этот юбилейный концерт был ее последним шансом. Сам знаешь, его РТР показывает, на всю страну. Опять же питерское мероприятие, на периферии к ним сейчас относятся с трепетом. Приметили бы ее, позвали к себе, глядишь, и пристроилась придворной дивой у какого-нибудь сибирского губернатора. Но… не удалось.

– Почему?

Артур презрительно сжал губы.

– Потому, – сказал он жестко. – На ее место я предложил тебя. Так получилось, что мое предложение приняли.

У меня в голове что-то щелкнуло. «Так получилось», да? И я спросил:

– Просто так взяли и приняли? Хотя она, в отличие от меня, родом из Питера?

– Не просто так. В мэрии Юлианой очень недовольны. Поверь мне, тому есть причины.

Больше я из него ничего вытянуть не смог. Но позже, расспросив знакомых журналистов, выяснил кое-какие подробности. Пару недель назад разом в нескольких газетах появилась информация, что Юлиана в свое время поддержала на выборах не ту сторону. За прошедшие годы об этом давно забыли, а тут вдруг – раз и всплыло! Аккурат к юбилею. Кое-кто считал виноватым меня. Прямо никто ничего не говорил, но я уже научился читать между строк.

В ответ на мои подозрения Артур только улыбнулся:

– Такое случается не в первый раз. Вспомни Алию и Никиту на финале «Мануфактуры», песни популярного композитора за бесценок, проблемы с таможней у Влады Огневской… Просто тебе везет, Саша. А я, в отличие от многих, умею пользоваться ситуацией.

«А иногда и создавать», – подумал я.

– Ты считаешь, это я всё подстроил? – продолжил он, в который уже раз угадав мои мысли. – Не стоит подозревать то, чего нет. За тебя всё придумают журналюги.

Совсем некстати мне вспомнился папарацци, избитый «поклонниками». Полно, да были ли они на самом деле?

– Не переживай. Хорошо? – Артур смотрел прямо в глаза, и у меня снова, как когда-то, закружилась голова.

И я решился на небольшую проверку.

Держал глаза и уши открытыми, полистал некоторые наши контракты, поспрашивал околомузыкальный народ…

Короче, нашел я. Не доказательства и даже не намеки. Так, совпадения. Вроде как со сломанной ногой Алии. Вот, скажем – директор звукозаписывающей студии въезжает на своей «Субару» в трейлер. Ложится в больницу. А через день его заместитель подписывает с Артуром контракт на запись моего диска.

Совпадение?

В сериале, куда меня пригласили «посветить рожей» по меткому выражению режиссера, как оказалось, должен был сниматься отнюдь не я. Но известный шоумен, заявленный на эту роль, неожиданно отказался. Его дочь, студентка Плехановки, уехала на практику в Карелию и подцепила там какую-то местную гадость. Понятно, отец плюнул на всё и сорвался спасать ребенка.

Тоже совпадение?

Много их набралось. Люди, которые мешали моему продвижению – пусть даже неосознанно, – неожиданно получали проблемы с законом, попадали в больницы, оказывались в тяжелом финансовом положении, так что контракт с Вороном становился единственным выходом из ситуации. У них что-то случалось с родственниками. На пробах моих прямых конкурентов терялись или стирались записи, подводила техника, голос, нервы…

Сплошные совпадения, да?

И вот что самое интересное: Артур действительно НЕ МОГ быть в этом виноват. По крайней мере, в половине случаев – точно. В тот момент был рядом со мной, на гастролях, в другом городе, за много километров от места происшествия. Нет, конечно, можно предположить, что он нанимал специальных людей, но… Не слишком ли? Разветвленная шпионская сеть для раскрутки одного Ворона? Бросьте, я столько не стою.

Ну а если кроме денег есть у него еще какой-то интерес?..

Заклинило у меня что-то. Как стоял, так и сел. Чувствую только, как холодный пот по спине стекает.

А что я о нем вообще знаю?

В общем, будете смеяться, но я задумал проверить Артура на потусторонность. Чушь собачья, да, понимаю, но… Не бывает столько совпадений. Не бывает.

И пусть кто-нибудь попробует убедить меня в обратном.

Поставил зеркало, сходил в церковь и освятил бутылочку «Вивиан» с водой шотландских озер. Сунул в бар, остальную содовую сгреб в мусоропровод. Артур виски любит…

Вот и посмотрим.

Мы как раз отмечали новый контракт с Интерконцертом. У меня на квартире – подальше от греха, а то журналисты совсем распоясались. Застанут в кабаке, завтра же во всей прессе просмакуют подробности.

«Ворон уходит в запой!» Фу, гадость!

Не помню уж увидел ли я в зеркале что-нибудь этакое. Пьян был до изумления. Но, думаю, что если б увидел, – мгновенно протрезвел. По крайней мере, запомнил бы.

А виски Артур выпил. Но без содовой. Я потом только сообразил, что он всегда пьет неразбавленное.

Так я ничего и не узнал. А на следующий день Артур, хитро сощурившись, спросил:

– Проверяешь, Саш? Ну-ну. Только не увлекайся. У меня свое дело, у тебя – свое. Вот им и займись.

Улыбка совсем не шла ни к его тону, ни к его лицу – удивленному, окаменевшему, злобному. Такое обычно бывает у собачника, который вдруг обнаружил, что вышколенный породистый любимец неожиданно вышел из-под контроля. Фу! Сидеть! На место! И не высовывайся.

И я испугался. Да и не понял, какую проверку имел в виду Артур – с контрактами или со святой водой?

Не рыпайся, короче, Саша. На место!

А потом мне стало не до того. Я познакомился с Настей.

На гастролях она пришла ко мне за кулисы. Как-то ухитрилась пробиться сквозь охрану. Впрочем, такие всегда пробиваются. Сунут в руку свернутую пятисотенную – и вперед. А может, в оцеплении стоял кто-то из знакомых – город-то маленький, все друг друга знают.

Не скажу, чтобы она была такой уж ослепительной красавицей. Милое лицо, зеленые глаза, вздернутый носик…

Только я как увидел ее – сразу всё понял. Не может быть, чтобы такие встречи были случайными. Нет, не может. Где-то там, наверху всё давно записано, всё распланировано.

Вымотался я на концерте, устал, еле дышу. Красота у меня сейчас, наверное, неописуемая: потный весь, челка моя знаменитая сбилась, язык на плече.

Она постучалась – я думал цветы притащили, сказал «да», а вошла Настя. Несмело так вошла, дрожит вся. Посмотрела на меня испуганно и спросила:

– Вы… Саша?

Я с трудом улыбнулся.

– Саша, Саша, а ты кто, зеленоглазая фея?

Она зарделась, опустила взгляд.

– Настя.

Мы немного поболтали, я пожаловался, что устал, что ни минуты покоя, что третий день в их городе, а не успел на него даже краешком глаза поглядеть.

Тут она и предложила:

– Хочешь, я покажу? Тут пожарный выход есть, я знаю, могу тебя там провести, никто и не увидит.

И я согласился. Попросил только подождать минут десять, пока в порядок себя приведу. Сполоснулся под душем, вихор свой под бейсболку спрятал, жилетку кожаную натянул – кто в таком виде Ворона узнает? Еще очки темные нацепил. Ну его на фиг – мне-то давно уже по барабану, а девчонке каково будет завтра во всех газетах прочитать, что она с Вороном переспала?

– Я готов.

Сначала мы забрели в какой-то ресторан.

Меня мигом признали, полезли за столик, пьяно обнимали: «старик, ну ты… это… здорово дал сегодня», нетрезвые красотки с ярко-малиновыми губами шептали на ухо что-то интимное. Со всех сторон протягивали блокноты, пивные подставки, мятые купюры, салфетки, скомканные, в расплывающихся пятнах жира:

– Автограф!

– Подпишите мне, пожалуйста!

Настя потянула за рукав.

– Пойдем отсюда.

В общем шуме я едва расслышал ее слова. Душная, липкая атмосфера вокруг давила с невероятной силой. Голова потяжелела, в глазах поплыли темные круги.

Полегчало мне, только когда мы вышли на улицу. Разом.

– Ф фух… Как хорошо! Спасибо, что вытащила меня оттуда.

– Ты не против, что мы ушли?

Нет, я, конечно, толстокожий и бестактный, но иногда понимаю, что и как сказать.

– Нет. В ресторане нам бы не дали побыть вдвоем.

Настя радостно улыбнулась, но все-таки заботливо спросила:

– Саш, ты после концерта… Устал, наверное.

– Не то слово, как устал. От людей, в основном. Ты не представляешь, как хочется сейчас побыть… – как ни странно, мне хватило такта не сказать «одному», – вне толпы.

– А я – не толпа?

– Нет, ты – мой проводник, гид и просто красивая девушка. Неужели ты считаешь, что я променяю твое общество на душную гостиницу!

Нехитрый комплимент, согласен, но Настя просто расцвела.

– Куда пойдем?

– Твой город, – заметил я, по-джентльменски выставив локоть. – Веди, Сусанин.

Теплая, крепкая ладошка легла мне на руку.

– Тогда – вперед.

Вы, наверное, не поверите, но в ту ночь между нами ничего не было. Мы до утра гуляли по старым улочкам, сидели на парапете древней гранитной набережной, целовались, как подростки, болтали о всякой ерунде.

Мне было хорошо с ней. Так хорошо, как никогда и ни с кем.

А когда прощались, она не просила расписаться на футболке или на афише. Не просила подарить фотографию. Наверное, потому, что ей был нужен Саша, а не Ворон.

Она всхлипывала, уткнувшись мне в плечо.

– Ты… ты еще приедешь к нам? Хотя бы ненадолго?

– К вам не уверен, Настюш, а вот к тебе – обязательно. Не знаю только, когда смогу вырваться… у меня сейчас график очень плотный.

– Правда? – В ее глазах на секунду вспыхнула радость и тут же погасла. Я читал ее мысли, как в открытой книге: ну, конечно, столичная звезда, кумир, что ему какая-то провинциальная девчонка! Завтра уже, небось, и думать забудет.

У меня было решение. Эгоистичное, конечно, но тогда оно казалось правильным.

– Хочешь, приезжай ко мне!

Она встрепенулась:

– А можно?

– Конечно!

Настя замялась, явно стесняясь что-то мне сказать.

– В чем дело, Настюш?

Внезапно меня осенило. Как бы только спросить поделикатнее. Обидится еще.

– У тебя на билет не хватает, да?

– Нет-нет! – Она взяла меня за руку. – Я найду. Обязательно. Только ты правду скажи: я тебе не помешаю?

– Что ты! Наоборот! Ты мне очень нужна! – Не замечая широко открытых счастливых глаз, я продолжил: – Я и выступать-то нормально не смогу! Буду думать только о тебе.

Звякнул мобильник.

– Саша, ты где? – недовольно спросил Артур. – Машина через двадцать минут будет, нам ехать надо.

– Сейчас, – ответил я, – скоро уже.

– Пора? – Настя поднялась на цыпочки и внезапно оказалась одного роста со мной.

– Да. Так ты приедешь?

Она улыбнулась, сразу став красивее в немыслимое количество раз, и поцеловала меня в губы. Уезжать мне сразу же расхотелось. В поцелуе было всё: и горечь разлуки, и надежда, и обещание.

– Обязательно.

И она приехала. Через неделю, подгадав под выходные, когда у меня не было ни репетиций, ни концертов. Два дня я водил ее по Москве, по Воробьевым горам и Поклонке, а потом мы сидели в «Седьмом небе» – ресторан в телебашне поразил ее до глубины души.

Настя остановилась у какой-то дальней родственницы, но вечером в воскресенье мы поехали ко мне. Не сговариваясь. Просто оба решили, что так будет правильно. Шампанское и всякую прочую красоту купили по дороге. Там же, в супермаркете я заказал курьерскую доставку цветов. На утро. Пусть Настя порадуется.

Я не буду описывать пресловутую ночь любви. Мы просто наслаждались друг другом. Наверное, и я, и Настя сбились со счета. Когда я очнулся, она лежала, разметавшись среди скомканных простыней.

– Хочешь шампанского, котенок?

– Да, – прошептала она. – Пожалуйста.

Я ушел за бутылкой, а когда вернулся – не поверил своим глазам: у кровати раздевался Артур!

На меня напал столбняк, и я просто молча стоял и смотрел, как он развязывал галстук, как снял рубашку, как навалился на нее сверху, как начал ритмично двигаться…

Наконец Артур слез, отдуваясь. Неверными руками натянул брюки, долго возился с ширинкой, что-то напевая себе под нос. Настя лежала неподвижно, широко раскрытые глаза бездумно смотрели в потолок.

Артур посмотрел на меня, взял за руку и вытащил а коридор.

– Всё по-честному, – сказал он. – Я лишь пришел за своей долей.

Мне нестерпимо захотелось его ударить. Врезать со всей силы, стереть наглую ухмылку. Я даже сжал кулаки.

Он потрепал меня по плечу, прошел мимо и, обернувшись на пороге, сказал:

– Если помнишь, по контракту мне положены двадцать процентов. Так что побереги силы… – он кивнул на дверь спальни, – и в этом смысле тоже. Завтра у тебя выступление.

– Но почему… – тупо пробормотал я, – почему она…

– Почему она не выцарапала мне глаза? – Артур усмехнулся. – Мальчик, ты еще не понял. Я имею право на всё, что принес тебе Ворон. На всё, понимаешь? И если эта девочка любит тебя так сильно, как думает, то совсем немного, на пятую часть, она любит и меня. Ясно, Саша?

Он подмигнул:

– У тебя с ней любовь, а у меня – так, малая часть, легкая необременительная связь. Неужели ты думаешь, что она пришла за кулисы к тебе одному? И в Москву приехала – только к тебе? Пора поумнеть, Саша.

И ушел.

Букет пришлось выкинуть – какие уж теперь цветы. Шампанское я выпил сам, прямо из горла, наплевав на предупреждение Артура. Разом две бутылки. И, естественно, проснулся наутро с гудящей головой.

Впрочем, концерт всё равно прошел на ура. Фанера не подкачала, мне оставалось только разевать рот и кланяться. Что я и делал.

А Настю я больше никогда не видел. Она ушла ночью, пока я, запершись в ванной, глушил выдохшейся шампанью свое самолюбие и свою совесть.

Обыденная круговерть захватила меня снова, не оставляя ни минуты свободного времени, чтобы подумать обо всем. Артур вел себя так, словно ничего не случилось, словно в его поступке было нечто само собой разумеющееся.

Прошло почти два месяца. Однажды, вернувшись с репетиции, я обнаружил в почтовом ящике сложенную вчетверо газету. Региональную, трехдневной давности. Мое внимание привлекла заметка на последней странице в рубрике «Происшествия», обведенная жирным черным фломастером.

«Вчера вечером, около 23 часов, у дома номер 8 по проспекту Градостроителей найден труп девушки. Жители дома опознали погибшую как свою соседку, Настю Светличную, 18 лет. По заключению судмедэксперта девушка покончила с собой, выбросившись из окна девятого этажа. Также врач сообщил нашему корреспонденту, что Настя была на втором месяце беременности. Родители погибшей доставлены в больницу в шоковом состоянии».

Вот так, Настюш. Как я ни старался, а ты все-таки попала в местную прессу. Правда, без Ворона.

Нашарив в баре первую попавшуюся бутылку, я выпил залпом едва ли не четверть.

Ни вкуса, ни запаха не почувствовал. И в голове не зашумело.

Газета всё еще лежала на столе. Заголовок лез в глаза, стоило мне хоть на секунду повернуться в ее сторону.

«Погибшая девушка была беременна».

Была…

А этот гад сегодня мне улыбался! Рекламным контрактом с «Сотелкомом» размахивал!

Подонок!

«…беременной…»

От кого?

У меня был пистолет – чешский «Че-зет», купил как-то по случаю. Не знаю зачем. Может, из вечного мужского петушизма хотелось почувствовать себя крутым с огнестрельной железкой в руках, может, не слишком надеялся на охрану. А то и без причины – просто так. Чтоб было.

Вот и пригодился. Ведь я знаю, где Артур сейчас.

Ствол лежал в сейфе, пока я возился с замками, снова захотелось выпить.

На сей раз для храбрости.

Так я и пришел на кухню: в одной руке пистолет, в другой – початая бутылка коньяка.

Плюхнулся на стул, положил оружие перед собой. Хлебнул из бутылки, собираясь с мыслями.

Прости меня, Настюш. Тогда у меня не хватило смелости, но сегодня я заставлю его попросить у тебя прощения. Перед тем, как…

Коньяк кончился. Хорошо в холодильнике еще оставалось шампанское – подарок от кого-то из поклонников. Утром принес курьер.

Где-то в полночь я отключился.

Ни коньяк, ни шампунь так и не прибавили мне смелости.

А утром вместе с похмельем, больной головой и адреналиновой тоской пришла депрессия.

«Кому ты нужен сам по себе, трус и жалкий неудачник! Теперь ты навсегда – Ворон. Не Саша, Сашок, Александр или Шура, только Ворон. В тебе видят только его. Поклонники, журналисты, коммерсанты от шоу-бизнеса… и женщины в том числе».

«Пятую часть со всего, понимаете, Саша», – сказал тогда Артур.

Боюсь, я только сейчас начал догадываться, что он имел в виду.

Двадцать процентов от любой прибыли с образа Ворона принадлежат Артуру. Деньги за выступления, записи, показ клипов, доля с рекламных контрактов. Всё!

И в том числе – почет, обожание, любовь. В нашем мире они – тоже прибыль.

Самый близкий мне человек, любимая женщина теперь всегда будет моей только на четыре пятых.

Лучший друг одновременно станет и приятелем Артура.

Мои сын или дочь на двадцать процентов будут не моими.

Даже жизнь принадлежит мне только на ноль восемь целых.

Жизнь… Стоп!

Я замер.

Жизнь – да. А смерть?

Нетвердой рукой я нащупал пистолет. Снял с предохранителя.

По нашему договору выходит, что пятая часть от могильного холода и великого ничто достанутся Артуру. Кем бы он ни был.

Забавно, кстати. Как это выглядит – быть мертвым частично? Отнимется нога? Парализует левую половину лица?

Жаль, мне не доведется увидеть. Но всё равно забавно.

Я даже улыбнулся.

Но, заглянув в холодный зрачок пистолета, я понял, что мне значительно интересней другое.

На что похожи оставшиеся на мою долю двадцать процентов от жизни?

Как вы думаете?

Вот и я не знаю…

Но попробовать интересно.

Четыре страницы из черной тетради

Лейтенант внимательно изучил документы, пропуск, буркнул:

– Сейчас.

Лениво взял с пульта трубку. Доложил:

– Дежурный. Тут адвокат пришел. К задержанному Ивлеву…

Дальнейшего разговора Влад не слышал – лейтенант развернулся в кресле, широкая спина в пропотевшем милицейском кителе скрыла все звуки.

В следственном изоляторе жарко и душно. Прикрученный к стойке китайский вентилятор лениво ворочает лопастями, гоняя по коридору раскаленный воздух.

– Проходите, – процедил лейтенант сквозь зубы. – Второй этаж, комната двести шесть.

Следователь поначалу вел себя сухо и официально, но расстегнутый на две пуговицы ворот рубашки и темные пятна под мышками не слишком шли к суровому тону. Постепенно он расслабился, а узнав, что они с Владом заканчивали одну и ту же академию, даже проникся к адвокату сочувствием:

– Вот ведь как бывает, а? В каком году ты академию-то закончил? Во во, на два года позже меня, только я уже старший следователь, а ты за босса своего бумажки носишь. Знаю я такие расклады! Вашему бюро предложили защищать этого гнидника Ивлева, зеленых пообещали отсыпать. Начальство заинтересовалось…

– Аркадий Наумович сказал…

– Наумыч твой… – Следователь понимающе хохотнул. – Сын юриста, да? Ха. Прежде чем всерьез браться за дело, решил тебя вперед послать, чтоб посмотрел – можно ли из него чего-нибудь извлечь: по ТВ раскрутить, если дело громкое, или же, если защиту легко будет построить, еще кусочек славы себе отхватить. Ну, как всегда у вас, по обычной схеме – справедливость, милицейский произвол, правовое государство! Только гиблое это дело, Слава, гиблое…

Влад поморщился: с самого детства терпеть не мог, когда называли Славой, – слишком уж похоже на какой-нибудь лозунг.

– Ладно, – следователь поднялся, отпер сейф, достал тоненькую пластиковую папку. На корешке мелькнула белая наклейка с номером дела. – Чего я тебе мораль читать буду? Дело возбуждено, первичная экспертиза проведена, свидетели опрошены. Читай. Сам всё поймешь.

Кивнув, Влад придвинул папку к себе. Следователь иронически улыбнулся и, не спуская с адвоката глаз, закурил, стряхивая пепел в форточку.

Из протокола опроса свидетельницы Козинец Аллы Тарасовны, соседки, выходило, что подозреваемый позвонил в квартиру своей жертвы – некой Татьяны Вилановой:

«…да я, сынок, мусор собралась вынести, подошла к двери с ведром-то и слышу: лифт к нам на этаж приехал. Кто бы это, думаю? Игорек мой, сын, значит, только к концу недели обещался приехать, у Борьки Веснина все на работе сейчас, разве что к Танечке кто-нибудь… Ну, я на всякий случай в глазок посмотрела. Времена опасные, сам знаешь, у нас второй год на подъезде объявление висит: угроза, мол, террористических актов… Гляжу, значит, парень из лифта вышел, невысокий такой, в темной рубашке, статный, – ну, думаю, у Таньки-то нашей ухажер новый объявился!»

Показания свидетельницы лаконичностью не отличались, да еще помощник следователя попался молодой, дотошный, записывал дословно, поэтому Влад стал читать быстрее, пропуская рассуждения и многочисленные «значит».

«Статный» парень что-то сказал – что именно, свидетельница не расслышала, – а когда Виланова, видимо успокоенная его словами, открыла дверь, выхватил пистолет и застрелил Таню. Перепуганная Алла Тарасовна моментально задвинула засов, накинула «на всякий случай» еще и цепочку и побежала вызывать милицию. Вернувшись, она осторожно выглянула в глазок – убийца всё еще стоял в дверях Таниной квартиры и разговаривал с кем-то по мобильному телефону. Застывшая в неестественной позе Танечка лежала на пороге, вытянутая вперед рука всё еще сжимала очки, которые близорукая хозяйка так и не успела надеть. Застиранный домашний халат побурел от натекшей крови.

«…да-да, сынок, трубку около уха держал вот так, слушал. Потом вдруг как закричит: «Что?! Опять?! Нет уж, хватит!» – и – хрясь – телефон об пол! А он, небось, не одну сотню… этих… долларов стоит. Да еще ногой по нему со всей силы вмазал, только клочки во все стороны полетели. Потом вошел в Танюшкину прихожую, огляделся, значит, по сторонам – и застыл. Так и простоял всё время, пока ваши не приехали».

На счастье недалеко от места происшествия проезжал патруль, дежурный перебросил вызов, и буквально через пять минут после звонка соседки у подъезда тормознул бело-синий «уазик».

Удивительно, но преступник всё еще находился в квартире. При виде решительно настроенных милиционеров, он бросил на землю пистолет и поднял руки. Старший патруля признался в рапорте, что не успел ничего крикнуть, преступник разоружился сам: «При задержании сопротивления не оказал».

– Ну что, влип твой клиент? – спросил наблюдавший за Владом следователь.

Адвокат пожал плечами.

– Посмотрим. Экспертиза оружия есть?

– Есть, как не быть. В этот раз быстро обернулись. И оружия, и пули, и следов пороха на одежде Вилановой, и смывов… всё есть. Писец твоему клиенту.

– Это как суд решит.

Следователь хмыкнул, перебросил Владу еще несколько листков:

– Читай дальше.

Экспертные заключения все как один обличали Ивлева в преступлении. Пуля, найденная в теле погибшей, была выпущена из представленного на экспертизу пистолета марки «ПМ», производства Тульского оружейного завода, года выпуска – 1981, номер 4356789443. На рукояти «пээма» наличествуют отпечатки пальцев, идентичные контрольным отпечаткам Ивлева. Фото и химические пробы, смывы с рук и одежды Ивлева явно показывают, что из пистолета стрелял именно он. Медэксперт заключил, что смерть наступила от огнестрельного ранения в область сердца. На теле и одежде Вилановой найдены следы несгоревшего пороха, и можно однозначно утверждать, что выстрел произведен с расстояния не больше полутора метров.

Влад вопросительно посмотрел на следователя:

– А это зачем?

– Был такой случай. Лет пять тому назад. Взяли одного – тоже с пушкой, прямо над трупом. Так он на суде изо всех сил пытался доказать, что убивал, мол, не он, а некий снайпер с километровой дистанции. А он как раз у жертвы телохранителем был, да вот не сберег – подстрелили. Над трупом стоял, потому что бросился к упавшему, посмотреть, не нужна ли помощь. Пушку достал только когда увидел, как клиент падает, – для защиты. Никому ничего он не доказал, конечно, но с тех пор подстраховываемся.

Мимоходом Влад отметил, что следователь разговорился. Хорошо. Значит, не считает серьезным противником. Возможно, что прямо сегодня разрешит встречу с подозреваемым. А это не помешало бы. С такими уликами об оправдании или условном сроке нечего и думать.

Протокол допроса подозреваемого наоборот оказался верхом лаконичности. На казенном бланке после сухих протокольных фраз о месте и времени допроса снизу было приписано: «Задержанный отвечать на вопросы следствия отказался».

Влад усмехнулся. Ну да, «отказался»! Если бы не грядущая встреча с адвокатом, дали бы ему в молчанку играть! Били бы до тех пор, пока всю подноготную не рассказал, включая детские страхи и комплексы. Да и не только били – может, чего и похуже. Это только в сериалах милиция переполнена тупыми костоломами, а на деле бравые сотрудники органов вовсю используют достижения технического прогресса. Электрошок, например, а от длительного воздействия тока начинаются произвольные конвульсии – действует почище любого детектора лжи.

– Хорошо, – Влад поднялся, спрятал в дипломат органайзер, – когда я могу переговорить с Ивлевым?

– Через час будет готов пропуск. Подожди, если хочешь.

Он совсем не был похож на убийцу. Невысокий, скорее даже щупловатый, с неряшливой трехдневной щетиной, Ивлев скорее напоминал загулявшего после получки шоферюгу.

Конвоир расстегнул наручники, кивнул и вышел. Загремели засовы.

– Добрый день, Семен Алексеевич, я – ваш адвокат, Владислав Хмельницкий, адвокатское бюро «Щепетов и партнеры». К нам обратился независимый Фонд «Демократия и правосудие» с просьбой…

– Я знаю.

Голос Ивлева показался Владу странным – бесконечно усталый и какой-то отрешенный. Так обычно разговаривают люди, которым всё равно, что будет с ними дальше. Неужели успели чем-то накачать?! Нет, вряд ли. Дело прозрачное, всё как на ладони, с такими уликами следователю, по большому счету, и признание не нужно. Скорее Ивлев просто испугался, стоя над трупом, не ожидал, что всё будет именно так – кровь, бездыханное изломанное тело. Потому и застыл на пороге…

Хорошо. У него сейчас единственный шанс – написать признание и сотрудничать со следствием. Суд это учтет.

Влад еще в кабинете следователя понял, что Аркадий Наумович дело Ивлева не возьмет – слишком уж проигрышное. Явно проигрышное. Так что придется самому тянуть эту лямку до конца.

– Знаю, мне говорили…

Влад приложил палец к губам, указал на потолок, покачал головой. Быстро написал в блокноте:

«Разговор наверняка записывается. Говорите осторожнее. Если хотите сказать что-то важное – пишите», – и придвинул блокнот к Ивлеву.

Тот помотал головой.

– Мне всё равно.

– Хорошо, – Влад кивнул, но блокнот не убрал. – Давайте сразу проясним один вопрос. Вы согласны, чтобы я был вашим адвокатом?

Одновременно Влад писал: «Вы убили Виланову?»

– Да, – Ивлев посмотрел адвокату прямо в глаза и чуть заметно кивнул.

– И хотите, чтобы я представлял ваши интересы во время следствия и в суде?

«То есть Вы признаете, что стреляли в Виланову?»

– Да.

Влад быстро приписал снизу:

«Случайно или намеренно? Не отвечайте вслух!»

Ивлев взял протянутую ручку, хмыкнул и написал:

«Намеренно. Именно ее я хотел убить и убил».

– Фонд обещал нам финансовую поддержку, если мы займемся вашим делом, так что об оплате не беспокойтесь…

«Улики против вас очень сильные. Вы, скорее всего, будете признаны виновным, ни о каком условном приговоре здесь речь идти не может. Если удастся скостить срок хоть немного – и то будет большая победа. Я искренне советую вам написать полное признание, это поможет мне…»

Жестом попросив блокнот, Ивлев написал:

«Мне очень жаль, но процесс вы проиграете. На суде я собираюсь отрицать свою вину. Хочу получить по полной».

Он поставил жирную точку после слова «полной» и добавил вслух:

– Пора уже.

Разговор не заладился с самого начала. Дальше – хуже. Ивлев отвечал односложно, писать отказывался, но когда Влад уже засобирался в контору, вдруг неожиданно попросил блокнот и быстро-быстро написал:

«Вы мне понравились, Владислав, но помочь вам я ничем не могу».

Влад потянулся было за ручкой, но Ивлев, словно поддавшись какому-то внезапному порыву, добавил:

«Впрочем, если вам интересно, в камере хранения Киевского вокзала в ячейке номер 14265 лежит тетрадь. Прочитайте – вам всё станет понятно. Код ячейки – 2312».

Никаких других пояснений Влад так и не добился. Пока конвой выводил Ивлева, Влад закурил и, улучив момент, сжег в пепельнице – измятой банке из-под «Пепси» – последнюю страничку блокнота.

Домой он добрался только к вечеру. Пока договорился со следователем, пока заехал в бюро, отчитаться перед Аркадием Наумовичем, да и на Киевский – торопись-не торопись, – крюк вышел не маленький.

Код подошел, внутри ячейки действительно оказалась тетрадь. Старая, советских еще времен, черная коленкоровая тетрадь с изрядно потрепанной обложкой.

Не удержавшись, Влад наскоро пролистал страницы. Ничего особенного. Какая-то таблица, густо исчерканные записи.

Ладно, дома разберемся.

Когда Влад стаскивал в прихожей ботинки, зазвонил телефон. Пришлось бросить на стул дипломат, тетрадь, бежать в комнату, лавируя между коробками. Рубашку Влад скинул немыслимым акробатическим движением, умудрившись не выпустить из рук трубку.

– Хмельницкий слушает.

– Пап, привет!

Маришкин голос показался Владу немного рассерженным. Впрочем, она большая выдумщица, навоображала себе бог знает что, теперь притворяется сердитой.

– Привет, доча!

– Ты почему меня сегодня из школы не забрал? Договорились же! Я целый час после уроков просидела, а ты так и не приехал.

Влад мысленно хлопнул себя по лбу: конечно! Сегодня как раз был его день, а он, лопух, замотался совсем, даже и не вспомнил.

– Пап, ты слышишь?

– Ох, я старый маразматик! Склероз на мою голову, цирроз на мою печень, ревматизм мне в ребро!

В трубке хихикнули.

– Доча, прости, милая, совсем забегался. Давай договоримся на вторник, хорошо? Мне завтра и в выходные надо с бумагами посидеть, а во вторник я тебя заберу.

– Ладно, пап. Только ты не забудь!

– Нет, никогда! Крест на пузе!

Любимая дочкина поговорка развеселила ее еще больше. Влад понял, что почти прощен.

– Да, – как будто вспомнив нечто важное, воскликнул он, – у меня есть для тебя кое-что интересное…

– Ой, а что?

– Не скажу! Во вторник узнаешь!

– Ну, пап!

– Нет, не проси даже. Секрет. А если я тебе скажу, то уже не будет секретом, правда? Потерпи. И… Мариш, не обижайся. Папа исправится, обещаю. Простишь папу?

– Ладно, – милостиво согласилась дочь, – но только в самый последний-распоследний раз. Пока, пап.

Влад открыл шкаф, девственно пустой, если не считать идеально вычищенного делового костюма «для процессов» – единственной дорогой вещи в доме, – повесил на треснувшие плечики рубашку. Кивнул своему отражению в матовом зеркале на дверце шкафа, постучал пальцем по лбу:

– Эх, ты, растяпа!

Маришке, конечно, не место здесь, в его пыльной берлоге. Влад огляделся – типичная нора холостяка, занятого только работой и ничем больше: пыльные углы, отклеившиеся кое-где обои, голый крюк на месте люстры (Катерина при разводе забрала свадебный подарок матери), заваленный бумагами стол. Да и на кухне не лучше – стопка немытой посуды, холодильник с прогорклыми полуфабрикатами.

Надо будет на выходных хоть немного прибраться. Маришка ничего не скажет, даже носик не наморщит: лишний день, проведенный с папой для нее дороже всего на свете, но самому как-то неудобно.

Конечно, когда Влад заканчивал академию, ему грезились совсем другие картины. Многомиллионные дела олигархов, давление прокуратуры, и он, Влад Хмельницкий, спокойный и вальяжный, дает интервью телевизионщикам.

Вышло не так.

После не очень удачной дознавательской практики в милиции Владу ничего не оставалось, кроме как идти в бюро, работать на чужой имидж и чужую славу. Где он и прозябал вот уже пятый год. Как на самого молодого и неопытного, на него спихивали, естественно, всю рутину, все малозаметные дела, где не было никаких шансов раскрутиться. Амбиции остались в прошлом, теперь Влад тянул бесконечную лямку «мальчика на побегушках». Иногда ему доверяли вести государственные дела по сорок восьмой статье или вот такие малоперспективные процессы вроде сегодняшнего.

На кухне Влад поставил чайник, кинул в кружку пару пакетиков заварки, скормил микроволновке шмат промороженной пиццы. Еда – не удовольствие, еда просто необходимый для поддержания жизни процесс. И уже почти забылись те дни, когда Катя встречала его вкусными ароматами борща, котлет и пельменей.

Чайник засвистел, Влад плеснул кипяток в кружку, притащил из прихожей тетрадь, пододвинул стул. Ну-ка, посмотрим.

Первые четыре страницы тетради занимала аккуратно разграфленная карандашом таблица в два столбца, в одном ровным почерком отличника вписаны фамилии, в другом – странный перечень катастроф и шифрованные пометки. Против каждой фамилии – одна-две, редко больше.

«Шибаев Юлий Николаевич – отказ правого двигателя рейсового ТУ 154 Нр-Вл, ж142;

Амбарцумян Ашот Нагибович – взрыв бытового газа, ул. Коммунаров, 16, Липецк, ж12, п24; оползень в районе курортного поселка «Отдых», Краснодарский край, ж63;

Северцева Анна Игоревна – отказ бортовых систем СУ 25, Северокавказский ВО, учебный полет, ж2; авария в насосной системе 4 го цеха «Уралхиммаш», поселок (зачеркнуто), ж4, п~250;

Яковлев Константин Максимович – ДТП: столкновение рейсового «Икаруса» с большегрузным трейлером «СуперМАЗ», федеральная трасса Уфа – Челябинск, ж8, п27; пожар в вагоне метро, Санкт-Петербург, ст. «Черная речка», поражение эвакуированных эл. током, ж12, п29;

Игнатьев Борис Степанович – землетрясение на Сахалине (эпицентр – 7 баллов, в районе Углегорска), ж89, п~300…»

У левого столбца таблицы, рядом с каждой фамилией стояла жирно выписанная галочка, видно было, ставили их с удовольствием от выполненного дела.

Странно, но никаких катастроф и чрезвычайных происшествий, указанных в левом столбце, Влад, как ни старался, вспомнить не смог. Все они были без дат, кое-где даже указания на конкретные географические пункты сокращались до одной-двух букв. Вот, например, самолет, против фамилии Шибаева, написано: «ТУ 154 Нр-Вл» – что это: Норильск – Владивосток? Или Новосибирск – Владивосток? Или даже Новороссийск – Владимир? Хотя во Владимире вроде бы нет аэропорта… С «Икарусом» этим тоже не понятно – «федеральная трасса Уфа – Челябинск». Да в ней километров 400, если не больше!

Зато пометки «ж8, п27» Влад расшифровал легко: «ж» – это, скорее всего, «жертвы», «п» – «пострадавшие». При крупных авариях, когда число пострадавших точно неизвестно, стоит значок «~», «приблизительно».

И все-таки что же это за катастрофы такие? Про ДТП в Уфе еще можно было не услышать: проскользнуло по региональным новостям раз-другой – и всё. Но аварию на химкомбинате СМИ раскрутили бы так, что ночью в холодном поту просыпался!

Влад читал дальше:

«…Непейвода Олег Тимурович – оплавление активной зоны реактора АПЛ «Псков» СФ (на стоянке), ж4, п37; ДТП: столкновение ВАЗ2106, ВАЗ2110 и «Мазда», 212 й км Новосимферопольского шоссе, ж3, п7; сход с рельсов (повреждение полотна) электропоезда «Мо (замазано) – Сергиев Посад», ж2, п29;

Железнякова Антонина Григорьевна – обрушение жилого дома (ветхий фундамент), проспект маршала Жукова, 7, Краматорск, ж6, п17; ДТП: авария очистных сооружений первой очереди, химкомбинат АО «Росбытхим», пос. Вознево, Воронежская обл., ж8, п~500; прорыв грунтовых вод, шахта «Дальняя», объединение «Саха-уголь», ж12, п19;

Солодовников Иван Сергеевич – столкновение ремонтной дрезины и грузового состава, участок Фролово Михайловка, 140 км от Волгограда, ж19, п3; пожар на нефтяной скважине, месторождение «Полярные Зори», вышка № 29, ж2/14, п7/19».

Всего в списке было двадцать шесть фамилий. Прочитав последнюю, Влад от неожиданности вздрогнул, не поверил, перечитал еще раз:

«Виланова Татьяна Андреевна».

Против фамилии недавней жертвы стоял целый список катастроф: пожар на крупном складе боеприпасов где-то в Курганской области, обвал автомобильного тоннеля на Военно-Грузинской дороге, гибель авиалайнера в аэропорту Якутска, еще одно ДТП с туристским автобусом, землетрясение на Камчатке. На привычном месте слева от таблицы вместо галочки едва угадывалась карандашная пометка – маленький вопросительный знак.

Ниже кто-то начал писать новую фамилию, но передумал. Можно было прочитать только две буквы – большое «Р» и «а». Дальше – зачеркнуто.

На этом записи в тетради обрывались. Остальные страницы оказались девственно чистыми. Влад в недоумении пролистал дальше, перевернул тетрадь и только теперь обнаружил, что с обратной стороны густо исписаны еще десятка полтора страниц.

Мелкий и убористый почерк разбирать было тяжело. Но первая же запись настолько захватила Влада, что он уже не мог остановиться.

«Сегодня работал по Шибаеву. У цели есть машина, так что на этот раз всё получилось быстро и удачно. Ослабил крепления колес, надрезал тормозной шланг. Завтра утром он поедет на дачу, как-никак 180 километров».

Следующая запись лаконично отмечала:

«Шибаев отработан».

