Эмма Ричмонд

Роковой мужчина

ПРОЛОГ

Опершись широкой спиной о стену и изогнув губы в иронической улыбке, Генри Шелдрэйк наблюдал за молодой женщиной, которая готовилась занять свое место перед камерами телестудии. Этакая современная Елена Троянская; стоит ей захотеть – и по мановению ее наманикюренного пальчика тысяча кораблей устремится в дальний путь. Впрочем, усмехнулся Генри, тысяча кораблей – это сущий пустяк для девицы, ставшей «лицом» дорогостоящей рекламной кампании гигантской косметической фирмы. Правда, сейчас она, казалось, не знала, куда девать свои ноги и руки. И это немало его удивило.

Генри предполагал, что самообладание должно быть отличительной чертой такой красавицы, как Милгита Джеймс. Во всяком случае, со слов Синди у него возникло именно такое впечатление о ней. Безжалостная хищница, с твердым характером, полная решимости занять свое место в этом мире. И все же Синди она нравилась. Они были подругами с самой школы. Но почему? Он знал по опыту: женщины обычно недолюбливают красавиц, так что же могло вызвать привязанность Синди, к этой Милгите Джеймс? Что вызвало такую страсть к ней в нем самом?

С немного растерянной улыбкой он продолжал наблюдать за этой девушкой. Изучал ее зеленовато-карие миндалевидные глаза с пушистыми черными ресницами, пышную копну блестящих гладких темно-каштановых волос. Он не мог отделаться от мыслей о ней с того самого момента, когда впервые увидел на телеэкране ее лицо.

Словно почувствовав, что за ней наблюдают, Гита повернула голову в его сторону. Ее глаза расширились, наткнувшись на его пристальный взгляд, и он буквально ощутил судорожный вздох, который вырвался у нее, прежде чем она быстро отвернулась. Умница! – мысленно зааплодировал он ей. Удивленный взгляд, вспышка румянца на щеках куда привлекательнее, чем откровенное и изощренное кокетство. Если, конечно, все это настоящее. Впрочем, едва ли.

Из рассказа Синди о ней отнюдь не следовало, что восхитительная мисс Джеймс может быть скромницей. И все же он желал ее. Желал прикоснуться к ней, почувствовать ее, попробовать на вкус. Разборчивый и требовательный, он встречал женщин и прекраснее, но все они оставляли его холодным. А Милгита возбуждала воображение. Он присматривался к ней уже несколько недель, и она прекрасно знала об этом. Настало, наконец, время с ней познакомиться и усмирить воображение.

Впрочем, как знать?.. Он сейчас не слишком занят, так стоит ли упускать отличный шанс познакомиться с ней прямо здесь, в студии? Генри уже не помнил, когда в последний раз ухаживал за женщиной: обычно он сам становился объектом их ухаживаний. Почему – Бог знает. Он, конечно, жених завидный, притом богатый, но это же не делает его характер лучше. Хотя женщин, с которыми он имел дело, вовсе не интересовал его характер. Состояние его банковского счета занимало этих дамочек гораздо больше.

Ты циник, Генри, сказал он себе. Да, циник. И тебе скучно. Ох, как скучно!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Кто это такой? – взволнованно и торопливо прошептала Гита. – В последнее время он следует за мной по пятам.

– Генри Шелдрэйк. – Молоденькая ассистентка скривилась. – На твоем месте я бы держалась от него подальше. Этот парень опасен.

– Почему?

– Опасен, и все тут, – уклончиво сказала та.

– Но кто он такой?

– Литературный агент, представляет Питера Маршалла, и пришел сюда с ним.

– Питера Маршалла?

– Писателя. У него сейчас как раз берут интервью.

– Понятно, – рассеянно пробормотала Гита, краем глаза продолжая посматривать на мужчину. Высокий и стройный, надменный и элегантный. Темно-русые мягкие волосы и выражение отчаянной скуки на лице. В последние несколько недель она частенько видела его, и всякий раз ощущала при этом смутное беспокойство.

Уже немного взвинченная, так как съемки в прямом эфире всегда заставляли ее нервничать, она вдруг почувствовала возбуждение, что было уж совсем некстати.

– О'кей, пошли. Ты готова?

Невольно вздрогнув, Гита в замешательстве уставилась на ассистентку.

– Нам пора, – напомнила та. – Не вздумай с ним связываться. От этого мужчины одни неприятности. Он не любит людей.

Проводив Гиту в студию, она дружески похлопала ее по плечу, ободряюще улыбнулась и подтолкнула в направлении лесенки, ведущей на съемочную площадку.

Впоследствии Гита едва могла припомнить вопросы, которые ей задавали на этом интервью, и свои ответы. Ее мысли оставались прикованными к высокому мужчине с пристальным взглядом серебристых глаз. К мужчине, который заставлял ее трепетать. Когда наконец она сошла с площадки с все еще отсутствующей улыбкой на очаровательном лице, он поджидал ее.

Сердце ее громко застучало, и она посмотрела на него широко распахнутыми глазами.

– Вы сказали, что собираетесь написать книгу, – сдержанно начал он.

– Что?

– Когда давали интервью.

– В самом деле? – От его взгляда все разумные мысли вылетели у нее из головы.

– Я литературный агент.

– Да.

Он протянул ей маленькую белую карточку:

– Обязательно свяжитесь со мной и приходите ко мне в офис. Мы поговорим с вами об этом. Где вы живете?

И, как полная дурочка, она назвала ему свой адрес.

Он кивнул и отошел. Холодный, своевольный, надменный. Но выражение его глаз…

Гита не знала, сколько времени простояла там. Ей показалось, что целую вечность, только посторонний звук – чей-то смех – вывел ее из столбняка. Она моргнула и взглянула на маленький кусочек плотной бумаги в своей руке. Визитная карточка с именем Генри Шелдрэйка. Мужчины, который опасен.

– Ты все еще здесь?

Гита непонимающе уставилась на ассистентку. – Что?

– Я просто спросила, здесь ли ты еще. Впрочем, вопрос риторический, – улыбнулась та. – Что с тобой случилось?

– Ничего, – автоматически проговорила Гита. – А почему от него одни неприятности?

– От кого?

– От Генри Шелдрэйка.

С раздраженным и в то же время кислым выражением лица ассистентка взглянула на девушку. Взяла ее за руку и подвела к зеркалу.

– Вот почему. Ты только взгляни на себя! У любой женщины, девять ей лет или девяносто, возникает на лице именно такое выражение при встрече с ним. А он при этом испытывает одну лишь скуку!

– Правда? – почти с грустью спросила Гита.

– Да! И не мечтай о нем: мне кажется, он вообще терпеть не может женщин. Я слышала, что он способен растоптать все чувства, надежды и мечты. И делает это безжалостно. Поезжай домой, Гита. И постарайся забыть о нем.

Забыть о нем? Разумный совет – но почему так трудно последовать ему?

Взглянув на ассистентку, она заметила боль в ее глазах.

– Так ты тоже?.. – спросила Гита мягко.

– Да. И я тоже, – призналась та. – С самого первого раза, как увидела его… – Смущенно пожав плечами, она продолжала: – Он взглянул на меня, и, хоть убей, я не смогла отвести взгляд. Надежда никогда не умирает, не правда ли? – произнесла она с легкой насмешкой над собой. – На какой-то момент я словно оказалась в чудесной стране, где все кажется возможным. Даже то, что великолепный Генри Шелдрэйк влюбится в меня. Но он отвернулся и ушел, как будто меня вообще не существовало. А я несколько недель не могла заставить себя перестать думать о нем. Уж не знаю, что в нем есть такого, – с унылой улыбкой пробормотала она. – Но это следует запретить законом. – Помолчав несколько секунд, девушка, наконец, заставила себя встряхнуться. – Ладно, мне пора. Всего тебе самого лучшего.

Гита рассеянно кивнула и направилась к выходу, а оттуда – на стоянку машин. Высокая, элегантная, красивая и кажущаяся надменной, самоуверенной. Внешность никак не отражала ее внутренней сути, но ведь встречают, как известно, по одежке… По роду своей деятельности Гите постоянно приходилось притворяться – именно за это ей и платили деньги.

Стоянка была почти пуста и погружена во мрак. Быстро оглядевшись по сторонам, Гита поспешила к своей машине, стоящей в самом дальнем конце. В самом темном углу. И тут услышала шаги.

Сердце ее бешено забилось, глаза в испуге расширились, и она кинулась бежать. С недавних пор ей постоянно мерещился звук чьих-то шагов. На темных тротуарах, около своего дома, ночью. Дрожащими руками она сумела сразу же отпереть машину, скользнула за руль и заперлась изнутри. Как она ненавидела этот свой страх! Страх встретиться лицом к лицу с тем, кто ее преследовал.

Она включила двигатель и быстро выехала со стоянки, не сводя глаз с зеркальца заднего вида. Но ни одна машина не тронулась с места вслед за ней, и она постепенно расслабилась и снова задумалась о загадочном мужчине с холодными серыми глазами.

Она подъехала к отелю, где ей был заказан номер, попросила швейцара поставить машину в подземный гараж и зарегистрировалась. Служащие отеля были с ней подобострастно-услужливы, и это подавляло. Ей так хотелось быть самой собой! Улыбнуться, выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее… Но ее преследовали, а жертвам полагается прятаться.

Она поужинала в номере и рано легла в постель, только тут ощутив себя в безопасности. И, несмотря на страх, ей показалось, будто всю ночь она провела, думая о Генри Шелдрэйке, литературном агенте. Она была возбуждена, взволнована и немножко напугана тем, какие чувства он вызывал в ней. Этот мужчина опасен. А ее так тянет к нему! Просто безумие. Может быть, это происходит с ней потому, что ей сейчас отчаянно нужен защитник? А он, несомненно, из этой породы. Этакий прекрасный рыцарь в сверкающих латах верхом на белом коне…

Ранним утром следующего дня она отправилась домой.

Усталая, мечтающая лишь о том, чтобы принять душ, переодеться и рухнуть в постель – она совсем не выспалась прошлой ночью, – Гита чуть было не поддалась порыву проехать мимо собственного дома, когда увидела там полицейскую машину, двух полисменов и свою соседку.

Когда она притормозила, все повернули головы и мрачно уставились на нее.

Один из полицейских подошел к ее машине:

– Мисс Джеймс?

– Да, – сказала она осторожно.

Сверившись с записями в своем блокноте, он переспросил:

– Мисс М. Джеймс?

– Да. Гита.

– Гита? – недоверчиво переспросил он.

– Да. Уменьшительное от Милгиты. Что произошло, констебль?

Его сочувственная улыбка больше походила на гримасу.

– Лучше сами взгляните.

Внезапно ощутив легкую дурноту от тревоги, она выбралась из машины. «Лживая дрянь», – было выведено на фасаде ее дома большими ярко-алыми буквами. Жирная красная краска кое-где дала потеки – словно кровь струилась по светлой стене. Это выглядело страшновато.

Какое-то время все молчали.

– Ему, кажется, нравится работать с краской, – невпопад пробормотала Гита. – Перед этим моя машина была залита желтой краской. А в почтовый ящик как-то вылили синюю. Когда это случилось?

– Точно не знаем. Патрульная машина проезжала мимо дома после полуночи, тогда еще ничего не было. Ваша соседка позвонила нам совсем недавно. К сожалению, мы не можем вести наблюдение постоянно. – Полисмен словно бы извинялся. – Людей не хватает.

– Я понимаю. – Глубоко вздохнув, Гита повернулась к молодому констеблю: – В любом случае спасибо.

Он беспомощно развел руками:

– Мы ничего не можем поделать, понимаете?

– Понимаю. С угрожающими звонками было проще, – сказала она с жалкой улыбкой, хотя ей давно уже было не до смеха. – Но он все больше входит во вкус. Сначала угрозы по телефону, затем гнусные письма в почтовом ящике. И если бы телефонная компания по моей просьбе не начала перехватывать звонки, а почта – письма, то, возможно, ему не пришлось бы прибегать к настенной живописи.

– И я ведь абсолютно ничего не слышала! – воскликнула Дженни, ее соседка. – Мне так жаль, Гита.

– Ты тут ни при чем. Но хотелось бы узнать, чем я так провинилась? Кому, интересно, я так насолила? А вы идите, – обратилась она к полицейским. – Все равно ведь ничего не можете поделать, верно?

– К сожалению, нет. Пока мы не знаем, кто это…

– Да, конечно.

Полисмен коснулся фуражки, как бы отдавая честь, и направился к машине, где его уже поджидал коллега.