И еще – строчкой ниже:

«Менты посчитали, что во всем виноваты тормоза. Машина так обгорела, что почти невозможно провести качественную экспертизу. Сегодня сообщили: ТУ 154 благополучно сел во Владивостоке».

Это был отчет, нет, даже скорее дневник Ивлева. С каждой строкой брови Влада поднимались всё выше.

«Вышел на Амбарцумяна. Цель – пенсионер, торгует на рынке».

Дальше:

«Снял место рядом с Амбарцумяном, разговорился. Завтра надеюсь подружиться».

«Сработались хорошо, когда ему нужно отойти, просит присмотреть за товаром. Вечером он надарил мне персиков, звал к себе выпить за знакомство. Еле отговорился».

«Сегодня угостил Амбарцумяна в ответ».

Небольшой пропуск и та же лаконичная приписка:

«Амбарцумян отработан».

«Посылал на рынок человека, на вопрос, где армянин с персиками, мол, очень вкусные были, хочу еще купить, ответили: не будет больше армянина, вчера умер. Грибами отравился. Вечером подтвердили – ботулизм, тяжелая форма».

«Ночью сообщили: в Липецке всё в порядке».

Шибаев… Амбарцумян… Влад раскрыл тетрадь с начала. Это же первые две фамилии из списка!!

Влад нетерпеливо читал дальше, сердце стучало как сумасшедшее, на лбу выступила испарина: он что, их всех убил?! Ивлев писал короткими, точными фразами, словно отчитываясь перед самим собой, иногда сбиваясь на доверительный тон. Кое-где перед записями стояла дата, иногда просто – «вторник», «следующее утро», «вечер»…

Из тетради следовало, что Ивлев убил отнюдь не двух и даже не десять человек. Он – сотрудник некоей, глубоко законспирированной организации, которая странным образом вычисляет связь между ничем не примечательным человеком и страшной, разрушительной катастрофой. Пока человек жив, катастрофы и аварии неизбежны. Если его уничтожить, то катастрофу можно остановить.

Влад отхлебнул из кружки давно остывший чай, скривился, выплеснул остатки в раковину.

Получается, что подзащитный – фактически настоящий серийный убийца, пусть и считает себя лишь палачом, приводящим в исполнение приговоры!

Изредка, правда, Ивлева мучили сомнения:

«Почему они не хотят говорить, как вычисляют цели? Почему я не могу знать правду?»

«…А если всё это случайность, простые совпадения?! Тогда я – самый обыкновенный убийца! Господи, прости меня грешного!»

После шестого убийства Ивлев заполнил такими размышлениями целую страницу. Неделей спустя он старательно записал подслушанный разговор между двумя «спецами» из организации. Странно, но Ивлев ни разу не назвал ее, даже сокращенно или аббревиатурой, просто «организация», с маленькой буквы – и всё:

«Услышал сегодня в приемной, что Энгл и Грэйнджер обнародовали доказательство своего метода корреляции статистических моделей Шевера и что теперь стало легче работать, вероятность ошибки не более одной на тысячу. Кто такие эти двое – не знаю, но, говорят, им дали Нобелевку. Уверен, они ее заслужили».

В тот день Ивлев узнал, что организация, оказывается, иногда ошибается, подводит их какая-то там статистика. Ему стало страшно.

Последняя запись гласила:

«Вышел на Виланову. Торопят. Ничего точно не ясно, но цель надо ликвидировать, первая строчка из списка через два дня. Попросил день на отработку цели – запретили. Придется ликвидировать грязно».

«Подтверждения всё нет, а ждать больше нельзя. Надеюсь, эта цель – не ошибка».

Отодвинув тетрадь, Влад постарался припомнить показания соседки. Вроде бы что-то такое, по ее словам, Ивлев кричал в трубку. Как же там было? «Опять?! Нет уж, хватит!»

Влад потер виски ладонями, зажмурился.

Выходит, подследственный убил не просто невинного человека, он убил невинного человека по ошибке, так и не предотвратив надвигающуюся череду катастроф?!

Тьфу, черт! Что за чушь лезет в голову! Не хватало еще поверить во всю эту галиматью!

Хотя фамилии есть, даты смерти тоже. Кто мешает проверить?

Влад открыл органайзер, пробежался пальцами по клавишам: ну-ка, кто у нас в такое время еще на работе и может базу сводок по городу поднять? Юрка!

Сотрудник пресс-службы МВД города Юрий Сеченов действительно оказался на месте:

– Старик, всё понял, сделаю, если так надо. Только не сейчас, о’кей? У меня через пятнадцать минут совещание, ты мне скинь пока по почте письмишко – фамилии, даты, а я, когда вернусь, пробью по базе и тебе сообщу.

– Юр, спасибо, век не забуду!

– Да, ладно, какие вопросы!

Поздно вечером Влад получил письмо от Сеченова. Указанные в списке (до Вилановой) жертвы погибли или в результате несчастных случаев, или просто умерли. Никаким криминалом ни в одном случае и не пахло. У следствия даже подозрений ни разу не возникало.

Влад еще раз пролистал тетрадь, перечитал некоторые записи. Теперь он ясно видел в каждом слове «дневника» почти клиническую ненормальность.

Господи, неужели можно было хоть на секунду подумать, что весь этот бред имеет под собой какие-то основания!

У подзащитного просто не всё ладно с головой. Маньяки частенько присваивают себе лишние жертвы, а то и просто зачисляют в трупы прекрасно здравствующих людей.

Бывает.

Влад хмыкнул, сказал вслух:

– А ведь это не так плохо…

Если удастся доказать, что Ивлев психически нездоров или хотя бы был таковым в момент совершения убийства Вилановой, то…

Ну, загадывать пока рано. Первым делом Влад решил отвезти завтра тетрадь своей институтской подруге, Инге Костюковой. Она работает в институте Сербского, не откажет в помощи в память о прошлом. Ингуля точно определит диагноз, в этом деле она профи. Вот тогда можно будет вокруг черной тетради и защиту строить, экспертизу назначить, сначала почерковедческую, чтобы доказать авторство, потом – психолого-психиатрическую. А дальше – посмотрим. Вдруг клиент и вправду из той же категории абсолютных психопатов, что слышали голоса, приказывающие убрать того или иного человека, либо действовали якобы по распоряжению «директора КГБ»…

* * *

Утром Влад созвонился с Ингой, та согласилась помочь. Договорились на вечер.

В двенадцать его ждал следователь, потом надо было наведаться в изолятор, еще раз переговорить с Ивлевым.

После вчерашней духоты ночью прошел дождь, температура упала, Влад пожалел, что не взял куртку или пиджак. Впрочем, когда двигатель «шестерки» прогрелся, в машине стало тепло и уютно. Влад положил на соседнее сиденье дипломат, включил радио.

Со двора он выезжал под хрипловатый голос Северянина – играло «Радио Шансон».

За три квартала до изолятора, в то время, когда Влад стоял на последнем светофоре, динамик вдруг оборвал песню. Зазвучала тревожная заставка выпуска новостей. Голос диктора ворвался в салон, как таежный снежный заряд:

– Мы прерываем нашу программу. В эфире – экстренный выпуск новостей. Как только что стало известно, в Курганской области горит склад боеприпасов длительного хранения у поселка Сипаево. До наблюдателей доносятся взрывы, раскаленные обломки разлетаются в радиусе более полутора километров. Власти Курганской области приняли решение об эвакуации жильцов из домов, вплотную примыкающих к опасной территории. Официального сообщения о погибших и раненых пока не поступало, но по непроверенным данным пропавшими без вести числятся двенадцать человек – охрана внутреннего периметра, начальник караула и три человека из обслуживающего персонала. Несколько местных жителей уже госпитализированы с обширными ожогами кожи. Солдаты размещенных поблизости воинских частей приступили к тушению пожара. К восемнадцати часам ожидается прибытие взрывотехников из УФСБ по Курганской области.

Влад с силой ударил по тормозам. Сзади протестующе гуднули, новенькая «десятка» с ревом пронеслась мимо.

Именно эта катастрофа первой стояла против фамилии Вилановой! Не веря себе, Влад достал из дипломата тетрадь, просмотрел таблицу еще раз.

«Виланова Татьяна Андреевна – пожар на крупном складе боеприпасов в поселке (зачеркнуто) Курганской области, ж12/1, п3/8;»

Получается, что те двенадцать, что сейчас числятся пропавшими, уже мертвы и еще один человек погибнет при тушении?

Влад выключил приемник, отшвырнул на сиденье тетрадь, задумался. Дай бог, если Ивлев действительно сумасшедший…

В изоляторе Влада встретили совсем иначе, чем вчера. Лейтенант испуганно вскочил при его появлении:

– Извините, следователя Родимова сейчас нет на месте, будет через полтора часа. Он просил передать вам вот это.

«Это» оказалось заключением медэкспертизы. Подследственный Ивлев ночью, приблизительно в 4:15 утра покончил с собой. По всем признакам – самоубийство через повешение. Подпись, печать.

Пообещав, что заедет к концу дня, Влад собрался уходить и уже на пороге поймал неуверенный, чуть испуганный взгляд дежурного. Вздрогнув, тот быстро отвел глаза.

В изоляторе повеситься почти невозможно. У задержанных отбирают всё, включая шнурки и ремни, а в камере нет даже простыней, которые можно порвать на полосы, чтобы свить веревку. Влад знал это не хуже лейтенанта.

Ночью Ивлева убрали. Кто – теперь уж не важно.

Дома Влад первым делом включил телевизор и чуть не выронил пульт. Ярко накрашенная ведущая вещала на фоне карты Кавказа с большой пульсирующей точкой посередине:

– …обрушение сводов тоннеля произошло из-за местного карстового землетрясения. По данным Северокавказского МЧС, сместилось около семи миллионов тонн грунта. Пока трудно установить, находятся ли внутри заваленного тоннеля люди, хотя свидетели утверждают, что видели, как перед обвалом по дороге в сторону тоннеля проследовала колонна большегрузных трейлеров…

Тетрадь невозмутимо подтвердила:

«Виланова Татьяна Андреевна – обвал автомобильного тоннеля на Военно-Грузинской дороге, ж17, п2;»

Вторая катастрофа из списка. Влад рухнул в кресло. Если верить черной тетради, скоро должно случиться еще несколько ЧП – гибель авиалайнера, ДТП, землетрясение на Камчатке. И это только по Вилановой, а сколько еще?!

Боже, если они знают, почему не остановят! Не хотят? Или не могут?

Всю ночь и весь следующий день, отпросившись у Аркадия Наумовича, Влад провел у телевизора. Небритый, с воспаленными глазами он с содроганием переключал каналы. До вечера ничего не случилось. Часов в семь, поддавшись навалившейся бесконечной усталости, Влад задремал прямо в кресле. Он так и не понял – проспал ли хотя бы час. Сквозь сон донеслись слова: «…крупнейшая катастрофа…», Влад вздрогнул, проснулся, прибавил громкости на пульте.

На экране горел в ночи самолет, вокруг суетились пожарные бригады. При посадке в аэропорту Якутска разбился лайнер со ста восьмьюдесятью тремя пассажирами. Почти все они погибли, только семерых спасатели смогли достать из огненного хаоса.

Выходные Влад просидел почти без движения, намертво прилепившись к телевизору, сжимая потными, дрожащими руками пульт и злополучную тетрадь. А катастрофы шли одна за одной. Точно так же, как описано в тетради, только пятая по счету – российский танкер налетел на скалы у берегов Японии – не указана в списке. Но потом была и шестая, и седьмая… и десятая. Список давно закончился, а катастрофы продолжали происходить.

Почти неосознанно Влад повторял про себя: «Найдите его, найдите… Пожалуйста, найдите».

Теперь он мог только мечтать о том, чтобы неведомая ему организация определила, наконец, нужного человека и устранила его. Собственные мысли временами пугали Влада: как же так, он – адвокат, законник, готов чуть ли не овациями приветствовать убийство!

Наверное, так сходят с ума.

Он не подходил к телефону, а после особо настырных звонков – отключил его, ни разу не вышел из дому, почти ничего не ел, только сидел и покрасневшими глазами в жилках лопнувших сосудов неотрывно глядел на экран.

Телевизор превратился в цель его существования.

И вот на третий день… Ночью Влад почти не спал, ворочался с боку на бок, представлял новые катастрофы, под утро вскочил на час раньше начала телетрансляции, слонялся по квартире из угла в угол, дожидаясь первой новостной передачи. Когда она началась, Влад жадно вцепился взглядом в экран, ожидая и одновременно боясь новых катастроф, но за утро НИЧЕГО не произошло.

Он не мог поверить: неужели нашли?!

Первую половину дня он привычно просидел перед экраном, но опять – ничего. В стране всё спокойно, ничего не падает с неба, не горит и не взрывается. Влад понемногу начал приходить в себя, выкарабкиваться из трехдневного кошмара.

Господи, наконец-то! Значит, нашли. Погиб ничем не примечательный человек, отдал свою, наверняка, бесполезную жизнь, чтобы прекратилась эта ужасная карусель аварий и катастроф.

Влад встал с кресла, потянулся, всё еще с опаской поглядывая на экран.

Впервые за три дня он со вкусом поел, в холодильнике, правда, ничего не оказалось, пришлось готовить что-то на скорую руку из дрянных полуфабрикатов, но разве это важно? Влад побрился, надел свежую рубашку, поколебался немного и достал-таки из шкафа «деловой» костюм.

Сегодня можно.

Влад решил выехать пораньше: днем Маришку забирать, а ведь он ей «кое-что интересное обещал». Наврал, конечно, ничего такого у него не было, но раз уж обещал – надо купить.

Перед выходом Влад открыл форточку – проветрить, подвинул в угол коробки с книгами, которые за два года после развода он так и не удосужился разобрать, подхватил дипломат и вышел.

За его спиной тревожно мигала на телефоне лампочка «call». Звонок был выключен.

В конторе всё прошло гладко – шеф даже похвалил за четкий доклад по Ивлеву. Как выяснилось, неведомый Фонд «Демократия и правосудие» все-таки перевел деньги, и бюро вышло из этой истории с некоторой прибылью. Владу даже выписали небольшую премию, и, пользуясь хорошим настроением Аркадия Наумовича, он отпросился пораньше.

Подарок лежал на заднем сиденье, красиво упакованный в блестящую фольгу, перевязанную ленточкой. Нарядный вязаный шарфик с изображением любимого Маришкой хоббита Фродо Влад купил в Детском мире час назад. Должен понравиться. Да и практично – сентябрь идет к концу, осень в самом разгаре, зима не за горами.

Два года назад, когда они с Катериной разводились, Влад выторговал себе одну неделю в месяц на общение с дочерью. Жена, теперь уже бывшая, на удивление быстро согласилась. С разводом жестко стояла на своем: «Я устала ждать от тебя успехов, понимаешь, устала! Я хочу жить нормально!» – а тут почему-то не противилась. В глубине души Влад надеялся, что дело не в свободной неделе, которую можно провести с… – ну, кто-то же там есть у нее! – а в том, что Маришка любила отца чуточку больше. Впрочем, Катерине наверняка было всё равно.

Так и повелось: Маришка поочередно живет то у отца, то у мамы. И ни он, ни дочь никак не могут привыкнуть к тому, что она больше не Хмельницкая, а Рамазанова. Маришка то и дело жалуется: учителям приходится по два-три раза ее вызывать. Ну не лежит душа к новой фамилии!

Радио, будто бы объявившее сегодня мораторий на плохие новости, наигрывало легкие танцевальные мелодии. Влад, развалившись в кресле, легко покручивал руль, насвистывал в такт музыке.

Четырехчасовые новости прошли незаметно – никаких тревожных вестей и катастроф. В конце дикторша радостно сообщила:

«…сегодня после ремонта открылся Кукольный Музыкальный театр. Главный режиссер театра сказал в интервью нашей программе…»

Влад подумал, что надо бы сводить Маришку на какой-нибудь спектакль. В принципе, если попытаться выполнить всё, что он наобещал дочери за последнее время, то и месяца бесконечных походов не хватит. Но надо же с чего-то начинать.

У дверей школы Влада встретили заплаканная учительница и директор, внешне собранный, но с растерянным лицом.

– Владислав Игоревич, у нас плохие новости…

– Что случилось?!

– Мы с утра пытаемся вам дозвониться. Никто не брал трубку, и мы…

– Да в чем дело?

– Марину сегодня утром сбила машина. Почти у самого входа.

Влад почувствовал, как земля под ногами, только что такая твердая и крепкая, вдруг стремительно ухнула куда-то вниз.

– Что?! Какая машина?

– Мы не успели рассмотреть, она была вся перемазана грязью… Иностранная какая-то…

Крепко, до боли сжав кулаки, Влад выдохнул, помотал головой.

– Ладно, после разберемся. А куда Маринку повезли, в какую больницу?

Директор странно посмотрел на Влада, хрипло произнес:

– Вы не поняли. Марины больше нет.

Дотла

(из цикла «Мифы мегаполиса»)

А ты был не прав – ты всё спалил за час.

И через час большой огонь угас.

Но в этот час стало всем теплей!

Машина Времени. «Костер»

– Девушка, ну сколько можно! – устало воскликнула стоящая передо мной пожилая дама с огромной, туго набитой сумкой.

Молоденькая медсестра, острой мордашкой чем-то неуловимо похожая на колли, не обращая внимания, звонко процокала каблучками по коридору. Очередь проводила ее осуждающим взглядом.

Был бы я нормальным больным, самое время начинать возмущаться: в самом деле, сколько можно! Получить медкарту в регистратуре – целый подвиг. Пока регистратор – неторопливая старушка-божий одуванчик – отыщет хотя бы одну, уже полдня пройдет. А приставленная к ней помощница то и дело бегает курить и крутить задом в рентгеновский кабинет. Очередь, конечно, знает всё. Удивительно, с какой скоростью распространяется бесполезная информация! Кто, когда и зачем сказал вот этой спортивного вида молодой мамаше с низким грудным голосом, что в рентгене устанавливают новый аппарат для флюорографии, что понаехало аж пятеро молодых мастеров наладчиков, а коллектив в поликлинике сплошь женский, даже хирург и гинеколог, так что сами понимаете…

Только я не простой пациент.

Впрочем, пусть хоть весь персонал соберется вокруг флюорографистов, пусть пьют там чай с тортом и домашней выпечкой – предметом негласного соревнования тех медичек, которые могут похвастать и черными чулочками, и высокими каблуками, и максимально короткими полами форменного белого халата, только не перед кем. А тут выпал шансик.

– Как вы сказали ваша фамилия… – дребезжит старческий голос из-за перегородки.

Солидный дядя с багровой шеей вымученно вытирает платком потные волосенки (честнее сказать – лысину), сипит:

– Короткопалов.

Старушка снова подслеповато щурится на монитор, неумело тыкает сухоньким пальчиком в клавиши.

Мне-то всё равно, даже скорее на руку, а людей жалко. Жара страшная, врагу не пожелаешь париться в очередях. Конечно, так проще работать, всего три-четыре ключевых объекта: окошечко регистратуры, набитые взвинченными от духоты и бесполезного ожидания людьми гулкие холлы перед кабинетами участковых врачей, ряды одинаковых стульев у кардиологии, заполненных такими же одинаковыми, похожими как родные сестры, старушками. И разговоры у них одинаковые:

– А я вот вчера проснулась, пошла в булошную и на обратном пути у меня в пояснице ка-ак вступило-о…

– Что вы говорите!

– Да-а. Вот к Татьяне Аркадьевне за рецептом пришла. Но сосед мой всё новую какую-то мазь рекомендовал, говорит…

Просто сегодня моя смена. До семи. Потом проверюсь на резерв – и спать, провалиться в сон и ни о чем не думать. Ведь завтра мой выходной, а всё те же холлы, кабинеты и стулья будет обхаживать Рик. А послезавтра – снова я… Потом опять Рик… Я… Рик… Работа такая, и ни он, ни я не можем отказаться, плюнуть, разорвать контракт. И дело не в пресловутой совести. Любой из наших вам скажет: куда же я уйду? А люди? Нет, наше место здесь. Пока не иссякнет резерв и не снимут с Проекта. Тогда уж всё: солнце, море, теплый прибрежный песок и пожизненная пенсия от государства. Санаторий, или как его чаще называют у нас – Отстойник для хилеров.

Странное слово – хилер, да? Когда-то в среде нашей вечно мятущейся интеллигенции модно было блеснуть эрудицией: есть, мол, такие филиппинские врачи, так они делают операции без скальпеля и разрезов, а аппендицит так вообще – мизинцем выковыривают. Сейчас смешно слушать, конечно, а тогда многие верили. Некоторые всерьез, даже других пытались обратить в свою веру с пеной у рта. Другие отвечали уклончиво: ну да, да, слышали, конечно, филиппинские хилеры то, филиппинские хилеры се, но нам все-таки кажется, что они шарлатаны.

Но в глубине души верили и они.

А слово запомнилось.

Поэтому когда пустили Проект, название привязалось само – хилеры. Как-то приросло. Поначалу много вариантов было, помню, знахарями называли, волхвами, лечарями и даже ведунами. Потом перестали.

Насчет конкретной физиологии всего этого дела вы лучше с научниками переговорите. Они такими терминами завалят, что в глазах темно станет! Паранормальная гипербиоэнергетическая активность, сверхчувственное проецирование генной нормалистики, замещение иммунологической составляющей реципиента…

Да суть-то, если честно, не в названиях.

Факт остается: мы лечим. Ничего не делаем – не заряжаем воду, не водим руками и не вещаем угрожающим голосом с телеэкрана. Просто стоим рядом и лечим. Всех. Радиус действия разнится, у меня вот, например, семь метров, у Рика – пять. В Питере, говорят, есть девчонка, из новеньких, так она вроде аж на пятнадцать работает.

– Девушка!!! – возмущенно пытается осадить возвращающуюся курильщицу кто-то из хвоста очереди. – Мы уже сорок минут здесь стоим!!

Голос мужской, но бесцветный. Хлюпик. Наверное, какой-нибудь младший менеджер, да и дома точно сидит у своей половины под каблуком …Сейчас, она его…

– Кто же виноват, что вам всем после пяти приспичило! Мы не можем разорваться, врачи – тоже люди! Утром бы приходили – народу почти нет!

– Утром я на работе!

– Я тоже! И не мешайте мне ее делать!

Протиснулась за перегородку, демонстративно клацнула задвижкой. Впрочем, чего я на нее взъелся? Тоже, небось, жизнь не сахар. Переться после работы через всю Москву в душной подземке, полчаса ждать автобуса, а потом еще час трястись в нем, полном полупьяных приставучих хамов. Зато дома она наверняка преображается. Любит какого-нибудь беспородного лопоухого щенка, всегда помогает подругам, если что. Да еще весь подъезд ходит к ней померить давление, укольчик сделать – что я не знаю, как это бывает… И судачат старушки на скамеечке у подъезда:

– А наша-то Танечка – человек добрый, душевный… Вчера делала мне укол, так я даже и не почувствовала, не то, что этот коновал из районной!

Интересно, что бы они про нас сказали?

Мы, конечно, не делаем из диабетиков и гипертоников тотальных здоровяков, больше всего похожих на космонавтов перед последним медосмотром. Не умеем потому что. Да и не надо это, а то бы обязательно нашелся какой-нибудь умник, заглянул в статистику, сложил два и два, умножил на гонорар и… Не успеешь глазом моргнуть – разворот в «Мегаполис-Экспрессе», заголовок аршинными буквищами: «Эпидемия выздоровлений! Врачи не верят фактам», снизу меленько: «Наш спецкорр в зоне абсолютного здоровья».

Такая реклама нам не нужна. Проект еще только-только вышел из пеленок, пока всего двадцать шесть хилеров зарегистрировано, а семеро из них уже исчерпали резерв, так что… А если тайна вскроется? На всех нас просто не хватит. Не всесильные же, не боги. А как людям объяснишь?

Вот и дежурим по поликлиникам. Полегонечку подлечиваем кому-то сердце, кому почки, печень, ноги, спину… Сегодня в Братеево, завтра на Дмитровке, через неделю вообще где-нибудь в Капотне.

Почему в поликлинике, спросите? Так это легко. Более подходящее место для нашей работы даже и искать бесполезно! Всё так идеально складывается. Никаких тайн, никаких аномальных явлений. А если и случилось чудесное выздоровление, есть на что списать. Смотрите. Походил пациент в поликлинику, поторчал в очередях, вырвал с боем карту, пробился к врачу, выскреб зубами рецепт – и, пожалуйста! Лучше чувствовать себя стал, боли прошли, не кашляет. За счет чего, спрашивается? Правильно, помогло лечение, процедуры, хорошие лекарства, наконец, купленные за бешеные деньги.

– Какая разница, найду я вам карту или нет!? Без пяти семь уже! На часы посмотрите!! Ни один врач вас не примет. Всё!! Мы закрываемся.

Сухим щелчком хлопнули створки жалюзи на окошке регистратуры. Распаленная очередь еще продолжала воевать, однако люди из хвоста уже обреченно потянулись к выходу.

Ну, вот и всё – можно домой. Только заскочу резерв проверить. Да и цветы Ирке надо купить – три года знакомства завтра, попышнее бы обставить, а то опять обидится.

Резерв – штука такая, с ней лучше не шутить, а то в одночасье ноги протянешь. За подробностями опять же к научникам, а я постараюсь по-простому объяснить. Возможности хилера не безграничны. Даже наоборот, очень даже и конечны, вон уже семеро наших в Отстойнике навсегда замариновались. Хилер – как бы человек с очень большим запасом здоровья. Хилера почти невозможно убить – разве что расчленить на куски и раскидать в разные стороны. Или взорвать, например. Одного нашего, говорят, у пожарных нашли, он весь медалями обвешан был – человек тридцать на пожаре спас. И все удивлялись: как это так, парень в огне минут по пять пропадает, а возвращается – ни следа ожогов?

Мы никогда не болеем, почти не устаем, в нашей крови дохнет вся болезнетворная пакость, любая рана заживает в секунды. Ирка, помнится, до смерти перепугалась, когда я руку на пикнике порезал. Собралась меня чуть ли не в реанимацию везти, еле отговорил. Зато после того, как на ее глазах затянулась рана, многое объяснять пришлось. Главного только я ей не сказал. Правильно, думаю. Ну, были проблемы с печенью, ну, прошли сами собой – с кем не бывает! Молодой, здоровый организм справился с болезнью. Пусть так и дальше думает…

Ведь хилер не просто сам здоров как бык. Он еще всем этим и с другими поделиться может, если обучен, конечно. И главное тут – не переборщить. Не отдать слишком много, а то и самому не останется, и как спидозник скопытишься от первого же сквозняка или пореза. Телеграф слухов доносит, что были уже такие случаи, вроде как во Владике и еще на Севере где-то, в Мурманске, что ли… Там аппаратура похуже, чем в столице, вот и не уследили ребята – вокруг столько больных людей, они просто помочь хотели, всем…

Так что за резервом следить надо, неровен час – исчерпаешь, тогда всё, прямая дорога на пенсию.

Стеклянная крестовина вынесла меня на улицу. Сразу навалилась безысходная жара, придавила к земле. Душный, наполненный пылью воздух, казалось, стоял неподвижно, люди с безумными глазами рассекали его, будто осязаемую преграду. Ладно, метро здесь недалеко. Через площадь перейду – и в переход.

Внизу стоял гулкий неумолчный шум. Десяток веселых студентов шумно покупали пиво. Продавец пиратских видеокассет, пряча глаза, втолковывал какому-то лоху, что «вот это самый последний хит». Стайка девчонок с роликами через плечо, над чем-то громко смеясь, не преминули смерить меня оценивающим взглядом. Крепкий парень в металлистическом прикиде обиженно гудел в трубку: «Я тебя уже полчаса жду!» Рядом с ним лихорадочно рылся в потрепанной записной книжке щупловатый подросток, пытаясь одновременно воткнуть в приемное гнездо телефонную карточку. Получалось плохо. С другой стороны тянулся ряд аляповатых палаток. В них продавали всё, в основном – плохое, дешевое и китайское. Ага. Вот и цветочный…

Я начал проталкиваться к заставленному жестяными вазочками прилавку. Одуревшая от жары продавщица пшикала из пульверизатора на букеты и на себя.

– О о! Пардон…

Неудачно получилось, на витрину отвлекся – Ирка хризантемы любит, а их здесь я чего-то не вижу… Извини, парень.

Чернявый кавказский красавец сверкнул белоснежными зубами из курчавой бородищи:

– Ничего.

Забавный у парня пакет, огромный, весь белый, лишь в верхнем углу, почти у ручек, изображение двух скалящихся шахматных коней. Веселые такие лошадки, черные, с огненно-красными глазами…

Когда из перехода гуськом потянулись вымазанные в саже оранжевые робы спасателей с носилками, журналисты, растолкав немногочисленный омоновский заслон, рванулись к ним с микрофонами.

– Сколько жертв?

– Убитые есть? Сколько раненых в критическом?.. Довезете?

Эмчеэсовцы хмуро и устало смотрели из-под потных челок и почерневших от копоти касок, молчали. Журналисты настаивали, напирали, тыкали объективами камер прямо в носилки, крупным планом выдавая в эфир перепуганные лица пострадавших. Кто-то из известных телекомментаторов уже нудно бубнил в микрофон о разгуле террора и призывал президента выполнить, наконец, свою обещанную угрозу.

Вдруг журналистская братия хищно метнулась в сторону: появился пресс-секретарь мэрии. Этот уж молчать не будет. И точно, мягким баритоном зарокотал хорошо поставленный голос уверенного в себе и в «озвучиваемых» текстах человека:

– …семнадцать легкораненых, трое от госпитализации отказались, двое с ожогами средней тяжести и один в тяжелом, почти критическом состоянии. Жертв нет. Террористы рассчитывали запугать население нашего города…

Никто и не замечал, как с величайшими предосторожностями по залитым углекислотной пеной ступенькам передают с рук на руки страшный предмет. Спасателям пришлось взрезать оплывший восковыми каплями пластик прилавка. Бесформенный предмет, отдаленно напоминающий человеческое тело, спешно грузили в реанимацию, когда кто-то из медиков расслышал сдавленный шепот.

– Тихо! – крикнул он. – Тихо. Он хочет что-то сказать.

Запекшиеся, почерневшие губы бессильно кривились, но из горла наружу рвался всё тот же вопрос:

– Сколько погибших?

Пожилой медик потемнел лицом, едва не уронил носилки от неожиданности.

– Успокойтесь. Всё в порядке. Все живы. И вас сейчас в Ожоговый привезем. Там вас починят, не волнуйтесь…

– Хоро… шо, – неслышно шептал раненый, – что… хватило… на всех… у меня… всего… семь метров…

Реликт

Соавтор Андрей Николаев

Памяти Андрея Николаева

Полосатый зверь подыхал. Брюхо его было распорото от грудины почти до хвоста. Исходящие паром внутренности неопрятной кучей волочились следом, когда зверь перекатывался по влажной траве, пытаясь ухватить их зубами. Неподалеку стая таких же остромордых и полосатых рвала на куски гигантскую птицу. Та еще пыталась отбиваться, достать хищников огромным изогнутым клювом, но это была агония.

– По-моему, этот подойдет.

– Мелковат.

– Он и должен выглядеть игрушкой, ему умиление вызывать надо, а не инфаркт. Но какие повадки, а? Охрана – это та же охота, только со знаком плюс. Всё должно быть на уровне инстинкта, подсознательно. Через миллионы лет ему равных не будет. В некотором смысле эволюция – это вырождение, и какой-нибудь мастино или ротвейлер для него просто боксерская груша! Заменим …

– Эволюция не может быть вырождением по определению.

– …заменим когти, зубы, поставим на крайний случай плазменный заряд.

– Да он ноги таскать не сможет!

– А мы усилим скелет, мышцы, потренируется полгода, побегает. Нет, я думаю это то, что надо.

– Какой-то он неуклюжий. Так вот подставиться…

– Неуклюжий? Да он лидер! Он же первым бросился на эту жирафу в перьях.

– Ну, как знаешь. А если не согласится?

– Выбора у него нет. Иначе свои сожрут. Как только доедят птицу. Всё, начинаем, а то поздно будет.

Возле бьющегося тела в полупрозрачном столбе света возникли два человека.

Несколько зверюг, опоздавших к пиршеству, направились к своему неудачливому собрату, но, ткнувшись острыми мордами в невидимую преграду, остановились в недоумении.

Глаза зверя, подернувшиеся предсмертной пеленой, прояснились. Он увидел свое распоротое брюхо. Потом взглянул на рвущихся к нему сородичей и попытался завыть. Но сил уже не было.

– Фу, какая вонь.

– Да, ему досталось… Кишки наружу, но это не проблема. Ты с его мозгом поработал? Так отойди в сторону, теоретик.

Один из людей, наморщив нос, отошел в сторону, а второй присел на корточки, приподнял мокрую от слюны и пены морду зверя и посмотрел в тоскливые, слезящиеся глаза.

– Ну, здравствуй, приятель, здравствуй. Вот, этот теоретик считает, что ты неуклюжий неудачник, а я совсем другого мнения…

Сегодня меня опять ловили. Сижу себе в песочнице, ребятню развлекаю. Сереньке как раз последний кружочек на пирамиду помогаю надевать. Серенька веселый, а чего ему? Подгузник еще сухой, хотя и потяжелел изрядно. И песок можно есть прямо лопаткой – пока мамка отвлеклась, по мобильнику с кем-то треплется.

Слышу – едут. Я эту машину противную уже давно выучил. Точно! Заруливают. Ну-ну… Сегодня я решил не прятаться. Ну, сколько можно, а? С начала весны тут ошиваюсь, а эти всё норовят подцепить. Я слышал, как мордатый с петлей всё ходил, приговаривал:

– Ничего… в следующий раз мы тебя, буль проклятый, точно возьмем! Зуб даю.

Это он меня зовет так. Я и вправду на бультерьера похож. Морда клином, только побольше да помохнатей, серый в темную полосу.

Мамаши детей похватали, кто на руки, кто в коляски и подальше. Я тоже из песочницы ушел – там города всякие построены, пирамиды, зачем разрушать? Отошел в сторонку, сел на хвост, жду. Хвост у меня толстый, удобный.

Идет этот мордатый, куском колбасы помахивает:

– Жрать хочешь, небось, а? На, ешь…

Бросил колбасу мне, палку с петлей навострил, примеривается. Понюхал я; колбаса как колбаса, ничего лишнего: мясо, крахмал, хвосты крысиные. Не стал мордатого разочаровывать, подошел и съел. А пока ел, он петлю мне на шею накинул, к машине обернулся и кричит:

– Утюг, Утюг, я его взял!

Пока кричал, я веревку перекусил, по петле когтем чиркнул, отошел и опять на хвост сел.

Из кабины вылез Утюг, такой же мордатый, небритый, только ноги короткие. Топает к нам:

– Ну, и где твой буль?

– А а, гад, петлю скусил!

– Что ты мне втираешь?! Инвентарь проверять надо! Где ты видел собак, которые петлю перекусят?

– Да ты чего, Утюг, не веришь? Сам посмотри…

Тот отмахнулся:

– Ладно, сейчас мы его сеткой возьмем.

Долго они за мной по двору бегали. Сначала с лаской, с уговорами. Потом, когда сетка запуталась окончательно, стали слова всякие говорить. Бабки у подъезда, на что привычные, и те покраснели.

– Эх, – вздохнул, наконец, Утюг, упарившись. – Вот ведь оно как бывает.

И уехали. Жучку, правда, приблудную прихватили, не успел я помешать. Хорошо, что дети не видели, уж очень ласковая была Жучка. Она не за колбасой к мордатым пошла. За лаской. Ее кто погладил, тот и друг. Ведь и у людей тоже так бывает.

Тут и Наташка моя из подъезда выскочила, я – к ней, понятно дело. Бабка Катя – сегодня при параде, в цигейке и подшитых валенках, – кричит:

– Слышь-ка, опять сегодня Амура твоего поймать хотели.

Наташка в слезы.

– И и что-о…?

– А он им веревку отъел.

– Так, баб Кать, вы б сказали, что собака не бродячая, моя собака.

А сама присела, гладит меня. У меня шерсть толстая такая, плотная, как на ковре.

– Эх, девонька, кто ж старуху послушает. У них план, а собака без ошейника. Но я, правда, им кой-чего сказала.

– Я представляю, – смеется Наташка. – Амур, пойдешь со мной в магазин?

Конечно, пойду. Куда ты, туда и я. Один раз две остановки бежал. Ей в книжный надо было, через три квартала, вот и бежал. Кто меня в автобус пустит?

– Наташ, а ты мать уговорила бы, – это бабка Катя опять, – возьмите собачку-то. Небольшая, но смотри, какая серьезная. Как он того кобеля погнал! Боец!

С неделю назад забежал во двор одичавший доберман. Кидаться на всех начал, ну я его и придавил малость. Мигом опамятовал.

– Да всё никак, – пригорюнилась Наташка, – ты, говорит, поиграешься и всё, а мне за ним ходить. А он ведь меня и в школу провожает, и из школы ждет.

Ничего, думаю, мы маму Таню как-нибудь сообща уломаем.

У магазина я присел в сторонке, чтоб собаки не косились. Они хоть и чувствуют, что родня, но уж больно дальняя. Это точно. Там, откуда меня взяли, собак не было. Ну, в любом случае, другие зверюги еще меньше подходили. Волкодава какого-нибудь двухметрового мама Таня в дом ни за что не пустит. А человека к девчонке-школьнице не приставишь – заметно слишком.

Наташка вышла, сумку тащит. Я подошел, зубами за ручки хвать – давай, мол.

– Куда тебе, Амурчик, она ж больше тебя.

А ты дай и всё!

– Ну на, держи.

Я в холке и вправду невысок, не выше бульдога. Но сумку просто взял за ручки, на спину забросил и потрусил домой. Самое главное: ручки не перекусить от усердия. Наташка чуть не завизжала от восторга.

К подъезду подходим, а там как раз мама Таня с работы идет. Присела с бабкой Катей мнениями обменяться. Удачно! Сейчас поведем атаку по всем правилам.

Бабка Катя тоже на нашей стороне:

– Ну, ты смотри, Танюш, золотая зверюга! Сумки на спине носит! Скоро у меня папироски стрелять будет. Взяла бы его к себе. Не место ему на улице, ученый пес.

Я сумку поставил, а сам головой в руку мамы Тани тычусь: ну посмотри, какой я!

– У у, зверище, – и по холке меня треплет. – А кормить-то тебя чем, а? Вон, какой толстый.

Это я толстый?! Просто конституция такая. Да и ем всё, чего не дай. Не хватит – крысы на помойке пока не перевелись. Не впервой.

– Ну, мам, ну давай возьмем, – Наташка чуть не плачет. – Пожа-алуйста. Я всё делать буду: и убирать, и гулять, и мыть, и прививки.

А я всё носом в руки тычусь. Кто тут устоит?

– Ладно, бери своего Амурчика, но смотри у меня!

Что тут началось! Визг, писк, чмоканье. Суровая бабка Катя и та разулыбалась. А мы домой пошли. Пятый этаж без лифта, хрущоба двухкомнатная, но это ж не под лавкой во дворе!

И стали меня мыть в четыре руки детским шампунем, сушить полотенцем и феном, кормить гречневой кашей и играть со мной в мяч стали! А спать я лег в прихожей. Хотели у двери положить, но тут уж я не уступил: коврик перенес, куда хотел. Отсюда у меня и дверь, и балкон под контролем.

На выходных мы поехали покупать ошейник, поводок и намордник. Наташка просила самый красивый, но на мою морду не всякий налезет. Что подошло – то и купили. А на ошейник тут же сделали бляху с гравировкой: «АМУР».

Потом засобирались гулять в парк. День выдался солнечный, теплый. Меня, конечно, хотели оставить дома, но я показал, что до их приезда ни малую, ни большую нужду терпеть не стану. Поем всю обувь, прогрызу диван, а может, и холодильник, и меня взяли. Доехали не без приключений. И пускать меня не хотели, и хвост прищемило, и лапы оттоптали, но работа есть работа! Да и не работа это уже, а удовольствие. Да, да! Кого не любили, тот не поймет. Для меня охранять эту девчонку – удовольствие!

А через пару дней случился у Наташки праздник. День рождения. Куча народу заявилась, а меня закрыли на кухне. И проверить никого нельзя. Я было попытался в щель выскользнуть, но мама Таня строго сказала:

– Сиди пока тут, Амурчик. Перепугаешь еще людей.

И как быть прикажете? Сижу на кухне, а там кому попало дверь открывают и в квартиру пускают без проверки.

Хорошо, что Наташка не утерпела – похвастаться захотелось. Прибегает, кричит прямо с порога:

– Амур, пойдем знакомиться. Я тебя девчонкам покажу.

Ну, и поехало. Маша, Ирка, Дашута, Ксюха… Вырядились все. Расфуфыренные, причесанные, наряженные.

– Ой, какой!

– А погладить можно?

– Не кусается?

Не-е, не кусаюсь. Только гладь поаккуратнее.

В итоге всех гостей я обнюхал, всех проверил, погладить дал, в руку потыкался… Все довольны. И стоило мне расслабиться – этот заявился, как его… Одноклассник Наташкин. На Гарри Поттера похож, у Наташки на тумбочке книжка лежит, вот там на обложке – вылитый он.

Не люблю таких. Вечно всё лучше всех знают.

Понятно, меня и с ним познакомили.

– Это Амур.

Гарри очками на меня сверкнул, смерил от ушей до хвоста, потом повернулся и спрашивает:

– А порода какая?

Тут бы Наташке и промолчать: не знаю, мол, не помню, у мамы спроси… Нет, ляпнула гордо еще так:

– Бультерьер!

Девчонки смеются, а Гарри в позу надменную встал и сказал, как отрезал:

– Никакой это не бультерьер. Это томарктус! На зубы его посмотрите!

Тут уж я пасть захлопнул. Как же, счаз! Так я тебе и показал свои зубки. И когти пустотелые не покажу, а на руки я даже Наташке не даюсь – не может собака моего размера столько весить.

– Кто?!

– Томарктус, – теперь Гарри уже объяснял, как учитель нерадивому школьнику. Снизошел. – Реликтовое млекопитающее. Один из прямых предков современных киноидных!

– Алик, не грузи! При чем здесь кино?

А, вот как его зовут – Алик. Очень подходит.

Девчонки смеются. Действительно: я и кино – две совершенно не совместимые вещи!

Но Алика так просто с толку не собьешь:

– Киноидные – это собакообразные. Кинос – собака по-древнегречески, если вы не знаете. Мне про них дядя рассказывал, он палеонтолог.

И понес, и понес…

– Ты, Наташка, даже и не представляешь, когда они жили. Это же современники мамонтов! Да что там мамонты, возможно, и раньше, – продолжая вещать, он рассматривал меня каким-то странно холодным, изучающим взором, так что пришлось прятаться то за Наташку, то за кресло. Я даже стал жалобно поскуливать, чтобы показать, насколько испуган.

– …вели в основном ночной образ жизни, предпочитая одиночество, но объединялись в стаи при охоте на крупную добычу. Даже фороракос…

Заскучавшие было девчонки встрепенулись, хихикнули на незнакомое слово. Алику пришлось разъяснять:

– …э э, это такая птица, хищная, побольше страуса…

Ха-ха. Какое там «побольше»! Да страус рядом с ней – воробей недокормленный.

– …хотя для томарктуса он, пожалуй, великоват. У того было удлиненное тело и довольно короткие лапы.

Ага, знаем мы, как твой дядя с компанией скелеты собирают. Нашли кучу костей, сложили, что подошло друг к другу и – будьте любезны! – образец древней жизни.

Я уж думал, эта пытка никогда не кончится. Алик вещал, девчонки клевали носами, а Наташка – или мне только показалось? – начала особенно пристально на меня посматривать.

Положение спасла мама Таня.

– Эй, молодежь! К столу! Всё готово!

Алик-Гарри поперхнулся на полуслове, девчонки с визгом побежали в большую комнату. Наташка махнула рукой:

– Ладно, Алик, хватит. Ну, какой он реликт? Томат… томар…

– Томарткус.

– Вот-вот. Собака как собака. Только хорошая, правда, Амурчик?

А как же. Хочешь, хвостом повиляю?

– Откуда он у тебя?

Вот неугомонный! Пришлось Наташке соврать, хоть она это дело и не любит:

– Мы его купили! На Птичке. Там таких много.

– А родителей его ты видела?

Ну пристал! Наташка покраснела, но тут опять вмешалась мама Таня:

– Наташа! Олег! Ну, где вы?

Вечером, когда все разошлись, Наташка рассказала маме об Аликовых теориях. Я же, старательно изображая вечно голодных собак, сидел у стола и провожал жалобным взглядом каждый кусок вкусной еды, проходящий мимо меня. Вдруг мама Таня сказала:

– А он и вправду необычный, а, Наташ? Ты посмотри, ему ведь не хочется есть. Он как будто изображает голод.

Упс! Я привстал и заскулил. Наташка засмеялась.

– Он просто кушать хочет. На, Амурчик!

Я осторожно слизнул с ладони кусок котлеты и, жадно чавкая, проглотил.

– Хорошая собака, хорошая. Реликт ты наш полосатый.

Фу-у, вроде пронесло.

Наступило лето. На каникулы Наташка никуда не поехала. Просто некуда было, а в лагерь она не хотела. Из-за меня, конечно. Мама Таня повздыхала, попеняла мне, но потом решила, что вот, в августе будет отпуск, и мы все вместе отправимся к ее подруге под Истру. На дачу. А пока мы ездили купаться на водохранилище – всего-то десяток остановок на двух трамваях, ходили в парк на собачью площадку. В общем, как говорила бабка Катя, гулеванили.

На этой самой площадке я опять прокололся. То есть вначале всё было, как и задумано: бревно очень узкое и скользкое, лестница слишком крутая, а в трубу я вообще не полезу – там темно и страшно. Но постепенно, к великой Наташкиной гордости, упорные тренировки пошли мне на пользу.

На площадку пузатый дядька в джинсах с подтяжками приводил бельгийскую овчарку. Для себя дядька нес упаковку баночного пива, а для псины – мешок костей из магазина «Собачий пир». Красивый пес, черный как смоль, звеня медалями, устраивал показательные выступления. И тут уж мешать не моги! Наташка обычно отводила меня в сторонку, приговаривала:

– Вот, смотри и учись.

Я сидел и смотрел, хотя мне было глубоко по барабану, с какой элегантностью Экселенц (какое скромное, со вкусом подобранное имя!) берет барьеры и бегает по бревну. Бревно я давно освоил, а забор Наташке по макушку, и если я его вдруг перепрыгну, народ сильно заинтересуется скромной полосатой дворняжкой.

В тот раз я не спеша шел по бревну, как вдруг сзади требовательно гавкнули. Черный Экселенц картинно взбегал на бревно и требовал уступить дорогу. Еще бы! За исполнение показательной программы ему полагалась куча разноцветных костей.

Наташка подбежала к пузатому хозяину.

– Ой, отзовите, пожалуйста, вашу собачку. Сейчас мы быстренько пройдем и не будем мешать.

– Ты лучше своего кабыздоха убери, а то как бы чего не вышло, – сказал дядька, прихлебывая «Хейнекен», – Экс, вперед.

– Ну, что же вы делаете! – В отчаянии закричала Наташка и бросилась обратно к бревну. – Амур, ко мне!

Экс догнал меня в три прыжка и злобно гавкнул. Нет, брат, шалишь, теперь уж я не уйду. Развернувшись, я негромко зарычал. У бельгийца от неожиданности разъехались лапы, он шмякнулся грудью о бревно – только зубы клацнули, – и позорно свалился на землю. Все замерли. И Наташка, и пузатый дядька, и прочие собаководы, с почтением наблюдавшие за тренировкой Экселенца.

– Ну, сейчас что-то будет, – сказала рыжая тетка, беря на поводок эрделя.

Экс бросился на меня прямо с земли, я шагнул в сторону, и он, не удержавшись, пролетел вперед несколько метров.

– Взять его, Экс! Фас!

– Ой, не надо, дяденька…

Бельгиец уже разворачивался для атаки. Я знал, что будет дальше. Эх, потомки, у вас здесь кто больше, тот и молодец. Эволюция.

Экс летел на меня. Большой, черный, взбесившийся от злости.

Тоненько вскрикнула Наташка.

Инстинктивное желание уступить дорогу и сбоку рвануть клыками шею я подавил. Но с трудом.

Я прыгнул с места, когда Экс был в паре метров. Мы сшиблись в воздухе, я ударил плечом и грудью. Под звон медалей бельгиец закувыркался по траве. Не давая опомниться, я ударил еще раз, потом еще. Я катил его, как мяч в сторону пузатого хозяина. Дядька выронил пиво, мешок с костями, взмахнул цепью и бросился спасать своего чемпиона. Я оставил Экса и, припав к земле, пошел на хозяина. Собаки так не нападают. Видно, я здорово разозлился, если подсознание взяло верх. Цепь, свистнув, пролетела над головой. Я метнулся вперед и перекусил ее прямо возле пальцев пузана. Дядька от неожиданности попятился, споткнулся и рухнул прямо на упаковку с пивом.

– Амур, нельзя! Фу!

Я остановился, но адреналин кипел в крови. Наташка смотрела на меня круглыми глазами. Пузатый дядька, отряхиваясь и бормоча, что меня надо держать в клетке, побежал искать своего чемпиона, а собаководы как стояли, так и продолжали стоять, разинув рты.

Я поджал хвост и на полусогнутых пошел к Наташке.

– Ты что, Амур… ты что это, а? Как это?

Я не буду больше, Наташ, не ругай меня.

– Пойдем-ка домой, реликт.

Дворняжка я! Никакой не реликт! Ну, посмотри же…

– Пойдем, пойдем.

Она взяла меня на поводок и потащила с площадки. Пока мне выговаривали, красивые кости из «Собачьего пира» уже подъели. Проходя, я понюхал пустой мешок. Пахло вкусно…

– Мам, я сама видела! Вот такую цепь перекусил! – Наташка показала на пальцах, какой толщины была цепь.

Не слушай ее, мама Таня! Такой цепью слона удавить можно, а та цепочка была тоненькая и ржавая!

– Ты не придумываешь?

– Да нет, точно. Там все так и обалдели!

Мама Таня покачала головой.

– Да-а… Может, все-таки Алик прав, а?

Они сидели на кухне за столом. Наташка, нахмурясь, разглядывала меня, будто в первый раз увидела. Я распластался на полу, положив голову на лапы, и пытался выглядеть несчастным и обиженным.

– Ну-ка, Амур, чем ты там цепь перекусил, – мама Таня присела рядом со мной и пальцами приподняла мне губу. – Зубы как зубы. Белые, красивые. Вполне собачьи зубы.

Правильно, ничего необычного.

– Ладно, Наташ. Зато защитник какой у тебя! Только держи его на поводке, раз он такой буйный.

Ночью была гроза. Не люблю грозу. Где-то в подсознании остался, наверное, островок первобытного страха. То есть я ее уже не боюсь, но опасаюсь.

Все уже спали, не обращая внимания на блеск молний, гром и шум дождя. Я побродил по комнатам, попил водички, выглянул на балкон. Дождь полупрозрачной завесой отгородил нашу квартирку от всего мира. А ведь сейчас кто-то прячется от дождя под лавками во дворе, под деревьями. Брр. И я когда-то, в другой жизни, тоже прятался и скулил от страха. Правда, тогда грозы были пострашней. Это я хорошо помню.

Неприятный зуд возник где-то на затылке между ушами. Я насторожился. Зуд перешел в прерывистый гул, будто удары далекого колокола слились в один бесконечно долгий звук.

Пришло мое время. Наташку, конечно, будить не стоит – еще чего доброго со мной пойдет. Мама Таня спала, свесив руку из-под одеяла. Я лизнул пальцы. Безрезультатно. Мм-м м… Ухватил осторожно одеяло и потянул. Она заворочалась, когда холодный сырой воздух забрался под рубашку.

– Наташ, ты… Амур, ты что?

Я совсем стянул одеяло и оттащил его на середину комнаты.

– Ты что, сдурел, что ли? Ну-ка, пошел отсюда.

Я жалобно заскулил и оглянулся на дверь.

– Ну, что еще! Газ, что ли, не выключили?

Мама Таня прошлепала босыми ногами на кухню, проверила плиту, потом заглянула в ванную.

– Чего тебе надо?

Я подбежал к входной двери и стал в нее царапаться.

– Да? А еще чего изволите? Время три часа ночи, а ему приспичило. Ты видел, что на улице делается? Потерпишь!

Я заскулил еще жалобней.

– Тихо ты, Наташку разбудишь. Вот, смотри, открываю дверь. Сделаешь свои дела, придешь. Дверь запирать не буду. Понял? И чтобы это было в первый и последний раз!

Кодовая дверь была приоткрыта, и я шмыгнул на улицу. У подъезда, под козырьком сидела на старом венском стуле бабка Катя и смолила папироску.

– Ну что, Амур, не спится? И я в грозу спать не могу. Всё войну вспоминаю. Вот такая же погодка была, когда мы в сорок четвертом…

Да знаю я, баб Кать, ты мне уж столько раз рассказывала. Извини, дела.

– Ну беги, погуляй. Тебе-то что, вон какой ковер на спине.

Гроза стихала: молний уже не было, ворчал, уходя, гром, и только дождь хлестал с прежней силой. Фонари вдоль дома не горели, так, едва тлели тусклыми огоньками в кронах мокрых деревьев.

Меня ждали на углу, там, где не было даже рассеянного света. Я почуял его раньше, чем увидел, и был разочарован. Пёс. Большой, породистый ротвейлер. Он стоял, широко расставив мощные лапы, ожидая, кто придет остановить его. Он не был расположен к переговорам, но все-таки я решил его урезонить.

– Ты не получишь то, за чем пришел. Ты не понимаешь, что делаешь. Уходи.

– Меня выбрали, и это хороший выбор. Я знаю, ты не уйдешь с дороги, но это и не нужно. Ты умрешь первым.

Ротвейлер слегка присел, готовясь к нападению.

Интересно, как выглядел наш диалог со стороны. Стоят две собаки, смотрят друг на друга. Ни лая, ни рычания. Игра в гляделки, да и только. Я понимал, что он говорит, но мысли его были тяжелые и ворочались с трудом, как камни в русле горной речки. Видно, те, кто выбрал его, не стали кропотливо готовить посланца, тренировать, натаскивать. Просто взяли наиболее подходящее для убийства существо и наделили минимальным сознанием. Ну а чем его оснастили, сейчас увидим. Я не чувствовал злобы или неуверенности. Я долго готовился к этой схватке. Там, где я жил, были звери куда серьезнее, да и не животное я ожидал увидеть.

Заскрежетал металл по асфальту – он выпустил лезвия из когтей, готовясь к броску. Это напрасно. Рано. Прыгать неудобно. Ротвейлер совсем не знал, кто будет против него. Он тяжело поднял в прыжке свое тело. Вечный недостаток домашних собак – лишний вес.

Я прыгнул навстречу, чуть вбок, переворачиваясь в воздухе на спину и выпуская когти. Отбил его левую лапу, посыпались искры. Что за железо ему поставили, если крошки летят? Его лапа пошла вниз, голову он повернуть не успел, и я рванул снизу стальными когтями беззащитную глотку. Ротвейлер замер на растопыренных лапах, затем, неловко переступив, завалился на меня. Я лежал на спине, даже не потрудившись перекатиться в сторону. Горячая кровь хлынула на морду, уходя из сильного тела. Он пытался что-то сказать, но мысли, и прежде тяжелые, теперь совсем не слушались. Чужое сознание оставило его. Я уловил отчаяние, непонимание происходящего, ужас и страх перед надвигающимся и неизбежным. Желание оказаться рядом с другом, с которым можно играть в мяч, таскать в зубах колесо от «Жигулей», упиваясь собственной силой, спать на ковре у двери, радоваться похвалам и огорчаться неудовольствию хозяина, охранять детскую коляску с пищащим человечьим детенышем…

Всё кончилось. Его большое тело в последний раз сотрясла крупная дрожь, хрипенье и бульканье затихли.

Я лежал в луже чужой крови. Не было сил подняться. Видит бог, я не хотел этого. Но он пришел убить Наташку. Не по своей воле, но пришел. Я припомню этого бедолагу, если встречусь с приславшими его.

Кое-как я добрел до водосточной трубы на углу дома. Лег в промоину и стал жадно пить отдающую ржавчиной воду, поворачиваясь то одним, то другим боком, чтобы смыть кровь.

– Ты молодец, приятель. Сделал всё, как надо. Теперь пойдем с нами.

Это были те двое, которые дали когда-то мне новую жизнь и отправили сюда за тысячи километров и миллионы лет от моего мира защищать ребенка. Они и в прошлый раз появились неожиданно, но тогда я валялся с распоротым брюхом, а сейчас должен был почувствовать их приближение раньше. Избаловался… Привык сладко есть и мягко спать…

– А как же Наташка? Ведь вы говорили, что на одной попытке они не остановятся?

– Это уже не важно, – сказал один, – ребенок должен был погибнуть еще полгода назад. Мы не дали этому случиться, и теперь это отразилось на нашем времени. Наш мир меняется. И меняется катастрофически. Мы хотели поставить эксперимент и ошиблись. Да-да, мы тоже ошибаемся, как и современные люди, хотя и отличаемся от них, как ты от собак. Исчезновение одного человека этот, – он выделил голосом, – мир не изменит. Несопоставимые величины. Социум просто не заметит потери, но если в ближайшее время девочка не умрет, последствия для будущего лично я не берусь предсказать.

– Ах, социум не заметит… А ее мать заметит? А старуха-соседка? А те, кто ее любит и знает? А я? Кстати, ведь меня должны были сожрать еще в миоцене, но я жив, и мир в порядке.

Второй присел на корточки рядом со мной и склонил голову, будто с интересом разглядывал что-то неведомое.

– Ну, прямо доисторическая преданность. Ты и в самом деле реликт. Пойдем с нами, приятель, пойдем. У нас даже собаки живут долго, почти вечно. Оставь всё как есть и…

Он поперхнулся словами, поскольку я встал и так энергично встряхнулся, что брызги дождевой воды веером прошлись по его лицу. Смахнув капли ладонью, он поднялся.

– Ты здорово изменился, приятель. Ты не забыл, кто ты, зачем ты и кому обязан всем, что имеешь? Ты можешь вернуться в свое время или можешь пойти с нами, – сказал он сухо. – Здесь ты не останешься. Или останешься лежать рядом вон с той собакой.

– А Наташка?

– Нам приказано убрать тебя отсюда. Скажу больше: мы не можем забрать тебя силой, но в твоих интересах согласиться. Теперь ребенок – не наша забота. И не твоя.

– Я остаюсь, – я слегка присел, стараясь держать обоих в поле зрения, – кто из вас рискнет своей вечной жизнью? Ну? Ничего страшного – ведь социум не заметит.

Они переглянулись. Затем тот, кто говорил со мной, взял второго за ворот и притянул к себе.

– Ну что, теоретик? Что теперь?

Тот слабо пытался вырваться:

– Откуда я знаю. И вообще, ты привлек это существо, ты и…

– Я? Правильно, я. Ты только идеи подкидываешь. Я исполнитель, а ты, как всегда, в стороне! – Он недобро глянул на меня. Я ждал. – Ладно, приятель, делай, как знаешь. Тебе всё равно ее не спасти.

«Теоретик» наклонился ко мне и почти прошипел:

– А от нас тебе будет сюрприз. Помнишь свою последнюю охоту? А а, помнишь! Вот на ней и подохнешь! Я тебе обещаю!

Они растворились в струях дождя.

Бабка Катя всё еще сидела у подъезда. Я подошел и уселся рядом – надо было хоть немного обсохнуть.

– Амур, ты что, купался? Ишь, как вымок. А там рычал кто-то, ох как страшно рычал. Я подумала: не ты ли с кем сцепился.

Нет, баб Кать, не я. Я смирный и послушный.

– Ну, давай посидим, поговорим. Ты хоть знаешь, почему тебя Наташка Амуром назвала? Нет? Так это я подсказала. Да! Смотри, говорю, какой зверь полосатый. Ну, прямо тигр амурский, да и только! Вот так-то.

Спасибо, баб Кать, мне нравится.

Два дня во дворе только и говорили об убитой собаке. Сошлись на том, что какие-то отморозки зарезали ни в чем не повинное беспомощное существо. Жаль, когти его никто не рассмотрел внимательно. А то бы постеснялись насчет беспомощности…

Только бабка Катя имела свое мнение, даже не мнение, а так, подозрение, но высказала его только мне.

– Ты ведь, Амур, гулял в ту ночь. А? Чего молчишь? Неужто не видел ничего?

Нет, баб Кать, ничего не видел.

– Ох, не простой ты пес, не простой. Ладно, не скажу никому, но ты уж за Наташкой пригляди, а то смотри, что делается.

Какой разговор, конечно, пригляжу. Недолго осталось. Те двое говорили, что в ближайшее время Наташку должны, ну … это. А если нет, то всё обойдется. Уж я постараюсь, чтобы… м м… обошлось.

– Чего это, на ночь глядя? До завтра не подождет? – Мама Таня, прикрыв телефонную трубку ладонью, недовольно посмотрела на Наташку.

– Ну, мам, Ксюха говорит – завтра уже отдавать. Да я быстро!

– Одна нога здесь, другая там! Ясно? – Мама Таня махнула рукой. – Алло, Свет… Нет, я не пропала, Наташкиной подружке какую-то тряпку от Диора притащили, вот просится посмотреть. Пусть сбегает, это рядом, – она опять прикрыла трубку. – Наташка, денег всё равно нет!

Только я прилечь собрался. Эх, жизнь собачья! Ну ладно, пошли, что ли. Наташ, не беги ты так, я же только что каши наелся. У у, коза длинноногая.

На втором этаже мы обогнали бабку Катю. Она, держась за перила, потихоньку спускалась по лестнице и несла в руке металлический ящичек с красным крестом на крышке.

– Что случилось, баб Кать?

– А а, как всегда. Петровна звонила, плачет, у Васьки ее опять сердце прихватило. А ведь моложе меня! Не берегут себя нынче, всё быстрей, давай-давай…

Мы выскочили на улицу и, не сбавляя темпа, понеслись в пятый подъезд к Наташкиной однокласснице.

– Амур, сиди тут. За кошками не гоняйся, крыс не ешь – только сейчас кашу трескал. Всё, я быстро.

Да, быстро. Знаю, знаю.

Я присел и огляделся. Уже стемнело, с запада опять шла гроза. Там вовсю гремело и полыхало, скоро и нас накроет, а Наташка без зонтика.

В помойке у гаражей кто-то зашуршал. Я принюхался. Каша кашей, но без мяса…

Знакомый зуд возник за ушами, и удары колокола опять догоняли друг друга.

Он появился прямо из ничего в тени старого ясеня, там, где полутьма переходила в ночь. В этот раз он походил на человека, хотя судить было трудно – нелепая одежда скрывала его. На нем бесформенной грудой висела какая-то темная хламида с капюшоном, ниспадающая до земли. Он не стал ничего говорить, просто приподнял руки, повернул их ладонями вперед и шагнул ко мне. Загустевший вдруг воздух упруго толкнул меня в морду, и я понял, что медлить нельзя. Я сорвался с места, будто меня под хвост куснула сороконожка, толкнулся всеми лапами и прыгнул на него, выпуская когти… и словно ударился в раскаленную стену. Меня отбросило назад и, перекувырнувшись через голову, я распластался на асфальте. Лапы и морда горели. Разлепив опаленные веки, сквозь радужные круги перед глазами я увидел, что мои когти оплавились на концах в стальные шарики. Вот паразит, как же я теперь буду их втягивать?

Он сделал еще шаг, снова приподнимая руки. Я подобрался и, проскрежетав бесполезными железками на лапах, опять прыгнул на него…

На этот раз я даже не почувствовал удара, очнулся – лежу в собственной рвоте. Это было так унизительно, что я чуть не завыл от стыда. Он шагнул еще и встал прямо надо мной. Я не смог разглядеть лицо под капюшоном, но если оно было, уверен, он улыбался. Не торжествующе, нет, – снисходительно. Так улыбаются нахальному мальчишке, показав свое превосходство.

Я подтянул передние лапы, кое-как выпрямил их и приподнялся. Оперся на толстый удобный хвост и посмотрел ему прямо в черный провал капюшона. Ты рано улыбаешься, и ты напрасно подошел так близко. Я, конечно, хочу еще пожить, но для чего-то определенного, а не разжиревшей шавкой на поводке. А ваше время кончается… Да что там – уже кончилось! Я открыл пасть, будто и впрямь собрался завыть. По пищеводу поднималось что-то раскаленное, колючее. Словно я проглотил солнце и теперь оно нашло выход. Солнце заполнило всю глотку, и дышать стало нечем.

В последнее мгновение он, видно, что-то понял и отшатнулся. Поздно… Раздирая мне пасть и плавя зубы, солнце рвалось на свободу.

– Годовщина Курской дуги сегодня все-таки. Он ведь совсем мальчишкой там в танке горел, – Петровна смахнула слезу, – вот друзей вспоминал. Да и прихватило.

– Ладно, – Екатерина Ивановна убрала шприц и поднялась с табуретки, – пусть лежит, не встает. А утром в районную позвони…

На улице она пошарила по карманам в поисках папирос. Забыла… Придется домой подниматься, пять пролетов вверх! Потом уж вниз ни за какие коврижки! А хотелось посидеть тут немножко перед сном.

А вот я Наташку дождусь и попрошу ко мне сбегать, решила Екатерина Ивановна.

Набегавшие тучи съедали звезды, зашумел ветер. Опять гроза, что ж – июль, знамо дело. Громыхнуло так близко, что Екатерина Ивановна вздрогнула и решила дождаться Наташку под козырьком подъезда. Шаркая валенками, она поднялась по ступенькам, но тут какое-то движение в углу двора привлекло ее внимание. Близоруко сощурившись, Екатерина Ивановна пригляделась: у дальнего подъезда сидел Амур, а перед ним, на границе света и тьмы, стоял кто-то в темном плаще – не плаще, в балахоне каком-то. Амур поднял морду, словно собирался завыть. Тот, в плаще, отпрянул, нелепо взмахнув широкими рукавами. Ослепительный шар раздулся и лопнул между ними брызгами нестерпимого света, заставив Екатерину Ивановну на секунду зажмуриться. И тут же гулкий раскат грома ударил по барабанным перепонкам. Тугой теплый ветер бросил ей в лицо пыль и опавшие листья. Потянуло грозовой свежестью.

Что же это делается, а?

– Амур! Амурчик!

Еще издали Екатерина Ивановна поняла, что у подъезда уже никого нет. На потрескавшемся асфальте выделялся темный, будто закопченный круг. Что-то блеснуло под ногой. Она наклонилась и подняла с земли обрывок ошейника с бляшкой.

Наташка ракетой вылетела из подъезда и, оглядевшись, подбежала к Екатерине Ивановне.

– А где Амур, баб Кать?

– Ой, не знаю, Наташ, – запинаясь, пробормотала та, – как молния-то полыхнула, да еще гром вдарил, он гавкнул и кинулся куда-то. Видать, испугался.

– Да ты что, баб Кать, он же никогда грозы не боялся.

– Так грохнуло-то как! У меня самой аж сердце зашлось.

– Ой, ну что же делать? Потеряется ведь! – Наташка закусила губу, с надеждой оглядывая двор. – Амур! Амур!!

– Ты беги, матери скажи, вместе и поищем.

Первые крупные капли застучали по листьям. Наташка кинулась домой. Екатерина Ивановна поднесла к глазам обрывок ошейника и, протерев бляшку, долго на нее смотрела.

«АМУР»…

– Поискать мы, конечно, поищем, – прошептала она, – всё тебе легче будет, дочка.

Полосатый зверь умирал. Он лежал на боку и старался не смотреть на тушу огромной птицы, что поедали сейчас его сородичи. Он помнил, как первый бросился на фороракоса, как получил когтем в брюхо. Зверь знал, что будет дальше, но ни о чем не жалел, был спокоен и почти доволен.

Послышалось негромкое рычание и повизгивание. Зверь повернул морду. Несколько таких же, как он, остромордых и полосатых, опоздав к пиршеству, подбирались теперь к нему, поблескивая в клочьях утреннего тумана маленькими черными глазками. Ну, вот и всё. Зверь приподнялся на передних лапах, оскалил зубы и пополз навстречу.

И всё же он был доволен. Он знал, что за миллионы лет отсюда всё обошлось.

Прозрачный паровозик с белыми колесами

(из цикла «Мифы мегаполиса»)

Сын моей сестры попросил в подарок паровозик. И не какой-нибудь, а именно прозрачный – «хочу видеть, как внутри у него всё крутится», – и именно с белыми колесами.

Пришлось побегать. В «Детском мире» среди танков «Абрамс», увенчанных кричащими американскими флагами размером с простыню, трансформируемых чудовищ и чудовищных трансформеров, фигурок назгулов, эльфов и хоббитов из «Властелина колец», пышных кукол всех рас и оттенков кожи, гоночных болидов, тракторов с педалями и всего такого прочего искомый паровоз я таки нашел. Правда, на ценнике меня ожидал сюрприз – локомотив стоил примерно половину моей месячной зарплаты. Для родного племянника, конечно, не жалко, только имеет ли смысл дарить четырехлетнему пацану, увлеченному исследованием тайн мира, радиоуправляемую игрушку? Через два дня дистанционный пульт хрустнет на крепких молодецких зубах, а спустя неделю разонравившийся паровоз (почему-то сам ездить перестал, бяка, – приходится катать!) попадет в катастрофу: направляемый умелой и безжалостной рукой, столкнется, например, со шкафом. Хорошо если так. А то ведь «машинист» может беднягу и с «моста», сиречь с балкона, уронить. Дабы не достался каким-нибудь фашистам ценный груз.

Нет уж. Надо что-нибудь попроще, подешевле и самое главное – покрепче. Вот когда пожалеешь, что дешевый раскрашенный пластик сменил эпоху убожества советских игрушек, побочного продукта оборонных заводов. И пусть зайцы были синими, крокодилы розовыми, а волки – зелеными, пусть машинки напоминали собачью конуру на колесах, а самолеты – раскладушки с крыльями… Зато делались они по военным стандартам прочности, и открутить у пупса невероятной расцветки и пропорций голову – это минимум часа два нелегких физических упражнений. Не у всякого терпелки хватит.

Впрочем, гримасы русского бизнеса непредсказуемы. В переходе, буквально в ста метрах от «Детского мира», продавали те же самые игрушки, в таких же красочных упаковках, но примерно втрое дешевле. Я принялся шарить глазами по набитым, как вагон метро в час пик, полкам торговых павильончиков. Но судьба, видно, решила надо мной сегодня посмеяться. Было всё, кроме нужного. Частная торговля объявила сегодня бойкот паровым локомотивам. Завалы мягких игрушек титанических форм сменяли целые дивизии крошечных и не очень солдатиков в плакатных позах, потом, неожиданно, стойка с трогательно маленькими детскими ботиночками, далее – аляповатые коробки «Нинтендо» и «Плейстейшенов». А паровозик всё не попадался. Впору было вконец отчаяться.

У прилавка со знаковой вывеской «ВСЁ за 30 руб», намалеванной выцветшим фломастером, грустно переминался бомж. Ну, конечно, не бомж – это я уж так его по привычке окрестил – очень уж бедно одет этот дядька. Потертый плащ, на месте пуговиц торчат обкусанные ниточки, из-под обшлага выглядывает обтрепанный воротник давно нестиранной рубашки а ля «руссиш глубинка». То ли продавец, то ли просто посторожить попросили. Прилавок был завален дешевейшим барахлом сомнительного качества – поддельные батарейки, прищепки, ершики для посуды, зеркальца, открывалки, одноразовые ручки… В общем, «Всё за 30 рублей». Магазин одной цены, так сказать. Вот интересно, как понимать слово «всё» – любая вещь по тридцать или ВСЁ целиком?

Впрочем, мое внимание привлекло отнюдь не барахольное изобилие. «Бомж» или, скорее всего, все-таки продавец, вертел в руках… тот самый паровозик! Именно прозрачный, так что внутри проглядываются какие-то части, а колеса – белее не бывает. Игрушка выглядела крепкой, хоть и сработана на редкость топорно, из грубой пластмассы.

– Почем? – небрежно спросил я, указывая на нее.

– Пятьдесят.

Голос у него оказался на удивление сочный. Даже жирный, ухоженный. Таким в новорусских боевиках принято обсуждать миллионные сделки. Нечто неуловимое в его тоне заставило меня осторожно переспросить:

– Пятьдесят чего?

– Зеленых.

Ну, верно говорят: наглость – второе счастье. Неужто на моем лице так явственно читается нужда в этом растреклятом паровозике? Но сдаваться без борьбы я не намерен.

– А как же это? – кивнув на вывеску, с иронией осведомился я.

– А ты будто цену не знаешь? Не разыгрывай тут комедию! Нужен – плати, не нужен – проваливай, на Исправника желающие всегда найдутся! Чай, не каждый день попадается! А Каину сам всё объяснишь…

Исправник? Каин? Собеседник мой, похоже, был абсолютно уверен: эти имена мне хорошо известны. Гм…

И тут я приметил интересную детальку. О па! Из-под его замызганного плаща выглядывали носки стильных и дорогих кожаных ботинок. Едва ли не от «Гуччи». Нечисто здесь что-то. Как бы в историю какую не влипнуть!

«Бомж» заметил мой взгляд, скривился, словно проглотил целый лимон, и поспешно одернул плащ. Ботинки исчезли. Зато на руке с неожиданно ухоженными ногтями золотой искрой сверкнул «Ролекс».

– Ну что? – спросил он почти грубо. – Долго будешь пялиться? Нужен тебе Исправник или в гляделки будем играть?

– Исправник? – Я недоуменно поднял бровь.

– Ну, я не знаю, как тебе его описали. У него тысяча имен, а то и мильон. В мой раз он был Исправником, в прошлый – Выпрямитель Ошибок. Называй, как хочешь… – «Бомж» с каким-то остервенением покатал паровозик по шаткому прилавку. – Ну? Берешь, нет?

– За десять баксов, пожалуй, взял бы, – сказал я. Лениво так, без интереса. Торгуемся мы или что?

Он аж подпрыгнул.

– Десять грин!! Да ты знаешь, почем я его купил?!

– Нет, да и не интересно мне это. По мне он и ста рублей не стоит, просто решил племяша порадовать…

– Пле… кого? Постой, парень! Да ты кто? Тебя Каин прислал?

Ага, добрались до сути. Хорошо бы криминала никакого не всплыло, а то кто их знает – может, таким образом драгдилеры товар друг другу передают. Паровозиком.

– Никто меня не присылал. Просто игрушка приглянулась, хотел племяннику в подарок купить.

– Что же ты мне тогда голову морочишь!? Племяннику… – «Бомж» как-то странно захихикал, потом затрясся от беззвучного смеха. Руки у него заметно дрожали.

Переход жил своей жизнью. На нас никто не обращал внимания. Народ суетливо спешил по важным своим делам, некоторые тормозили у прилавка, видимо, привлеченные вывеской, жадно обнимали глазами барахло. Потом глумливо хмыкали и снова устремлялись в людской водоворот. Похоже, бизнес у моего визави не слишком процветал. Зато с соседнего прилавка доносились грохот взрывов, визг тормозов, скрежет сминаемого металла – продавец, виртуозно барабаня по кнопкам джойстика, впаривал зачарованному пареньку новую игрушку. Мимо прошагала счастливая девчушка лет шести, обхватив руками здоровенного плюшевого тигра, раза в полтора больше ее самой. Следом плелась мамаша, с озабоченным видом пересчитывая в кошельке оставшиеся купюры.

– Вот… вот было бы шоу, когда б ты Исправника… – смеясь, бормотал «бомж», – и вправду племяннику подарил …

– В смысле? – Я уже почти злился. – Паровоз как паровоз. Покатает пару недель да и забросит под кровать.

– Да не паровоз это! Я же тебе сказал – Исправник! Выпрямитель Ошибок! Не шутка… Стоит твоему… как зовут племянника-то?

– Яшкой.

– Стоит твоему Яшке его, – он потряс паровозиком, – пару раз по полу катнуть… у у у!

– Да что с ним такое? Объясни толком.

– Объяснить? Это, парень, не так просто. Да и надо оно тебе?

– Это я уж как-нибудь сам решу.

– Вольному – воля. Слушай. Впрочем, нет, скажи сначала – не было ли у тебя в жизни поступка, который ты хотел бы переиграть? Может, обидел кого зря или в свое время карьеру, деньги, власть против простого человеческого счастья поставил? Подумай…

А кто из нас может честно, положа руку на сердце, сказать: я всё всегда делал правильно, я никогда не ошибался? Да никто. Пожалуй, у каждого в жизни найдется парочка историй, когда приходилось выбирать: или то, или это. И мучиться потом всю жизнь неправильным выбором. До гробовой доски будет глодать мыслишка: а вот если бы я тогда поступил по-другому, то…

Есть она и у меня, верно продавец паровозиков сказал. Семь лет назад дурацкие понятия об оскорбленной чести заставили меня указать Катьке на дверь. Иди, мол, к своему фотографу, если тебе он больше по душе. С тех пор и живу бобылем. Сеструхиному Яшке уже скоро пять, а она ведь на три года меня моложе. Вот и выходит, что паровозик я покупаю племяннику, а мог бы – собственному сынишке.

– Есть, как не быть. Погорячился в свое время… А сейчас думаю: зря, может?

– Видишь. И у меня был свой гвоздь в душе. Бывало, свербило так, что хоть на стенку лезь, хоть головой в омут, особенно когда на кладбище приезжал.

Он помолчал.

– Друг у меня был, понимаешь. Витюха. Мы с ним на Пяндже вместе служили, да так и не расстались. Он – голова был, неплохо разбирался, откуда деньгами пахнет. Ну, и я за ним, вроде как ведомый. Сначала мелкие дела вершили, но постепенно раскрутились. В девяносто третьем подвернулся случай, сейчас даже не верится. Банк один на грани барахтался, сдавали его за копейки вместе со всеми долгами и недвижимым барахлом. Витюха и здесь не зевнул. Своих денег у него не хватило, так он меня в компаньоны взял. Дальше уж дела в гору пошли, не остановить, гребли деньги лопатой – и всё равно оставалось. Ну, жизнь облагородили себе, сам понимаешь, тачки там приличные, домик трехэтажный, шмотки, то-се… Не жизнь – сказка. Ты на это всё не смотри, – он пару раз хлопнул рукой по обшлагу плаща, – это так, последствия. А тогда мы даже у Зайцева одеваться брезговали. Во от…

– А паровозик-то здесь при чем? – не выдержал я. Слишком этот монолог затянулся.