– Если еще что-нибудь произойдет, мисс…

– Я тут же дам вам знать, – тихо закончила она.

– Кто-то приехал, – промурлыкала Дженни с видом человека, который, став источником дурной вести, жаждет, во избежание суровой кары, поскорее сменить тему.

– Что?

– Несколько минут тому назад. Понятия не имею, куда он делся… А машина-то все еще здесь.

Гита повернулась, увидела неподалеку у обочины сверкающий серебристый «мерседес» и, не узнав его, пожала плечами.

– Наверное, какой-то любопытный.

– Вообще-то он не выглядел просто любопытным. – Гита с удивлением обнаружила, что подруга заливается ярким румянцем. – Он… ну… знаешь, из тех мужиков, один вид которых может лишить женщину чувств. И разума… – добавила Дженни со смущенной улыбкой. – Я еще не видела мужчины с такой поразительной внешностью. И этакий скучающий вид…

– Скучающий?.. – осторожно переспросила Гита, вдруг ощутив холодок тревоги.

– Да, – произнес спокойный голос позади.

Обе быстро обернулись. Дженни вспыхнула от стыда, Гита испытала шок. Сердце в ней замерло.

Знакомые светло-серые глаза с темными ободками вокруг радужной оболочки бесстрастно смотрели на нее.

Взволнованная, Гита уставилась на изуродованную стену своего дома. Чувствовала она себя глупо. Была растерянна. Потрясена.

– Да, не очень красиво, – негромко прокомментировал он. – Хорошо еще, что на задней стене ничего нет.

Окончательно смешавшись, она повернула к нему голову.

– Что?

– Хорошо, что на других стенах нет подобных граффити.

Он кивнул Дженни, легонько отодвинул Гиту в сторону – прикосновение, от которого ее затрясло, – открыл калитку и прошел по дорожке к входной двери дома. Протянув руку, он дотронулся пальцем до красной краски.

– Ты его знаешь? – ахнула Дженни. – Боже, я никогда еще не чувствовала себя такой униженной! Ведь он все слышал.

– Да, – слабым голосом подтвердила Гита, с беспокойством наблюдая за высоким стройным мужчиной у своей входной двери.

– Ну и кто же он? – приставала Дженни.

– Генри Шелдрэйк. Ладно, увидимся попозже. Спасибо, Дженни.

– Спасибо за что? – удивилась Дженни. – За то, что я не помешала какому-то психу разукрасить твой дом?

С неуверенной улыбкой Гита направилась к ожидающему ее Генри, ощущая полнейшую растерянность.

– Гита! – поспешно окликнула ее Дженни, и девушка повернулась, чуть не споткнувшись. – Ты действительно его знаешь? – тихим шепотом, так, чтобы Генри не мог расслышать, поинтересовалась соседка.

– Вроде да…

– Как это «вроде»? – Дженни нахмурилась. – Если я услышу хоть какие-то звуки из твоего дома – любые звуки, – я немедленно прибегу! Немедленно!

– Но, Дженни, он не может быть тем маньяком!

– Почему нет? Только потому, что он очень хорош собой?

– Да нет, не поэтому. Он литературный агент. Хорошо известный, уважаемый. Будь он тем психом, вряд ли так запросто явился бы сюда. Но все равно спасибо. Увидимся.

Абсурд. Он не мог быть тем человеком, который преследовал ее. Стараясь не встретиться глазами с терпеливо ожидающим ее Генри, она открыла входную дверь, проигнорировала – или попыталась проигнорировать – тот факт, что он вошел за ней, и через маленькую прихожую устремилась в кухню. Сердце ее стучало, голова слегка кружилась. Она должна заставить себя держаться спокойно, не так ли? Она же лучшая в году Девушка с Обложки. Утонченная. Здравомыслящая. Так о ней говорят.

Но что ему здесь нужно? Фантазировать, представлять его себе – это одно. И совсем другое, оказаться с ним наедине в собственном доме.

Гита села за стол, постаравшись придать своему лицу, выражение собранности и уверенности, и принялась сосредоточенно разглядывать свои руки.

– Двойные окна, коммивояжеры по продаже вин, религиозные фанатики, каталоги… – Он небрежно перебирал листочки рекламы, бесплатные газетенки, вынимая их из корзины, подвешенной около входной двери.

Она наблюдала за ним, раздраженная, растерянная.

Он подошел к ней, даже не удостоив ее взглядом. Положил пачку бумаг рядом с ней на стол, протянул руку к телефону и снял трубку.

– Ах, да, пожалуйста, чувствуйте себя, как дома, – саркастически усмехнулась она.

– Благодарю вас.

– И совершенно не обязательно сообщать мне, что вы собираетесь делать!

– Я собираюсь позвонить своему другу-декоратору и попросить его замазать краску на стене вашего дома.

– О, не извольте беспокоиться! Я прекрасно справлюсь сама!

– Разумеется, справитесь, – любезным тоном согласился он, продолжая набирать номер.

Сжав губы, Гита глянула на него. Нет ничего хуже, когда с тобой вот так соглашаются! Особенно если человек этот выглядит невыносимо самодовольным! Ассистентка в студии сказала, что он не любит людей, не любит женщин. Тогда зачем он здесь?

– Я даже не знаю, как вы тут оказались! – воскликнула она.

– Просто ехал мимо, – спокойно объяснил он, дожидаясь, пока на другом конце провода возьмут трубку. – Мой офис расположен недалеко отсюда. Я увидел, что здесь произошло, и остановился. Всякий бы так поступил на моем месте.

Нет, вовсе не всякий, мысленно возразила она. Любой здравомыслящий человек проехал бы мимо.

– Вы возвращались из Манчестера?

– Нет, я вернулся уже вчера ночью.

– Мне тоже надо было поспешить, – угрюмо пробормотала она. – Тогда, возможно, такого бы не случилось. Или я хотя бы увидела того, кто это сделал.

– Да.

Сжав губы еще плотнее, она взглянула на его профиль. Весьма аристократичный профиль, пришло ей в голову. От этой его вежливости даже камень бы дрогнул. Этакой холодноватой, отстраненной, даже несколько равнодушной вежливости. Сложный человек. Отнюдь не обаятельный, нет, он нисколько не старался расположить людей к себе. Он просто такой. Наблюдающий. Выжидающий. И волнующий. Да, очень волнующий.

– А вы знаете, как это может бесить, когда столь короткий разговор изобилует множеством различных интонаций? – спросила она со значением.

Он не обратил на ее колкий вопрос никакого внимания и начал негромко говорить по телефону сжатыми, отрывистыми фразами. Зачем же ему все-таки понадобилось заходить к ней в дом, даже если он просто ехал мимо? Совать свой благородный нос в дела, которые его совершенно не касаются? Ведь он сказал, чтобы она сама связалась с ним!

С беспокойством, дожидаясь конца его разговора, она не удержалась и заявила гораздо более агрессивно, чем следовало:

– Вы предложили, чтобы я позвонила вам, когда захочу обсудить свою книгу. А сами…

Повесив трубку, он прислонился к стене. Посмотрел на нее выжидательно.

– К тому же ассистентка на студии предупредила меня, что вы… – Окончательно смутившись, она запнулась.

– Что я… – Он словно пытался помочь ей.

– Не имеет значения, – выдавила она и покраснела.

– Что я – самый несносный мужчина в Лондоне?

– Нет! Нет, – пробормотала Гита, выбивая пальцами дробь на столешнице. – Она сказала всего лишь, что вы… литературный агент.

– И что мной восхищаются и мне завидуют, что я жесток к дуракам, и что большинство знакомых меня недолюбливают? Что я остер на язык и равнодушен к критике?

– Нет, – нетвердо сказала Гита. Про то, что он опасен, она сказать не решилась.

– Как долго продолжается преследование? Перестав постукивать пальцами, она опустила глаза и поковыряла отслоившийся кусочек дерева на столешнице старого стола.

– Три месяца. Этот тип, уж не знаю, кто он такой, поначалу звонил мне и тяжело дышал в трубку, потом посыпались угрожающие письма, потом какие-то сувениры, товары через каталог, которых я не заказывала, являлись коммивояжеры, которых я не приглашала, – то есть не более чем досадные неудобства, – а потом… потом началось… Шаги возле дома по ночам, краска, залившая мою машину, краска в почтовом ящике… вот почему мне пришлось его заколотить и подвесить для почты корзинку. Когда меня нет дома, почту обычно достает Дженни.

– А полицейские ничем не могут помочь?

– Нет. Они патрулируют район так часто, как могут, и на какое-то время даже устроили засаду у дома, но у них не хватает людей, чтобы заниматься этим постоянно.

– И вы совсем не представляете, кто это такой?

– Да знай, я, кто это, – с ненавистью воскликнула она, – я бы…

Но что? Что бы она сделала? Убила его? С тяжелым вздохом Гита откинулась на спинку стула, посмотрела на Генри, но тут же быстро отвела взгляд от его светлых глаз, наблюдавших за ней слишком пристально, чтобы она могла чувствовать себя спокойно.

– Я не дам ему сломить меня, – проговорила она. – Три месяца! Неужели я кому-то настолько мешаю? – Она растерянно пожала плечами. – И зачем ему это? Ведь он даже не может наблюдать, как я реагирую на его действия!

– Успокойтесь.

– Я спокойна!

– Вовсе нет, – возразил он сухо. – Вы все еще дергаетесь.

– Чего же вы хотите? – Она в раздражении пожала плечами. – Разумеется, это меня пугает! Стоит мне, наконец, добраться до дома… Весь прошлый месяц я была в Мадриде, приехала на съемки в студию прямо из аэропорта и, конечно, ужасно устала!

– Вам нужно уехать отсюда на какое-то время.

– Я и собираюсь! – нехотя призналась она. – Одна подруга предложила мне пожить в ее коттедже.

– Где?

– О, я, разумеется, просто обязана дать вам адрес, не так ли? – резко сказала она. – А ведь вы вполне можете оказаться тем самым человеком!

– Не мой стиль, – возразил он. – Какая именно подруга? Не Синди ли?

Гита уставилась на него в таком удивлении, что он невольно улыбнулся и тень беззлобной насмешки мелькнула в его глазах.

– Вы хотите спросить, откуда я знаю Синди? Мы с ней старинные приятели.

– Давно ли?

– О, целую вечность. Неужели она никогда не упоминала мое имя?

– Нет.

Не смейте так говорить со мной! – хотелось закричать ей. Этот негромкий голос, мягкая интонация… ведь я даже не знаю, что все это значит, не знаю, чего вы от меня хотите!

Он смотрел на нее с каким-то странным выражением в глазах, но каким именно? Влекло ли его к ней? Так, как ее влечет к нему? Трудно сказать. Ни один мужчина никогда еще не заставлял ее чувствовать себя настолько растерянной.

И ведь такое же приключилось с той девушкой из студии, – а потом он просто ушел. Она сказала, что он не любит женщин. Что он всех их сбивает с толку! Неужели он в душе смеется и над ней? Ждет, когда она выставит себя полной дурочкой? Такой отстраненный, ироничный, стройный, элегантный – в его присутствии чувствуешь себя глупой. И взволнованной. И при этом он заставляет чувствовать себя так, словно ты – единственная женщина на земле, достойная его внимания.

Растерянная, одурманенная, она попыталась вспомнить, куда же завел их разговор.

– Это Синди посоветовала вам познакомиться со мной?

– Нет, – сказал он своим мягким, опьяняющим голосом.

– Тогда зачем вы это сделали? Только не пытайтесь заморочить мне голову ерундой: мол, вы дали мне свою визитную карточку, поняв из моего дурацкого интервью, что я намерена написать, книгу, когда эта-как-там-ее спросила о моих планах на будущее после завершения контракта!

Легкий отблеск улыбки мелькнул в его глазах.

– И все это на одном дыхании! – восхищенно и чуть насмешливо пробормотал он.

– Послушайте! – взорвалась она. – Я не очень-то люблю намеки и двусмысленности! Если вы пытаетесь мне что-то сказать, то, пожалуйста, скажите прямо!

Наблюдая за ней, выжидая с той же легкой улыбкой во взгляде, он проговорил негромким голосом:

– Я хочу вас.

Шокированная, она уставилась на него, но холодная оценка в его серебристых глазах заставила ее задохнуться и поспешно отвести взгляд.

– Но это же абсурд!

– Почему?

– Вы меня совсем не знаете!