– Дойдем и до него, не торопись. Слушай дальше. Жили мы так припеваючи, пока кризис не случился. Дефолт который. Всем было несладко, и по нам вдарило, конечно. Анекдот, знаешь? Про те времена? Звонит один банкир другому, спрашивает: «Алло, Вася, ты? Как дела?» Второй отвечает: «Хорошо». «Ой, извините, – говорит первый, – я, кажется, номером ошибся…» Улыбаешься? Так это точно про нас. Витюха, чтобы контору нашу на плаву удержать, свои бабки в нее горстями кидал, как в топку. Машины продал, дом заложил… А я в стороне стоял, ухмылялся, была уже тогда у меня одна мыслишка, главбух, скотина, нашептал. Ну, с Витюхиной помощью кое-как кризис пережили, и тут-то я и не прозевал свой шансик. Собрал акционеров, да и рубанул прямо: так, мол, и так, Виктор Сергеич виновен в нецелевом использовании средств, расхищении активов и прочее в таком же духе. У него, бедняги, аж речь отшибло, только всё смотрел на меня. Будто не верил. А я несся, как по проторенной дорожке: генеральный директор спохватился только во время кризиса, испугался аудиторской проверки, бросился денежки назад вертать, да поздно уже было.

Собеседник, похоже, вычитал в моем взгляде нечто красноречивое, потому что потупился на миг, смешался.

– Не смотри на меня так, парень, не стоит. Все люди – волки, весь мир – большой сортир. Был бы у тебя похожий шансик, и ты б не прозевал. И нечего тут глазами сверкать. Честные мы только на словах, ты не лучше других, поверь мне. Всё цену имеет, и благородство, и дружба, и честность, всё. У каждого своя цена, но она есть. В общем, захотелось мне одному в банке паханом сидеть, и Витюху я таки задавил. Назначили проверку, вскрылось много всего – Витюха-то бабками, как своими распоряжался, захотел – в дело вложил, захотел – очередной своей цаце шубу сосватал. Он-то знал, что в любой момент недостачу восполнит, стоит только парочку верных делишек провернуть, у него на это нюх был, я тебе сказал уже. Так что он даже особо и не маскировался – в открытую работал.

Мне стало противно.

– И что?

– Убрали его с поста, расследование началось, судебных приставов поналетело – имущество описывать. То, что осталось. Он со мной встретиться пытался пару раз, звонил, но я не откликнулся. Решил – пойду до конца. Все от него отвернулись, общие знакомые даже руки не подавали, а шалавы… ну, сам понимаешь, они шалавы и есть – стоило ему обезденежеть, как их сдуло, словно ветром. Так что когда у него на этой почве чего-то с сердцем приключилось, – никого рядом не было. Бабок тоже, сам понимаешь. Свезли Витюху в обычный городской стационар, где он через два дня умер.

Он поставил паровозик на стол, зашарил руками по карманам, потом чертыхнулся вполголоса. На меня он старался не смотреть.

– Клянусь, я не знал. Я видел, что Витюха пытается до меня дозвониться, но думал это всё по поводу наших заморочек с банком. А он там подыхал один, понимаешь! Без лекарств, без денег, да и без помощи тоже – ты, наверняка, в курсе, как у нас в больничках медперсонал к обычным пациентам относится. К тем, что заплатить не могут. Кровать его в коридоре поставили, у разбитого окна – еще бы день, и Витюха вдобавок и воспаление схватил бы. Только не успел. А потом поздно было… Я как узнал… не поверишь, конечно… волосы на себе рвал! Похороны устроил по высшему разряду… гроб… памятник… только разве совесть этим успокоишь!!

Последние слова он выкрикнул почти в полный голос так, что даже перекрыл шум перехода. На нас стали оглядываться. Впрочем, без особого интереса – ну, торгуются ребята слишком эмоционально, что с того?

– Поздно, батя, пить боржом, когда печень отвалилась, – пробормотал я скорее себе, чем собеседнику.

Однако он услышал.

– Ну, ты прав в чем-то. Но знаешь: одно дело друга подставить, а другое совсем – бросить его умирать одного. А он ведь на меня надеялся! Ждал до последнего… Э эх, – он махнул рукой, – да что говорить! Подонок я и совершил подонство. Это-то меня и буравило постоянно. Так, бывало, прихватит иногда, кажется – вовек не отмоюсь! На кладбище к нему приезжал каждый год, букет клал, стоял, как положено, со скорбной рожей… И казалось мне, веришь, что каждый проходящий мимо человек так и норовит ткнуть в меня пальцем: «смотрите, он друга предал!» Да будь они прокляты эти бабки!

Вакханалия самокритики мне надоела. Я грубо оборвал его:

– Трогательная история. Одно не понятно: при чем здесь паровоз?

«Бомж»-банкир тряхнул головой негодующе, словно говоря: «нет, ну вы посмотрите, какой тупица попался!»

– А я тебе о чем толкую! Как-то по пьянке в одном кабаке нажаловался я случайному собеседнику про свои горести. А это Каин и был. Если ты про него не слышал, объяснить будет сложно, кто он такой. Просто уясни для себя, что этот парень решает проблемы. Любые. И методы у него… – он крутанул в воздухе пальцами, – такие, что по второму разу обратиться – тысячу раз подумаешь. Он-то мне и предложил Исправника. Это не просто игрушка…

Его рука ласково погладила паровозик, потом неожиданно крепко стиснула так, что побелели костяшки пальцев.

– Осторож… – вскинулся было я.

– Не боись. Эта штука не ломается. Кто его сделал, когда – неизвестно. Каин сказал, что при нем уже шестеро Исправником пользовались, первый откуда-то из Европы его привез. То ли из Венгрии, то ли из Италии… не помню. Вещица вроде с виду неказистая, а вот такие проблемы, типа той, что я тебе расписал, решает. Легко и непринужденно.

– В смысле? – Я даже растерялся.

– Всё просто. Надо только в голове держать тот случай, который заново переиграть хочешь, да катнуть его пару раз, вот так… – он показал как, – и все дела. Как действует – не спрашивай, не знаю. Просто выходит задним числом, что в тот день, когда всё закрутилось, ты по-иному поступил. Ну, вроде как второй шанс получаешь… А третьего не будет – Исправник по такому принципу работает: один человек – одна попытка. Потом чего хочешь с ним делай – по столу катай, об стену стучи… ноль реакции. А другому передаешь – снова работает.

– И ты что же? Исправил?.. – недоверчиво спросил я.

Он хмыкнул.

– А то ты не видишь? Сработало, мать его через корыто! Только… лучше б не работало…

– Что-то не так?

– Всё не так, едри тя в корень! Всё! Как дело-то было? Вспомнил я тот день, ну, заседание совета, представил во всех подробностях и… того… катнул паровозик. Никаких внешних эффектов, я тебе скажу, ничего. Просто в голове помутилось немного и всё… В себя пришел, плюнул – падла, думаю, не сработало. Купил меня Каин своими басенками, купил, как пацана. Сунул паровозик в карман, да и в банк засобирался. Спускаюсь вниз – машины нет… Думаю, что за дела? Уехал Сергуня, водила мой, бомбить, что ли? Ну, погоди, гаденыш, вернись мне только! Плюнул, пошел тачку ловить – и тут облом! Бабок нет! По карманам еле на метро наскреб… Приезжаю, а охрана меня не пускает. Не велено, говорит, личный приказ Виктора Сергеича. Кого?! Тут уж я озверел. Не зря в погранах служил, дети они все против меня – раскидал сопляков, наверх прорвался. А там – Витюха мой сидит и спокойненько так говорит: что ты, мол, Леха, ерепенишься? Всё уже сто раз обговорено, долю я твою выкупил? Выкупил. Акции ты передал? Чего ж ты еще хочешь?

– В смысле? – не понял я. – Он что, живой теперь?

– Живее нас. Я потом кое с кем парой слов перекинулся, выяснил. Расклад такой получился: Витюха благополучно кризис пережил, состояньице потом еще приумножил, и однажды пришла ему в голову свежая мысля. А зачем, собственно, ему, такому умному и деловому, нужен какой-то там Леха? Всё дело только тормозит, хватки у него – ноль. С чего бы он мне сдался? Ну, и начал дружок мой веселую игру. Втихаря выкупил мою долю, акции на себя перевел и однажды ясным утром указал своему старому другу-приятелю, сиречь мне, на дверь. Без копейки меня оставил, паскуда. Только то, что на мне было… и всё. Даже хату мою забрал за долги – поперся я домой, а там печати висят. Такие дела…

Слишком уж всё это было как-то фантастично, нереально, чтобы быть правдой. Я хотел было рассмеяться, пальцем у виска покрутить, сделать что-нибудь этакое, чтобы ему сразу стало понятно: не удалось тебе меня провести! Ишь, нашел мишень для розыгрышей. Но что-то в его облике заставило меня задуматься. Золотой «ролекс», ботинки от «Гуччи» и вдруг – обтрепанный плащ и грязная рубаха… как-то всё это не вязалось друг с другом. А вдруг всё правда?

– Вижу, не веришь. Не могу тебя винить, я бы тоже не поверил.

– Да нет, я…

– Не веришь, не веришь… В лучшем случае сомневаешься, куда бежать – в психушку или в ментуру. Только мне твоя вера без надобности. Я тебя предупреждал – надо оно тебе? Ты решил по-своему. Теперь думай сам. А если захочешь проверить – вот он, Исправник, бери. Так уж и быть, отдам за десятку…

Я задумался. Эх, Катька… Если б я тогда не вызверился на тебя, кто знает, где бы мы сейчас были. Помнишь, как мы мечтали: белое платье со шлейфом, лимузин метров в двадцать, Кипр, Майорка… Может, попробовать? Что я теряю?..

Леха неожиданно протянул мне Исправника:

– Подержи в руках, сожми… Говорят, помогает иногда.

Я, словно зачарованный, подчинился, взял из его рук паровозик, цепко обхватил пальцами…

– Папа, папа пришел! – звенел за дверью радостный детский голос.

Я провернул ключ и распахнул тяжелую железную створку. Тут же на меня набросился паренек лет шести, с гиканьем обхватил мою шею руками и что было сил завопил:

– Мама! Папка пришел!

Мой сын? Мой?

В прихожей появилась Катька. Я остолбенело уставился на нее. Она изменилась – немного располнела, перекрасила волосы. Но, черт возьми, как она прекрасна была сейчас вот такая, домашняя, в коротеньком халатике, румяная от кухонного жара!

– Привет! – В этом слове не было ничего наигранного, никакой искусственности, просто тихая, спокойная радость, что пришел домой ОН, что будет теперь весь вечер и никуда не уйдет.

– Папка, – снова обратил на себя внимание сын, – а ты купил мне паровоз? Ты обещал!

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Вокруг тот же переход, тот же неумолчный шум московской подземки. В руке – простая игрушка, под пальцами ощущается грубый, шероховатый пластик.

– Ну что? – спросил Леха. – Видел?

– Что?

– Вариант.

– Наверное… Точно не знаю. Я… я, пожалуй, возьму его…

Сзади донесся зычный голос, прямо-таки иерихонская труба:

– Дорогу! Дорогу!

Народ в ужасе расступался, пропуская плешивого торговца-южанина, нагруженного сверх меры здоровенными клетчатыми сумками. Девушка на изящных каблучках неуверенно покачнулась, оступилась и налетела на меня

– Ой, извините!

Инстинктивно я стиснул рукой Исправника – как бы не выронить…

– Катька! Катька…

В ответ – тишина. Спит, что ли? Не рано? Еще десяти нет…

– Ты дома?

Я неуклюже скинул ботинки, бросил на тумбочку промокший плащ. Туда же полетела и свернутая трубкой газета, ключи.

Я прошел коридор, распахнул дверь в спальню. В общем, всё было хорошо видно и так, но я зачем-то щелкнул выключателем. Свет вспыхнул неожиданно ярко, резанул по глазам. На широкой кровати, неряшливой, незастеленной, раскинув руки, лежала Катька. В ее спокойном и неподвижном лице не было ни кровинки. На пушистом ворсе ковра валялась пустая пластиковая баночка. В таких обычно продают лекарства. Я поднял ее, посмотрел этикетку – «Реланиум», понюхал. Пахло аптекой.

Руки у Катьки были холодными и неестественно твердыми. Я судорожно пытался нащупать пульс, уже зная, что это бесполезно. У изголовья, прямо на смятой подушке, лежала записка. Я схватил ее, поднес к глазам.

«Я не могу так больше жить. Ты никогда не сможешь простить до конца… Лучше я уйду. Ты станешь свободным, а мне уже давно всё равно. Прости меня. Твоя Катя».

Господи! А это что? Тоже вариант… А ведь правда, и такой не исключен. Я вообще по натуре злопамятен, могу придирками кого угодно достать. Боже, Катька… Лучше б ты с фотографом осталась.

Нет уж! Пусть всё идет, как идет. Исправлять старые ошибки – значит, плодить новые…

– У вас всё нормально?

На меня обеспокоенно смотрела давешняя девушка. Немного испуганно… Красивые брови сведены домиком, в глазах – золотистые искорки от ламп-таблеток.

Я широко улыбнулся ей, кивнул:

– Теперь, да.

И недрогнувшей рукой поставил паровозик обратно на прилавок:

– Спасибо, Леха. Но этот выбор не по мне. Извини…

Завтра и дальше

Когда исчезли деревья

– Благодаря абсолютно новой методике исследований, проведенных Панамериканской академией биоинженерии имени Джона Салстона и Роберта Хорвитца, удалось установить настоящую причину гибели деревьев…

Я покосился на улыбчивую дикторшу в кубе головизора, досадливо щелкнул пультом. Ну вот, опять. Тридцать лет уже прошло, а они всё спорят. Надоело. Не о том надо думать.

Всё одно и то же который год: «новые данные», «настоящая причина»… кичатся друг перед другом достижениями, спорят, доказывают, симпозиумы собирают, кого-то награждают даже.

Лучше б думали, как деревья возродить! На дендроидов никакой зарплаты не хватит.

Во всем, конечно, Лилька виновата. Я бы в здравом уме и не подумал жуть эту новомодную заказывать. Три тысячи кредитов! Обалдеть… Да за эти деньги мне два месяца вкалывать надо, язык на плечо закинув. Но Лиля пристала: купи, да купи, сад у тебя пустой какой-то, одни макеты пластиковые: неуютно, да и соседи косо смотрят. А так будет хоть куда погулять выйти.

На соседей я, честно говоря, плевал, и причем с самой высокой колокольни. Кто они и кто я? Местные – все, как на подбор, рабочая косточка, с фабрики сублиматов или с гидротермала, о чем мне с ними вообще разговаривать? Работенка прибыльная, ничего не скажешь, но моей всё равно не чета.

Однако ж поддался. Лилька знает, стерва, – стоит ей заплакать, и я готов. Веревки из меня вить можно.

Вот и вьет.

Приехала на прошлые выходные, сует мне мини-диск прямо с порога:

– Вот, – говорит, – каталог. «Гринуолд индастриз», вчера принесли. Они дендроидов поставляют на заказ, каких хочешь. Выбор огромный.

Куда тут было деваться? Потом, когда в постели накувыркались, прихожу я из душа, усталый, распаренный, в гармонии со всем миром, а она – тут как тут. Понимает, что сейчас сломать меня – легче легкого.

Лежит задом кверху, соблазнительная такая кошечка, и сосредоточенно в голокуб пялится. Я присмотрелся: мать моя женщина, дендроиды! Сто видов и расцветок. Даже черные есть. Жуть какая!

А Лилька, не оборачиваясь, говорит:

– Вот этого хочу. Смотри какой! Зелененький…

И в панель пальчиком тычет.

Понятное дело, поначалу я ни в какую. Денег жалко, да и не падок я до новомодных развлечений. Сейчас все на этих дендроидах помешались. Народ попроще последние штаны закладывает, чтобы такого же зеленого урода перед домом воткнуть. Ну а богатеи из «золотой» тысячи друг перед другом мошнами трясут, соревнуются – у кого дендроидов больше да породы престижнее. Некоторые себе уж целые рощи насадили. Уильям VI, почетный президент «Электронных компонентов», хвастался недавно по головидению, что в его личном парке тысяча четыреста семьдесят стволов. Остальные шишки только зубами скрипят – никак им за Биллом не угнаться. А тот не унимается: в ближайшие четыре года пообещал до двух тысяч дотянуть.

Спрашивается, оно мне надо? Что я, олигарх какой?

– Не-е, – отвечаю, – ну его. Сама подумай, зачем мне такого урода заводить? С ним потом хлопот не оберешься – поливать через день, удобрять, веточки сухие обрезать… Переживу как-нибудь. С макетами веселее, они хоть ухода не требуют.

Тут-то Лилька слезу и пустила.

– Ты, – говорит, – меня не любишь! Единственный раз в жизни о чем-то тебя попросила, а ты… – и реветь.

Если честно, раз этот был далеко не единственный, да и просьба, прямо скажем, не из рядовых, – но, делать нечего, пришлось согласиться. К концу недели клятвенно пообещал заказать ее избранника. Лилька еще немного повсхлипывала для порядка, после чего просияла и кинулась на шею – целовать. А я задумался, чем грядущую дыру в бюджете заткнуть.

К четвергу мой заказ был готов. Позвонила миловидная секретарша из «Гринуолда», ласково поинтересовалась:

– …когда вам будет удобно, чтобы мы доставили заказ? Служба посадки работает круглосуточно, после девятнадцати ноль-ноль действует тридцатипроцентная скидка, но в ночное время прививать дендроида не рекомендуется…

Она разводила меня примерно с полчаса, после чего, довольная, отключилась, увеличив сумму контракта еще на триста семьдесят кредитов. Доставка, высадка, плюс первичный набор удобрений, «идеально сбалансированный по добавкам и необходимым микроэлементам». Я не сопротивлялся. Скорей бы уж кончилась эта катавасия.

Вечером пневмопочтой прислали первую порцию, и пришлось, согласно рекомендациям гринуолдовской девушки, рассыпать дурно пахнущую смесь по всему саду. Как это она изящно выразилась – «подготовить почву». Наверное, ей самой никогда не доводилось два часа прыгать по саду с идиотским мешком в руках, а потом корячиться в ванной, оттирая щеткой и тремя видами мыла намертво въевшуюся вонь.

На следующий день пришлось закрыть контору на два часа раньше. Хорошо, в пятницу клиентов обычно не так много, успел принять всех. Домой я ввалился минут за двадцать до назначенного срока, перекусил на скорую руку, заварил кофе. В четыре, когда доставщики из «Гринуолда» вот-вот должны были явиться, я выволок на веранду кресло – интересно же посмотреть, как сажать будут.

Не тут-то было. Как обычно бывает у наших фирм, кровь из носу обещавших получение заказа «в течение трех часов» (что в переводе означает – «может быть, к завтрашнему утру»), «Гринуолд» пунктуальностью не отличался. Полчаса опоздания можно списать на всякий там форс-мажор – пробки, долго искали место и всё такое, но когда голокуб за моей спиной забубнил пятичасовые новости, я не выдержал и позвонил в офис «Гринуолда».

Секретарша на этот раз была другая, но ее голос от прежней почти не отличался – такой же ласковый и слащавый. Она удивилась, что заказ до сих пор не доставлен, попросила:

– …подождите минутку, пожалуйста, я сейчас попробую выяснить…

Прошло действительно не больше минуты, а девочка уже объявилась снова:

– Алло? Вы слушаете? Извините, пожалуйста, я только что связалась с машиной, они просто задержались на другом заказе. Уже выехали, скоро будут у вас. Еще раз извините.

Как обычно. Я фальшиво поблагодарил и отключился. Знать бы заранее – можно было и с работы не уходить. Каждый раз надеешься на лучшее.

Только спустя час, когда я уже начинал медленно закипать, раскрашенный зелеными разводами фургон зашуршал подушкой по подъездной дорожке. Из кабины выпрыгнули двое работяг в салатовых спецовках с изображением раскидистой древесной кроны, направились ко мне.

– Аламо драйв, сто три? – спросил тот, что постарше. Бригадир, наверное.

– Да, – ответил я. Лениво так, с неохотой, словно и не жду их почти полдня. Пусть многого о себе не думают.

– А вы, наверное, Алек Комински?

– Я, – и с теми же интонациями добавил: – А вы из «Гринуолд индастриз»? Четырехчасовой заказ привезли? – и смотрю на часы, этак демонстративно.

Тут работяга, похоже, понял, что неплохо бы и извиниться:

– Прошу прощения, раньше не получилось, задержали на предыдущем заказе.

– М м… – с намеком на сочувствие кивнул я, – бывает. Где расписаться?

Мигом появился планшет с договором. Я пробежал текст глазами – вроде всё правильно – и подписался услужливо протянутым пером.

– Куда хотите посадить?

– А вон туда, между дорожками, где огорожено. Я по журналам сверился, самое идеальное место: и света достаточно, и расти ему ничего мешать не будет.

Работяги немного приуныли. Ну, всё верно, я знал из рассказов, что такие вот бригады неплохо срубают на чаевых, помогая малообразованным в подобных делах клиентам выбрать подходящее местечко для посадки.

Из фургона высыпала новая стайка работяг. Двое сноровисто взялись раскапывать подходящую ямку, остальные аккуратно изъяли из кузова скромного вида контейнер, оклеенный предупредительными надписями, как туристский чемодан. Бригадир немного повозился с вакуумными запорами, ящик звонко клацнул и открылся.

Надо сказать, в первые мгновения я опешил. Все-таки трехмерные изображения в каталоге и рекламные вставки по головидению не смогли в достаточной мере подготовить меня к тому, что я увидел.

Самый обычный парень, лет где-то под тридцать, немного смазливенький даже, девкам наверняка нравился. Из пальцев рук уже проклюнулись первые зеленые веточки. Кожа на груди, животе и ногах – коричневатая, задубевшая, словно костяшки пальцев у каратиста. Глаза заросли так, что от них одни щелки остались, из правого плеча тоже торчит несколько листочков. Ноги, те вообще на человеческие не похожи – просто пучок корней какой-то.

Работяги плеснули в яму пол-литра зловонной гадости, бригадир сыпанул горсть ярко-розовых гранул из серебристого пакетика, и они принялись устанавливать дендроида вертикально:

– Чуть-чуть вправо возьми…

– Еще, еще немного.

– Так?

– Во! Отлично! Засыпай, ребята.

Интересно – кто он? Или точнее – кем был?

Когда засохло последнее дерево где-то на Амазонке, народ попроще решил, что приходит конец света. Секты расплодились сотнями, «Гринпис» ринулся в последний бой за Мировой океан, где еще плавала какая-то растительность. Положение спасли высоколобые из «Генетики». Эти парни открыли способ частично совмещать человеческий и растительный набор генов. СМИ сразу же окрестили получившийся организм дендроидом. Так и прижилось.

Дико это было поначалу, конечно. Помитинговали тогда изрядно, бомб поназакладывали – жуть! А после – привыкли. Куда деваться?

Считалось, что монополией на создание дендроидов обладает наше горячо любимое государство. Стремясь вернуть паркам и садам привычный вид, власти городов высаживали дендроидов в общественных местах или продавали на заказ домовладельцам через раскрученные конторы, вроде «Гринуолда». Поначалу государство превращало в дендроидов преступников, осужденных на смертную казнь. В первое время таковых оказалось немного, посему наш самый гуманный в мире Конституционный суд моментально утвердил череду законодательных актов, ужесточив меру наказания за половину средних и тяжелых преступлений. В уголовном кодексе я не силен, что простительно, – я ведь не прокурор и не адвокат, но по головидению долго распинались про тридцать семь «дендроидных» статей, пока кто-то сверху не цыкнул на распоясавшихся репортеров.

Сначала подобные меры привели к большому притоку «кандидатов» в дендроиды – теперь высшую меру давали и за убийство любой степени, и за изнасилование, и за крупные грабежи, и даже за подделку продуктов первой необходимости… Не знаю уж, как и кого там судили, но из боссов «Пищевых добавок» пока еще никто не зазеленел. И вряд ли когда-нибудь сподобится.

Но так или иначе за последние три года кривая преступности резко пошла на убыль, и правительство не преминуло поставить себе в заслугу. На самом деле, конечно, криминал никуда не девался, просто снизилось количество зарегистрированных преступлений. Ибо теперь воры и убийцы, зная, какая судьба их ждет, без особой теплоты встречали спешащих к месту заварушки полицейских. Стражи порядка всё чаще натыкались на плотный огонь или загодя расставленные минные фугасы. Когда полицейским надоело умирать за просто так, они благоразумно решили, что своя шкура дороже абстрактных понятий о справедливости. Патрули стали «задерживаться» по пути к месту преступления, давая своим «клиентам» уйти.

После введения закона о принудительной эвтаназии еще одним источником материала стали неизлечимые больные. Дендроиды из них получались, прямо скажем, малость кривобокими, но для общественных мест – вполне сойдет. Кто там в парке будет приглядываться? Хоть что-то зелененькое шелестит ветками над головой – уже праздник.

Крепкие же красавцы-дендроиды из насильников и убийц распродавались в частное пользование.

Утверждают, что пышным цветом расцвела и подпольная торговля. Похитители людей теперь точно знают, куда сбывать товар. Ходят слухи, что кланы уже наладили нелегальный экспорт дендроидов за рубеж. Да еще среди эстетов, говорят, особым спросом пользуются дендроиды-дети, тоненькие, хрупкие, требующие постоянного ухода и заботы. Полиция пыталась с «зелеными» киднапперами бороться, законы выходили один суровее другого, но ничего не менялось. Точно как с детской порнографией: все с ней борются, а ее с каждым днем почему-то всё больше.

Так что не исключено, что мой зеленый друг какой-нибудь месяц назад мирно вышел из своего дома за сигаретами и…

«Ушел из дома и до настоящего времени не вернулся. Был одет в…»

Хотя такой вариант маловероятен. Вряд ли столь солидная контора, как «Гринуолд индастриз» пользуется услугами криминала. Имидж портит, да и от проверяющих откупаться устанешь.

Не-е, скорее всего, мой – из страховых. Как раз похож: лицо интеллектом не блещет, руки-ноги мощные, мускулистые, но на преступника не тянет. Нет, точно – страховой. Когда в прошлом году «Национальная Страховая Компания» объявила о своей новой программе, общественность чуть за гнилые помидоры не схватилась. Ну, как же! Нарушение прав человека! Незаконное лишение свободы! Правозащитники, естественно, подали в суд, но адвокаты-умельцы, похрустывая переполненными карманами, отмазали «Национальную» по всем статьям. И понеслась. Ее примеру последовали многие. Трущобы и бедные районы запестрели плакатами и вывесками, «Национальная» и иже с ней почти легально завлекали к себе безработных объявлениями типа «Стань зеленым – обеспечь семью!».

Гринуолдовцы тем временем почти закончили. Дендроид горделиво высился в яме, раскинув руки с веточками. Бригадир снова подошел ко мне.

– Ну, как? Довольны?

В принципе, мне нравилось, но признаваться в этом я не спешил. Пусть еще попрыгают.

– Как-то он неровно стоит, вы не находите?

Бригадир обернулся, долго что-то прикидывал.

– Да нет, всё в порядке… Если хотите, можем замерить, показать вам. Отклонение в пределах нормы – не более полградуса.

– Может быть, не спорю. Отсюда он кажется немного кривоватым. Ну, ладно, раз вы, – я смерил его взглядом, – ручаетесь…

Работяги аккуратно разрыхлили землю вокруг дендроида, собрали свой инструмент. Повеселевший бригадир передал мне два аляповато украшенных пакетика с заказанными удобрениями и увесистый том руководства.

– Не забывайте в первое время его поливать. Хотя бы через день, а летом, в жару, лучше даже раз в сутки…

– Угу… – Я почти не слушал наставления бригадира, листал инструкцию. А он не умолкал:

– Пока ветки не укрепятся, ни в коем случае ничего на них не вешайте.

В конце концов, он иссяк, снова протянул мне планшет заказа.

– Если всё в порядке, распишитесь внизу, там где «претензий не имею»…

Претензии я, конечно, имел, но затевать разборки не хотелось – настроение постепенно выправлялось, да и дендроид своим безмятежным видом действовал успокаивающе. Как рыбки в аквариуме, честное слово! Теперь я и сам понимал, какими убогими корягами смотрелись в моем саду пластиковые макеты.

Раньше я всё удивлялся: почему простой народ так яростно ненавидит искусственные парки? В первые годы после исчезновения деревьев власти понатыкали их в любом мало-мальски пригодном месте. Да только вот корявые и уродливые куски раскрашенного пластика не смогли заменить людям настоящие деревья. Психология, знаете ли. Тот, кто хоть раз видел оригинал, никогда не обманется копией, даже самой качественной. А уж о качестве в массовом производстве искусственных подделок и говорить нечего. После сотен поджогов, волной прокатившихся по стране, новомодные «парки» пришлось снести.

А мой дендроид – красавец! Фургон гринуолдовцев давно уж укатил, а я всё никак не мог налюбоваться. И хотя денег все-таки немного жаль, оно того стоило. Я даже сполз с кресла и решил выдрать макеты, чтоб не портили впечатления. Ну а раз уж встал, можно и подсветку в сад провести. Завтра Лилька заявится, надо всё подготовить, да и остальные – соседи, прохожие – пусть смотрят! На нашей улице ни у кого дендроидов больше нет, только у меня, – пусть завидуют!

На антресолях у меня давным-давно валялась вся необходимая мишура. Осталась со времен Лилькиного увлечения инсталляцией. Порывшись на полках, я вернулся в сад, волоча за собой ворох проводов, три мощные разноцветные лампы и с десяток точечных светильников. А на каркас сгодятся запасные алюминиевые трубки от испарителя.

Конечно, можно было пригласить пару-тройку умельцев с одной из тех фирм, что специализируются на оформлении дендроидов, но я решил всё делать самостоятельно. Зря что ли шесть лет на дизайнера учился.

Трубки подошли в самый раз, и уже через час я осторожно устанавливал рядом с дендроидом опорные треноги каркаса. Монтируя лампы, я неожиданно заметил в самом дальнем углу сада крохотный зеленый росточек, пробивающийся через трухлявую, рассыпчатую почву.

Что такое!? Эти криворукие работяги даже посадить нормально не смогли! Или мне бракованного дендроида подсунули?

Я схватил телефон, яростно тыкая в клавиши, набрал номер «Гринуолда».

Бедную девочку, наверное, смело с рабочего места, когда она услышала мой голос. Я припомнил ихней конторе всё – и почти двухчасовое опоздание, и бездарных установщиков, а в довершение всего – еще и брак!

– Нет, вы мне ответьте, девушка, ваша фирма всегда так работает?! Или только со мной?! Это переходит всякие границы! Вы что, не боитесь конкуренции?!! Так я вам устрою! Завтра же! Такую антирекламу разверну, что мало не покажется…

С трудом вклинившись в мой экспрессивный монолог, девушка дрожащим голоском пообещала всё выяснить и перезвонить. Еще она рискнула посоветовать мне «не волноваться так сильно»… На ее счастье в этот момент я переводил дух и достойно ответить не сумел, – она уже отключилась.

Ровно через четверть часа у ворот моего дома требовательно прогудел клаксон черного лакированного фургона. Такой оперативности от «Гринуолда» я не ожидал. Если бы они всегда так работали! Я удовлетворенно улыбнулся – подействовало! Ну, сейчас я им устрою!

Хлопнув дверцами, из машины выбрались трое мрачноватых детин. Я несколько опешил – на недавних работяг они никак не походили. Не дай бог, служба безопасности концерна! Вдруг «Гринуолд» решил таким способом проблему утрясти?

Высокий в черном блестящем плаще, с болтающейся на шее металлической бляхой направился прямо ко мне:

– У вас обнаружена опасная растительность? – спросил он деловито.

Я кивнул несколько настороженно.

– Где?

Быстрый парень, ничего не скажешь. Я ткнул рукой в сторону ростка:

– Во он там, у самого забора.

Плащеносец что-то невнятно пробурчал в болтавшийся у губ шарик микрофона, широким, размашистым шагом подошел к злополучному ростку, присел на корточки.

Полы его плаща взметнулись, ветер колыхнул зеленые листочки, – на секунду мне показалось, что росток вздрогнул от испуга.

– И давно это у вас? – Слово «это» мой странный гость выделил голосом. С оттенком некоторой брезгливости.

– Полчаса назад заметил. Дендроида привезли недавно, только закончили высаживать. Я хотел освещение подвести и…

– Понятно. – Он достал из кармана какой-то прибор, несколько секунд повозился с ним, хмыкнул и махнул своим: давайте, мол.

С растущим недоумением я наблюдал, как они выволокли из кузова толстенную трубу угрожающего вида, с натугой взвалили ее на плечи и, матерясь, потащили через сад. По дороге они раздавили пару моих светильников, я хотел было возмутиться, но тупое зево трубы уже нацелилось на крохотный росток.

Огненный факел гигантским языком лизнул землю, опалил решетку забора. Запахло озоном.

– Что это?! – завопил я от неожиданности.

– Огнемет, – лаконично пояснил главарь. И только тут до меня дошло, что эти парни отнюдь не из «Гринуолд индастриз», а самая что ни на есть бригада чистильщиков!

Я уже привык к его немногословности и подумал было, что этим ответ и ограничится. Однако я ошибся.

– Не бойтесь, завтра приедет спецкоманда, для подстраховки пройдутся еще и жестким излучением. Метра на полтора вглубь ничего не выживет. Потом, правда, пару месяцев к очищенной зоне лучше не подходить. Радиация.

– Так, выходит, этот зеленый пучок – генетический брак? – ошарашенно спросил я, подавленный перспективами. Как-то не улыбалось иметь в собственном саду клумбу с радиоактивной землей.

– Что? Господь с вами, какой брак! Это обычный побег.

На мгновение я даже дар речи потерял. И он так спокойно об этом говорит?!

– Побег? Из него что, могло вырасти дерево?!

– Ну, дерево, вряд ли, так, кустик какой-нибудь. Хотя не исключено, что и дерево.

– Но как же?.. Зачем вы его уничтожили? Ведь его можно было вырастить, получить семена и насадить еще много деревьев!!

Главарь чистильщиков пристально посмотрел мне в глаза, положил руку на плечо:

– Дорогой мой! Зачем нам деревья? Нам людей девать некуда!

Высшая мера

– …рассмотрев материалы данного дела, чрезвычайная коллегия Право суда Федерации постановила: признать подсудимого Яна Марию Горовитца виновным по следующим статьям Единого кодекса – 217 й, «незаконное вторжение в частную собственность», 349 й, «создание угрозы жизни гражданину Федерации», и 352 й, «покушение на убийство первой степени». Подсудимый приговаривается…

Эффектная пауза.

Напряжение в зале суда достигло предела. Время застыло вместе с молотком секретаря. Ни единого движения и почти полная тишина, словно все одновременно затаили дыхание. Лишь чуть слышно гудят кондиционеры.

– …к высшей мере наказания! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Управлению наказаний привести приговор в исполнение в течение девяноста шести часов.

Бум!

– Дело закрыто.

Молоток все-таки упал, заставив вздрогнуть почти всех. И вместе с ним рухнул на скамью осужденный – теперь уже не подсудимый, а осужденный, – закрыл лицо руками и что-то невнятно забормотал. Многим в зале показалось – молился…

– Ну, и что же вам от меня нужно?

– О, господин директор, ничего такого сверх… вы меня понимаете? Уже пять лет как введен Единый кодекс, в свое время он подавался как самый гуманный. С тех пор к высшей мере приговаривали, дайте-ка посмотреть… – Репортер сверился с записями, – … девятнадцать раз. Дальнейшая судьба осужденных никому не известна: где они, что с ними, как выглядит место исполнения приговора? Этот ваш Изолятор… Граждане Федерации имеют право знать, вы не находите, господин директор? Зрители нашего канала будут удовлетворены, если вы просто…

– У вас, головизионщиков, всё просто. Запаянные карточки «пресса», осветители, камеры, рыскающие из стороны в сторону… а потом в эфир выходит такой материал, что наверху за голову хватаются…

– Мы всё понимаем, господин директор! И ни в коем случае не собираемся выпускать сырой материал, без вашего одобрения. Зато – представьте! – какой это будет наглядный пример для тех, кто уже сейчас готовится совершить подобное преступление! В случае с Горовитцем жертва выжила, а если в следующий раз реанимационная бригада просто не успеет? Что тогда? Подумайте, сколько жизней мы с вами можем спасти одной только получасовой передачей!

– Если вы мне скажете, что и слово «рейтинг» для вас и канала «Ай-Джи-Ви» ничего не значит, я тут же расплачусь от умиления! – Неприкрытый сарказм в голосе директора на мгновение сбил репортера с толку.

– Не буду спорить, – смущенно ответил он. – Это тоже немаловажно. Выходит, что интерес есть у всех – и у нашего канала, и у вас лично, и у всей системы правосудия Федерации.

– Ладно, я организую вашей команде просмотр… два-три человека, не больше. Вы сами, оператор, осветитель. Хватит? Или кто-то еще нужен?

Щедрое предложение воодушевило репортера. Он разулыбался:

– Что вы, троих более чем достаточно! Я вам так благодарен! И нам что, – разрешат снимать прямо в Изоляторе? Это было бы просто великолепно!

– Нет. Изолятор потому так и называется: он изолирован от внешнего мира. Никто, понимаете, никто не может проникнуть к осужденному. Но не отчаивайтесь. Внутри там кругом камеры и датчики. Запись идет постоянно. Мы продемонстрируем вам кое-какой материал, а вы уже сами будете отбирать нужное, возьмете интервью у наблюдателей из контрольной группы. Согласны?

– Спасибо, господин директор. Спасибо. Даже не знаю, как вас благодарить!

– Будьте готовы дня через три. С вами свяжутся из моего секретариата. А сейчас – не смею больше задерживать. Рад был познакомиться.

День первый

В первые мгновения после того, как за спиной захлопнулся люк Изолятора и приглушенно зашипели с ТОЙ стороны сварочные иглы, Яном овладела апатия. Он бессильно сполз по стене на пол, помотал головой, словно пытаясь отогнать наваждение.

Ян никак не мог поверить: неужели – правда? Все оставшиеся двадцать, тридцать, сорок лет – сколько там ему отмерено? – предстоит провести вот в этих четырех стенах? В недоступном никому и ничему бункере глубоко под землей. Еще в камере Яну выдали, как того требует Кодекс, ознакомительный буклет – глубина залегания, общая площадь, жилая площадь, продуктивность воздухоочистительной системы в кубометрах – но он не вчитывался… Не до того было.

Щель за спиной в последний раз брызнула снопом синеватых искр и погасла. Всё. Теперь он точно один. Он сам, осужденный Ян Горовитц, да роботы обслуги – вот и все обитатели Изолятора на многие годы вперед.