– Не знаю, но хочу узнать, – мягко сказал он. – С того самого момента, когда я впервые увидел вас, вы вызвали у меня фантазии, которые не желали исчезать. Впрочем, предпринимать что-либо я не собирался, – продолжал он, словно иронизируя, над самим собой, – поскольку фантазии лучше оставлять фантазиями. Но когда Синди сказала мне, что вы знакомы, что вы вместе учились в школе, мне показалось…

– Нет! – Она была потрясена до глубины души, потому что… мужчина не должен вести себя так… так… так дерзко! Запросто вошел в дом и без обиняков заявил: «Я хочу вас»! Обычно это происходит постепенно – сначала улыбка, потом письмо, потом что-нибудь еще… Неужели Синди в курсе? – А Синди знает?

– О моих чувствах? Нет.

– Значит, она не просила вас, меня навестить? – Словно цепляясь за соломинку, ока запустила руки в свои пышные волосы и крепко обхватила ладонями голову. Ей хотелось убежать прочь, пока еще не поздно.

– Нет, не просила. А вы поезжайте, поживите в коттедже, – настаивал он негромко.

Кинув на него взгляд, и тут же быстро отведя свои все еще удивленные, испуганные глаза, она прошептала:

– Вы сказали, что знаете ее много лет.

– Синди? Да.

– Но…

– Что?

– Почему я об этом не знаю? – спросила она, снова раздражаясь.

– Я тоже ничего о вас не знал. – Он снова улыбнулся. – Дело в том, что она жила с нами по соседству, когда была еще маленькой девочкой. В ее семье не все было благополучно, и она часто наведывалась к нам в гости. Появлялась и снова исчезала, как чертик из коробочки.

– Я знаю, что ее удочерили, но…

– И мы не знали, что у нее была подружка по имени Гита Джеймс, пока вы не появились в рекламе авиакомпании.

– Правда? – глупо спросила она. – Это правда, что вы хотите меня?

– Да. Я был дома, что вообще-то редкость. Люсинда приехала навестить меня на выходные. По телевизору показывали рекламу, и поскольку я знал, что она работает в той же авиакомпании, то спросил, не знакома ли она с вами. И она ответила, что вы вместе учились в школе.

– А до этого она ни разу не говорила обо мне?

– Нет.

Но почему, собственно, Синди должна была говорить о ней? И какое это имеет отношение к тому, что он ее хочет?

– В школе мы были лучшими подругами, – растерянно вздохнув, сказала она, – да мы и до сих пор лучшие подруги.

– Да. Но теперь вы Мисс «Верлейн», Девушка с Обложки, «лицо» гигантской косметической фирмы.

– Совершенно верно. И мне бы очень хотелось, чтобы вы ушли, – сказала она обеспокоено. Он улыбнулся. – И, между прочим, вы преследовали меня! Может, вы и не тот мужчина, который охотится за мной, но вы ведь выслеживали меня, верно? Я неоднократно видела вас в течение последних недель.

– Мой офис находится буквально в двух шагах отсюда, – вежливо напомнил Генри Шелдрэйк.

– Тогда очень странно, что раньше я вас не видела!

– Вы так думаете?

– Да!

– Поезжайте, поживите в коттедже, – повторил он тихо.

– Я и поеду! – Хлопнув ладонями о поверхность стола, она вскочила на ноги, отвернулась и тревожными глазами уставилась в окно. Но каждой клеточкой ощущала за спиной его присутствие. Чувствовала каждый его вдох и выдох!

– Не волнуйтесь, – мягко проговорил он.

– Как я могу не волноваться? Я не хочу, чтобы вы меня хотели! Мне совершенно не нужны новые затруднения в жизни!

– Поезжайте в коттедж. Подумайте об этом. Мы можем поговорить, когда вы вернетесь.

– Да, – согласилась она торопливо. Все что угодно. Она согласится со всем на свете, лишь бы выдворить его сейчас из своего дома. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и тут же отвела его, словно испугавшись. – Я ничего не понимаю, – жалобно сказала она.

– В самом деле? – спросил он мягко. Спросил, будто намекая на что-то.

– В самом деле, – ответила она. Но она понимала. Это становилось опасным. Она не была девственницей, но ни один мужчина не заставлял ее чувствовать себя такой… такой желанной. Она не его боялась – она боялась самой себя. Потому что тоже его хотела. И если бы стало возможным измерить наэлектризованность воздуха между ними, то любой счетчик бы просто зашкалило.

Он выглядел, как герой самых невероятных романтических фантазий, когда-либо доступных женщинам. Этот налет скуки, интересно, напускной? – подумала она. Чтобы еще больше заинтриговать? Если да, то у него это здорово получается. Высокий, стройный, удивительно привлекательный; в его шелковистые русые волосы так и хочется запустить пальцы. Если бы он не смотрел на нее, она, пожалуй, смогла бы справиться с собой. Но если он когда-нибудь прикоснется… этими великолепно очерченными холодными губами к ее губам…

– Фантазируете, Гита? – тихо спросил он.

– Что? – С расширенными глазами она судорожно потрясла головой. – Вовсе нет!

Она ведет себя, как круглая идиотка. Куда подевалась утонченная, хладнокровная Мисс «Верлейн»? Призвав на помощь все свое самообладание, она окинула его надменным взглядом – во всяком случае, она отчаянно надеялась, что взгляд получился надменным.

– Я думаю, вам лучше уйти. Мы и в самом деле можем поговорить, когда я вернусь.

Он улыбнулся сухой, чуть издевательской улыбкой.

– Я сейчас сбита с толку, – продолжала она твердо. – Сами понимаете, этот маньяк и прочее…

– Ммм…

– Обычно я совсем не такая.

– Пожалуй, – согласился он.

– Ах, Господи, да заткнитесь вы!

Обычно она была жизнерадостной и легкой в общении, но последние три месяца весьма серьезно сказались на ее отношении к жизни – разумеется, все дело только в этом. Будучи самой собой, она справилась бы с Генри Шелдрэйком, как… настоящая опытная женщина! Но маниакальное преследование сделало ее нервной, нетерпеливой: она вышла из себя в разговоре с Дженни, не виделась с Синди уже несколько недель, – и все из-за этой странной, загадочной для нее мести.

Она не могла припомнить, кому хоть однажды причинила такой вред, что стала мишенью для столь жестокой мести. И сколько еще она сможет продержаться, притворяясь, что все хорошо? Что она в состоянии справиться…

– Так что, видите ли…

– Я вижу очень хорошо.

– Что ж, тогда надеюсь, мы видим одно и то же! Поговорим, когда я вернусь.

– Если я еще захочу.

С плотно сжатыми губами, держась от него на расстоянии, Гита величественно кивнула.

– Тогда, если я не могу больше ничего для вас сделать…

– Нет, – ответила она. – Благодарю вас.

– Декоратор приедет сюда примерно через час.

– Декоратор?

Он сдержанно улыбнулся.

– Чтобы убрать настенную живопись.

– Ах, да.

Он лениво помахал ей рукой и неспешно вышел из дома, тихо и аккуратно прикрыв за собой дверь.

Рухнув на стул, словно кто-то вынул из ее тела все кости, Гита крепко сжала руки, чтобы остановить дрожь. О Господи! Он ведь смеялся над ней. Ну конечно, а почему бы и нет? – думала она в отчаянии. Вероятно, он ожидал, что она утонченная, искушенная женщина, легкая, как бабочка, живая в разговоре, а вместо этого обнаружил неуклюжую гусеницу. Он не вернется. Зачем ему возвращаться? Она ведь не могла даже двух слов связать! Нет, с таким ей никогда не справиться. Такой мужчина ей не по зубам.

Но почему Синди никогда не говорила о нем? А она-то думала, что они рассказывают друг другу абсолютно все! Они с Синди знакомы с одиннадцати лет. Две девчонки, крепко подружившиеся за годы учебы в огромном, строгом, старомодном пансионе.

Вместе закончили школу, вместе начали работать на международных авиалиниях стюардессами. Сейчас Синди работает в зале аэропорта за стойкой – во всяком случае, работала, когда они говорили в последний раз, – а она, Гита, стала Девушкой с Обложки, Мисс «Верлейн». Потому, что она фотогенична. Потому, что ее любит камера. Потому, что ей повезло, и она оказалась в нужном месте в нужное время.

А теперь какой-то маньяк хочет наказать ее за такое везение. Лишить спокойствия и равновесия. Но она поклялась себе, что у него ничего не получится. Ей выпал шанс, который выпадает раз в жизни. Невероятно выгодный шанс, благодаря которому она смогла купить этот дом, позволить себе то, о чем раньше и мечтать не смела, и она не допустит, чтобы ей испортили жизнь.

Гита упорно старалась не слышать тихий слабый голосок внутри себя, нашептывающий, что на самом деле ей вовсе не нравится быть Мисс «Верлейн».

И вдруг появляется Генри, который ее «хочет». Так же, впрочем, как и она его. Нет, я не хочу! Хочешь, упорствовал внутренний голос. Издав слабый стон, она стукнула по столу кулачками. Прекрати, Гита! Сейчас же прекрати!

Она глубоко и подавленно вздохнула, глядя на пачку бумажек, которые он вынул из почтовой корзинки и аккуратной стопкой сложил на столе, и еще раз сокрушенно вздохнула, сознавая свою неопытность и беспомощность. Просмотрев почту, она не нашла там ничего угрожающего. Никаких страшных писем с угрозами. Иногда их не было по нескольку недель, однако порой они приходили ежедневно, а то и по нескольку раз на дню. Но сегодня, кажется, ничего неприятного ее больше не ожидало. И, надеялась она, не будет ожидать в коттедже Синди в Шропшире, где она сможет, наконец, насладиться покоем.

Поднявшись на ноги, Гита нажала кнопку на своем автоответчике, прослушала сообщения и быстро сделала несколько нужных звонков. От Синди ничего не было. Она попробовала набрать ее номер, но подруги не оказалось дома. Что ж, можно позвонить и завтра утром.

Стараясь не смотреть на отвратительную алую надпись на стене, Гита вынула чемодан из машины и отнесла его в уютную спальню. Она очень любила этот маленький дом – результат своих трудов – и уверяла себя, что ее враг, кем бы он ни оказался, не сможет его испортить.

Положив чемодан на кровать, она прошла в ванную комнату, сбросила с себя одежду, приняла душ и тщательно смыла макияж. Вернувшись в спальню и усевшись за туалетный столик, она взглянула на себя в зеркало. Улыбнулась и показала язык своему отражению.

Гита не считала себя красавицей. Глаза довольно красивые, подумала она равнодушно, без тени тщеславия. Приятная улыбка – во всяком случае, так ей говорили многие. И гладкая, безупречная кожа, но тоже ничего сверхъестественного. Одним словом, она совершенно не походила на ту девушку, что смотрела на мир с рекламных щитов и с экранов телевизоров. Без макияжа, без модных одеяний ее никто не узнавал. Иногда ей говорили, что она немножко похожа на Мисс «Верлейн», а она смеялась и отрицала это сходство.

Почему – непонятно, но на экране, на глянцевом рекламном снимке она выглядела совершенно иначе – более соблазнительной, более ослепительной, более сексуальной. Но это вовсе не значило, что ей хотелось выглядеть так в обычной жизни. Гите, не нравилось быть в центре внимания, иногда это казалось ей просто невыносимой ценой за успех.

А теперь появился Генри. Еще одно затруднение в ее жизни, и без того с недавних пор полной помех и неудобств. Впрочем, возможно, теперь, когда он увидел ее вблизи, воображение его успокоится. Эта мысль почему-то вызвала у нее уныние.

С легким румянцем на щеках, она быстро вынула ленту из ящика туалетного столика. У нее еще будет время подумать о Генри. У нее будет полно времени свыкнуться с теми чувствами, которые он в ней вызвал.

Стянув волосы лентой, она нанесла на лицо увлажняющий крем, надела чистое белье, широкие, удобные брюки и свободную майку и занялась разборкой чемодана – делом для нее привычным, ведь ей постоянно приходилось путешествовать.

Декоратор приехал во время, но в дом не зашел, а она не стала его приглашать. Только налила ему чашку чая и поблагодарила за оперативность.

– Полным-полно такого рода случаев, – сообщил он ей. – Не поверите, чем люди иногда пишут на стенках. У вас разбита лампочка сигнализации. Если хотите, могу заменить.

Она отказалась.

– Лампочка светит прямо в окна моей соседки, миссис Гордон, так что я никогда ее не включаю. Все равно от нее мало пользы.

Она расплатилась с ним, поблагодарила за работу, и он уехал.