И зачем только он согласился! Сучий подонок Шифу подловил Яна в тот момент, когда ему очень нужны были деньги, и предложил неплохо подзаработать. Да, Шифу многое знал о прошлом Яна. О членстве в Лиге частных эвтанаторов, о кое-каких очень конфиденциальных и не совсем законных уколах по просьбе пациентов, об этом проклятом увольнении, когда начбез клиники сопоставил график дежурств Яна и список неожиданно ушедших из жизни неизлечимо больных.

Работу Ян потерял, вылетел с «волчьим билетом» и к моменту появления Шифу готов был, в общем, на всё. На том и попался. Наверняка люди Шифу специально выискивали такого, как Ян, теперь-то он понимал, но тогда ему польстило, что сам Тамаоки снизошел для беседы с простым кардиологом. Шифу бил без промаха. Ян согласился рискнуть и… пора уже признаться себе – проиграл. Впрочем, это как посмотреть. Пять-шесть лет назад за подобные дела можно было на все сто гарантировать газовый колпак с миндально-горьким запахом цианида. Сейчас ему, по крайней мере, оставили жизнь.

– Твою мать! – выкрикнул Ян в полный голос, вскочил на ноги. – Если из вас, скотов, сейчас за мной кто-нибудь смотрит – знайте: я убил эту провонявшую мочой мумию и убил бы его снова, ничуть не сожалея. И всех вас еще кинул! Вместо газовой камеры я получил бесплатную квартирку, жратву на всю жизнь и целую ораву суетящейся вокруг электронной падали!! А? Что молчите? Как я вас обманул, а? Вас всех!! Думаете, я скис? Да никогда!!

Упреки канули в тишину. Никто не отозвался. Ян, набычившись, стоял посреди центральной комнаты.

– Имел я вашу Федерацию!! – снова проорал Ян, задрав голову к потолку, где, по его мнению, находились скрытые микрофоны. – Подавитесь! А я пойду любоваться своей новой жилплощадью!

Ян неторопливо обошел Изолятор, пиная по пути снующих из паза в паз юрких уборщиков. Попасть, правда, ни разу не удалось, но на душе полегчало.

Жилых комнат две. Кабинет с уютным креслом, в которое так и хочется завалиться с книгой, спальня, большую часть которой занимает гигантская кровать-аэродром, небольшая кухонька – едва хватило места для двух шкафов – сушильного с посудой и второго, доверху заставленного баночками всех цветов и размеров. В центре кухни – столик на одного, справа в нише расположились СВЧ-печка и кофеварка. Нет ни холодильника, ни духовки – оно и понятно: самому готовить почти не придется. И с посудой тоже, слава богу, никаких проблем, вот он, надраенный до нестерпимого сверкания лючок с табличкой «Мойка».

Что еще? Примыкающая к кухне кладовка, забитая всяким барахлом, комнатка с душевой кабинкой, туалет… Вот и всё доступное пространство. Милая квартирка. Да еще автоматикой напичкана по уши. Не хуже стандартного номера в каком-нибудь придорожном мотеле у федеральной трассы. Только вот окон нет.

Что ж, годик-другой здесь проторчать можно, на стенку, конечно, полезешь от скуки, но можно. А там, глядишь, и Шифу исполнит свое обещание. Если исполнит…

Та дура с «Актуал ньюс» всё тыкала в него микрофоном, пытаясь выяснить, кому же он молился – Христу, Аллаху, Иегове?.. Хрена с два! Ян костерил проклятого подонка Шифу, Тамаоки-младшего. Ублюдок! Наобещал с три короба! «Я пущу в ход свои связи и больше трех лет кондиционного сна тебе не дадут…» Ему почему-то очень нужно было, чтобы Ян попался. Хотя, понятно, конечно. Если бы нашли труп его папаши с саботированной системой поддержания жизни, то на кого подумали бы в первую очередь? Тамаоки-старший уже давно делал под себя, правая половина тела была парализована, да и левая подчинялась с трудом, но упрямый овощ всё никак не хотел на тот свет, оставаясь номинальным главой «Тамаоки индастриз».

Шифу, уже тринадцать лет болтающемуся в младших партнерах, хотелось большего: ни много ни мало – подгрести под себя всю гигантскую империю Тамаоки. Давно хотелось. И, наконец, он решился помочь старику. Не лично, понятно. А с помощью вышедшего в тираж кардиолога.

Он был очень красноречив, пытаясь убедить Яна. От волнения сквозь вычурный йельский говор начал пробивать японский акцент:

– Йана-сан, поймите, если вас застанут около моего папаши, то всё выйдет очень удачно. Поднимут вашу биографию, быстренько вытащат на свет контакты с Лигой, плюс громкое увольнение из клиники, эти неожиданные смерти в вашем отделении… Следствие будет коротким. Вас запишут в ряды полоумных борцов с запретом на эвтаназию, решат, что вы перешли от призывов к делу и что мой драгоценный предок – лишь последнее звено в цепочке смертельных инъекций – как это называется? А! «Укол милосердия». На меня не падет и тени подозрения, а вас мы вытащим.

Много нулей в чеке и красноречие Шифу сделали свое дело: Ян поверил.

Выходит, зря? Высшую меру не хотите, мистер Горовитц? Он застонал от мысли, что Шифу сейчас там, на свободе, спокойно живет, пожимает руки, посещает светские рауты, разъезжает везде в шикарной спортивной «Ибаяси». Собака, проклятая узкоглазая собака!! Купил же, как мальчишку! За пачку леденцов!

С ожесточением пнув ни в чем не повинный стол, Ян вернулся в кабинет. Плюхнулся в кресло, взял со стола какой-то глянцевый еженедельник, пролистал бездумно. Снова всплыл в памяти суд, последние мгновения перед приговором. Он тогда так перепугался, что, когда услышал вердикт суда, успокоился – отлегло. Худшие подозрения подтвердились. Но они с Шифу обдумали и этот вариант. Ян тогда спросил его, уверен ли уважаемый Шифу в своих силах? А если федералы все-таки решат одарить незаконного эвтанатора по полной программе? Чтобы запугать остальных. Что тогда? Как быть ему, Яну, если судья впаяет Изолятор?

– Изолятор? – переспросил Тамаоки-младший, на мгновение задумался. – Не стоит волноваться. Высшую меру присуждают очень редко, и у вас, Йана-сан, почти нет шансов поселиться под землей. – Шифу широко улыбнулся, приглашая разделить шутку. Ян ответил кислой гримасой. – А если такое случится… поверьте, я найду способ справиться и с этой проблемой. Когда за моей спиной будет вся мощь и деньги «Тамаоки индастриз», я смогу менять законы по своему усмотрению. Или вы думаете, что у меня не хватит средств развернуть в прессе шумиху против Единого кодекса и через год-два свалить его?

Так что Яну оставалось только надеяться. И молчать. Недвусмысленные намеки от Шифу адвокат передал ему еще при первой встрече. Держи, мол, язык за зубами и всё будет хорошо. А если проболтаешься – что ж, подсудимые, бывает, лезут в петлю за день до приговора. От страха и неопределенности. Или от раскаяния. А ему, Шифу, совсем бы этого не хотелось.

Осторожный Тамаоки, понятное дело, сам на процессе не появился – не хотел привлекать внимания. Но тюремная обслуга относилась к Яну со всем возможным почтением: кормили его отдельно, по специальному рациону и даже установили в камере головизор. За всем этим ощущалась некая незримая, но несомненно могущественная рука.

Что ж, может, она и сюда дотянется? Кто знает…

Только бы подействовал препарат. Прибывшие с федералами медики откачали старика, снова подключили к системе, не заметив изменившегося состава крови. Месяц, максимум два изношенное старое сердце еще сможет сопротивляться, не больше. Если, конечно, всё правильно рассчитано.

Ян встряхнулся – от этих бесконечных причитаний и надежд свихнуться можно! Расслабься, парень! Вдохни глубже!

Не сразу и не с первых минут, но, к своему удивлению, Ян понемногу успокоился. Им даже овладела какая-то апатия.

Первый день в Изоляторе набирал обороты, и он даже находил некое извращенное удовольствие в том, чтобы подчиняться распланированной роботами программе. Он со вкусом пообедал – оладьи с манговым джемом были очень ничего, Ян даже облизал ложку, как в детстве. Потом завалился на кровать и решил посмотреть головизор, но многие программы оказались почему-то недоступны. Спорт, путешествия, научно-популярные фильмы – вот и весь выбор. Смотреть на цепочку альпинистов, с маниакальным упорством ползущих вверх по склону горы, не хотелось. Ян переключил канал, потом еще и еще.

Морской курорт, футбол, марсианские экспедиции, проповедь, снова футбол, стадо китов, вулканы… Каждый раз откуда-то изнутри его неотступно колола маленькими иголочками до дрожи отвратительная мысль:

«Парень, ты же ничего из этого больше не увидищь! Никогда! Не посидишь на трибунах «Олимпик-арены», не придешь в церковь, не кинешь доску в прибой Вайкики, не купишь в киоске «Нэйшнл Джиографик», чтобы полюбоваться на тех же китов!»

Жаль до смерти, до слез… Впрочем, «Нэйшнл» есть на столе, в кабинете. Полистать? Да, наверное, у него теперь вся жизнь будет состоять из таких вот мелких выборов – сходить за книгой или лучше подремать в кресле? Поначалу остатки воли еще смогут брать вверх, а потом… Что будет потом? Не станет ли он таким же овощем, как Тамаоки-старший, и суетливые роботы будут методично обмывать его, аккуратно сдирая струпья и смазывая пролежни?

Его передернуло. Ян вскочил, чуть ли не бегом бросился в кабинет.

Толстенные журналы и кипа газет громоздились на столе живописной грудой. И опять – «Нэйшнл», «Обсервер», «Сайентификал ньюс»… Никакого «Плэйбоя», никакого «Жи-Кью», ничего. Ян вяло пролистал страницы, отложил, взял следующий. Понемногу увлекся, вчитался. Уютно тикали напольные часы, стилизованные под старинную башенку. Ян даже принялся разгадывать кроссворд в третьем по счету журнале. Ну-ка… Самец крупного парнокопытного травоядного.

Ян торопливо пошарил по столу в поисках ручки, выискивая глазами следующее слово. Им овладел азарт. Где же она, черт? Он точно помнил, как во время первого своего обхода, обнаружил прозрачный гелевый цилиндрик, даже повертел его в руках. Может, машинально сунул в карман? Клептомания проснулась? Ян похлопал себя по бокам, по груди – ничего. Он отложил журнал, встал, переворошил всю стопку, обыскал ящики стола, даже сходил на кухню и посмотрел там. Ручка пропала. Что за ерунда? Ян вернулся в кресло, водрузил ноги на стол и лениво перебирал события сегодняшнего дня, пытаясь вспомнить, куда же он, дьявол разрази, запихнул эту проклятую ручку!!

Он, наверное, долго бы еще ломал над этим голову, но ровно в десять мелодично пискнул звонок к ужину. Роботы успели сервировать стол до его прихода, и Яну осталось только наслаждаться изоляторской кухней. На убой его здесь кормят, что ли?

Закончив с ужином, сытый и отяжелевший, он еле доплелся до кровати и об исчезнувшей ручке больше не вспоминал.

Ночь тоже пришла по расписанию. Роботы услужливо разобрали постель, приглушили свет ровно в одиннадцать, и Ян провалился в сон, даже не успев раздеться.

День второй

Утром он проснулся на удивление бодрым, разве что бок побаливал – отлежал, похоже, в неудобной позе. У кровати верным сторожевым псом уже ждал уборщик, и стоило Яну встать, как робот в один присест стянул с постели скомканное белье и куда-то поволок. Ян восхитился:

– Ну, прямо как в лучших отелях! Смена белья каждый день, а?

Отыскав в душевой всё, что нужно для утреннего туалета, Ян с удовольствием побрился – крем и бритва оказались выше всяких похвал, – почистил зубы, привел себя в порядок. Может, через три-четыре месяца и настанет такое время, когда он махнет на себя рукой, перестанет бриться, плюнет на нечесаные космы, но пока Яну хотелось чувствовать себя нормальным человеком.

По правде говоря, подобным пренебрежением к внешнему виду, он признается сам себе, что никого уже больше не ждет, что смирился с Изолятором. И уже не верит, что когда-нибудь сиреневые искры снова проварят побуревшую от времени окалину на люке, и на пороге появится Шифу со своей вечной улыбочкой до ушей…

Нет, пока еще рано терять надежду.

Освежившись, Ян прошел на кухню, – завтрак давно уже ждал на столе. И как они всё успевают, эти суетливые и неуклюжие с виду механические ублюдки?

Сок, круассаны и омлет с беконом – всё свежее и чрезвычайно вкусное. А на десерт – баночка фруктового йогурта. Ян не очень любил молочные продукты, но йогурт оказался весьма и весьма… Одно неудобство – куда-то задевалась вчерашняя ложечка, может, роботы надраили ее так, что стерли до основания? Ни в сушилке, ни в столе пропажа так и не отыскалась, пришлось выковыривать йогурт вилкой. Ян изрядно перемазался, проткнул хрупкий стаканчик, но ситуация его немало позабавила. А увидев себя в зеркале, он вообще расхохотался во весь голос.

«Рожа у меня та еще! Кра-асавец! Интересно, что подумали феды, услышав мой смех? Вот забегали-то, небось: осужденный смеется! Каково? Свихнулся, наверное, бедняга! А ведь они не в состоянии себе даже представить, что всем этим можно наслаждаться!»

– Очень вкусно! – неожиданно для самого себя завопил Ян, повинуясь какому-то внутреннему порыву. – Эй, там, наверху! Спасибо! А на обед хочу фаршированных омаров!

Динамики, если они были, снова промолчали. Но Ян и не ждал ответа. Он уже почти наслаждался своим заключением. Пока еще всё это в новинку. Пока… Какая бы вкусная не была еда, но если изо дня в день завтракать, обедать и ужинать одним и тем же набором блюд, быстро начнешь морщиться и воротить нос от одного только их вида. Кто знает, сколько еще омлетов он размажет о стену, сколько приевшихся до тошноты круассанов полетят в мусорное ведро?

Пока он завтракал, роботы успели перестелить постель. Ян прихватил из кабинета пачку журналов, сел на кровать, заложил за спину подушку, повозился, устраиваясь поудобнее… В первых двух дайджестах ничего интересного не нашлось, зато февральский «Сайентификал ньюс» напечатал любопытную подборку о новом дискретном клапане. Он был меньше и удобней прежних, кроме того, при его установке стенкам сердечной мышцы наносился минимальный вред. Ян читал с интересом – что бы там не писали в приговоре о «недопустимом для звания врача пренебрежении клятвой Гиппократа», сам он продолжал считать себя кардиологом.

Тема подавалась со знанием дела, Ян даже отвлекся от чтения на время, мысленно представил операцию по замене клапана, разобрал ее шаг за шагом. Получалось на удивление изящно. Вспомнились годы ординатуры, первые самостоятельные операции. Цепочка ассоциаций потянула за собой новые – узкая кушетка во время ночных дежурств, писк контрольных аппаратов, неистребимый сигаретный дым и привкус кофе во рту.

Выполняя данную Виоле клятву, Ян бросил курить года три назад, а вот кофе… Почему бы не выпить? Надеюсь, в Изоляторе найдется что-нибудь получше вакуумных сублиматов, пить которые можно, только зажав нос прищепкой и прикрыв глаза, чтоб не слезились.

Он прихватил с собой журнал, побрел на кухню. И ошеломленно замер на пороге. Кофеварки в нише не было.

«Может, у меня галлюцинации?» – немного испуганно подумал Ян. Он мог бы поклясться, что вот тут, прямо рядом с печкой, каких-нибудь полчаса назад, когда он завтракал, она и стояла! Ян набросился на первого попавшегося уборщика:

– Отвечай, железная крыса, куда дели кофеварку!

Попытался поддеть робота ногой, но промахнулся. Уборщик обиженно зажужжал, прошмыгнул под ножкой стола и скрылся в какой-то незаметной щели.

Ян в сердцах саданул кулаком по столу, отбил руку и затряс ею, пытаясь унять боль.

– Да что здесь, мать вашу, происходит!!

Тишина.

Обозленный, Ян методично перерыл всю кухню, вышвыривая, не церемонясь, всё из ящиков и шкафов прямо на пол. Ни кофеварки, ни даже каких-либо ее частей найти так и не удалось.

В конце концов, Ян смолол зерна в допотопной ручной кофемолке, что нашлась в бездонном кухонном шкафу. Варить же густое коричневое месиво пришлось в микроволновке. Ян немного не рассчитал время, и часть напитка расплескалась, заляпав поддон печки неряшливыми кляксами.

И вкус, в общем, соответствовал – болотная жижа с запахом горелой резины. Ян гневно вылил мерзость в раковину, расколотил чашку о край и долго потом полоскал рот и отплевывался.

Новая пропажа обнаружилась к вечеру, за полчаса до ужина. В маленьком «обеденном» закутке кабинета пропал стул. Было два, а теперь остался всего один. Ян помнил хорошо, что стульев было два, еще в первый день, осматривая Изолятор, он сосчитал их и невесело улыбнулся: зачем? Можно подумать, что когда-нибудь он будет принимать здесь гостей.

А теперь стула не было.

Безумным взглядом Ян обвел комнату. Остальные вещи в кабинете вроде бы на месте. Или нет? Журналы на столе… Похоже, всё. Стол, кресло, часы… СТОП!!

Ладные такие часы, в виде старинной башни с зубцами и контрфорсами. Красивые. Тикают. Только вот на циферблате не хватает минутной стрелки! Часовая застыла около десяти – правильно скоро ужин, – а минутной не было! Просто не было – и всё. Часы ходят, за темным стеклом корпуса мелькал туда-сюда маятник, а стрелка исчезла.

Юмор ситуации ускользал от Яна. Какая-то сволочь из федов, с ведома начальства или без – не важно – тонко измывается над ним. Ручка и ложка взаправду могли потеряться, кофеварку уволокли роботы – отремонтировать, например, или что-то еще… но стул, стрелка! Их исчезновение уж так просто не объяснить. Здесь явно поработал человек. Но не мог же он действовать беззвучно! В Изоляторе стоит такая тишина, да и места здесь не так уж и много, Ян обязательно бы услышал шум из любого, даже самого дальнего угла…

– Поганые шутки у вас, ребята!! – крикнул Ян, как и раньше в пустоту.

Есть он не стал. Выбрал в меню бутылку эрзац-виски, заглотнул разом почти полпинты и свалился без сил у самых дверей спальни. Что было потом, Ян не помнил.

День третий

Очнулся Ян с раскалывающейся головой. Бутылка валялась рядом, горлышко аккуратно заткнуто пробкой. Он с трудом, кряхтя и пошатываясь, поднялся на ноги и, держась за стены, поплелся в душевую.

В первый раз он прошел мимо и ничего не заметил, просто не обратил внимания. Руки спокойно ощупали гладкий пластик стены, и Ян двинулся дальше. Умываясь, он никак не мог отделаться от странного ощущения. Что-то было не так, очень не так… И лишь немного очухавшись и вывалившись в коридор, Ян понял в чем дело.

– Тво ю ма-ать… – ошеломленно произнес он по слогам, упал на колени и замолотил кулаками по стене. Удары отзывались глухим эхом, словно за стеной ничего не было, кроме многометровой толщи земли, не было и не могло быть.

Но еще вчера на этом самом месте располагалась дверь в кладовую. А теперь она пропала, исчезла без следа. Вместе с кладовкой. Гладкий однородный пластик покрывал всю дальнюю стену коридора и не выглядел новым: потертый, кое-где потрескавшийся от времени. Он не пах краской и клеем, не пузырился под ладонью… Казалось, что он здесь с самого первого дня.

Ян с трудом заставил себя позавтракать. То и дело оборачивался, проверял, – хоть это и было уже верхом идиотизма – не появилась ли дверь? Нет, ничего не изменилось. Глухая стена, запакованная в бежевый пластик, и нет даже никакого намека на дверь.

Дальше стало еще хуже. Стоило Яну вернуться в кабинет, как в коридоре что-то негромко звякнуло. Замирая от вцепившегося в душу страха, Ян выглянул и заорал от ужаса и обреченности:

– А а а!!!

Теперь начисто срезало душевую комнатку. И опять – на месте двери только глухая стена и ничего больше.

Наверное, с Яном случилась истерика. Следующие несколько часов кто-то милосердно вырезал из памяти. Остались только какие-то куски, обрывки. Вот он мечется по кухне, рушит на пол шкафы, переворачивает стол, вот бьется головой о стены – действительно, потом на затылке ему удалось нащупать несколько сгустков подсохшей крови и здоровенную шишку.

Он что-то орал. Ругался, крыл федов, суд и даже, наверное, «гребаного» Тамаоки…

– Ублюдки!! Скоты!! Твари!! А а а!! Что вы делаете со мной?! Отвечайте! Люди вы или нет?!

В себя он пришел не скоро. Голова болела, костяшки пальцев содраны в кровь, на щеке – свежие порезы. Ян промыл рану, нашел на полу кухни в груде мусора и обломков аптечку, от души капнул йодом. Жгучая боль окончательно вернула его к реальности.

Пытаясь себя успокоить, Ян шептал:

– Ничего, ничего… Яна Горовитца без соли не сьешь… Душ убрали?! Ничего, переживу… Вода на кухне есть, из тазика помоюсь …

Теперь уже Ян твердо решил выследить шутника. Порция пшеничного эрзаца немного привела его в себя, хотя вкус у пойла не изменился – омерзительный до судорог. В сушильном шкафу Ян отыскал заботливо вычищенный кухонный нож. Будет чем пощекотать ребра ублюдку! Против такого аргумента не попрешь, и придется этому федеральному псу выложить, как на духу, что за чертовщина здесь творится.

Ян уже представлял его: лощеного, чисто выбритого, с высокомерным выражением на лице, которое, конечно, тут же пропадет, стоит ему только почувствовать стальное жало под сердцем.

Нет уж! Поганые феды! Ян Горовитц не из тех, кого можно взять на испуг. Посмотрим еще, кто кого.

Чтобы не заснуть, Ян колол себя ножом в ладонь, а чтобы не дрожали от страха руки – то и дело прикладывался к бутылке. Слишком часто… Даже чересчур.

Проснулся он в холодном поту, словно от толчка, разлепил веки. Зря…

Лучше бы этого не видеть.

От комнаты уже почти ничего не осталось. Небольшой пятачок вокруг кровати – и всё. А дальше – глухая, непроницаемая тьма, НИЧТО.

Ян вмиг пришел в себя, зрачки расширились от изумления. Он пытался что-то сказать, но голос отказывался повиноваться. Тогда Ян вытащил из кармана вечный «зиппо», чиркнул колесиком. Дрожащий огонек осветил лишь белоснежную чистоту простыней, сантиметров двадцать пола, часть прикроватной тумбочки, словно бы утонувшей в беспросветной чернильной жиже. Ян вскрикнул, зажигалка выпала из ослабевшей руки и погасла.

Тьма приблизилась.

Показалось? Или… правда. Нет, точно! Она надвигается… Всё ближе, ближе… Ян закричал, захлебываясь слезами, и неудержимо обмочился. Он попытался отползти назад, прочь от надвигающейся тьмы, но тут же уперся спиной в изголовье кровати.

– А а а, не-е е т!!!

Черт, где он? Ну же! Где?

Репортер отвернулся, сглотнул слюну. Заметно было, что ему нелегко говорить:

– И часто у вас такое?

– Каждый раз.

– Не может быть! Вы что, хотите сказать – девятнадцать осужденных покончили жизнь самоубийством?

– Да. Вы всё видели сами.

– Но это же… это возвращение старых методов! Смертная казнь…

– Не перегибайте! – жестко оборвал репортера директор. – Федерация – гуманное государство и убивать своих граждан не в ее традициях, у нас тут не Третий рейх! Так что поаккуратнее с заявлениями.

– Извините, господин директор… простите, я… наверное, это подействовало на меня сильнее, чем я думал. Но что выдать в эфир? Мы же не можем показать вот эту, – репортер судорожно кивнул на монитор, где в бесконечном повторе всё резал и резал себе горло Ян Горовитц, – запись!

– Не можете. Покажите его метания первых двух дней, прокомментируйте за кадром – совесть, раскаяние, всё такое… Потом – дайте крупный план тела под белой простыней, окровавленный нож, думаю, это смогут вынести даже самые слабонервные зрители. Ну, и вывод. Так, чтобы даже самому тупому обывателю всё стало понятно. Преступник, мол, наедине с самим собой, со своей совестью не выдержал груза раскаяния, и осудил себя. Не мне вас учить. – Директор нажал кнопку на переговорнике. – Ивар? Наш гость уходит, проводи его, пожалуйста.

* * *

Дверь за репортером захлопнулась. Директор смог, наконец, убрать с лица суровое выражение, чуть улыбнуться: всё вышло очень даже неплохо. Он откинул панель, набрал номер и личный код.

– Лаборатория криминальной медицины? Купера, пожалуйста. Джей? Да, я. Ну, ты знаешь, зачем я звоню. Именно так. Отлично, просто отлично работает, на все сто. И очень эффектно действует на публику – этот «нюхач» с головидения ушел на негнущихся ногах. Так что передайте мое мнение – испытание образца номер двадцать три-икс дало положительный результат. Угу. Да, конечно, подпишу да еще дам самые лучшие рекомендации. Эта ваша депрессирующая добавка к воздушной смеси – идеальное решение. Подмешивать препараты в пищу, как раньше – слишком сложно, да и преступник может отказаться от еды по тем или иным причинам. Ну, ты помнишь, как это было – один не любил сублиматы, у второго пропал аппетит и всё такое… А ведь дозировки препарата были строго рассчитаны… Да, именно… Концентрация в крови должна постепенно повышаться. Капризы осужденных ломали все схемы, приходилось всё менять, заново проводить расчеты. А теперь… – Директор одобряюще хмыкнул. – Еще раз повторюсь – просто идеальная схема, Джей. И трех суток не прошло… Да. Хорошо. Увидимся.

Директор Управления наказаний убрал в паз панель переговорника и, прокрутив назад запись, снова пристально вгляделся в лицо Горовитца. Увеличил кадр. Осужденному оставалось жить не более минуты, черты исказил неподдельный страх, лоб покрыт испариной.

«Всё правильно, конечно. Преступник должен быть наказан. Пожизненная изоляция – гуманная мера и всё такое, вот только наши умники как-то не учли, что Изолятор – штука недешевая, да и кормить-поить десятки, а через несколько лет – дайте только срок, – сотни осужденных до скончания века никому не интересно. Бюджет не выдержит, да и Изоляторов на всех не хватит. Этот вот из бывшего противоатомного убежища переделан, еще два таких же ждут своего часа, а потом… И вообще – не совсем разумно оставлять жизнь опасному преступнику. Пусть даже и в Изоляторе. Победят через четыре года на выборах социалисты, да и объявят на радостях амнистию… Всякое бывает. Вот и приходится искать пути… да-а… Теперь уже можно признать: удачные… В итоге – этот «нюхач» с Ай-Джи-Ви через день-другой выдаст отличный материал: преступник покончил с собой – казнен без помощи палача!»

Кадр за кадром: вот Горовитц беззвучно закричал, заметался на скомканных простынях, обмочился, вот рука зашарила в изголовье, лихорадочно перебирая предметы. Книга, небольшой фонарик, пустая чашка, расческа… Наконец пальцы сомкнулись на рукоятке ножа…

«Интересно, что же такое он увидел перед смертью? Что его так напугало? Если б знать… Изолятор увешан биодатчиками, мы снимаем все параметры, а во сне даже и эхограмму, но так и не знаем. Депрессанты Джея отрезают мозг преступника от внешнего мира, вынуждают его достраивать реальность на основе собственных представлений, фантазий… да еще и по памяти, которая слабеет с каждой минутой… Наверное, это страшно – выдуманная реальность… продукт чистой мысли, видения огороженного со всех сторон, запрятанного в непроницаемый футляр мозга. Иначе, почему все девятнадцать покончили с собой?

И все-таки: что они видят?»

Ничья

В проектной документации выглядит красиво и солидно: глубоководная лаборатория для исследования сейсмических колебаний морского дна. Звучит, а? В будущем вырисовывались интересные перспективы. Может, даже и землетрясения научимся предсказывать. То-то япошки «АтЛасом» так заинтересовались, даже денежку кое-какую подкинули. При наших ценах хватило аж на половину стоимости монтажных работ.

Только вот когда стены вокруг ходят ходуном, захлебывается пронзительным воем аварийная сирена, сыпятся ворохом разноцветные искры, и, холодея, слышишь, как хлещет прорвавшаяся где-то вода, из головы разом вылетают все мысли, кроме одной: какой идиот решил строить станцию точно на тектоническом разломе?!

Жека очухался первым. Приподнялся на локтях, огляделся. Освещение погасло, работала лишь аварийка, вполнакала. Понятно, что система понизила напряжение в сети – аккумуляторы не вечные же… но лучше б вообще не работала! Бледный, в мертвенную синеву отсвет аварийных ламп рождал причудливые тени.

Господи! Обстановка, как в прозекторской, будто и без того поджилки не трясутся.

Хорошо хоть нет такой же морговской тишины: где-то вздыхает уже аварийный насос, а вот, почти на пределе слышимости, тоненько поют, надрываясь, сервомоторы. Автоматика блокирует какой-то из разгерметизированных отсеков, люк медленно ползет в паз, преодолевая сопротивление воды.

Хорошо бы посмотреть на схеме где именно, но это потом, потом. Первым делом надо проверить, как там ребята. Трясло нас здорово, врагу не пожелаешь. Неужели… Боже, Машка, Дим…

– Эй, есть кто живой? Ребята!

Минуты за две перед первым толчком Машка забежала в пультовую что-то спросить. А Дим как раз возился с показаниями донных датчиков: насторожила его там цифирь какая-то, хотел проверить лишний раз. Не зря, выходит – вон, как тряхануло. Ничего, дай только срок, накопим материала, будем землетрясения за полчаса предсказывать…

– Машка! Дим! Живы?

Тишина. Жека прислушался. Вроде чье-то дыхание слышно – или кажется только? Так, Дим у дальнего пульта сидел, а Машка во он там была, у самого люка…

Она лежала неподвижно, свернувшись клубком. На виске багровела свежая царапина, еще мокрый с последнего погружения ежик коротких волос пропитался кровью.

Жека потряс ее за плечо:

– Машка. Машка… слышишь меня? Очнись!

– Что с ней, Жек? – послышался слабый голос. – Жива?

– Дим! Господи, Дим! А я уж думал… Ты в порядке?

– Ничего, вроде… Локтем вмазал куда-то со всей дури, да еще под ребром тянет. Ерунда, до свадьбы заживет. Что с Машкой?

– Не знаю, – Жека приложился ухом к груди девушки. – Сердце бьется! Только без сознания.

Но тут она зашевелилась, приоткрыла глаза.

– Машка! Родная! Ты как?

– Голова болит… – почти беззвучно пробормотала она. – Что случилось? Землетрясение, да? Ой, у тебя кровь!

Действительно. В суматохе Жека и не заметил – из раны на плече сочится красная струйка, а боли нет: так бы и ходил, если б Машка не сказала.

– Да черт с ней! Главное, что с тобой всё в порядке! Сейчас, потерпи.

Он осторожно поднял ее на руки. Машка застонала.

– Тихо-тихо… сейчас, сейчас всё пройдет.

Жека аккуратно уложил девушку на узкую кушетку. Неизвестно кто и с какой целью притащил ее из медбокса в пультовую, – всё равно во время дежурств не до сна – а теперь вот, надо же, пригодилась.

– Дим, ходить можешь?

– Вроде…

– Ребро не сломано?

– Жек, ну что ты, в самом деле! Не маленький я! Было б чего серьезное, я с тобой бы не разговаривал…

– Ладно-ладно. Посмотри, что там у нас. Хоть что-нибудь целое осталось?

Дим, кряхтя и морщась от боли, поднял с пола перевернутое кресло, уселся за пульт. Щелкнул тумблером аварийного питания, пальцы привычно побежали по клавишам.

– Наддув четко сработал, – сказал он через минуту. – Затоплены шестой и второй отсеки, но всё перекрыто по аварийной схеме. Моментально. Не зря мы два месяца эту систему рассчитывали! Ворчали все: зачем, зачем… А она не подвела! Так, что там дальше… Насосы в порядке, можно радоваться – в этот раз мы не утонем. Питание сдохло, пока тянем на аварийке, но это, скорее всего, обрыв в цепи, залатаем… та-ак… е мое!

Дим осекся, нервно вглядываясь в дисплей, после паузы растерянно добавил:

– Хреновы наши дела. Жек, ты завещание написал?

Жека под скороговорку Дима суетливой наседкой хлопотал вокруг Машки, но, почуяв неладное в голосе оператора, резко обернулся:

– В чем дело?

Дим безвольно откинулся на кресле, вертел в руках полупустую банку кока-колы.

– Да не тяни ты!

– А чего тянуть? Мы все покойники, ребята. Гарантированные трупы. Система жизнеобеспечения разбита вдребезги. И основная, и дубль. Даже если волнения наверху нет, если «Альтаир» крутится где-то поблизости и, поймав наш СОС, уже ломанулся сюда, всё равно доберется он только часов через тридцать.

– Точно разбита? Может, просто датчики отказали. Прежде чем паниковать, сходил бы, посмотрел, что и как.

– Да, конечно… я схожу потом для очистки совести. Только вот камера в техзоне уцелела и я сейчас всю систему жизнеобеспечения вижу, как на ладони. Вернее то, что от нее осталось. Смотри сам, если не веришь.

Дим развернул монитор, ткнул пальцем куда-то в центр экрана:

– Вот она, родимая!

– Та-ак, – протянул Жека. – Веселенькое дело…

– Жек, – Машка дернула его за рукав, – что-то не так?

– Наш аварийный запас, – выдавил из себя Дим, – если на троих считать, часов на двадцать-двадцать пять, не больше. И это при самой жесткой экономии – я знаю, сам расчеты делал…

– Да, я помню, ты говорил.

– …Ребята с «Альтаира» найдут здесь только три посиневших трупа.

Жека сидел в медбоксе. Машке за пластырем пошел, да так и застрял. Мысли всякие одолели – куда без них?

«Хорошо, что по всей станции разбрелись, не будем друг другу глаза мозолить. Выход есть, все его знают, только никто вслух не говорит. Еще бы! Как можно заметить лучшему другу или любимой девушке: на троих воздуха не хватит, а вот если одного исключить, если ты, например, умрешь, вдвоем мы дождемся спасателей.

Нет уж! Лучше я решу за всех. Командир все-таки.

Машка моя – самая лучшая на свете, зачем ей умирать. Я то свое пожил уже, много успел, а она молодая совсем. Плохо ей будет, конечно, без меня. Зато останется жить… и, может быть, найдет, наконец, свое счастье».

– С детства мечтал, – неожиданно для самого себя произнес Жека вслух, – когда-нибудь повторить вслед за героем одного старого фильма: «Оказывается, в любви главное – не задумываясь, отдать жизнь за другого. Интересно попробовать».

«Вот и выпало попробовать. За Машку. Она намного лучше меня, у нее всё впереди. Да и Дим – парень что надо, правильно будет, если он останется жить».

Жека стиснул в руке подаренную Машкой безделушку – подвеску из морской раковины, сглотнул комок в горле.

Умирать не хотелось. Совсем не хотелось, если честно. Внутренний голос пронзительно кричал: «Нет, нет, нет!!»

Только вот другого выхода тоже нет.

«Прости меня, Машка, и ты, Дим, прости… Вам будет больно, но вы поймете. Потом».

Где же здесь эти чудные острые скальпели?

Жека принес Машку в лабораторию. Полежи, сказал, не двигайся только – рана откроется, а я сейчас вернусь, сбегаю в медбокс и вернусь. Залатаем, будешь, как новенькая.

«Что-то долго его нет. Хороший он человек, Жека. Сам в крови весь, а в первую очередь обо мне думает. Как же я его люблю! Он самый добрый на свете… ласковый, самый лучший, он не должен умереть! Лучше уж я… Ради него я готова на всё. Я существо никчемное, меня не жалко. Что я умею? Только нырять горазда, из костюма даже в городе не вылезаю. Да таких тысячи! А Жека – один, самый-самый! Они с Димом справятся, отремонтируют станцию, навербуют ныряльщиков, и всё опять станет, как раньше. Только без меня… Жеке будет, конечно, больно, зато он останется жить. Долго-долго».

Она поднялась, несмотря на головную боль, сунула в автоклав шприц. Потом поставила перед собой на столик Жекину фотографию (вырезала тайком из «Сайентифик обсервер»), открыла шкаф с реактивами. Что бы такое смешать? Чтобы быстро и не больно?

Руки действовали сами, автоматически.

Странно, но ей почему-то вспомнился тот день, когда Жека, как обычно стремительный и неистовый, ворвался к ней, подхватил на руки и закружил.

– Решили, Машка! Решили, понимаешь! – восторженно кричал он.

– Да что случилось, объясни толком!

– Наш проект принят! Академия наук дала добро на станцию, даже кое-какое финансирование удалось выбить. Да и японцы согласились помочь.

Неожиданно Жека остановил свой неуклюжий хоровод, взвесил Машку на вытянутых руках, заглянул в глаза и серьезно спросил:

– Поедешь со мной?

Машка стукнула его кулачком по плечу:

– Отпусти, медведище! Раздавишь же!

– Скажи, поедешь или нет – тогда отпущу!

– Да куда ты без меня! Пропадешь ведь.

Пискнул автоклав. Машка вздрогнула. Ну, вот и готово. Надо торопиться, пока Жека не вернулся. Он всё поймет сразу, постарается помешать, шприц вырвет, а то и чего доброго захочет для нее то же самое сделать… Нет уж. Ему она умереть не даст.

Всю свою жизнь Дим считал себя эгоистом, думал о себе, о своих проблемах, карьере. А вот сейчас решил сразу и бесповоротно: пусть ребята остаются.

«Двадцать пять часов – это на троих, а на двоих будет тридцать семь. Простая арифметика. Лишнего, меня то есть, уберем, тогда им, голубкам, воздуха хватит. Они друг друга любят, всё у них впереди. А я всю жизнь был один, стоит ли продолжать? Да и зачем? Хватит, Дим, покоптил воздух. Ребятам он нужнее».

Как-то странно получилось, Дим даже удивился. Без подсказки решил, словно только и ждал такого случая. Жил ради него одного…

«Черт знает, какая-то подростковая чушь в голову лезет! Про подвиги думаешь, а Дим? Брось, просто встань и сделай хоть раз в жизни что-то стоящее. Как? Да проще простого! Спуститься на два уровня вниз в рабочую зону – идти недалеко, хорошо, а то как бы не передумал по дороге… Потом сам себя всю жизнь ненавидеть будешь».

Но почему-то он всё никак не мог заставить себя встать. Если решил – надо делать быстро, пока Жеке не пришло в голову какой-нибудь общий сбор учинить или еще что. Тогда уж не до подвигов будет.

Как он, оказывается, тяжел, этот первый шаг в никуда… Тут не до напыщенных фраз. Даже записку писать не хочется. Глупости всё.

«Ну, почему, почему в фильмах всё так просто!»