На следующее утро, уже неся чемодан к машине, Гита увидела возле своего дома Синди и при виде подруги, спешащей навстречу, заулыбалась.

– Привет, – выговорила та, переводя дыхание. Ухватившись за бок, Синди на несколько секунд привалилась к ограде, чтобы отдышаться после быстрой ходьбы. – Проспала, – объяснила она и улыбнулась. Заметив чемодан в руках Гиты, она тут же оживилась: – Значит, все-таки надумала съездить?

– Да.

– Ну и отлично. Ты ведь знаешь, как доехать? А код, чтобы отключить сигнализацию?

– Да. – Гита улыбнулась. – И почему ты бегаешь по улицам пешком? Где твоя машина?

– Отдала в техобслуживание.

Все еще улыбаясь, Гита покачала головой.

– Хочешь, подвезу до аэропорта?

– Правда? Вот здорово! Без машины я бы сильно опоздала на работу и получила нагоняй.

Она помогла Гите уложить чемодан в багажник, уселась на переднее сиденье, незамедлительно открыла свою сумку, достала косметичку и принялась накладывать макияж.

– Вот что значит настоящая подруга! – засмеялась Синди. – Подумать только, мне пришлось бы появиться на публике без косметики на физиономии только потому, что я не могла не попрощаться с тобой!

– Спасибо, – серьезно сказала Гита, ведя машину по переполненным автомобилями улицам утреннего Лондона.

– Как тебе Мадрид? – поинтересовалась Синди. – И телевизионное интервью?

– Мадрид вытянул из меня все силы, а интервью – все нервы, – усмехнулась Гита.

– Зато во имя благой цели. Ну, как я теперь выгляжу?

– Как обычно – прекрасно, хотя просто непостижимо, как тебе удалось намазать ресницы тушью в движущейся машине.

Когда они доехали до аэропорта, Синди уже успела не только наложить безукоризненный макияж, но и надеть на белокурую головку шапочку униформы и так искусно расположить складки шарфа на шее, что никому бы и в голову не пришло, что все это она сделала без помощи зеркала, сидя в машине.

– Увидимся, когда вернешься домой. Отдохни там, как следует.

– Обязательно, и еще раз спасибо. Мне это сейчас очень важно.

– На здоровье. Для чего еще нужны друзья, если не для таких случаев!

Махнув на прощанье рукой, Синди бодро направилась к зданию аэропорта, а Гита поехала в сторону Шропшира.

Следуя точным указаниям и инструкциям Синди, она купила продукты в деревенском магазинчике и поехала извилистой, изрезанной колеями дорогой, всякий раз вылезая из машины при виде очередного коттеджа, открывая ворота и так же тщательно закрывая их за собой. Синди объяснила ей все в подробностях, кроме главного – как, собственно, выглядит ее коттедж.

По пути Гита успела уже стать посмешищем в деревенском магазине: расплакалась при всем честном народе при виде маленькой девчушки, по перемазанному личику которой тихо катились слезы. Гита ничего не могла поделать с собой. При виде плачущих детей тотчас начинала плакать сама. Даже если просто читала о плачущем ребенке. Когда-нибудь она станет совершенно безнадежной матерью с непросыхающими глазами. Впереди замаячило довольно солидное здание. Неужели опять не то и она снова окажется в дураках?

Впрочем, это в порядке вещей. Гита вовсе не была утонченной, вовсе не была сексуальной. Даже не отличалась особым опытом, о чем не подозревали люди ее окружения. Они были уверены, что эффектный стиль ее жизни предполагает столь же эффектную – или хотя бы бурную – личную жизнь. На самом же деле Гита была обыкновенной скромной девушкой. И все еще ощущала растерянность от того образа жизни, который ей приходилось вести. Эта жизнь была ложью. Неужели когда-нибудь она станет именно тем человеком, за какого ее принимают? Эта мысль не давала покоя. Ведь она может не заметить происшедшей в ней перемены!

Глубоко вздохнув, она стала смотреть, как пасутся овцы на лугах. Кажется, Синди упоминала овец и пастбища…

Луга сменились вспаханными полями красной земли, затем она въехала в длинную аллею и на развилке повернула налево, на дорогу, которая должна была привести ее к коттеджу. Остановив машину на залитой цементом площадке перед домом, она вылезла и потянулась всем телом. Перед ней было здание в стиле «тюдор».

За ее спиной поднимался пологий, заросший деревьями холм, впереди расстилалась долина. Вдали на холме она увидела нечто вроде старинного поместья, судя по всему – пустое, заброшенное строение. Вокруг царила благословенная тишина. Ни машин, ни радио – ничего, только где-то вдали блеяли овцы.

С некоторым трепетом, приблизившись к входной двери коттеджа, она сумела немного расслабиться, только когда, нажав цифры кода, не услышала пронзительного визга сигнализации. Осмотрев комнаты, Гита обнаружила, что дом весьма обширен. На первом этаже – большая гостиная с огромным камином, столовая, прекрасно оборудованная кухня, даже с посудомоечной машиной. Плюс туалет. Наверху – три просторные спальни и ванная комната. Вот здесь, подумала Гита со счастливой улыбкой, целых две недели можно быть самой собой. Ни макияжа, ни модной одежды, ни сумасшедшего преследователя. Просто тишина и спокойствие. Спокойствие, которое ей так необходимо.

В течение нескольких дней она объездила ближайшие окрестности на старом велосипеде, который нашла в сарае. Прокатилась в чудесный маленьким городок Ладлоу. Познакомилась с фермером, даже зашла в местный паб. А в субботу днем, следуя найденным в коттедже инструкциям Синди, принялась пополнять поленницу. Одетая в шерстяную клетчатую рубашку, потертые джинсы и удобные кроссовки, она с удовольствием, хотя и неумело, взялась пилить дрова – пока не почувствовала, что за ней кто-то наблюдает.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Она резко обернулась – и упала бы, если бы Генри не подхватил ее. Он кинулся к ней с поразившей ее быстротой, уронил банку с кофе и газету, которые держал в руках.

Осторожно прислонив Гиту к стенке дровяного сарая, он посмотрел на нее сверху вниз. Его дыхание даже не участилось.

– Вы меня напугали, – прошептала она, чувствуя, что еще никогда в жизни не ощущала так остро близость сильного мужского тела и тепло рук, все еще держащих ее за плечи.

– Простите, – пробормотал он, не отрывая глаз от ее порозовевшего лица.

– Но что вы здесь делаете? – судорожно глотнув, прерывисто выдохнула она. – Вы же сами сказали, что мы поговорим, когда я вернусь в Лондон!

– В самом деле?

– Да! Надеюсь, вы не собираетесь поселиться в этом коттедже? – в ужасе спросила Гита.

– Не собираюсь?..

– Нет! – простонала Гита в отчаянии. Как могла она так попасться!

Он легко, насмешливо улыбнулся.

– Нет, – согласился он, – я остановился в усадьбе.

– Где? – прошептала она.

Он указал в сторону старого поместья на холме.

– Только не говорите, что вы еще не успели его увидеть! – поддразнил он ее.

– Ну, да… нет… То есть я знаю, что здесь есть старое поместье, но я не подходила к нему близко. Я не знала, что там кто-то живет.

– Я живу. Со вчерашнего вечера.

– Вы?

– Да. Но имейте в виду: я не даю соседям молоко или сахар взаймы, – предупредил он.

– Генри!

Он улыбнулся, а затем медленно отвел прядку влажных волос с ее лба.

От прикосновения его пальцев Гиту невольно пробила дрожь.

– Почему не было слышно вашей машины?

– Я не стал заводить машину. От деревни просто прошел пешком.

– Прошел пешком? Но это четыре мили!

– Восемь, – поправил он, – четыре мили до деревни и четыре мили до деревни сюда.

Должно быть, он в отличной физической форме, подумала она, продолжая глядеть, словно загипнотизированная, в его серые глаза. Но он не сказал, что тоже собирается сюда приехать!

Все еще встревоженная, с громко бьющимся сердцем, не в состоянии отодвинуться, не в состоянии хоть что-нибудь сделать, она смотрела на него. Старые джинсы, старая рубашка, ни пальто, ни куртки. Но даже в такой простой одежде он выглядел элегантным. Заставляющим осознать, что она вспотевшая, неприбранная, взлохмаченная.

– Чем это вы занимались? – спросил он мягко.

– Занималась?

– Ну да.

– О, пилила дрова. Согласно инструкции Синди, мне надлежит следить, чтобы в поленнице всегда было достаточно дров.

– Ага, – медленно произнес он.

– Вы от меня такого не ожидали?

– Не ожидал, что вы сможете, – поправил он после маленькой паузы.

Понимая, что он наверняка заметил, как неровно, прерывисто она дышит, Гита попыталась изобразить беззаботность, но безуспешно.

– Я умею делать много разных вещей.

– Да, – протянул он негромко, – готов поверить, что так оно и есть. Бросьте пилу.

И пила послушно вывалилась из ее внезапно онемевших пальцев.

– И полено.

Она едва расслышала негромкий удар полена о землю, так, как ее уши наполнил громкий пульсирующий гул крови.

– Я вся потная, – выдавила она глухо.

Он ничего не ответил, просто перевел взгляд на ее губы – и она вдруг ощутила страшную слабость.

– Я виделась с Синди, – пролепетала она непослушными губами.

– Здесь?

– Что? Нет. В то утро, когда уезжала. Я подвезла ее до аэропорта.

– Как мило с вашей стороны, – отсутствующе пробормотал он, не отрывая взгляда от ее рта.

– Ну, да.

Он еле заметно улыбнулся, протянул руку и начал медленно, как гипнотизер, поглаживать ее нижнюю губу кончиком большого пальца.

– Генри…

– Помолчите.

Внезапно он прильнул к ней всем телом, а она, тупо глядя на его шею, чувствуя, что сердце стучит, как отбойный молоток, пробормотала что-то невнятное, скорее чувствуя, чем, слыша, как скрипнула деревянная стена за ее спиной от возросшего давления на нее двух тел.

И затем он поцеловал ее. Опустив голову, нашел ее губы и медленно поцеловал, наслаждаясь их вкусом.

Вцепившись пальцами в его рубашку, Гита вздрогнула и невольно всхлипнула.

Оторвавшись от нее, он заглянул ей в лицо; глаза его вдруг приобрели странное, чуть ли не сонное выражение.

– Удивлены? – мягко спросил он.

Отвернувшись, она судорожно кивнула.

– Думали, это будет неприятно?

– Неприятно? – как в тумане переспросила она. – Нет, не думала. – И, едва осознавая, что говорит, спросила: – А вы?

– Я-то был уверен, что будет замечательно.

Она бросила на него взгляд и тут же быстро отвела глаза.

– Уверены? – прошептала она.

– Да.

– Но вы же так мало меня знаете!

– О, я думаю, что знаю.

Генри вытянул ее рубашку из джинсов, положил теплые ладони на ее талию, и она лихорадочно глотнула воздуха. И забыла выдохнуть обратно.

– Вы вся дрожите.

– Да, – простонала она. – Вы заставляете меня нервничать.

– Я знаю. Поцелуйте меня.

В ее животе что-то болезненно дрогнуло, глаза в панике расширились, и, тщательно избегая смотреть на него, она умоляюще прошептала:

– Генри…

– Ты знала, что так будет. С самой первой секунды ты это знала. Так что прекрати играть в эти игры. Прекрати строить из себя недотрогу. Поцелуй меня.

– Я не хотела… не могла… О Господи…

Все еще цепляясь за мягкую ткань рубашки на его груди, чувствуя, что не в силах разнять пальцы, она задрожала, подняла глаза на его губы – и слабый стон сорвался с ее уст.

– О, Генри, ты хоть понимаешь, что со мной сейчас происходит?

– Да.

Я ведь не такая, подумала она в полной растерянности. Не такая скованная. Не такая робкая. Но ей действительно хотелось его поцеловать. Хотелось раствориться в его объятиях, вообще полностью раствориться в нем. Хотелось ощутить то, чего она никогда еще не ощущала. Хотелось почувствовать эти великолепные губы на своих губах.

Невольно приоткрыв рот от нетерпения, Гита медленно качнулась в его сторону, прижалась к нему всем телом и коснулась его рта своими губами.

Чувствуя себя непривычно и странно, она медленно, поддаваясь какому-то инстинкту, потерлась о него своим телом. Разжав, наконец, пальцы, она подняла руки, скользнула ладонями по его шее, затылку, с наслаждением запустила пальцы в его шелковистые волосы, погладила голову. Ее груди прижались к его груди, и соски, уже тугие и твердые под тканью рубашки, заныли от нетерпения. Прижимаясь к нему все теснее, понимая, что возбуждение охватывает все ее тело, она почувствовала его сильные бедра и осознала, что уже хочет большего.

Он с готовностью отозвался на ласки и прижался бедрами к ее бедрам. Крепко и интимно.

Ослабевшая, загипнотизированная, возбужденная, окутанная его теплом, его силой, не чувствуя холодного ветра, что дул с холма, не слыша ни отдаленного блеяния овец, ни пения птиц, она целовала его и позволяла целовать себя, прижималась все теснее и теснее. Нетерпение и желание властно заявляли о себе. Она наслаждалась теплом и ноющим, необъяснимо томительным ощущением внутри себя. По ее спине побежала дрожь.

Руки Генри скользнули к ее спине, он прижимал ее к себе до тех, пор, пока она не ощутила его растущее возбуждение.

– Сними это, – хрипло сказал он, не отрывая рта от ее губ.

В полуобморочном состоянии она непонимающе взглянула ему в глаза.

– Что снять?

– Рубашку. Сними ее.

– Но я не надела…

– Я знаю.

Охваченная нерешительностью, она только чуть поежилась, и он сам разжал объятия и начал расстегивать пуговицы на ее груди. Он не торопился, хотя и был охвачен возбуждением, и его дыхание участилось. Не обращая внимания на ее слабые протесты и неискренние попытки остановить его, он расстегнул последнюю пуговицу.

Гита вцепилась в свою рубашку, удерживая ее полы на груди. Он мягко попробовал разнять ее руки.

Глядя в его глаза и дерзко, и испуганно, она спросила нетвердым голосом:

– Утонченный, элегантный Генри намерен предаться любви у дровяного сарая?

– Почему бы и нет? У каждого из нас есть свои фантазии. – Его голос звучал скучающе.

– Новые фантазии?

– Да. – Не отрывая взгляда от ее лица, он взялся за полы ее рубашки и широко распахнул их на груди Гиты.

Затем опустил взгляд ниже, а она, с безумно колотящимся сердцем, чувствуя прохладу на обнаженных сосках, судорожно вздохнула. И тут неожиданно с дороги раздался чей-то голос:

– Генри!

Все его тело словно застыло. Откинув назад голову, он закрыл глаза, глубоко втянул в себя воздух и медленно выдохнул.

– Генри!

Аккуратно прикрыв ее обнаженную грудь полами рубашки, он повернулся и пошел прочь.

Вся, дрожа, прислонившись к стенке сарая, Гита заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть и торопливо принялась застегивать пуговицы. Мучаясь от напряжения, раздражения и страсти, раздирающей ее изнутри, она никак не могла взять в толк, как же она позволила себе то, что только что произошло между ними. Легко можно было представить, как развивались бы события, не окликни его кто-то посторонний. И при этой мысли она снова почувствовала волнение. Не было бы ни возражений, ни отказа с ее стороны – Гита знала это твердо. Потому что она тоже его хотела.

Поежившись, не понимая, что творится в ее душе, Гита побрела прочь. Поднялась к деревьям, растущим на холме, и пошла дальше. Увидев поваленное дерево, она опустилась на него так, словно силы разом покинули ее, и спрятала лицо в ладонях. Она ощущала себя усталой, липкой и не совсем здоровой.

Когда Генри оказался рядом, она сразу это поняла. Ни звуком, ни каким-либо другим образом он не дал о себе знать, но она сразу почувствовала его присутствие.

– Кто это был? – спросила Гита, не в силах сдержать любопытство. Он не ответил, и она повернула голову: он стоял, опершись плечами о ствол дерева, в нескольких метрах от нее. – Вы напугали меня, – прошептала она. – Обычно встречаешь человека, он тебе нравится, потом вы знакомитесь поближе, все это происходит постепенно, медленно. Не так, как сейчас. Не так неистово. Я не знаю, как мне вести себя с вами, Генри.

Он криво улыбнулся.

– Я не уверен, что сам знаю, как мне себя вести.

– Не понимаю…

Он подошел к ней и уселся рядом на поваленное дерево.

– Вы стали чем-то вроде наваждения, мисс Джеймс. С того самого момента, когда Люсинда сказала мне, кто вы такая, я словно… словно околдован. Смотрю на ваше лицо на рекламных щитах, на экране телевизора и называю себя круглым дураком. Потом я как-то увидел вас в книжном магазине…

– Но вы же не смотрели…

– Смотрел.

– Но вы сказали…

– Да. А потом я увидел вас в студии и понял, что мне не удастся избавиться от своих чувств к вам.

– Но я совсем не такая, какой кажусь на рекламных плакатах, – напомнила она в растерянности.

– Нет, вы возбуждающая и агрессивная…

– Я совсем не агрессивна, – возразила она. Генри приподнял одну бровь, и она покраснела. – Во всяком случае, обычно! Просто последние несколько месяцев, оказались для меня слишком стрессовыми. – И я совсем не та женщина, какую видят в рекламном телевизионном ролике…

– Передо мною вы, – сказал он негромко, – а вовсе не «та женщина».

– Нет, не я! Я совсем не такая!

– В самом деле? Тогда почему ваши глаза обещают то, что отрицает ваше тело?

– Они ничего не обещают! – воскликнула Гита.

– Нет, обещают. Я смотрю на вас, и я вас хочу. Это очень просто. Это очень сложно. И даже если не смотрю, я все равно вас хочу. Так же, как вы меня. Вы ведь хотите, не так ли? – спросил он мягко.

– Я не знаю… Я не очень хорошо себя чувствую.

– Из-за меня?

– Нет… Наверное, я что-нибудь съела. Я чувствую себя… больной и разбитой. – Наклонив голову, она с трудом сглотнула и уткнулась лбом в колени.

– Обычно я произвожу на женщин совершенно иной эффект, – протянул он, и она слабо усмехнулась.

– Да уж, – согласилась она. – Скорее всего, не такой. Та девушка в студии, потом Дженни…

Он дотронулся до ее лба и нахмурился.

– Вставайте, я отведу вас домой.

Он помог ей подняться на ноги и обнял одной рукой для поддержки.

– Вы можете идти?

Она понятия не имела. И он выглядел не слишком озабоченным. Скорее отстраненным и вежливым.

– Мы идем не туда, куда надо, – запротестовала она несколько минут спустя.

– Все правильно, – сказал он.

Сильно занервничав, она остановилась и посмотрела на него.

– Я вовсе не хочу идти к вам домой.

– Но ведь именно там мы исполним свои желания.

– Я не могу иметь с вами никаких отношений, – слабо воспротивилась она. – Я не имею права, пока не закончится мой контракт с «Верлейн». В договоре есть пункты…

– Но кто об этом узнает?

– Я.

Глядя сверху вниз на ее обеспокоенное лицо, он протянул руку и провел кончиками пальцев по ее носику, по ее губам.

– Насколько я понимаю, в договоре есть пункты о недопустимости разглашения близких отношений, о необходимости быть сдержанной, не давать повода для сплетен, но нет такого пункта, который запрещал бы вам иметь связь с мужчиной. Я немного знаю о контрактах, Гита, и могу быть очень осторожным. Идем.

В его власти над ней было что-то гипнотическое; больше она не протестовала, а позволила ему отвести себя к поместью. Но всю дорогу продолжала размышлять об этой власти, и тревога не покидала ее.

Мельком она глянула на его профиль, в надежде уловить какое-нибудь более мягкое, нежное выражение в его лице, но ничего не обнаружила. Он казался почти суровым. Неприступным. Совсем не так, как должен выглядеть влюбленный мужчина. Отведя от него глаза, она стала смотреть на дорогу, на усадьбу, видневшуюся вдалеке. С расстояния она казалась настоящими руинами. Старыми развалинами. А вблизи старинное поместье выглядело по-своему привлекательным.

Все еще ощущая дурноту, она прошептала, пораженная:

– Как давно оно было построено?

– Строительство начали еще в 1241 году, – произнес он небрежно. – Думаю, его так и не закончили, хотя, насколько мне известно, первоначальный владелец получил право на возведение зубчатой стены вокруг дома в 1291-м.

– Зубчатая стена, ну да, конечно, – слабо кивнула она, и он улыбнулся.

– Но, как видишь, ее так и не возвели, а если и возвели, то она, скорее всего, развалилась. В семнадцатом веке здание было перестроено, с тех самых пор мы его постоянно достраиваем и перестраиваем.

Ну конечно, почему бы им этого не делать? Он же принадлежит к совершенно иному миру, не так ли? Богат ли он? Впрочем, это не имело для нее никакого значения.

– Сколько лет живет здесь твое семейство?

– Начиная с тысяча семьсот какого-то.

Она подозревала, что на самом деле он знает точную дату. Может быть, это некая игра? И отсутствие хвастовства. И нарочитая небрежность.

– Моя семья жила в своем доме около семи лет, – пробормотала она. – У нашего дома тоже не было зубчатой стены. Впрочем, я думаю, что и прав на ее возведение у нас тоже не было.

Он остановился, посмотрел на нее и усмехнулся. Гита кисло улыбнулась в ответ.

– Но у вашего дома наверняка не обваливались сточные желоба, не крошилась кирпичная кладка, да и водопроводная система вряд ли была настолько плоха, чтобы доводить до слез цивилизованного человека, не так ли?

– Да, такого там не было, – согласилась она.

– Тебе все еще нехорошо?

– Чуть-чуть. Скорее всего, это просто приступ паники.

В его серых глазах огоньком сверкнуло удивление. Они прошли еще несколько метров, и по изрытой дороге Генри провел ее во двор поместья.

По пути она увидела полуразвалившиеся конюшни.

– Там стоит трактор, – коротко сказал он.

Потом покосившуюся оранжерею.

– Дожидается ремонта, – пробормотал он.

Девушка споткнулась о разбитый булыжник, метнула на Генри косой взгляд, и он посмотрел на нее с невинным выражением простачка.

Вдруг в доме завыла собака. Завыла горестно и протяжно.

– Собака Баскервилей, – вырвалось у Гиты, и она слегка передернула плечами.

Вой сменился возбужденным лаем, и она вдруг подумала о том, что судьба каждого человека, возможно, действительно предопределена заранее. В тот самый день, когда она родилась, в небесной книге судеб, вероятно, была расписана вся ее будущая жизнь. И то, что в такой-то день такого-то года она встретится с Генри Шелдрэйком. И то, что вскоре после знакомства она позволит отвести себя к нему домой. И соблазнить.

– У тебя вид испуганной девочки.

– Но я и вправду напугана! – воскликнула она. Он только улыбнулся и открыл дверь черного хода дома, оставленную незапертой.

– Красть все равно нечего, – объяснил он с непроницаемым лицом.

Проведя ее через нагромождение резиновых сапог и садовых инструментов, он поднял упавшую с вешалки куртку и открыл еще одну дверь, ведущую в кухню.

– Не бойся, собаки тебя не тронут.

Она остановилась и посмотрела на него.

– Собаки? Во множественном числе?

– Их две. Моя семья уехала на несколько дней.

– Семья… это кто?

– Моя мать и ее муж, то есть мой отчим.

– И ты живешь здесь и кормишь собак?

– Да. – И соблазняю соседку, казалось, говорило выражение его глаз.

Жарко вспыхнув, она проследовала за ним на кухню. И собаки тут же умолкли.

Застыв на месте, она посмотрела на двух сидящих посередине комнаты псов – навострившую уши, черную немецкую овчарку, явно не чистопородную, но с выражением армейского сержанта на посту, бдительного и готового к отпору, и другую собаку, похожую на колли, которая была взволнована и возбуждена.

– Они, кажется, провинились, – пробормотала Гита.

– Скорее всего, что-нибудь натворили с мебелью.

Он щелкнул пальцами. Овчарка тут же легла, а колли кинулась к Генри и, бешено виляя хвостом, завертелась вокруг его ног в ожидании ласки. Гита засмеялась.

Он посмотрел на девушку оценивающим взглядом серых глаз, прикрытых тяжелыми веками, и она снова порозовела.

– Можешь получить чашку чая без молока и сахара, – проговорил он неторопливо. – Или чашку кофе без молока и сахара.

– Твоя банка с кофе до сих пор валяется в кустах, – напомнила она.

– Значит, увы, кофе отменяется.

– И ты не даешь взаймы молоко и сахар потому, что их у тебя нет?

– Именно. Мне нужно покормить псов и вывести их на прогулку. Ты хочешь есть?

Она отрицательно качнула головой.

– А пить?