В рабочей зоне было пусто и спокойно. Карминовым глазком пульсировал аварийный сигнал, мерцала водная гладь бассейна, бросая на стены холодные голубые блики. В углу снулой рыбиной покачивался скутер.

«Даже больно не будет, просто засну навсегда…»

Дим стащил со стеллажа акваланг, отсоединил регенератор, сорвал пломбу с клапанов давления. В неверном свете аварийки желтые цилиндры баллонов казались темно-рыжими, почти коричневыми. Как Машкины волосы…

«Она неплохая девчонка, конечно, только больно неприступная. Одному Жеке в рот и смотрит, ловит каждое слово. Невдомек бедняжке, что нужна она ему, как рыбе зонтик. Он ее сюда притащил только потому, что привык к ней, так и сказал однажды: мне без нее, мол, работается плохо. Ага, как же. Жека и трубку привез с той же целью – хоть на станции курить и нельзя. Привык. Сидит, строчит отчеты, а люльку эту во рту мусолит. Его б воля, он и стол свой полутонный под воду бы спустил, чтобы всё кругом напоминало рабочий кабинет…

А Машка еще надеется на что-то, глупенькая. Верность хранит, дурочка. Тьфу! Нет, видали недотрогу? Стоило только руку на попу положить, взвилась, как ошпаренная!

Интересно, а что ребята сейчас делают? Они же ничего не знают! Ну, про меня… про то, что я решил… Сидят, небось, горюют, помирать готовятся. Или любятся напоследок. Как собаки. Обо мне и не вспомнят… неблагодарные!»

Руки Дима перестали затягивать клапан, остановились. Внутри закипали раздражение и ярость, он отбросил костюм в сторону, со всей силы вмазал кулаком по стойке стеллажа. Легкая алюминиевая планка согнулась от удара.

«А с чего это я решил, что должен умирать? Ради кого? Ради этой безмозглой дуры, которая мне так и не дала ни разу, да еще и по морде засветила?! Или, может быть, ради хмыря Жеки, который всю свою жизнь задирает передо мной нос? Тыкает мне в лицо своими успехами, сволочь, улыбается… поглядывает свысока. Нет, он, конечно, ничего такого не скажет, но я же вижу – бездарь, думает, ты, Димочка. Бездарь и неудачник.

Ну, нет! Я еще лучше поживу. А этим голубкам самое место в раю, вот там пусть и воркуют.

Где тут их костюмы? Ага. Ничего ребятки, будет вам сюрприз».

Смесь с тихим, почти неслышным шипением стравилась до нуля.

«Датчик еще нужно не забыть настроить. Чтобы полный запас показывал».

Машка почти минуту неподвижно стояла над давно уже готовым раствором. Рядом притаился шприц, блестел жалом, как охотящийся скорпион, ждал своего часа.

Наверное, в глубине души Машке больше всего хотелось, чтобы вошел Жека, понял всё с первого взгляда, наорал бы, стукнул по руке, вырвал шприц, растоптал его, даже, может, ударил в ярости…

Как в тот раз, на Азовском море, когда она по глупости не рассчитала время, всплыла раньше срока, да и заработала кессонку. Хорошо хоть в легкой стадии. Жека тогда влепил ей по первое число, отругал, грозился страшными карами. Обещал полгода не пускать в воду. Еле успокоили. А Машка слушала его громы и молнии и улыбалась: Жека волновался за нее! Значит, она ему не безразлична!

А Жеки всё нет и нет. До медбокса – две переборки, куда он мог деться? Почему не идет?

Точно так же каждую ночь она, прислушиваясь к любому шороху, ждала его в неудобной подвесной койке личного бокса. Каждую ночь она не знала, придет ли он сегодня или снова засидится до утра со своими распечатками, да так и заснет в кабинете, уронив голову на руки.

Когда Жека позвал ее с собой на «АтЛас», Машка согласилась не раздумывая, поверив, наконец, в то, что он без нее не сможет, что она стала что-то значить в его жизни. Три года, с того самого памятного вечера в дайверском клубе, она ждала этого часа. И вот показалось, что дождалась.

Но здесь, на станции, Машка четко поняла: она сама – лишь инструмент, привычный, знакомый, понятливый и исполнительный винтик Жекиного научного энтузиазма. И ничего больше.

Ничего.

«Да какого хрена!

Почему это я должна жертвовать своей жизнью? Ради Жеки? Дима? А почему не кто-нибудь из них?! Сволочи! Как и все мужики! Им даже и в голову не приходит отдать жизнь ради меня! Не смеши себя, девочка! Эти слизняки?! Один, напыщенный индюк, всё талдычит, что любит меня. И где она, эта любовь!? Я, как последняя дура, поперлась за ним сюда в эту… черт, и слова нормального не подберешь… консервную банку, а он?! Целыми днями на меня и не посмотрит… всё со своими бумажками возится… На меня – ноль внимания! Скотина! Только о науке своей и думает! Машка, сплавай туда-то… Машка, принеси пробы… Тьфу! Да я для него тягловая сила! Он на моем горбу Нобелевки свои чертовы намылился строгать! Ну, нет! Не выйдет!

А второй! Этот похотливый гад Дим, только и ждет момента, чтобы прижать меня в углу! Руки распускает, пришлось ему разок по морде врезать. Жаль, что следа не осталось! Мало я ему тогда дала. Надо было еще и коленом добавить…

Да эти ублюдки того не стоят! Нет, сделаю-ка я по-другому…»

Машка зачем-то сунула пробирку в карман, подхватила с пола подводное ружье. Без этой пневматической игрушки она из станции не выходила – мало ли какая хищная гадость привяжется! Похоже, пришло время ее и на суше опробовать. Машка тронула кнопку перезарядки, стрелка, сверкнув оперением, скользнула в затвор.

«Сегодня я буду наносить визиты. Сначала – в жилой отсек. Там уж точно один из этих гадов ошивается!»

* * *

Жека шел, сжимая в руке скальпель.

«Какая маленькая и безопасная с виду вещь! Наверное, подойдет. Вот и третий шлюз. Подождите, ребята, я уже скоро. Еще десяток шагов, и я – на месте. Тут редко кто бывает, может, до прихода «Альтаира» и не найдете. Оно и к лучшему».

Звонко пыхнул гидравлический запор, уполз в стену массивный овал люка. Здесь вода уже покрыла пол сплошным слоем – через переборку хлынул поток. Астматически сипели насосы, из последних сил откачивая воду из тамбура.

«Надо будет Диму сказать – течь в третьем шлюзе… Хотя чего уж теперь. Сам как-нибудь справится. Он мужик надежный и умелый. Настоящий друг. Еще с институтских времен вместе. Прости, Дим, видишь, как всё повернулось.

Нет, я точно знаю: решил правильно. Мой друг и самая лучшая женщина на свете будут жить дальше. Они того достойны».

Дим, потирая руки, вернулся в пультовую. Здесь всё осталось по-прежнему. Полутьма, изредка озаряемая красными всполохами аварийных сигналов, слабенькое мерцание немногих уцелевших дисплеев. Отчетливый запах озона, едва уловимый – духов «Шанель».

«Машка, стерва! Сколько раз говорили – не пользуйся косметикой, станция герметичная, голова уже болит твои парфюмы нюхать. Ну ничего, недолго осталось. Ну-ка, где там наши пташки?»

Дим прогнал на мониторе картинки с уцелевших камер наблюдения. Кают-компания, она же столовая – пуста. Медбокс – пуст. Лаборатория… шлюзовая… рабочая зона…

«Стоп! А это что?»

Жека! Легок на помине! Дим даже присвистнул. На мониторе было хорошо видно, как начальник разблокировал третий шлюз, вошел в переходный тамбур. В руке у Жеки что-то подозрительно поблескивало.

– Ах ты, гаденыш! Подлюка! – вполголоса выругался Дим. – Ко мне, небось, идешь? Тоже жить хочется, паскуда? Ну, ничего…

Отшвырнув в ярости стул, Дим навис над пультом. Компьютер всё еще разбирался с контролем повреждений. Трехмерная карта станции пестрила отметками о критических сбоях. Рядом медленно полз вверх список введенных в строй резервных и аварийных систем.

– Не время теперь, дорогуша. Сделай-ка вот что, – пробормотал Дим.

Проворные пальцы побежали по клавишам.

«Командный доступ».

«Введите пароль».

Дим отстучал намертво забитый в память аварийный код.

«Доступ разрешен».

«Шлюз 3. Блокировка».

«Операция выполнена».

«Шлюз 3. Деривационные насосы. Остановить».

«Полное затопление шлюза 3 через 130 секунд. Вы уверены?»

Дим выругался, с силой надавил клавишу «да»:

– Да, да, согласен я! Давай!

«Подтверждение получено».

И через мгновение:

«Операция выполнена».

Машка опоздала к третьему шлюзу минуты на полторы. Когда она подлетела к люку – было уже поздно. Рычаг надежно заблокирован, у потолка моргает багровое табло: «разгерметизация». Машка досадливо ткнула кулачком в бронированную плиту.

«Черт, еще полчаса назад всё было нормально! Что же делать? А а, знаю! Вниз, в рабочую зону. К жилому блоку можно и вплавь пробраться. Даже лучше – оттуда эти подлецы меня точно не ждут».

Машка привычно, в три движения надела костюм, присоединила ласты. Прокосолапила к бортику и беззвучно ушла под воду.

Холодно. И не видать ни зги – недавние толчки подняли со дна целые тучи ила. Только бы не заблудиться!

Она не успела проплыть и двухсот метров, как вдруг горло сдавило удушье. В ушах зашумело, легкие разрывались без глотка воздуха.

«В чем дело!? Нет, не может быть!»

Обезумевший взгляд вцепился в датчик давления – стрелка свободно колыхалась в зеленой зоне, у отметки «100 %».

То-то баллон показался ей поначалу на удивление легким.

Дим увидел, как на маленьком мониторчике жизнеобеспечения несколько раз скакнула, потом суматошно задергалась и, наконец, вытянулась в нитку линия кардиодатчика.

«Ха! Вот и всё, бедная «машки-шоу» сплавала в последний раз. А я выжил. Мне теперь воздуха аж на трое суток хватит!»

– Эге-ге! – заорал Дим почти в полный голос. – «Альтаир»! Можешь не торопиться, я подожду!

«Я буду жить! Стоит отметить».

Дим схватил с пульта недопитую банку кока-колы, влил шипучую газировку в пересохшее горло.

– Тьфу! Мерзость!

«Что за странный привкус? Выдохлась, что ли?»

Расплылись и побежали в разные стороны буквы на мониторах слежения, закружилась голова. Дим рухнул в кресло, хотел было встряхнуться, отогнать от себя неожиданную усталость.

«Головой, что ли, во время аварии приложился? Сотрясение? Вот черт, только этого еще не хватало…»

Неудержимо накатывалась темнота, мир лениво крутанулся несколько раз и исчез. Дим обмяк в кресле, банка колы вывалилась из рук, упала на пол, выплеснув на пластик немного мутной коричневатой жидкости. В дальнем углу валялась незамеченная Димом опустевшая пробирка, и всё так же, едва пробиваясь сквозь запах озона, плыл по пультовой аромат духов «Шанель».

* * *

Жека с ужасом смотрел на поднимающуюся воду. Сначала он пытался отвернуть аварийный рычаг, сбил в кровь руки, но сейчас его словно парализовало. Вода всё ближе… Вот она у горла, у губ, заливается в нос.

Обуреваемое инстинктом жить, тело требовало воздуха. Хотя бы еще один глоток!

Но поздно – через несколько мгновений вода накрыла Жеку с головой.

В последнюю секунду он четко осознал, что самые близкие, самые дорогие ему люди, люди, ради которых он готов был отдать свою жизнь, безжалостно убили его.

Лауреат

– Ну? Скольких ты убил сегодня?

От жены тянуло резким, сладковатым запахом. В обычно спокойном голосе Эли сейчас звучали истерические нотки.

Эйфорин. Опять.

– Ты же обещала… – Рудников устало опустился на стул в прихожей, упираясь носком в каблук, один за другим стянул неудобные ботинки.

– Не-ет… – Эля мотнула головой, качнулась, но не упала, ухватившись за стену. – Ты меня не собьешь!! Скольких ты убил сегодня, а, Кирилл?

– Прекрати.

– Почему это? Когда м муж приходит с работы, хорошая жена… подает ему тапочки и спрашивает, как успехи на службе. Мой муж у у… убивает людей. Вот я и спрашиваю: скольких ты…

– Успокойся. Ты говоришь неправду. Повторяешь, как попугай, за всякими писаками.

– Д да, конечно… Я говорю н неправду, соседи говорят неправду, в новостях пишут н н… неправду! Один ты у нас правдивый. Спаси… тель человечества. А ты знаешь, почему Андрей ушел из университета?!

Распаляясь, она говорила всё громче, всё быстрее и выше. Под конец Эля почти визжала.

– Эля…

– Знаешь или нет?! Отвечай! А а, не знаешь! Так я тебе расскажу – твой сын не хотел больше отвечать за фамилию отца! Не мог выносить плевков в лицо и ненависти окружающих! Я тоже боюсь! Стоит мне выйти на улицу, как мне начинает казаться, что каждый встречный готов вцепиться мне в горло!! Ты это понимаешь?! Нет, ты не понимаешь!

Пальцы Эли схватили Кирилла за пиджак, словно она хотела потрясти мужа за грудки. Но бурный всплеск эмоций отнял последние силы – эйфорин она приняла уже давно, и пришло время расплачиваться за несколько часов радостного забытья. Подступила дурнота, слезы, рот наполнился горькой желчью. Эля обмякла, повисла на Кирилле и, уткнувшись лицом в несвежую рубаху мужа, заплакала.

– Не надо, Кирилл… не надо больше. Откажись от Проекта, попроси… п п… перевода, уволься наконец. Проживем без… твоих премий. Только…

Рудников погладил жену по затылку, запутался в свалявшихся волосах. Секундное наваждение прошло. Никогда уже не будет, как прежде.

Эля снова качнулась, уткнулась спиной в косяк и медленно сползла на пол. Какое-то время она еще продолжала бессвязно бормотать, пока не затихла на полуслове. На губах повисла слюна.

Она захрапела, нервно вздрагивая во сне.

Кирилл хотел отнести ее в спальню, но едва он просунул руки под мышки, она встрепенулась и отчетливо пробормотала:

– Не трогай меня, ты! Убийца!

Рудников вздрогнул, как от удара, выругался. Снял с вешалки куртку, накрыл Элю и прошел в кабинет.

В электронном ящике теснилась неразобранная почта. Кирилл устало пощелкал мышью, прокрутил первые два десятка писем. Как обычно – поровну угроз, обещаний вечного адского огня и лаконичных, полных безысходности писем из хосписа: «Согласен участвовать. Мне уже всё равно».

Сколько их уже прошло через Проект! Таких же вот отчаявшихся, измученных хемотерапией, операциями, сжигаемых страшной болью, от которой давно уже не помогают ни уколы морфия, ни наркозное забытье.

Какой-то очередной портал желтых новостей просил об интервью. Рудников даже не стал вчитываться – все их вопросы он знал наизусть. В том числе и тот, самый главный, который Кирилл ежедневно задавал себе сам: когда?

Раньше он говорил срок, потом, когда все сроки прошли, стал уклоняться от ответов. Разве мог он сказать «не знаю»? Что бы тогда сделали с Проектом и с ним самим?

Когда он впервые начал разрабатывать тему, всё казалось таким простым.

Когда Минздравсоцразвития согласилось финансировать Проект, простоты не осталось, но путь к победе всё еще выглядел широким, ровным и светлым.

Тест № 6332, саркома брюшной полости. Результат отрицательный, значительное ускорение роста опухоли, появление метастазов. Показан цикл хемотерпаии.

Рудников сбросил на комп результаты сегодняшних экспериментов. Он дублировал рабочий журнал автоматически, сам не зная зачем. Однажды Андрей дерзко спросил, не потому ли Кирилл методично копирует все материалы на домашний компьютер, что боится, как бы его любимый Проект не прикрыли, а драгоценные данные не арестовали вместе со всем оборудованием?

Тогда он еще ночевал дома, но с отцом уже почти не общался. А если и говорил, то вот так – высокомерно и грубо, с нотками брезгливого презрения в голосе.

В тот раз Рудников промолчал, понимая, что уже давно потерял сына и что любая фраза, любая попытка оправдаться вызовет лишь очередной поток обвинений, хлопанье дверью и горькие слезы Эли.

Ночь не принесла облегчения. Несмотря на бесконечную усталость, сон никак не шел. Часов до трех Кирилл проворочался на кушетке в кабинете – без жены широченная супружеская кровать, свадебный подарок тестя, казалась ему пустой и неуютной. Под утро все-таки удалось ненадолго задремать, но в черную сонную пустоту то и дело вползали огненные строчки: «Согласен участвовать».

Неудач Проекта, сломанных ступеней бесконечной лестницы то ли к ослепительному свету, то ли в самые нижние пределы ада, стало так много, что Рудников начал забывать их лица. Или скорее – старался забыть. Днем получалось, а ночью они приходили снова, иногда один-два или несколько десятков, но чаще все сразу.

Он проснулся от собственного стона, рывком сел на кровати. На мгновение Кириллу показалось, что рядом на стуле сидит жена, что она все-таки пришла ночью и сидела тихонько, всматриваясь в него спящего, да так и задремала… но это оказался лишь неряшливо сброшенный вчера на спинку пиджак и мятые джинсы. Сердце пропустило удар, болезненно сжалось и снова забилось в привычном ритме.

Эля спала в ванной, положив голову на край раковины. Из крана тоненькой струйкой текла вода: после окончания действия эйфорина жену всегда мучила сильная жажда.

Рудников не стал ее будить, умылся на кухне, сварил ударную дозу горького и черного, как тоскливая меланхолия, кофе. Выпил в три глотка, почти не чувствуя вкуса и долго рылся в шкафу, пытаясь найти глаженую сорочку.

Но перед уходом на работу он все-таки осторожно отнес Элю на кровать, укрыл пледом и поставил на тумбочку стакан с водой. Может, просто хотел оттянуть начало нового дня? Хотя бы пять минут побыть просто мужем, что отвечает всего лишь за свою семью, а не за надежду и боль сотен тысяч обреченных…

Наверное, Кирилл и сам этого не знал. Он лишь порадовался, что жена спит почти спокойно и даже немного улыбается во сне.

Иногда так важно порадоваться хоть чему-то, уходя из дома. Особенно если там, за дверью, радоваться давно уже нечему.

У ворот Центра привычно толпились просители, стоял автобус телевизионщиков, увенчанный аляповато раскрашенной тарелкой. Рудников теперь не пользовался своей машиной – увидев знакомые номера, его бы просто не пропустили внутрь без очередного скучного и бесполезного интервью. И хорошо если бы стойку делали только журналисты, две недели назад он едва прорвался через ряды протестантов. Обычно они ограничивались яйцами, скомканными бумажками и прочим мусором, но тогда дело дошло и до камней.

На проходной было пусто. Кирилл с сожалением подумал, что теперь мало кто из сотрудников торопится прийти пораньше, как это было в первый год Проекта. Энтузиазм и вера в скорую победу над раком по-хорошему гнали людей на работу лучше высоких зарплат и премий.

Рудников и сам всегда приезжал за час или два до начала, но теперь он делал это один.

Впрочем, нет. Не один.

В просторном и гулком холле стоял, покачиваясь, высокий и сутулый человек в одноразовом лабораторном халате. На шее у него болталась маска и защитные очки, подвернутые рукава открывали крепкие руки с крупными кистями. Кожа на ладонях и запястьях покраснела от постоянного мытья – как часто бывает у хирургов, – но в неверной полутьме Кириллу почудилось, что руки у человека вымазаны кровью.

– А а! Вот и сам господин руководитель пожаловали! Доложить результаты или и так понятно?!

С неприятным удивлением Рудников понял, что Камов выпил куда больше, чем мог себе позволить.

– Ты пьян!?

– Да! – с вызовом сказал тот. – И не только я! Ты что, ничего не замечаешь?! Да у меня половина лаборатории скоро станут алкоголиками! Ребята пьют, как верблюды, чтобы заглушить совесть. Некоторые ночуют здесь! Слышишь, Рудников! Ночуют! Потому что им стыдно идти домой! Ты хоть ТВ смотришь? Читаешь новостные ленты? Знаешь, как нас называют в СМИ? Клуб государственных убийц! Нас травят, Кирилл! Как бешеных собак!

– Отдохни, Слава, выспись. Когда я звал тебя в Проект, то не обещал, что будет легко. Если тебе тяжело – увольняйся. Или работай без рефлексий, как я. Биться головой о стену – трусость, честнее довести дело до конца, чтобы не стыдно было смотреть в глаза самому себе.

Ему действительно до сих пор удавалось держать себя в бронированном кулаке. Выпады и травля стекали по непроницаемому панцирю, которым Рудников окружил себя. Кто-то ведь должен держаться и дальше тянуть страшную и почти уже бессмысленную лямку.

Кирилл обошел покачивающегося Вячеслава, мельком подумал, что зам и правда выглядит не очень – набрякшие веки, красные, слезящиеся глаза, по лицу растеклась нездоровая бледность. Как бы и в самом деле не спился.

– Хочешь всемирной славы? – зло бросил Камов вслед. – Думаешь, потомки памятник поставят? А новым Менгеле прослыть не боишься?!

Рудников сбился с шага, хотел развернуться, взять Камова за шкирку, словно напрудившего лужу щенка, бросить в лицо пару яростных фраз… Удержался с трудом.

– Его результатами по гипотермии и баротравмам медицина пользуется вполне осознанно. Без, как ты говоришь, ненужных рефлексий. Но никто почему-то не спешит назвать его именем клинику или исследовательский центр!

Это был не тот Камов, который шесть лет назад блистательно защитил докторскую на ученом совете и которому Кирилл предложил престижную работу в Проекте сразу после официальной части банкета.

– Мне не нужна клиника, – помолчав, медленно проговорил Рудников. – Уж ты-то знаешь лучше других…

– Знаю. Но всем не объяснишь. Нас по-другому не называют: «Проект Рудникова» и никак иначе.

– Тебя так волнует, что пишут журналисты? Раньше они делали из нас героев, а теперь – так и не дождавшись результатов – мешают с грязью.

– Да! Волнует! Потому что их читаю не только я! Жена, мама, друзья… Они ничего не говорят прямо, Кирилл. Но мне уже не верят. И я не могу запретить им думать и шептаться за моей спиной.

«Хорошо, когда только за спиной, – подумал Рудников, вспомнив Элю. – Тебе пока везет, Слава. Твое имя упоминают только вместе со мной и на вторых ролях. Обычно меня полоскают в одиночестве».

– Пятнадцать минут славы быстро превращаются в месяцы и годы ненависти, если ты не можешь обеспечить немедленный результат. И ты решил сдаться, Вячеслав? Руки опустились?

Камов заметно сник. Огонь, еще недавно полыхавший в глазах, куда-то ушел, уступив место усталости, отчаянию и неверию в собственные силы.

– Дело не во мне. Я был с тобой с самого начала и – ты прав – пойду до конца. Даже после таких ночей, – он отстраненно посмотрел на свои кисти и спрятал их за спину. Наверное, ему, как и Кириллу, тоже виделась везде чужая кровь. – Но кроме нас в Центре работают еще несколько сотен человек. И с каждым днем остается всё меньше тех, кто верит в успех. А те немногие, что не сломались, больше не гордятся своей работой и стараются пореже об этом вспоминать. Особенно на людях.

Перед солидной дверью с табличкой «Руководитель Проекта» Кирилл остановился, вставил в прорезь личную карточку. Индикатор плеснул зеленым, замок загудел и щелкнул. Рудников вошел в кабинет, досадуя про себя, что вместо привычной утренней работы придется теперь успокаивать зама, вести бесконечный разговор, в котором им обоим прекрасно известны все слова и фразы. Но Вячеслав остался снаружи. Помялся на пороге, звучно сглотнул и пригладил волосы.

Кирилл подумал, что он собирает силы на заключительную парфянскую стрелу. И не ошибся:

– Помнишь самую несмешную медицинскую шутку? – спросил Камов. – «Чем крупнее врач, тем больше у него кладбище». Если судить по результатам, ты у нас как минимум должен быть министром здравоохранения. А то и председателем ВОЗа.

«Вот и Вячеслав сдается. Если не выдержит и он – я останусь совсем один».

Надо держаться. Верить и держаться.

Только где взять еще хотя бы немного этой самой веры, когда ее не хватает уже не только на друзей и близких, но даже на тебя самого?

После работ по расшифровке генома научный мир всерьез взялся за проблему искусственного конструирования ДНК. Конечно, генетическое программирование человеческого организма пока еще оставалось делом неблизкого будущего – и не только по морально-этическим причинам, не хватало мощностей и быстродействия даже суперкомпьютеров. Но отдельные типы клеток уже поддавались перестройке, тем более что один из них, чужеродный и смертоносный, никак не хотел уступать современной медицине, несмотря на всё богатство ее арсеналов.

Сбросив на кресло надоевший пиджак, Рудников сел за стол, развернул к себе экран компьютера, старательно отводя глаза от висевшего на стене наградного листа. Каждую строчку он давно выучил наизусть, особенно ту, что набранная старинным витиеватым шрифтом красовалась в графе «Название работы»:

Кирилл Рудников, «Методы управляемой перестройки раковых клеток».

Когда-то лаконичные формулировки вселяли в него гордость и наивную веру, а теперь при взгляде на них Рудников испытывал лишь стыд и бессилие. Поэтому он старался не смотреть в ту сторону, но по закону подлости красочный бланк в застекленной рамочке упрямо лез в глаза.

Увы, теория оказалась слишком сырой и пока еще далекой от практики. Точнее – от практической пользы, словно и не было пяти лет невероятных усилий, сотен проб и тысяч неудачных экспериментов.

На первых порах веселые отмороженные лаборанты перекрестили Центр лечения рака в Центр мучения рака. Сейчас эта шутка уже не казалась такой смешной.

Да и молодежь давно утратила прежний веселый задор и чистые идеалы.

Слишком тяжело раз за разом разрабатывать новые схемы, просчитывать их, воплощать на практике… чтобы снова получить отрицательный результат.

А за каждым из них – живой человек, обезличенно названный в журнале наблюдений больным или пациентом, но всё равно живой, который вдруг получил самый фантастический на свете шанс. Шанс перестать медленно умирать.

Потому и нет до сих пор недостатка в добровольцах, несмотря на все неудачи.

Пока нет. Некоторые эксперименты заканчивались ничем, разве что удавалось чуть замедлить рост опухоли, затормозить распространение метастазов. Дать человеку лишний месяц жизни. Но чаще развитие пораженных клеток ускорялось. В некоторых случаях едва ли не в форсажном режиме. Больной сгорал от рака даже не за месяцы или дни – за считаные часы. И революционный метод лечения, в который так верил мир еще совсем недавно, превращался в изощренный способ убийства.

Тяжело, когда приходится искать последний штрих открытия методом проб и ошибок, когда приходится идти наугад, нащупывая дорогу практически вслепую. Говорят, Эдисон, пытаясь найти подходящий материал для нитей накаливания электрической лампочки, перепробовал шесть тысяч материалов.

Но у него за каждым экспериментом не стояли чужие страдания и человеческая жизнь.

Тест № 6333, рак поджелудочной железы. Результат отрицательный, ускорение роста метастазов. Показано немедленное хирургическое вмешательство.

Вот она, ночная работа Камова: новый пациент, новая схема перестройки – всё новое.

Только результат всё тот же. Очередная неудача.

В начале осени толпа у входа в Центр впервые попыталась ворваться внутрь. Точное число Рудников сразу забыл, они были для него одинаковыми, ярко-желтые листопадные дни – но, наверное, это случилось где-то в первой декаде октября.

Агрессия росла постепенно, Кирилл просто не замечал, не слишком веря в тревожные доклады охраны. Но сначала журналистов и просителей сменили протестующие одиночки с плакатами, потом целые группы и наконец – парадный въезд плотно перекрыла толпа. Они не уходили даже на ночь, дежурили, сменяясь, по двадцать четыре часа, но сам Рудников, да и большинство старших врачей приезжали на работу по дальней аллее, куда обычно пускали только амбулаторные автомобили и фургоны «скорой».

В тот осенний день с забытой датой демонстранты внезапно поперли на забор и ворота, облепили прутья решетки. Под весом десятков тел створки угрожающе прогнулись.

Полиция приехала быстро, но нескольких охранников успело поранить камнями и пустыми бутылками. На первом этаже приемного корпуса пришлось заменить полдюжины разбитых стекол.

К концу месяца счет нападений пошел на десятки, а половина крепких парней из секьюрити подали заявления об уходе.

Доклад начальника охраны лежал на столе у Рудникова в общей папке невеселых новостей. Камов получил копию и пришел к руководителю почти сразу, взъерошенный и несколько растерянный:

– Что же делать, Кирилл?

– Работать. Охрана нас не касается, Тележников прекрасно знает свое дело. Снимет внутренние посты, сократит патрулирование. Справится.

– Но… ты понимаешь, что будет через месяц? Уже сейчас мы практически в осаде! А когда уйдет последний охранник, сюда ворвется толпа и нас просто линчуют!

Рудников хлопнул ладонью по столу.

– Прекрати истерику! Никто сюда не ворвется. Все не уволятся, да и тем, снаружи, просто надо стравить пар, выплеснуть эмоции…

– Но что мы им сделали? Им всем? – Камов нервно ткнул большим пальцем куда-то за спину. – Я могу понять родственников наших больных, но там же не только они!

– Знаешь, – Кирилл поднялся, подошел к окну, с минуту бездумно смотрел в застекленную серость с моросящим дождем и мокрыми голыми деревьями. – Дав людям надежду, ты на короткое время становишься героем. Но стоит им эту надежду потерять, как из героя ты превращаешься в кровавого монстра, убийцу и – что еще более непростительно – в обманщика и шарлатана. Нам мстят, Слава, мстят за то, что когда-то позволили уговорить себя в нас поверить. А те, кто уговаривал, писал восторженные статьи и снимал красивые репортажи, теперь маршируют во главе крестового похода.

Совсем скоро Рудников убедился, что снова ошибся. В охране оставалось всё меньше людей, да они совсем не стремились рисковать жизнью ради давным-давно развенчанного Проекта.

Где-то через неделю после памятного разговора с Камовым Кирилл задержался на работе допоздна. Минздрав требовал очередную докладную записку – и Рудников добросовестно писал многостраничный отчет. Конечно, его можно было сдать и завтра, но Кирилл давно уже не торопился домой. Эля ушла слишком далеко, после сына он потерял и жену, и за порогом давно забытого семейного уюта его не ждало ничего такого, ради чего стоило бы торопиться.

Откуда-то снизу донесся едва различимый звон, словно деревянный молоточек ударил в неисправный камертон. Рудников не стал вслушиваться, поглощенный сухими казенными строчками, да и звук больше не повторялся.

Он успел написать больше половины, когда в дверь неожиданно постучали. Удивленный, Кирилл покосился на часы – половина второго ночи. Кто еще мог остаться в Центре, кроме него, вынужденного трудоголика?

Дверь резко отворилась, впустив в привычную кондиционированную тишину запах гари и шумное дыхание запыхавшегося человека. На пороге мялся охранник в перемазанной сажей униформе. В руках у него Рудников заметил огнетушитель со свернутым набок раструбом.

– Кирилл Александрович! Хорошо, что вы на месте. Вызывайте полицию срочно, у нас все линии перерезаны! А я пока тушил, где-то рацию потерял.

– Тушили?! Что случилось?

– Да вот, – на чумазом лице секьюрити появилась улыбка, – «зажигалку» бросили с улицы. Бутылку с горючей смесью. Хорошо, что я заметил, а то могла бы беда случиться. Нас сейчас совсем мало, патрулирование отменили: почти вся смена сидит на въезде, сторожит идиотов.

Холодея, Рудников потянулся к телефону.

– Точно потушили? Может, пожарных заодно…

– Не беспокойтесь, Кирилл Александрович, оно толком загореться-то и не успело. Я куртку сверху кинул и пеной залил. Сначала, правда, растерялся – пытался ногами затоптать… Штаны вот чуть не сгорели.

Он снова улыбнулся, радостный и довольный, что всё кончилось, что он не оплошал и справился. Рудников смотрел на оплавленные ботинки, на обгорелые лоскуты форменных брюк и обожженную кожу в прорехах.

– Как ваша фамилия? Я скажу Тележникову, вам положена премия.

– Да не надо мне премии, – охранник посмотрел Кириллу прямо в глаза. – Мама моя у вас лежит, Василькова Мария Николаевна.

Он повернулся и ушел, но Кирилл не стал окликать его. Он спешно листал базу с историями болезни – в журнале экспериментов не было фамилий, только безликие «больные» и номер теста, но в базе можно было найти конкретных людей.

Вот она, Василькова М. Н. Тест № 8714.

На всякий случай он проверил и журнал, хотя прекрасно помнил результат.

Тест № 8714, рак кишечника. Результат отрицательный, ускорение роста метастазов. Хемотерапия невозможна. До следующего теста больная может не дожить.

Васильков уволился через неделю и даже, как говорили, не пришел забирать положенные выплаты. Потом его видели в группе протестантов, избивших двух работников второй операционной.

По предложению Камова в каждой лаборатории вывесили небольшое цифровое табло. Без надписей, без украшений, просто цифры, неумолимо меняющиеся с частотой сердечного ритма. Конечно, никакой мистики в этом не было – компьютер знал, что примерно каждые сорок секунд на Земле от рака умирает человек и просто прибавлял единицу к числу на табло.

Табло завешивали, загораживали шкафами, даже несколько раз срывали со стены, но на следующий день оно появлялось снова.

Через неделю трех аналитиков пришлось отправить на психическое рекондиционирование – у них случился нервный срыв.

К декабрю проект перешагнул десятитысячный эксперимент.

Тест № 10009, острый лейкоз. Результат отрицательный, взрывной рост, эвтаназия.

Среди ночи Камова разбудил звонок.

Он ждал его со страхом каждую бессонную духоту, когда приезжал ночевать домой, хотя выспаться всё равно не получалось. Каждую минуту, оказавшись вне стен Центра, он ждал вот этого телефонного сигнала. И не важно, что в нем – закрытие Проекта, арест, пожар, бомба… Уже неважно.

Вячеслав не верил в хорошие новости.

– Доктор Камов? – сухо спросил кто-то официальный и властный. – Срочно приезжайте в Центр. У входа вас встретят.

– А в чем дело?

– Приезжайте. Ваш начальник мертв. По предварительной версии – покончил с собой

Когда взломали дверь, всё уже было кончено. Рудников полусидел в кресле, голова – или, вернее, то, что от нее осталось – бессильно склонилась набок. Стена за спиной самоубийцы казалось черной от запекшейся кровавой кляксы.

Компьютер на столе мерцал звездным небом скринсейвера, заливая полутемную комнату холодным морговским светом. Позже, когда медэксперты констатировали то, что было понятно и так, когда увезли тело и попрощался до утра сухощавый следователь, Камов догадался проверить рабочий ноут Кирилла.

Видимо, Рудников успел написать несколько писем: почтовая программа оказалась открытой. Но прочесть их или хотя бы выяснить адреса получателей Камов не смог – отослав почту, Рудников аккуратно стер всю переписку.

В журнале наблюдений прибавилась всего одна запись:

14 мая. 16:42. Тест № 13546, аденокарцинома легкого. Результат положительный, проверка подтверждает. Повторная проверка подтверждает.

Всё. Теперь можно. Прости, Эля.

Действительно всё, понял Камов. Решение получено, найдена наконец единственно верная схема перестройки клеток. И теперь Кирилл Рудников мог ни за что больше не отвечать. Или – если быть точным – мог больше не держать ответственность в себе, не сжимать волю в кулак, надеясь довести до конца начатое дело.

Глобальной задачи, ради которой можно принести в жертву всё… больше не было. А вина осталась. Чудовищная вина за тринадцать тысяч уничтоженных надежд. Ее вешали на Рудникова со всех сторон, и в конце концов он поверил в нее сам.

Выстрел прозвучал примерно в 17.00.

Самый пожилой из экспертов, мусоля в руках безникотиновую сигарету, мрачно, в паузах между жадными затяжками, рассказал Камову, что несколько минут Рудников был еще жив. Целил точно в правый глаз, но немного промахнулся. Перед смертью ему было очень больно.

Только теперь Камов понял почему.

– Нет, – едва слышно пробормотал он. – Кирилл не промахнулся. Он так себя наказал.

Спустя три года профессор Рудников станет нобелевским лауреатом по медицине и физиологии человека.

Посмертно.

За всю историю Королевского Нобелевского комитета никогда еще премия не присуждалась через столько времени после смерти ученого. И никогда раньше на нее не номинировали посмертно. В статуте, воплотившем пожелания самого Нобеля, сказано, что «посмертное награждение возможно лишь в том случае, если кандидатура впервые выдвигалась еще до смерти лауреата». Но в этот раз комитет согласился нарушить овеянную веками традицию.

В погоне за сенсацией журналисты раскопают уйму подробностей. В том числе и то, что несмотря на массу громких имен среди конкурентов, нобелевские академики выбрали Рудникова единогласно.

Еще через два года антираковый имплантат официально назовут «чипом Рудникова», а новейший исследовательский комплекс по наномедицине в Цюрихе тоже получит его имя.

Но Кириллу Рудникову будет уже всё равно.

Консул и карма

«…Государственная программа Объединенной Республики «Перерождение» призвана возвратить долг общества гражданину Республики, посвятившему себя общественному служению.

Перерождение может быть определено только выдающимся гражданам Объединенной Республики за особые заслуги перед народом и государством.

Перерождение назначается абсолютным большинством при всеобщем голосовании граждан Республики, имеющих право голоса.

Голосование проводится отдельно по каждому претенденту.

Претендент, получивший право на Перерождение, имеет право публично отказаться от него.

Претендент, принявший дар граждан Республики, по достижении возраста абсолютной нетрудоспособности будет перерожден в собственном теле с устранением всех существовавших увечий и недостатков. Стартовый возраст Перерождения выбирается самим претендентом, но не может быть меньше «порога совершеннолетия» – 21 года.

Перерожденному определяется место для уединенного поселения в любой из охраняемых зон, по его выбору.

На протяжении всего срока существования Перерожденный получает право пользования без материального возмещения всеми благами, товарами и услугами, доступными гражданину Объединенной Республики.

Да свершится Перерождение!

Да умножатся добродетели Перерожденных и исчезнут их пороки!»

Когда институт евгеники Болларда впервые объявил о достижении физического бессмертия, Конрад Лин мало интересовался новостями науки. Да и до того ли было двадцатидвухлетнему стажеру! Свежеиспеченный бакалавр юриспруденции только-только получил приглашение из секретариата местного оппозиционного политика и свой шанс упускать не собирался.

Через четыре года Конрад впервые пробовал баллотироваться сам. Независимым кандидатом. Пока СМИ вовсю смаковали подробности успешных экспериментов с наложением ментальной матрицы, Лин, имея за плечами не одну выигранную кампанию, легко прошел в городской совет.

Первый шаг был сделан.

Лезть дальше без поддержки не было смысла, и Конрад почти незаметно для остального мира вступил в Народно-консервативную партию. Говорят, лорд Габорио, почетный секретарь и лидер НКП был против, но его уговорили. Партии нужна была свежая кровь, а молодой, беспринципный, но все-таки готовый к компромиссам «волк» Лин, казался идеальным кандидатом.