– Стакана воды будет достаточно.

Он кивнул, вынул бутылку минеральной воды из холодильника и передал ее Гите.

– Чувствуй себя как дома. Если хочешь, можешь принять душ. Первая комната, как поднимешься по лестнице. Гостиная – за этой дверью.

Ощущая неловкость, смущение, растерянность, Гита, нервничая, прошла в гостиную, отличающуюся старомодным великолепием. Все здесь было для удобства, не для стиля. Все было древним. Телевизор в углу комнаты казался совершенно неуместным, словно пришелец из другого мира. Огонь в большом камине почти угас, и она подошла, подкинула в него еще поленьев и пошевелила тлеющие угли кочергой. Множество фотографий в рамках украшали каминную полку, рояль – каждую поверхность, как показалось Гите. Огромная комната – но какая заполненная, какая уютная!

Опустившись без сил на мягкий диван, она смотрела на огонь и пила воду. Почему он хочет, чтобы она приняла душ? Потому, что собирается продолжить то, чем занимался с ней у сарая, прежде чем кто-то его позвал? Иди домой, Гита, сказал ей тихий внутренний голос. Когда он поведет собак на прогулку, уходи домой. Возвращайся к себе в коттедж.

Но она хотела его. Хотела со жгучим нетерпением, какого никогда до этого не испытывала. Хотела ощущать его внутри себя, и при одной мысли об этом все ее тело охватил огонь. Но это не было любовью или даже симпатией. Просто – животным желанием. Влечением. Она не знала этого мужчину, так же как и он не знал ее. Она не была девственницей, но никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Она была не готова. Но все равно хотела его.

С глубоким, тревожным вздохом она завинтила крышку бутылки, поднялась с дивана, удостоверилась, что защитный экран надежно предохраняет ярко запылавший огонь в камине, и решительно вышла из дома.

Что он подумает, когда увидит, что она ушла? Ничего. Скорее всего, ничего. Но, даже оказавшись в коттедже, она ощущала себя взволнованной, неуверенной. Сделав себе чашку чая, она отправилась наверх принять душ. После душа, переодевшись в теплый махровый халат, она вошла в спальню – и увидела Генри.

Пораженная, настороженная, с гулко застучавшим сердцем, она, молча растерянно смотрела на него.

А он – на нее.

– Значит, ты убежала.

– Я…

– Иди сюда, – мягко приказал он.

Не трогаясь с места, она лишь покачала головой.

С неподвижным, бесстрастным лицом он направился к ней.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо л-лучше, благодарю, – нервно проговорила она.

– Почему так официально?

– Генри…

– Шшш. Ты слишком много говоришь.

Протянув к ней руки, он мягко привлек Гиту к себе и посмотрел в ее взволнованное лицо.

– Я хочу тебя, – просто сказал он. Развязав узел ее пояса, он скользнул ладонями внутрь, прижал к себе теплое, еще чуть влажное после душа тело и заметил в ее глазах огонек смятения, сомнений, страха. – Ты меня возбуждаешь, – негромко сказал он. – Сама мысль о тебе возбуждает меня. Я видел, как ты, словно воришка, убегала из поместья. Я мечтал увидеть тебя обнаженной и смотреть в эти поразительно прекрасные глаза, в которых отражается каждая твоя мысль, каждое чувство. Сними с меня одежду, Гита.

Разгоряченная, одурманенная, она слабо запротестовала и попробовала отстраниться.

– Генри…

– Твое тело такое теплое, мягкое, гибкое, и я хочу чувствовать его своей кожей, а не одеждой.

– Генри, но мы совсем не знаем друг друга!

– Не знаем, – согласился он, продолжая смотреть в ее удивительные глаза. – Но не думай, что я неразборчив, я вообще не большой охотник до женщин. Честно говоря, – добавил он с прохладной неторопливостью, – уже довольно долгое время я прекрасно обходился без них. Но иногда на моем пути появляется женщина, которая мне интересна. Женщина, которая меня волнует. Так, как волнуешь ты. И я хочу предаться с тобой любви. Сейчас. И ты тоже этого хочешь. Ведь так?

– Я не знаю, – призналась она слабо, но все ее тело словно таяло в его объятиях, пронизанное непреодолимым желанием. – Ты заставляешь меня испытывать неведомые мне чувства. Твой голос такой мягкий, он меня гипнотизирует, и я веду себя так, как никогда не поступала до этого. Ты заставляешь ощущать себя особенной и желанной. И глупой.

– Правда?

– Да.

– А ты знаешь, каким заставляешь чувствовать меня?

Она помотала головой.

– Потерявшим контроль над собой. Раздень меня, Гита, – сказал он, и в его голосе зазвучали хриплые, более теплые, просящие нотки. – Расстегни одну пуговицу, затем другую, потом пояс, молнию. Я успел наспех принять душ, – добавил он с волнующей улыбкой. – Ты употребляешь таблетки?

Она кивнула.

– И ты хочешь этого так же сильно, как хочу я, да? Скажи, хочешь?

– Да, – прошептала она.

Прерывисто дыша, ощущая себя слабой и словно бескостной, она перевела взгляд на его верхнюю пуговицу, и ее руки поднялись, чтобы подчиниться приказу. Расстегнуть одну пуговицу за другой.

– Приятно видеть, что ты далеко не так спокоен, как кажешься, – пробормотала она, дрожа. – Твое сердце стучит как сумасшедшее.

– Да, – согласился он, касаясь губами ее лба, ее волос. – Ты пахнешь дымом.

– Это от огня в камине.

– Я знаю.

Все мускулы его тела напряглись. И ее тоже.

Расстегнув последнюю пуговицу, она вытянула его рубашку наружу, посмотрела на грудь, судорожно перевела дыхание и прижалась к нему своей обнаженной грудью. Подняв голову, она заглянула в его глаза, взялась за пряжку пояса и почувствовала его легкий вздох, когда ее пальцы нечаянно коснулись его живота.

– Нарочито медленно, Гита? – спросил он глухо. – Или ты просто напугана?

– Не напугана, – возразила Гита, – просто… О Господи, Генри, – выдохнула она, – между нами все происходит слишком быстро! И я тебя даже не знаю.

– Притворись, будто знаешь, – прошептал он. – Притворись, будто мы любовники уже очень долгое время. Ты хочешь, чтобы я предохранялся?

Что же ответить? – подумала Гита как в бреду. Она понятия не имела.

– Хочешь или нет? – мягко настаивал он. – Сколько мужчин у тебя было, Гита?

– Один, – сказала она нетвердо. – Два года тому назад. Сейчас он женат, – добавила она непонятно зачем. – У него маленькая дочка.

Ее груди ныли, в животе поднималась тянущая боль, голова горела как в огне. Подняв глаза и встретившись с ним взглядом, она не знала, что должна еще сказать.

– Теперь молнию, – подбодрил он ее.

Не отрывая от него взгляда, она нащупала язычок молнии на его брюках, быстро потянула его вниз, и сила земного притяжения сама завершила ее действия. Он сбросил ботинки, откинул ногой брюки и вновь притянул ее к себе.

Тихо охнув, с расширенными глазами, она ощутила силу его возбуждения и в последний раз попробовала призвать на помощь свой здравый смысл

– Генри…

Не обращая внимания на мольбу Гиты, он запустил руку в ее пышные волосы, властно приподнял лицо девушки и прижался губами к ее губам. На этот раз не мягко, а жадно, требовательно, и его сердце бешено забилось у ее груди.

Генри целовал ее со страстью, на которую, казалось, был неспособен. Он гладил ее спину, талию, ягодицы горячими ладонями, и, вдохновленная силой его желания, она сама обвила руками его шею, прижалась к нему и ответила на поцелуй с лихорадочной жаждой, о которой никогда даже не подозревала.

Но вот ее руки скользнули по мускулистой спине, и она коснулась ладонями краешка черных плавок, проникла большими пальцами за резинку и медленно потянула плавки вниз так, словно была опытной женщиной, привыкшей, к такого рода действиям, то есть той, кем она не была. «Притворись, будто мы любовники уже долгое время», – сказал он. И она сама этого хотела. Хотела быть опытной. Хотела делать все правильно.

Когда его возбужденная плоть прикоснулась к ее обнаженной коже, Гита судорожно выдохнула, отдернула свои губы от его рта, задержала дыхание в груди, и он положил одну ладонь на ее затылок, другую на ягодицы, прижал ее, неподвижную, к себе и заглянул в глаза. И молчание, ожидание, казалось, продолжались до бесконечности. Стоило ей подавить в себе последнее легкое сопротивление, как он слегка потерся своим телом о нее.

– Мир был создан для этого, – сказал он хрипло, продолжая смотреть ей в глаза и прижимать к себе.

И она не смогла ответить ни слова. Только крепко сжала руками его плечи, цепляясь за него. Онемевшая, потерявшая рассудок…

Его ладонь соскользнула с затылка Гиты и присоединилась к другой; он приподнял ее так, что ноги ее оторвались от пола, и устроил в позиции, которая потрясла Гиту своей откровенной интимностью.

Ничего, не слыша, без малейших мыслей в голове, загипнотизированная его серебристыми глазами, она обвила ногами его талию. Он легко скользнул внутрь ее, и она слабо охнула, скованная его объятиями.

– О, Генри…

– Да, – согласился он. – Поцелуй меня.

Она посмотрела на его рот, на полураскрытые губы, застонала, коснулась его губ своими, ощущая, как тела их реагируют на каждое новое движение, на новую близость, и он мягко опустил ее на постель. И слился с ее телом с такой сладостной агрессией, что она чуть не лишилась сознания.

Яростно, неистово, так, что это казалось почти сражением с целью достигнуть наивысшей точки, преодолеть последний барьер, дрожа в упоенье этой битвы, они достигли пика блаженства вместе, крепко цепляясь друг за друга.

Зажмурив глаза, она, не желая отпускать его, судорожно втягивала воздух в свои опустевшие вдруг легкие.

Он пошевелился, устроился поудобнее рядом с ней, приподнялся на локте и легонько подул на ее сомкнутые веки.

– Гита…

Она отчаянно помотала головой. Отказываясь смотреть на него, она упорно молчала; но вот он погладил ее напряженные, чувствительные груди, дотронулся до твердых их кончиков. Гита открыла глаза и встретила его взгляд.

– Ты же не будешь спрашивать, удовлетворен ли я, не будешь? – спросил он.

И не дождался ответа. Без любви, без привязанности все действо казалось ей унижающим. Он любит ее не больше, чем она его. Это слишком по плотски, слишком примитивно.

– Не спрашивай, что будет дальше, – продолжал он тем же мягким, тягучим голосом. – Потому что я собираюсь тебе показать.

И показал.

Гита не могла, да и не хотела его останавливать. Требования и позывы собственного тела держали ее в плену. Он смог заставить ее кровь петь, смог вызвать в ней ощущения, о существовании которых она даже не подозревала. И она, кажется, отвечала ему тем же. Она понятия не имела, что любви можно предаваться так долго. По своей неопытности Гита полагала, что дело уже сделано, теперь нужно пить чай, вести беседу…

Он касался ее с нежностью, почти с благоговением, изучал каждый сантиметр ее тела, но не любовь светилась в его глазах. Это было желание. И почти невероятное поглощение ею, Гитой.

Поразительно искусный любовник, в последующие два дня он научил ее наслаждаться ощущениями, о которых она до этого знала только из книг. И она стала желать этих ощущений, как наркотиков. Но порой ее вдруг охватывал стыд.

Когда его не было с ней – когда ему нужно было вернуться в поместье, чтобы переодеться, накормить и выгулять собак, прочитать хоть несколько страниц рукописей, которые он привез с собой, – она приходила в себя и испытывала ужас от своего поведения. Но когда его отсутствие затягивалось, она начинала дергаться, чувствовала себя брошенной, опустошенной. И ненавидела себя. Ненавидела эту зависимость. Он командовал, хотя и мягко, а она подчинялась. С готовностью. А подчинится ли он ей, если она попробует командовать? – размышляла Гита, оставаясь в одиночестве.

Что за рабская преданность, думала она вяло, раньше никогда бы не поверила, что способна на такое. Между мужчиной и женщиной должны быть улыбки, нежность и… любовь. Но здесь ничего этого не было. Несмотря на интимную близость, какая-то часть его все равно оставалась для нее наглухо закрытой. Впрочем, это было взаимно.

Когда в очередной раз он вошел на кухню с едва заметной улыбкой на лице и вопросительным выражением в серых глазах, Гита строго взглянула на него.