За три дня перед вступлением в ряды НКП между Конрадом и младшим трибуном партии Малковичем состоялся следующий разговор:

– О боги, Лин, я никогда не поверю, что вы вдруг прониклись нашей программой! Скажите уж честно, НКП – это ваш трамплин в сенат протектората.

– Я этого не скрываю.

– Конечно, вы не скрываете! Ну, хорошо. Положим, ваш напор мне нравится, и я проголосую за. Грейвс, по-видимому, тоже. Лизоблюд Каталина давно уже подтирает слюни старому пню Габорио и вас не поддержит. Остается только Ваниш. Слышал, наш голубенький ангел тоже ратует за вас. Никак не могу понять, чем вы его купили? Не говорите только, что некоторыми интимными…

– Правдой, трибун.

– И лестью – да? Как меня. Ведь я младший, – Малкович выделил слово голосом, – трибун, Лин. Пока младший.

– Думаю, это изменится.

Малкович усмехнулся.

– Тогда старого маразматика хватит удар. Что ж, посмотрим. Надеюсь, я не ошибусь в выборе.

– Я тоже надеюсь, трибун.

Через полторы иды младший трибун Малкович по настоянию закрытого совета партийной совести сложил полномочия и вышел из НКП. Официально – за «поведение, не соответствующее высокому званию народного трибуна». Но в кулуарах говорили, что на совете фигурировала какая-то запись, где на удивление знакомый тенорок нелестно высказывался в адрес руководителей партии.

Сообщения о нелепом несчастном случае, двухидовой коме и тихом уходе бывшего трибуна почти совпали по времени с первыми заседаниями этической комиссии по бессмертию.

В НКП всё шло своим чередом. За короткое время Ливий Ваниш стал сначала старшим трибуном, а потом и советником, оттеснив в сторону Грейвса и Каталину. Верный клеврет Лин поддерживал босса во всех начинаниях.

Старый лорд Габорио из-за пуританского воспитания на дух не переносил Ваниша с его «голубыми» наклонностями, а вот молодого Конрада Лина, избавившись от некоторого первичного недоверия, даже зауважал. Тем более что помощник никому не давал безнаказанно мазать грязью своего патрона. Нестандартный, мягко скажем, образ Ваниша наносил значительный урон имиджу НКП, опиравшейся, в основном, на полноправных граждан Республики. Удивительно, но Конраду за два года удалось практически разрушить устоявшийся миф о пристрастиях Ваниша. Несколько излишне падких на «горяченькое» журналистов едва избежали серьезных сроков за клевету, откупившись крупными штрафами.

Позже говорили, что Ливий слишком доверял своему молодому помощнику. Конрад стал бывать в доме Ваниша, познакомился с его семьей. Из-за частых отлучек советника, на многочисленных акциях и партийных мероприятиях жена и младшая дочь Ваниша появлялись в сопровождении верного Лина, не успевшего еще обзавестись собственной семьей. Поначалу это вызывало определенный интерес, особенно если учесть несколько игривую ориентацию самого Ваниша. В кругах политической элиты протектората даже ходили пикантные слухи. Но полуофициальные запросы и «расследования» вездесущих папарацци не обнаружили ничего предосудительного – преданный Конрад просто заменял советника там, где тот не успевал засветиться, погрязнув в партийных делах.

На самом же деле связь Конрада и Инессы продолжалась уже полгода. Жена Ваниша, по утверждению многих, особа импульсивная и темпераментная, чуть ли не каждый день уверяла себя, что в любой момент может отделаться от этого нагловатого молодого выскочки. После третьего, особенно бурного разрыва и не менее бурного примирения, когда Инесса ползала перед Конрадом на коленях, умоляя простить, Лин понял: дело сделано. Даже не взглянув на распростертую на полу женщину, бросил:

– Я подумаю. Приезжай завтра в секретариат, там всё и решим. И не бойся, никто ни о чем не узнает. Ливий хочет на тебя благотворительный грант повесить, просил уговорить. Вот я завтра и буду уговаривать.

И уехал.

Зловещий смысл его слов Инесса поняла только следующим утром, когда Лин закрыл дверь, усадил ее в кресло, налил прохладительного и приглашающим жестом указал на большой проекционный экран:

– Смотри.

Она сразу узнала время и место – их третья встреча, в дешевом номере загородного мотеля. Соблазнительная обнаженная женщина на экране призывно двигалась в такт популярной мелодии. Потом перед объективом появился мужчина. Инесса его, конечно, знала, но посторонний зритель никогда не разглядел бы в молчаливом партнере Конрада Лина – лицо ни разу не попало в кадр. Даже фигура показалась ей чужой, хотя, казалось бы, уж она-то должна была знать тело бывшего любовника во всех подробностях. Инесса не поняла в чем было дело – то ли в неудачном расположении ночника, то ли в искусном монтаже.

– Сволочь! <…>! Мразь! – Она кричала, прекрасно сознавая, что попалась, что ничего уже нельзя доказать. И что теперь уже точно никогда не удастся вернуть Конрада, даже если она и сможет всё простить.

Инесса просто избавлялась от лишних эмоций. Жена политика, она понимала, что сейчас последует некое предложение, которое нельзя будет не принять.

Конрад щелкнул пультом, кадр на экране остановился: широко расставив ноги, женщина самозабвенно мастурбировала искусственным фаллосом.

– Ну, дорогая, ты всё поняла?

– Убери… – прошептала Инесса.

– Я спрашиваю: ты поняла?

– Да, да… убери, ради богов… и скажи, что ты хочешь.

– Пусть пока останется. Тебе полезно будет иметь это, – он брезгливо ткнул рукой в экран, – перед глазами. И помни – у меня два десятка по меньшей мере столь же интересных записей. А теперь слушай, кошечка, слушай и не перебивай.

Инесса не смогла даже кивнуть.

– …вся эта затея с благотворительным фондом очень нужна нашему манерному мальчику. Зачем – не знаю. Но хочу узнать. Он просил тебя уговорить возглавить фонд, мол, его ты не послушаешь. Так вот, с этой минуты начинай считать, что я тебя уговорил. И чтоб без халтуры мне! Возьмешься за дело со всей своей неуемной энергией, ясно? И каждую неделю будешь класть передо мной отчетец о движении средств. Не официальный, понятное дело, официальный я и так получу. Истинный. Посмотрим, что там затевает Ливчик-красавчик…

Возглавляемый женой популярного политика фонд получил широкую известность в Республике. Ваниш и партия в целом заработали в свой актив немало новых голосов. Лорд Габорио был доволен.

Поэтому, когда пришло время выборов протектора, НКП почти не имела реальных соперников. Партии оставалось только выбрать достойнейшего из своих рядов. Старый лорд традиционно отказывался от всех постов, храня верность уставу партии, и самым реальным кандидатом аналитики называли Ливия Ваниша. СМИ подсчитывали рейтинги доверия, немногочисленные соперники едва ли не в открытую признавались в заведомом поражении.

Заявление пресс-службы НКП о выдвижении кандидатом Конрада Лина прозвучало громом среди ясного неба. Практически следом за ним последовало публичное выступление Ваниша, где он призывал избирателей отдать голоса Конраду:

– …Республика вступила в новое время – время молодых и сильных! Только они смогут продолжить освященные временем традиции народного консерватизма, только они смогут защитить интересы граждан! Лучший из них – Конрад Лин. Много лет он был моим заместителем и теперь без лишнего пафоса я могу смело назвать его своим преемником и лучшим учеником. Как это часто бывает, ученик перерос своего учителя, только мне, в отличие от многих, хватило смелости это понять и уйти, уступая дорогу лучшему.

Граждане протектората встретили заявление восторженно. Физическое бессмертие только-только обрело реальные черты, но уже вовсю звучали гневные голоса о «старых маразматиках у власти». Относительно молодой, тридцатисемилетний кандидат воспринимался многими, как «наш человек в доме престарелых». Рейтинг доверия Конрада вырос до отметки семьдесят один процент.

Примерно за неделю до этого Конрад показал записи своему патрону.

– Узнаете, Ливий?

– Сукин сын! Откуда это у тебя?!

– Ну-ну, патрон, без эмоций! Вы же политик. Спокойнее… Узнаете?

Ваниш скрипнул зубами.

– Да, узнаю. Это Инесса. Что тебе надо, ублюдок?!

– Тише, не волнуйтесь. Подумайте о том, что скажет лорд Габорио, когда увидит эту запись. Его и так постоянно корежит от вашей манерности. Особенно если запись одновременно с ним увидят три миллиона граждан протектората.

Падкая на сенсации пресса разнюхала, что в тот же день вечером, в доме Ваниша случился грандиозный скандал. Жена политика прямо посреди ночи якобы уехала из дома, взяв с собой дочь. Вспомнили изрядно подзабытый уже слушок о нестандартной ориентации Ваниша, поглумились: вот, мол, и до жены, наконец, дошло.

Некоторым СМИ пришлось извиняться в прямом эфире – информация оказалась уткой: уже в выходной, на презентации новой программы благотворительного фонда, Ваниш вместе с женой лучезарно улыбались в объективы. Большинство комментаторов «желтой» прессы вынуждены были признать, что супруги Ваниш выглядели счастливыми и довольными друг другом.

Всё объяснялось просто – еще утром Конрад связался с обоими и пригрозил показать запись дочери, если они намерены и дальше вредить своими разборками имиджу партии. Лин знал, куда бить, – домашнюю и немного инфантильную Кристину и Ливий, и Инесса любили без памяти.

А в первый рабочий день грянуло заявление пресс-службы НКП, и история со скандалом в доме Ванишей отошла на задний план.

Лорд Габорио увидел запись за день до выборов. Конрад лидировал с большим отрывом от конкурентов, у него были все шансы победить еще в первом туре, но всё же он решил обезопасить себя от мстительного Ваниша. Бывший патрон вполне мог бы выступить в самый последний момент с какими-нибудь громкими разоблачениями.

Старый лорд долго молчал. А когда заговорил, в его голосе чувствовалось плохо скрываемое отвращение:

– Так вот чем вы сломали Ливия! Похвально. А что вы хотите от меня?

– Поддержки, верховный. Я прикрыл партию от нападок на некоторые странности Ваниша, прикрою и от этого. Взамен мне нужна ваша поддержка на выборах. В протекторы и через год – в сенат Республики. И еще. Мне, да и вам тоже, больше НЕ нужен Ваниш.

Лорд вздрогнул.

– Высоко метите, Лин. С вашими способностями… гм… сдается мне, вы еще что-то припрятали в рукаве. Говорите сразу! Я не люблю играть в молчанку с соратниками по партии.

– Вы правы, верховный…

– Прекратите эти древние ритуалы!

– Как скажете, лорд. – Конрад достал из нагрудного кармана диск, осторожно положил на стол, прямо перед собеседником. – Здесь динамика движения средств через счета благотворительного фонда за последние два года. Я не финансист, точно не скажу, но даже по моим скромным подсчетам за это время Ваниш прикарманил не меньше пятнадцати миллионов кредитов. Плюс некоторые сомнительные платежи из оффшорных зон, пропущенные через фонд. Друзья Ваниша отмывали деньги, лорд. На этом он тоже неплохо заработал. Думаю, вы согласитесь со мной, что в ближайшие год-два предавать гласности темные делишки фонда мне не выгодно – это нанесет урон имиджу партии и, в конечном итоге, мне. Но организовать утечку в Палату юридического надзора я вполне могу. Расследование затянется… ну вы сами понимаете.

Следуя всё тем же древним традициям, лорд Габорио специальным курьером выслал Ванишу копии записей, несколько распечаток с диска и пулевик с одним патроном в стволе.

Невразумительная предсмертная записка всколыхнула общественное мнение, но следом за выборами пошли сообщения о заседаниях сената Республики, о новых эдиктах по бессмертию и, наконец, всенародный референдум по меморандуму о Перерождении.

Лорд Габорио семь дней не дожил до официального голосования по первому претенденту – биохимику Мастерсу, открывшему принцип геномодификации вакцины, что позволило побороть огненную лихорадку, варварку и резиновый паралич. Мастерс официально стал первым Перерожденным, вторым через три года выбрали Йована Радека, композитора, но он отказался, воспользовавшись прописанным в меморандуме правом.

Лин дважды избирался протектором, пока, наконец, не принял решение баллотироваться в сенат Республики. Партия поддержала его. Конраду было уже сорок восемь, он перенес одно покушение (так и не выяснили – кто заказчик: Грейвс, последний в НКП трибун старой закалки, или Инесса Ваниш, к тому времени скончавшаяся от передозировки), отделавшись осколком в левую икру.

Наверное, он уже тогда всё решил. Призрак приближающейся старости, ломота в раненой ноге по утрам, накапливающаяся с годами усталость – всё это подтолкнуло его к окончательному выбору. Конрад Лин поклялся себе добиться Перерождения. Его нельзя было получить ни подкупом, ни шантажом – этическая комиссия сената позаботилась обо всем, оградив проект красными флажками контроля и внезапных проверок. За честную работу техники проекта тоже имели право на Перерождение. Кара за нарушение пунктов меморандума полагалась жестокая – вычеркивание из списка кандидатов. Навсегда. Единожды оступившись, техник уже не смог бы восстановиться.

В первые годы после введения меморандума многие посчитали, что смогут подкупить персонал института – теперь уже Центра – евгеники или манипулировать результатами выборов. Ни одна попытка не удалась, наглядно подтвердив: Перерождение можно только заслужить. Но политик местного значения и даже сенатор Республики вряд ли мог уповать на всенародное признание. Только будучи на вершине политической карьеры, на посту Первого консула, Конрад смог бы рассчитывать на Перерождение.

Путь Конрада Лина наверх из пологой кривой постепенно превращался в вертикальный взлет.

На посту сенатора он пробыл два срока, поднявшись до ликтора – так по традиции называли председателя комиссии по безопасности, а потом и до главного трибуна. Он обзавелся женой и двумя пухлощекими карапузами – неприлично политику в его возрасте ходить неженатым. Впрочем, особенного внимания семье Лин не уделял, довольствуясь в редкие выходные короткими выездами на пикник или в загородную резиденцию.

Блестящий оратор и популист, Конрад пользовался значительной народной поддержкой. Мелкие противники старались не задевать его интересов, а политические тяжеловесы удивительным образом отступались, стоило им оказаться у него на пути. Двое непонятливых покончили с собой, один сошел с ума, а еще один, оппозиционный волк-одиночка, выбросился из окна при достаточно подозрительных обстоятельствах. Возможно, это бы сыграло против Конрада, но практически одновременно в прессе всплывали кое-какие темные делишки сошедших со сцены политиков, и многие, даже независимые обозреватели увязывали самоубийства именно с этим.

Пятым по счету противником Конрада в сенате стал благородный Маркус Хонгольм, чистый, как кристалл горного хрусталя. Даже отъявленнейшим профессионалам компромата не удалось накопать на северянина ничего подозрительного.

Тогда Конрад организовал утечку. В захолустье бульварных листков он отыскал беспринципного, готового на всё акулу пера, пообещал золотые горы и вывалил перед ним кучу заведомо ложных фактов.

– Здесь сказано, что Хонгольм – растратчик, наркоман, педофил и носитель венерической инфекции. Выбирай! На первое время кое-какие доказательства там есть, слабенькие, конечно, любое мало-мальски серьезное расследование тут же выявит правду, но это не страшно. В крайнем случае, можешь извиниться. Сошлешься на непроверенные факты. Зато в Республике тебя будет знать каждая собака. Боги! Да я бы на твоем месте согласился, не раздумывая!

Журналист действительно колебался не долго, накропал материал и продал его – ни много ни мало! – в электронный «Пакс Републикум». Скандал поднялся неописуемый. Хонгольм рвал и метал, призывая журналиста к ответу.

Сочтя скандал достаточно накалившимся, Конрад сказал помощникам:

– Наш громкоголосый соловей должен исчезнуть до следующих ид. Пусть скандал осядет. Иначе Маркус потащит паренька в сенатскую комиссию, а это нам совершенно не нужно.

Его искали три полных иды. Сначала с некоторой долей иронии – вот, мол, набедокурил и пропал, потом уже всерьез. Каждый постовой на дорогах Республики, каждый кентурион в тетрархиях и на летных вокзалах имели фотографию пропавшего журналиста. Тщетно.

Республика заволновалась.

После второй по счету иды с начала поисков Конрад выступил по телевидению:

– …бесследно исчез молодой и талантливый журналист, не побоюсь этого слова, верный боец истины. Древние, когда хотели найти виновного в преступлении, вопрошали сами себя: «кому выгодно?» Я ни на кого не хочу указывать, поиск похитителя или убийцы – дело профессионалов сыска, я просто призываю поднять все статьи пропавшего, написанные за последние несколько ид, внимательно изучить их. Кому из сильных мира сего мог перейти дорогу простой и честный парень, не пожалевший ничего ради ценнейшего из завоеваний нашей Республики – свободы слова?

Конечно, никто не бросился всерьез обвинять Хонгольма в убийстве. Но простые граждане, после выступления Лина уверенные в вине Маркуса, на следующих выборах отказали северянину в поддержке. Да и собственная партия от него отвернулась.

Лишь однажды на горизонте Лина обозначилась серьезная проблема. Кое-какие связи позволяли ему пользоваться неограниченным кредитом в определенных кругах, но за это всегда приходилось платить. Отрабатывая долг клану «земляного масла», Конрад вынужден был вмешаться в процесс перераспределения государственных грантов на почвенные исследования. Месторождения на западных островах сулили больший доход, но клановые боссы, скупившие по дешевке маслоносные земли в Иберии, не желали терять сверхприбыли. Субсидии ушли в нужном направлении, но протектор западных островов оказался не так прост. Сознавая свое бессилие, он все-таки смог инициировать через подставных лиц негласное расследование. Пока негласное.

Палата юридического контроля взялась за разработку без особой охоты – ссориться с сенатом им было не с руки. Дело поручили старшему прокуратору Крочету, и так выше головы заваленному экономическими расследованиями.

Помощники Крочета копали больше года без особого успеха. И все-таки им удалось набрать несколько сомнительных фактов против главного трибуна сената, Конрада Лина. Каждый в отдельности они выглядели не слишком примечательно, но вместе могли дать пищу для размышлений аналитикам юридической палаты. Да и Крочет, в конце концов, заинтересовался результатами, дал команду на проведение специального расследования. Прокуратор понял свою выгоду – он уже видел себя человеком, свалившим самого Лина.

Оставалось только получить санкцию генерального прокуратора. В первый день августовских ид Крочет попросил аудиенции. Зная, что генеральный не захочет и слушать без сколько-нибудь серьезных доказательств, он подготовился всерьез.

Исполнитель позвонил ранним утром. Конрад Лин завтракал, просматривая новостные ленты и котировки бирж.

– Клиент готов. Трасса чистая до самой столицы. Два подарка заготовлены.

Конрад поморщился. Линия не прослушивалась, он знал точно, но всё равно – звонить только для того, чтобы сообщить о готовности? И этого человека называют лучшим профессионалом?

– Есть сложности.

А! Все-таки сложности!

– В чем дело?

– Клиент едет с морской прогулки. Вместе с семьей.

– Ну и что?!

– Вы не поняли? С ним жена и сын.

– О боги! Послушайте, через пять часов у него назначена аудиенция в Палате юридического надзора. Вам это что-нибудь говорит? Не морочьте мне голову, работайте. Если аудиенция состоится, ваши услуги мне больше не понадобятся. Я понятно объясняю?

Связь отключилась.

Часом позже экстренные выпуски новостей сообщили о террористическом акте на загородном шоссе. Скоростной мобиль старшего прокуратора Крочета нарвался на заложенный фугас. В машине находились три человека, водитель, сам прокуратор, – погиб, за жизнь пассажиров врачеватели сейчас борются.

Конрад выступил в сенате со сдержанной речью соболезнования, выбил из бюджетного комитета средства для пострадавших, заодно добившись повышения пенсий членам семей воинов Республиканского Легиона и сотрудников Палаты юридического надзора, погибших на боевом посту.

Авторитет Лина вырос еще больше.

Когда махинации с перераспределением грантов всё же всплыли, имя Конрада Лина давно уже исчезло из документов, пострадали несколько мелких клерков и два сенатора из так называемой «топливной» партии. Других виновников найти не смогли.

В шестьдесят один год Конрад Лин впервые участвовал в консульских выборах. И победил. Пока еще, правда, он стал младшим консулом, вместе с непререкаемым Соннием, лидером партии прогрессистов. По традиции консулами выбирали политических противников, дабы один мог сдерживать аппетиты другого.

Через пять лет Сонния сменил Джадд Купер, антиэкспансионист, печально известный законом об ограничении рождаемости. Конрад в отсутствие реальных конкурентов стал младшим консулом на второй срок. А после того как разъяренные толпы граждан потребовали смещения Купера, Лин целых два года занимал место Первого консула.

На следующих консульских выборах Конрад пошел на повышение, его соперником в борьбе за пост Первого консула стал опаснейший и беспринципный Публий Канн. Многие в Республике знали, что он напрямую связан с кланами перевозчиков зелья, но не многие осмеливались говорить об этом. Считалось, что Канн поднялся из самых низов, пробился наверх с помощью денег и влияния кланов. Он неоднократно клялся, призывая на помощь богов, что отказался от старых покровителей, но ему мало кто верил. Из цепких лап кланов выскользнуть не удавалось никому.

Публий Канн сразу же пошел в наступление. Подвластные ему СМИ вываливали на граждан тонны компромата, не гнушаясь ни откровенной ложью, ни интимными подробностями. Конрада Лина пытались побить его же оружием.

На закрытом совещании один из помощников сказал Конраду:

– Канн – очень жесткий человек. Без пороков, без побочных связей, без пристрастий. На этом свете есть только две вещи, которые он любит самозабвенно, – власть и дочь. Ей одиннадцать лет, зовут Лидией.

– А кого из них он любит больше? – быстро спросил Конрад.

– Думаю, что все-таки дочь… – помощник не закончил фразы. Того и не требовалось. Больше между ними не было сказано ни слова. Помощник поднялся и быстрым шагом покинул комнату заседаний.

Через два года он умрет от интенсивной хемотерапии, пытаясь вылечить ошибочно определенный врачевателями рак.

На следующее утро СМИ прервали свои передачи.

– Из непроверенных источников стало известно, что сегодня в 6.45 утра неизвестными прямо с порога отчего дома похищена Лидия Канн, дочь кандидата на пост Первого консула Публия Канна. Поиски, предпринятые по горячим следам, а также специальный план «Перехват» результатов не дали. Похитители на связь пока не выходили и никаких требований не предъявляли. Ведется следствие. Генеральный прокуратор приказал возбудить дело по статье «похищение ребенка».

Республика сочувствовала Канну, в прессе появились первые намеки на возможную связь похищения с предстоящими выборами. Виновника предлагалось определить читателю. Но Конрад опередил соперника и нанес удар в самое сердце.

Он выступил по телевидению, в одной из популярнейших новостных передач. Его интервью видели три четверти граждан Республики:

– …как простой человек и отец я всячески сочувствую моему оппоненту, но все-таки коллеге Публию Канну. Как человек, обладающий определенными связями и возможностями, я, клянусь богами Небесной горы, буду использовать их полностью, чтобы помочь в поисках. Ни я, ни моя партия не остановимся ни перед какими тратами, лишь бы вернуть дочь страдающему отцу в целости и сохранности. Но как политик, я не могу не напомнить одну важную истину. Мы знаем, и Боги тому свидетели, что почтенный Публий Канн имеет или, возможно, имел связи не в очень чистоплотных кругах, которые принято называть криминальными. Несколько ид назад Канн отрекался от связей со своими покровителями. Не здесь ли стоит искать причины похищения ни в чем не повинной Лидии? И не послужит ли эта гнусная история с похищением ребенка предупреждением на будущее многим неразборчивым в средствах политикам?

Публий Канн понял намек, снял свою кандидатуру и исчез. Говорили, что последние годы он посвятил поискам сначала дочери, потом – ее непосредственных похитителей. Он мечтал отомстить.

Лин больше ни разу не вспомнил о судьбе маленькой Лидии. Да и впрочем, она никогда его особенно не интересовала.

Конрад Лин первым в истории Республики три раза подряд занимал кресло Первого консула. За прошедшие годы граждане привыкли к Перерождению, ушла в прошлое неприязнь «к старперам у горнила». В свои семьдесят девять Конрад выглядел более чем привлекательно для избирателей – седовласый чемпион политических игр с жесткими глазами того, молодого двадцатипятилетнего «волка».

Он действительно принес много пользы Республике. Не заботясь о каждом отдельном гражданине, зачастую жестко попирая его права, Лин отдавал все силы обществу в целом. За три срока он провел через сенат сто семнадцать эдиктов, и более восьмидесяти из них Республика приветствовала овациями.

А баллотироваться в четвертый раз Конрад Лин не успел. Специальный курьер Центра евгеники принес ему послание, тисненное золотом на архаичном пергаменте:

«Конрад Гай Рокадия Лин выдвигается кандидатом на Перерождение».

Снизу – приписка: «Предварительный опрос граждан Объединенной Республики. За – 88 %, против – 10 %. Просим кандидата дать согласие на проведение референдума».

Дрогнувшим от волнения голосом, Лин спросил:

– Кому?

Он адресовал вопрос скорее себе, но курьер понял, учтиво поклонился:

– Мне, Первый консул. Или вы можете позвонить в секретариат Центра и попросить к аппарату…

– Не стоит. Я согласен.

Это был триумф. Конрад Лин все-таки добился своего.

Референдум и последующую подготовку к Перерождению он почти не запомнил. Всё было как в тумане, в висках назойливо стучало: победил, победил, победил…

Окончательно он пришел в себя только на стенде снятия ментальной матрицы. Теплые женские руки протерли лоб влажной тряпочкой, на лицо надвинулась резиновая маска, чей-то голос сказал:

– Вдохните, Первый консул. Глубже… Еще глубже… Еще ра…

Конрад послушно вдохнул, и пришла тишина.

* * *

Просыпаться не хотелось. Конраду снилось детство. Вот он, шестилетний, впервые едет с отцом на мобиле, по тем временам дорогущей и редкой игрушке. Правда, окна почему-то тонированы, да и обводы мобиля вполне современные, автоматическая коробка передач, регулятор управления подушкой… впрочем, это же сон. Во сне может быть что угодно.

Мобиль, уютно порыкивая мотором на поворотах, мчится по осеннему шоссе. За темным стеклом мелькает оранжевый хоровод деревьев. Маленький Конрад счастливо вцепился ручонками в подлокотник отцовского кресла…

Удар! Ярко-красный цветок перед глазами. Мобиль подпрыгивает, переворачивается, с хрустом валится на крышу, сминая перегородки. Что-то темное срывается с бокового кресла и, вышибая лобовое стекло, вылетает на дорогу.

Мама?

Резко пахнет разлитым топливом, горелой резиной… и – почти сразу же – больницей. Аптечный аромат лекарств, накрахмаленные халаты врачевателей, странно податливая при каждом движении кровать. На стене надпись: «Ожоговый центр». Буквы знакомы, но само слово непонятно.

Немного больно, но не очень сильно, можно терпеть…

Приглушенный голос произносит:

– С женщиной всё не так плохо – переломы ног, шейки бедра, несколько ребер. Вытянет.

– А что с мужчиной?

– Боги! Ты соображаешь, о чем спрашиваешь?! Его, наверное, еще не собрали! Парнишку бы спасти… Только на уколах держится.

Перемена обстановки. Промозглые зимние тропинки, голые деревья, траурная музыка.

Крематорий.

Суровый голос нараспев произносит:

– Сегодня мы провожаем в последний путь…

На постаменте – два гроба, большой и поменьше. Цветы. Люди в черном, их немного.

Вдруг, расталкивая ряды, на украшенную венками площадку вбегает женщина, бросается сначала к большему гробу, потом к маленькому, обнимает их:

– Не-е е е ет!!

Конрад закричал и проснулся. Руки дрожали, на лбу выступил холодный пот. Но вместе с тем пришло и странное, забытое с юности ощущение абсолютного здоровья. Мышцы послушно наливались силой, нигде не ломило и не болело.

Бывший Первый консул хотел было со стариковским кряхтением спустить ноги на пол, сгорбившись, попытаться встать, опираясь на край кровати – в последние годы это не всегда удавалось с первого раза, – но, к своему удивлению, упруго вскочил. Тренированные, крепкие мускулы заиграли утренней свежестью, отдохнувшие за ночь, готовые к работе.

Лин огляделся.

Несколько аскетичная, но застеленная свежайшими простынями кровать стояла в алькове небольшой комнаты. Практически пустой, если не считать низенького столика у дальней стены. На нем переливались хрустальным блеском графин и изящная вазочка с фруктами. В широкое окно вливались солнечные лучи, на потолке плясали зайчики.

Кошмарный сон отступил, Конрад с упоением привыкал к новому телу, напрягал и расслаблял бицепсы, приседал, даже нанес несколько ударов воображаемому противнику.

Мелодичная трель звонка заставила его вздрогнуть. Он огляделся. На столе лежал портативный переговорник. Лампочка вызова упоенно мигала.

– Первый консул, – голос звучал чуть приглушенно, но тембр сразу понравился Конраду. – Рад сообщить, что Перерождение завершилось! Поздравляю вас. Как тело, устраивает?

– Вполне. Вы даже себе не представляете, каково это – сбросить разом шесть десятков лет!

– Не представляю, Первый консул. Впрочем, мне и не надо. Моя задача следить за вашим психическим и физическим состоянием. Называйте меня… ну, к примеру, куратор. Как спали?

Конрад помрачнел.

– Если честно, то не очень. Кошмары какие-то…

– Ну, это бывает на новом месте, – куратор отвечал напряженно, словно ждал какого-то подвоха. – Поверьте мне, всё пройдет. Привыкайте к новому телу, осматривайте дом, устраивайтесь. Через три дня – первое обследование. А сейчас не забудьте – пока клетки тела перестраиваются под вашу ментальную матрицу, вам необходимо больше есть и спать. Я понимаю, что очень хочется подвигаться, испытать новые ощущения, проверить себя на прочность… Подождите. Успеется. Ну, хорошо, не буду вам излишне надоедать своим контролем. Все инструкции в конверте синего цвета на столе. Мой персональный номер – в базе вашего переговорника. Звоните по любому поводу, всегда рад помочь.

По старой привычке с самого утра быть в форме Конрад принял ванну, умылся, огляделся по сторонам в поисках бритвенного прибора.

А вот он, в шкафчике, вместе со всем остальным: зубная щетка, паста, мыло и розовое масло, благовония для кожи…

Когда Лин повернулся, зеркало отразило человека за его спиной. Мертвого. Лицо его сильно перекосилось, но все-таки на мгновение Конраду показалось, что он где-то уже видел этот высокий лоб с залысинами, нос с горбинкой, родинку на правой щеке…

Конрад зажмурился, помотал головой. Наконец снова открыл глаза.

Он всё еще сидел там. Прислонившись к самому краю ванной с широко распахнутым, словно в немом крике ртом. Стена и занавес ванной забрызганы кровью и кусочками мозгов. У ног самоубийцы натекла омерзительная лужица и валялся старый армейский пулевик.

Лин знал, что в оружии больше нет патронов.

В первый миг он не узнал его, да и не удивительно – он давно и думать забыл об этом человеке. Но услужливая память, на протяжении стольких лет отказывавшаяся помнить, неожиданно выбросила имя.

Ваниш. Ливий Ваниш.

Бритва выпала из руки Конрада, звякнула о край фаянсового умывальника. Звук немного отрезвил бывшего Первого консула, он взял себя в руки и обернулся.

Никого.

Брился он дрожащими руками, но станок был отличного качества, и Конрад не порезался, слава богам. Сейчас бы он просто не вынес вида крови.

Наскоро поев, – кладовая оказалась забитой мясными сублиматами и мерзкого вкуса протеиновыми коктейлями, – Конрад, следуя совету осматриваться, вышел из дома в сад.

Он всё еще шарахался от каждой новой тени, ожидая каких-нибудь подвохов, вроде утреннего происшествия в ванной, но… ничего не происходило.

Конрад постепенно успокаивался, окружающая красота умиротворяюще действовала на него. Почти от самого порога начиналась тенистая дубовая роща, кое-где в ней пропадали узенькие тропки. Во дворе расположился небольшой крытый бассейн с декоративным фонтанчиком. Рядом – несколько разложенных шезлонгов, прозрачный столик для аперитивов, книжный пюпитр.

Лин блаженно вытянулся в шезлонге, сквозь полуприкрытые веки посматривал на воду. Ветер сорвал с ближайших дубов горсть желудей. Несколько штук дробью простучали по мощенной булыжником дорожке, два или три с плеском упали в бассейн.

И тут Конрада словно толкнуло изнутри.

Он с ужасом ощутил, что тонет. Легкие разрывались, требуя воздуха. Он хотел сделать несколько мощных гребков, но руки оказались связанными. В панике он заработал плечами, ногами, бедрами. Тело мучительно дергалось, сотрясаясь, словно в конвульсиях. Над водой мелькнули неясные тени, мелькнули и тут же исчезли.

Лицо оставалось сухим, он уже почти поверил, что вынырнул, но в то же мгновение вспомнил: перед тем как бросить в озеро, ему на голову надели пластиковый мешок.

Судорожные движения ртом, спазмы в легких…

И последняя, ускользающая мысль – не надо было писать ту статью!

Лин с криком метнулся в дом, отыскал в аптечке снотворное – «новейшее средство, крепкий сон, без сновидений», выпил разом три капсулы, забился на кровать.

Хотелось есть, но Конрад сейчас не смог бы заставить себя спуститься в кладовую. Это было выше его сил. Кто ждет его там? Какой еще призрак прошлого? Инесса? Канн? Малкович?

Капсулы подействовали – сон был сумбурным и бессвязным. Лин почему-то ощутил себя девочкой.

Вот он (она?) собирается в школу, служанка заплела косички, сумка готова. Она выходит на порог и тут на нее с двух сторон бросаются какие-то тени.

Треск шокера. Еще раз. Запах озона.

Немеют пальцы.

Темнота.

Потом – темный подвал, лежанка с отсыревшим покрывалом, грязная подушка.

Что-то шуршит по углам, в темноте. Тараканы? Крысы?

Она визжит, входит толстая охранница с нечесаными космами, наотмашь бьет по щеке, еще раз, еще…

Она пытается заснуть, но сон не идет, лишь под утро ей удалось забыться…

Проходит день. Другой. Третий.

Сели батарейки в часах. Она уже не знает, сколько времени сидит здесь. Нестерпимо чешется тело и очень хочется вымыться. Одежда грязная. Противно, мерзко. Туалет отвратительно пахнет, его уже несколько дней никто не выносил.

И еды утром не принесли.

Неужели про нее забыли? А как же папа?

Он найдет ее, обязательно найдет!

Стук. Шаги. Скрип двери…

Незнакомый человек в полумаске наводит на нее пулевик…

– Хватит!!!

Конрад вскочил на ноги, метнулся к столу. Рядом с переговорником появился еще один конверт. Какой плотный! Что это? Новые инструкции?

Лин сорвал вакуумную ленту, высыпал содержимое на стол и вскрикнул.

Перед ним россыпью лежали фотографии из его снов – обожженный сын прокуратора Крочета, застрелившийся Ваниш, утопленный журналист, мертвая дочь Канна в загаженном подвале.

Он с ненавистью схватил переговорник, набрал номер.

– Куратор!

Голос отказался служить Конраду, он мог только шипеть. Куратор всё сказал сам:

– Вы хотели сказать, что нашли снимки?

– Да!! – рявкнул Лин. – Нашел!! Откуда вы всё это знаете?!

– Ко-онсул, – насмешливо протянул куратор, – мы сняли вашу ментальную матрицу. Нам известно про вас всё, даже цвет трусиков соседки, за которой вы подглядывали в двенадцатилетнем возрасте! От наших сканеров не может быть тайн!

Конрад со всей силы хватил кулаком по столу:

– Так это вы, проклятые коновалы, всё это затеяли! Вы насылаете на меня эти сны?

– Нет, консул, не мы.

– А кто же?

– Вы сами. Ваша совесть.

Лин хотел что-то сказать, но куратор непочтительно оборвал его:

– Молчите! Знаю, что вы хотите сказать. У вас, мол, никогда ее не было. По крайней мере, вы не ощущали ее присутствие. Охотно верю. Особенно в контексте всего того, что я теперь про вас знаю. Только… только всё изменилось, консул. Вы внимательно читали меморандум о Перерождении? Помните напамять? Если нет – подойдите к дальней стене.

В золоченой рамке, усыпанный гербами Республики меморандум казался праздничной открыткой. Только строгий шрифт мешал окончательно поддаться этому ощущению. Лин начал читать:

– Государственная программа Объединенной Республики…

– Нет, не здесь. Ниже. Читайте с того места, где сказано: «Претендент, принявший дар граждан Республики…

– …по достижении возраста абсолютной нетрудоспособности, – продолжал Конрад, – будет перерожден в собственном теле с устранением всех существовавших увечий и недостатков.

– И ниже. Последний из девизов.

– Да умножатся добродетели Перерожденных и исчезнут их… – Конрад сглотнул, замотал головой, но все-таки закончил: – Пороки! А а а а! Мерзавцы! Так вот, на что вы обрекаете меня! Это ваше Перерождение – это на самом деле не награда, это наказание!

– Простите, консул, – твердо сказал куратор, – это ВАШЕ Перерождение и ВАШЕ наказание. Мы здесь ни при чем. Ваша совесть и ваша память – только они судьи и палачи, больше никто. Вам предстоит научиться ладить с ними, ресурс тела как минимум шестьдесят лет. Надеюсь, вы успеете покаяться.

– Но почему? За что меня наказывать? Я столько сделал для граждан Республики!

– Верю и преклоняюсь. Только ведь граждане Республики и вас не обделили, консул. Именно они дали вам право на Перерождение. Или я не прав? Вы могли отказаться, об этом сказано в меморандуме. Но вы так хотели продлить свои дни, что даже не подумали об этом и не удосужились внимательно прочитать меморандум. Так что наказываете вы себя сами… Больше некому.

Конрада внезапно осенило. Дрожащим голосом он спросил:

– Скаж-жите, куратор, сколько претендентов до меня воспользовались правом отказаться от Перерождения?

Куратор молчал. В динамике слышалось лишь тяжелое дыхание.

– Сколько?! Все?!

– Нет. Семь из тринадцати, больше половины. Чудовища разума есть у всех. У одних больше, у других – меньше. Но у первых всегда хватало совести признать за собой грехи и отказаться от Перерождения. Вы – единственный, кто даже не соизволил задуматься. Что ж… Мы не вправе препятствовать, мы только исполняем закон. Перерождение ваше, консул. Наслаждайтесь!!

Конрад медленно сполз по стене, молодые крепкие ноги внезапно показались по-стариковски дряблыми, бессильными вынести вес тела.

Прощаясь, куратор медленно и с расстановкой произнес:

– Да, кстати. Если вы вдруг решите отказаться от дара боготворящих вас граждан… Добровольно или с чьей-то помощью… Даже не пробуйте. Не советую.