Он выжидающе приподнял бровь.

– Чего же ты все-таки хочешь от меня, Генри? – спросила она прямо. – В конечном итоге, я имею в виду?

Опершись о шкафчик, Генри сложил на груди руки и посмотрел ей в лицо.

– Я об этом не думал, – ответил он с такой же прямотой. – А чего от меня хочешь ты?

– Не знаю, – призналась она. – Я даже не знаю, нравишься ли ты мне. Я тебя вообще не знаю.

– Поговорим начистоту? – спросил он мягко. Оторвавшись от шкафчика, он подошел к столу и уселся за него. – Кофе?

Автоматически направившись к чайнику, Гита внезапно остановилась.

– Нет. Сделай сам, – неприязненно сказала она. – Ты приказываешь, а я подчиняюсь, но я не хочу, чтобы все было так!

– А чего же ты хочешь? – спросил он все так же мягко, все так же ровно.

– Не знаю!

Он улыбнулся, встал из-за стола, подошел к чайнику и включил его.

– Ты даже не проверил, есть ли в нем вода, – пробормотала она сварливо.

Бросив на нее насмешливый взгляд, он приподнял чайник, потряс его и поставил на место.

С раздраженным возгласом она уселась за стол и уткнулась подбородком в сложенные руки.

– Кофе? – мягко поинтересовался он.

– Да.

– Пожалуйста, – напомнил он.

– Пожалуйста. Не очень крепкий.

Он улыбнулся, потом занялся приготовлением кофе и вскоре поставил перед ней полную чашку. Затем он тоже сел за стол со своей чашкой и посмотрел на нее.

– Есть еще приказания, Гита?

– Пока все, – проворчала она.

Он продолжал наблюдать за ней неподвижными глазами.

– Ожидаешь признаний в вечной, неумирающей любви?

– Нет.

– Но ты не хотела бы чувствовать себя использованной, не так ли?

– Не то чтобы использованной, если быть точной, – вздохнула она. – Я хотела бы чувствовать себя ценимой. А я чувствую себя немного униженной. Словно у меня нет своих собственной воли, нет мозгов.

– Но при этом ты вовсе не желаешь прекратить наши отношения. В этом вся проблема, не так ли?

Взволнованная, несчастная, она обхватила ладонями свою чашку, затем подняла на него глаза.

– Да. Между нами нет смеха, нет шуток, нет счастья. А так не должно быть! Или должно?

– Нет, – согласился он. – Я еще ни разу не видел, чтобы ты смеялась.

Но и сам он либо занимался с ней любовью, либо ввергал ее в замешательство – и ничего кроме этого.

– Я вообще мало смеюсь, – произнес он с мягкой улыбкой. – Расскажи мне о своей работе в авиакомпании. О том, каково быть стюардессой. О привлекательных пилотах.

Гита фыркнула.

– Твой единственный возлюбленный был пилотом?

Она помотала головой.

– Большинство летчиков – женатые люди.

– Но это не мешает им заводить интрижки.

– Да, не мешает, – согласилась она, припомнив, что некоторые из них откровенно изменяли своим женам. – Но мы обычно не очень общались с пилотами – вне работы.

– И ни один из них тебе не нравился, Гита?

– Нет, – коротко ответила она.

– А когда ты стала знаменитой, они начали тебя немного побаиваться.

Удивленная, она посмотрела на него.

– Не говори ерунды. Я всего лишь появилась в рекламной кампании тех же авиалиний.

– И только? Но тебе выпала редкая возможность сделать себе имя.

– Да, однако, все получилось вовсе не так, как я хотела.

– В самом деле? – спросил он с легкой насмешкой в голосе.

– Да! Ты, очевидно, полагаешь, что я поступила расчетливо, а это совсем не так. Все произошло совершенно случайно. Они опросили всех стюардесс, кто хотел бы принять участие в пробах, так как они желали увидеть на экране одну из своих сотрудниц, а не какую-нибудь профессиональную модель.

– Значит, ты приняла участие в этих пробах? – мягко поддразнил он. – Наверное, стояла в очереди самой первой?

– Нет! Я вовсе не хотела стать моделью, я была вполне довольна своей работой. – Слегка нахмурившись, она продолжала: – В твоем представлении я все распланировала, этак нагло, цинично… Но я совсем не такая, Генри. Мне не очень-то нравится быть центром внимания.

– Но если ты не принимала участия в пробах, как же тебе удалось стать самой красивой девушкой авиалинии?

– Потому что я случайно попала в кадр, когда они снимали внешний вид самолета! А я и понятия не имела, что где-то рядом находится оператор с камерой.

– Преднамеренная случайность?

– Нет! Почему ты так упорно отказываешься мне верить? Неужели я действительно кажусь такой расчетливой?

– Нет, не кажешься, – признал он, но уверенности в его голосе не было. – А потом?

Она пожала плечами.

– А потом они просмотрели запись и «открыли» меня, – сказала Гита с искренним смущением. – Но, увидев меня воочию и сравнив с той, что в фильме, решили, что я все же не подхожу, и отстали. Найди они достойную модель, обо мне бы вообще не вспомнили. Но никого подходящего найти не удалось, и тогда они снова сняли меня – но в этот раз я уже знала, что меня снимают, – и сразу попросили стать лицом рекламной кампании. Я отказалась. Тогда поговорить со мной пришел сам главный босс. Я все равно не хотела сниматься, но он заявил мне, что таков мой долг служащей авиалинии. Пришлось согласиться.

– А потом косметический гигант «Верлейн» увидел тот рекламный ролик и возжелал сделать тебя своим Лицом Года.

– Да.

– Так запросто, Гита?

– Ты говоришь так, словно я должна этого стыдиться, но я не стыжусь. Это была удача, чистая, настоящая удача. Просто я оказалась в нужном месте в нужный момент.

– И еще оказалась фотогеничной.

– Да.

– И никакой безумной страсти к пилоту?

– Нет. Никакой безумной страсти. Даже никакого легкого флирта. С Мэттью, моим единственным до тебя любовником, мы познакомились на вечеринке. Год были вместе. А потом разлюбили друг друга, – просто добавила она. Все еще ощущая необходимость защитить себя и оттого невольно злясь, она дерзко спросила: – А как все происходило у тебя?

– Женщины были, но страсти не было никогда. Думаю, я даже не верил в само ее существование – пока не встретил тебя. И это действительно великая страсть, не так ли, Гита? – спросил он мягко.

Покраснев, она опустила глаза и вздохнула. Он прав.

– Великая страсть – да, – сказала она тихо. – Но насчет всего остального я не знаю. Я не знаю, что ты любишь, чего не любишь, не знаю, что ты чувствуешь, как думаешь. Ты держишься на расстоянии, а твоя великосветская манера растягивать слова наводит на мысль, что ты считаешь себя существом высшего порядка, – выдавила она.

– Так оно и есть.

В шоке она уставилась на него.

– Почему?

– Потому что так оно и есть, – повторил он и улыбнулся медленной, открыто поддразнивающей улыбкой.

– Но тогда ты хотя бы не должен в этом признаваться! – сказала она с укором.

Он рассмеялся.

– Какая же ты наивная, Гита.

– Я и без тебя знаю, что я наивная! К тому же, глупая и растерянная!

И хочу влюбиться в тебя, но не знаю как, добавила она про себя. Я хочу, чтобы это стало чем-то особенным и чудесным, не таким, как сейчас.

– Я всегда держался особняком, – задумчиво сказал он. – Я не стадное животное, Гита. Самовлюбленный? Надменный? Возможно. – С мрачным видом, пожав плечами, он откинулся на стуле и сделал глоток кофе. – Не люблю врунов и ловкачей… – И, рассмеявшись, добавил: – Думаю, что я вообще не очень люблю людей. Предпочитаю свою собственную компанию. Люблю свои собственные мысли. Были люди, которые мне нравились, но я никогда ни в кого не влюблялся. Я помогу другу, но никому не позволю себя обмануть. И я очень люблю заниматься с тобой любовью. Вот и все, что я о себе знаю.

– Но ты не станешь сильно расстраиваться, если наши отношения закончатся, верно? – тускло спросила она. – Не станешь просить меня вернуться, если я захочу уйти?

Пристально глядя, как эмоции сменяют друг друга на ее очаровательном лице, он ответил негромко и честно:

– Нет, просить я не стану. А ты, Гита, стала бы просить?

– Нет. Думаю, я не из тех, кто просит.

Но мне будет тебя не хватать, подумала она. И мне будет больно. И я буду мучиться от мыслей о том, во что могли бы перерасти наши отношения.

– Чтобы просьбы возымели действие, – сказала она грустно, – думаю, нужно сильно любить.

– А ты в меня не влюблена, не так ли? – мягко спросил он.

– Нет. Я считаю тебя привлекательным, при виде тебя мое сердце бьется сильнее, я теряю голову и начинаю сходить с ума от желания. Когда ты касаешься меня, я словно таю внутри. Но ведь это не любовь, да, Генри?

Он посмотрел на свою чашку с кофе и поставил ее на стол.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, – беспомощно сказала она. – Я хочу знать, как мне в тебя влюбиться. Как сделать, чтобы и ты полюбил меня.

– И тогда все будет в порядке?

С легкой улыбкой она покачала головой.

– Не знаю. Возможно, я слишком много думаю. Слишком многого хочу.

– Но это лучше, чем, хотеть слишком малого.

– Да.

Посмотрев на него через стол, заглянув в его глаза, которые отказывались говорить с ней, она ощутила, как желание и тяга к нему снова зашевелились у нее в груди. Жажда, которую, казалось, она никогда не сможет утолить.

– Люби меня сейчас, Генри.

Его глаза потемнели, сверкнули, он усмехнулся.

– Потому, что секс – это все, что от меня можно поиметь?

– Нет, потому что… потому что это все, что у нас есть. Впрочем, неважно…

Порывисто поднявшись на ноги, она повернулась, чтобы уйти. Он встал, поймал ее за плечи, развернул и привлек к себе. Крепко и жадно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Здесь? Сейчас? Прямо на полу? – грубо спросил Генри.

Внезапно испугавшись, потому что перед ней был словно совсем незнакомый ей человек – опасный, сексуально одержимый, – она замотала головой, подняв на него умоляющие глаза.

Но он не обратил никакого внимания на ее взгляд, опрокинул ее на пол, прямо на холодный кафельный пол, и лег сверху. Потом расстегнул на ней рубашку, властно развел ее руки в стороны, когда она попробовала его остановить, и обнажил ее грудь.

– Генри, не надо!

– Надо.

Наклонив голову, он дотронулся до губ Гиты своими, ожидая ответной реакции, и получил ее. Возбужденная, жаждущая, охваченная стыдом и желанием, она вернула ему поцелуй, прижала к себе, позволила ему делать все, что ему хотелось с ней делать. Позволила уничтожить остатки своего внутреннего спокойствия. Он использовал язык, руки, даже шелковистость своих волос, чтобы возбудить ее. И когда она почти всхлипывала от жгучей страсти, умоляя его о пощаде, он наказал ее за высокомерие.

После, лежа на ней, поддерживая свое тело на локтях, он раскинул ее темные гладкие волосы по прохладным плиткам пола и взглянул в ее разгоряченное лицо.

– Ждешь, чтобы я извинился? – тихо спросил он. Она слабо помотала головой.

– Нет, – кивнул он, – потому что ты хотела именно этого. Мы оба хотели именно этого. Я тебя возбуждаю. Ты меня возбуждаешь. Вот, что так любит в тебе камера. Твою чувственность, твою сексуальность. Ту тебя, что спрятана внутри. Ту тебя, которую ты не хочешь выпустить наружу, потому что это тебя пугает. Не меня ты боишься, Гита, а свою натуру – боишься выпустить ее наружу, чтобы она тебя не поглотила.

– Нет.

– Да. Внутри тебя спрятана великолепная, страстная женщина, и она жаждет вырваться наружу, она мечтает стать свободной. Ты ведь не можешь полностью, самозабвенно отдаться наслаждению, не так ли? Знаешь почему? В глубине души ты чувствуешь себя виноватой, потому и настаиваешь, что между нами должно быть что-то большее. Наслаждайся этим, Гита, получай удовольствие. Не так много людей, способны чувствовать то, что чувствуешь ты. Вырази это. Скажи всему миру.

– Ты же не станешь этого делать.

– Нет, но я никогда не стану, и подавлять себя и выдумывать для этого оправдание.

– Ты мужчина. Мужчины и должны быть такими. Но не женщины.