Конрад знал, что он прав, но все-таки спросил:

– Почему?

– Всё равно не получится. Такой уж вы человек.

Цена мечты

Уведомление пришло в тот же день вечером.

Но сначала запыхавшиеся буровики привезли Мию. Облепленный по самые окна бурой болотной жижей вездеход грузно осел, переходя с подушки на гусеницы, но пополз не к куполу Фактории, как обычно, а, цепляя траками мелкое бетонное крошево, лихо тормознул прямо у ворот клиники. Из нижнего люка ужом выскользнул водитель в мешковатом болотном комбезе, крикнул прямо с порога:

– Док, скорее! С Мией, дочуркой Левковича, что-то неладно!

Я схватил «переговорник»:

– Носилки к воротам!

– Да не надо, – отмахнулся он, – ребята сейчас всё сделают.

Едва они на руках внесли ее в стационар, как всё стало понятно. Медно-коричневые пигментные пятна на коже, осунувшееся лицо, худющие, тоненькие, как веточки, руки. Не надо никаких анализов, чтобы поставить диагноз. Аддисонова болезнь, она же бронзовая.

Нарушение гормональных функций – вообще беда наших краев. Недостаток нужных витаминов в местной пище и привозных злаках еще кое-как можно восполнить. Лимонная кислота, рыбий жир – обычный наш рацион; витаминные добавки килограммами прописываю, благо с прошлым грузовиком получили немалый запас.

А с гормонами хуже. Здесь ведь всё иначе, не так как дома. Это же не Земля. Эпсилон Индейца II, в каталогах прописана, как Надежда, неофициально, среди астрогаторов – планета Осени, а по-местному, ласково – Надюша.

Сумасшедший климат, непривычно резкая смена времен года – их здесь вообще всего два: душное и пасмурное лето, больше похожее на земную осень, и промозглая, сырая и ветреная зима, а на самом деле всё та же осень… А еще повышенная гравитация, почти полное отсутствие солнечных дней, бешеные перепады давления. Перечислять можно бесконечно.

Вот и не выдерживает тысячелетиями настраиваемая машинка человеческого организма: начинает сбоить щитовидная железа, гипоталамус, вразнос идут надпочечники. Именно они отвечают за адаптацию человека к неблагоприятным условиям – а значит, первыми и не выдерживают напора ненормальной экологии. Бронзовая болезнь – еще не самый тяжелый диагноз. Здесь, на Надежде, я видал и похлеще.

– Кладите ее сюда… Осторожней. Вот так… Не бойся, милая, всё будет хорошо.

Девочка меня не слышит – тяжелая, тряская дорога вконец измотала ее.

– Худо дело, да, док?

– Кто вам сказал? Сейчас проведу гормональную стимуляцию, пару недель полежит в карантине, ну а дней через тридцать-сорок будет здоровее некуда.

– Во дела! Скажете тоже… У нас вон на третьем участке Тим О’Келли, ирландец, как стал таким же бронзовым, так и загнулся в одночасье. Сначала упал без сил, прямо в забое, ребята его кое-как отволокли в барак, на койку… Во от… Вернулись со смены – а он уже и не дышит.

Терпеть не могу старательские побасенки! Всё у них плохо, никакого просвета. Если заболел кто-нибудь – обязательно умрет, можно даже не лечить. Если ушла из забоя жила – всё, с концами… Искать бесполезно: бросайте-ка лучше этот штрек, рубите новый. Ну, откуда такой пессимизм?

– Как вас зовут?

– Романек, Карел Романек. Только я, док, больше привык, когда меня Старым Карелом зовут. Я, почитай, двадцать лет без малого за рычагами. Всю Надюшу исколесил…

– Скажите… гм, Старый Карел, а где сам Левкович?

– Мастер-то?

О, конечно. Прошу прощения. Левкович – не просто инженер участка, он ВЫБРАННЫЙ мастер. Когда Концессии присылают сверху своего человека, его называют как угодно – участковым, инженером, управляющим. Но мастером – НИКОГДА. Это надо заслужить. Левкович смог. И теперь Старый Карел напоминал мне об этом. Никаких фамилий, только Мастер.

– …да внизу, на пятом горизонте. Рубит новый рукав. Там с давлением что-то неладно, вот он и спустился посмотреть. Дай бог, если часов через пять выйдет.

Лучше некуда! Усталый Айзек Левкович вываливается из подъемника, сдирая с прокопченного лица надоевшую маску, а тут – такая новость: дочка заболела. Причем Старый Карел сам захочет рассказать всё мастеру, никому не доверит. Ну, и расскажет, конечно. В своем стиле. Так распишет, да с такими подробностями, что бедняга Айзек плюнет на усталость и сорвется ко мне на первом же попутном вездеходе.

– Вот что, Романек, послушайте. Как только мастер поднимется из забоя, вы лично встретите его и, ничего не объясняя, попросите позвонить мне в клинику, хорошо? Я могу на вас надеяться?

– Конечно, док, какие вопросы…

Левкович позвонил через шесть часов после захода Эпсилона, когда накачанная гормональными стимуляторами Мия уже спокойно спала, а я сидел за терминалом и рылся в базе данных, безуспешно пытаясь составить курс лечения из своего невеликого, прямо скажем, медицинского арсенала.

Визор пиликнул вызовом, я не глядя ткнул в клавишу:

– Клиника. Доктор Веснин. Слушаю.

– Док, это Левкович. Скажите сразу…

Я обернулся к обзорнику. Усталое лицо инженера, всё в грязноватых потеках пота и рудничной пыли, казалось озабоченным. За его спиной маячили несколько горняков, шумно вздыхала пульпа в невидимой трубе, натужно скрежетал подъемник. Похоже, Айзек звонил прямо с нулевого уровня шахты, с рабочей зоны. Да, там не поговоришь…

– …что с Мией? Не успел я подняться, как прискакал Старый Карел, чуть ли не силой потащил меня к визору, ничего не объясняя.

– Всё в порядке, мастер, небольшой гормональный дисбаланс. Я сделал ей инъекцию кортизона, сейчас синтезирую альдостерон… Мия сейчас спит, а завтра вечером можете заехать ее проведать…

– Док, я…

– Не волнуйтесь, Айзек, всё будет о’кей! Дней десять-пятнадцать девочке придется побыть у меня, зато потом – никаких проблем. В колонии это не первый и, к сожалению, не последний случай. Бронзовая болезнь, можно сказать, «профессиональная» для наших мест.

– Спасибо, док, спасибо. Завтра мы заедем, конечно… скажите, может, ей чего нужно. Мы привезем…

– Гм… возьмите какие-нибудь игрушки, у нас, сами понимаете, такого добра немного. Скучно ей тут будет одной.

– Хорошо, док… и… это, еще раз спасибо. Храни вас бог!

Левкович отключился. Хотел бы я быть уверенным в выздоровлении девочки хотя бы наполовину так, как расписывал инженеру. Стимуляторы стимуляторами, недостающие гормоны я сейчас, конечно, синтезирую – не вопрос, но не вечно же их колоть девчушке! Надо еще с надпочечниками разобраться. Если медикаментной базы хватит. Если девочка не слишком ослабела. Если… Слишком много «если»!

Вся надежда на то, что молодой, крепкий организм справится с болезнью. Я могу только колоть гормоны и молиться. Впрочем, я могу еще кое-что. Сидеть с ней рядом, держать за руку, рассказывать сказки. Вытирать пот со лба… Кто посмеет сказать, что этого мало?!

Снова пискнул визор. Господи, ну кто еще?

– Хэлло, док! – оскалился с экрана Роб Хэммит, связист Фактории.

– Роб! Что случилось? Никак заболел?

– Не-е е… – с ухмылкой протянул Хэммит, – не дождетесь. К вам, медикам, только попади… Залечите насмерть. Тут дело другое. На ваше имя пришла депеша из ЦКМ. Шифрованная. Лично вам, по прямому лучу. Чего стряслось-то, док?

Екнуло сердце. ЦКМ – Центр Колониальной Медицины просто так рядовым медикам на забытые богом колонии срочные депеши не рассылает. Да еще шифровкой. В прошлый раз меня таким образом уведомляли об эпидемии на «Таргисе» и о том, что карантинный корабль ни под каким видом не должен садиться на Надежду.

«Таргис» полтора месяца крутился на орбите, а потом с Земли прибыл военный крейсер и повел чумного торговца под конвоем куда-то к сектору Омега. Надравшись, наши астрономы клянутся, что потом регистрировали в той части неба странные вспышки. Правда, протрезвев, никто из них уже на эту тему не распространяется. Их можно понять, они давали подписку.

– Ну чё, готовы к приему? – Робу, похоже, надоело созерцать мою вытянутую физиономию. Наверняка срочная депеша оторвала его от вечернего покера. Партнеры ждут.

– Давай, Роб… Поехали.

На терминале поползли шифрованные строчки. Я запустил криптограф.

«Сектор Гамма. Эпсилон Индейца II. Фактория Надежда.

Срочно. Приоритет «зеро».

Доктору Веснину К. Анатолию лично.

Уведомление.

Центр Колониальной Медицины рад сообщить Вам, что по результатам Вашей работы на Эпсилон Индейца II, а также по тестовым показателям предварительная врачебная практика считается пройденной успешно. ЦКМ приглашает Вас прибыть в Учебный Комплекс Академии «Метрополия» для получения диплома практикующего врача-универсала. Капитаны транспортных и пассажирских кораблей получат предписание оказывать Вам содействие и помощь для скорейшего прибытия на Землю.

Поздраляем,

Директор ЦКМ д. б., чл. Совета, профессор Иверсон

Замдиректора ЦКМ по кадрам Соломченко

Ректор Академии «Метрополия» д. б., д. м. профессор Будстрем».

Многие ли из нас могут, положа руку на сердце, утверждать, что сбылась их самая сокровенная мечта? Теперь могу смело утверждать – я один из них.

Бог мой! Я сидел перед терминалом ошеломленный неожиданной новостью. «Метрополия»! Заветная мечта любого врача. Только после него медик получает диплом доктора-универсала, который дает право практиковать на любых колониях, даже класса «А». Но обычно специалисты такого уровня оседают на Земле.

А если нет… Богатейшие миры рвут спецов друг у друга из рук, наперебой предлагая выгодные контракты.

Я мечтал об этом с детства. Стать универсалом, в совершенстве владеть новейшей техникой, повидать Новую Гею, Райское местечко, а то и саму ВанГогу! Работать в оборудованных по последнему слову техники стационарах, чистых, стерильных операционных… Никаких больше диагностов прошлого поколения, устаревших автоклавов, проржавевших центрифуг… никаких шприц-тюбиков сквозь грязную спецовку в пыли и дыму рудничного штрека, наконец!

Ну-ка! Где календарь?

Я неуклюже вскочил, чуть не повалил кресло, бросился в кабинет. Расшвыривая веером разлетающиеся бумаги и диски, я даже взмок от нетерпения.

А, вот он! Посмотрим, посмотрим… Удача! Через шесть дней на Надюшу придет фрахтовик «Флокс». Концессии нанимают его вывозить излишки руды, что накапливаются под конец года. «Флокс» пойдет прямым ходом в Систему, на астероиды, а оттуда уж я доберусь до Земли на любом почтовике.

Стоп!

А Мия? Я даже выругался вслух. Не увлекайся мечтами, парень, спустись на землю! У тебя в стационаре больная девчушка, которую выписать можно не раньше чем через дюжину дней. А если ты улетишь, кто будет с ней сидеть? Автодиагност? Или лаборанты из местных – Ян Ковальский и этот… как его… Юрмис? Спору нет, ребята они, в общем, неплохие, только какие-то безынициативные… Курс лечения они, конечно, выполнят, скрупулезно и тщательно соблюдая мои предписания. Но если что-то пойдет не так?

Я снова пробежал глазами календарь, который всё еще бездумно вертел в руках. Когда следующий рейс?

Так. Через двести семнадцать дней. Рейсовый рудовоз «Каледония».

Бессмысленно. Никто не будет семь месяцев держать для меня место в Академии. Что же делать? Натаскать лаборантов на Аддисонову болезнь, расписать им все возможные осложнения? Время еще есть.

Предположим, я успею. Но это не всё. Скоро зима – полгода бесконечных дождей, циклонов и бешеных ветров. А значит, простуда, артриты, ревматизм… И еще красная лихорадка. Штука неприятная, потому как местная. Конечно, лечить ее элементарно, хватит и диагноста – взял кровь на анализ, составил сыворотку, укол – и всё в порядке. Повторить через две недели.

На первый взгляд – просто. Но для этого надо, чтобы пациенты сами приходили сюда, в клинику. А они, прямо скажем, таким желанием не горят. Приходится за ними бегать. Только вот диагност не сможет таскаться, как это делал я, по расхлябанным ниткам дорог в самые дальние рудничные поселения, зевая от недосыпа и непроходящей усталости.

Рудокопы, особенно контрактники, подписавшие кабальные договора на астрономические суммы, за своим здоровьем особо не следят. Им главное – оттрубить положенный срок и наслаждаться кругленькой суммой на счету.

– А с чего мне болеть, док? Не-е, нам болеть нельзя, денежки капать перестанут!

Это потом он будет готов отдать заработанные деньги, лишь бы все-таки стать отцом или хотя бы на месяц избавиться от приступов синдрома Хэша.

А пока, чтобы все-таки вколоть сыворотку, приходится по полдня лазать по самым дальним заимкам, разыскивая особенно ретивых. Да еще уговаривать потом под грохот отбойных молотков и пронзительный свист пневмонасосов.

– О о! Док прибыл! Со своей острой иголкой! Слушай, док, может, не будем в этот раз, а? Ну, чего со мной случится? А то после твоих уколов потом полмесяца задница болит!

Бывает, что с первого раза иммунитет не справляется, приходится забирать в стационар. Этого проходчики вообще боятся как огня. Ни под каким видом не соглашаются вакцинироваться.

– Не-е, свалюсь в койку – работа встанет, а за это с нашего брата знаешь какие неустойки снимают?!

Тогда приходится привлекать руководство. После заверений в том, что за нестандартную реакцию на вакцину неустойку снимать не будут, страсти более или менее утихают. Только популярности мне это на рудниках не прибавляет.

Ян и Юрмис не справятся, у них просто нет опыта и настойчивости. Пошлет их кто-нибудь из рудокопов – они и пойдут. Во первых, работы меньше, а во вторых, из уважения. Если какой-нибудь старожил типа того же Карела, который сидит на Надюше безвылазно двадцать лет, скажет: «не надо мне это, я и так здоровый», его послушают безоговорочно. Авторитет.

А если эпидемия лихорадки пойдет вразнос – ее не остановить.

Что же решать, черт?

Я промучился всю ночь, а наутро у Мии начался кризис. Стало не до размышлений. Семь часов я проторчал в ее боксе, потом был взрыв рудничного газа на Семнадцатой шахте – привезли мастера и двух проходчиков с переломами и ожогами… Потом в промоину провалился вездеход геологической службы, пришлось срочно вылететь с аварийщиками. К счастью, там всё обошлось.

Ответ в ЦКМ я смог написать только на третий день. Глаза смыкались от усталости, я тер их руками, умывался холодной водой – не помогало.

«Флокс» прибыл точно по расписанию. Вечером того же дня мне позвонил Радек, местный представитель Объединенных Горнорудных Концессий, на деле – номинальный глава колонии.

– Я слышал, док, покидаете нас?

Просто так спросил, без изысков, без малейшего намека в голосе. Осведомился. Кто же это такой добрый – уже успел настучать?

– Кто вам сказал?

– Ну-ну, не так уж всё и сложно, док. Никаких тайн и дворцовых интриг. Час назад у меня были капитан и суперкарго с «Флокса», подписывали документы, разрешение на вылет… ну, всё такое. Так Шахов, капитан, мне и сказал: забираем, мол, дока с собой. Срок практики истек, теплое местечко в Академии нагрето… Место, говорит, проплачено, уведомление ему еще неделю назад пришло – сразу после посадки справлялся. Предупредил, когда старт и всё такое… Так что – время сдавать дела, а, док?

– Я отказался.

– Что?!

– Отказался. Подождет меня «нагретое местечко»… У меня еще остались кое-какие незаконченные дела.

Я заснул прямо в кабинете. Уронив гудящую голову на сенсоры терминала. Разбудил меня вызов. Наверное, приехал Левкович, проведать дочурку. Я спустился вниз, но там никого не было. Лишь лежал у дверей клиники бесформенный сверток.

Не знаю, кто им сказал. Не Радек же. Наверное, Шахов, астрогаторы не отказываются от бесплатной выпивки – а как не предложить кружечку-другую единственному за полгода источнику новостей?

Да, наверное, Шахов. Больше некому.

В свертке оказался новенький болотный комбез и проходческая маска-фильтр. А еще наплечник мастера – лоскут прорезиненной красной ткани.

Не слишком популярен на рудниках, да, док?

Спасибо, мы сами

Когда на твой вопрос отвечает философ, перестаешь понимать вопрос.

Андре Жид

Сначала их было двое в пустой комнате – Наблюдатель и Палач. Первый выглядел усталым и отрешенным, второй же, наоборот, казался собранным: последний раз его призывали очень и очень давно. Не то чтобы он соскучился по работе – не та у него была работа, чтобы любить и скучать, – просто он засиделся без дела. Но правила есть правила, никто их не отменял. Оба знали, какие вопросы обязан задать Палач и что должен отвечать призвавший его Наблюдатель. За многие тысячелетия это превратилось в своеобразный ритуал.

– …поэтому мы считаем, что раса слишком быстро вошла в космическую стадию и в перспективе представляет опасность для мироздания. Я закончил, Палач. Дело за вами.

– Вы уверены? Другого выхода нет?

– Нет. Всё просчитано.

– И всё же… Может, стоит просто затормозить развитие? На время. А, скажем, через треть короткого полураспада…

– Через треть полураспада на этой орбите вас встречу не я, а двойное кольцо разрушителей материи.

– Простите, Наблюдатель. Просто я не люблю ошибаться.

– Я тоже. Не волнуйтесь, в случае ошибки отвечать буду я, а не вы. Кроме того…

– Нет-нет, вам я верю…

– …я уже пять раз принимал Решение, и со всеми пятью Совет согласился!

– Никто не ставит под сомнение вашу квалификацию. Но по правилам планете должно быть предоставлено право защищаться. Как, кстати, называют ее аборигены?

– У них нет единого языка. Но смысл везде одинаков – Земля.

– Земля, – Палач словно попробовал слово на вкус. – Звучит странно. Что это значит по-местному?

– Как обычно – верхний плодородный слой почвы. Здесь почти всё, как обычно, кроме скорости развития. Она не просто настораживает, она пугает меня. Послушайте, Палач, может, обойдемся без фарса в этот раз? Что нового может поведать нам обитатель приговоренной планеты? Тем более случайно выбранный.

– Но…

– Моя группа работала здесь четверть долгого полураспада! Мы несколько раз проверяли всю цепочку расчетов! А вы считаете, что какое-то там примитивное существо способно опровергнуть наши выводы?

– Не горячитесь, Наблюдатель, – в голосе Палача впервые за время разговора громыхнул металл. Стало ясно, кто в этой комнате главный. – Таковы правила, вы знаете не хуже меня.

Тогда в комнате и появился третий. Он был без сознания – трансфер слишком сильно воздействовал на него, примитивная нервная система не выдержала нагрузки.

Впрочем, его состояние мало кого интересовало.

Наблюдатель поднялся, прошелся по комнате широким шагом. Бесформенная накидка скрадывала очертания тела, но и с первого взгляда было понятно: не человек. Хотя и похож.

– Хорошо, что не придется ему слишком много объяснять… – заметил он и, отвечая на невысказанный вопрос, продолжал: – У них сильно развито искусство вымысла. Я изучал образцы… Вы не поверите, Палач, сколько раз в их культуре описаны контакты с иным разумом! Да-да, вы не ослышались! Причем концепция угрозы извне повторяется с пугающим постоянством. Встречается, конечно, и надежда на инопланетную помощь, на мирные отношения, даже на союз и ассимиляцию рас, но все-таки конфликт, война, уничтожение преобладают.

– Вы хотите сказать…

– Да, и это тоже есть в моем отчете. Они слишком агрессивны. Ксенофобия – одна из основ их психологии. Представьте, что произойдет, когда подобная раса вырвется за пределы собственной системы. Боюсь, нам нечего будет им противопоставить.

Человек действительно быстро понял, КТО его собеседники и зачем здесь он сам. Он вслушивался в равнодушный голос Наблюдателя и с каждой фразой всё больше мрачнел. Палач с интересом следил за ним – самообладание человека ему нравилось. Когда Наблюдатель закончил, землянин глухо спросил:

– Спрашивать, кто дал вам право решать нашу судьбу, я думаю, смысла нет?

– Нет. Мы могли бы, конечно, назваться любыми высшими существами из ваших многочисленных религий, но правила обязывают нас быть откровенными до конца.

– Ладно, с этим ясно – у нас это называется: кто сильнее, тот и прав.

Наблюдателя заметно передернуло, но он смолчал.

– А теперь вы хотите, чтобы я вас переубедил? Или это просто для отчетности, а на самом деле вы давно всё решили?

Палач ответил подчеркнуто спокойно:

– Человек, ни одному из нас не доставляет удовольствия уничтожить целый мир. И уж тем более никто не хочет однажды сделать это по ошибке. Слишком высокая цена. Поэтому выводы группы Наблюдателя проверены и перепроверены, но даже теперь остается ничтожный шанс, что существует какая-то мелочь, неизвестный нам фактор, который способен изменить ситуацию. Так бывало раньше, может быть, так случится и сейчас. Потому и существует правило – предоставить наугад выбранному представителю расы возможность защищаться.

Человек усмехнулся.

– Так вы меня выбрали наугад? Ну-ну… Интересно, как бы на вас бушмен какой-нибудь отреагировал? Или крестьянин тибетский?

– Судя по презрительной интонации, ты имеешь в виду представителя какого-нибудь малоразвитого племени, которых так много на вашей планете. Могу тебя успокоить: таких отсеивает пеленгатор интеллекта. А трансфер, который доставил тебя сюда, ориентирован на совокупность излучений, характерных для управляемых атомных реакций.

– Понятно. Черт меня дернул напроситься в эту инспекторскую поездку в Дубну с завлабом… А! – Заметив, что собеседники смотрят на него с недоумением, человек махнул рукой. – Не обращайте внимания, мысли вслух. И как же я должен «защищаться»? Рассказать вам парочку душещипательных историй?

– Не совсем так. Просто постарайся вспомнить какие-то события, которые, как тебе кажется, показывают лучшие качества человечества. Пусть даже и отдельных людей – не важно. Вспоминать лучше про себя, но, если для более четкой картины тебе необходимо говорить вслух, – не стесняйся.

И человек стал вспоминать.

Он тогда заканчивал третий курс физтеха. И надо же было такому случиться: просто и естественно, как в кино, познакомился с девушкой. Она тоже куда-то торопилась, на бегу открылась сумочка, высыпались какие-то мелкие женские безделушки, он бросился помогать и… Тогда они гуляли всю ночь, и он, пьяный от любви, слушал всё, что она говорила. Катя оказалась будущей медсестрой, без остановки рассказывала про родителей, подруг, учебу, практику, но вдруг осеклась и замолчала.

Он тактично попытался выяснить в чем дело. Оказалось, что после лекций Катя иногда подрабатывает санитаркой в доме престарелых. Работа неблагодарная, грязная, платят сущие гроши, но…

– Понимаешь, – сказала она, – я, когда отработала первый день, чуть не поклялась никогда больше туда не приходить. Там есть старушки, которые уже не встают. Давно. Растения, местные зовут их овощами. А бывает, что и похлеще. И мне пришлось переворачивать их, обтирать, менять простыни… Запах еще можно вытерпеть, но остальное… Знаешь, ты счастливый человек, наверное, ты никогда не видел пролежней во всё тело, струпья, шелушащуюся желтую кожу. Я не особенно брезгливая, но тут дважды приходилось прерываться: выворачивало. Еле дотерпела до конца смены.

– И что, – спросил он, – отказалась?

– Нет, – просто ответила Катя, – потом, дома, я подумала: кто-то же должен это делать. Старушки же эти ни в чем не виноваты…

– Мало? Хорошо, смотрите еще.

Эту историю рассказал ему старый школьный товарищ. После десятилетки пути их разошлись – Олег поступил в военное училище, пропал на три года – ни слуху ни духу. И вдруг неожиданный звонок: оказалось он только-только, буквально вчера прилетел из Ханкалы. Оттрубил командировку, вернулся живой и невредимый, только вот руки всё еще дрожат, а перед сном, стараясь не показать жене свои страхи, он незаметно проверяет окна: вдруг не закрыты. Привычка.

Человек на мгновение осекся: наверное, не самый лучший пример – война, агрессия, смерть. Потом упрямо тряхнул головой – да и черт с ним!

Чехи пришли в Камай-Юрт под вечер. Федералов там не было, а из всей власти – три чеченских милиционера во временном здании комендатуры. Их разоружили и куда-то увезли. А потом боевики наведались в поселковый медпункт. Под него отдали местную школу – сейчас детям не до учебы. Боевикам не хватало бинтов и лекарств, и не собирались они никого убивать, но бойкая русская врачиха почему-то наотрез отказалась впустить их. Выбить хлипкую дверь не составило труда, и всё бы обошлось, но докторша словно сама лезла под пулю. Звуки выстрелов привлекли внимание проезжавшего неподалеку патруля на двух БМП. Боевикам пришлось срочно уходить из поселка, прихватив лишь десяток перевязочных пакетов.

Несговорчивость врачихи стала понятна лишь после того, как омоновцы обыскали бывшую школу. В дальней комнате прятался раненый дезертир – простой русский паренек, насмерть запуганный непонятной войной. Нога у него уже начала заживать, и через неделю-другую он собирался домой. Когда чехи принялись колотить в дверь, докторша сказала ему спрятаться и ни в коем случае не выходить.

– Опять мало?

Он вообще старался не вспоминать об этом дне. Никогда.

Костика провожали в хоспис всем курсом. Ребята остались в холле, а он и староста группы Сонечка поднялись с Костиком в палату. Надо было посмотреть, как его устроят.

Диагноз Костику Берзину поставили уже в семнадцать. Саркома легкого. Родителей у него не было, а тетка, номинально исполнявшая обязанности опекуна, сама не вылезала из больниц. Поначалу еще теплилась какая-то надежда, но через три года уже всё стало понятно. Из онкоцентра Костик ушел сам, подписав какие-то бумажки – врачи пытались оградить себя от ответственности. Ему просто надоело постоянно ловить на себе сочувственные взгляды. Да и умирать в родных стенах как-то проще.

Но через месяц выяснилось, что не так уж и проще. Страшные, бесконечные ночи, когда летит в корзину уже третий измазанный в крови платок, когда духота цепко берет за горло… И пустота вокруг. А когда приходят друзья, то опять те же сочувственные взгляды, вздохи, нарочито бодрый тон.

В хоспис Костика направили еще в онкоцентре. Он бережно сложил бумажку – он вообще был аккуратист, – но не думал, что она когда-нибудь понадобится.

Выходит, пригодилась.

Костик ушел по широкому коридору к своей палате, а они вдвоем с Сонечкой смотрели на людей, не в силах вымолвить ни слова. Их было много вокруг, молодых и не очень, и даже совсем старых, людей, пришедших сюда умирать. Они были спокойны и деловиты, они дружелюбно говорили друг с другом, шутили, даже смеялись! Те, кто еще оставался на ногах, ухаживали за другими.

Но больше всего его поразил персонал. Такие же спокойные и веселые ребята, неизвестно в каких глубинах своей души утопившие бесполезную жалость. Они просто приходили сюда, к умирающим, чтобы те не чувствовали себя одинокими, помогали им… нет, не доживать, просто жить!

Все они были добровольцами. Работали бесплатно.

Он не смог заставить себя прийти в хоспис снова – боялся, что не сможет больше скрывать чувства. А вот Сонечка, староста группы была там с Костиком до самого конца.

– Еще? Или хватит.

– Остановись, человек. Объясни, что ты хочешь этим доказать?

– Разве непонятно?

– Уважение к старым и немощным говорит только о том, что вы цените людей с большим жизненным опытом и стараетесь максимально растянуть срок их жизни, чтобы они успели передать свои знания как можно большему числу учеников. А что до ухода за больными, инвалидами, умирающими – вообще любыми неполноценными членами общества… – Наблюдатель покачал головой, – … и это говорит не в вашу пользу.

– Как это?

– Просто. Если ваша цивилизация может позволить себе тратить время и ресурсы на заведомо увечных своих представителей, которые не способны ничего создать, то вполне естественно предположить, что вы считаете себя достаточно сильными и обеспеченными ресурсами для этого. Обычная самоуверенность молодой расы, самоуверенность, возведенная в принцип. Очень опасное качество. Столкнувшись с нехваткой ресурсов, вы в первую очередь будете стремиться отнять их у других, а не ограничивать себя. А при вашей чудовищной плодовитости… Так что ни милосердия, ни каких-либо проявлений терпимости я здесь не вижу, скорее наоборот. А вы, Палач?

– Да и я тоже. Всё, что ты показал нам, человек, пока только подтверждает выводы Наблюдателя.

На какое-то мгновение показалось, что человек сейчас бросится на них. Они знали, что сильнее его во сто крат, но неприкрытая ненависть в его глазах едва не заставила их отшатнуться.

– У вас странные понятия о милосердии… – наконец выдавил он.

– Обычные. Не стоит мерить всё законами и обычаями своей цивилизации, человек. Просто так милосердия не бывает – всегда за счет кого-то другого. В вашем случае любому аналитику понятно, что, столкнувшись с выбором между процветанием отдельных представителей своего вида, пусть даже и неполноценных, и существованием другой, более слабой расы, вы выберете первое. А учитывая вашу агрессивность…

– Я понял, – медленно проговорил человек, – милосердие в вашем представлении – это что-то вроде ксенофилии, своего рода терпимость к чужим расам, да?

– Почти так. Не просто терпимость, а способность жить в мире, сотрудничать… Каким бы отталкивающим не казался вам их облик.

– И что теперь? – Голос человека дрогнул, в нем появились истерические нотки, хотя внешне землянин старался казаться спокойным. – Р раз – и всё! Солнце выключится?

– Нет, это не так просто. Мои функции выполнены, теперь его работа. – Наблюдатель кивнул Палачу. – Я пробыл здесь почти триста лет по вашему счету, приговор вынесен.

– А я привожу приговор в исполнение, человек. С ведома Совета, конечно.

– И сколько нам осталось?..

– Полсотни оборотов твоей планеты, может, чуть больше. Чтобы подготовить установку, смонтировать ее на орбите и накопить энергию, потребуется время.

Палач замолчал. Наблюдатель не счел нужным ничего добавлять, и в комнате повисла тишина. Вдруг человек встрепенулся:

– А зачем такие сложности?

Наблюдатель застыл, пораженный, Палач еле заметно усмехнулся.

– Зачем столько мучиться, тратить силы, средства? Целых пятьдесят лет, а? Это не шутка. Нет дел поважнее?

– Мы всё подробно тебе объяснили, человек. Ты что-то не понял?

– Да, не понял. Зачем переводить на нас силы?

Наблюдатель хотел ответить, но человек лишь отмахнулся:

– Знаю, знаю… Бессмысленность существования, опасность для целостности Вселенной и так далее. Это я всё слышал и даже понял. Только вот зачем нас уничтожать?

– Ты…

– Я. Я спрашиваю: зачем нас уничтожать, если за пятьдесят лет мы и сами справимся! Благополучно деградируем и вымрем абсолютно без вашей помощи.

Наблюдатель посмотрел на землянина с долей интереса, потом совершенно человеческим жестом потер рукой подбородок – нахватался за эти годы. Палач лаконично сказал:

– Поясни.

– Да-да, – подхватил Наблюдатель, – расскажи нам, невеждам! Моя группа потратила на анализ почти семьдесят ваших лет, каждый, – слышишь, человек! – каждый ручается за результаты! Бесспорно, когда вы только овладели атомным распадом и понаделали примитивных военных игрушек, мы ожидали, что всё закончится само и выносить приговор будет некому. Но вы, с невероятной глупостью пробалансировав полстолетия на самом краю атомного уничтожения, вдруг смогли непостижимым образом вывернуться из этой ловушки. Немногим цивилизациям это удалось, человек. Как раз способность выбирать рискованные пути развития и выходить из них победителями заставила меня поторопиться с приговором.

– Всё очень просто. Удивляюсь, как вы этого не заметили. Наверное, потому, что просто зациклились на нашей агрессивности. А на самом-то деле всё наоборот. Мы стали слишком мягкими. Мы тратим огромные средства на лечение смертельно больных, на помощь инвалидам, на поддержку умственно неполноценных. Никто из них не способен, как вы сказали, «ничего создать». Часто они не в состоянии даже просто работать. В стране, где я живу, каждый пятый – пенсионер, то есть человек, живущий за счет других: государства ли, своих близких и родственников, не важно. То есть четверо здоровых и сильных людей вынуждены содержать одного. Есть страны, где положение еще хуже. И с каждым днем всё ближе к катастрофе: умственно неполноценные плодят себе подобных, так как больше ничего они делать не умеют, старики и инвалиды всё крепче цепляются за жизнь, за каждый лишний день. Через пятьдесят лет вам уже не нужно будет нас уничтожать – мы сами выродимся. Здоровых людей будет становиться всё меньше и меньше, пока, наконец, не наступит полный крах.

Палач хотел что-то сказать, но человек остановил его жестом:

– Погодите. Это еще не всё. У нас сейчас многие говорят о генетической катастрофе. Это не просто громкие слова. Относительно здоровые люди умирают чаще всего во цвете лет, не выдерживая безумного ритма нашей жизни, а вот те же инвалиды и умственно неполноценные живут намного дольше. Каждое новое поколение несет всё меньше здоровых генов и всё больше скрытых дефектов, наследственных болезней, маленьких генетических бомбочек, которые сработают если не в первом, то во втором, в третьем поколении… Вот я и хочу сказать: мы вымрем и без вашей помощи! Теперь понятно?

* * *

– Такие дела, – Макс одним глотком допил вино, подмигнул мне. – Этот, который Наблюдатель, исчез, долго пропадал где-то, а когда явился – видок у него был ошарашенный. Всё, что наш парень им в запале выдал, подтвердилось. Палач сразу повеселел, расслабился. Поспорили они еще, не без этого: Наблюдатель всё никак не соглашался. Всё равно надо давить, мол, для подстраховки. Долго спорили, в общем, наш-то уже и выспаться успел, а они всё руками друг перед другом размахивают. В итоге Палач Наблюдателя всё же убедил. Вы, говорит, не хуже меня знаете: с подобной ситуацией мы уже сталкивались. Результат вы тоже знаете… И я не хочу, чтобы Совет потом обвинил нас в уничтожении вымирающей расы. Наблюдатель как-то притих сразу, будто желание спорить у него разом иссякло.

Макс картинно замолчал, надеясь, видно, что я не выдержу и начну сыпать вопросами. Однако я его разочаровал. Минуты полторы он пытался меня переиграть, но терпелки не хватило: сам спросил, сам же и ответил:

– Хочешь знать, что было дальше? Засобирались они домой. Нашего паренька, конечно, обратно на Землю услали, с извинениями, даже память стирать не стали – зачем, если здесь всё так и так скоро накроется. Да и кому бы он разболтал, интересно? Так, чтобы первым делом в психушку не упекли? Разве что другу на кухне…

Я вертел в руках давным-давно пустой стакан и ругал Макса последними словами. Про себя, правда. Как меня достали эти доморощенные пророки! Кассандры кухонные! Чуть что – начинают с пеной у рта кричать, что человечество обречено, катится в пропасть, само себя пожрет, а мы наблюдаем последние судороги издыхающей цивилизации.

Надоело.

И Макс туда же. Такую классную историю загубил. Я то думал это всё из области вечернего трепа – идейка нового рассказа ему в голову ткнулась, вот он на мне ее и проверяет, графоман недобитый. Как обычно: он грузит, я критикую, – глядишь, и выйдет что-нибудь путное. А на самом деле он, оказывается, про крах человечества мне поведать решил, только замаскировал поначалу, чтобы я сразу не стал плеваться. Да еще причину какую пошленькую подобрал, а? Гуманизм, мол, нас погубит, человечность и милосердие! Вырождаемся, оказывается, мы от этого. Ницше начитался на ночь, что ли?

– И эти парни, что по-твоему, решили всё на самотек пустить?

– Вроде того, – отвечает Макс и ехидно так улыбается.

Я плечами пожал, повернулся вместе со стулом в холодильнике поскрести – всё, что было на столе, мы уже изничтожили. Даже в банке с солеными грибами, что жена строго-настрого приказала оставить к Новому году, давно уже только бычки плавают.

Залез с головой, бурчу изнутри вроде как про себя:

– И ты туда же, значит: пропасть, конец мира и всё такое… То есть всем нам крышка и даже рыпаться не стоит?

– Чего ты там бормочешь? Не слышу! С кем беседуешь-то вообще?

– С тобой! – сказал я погромче. – Уверен, значит, что недолго осталось хомо сапиенсу Землю поганить?

– Нет, не уверен…

От неожиданности я даже стукнулся затылком о верхнюю полку. Вылез наружу, посмотрел на Макса. Сидит, молчит с невинным видом, только в глазах нет-нет, да и проскочит хитринка.

– Что ж ты мне тут вкручивал тогда?!

– В том-то и дело, Игорек. Сам я как раз ни в чем не уверен. Мы можем стоять друг за друга горой, если припрет. Сколько раз так было – вспомни историю. Забыть свои мелкие разборки и ссоры, сомкнуться в круг, рогами наружу. Они, – он кивнул головой куда-то вверх и в сторону, – называют это агрессивностью. Пускай. Но еще мы способны на сопереживание и милосердие, на бескорыстную помощь. Не все, конечно. Многие, но не все. Вот и смотри, что выходит: тем, кто сильнее нас, мы тоже отвечаем силой… Нас, мол, не возьмешь! А с теми, кто слабее, беспомощнее, мы и сами проявляем слабость. Слабость, по нашим меркам, а Наблюдатель с Палачом и это считают силой. Выходит, мы сильны во всем, как ни поверни. Они это не учли, просто никогда ни с чем подобным не сталкивались. Не будем их разочаровывать. Согласен?

Content

Сергей Чекмаев
Очевидец

Анафема. Новое дело

Пролог

Зима. Некуда бежать

Зима. Почти по Стивенсону

Зима. Благодатная почва

Зима. Пробный камень

Зима-Весна. Одно за другим

Московский блюз

Очевидец (из цикла «Мифы мегаполиса»)

Мы делаем новости (из цикла «Мифы мегаполиса»)

Гладиаторы каменных джунглей (из цикла «Мифы мегаполиса»)

Пятая часть (из цикла «Мифы мегаполиса»)

Четыре страницы из черной тетради

Дотла (из цикла «Мифы мегаполиса»)

Реликт Соавтор Андрей Николаев

Прозрачный паровозик с белыми колесами (из цикла «Мифы мегаполиса»)

Завтра и дальше

Когда исчезли деревья

Высшая мера

День первый

День второй

День третий

Ничья

Лауреат

Консул и карма

Цена мечты

Спасибо, мы сами