– Глупости. Я вовсе не призываю тебя быть неразборчивой и ложиться в постель с каждым желающим тебя мужчиной. Но надо уметь наслаждаться тем, что имеешь. Перестать ощущать себя виноватой, за это наслаждение, за то, что жаждешь удовольствия – древнего, как само время.

– С тобой.

– Да. Со мной.

– Ты такой… такой бесстрастный! – воскликнула она. – Неужели ты ничего ко мне не чувствуешь?

– Чувствую. Желание.

Внезапно он расслабился, злость, словно испарилась из него. И он улыбнулся. Легкой, открытой, обаятельной улыбкой. Улыбкой, которой она раньше не видела.

Я могла бы тебя любить, сказала она ему молча. Я могла бы. Если бы ты разделил со мной все – мысли, чувства. Нет, он этого не сделает. И она, в самом деле, боится любить его. Потому что он не из тех мужчин, что способны, на ответную любовь. Элегантный, сильный, сложный. Далекий. Такой мужчина всегда принадлежит кому-то еще.

– Твои родители умерли, когда ты была еще ребенком, верно?

Настороженная, не понимая, к чему он клонит, она кивнула.

– Как и у Люсинды. И тебя вырастила тетка?

– Да.

– Она была религиозной?

– Нет, не особенно.

– Старой девой?

– Да…

– И очень правильной. Так ведь, Гита?

Отвернувшись, она посмотрела в стену.

– Да.

– Поэтому ты и чувствуешь себя виноватой, ведь все это: секс, наслаждение – не освящено узами брака. А с тем своим любовником ты тоже чувствовала себя виноватой?

– Нет, – натянуто сказала она.

– Потому что ты считала, что любишь его? – спросил он еще более мягко.

Она снова испытующе посмотрела ему в лицо и неохотно кивнула.

– Но в меня ты не влюблена, и поэтому все предрассудки маленькой Гиты тут же всплыли на поверхность.

– У «маленькой Гиты» вовсе нет никаких предрассудков. У «маленькой Гиты» есть… – Но что? Что же есть у маленькой Гиты?

– …предрассудки, – негромко закончил он за нее. – Знаешь, на самом деле это позволительно – получать удовольствие от секса. Не считай, что ты ведешь себя, как дешевка, Гита. Или, как доступная женщина.

– А ты так не думаешь?

– Нет. Подавлять свои чувства – вот что дурно.

– Но я не подавляю!

– Ты просто несчастна. Забудь о своих тревогах, Гита. Наслаждайся.

– Так, как это делаешь ты? Без чувств? Без привязанности?

– Не будь дурочкой.

Дурочкой? Означало ли это, что он что-то чувствует к ней? Вглядываясь в его глаза, охваченная надеждой, она спросила:

– Значит, все-таки есть? Есть ко мне какие-то чувства?

– Конечно. Мне почему-то не приходило в голову, что ты можешь быть настолько беззащитной и неуверенной. Перед камерой ты выглядишь утонченной, соблазнительной, и взгляд твоих глаз намекает на волнующие возможности. Ты кажешься искушенной, будто знаешь все правила этих игр.

– Значит, вот что это такое? Всего лишь игры? – печально спросила она.

Он снова улыбнулся.

– Нет, Гита. Страсть – это чудесно, великолепно. А с тех пор, как ты оказалась здесь, ты стала выглядеть мальчишкой-сорванцом, с которым и весело, и интересно.

Она вздохнула.

– Это раньше со мной было весело. Но последние, несколько месяцев…

– …выдались очень трудными. Тревожными. Но ты молода, здорова, и пока что на тебя никто ни разу не нападал физически. Только морально, так что перестань воспринимать все как трагедию. Он может причинить тебе вред, только если ты сама ему это позволишь.

Выходит, и Генри может причинить ей вред, только если она сама ему это позволит?

– Другими словами – «не хнычь»? – слабо улыбнувшись, кисло пробормотала она.

– Именно.

– Да, тебе легко говорить, ведь с тобой такое не проделывают!

– Это верно, – согласился он. – Но у тебя есть возможность наслаждаться. Используй ситуацию наилучшим образом. Опыт обогащает душу, – усмехнулся он. – Когда-нибудь, без сомнения, ты выйдешь замуж, у тебя будут дети, и тогда ты сможешь взглянуть назад, в свое прошлое, и – улыбнуться.

Так вот что он делает? Смотрит назад и улыбается?

Он ждал, наблюдал, пока она думала над его словами; наконец она вздохнула и, подняв руку, мягко коснулась его аристократического лица.

– А ты сам никогда не женишься и не обзаведешься детьми?

Насмешливо улыбаясь одними глазами, он помотал головой.

– Нет, – согласилась она. – Ты явно сделан не из того материала, из которого получаются мужья или отцы, но вообще-то, – пробормотала она, – ты не похож и на такого, кто занимается любовью на полу.

– Да? А как, интересно, выглядят мужчины, которые хотят этим заниматься? И знаешь, ты ведь в первый раз дотронулась до меня добровольно.

– В первый раз? – повторила она почти рассеянно, лаская его лицо и запуская пальцы в его волосы, наслаждаясь их мягкостью и шелковистостью.

– Да?

– Ты это ненавидишь?

– Что именно?

– Ощущение, когда ты теряешь над собой контроль. Я тебе не нравлюсь, ты не хочешь, чтобы это происходило, но… – Она замолчала и вздохнула.

– Значит, ты это чувствуешь?

– Иногда. Нет, не иногда, – призналась она честно, – постоянно. Я хочу тебя, хочу продолжать касаться тебя, но при этом чувствую себя использованной.

– А ты думаешь, что я чувствую себя иначе?

Расширенными от удивления глазами она посмотрела на него.

– Ты? – вырвалось у нее.

– Конечно. Это касается обоих. И, да, иногда я ненавижу это ощущение. Я ухожу и думаю: все, хватит, с этим пора кончать. Это всего лишь женщина, а женщины – помеха, которая мне ни к чему. Но мое тело, похоже, считает иначе.

– Рабы своих страстей.

В ее глазах внезапно блеснула улыбка – впервые она по-настоящему ему улыбнулась, – и она одобрительно сказала:

– А у тебя действительно потрясающее тело. Его губы дрогнули в лукавой усмешке.

– В самом деле?

– Да. Более сильное, чем кажется сначала. Когда ты в первый раз обнимал меня… Да, а что он хотел? Ну, тот, кто окликнул тебя у дровяного сарая?

– Макс? Это один из соседей. Хотел расспросить меня о машине. Он подумывает купить такую же.

– О…

– Еще вопросы будут? Только учти: пол с каждой секундой становится все неудобнее.

– Это называется разговор. Мы еще ни разу не говорили так, тебе не кажется? – спросила она печально.

– Не говорили?

– Нет.

– Тогда, если мы должны продолжать разговор, не перенести ли его в постель? Меня совсем не вдохновляют этот холодный кафельный пол и эта сбившаяся одежда, я сейчас похож на неумелого школьника во время первого сексуального опыта.

Ее глаза насмешливо блеснули, и она улыбнулась.

– Не могу представить тебя неумелым школьником. Ты слишком элегантен для этого и самоуверен.

– Ну, в данный момент я не отличаюсь элегантностью и уверенностью в себе.

– А я не хочу двигаться, потому что мне нравится твоя тяжесть.

– Я бы предпочел постель, – твердо сказал он. Поднявшись на ноги, он поправил свою одежду, помог ей подняться и повел наверх, в спальню.

– Ты хоть раз останавливался в этом коттедже? – спросила она с нарочито небрежным любопытством.

– Нет.

– Никогда?

– Нет.

– Ты и Синди не были…

– Нет. – Мягко толкнув ее на постель, он улегся рядом, подпер голову рукой и посмотрел ей в лицо.

– Я просто так спросила. – Перекатившись на живот и приподнявшись на локтях, она взглянула на него. – Знаешь, мне кажется, я собираюсь притвориться, что влюблена в тебя, – сказала она беспечно.

– В самом деле? Почему?

– Потому что тогда у меня будет право касаться тебя, целовать и не думать при этом, что я делаю нечто такое, что тебе, возможно, неприятно.

– Вот, значит, как ты чувствуешь себя со мной?

– Да. Немного запуганной. Видишь ли, ты совсем не похож на такого мужчину, с которым мне бы хотелось сойтись.

– Не похож?

– Нет. Ты элегантный, собранный, а я иногда могу быть ужасной неряхой.

Он продолжал смотреть на нее тем же насмешливым взглядом.

– На рекламе и по телевизору я выгляжу так, словно прекрасно могу управлять своей жизнью, но на самом деле это совсем не так.

– Не так, – согласился он. – Не такая уж ты и утонченная, да, Гита?

– Нет, совсем не утонченная. Ну, так ты станешь возражать?

– Против чего?

– Если я буду к тебе прикасаться?

Глаза его потемнели. Лежа все так же неподвижно, он сказал с легкой хрипотцой в голосе:

– Нет, Гита, я не стану возражать, если ты будешь ко мне прикасаться. Прости, если я создал у тебя впечатление, будто все должно происходить только по моей воле. Я не всегда думаю о чувствах других людей. По крайней мере, так обо мне говорят, – сухо добавил он.

– Все в порядке. Насколько я понимаю, о моих чувствах ты не знал.

– Нет, не знал. Так что, пожалуйста, касайся меня, потому что у меня уже кружится голова.

Ее тело тоже охватил жар, оно стало тяжелым, налилось истомой, и, не отрывая от него заблестевших глаз, она прошептала:

– Правда?

– Да, – сказал он глухо. – С моими гормонами творится что-то невообразимое.

Наклонившись ближе, так, что ее грудь коснулась живота Генри, Гита лизнула его сосок, чуть поежилась при виде легкой дрожи, что пробежала по его телу, и тихо шепнула:

– Ты говоришь такие чудесные вещи.

– Еще немного, и я перестану говорить чудесные вещи, – тон его был напряжен, – если ты не возьмешься за дело…

Подняв на него глаза, она улыбнулась.

– Не нравится, когда тебя дразнят?

– Думаю, что слово «мучают» подходит здесь больше. Да, мне не нравится. Так что или продолжай, или я сам возьмусь за дело.

С хитрой улыбкой она скользнула рукой под покрывало, сквозь мягкую ткань провела ладонью по его плоскому животу, затем ниже и почувствовала, как напряглось его тело.

– Власть, – пробормотала Гита радостно. – Нет! Не надо! – предупредила она, когда он схватил ее. – Ты должен лежать неподвижно.

– Но это невозможно…

Опрокинув на спину, он оседлал ее и развел ее руки в стороны.

– За кем теперь власть?

– Это нечестно. Ты физически гораздо сильнее меня.

Он потряс головой.

– Нет, Милгита, это не так.

Наклонившись вперед, он дотронулся до ее губ своими губами и начал целовать, пока она не попыталась высвободиться в надежде взять над ним верх. Но он крепко держал руки Гиты и сильнее сжал колени, чтобы усмирить ее выгнутое дугой тело, и продолжал целовать и целовать, пока слабость не овладела всем ее телом, а голова не закружилась.

– Тебе больно? – В его голосе звучала тревога.

– Я должна помнить, что дразнить тебя нельзя.

– Нет, – простонал он, – это помнить, совсем не стоит.

Перекатившись на бок, он притянул Гиту к себе, нежно потер ее запястья и поднес их к губам.

– Это помнить совсем не стоит, – серьезно глядя на нее, повторил он. – Раньше никогда не случалось, чтобы я терял контроль над собой. Ты права, Гита, ты обладаешь огромной властью надо мной.

Расстроенная из-за того, что, возможно, обидела его легкомысленными словами, она прошептала:

– Не хочу я обладать никакой властью! Я просто хочу быть счастливой. Не заставляй меня иметь над тобой власть, Генри. Пожалуйста, не заставляй.

Удивленный, он посмотрел на нее, а затем мягко привлек ее к себе и обнял так, как никогда до этого не обнимал. Его руки ласково и успокаивающе гладили ее спину.

– Ты говоришь, что не понимаешь меня, а сейчас я не понимаю тебя. Я думал… – Глубоко вздохнув, он продолжал: – Ты совсем не такая, какой я тебя представлял. Я увидел тебя, я тебя захотел и, как дурак, подумал, что ты такая же, как я сам.

– Как ты сам? В каком отношении?

– Такая же бесчувственная.

– Но ты не такой! – запротестовала она.

– Да, Гита, такой.

Встревоженная, она подняла голову и посмотрела ему в лицо, которое больше не выглядело ни самоуверенным, ни надменным, а скорее подавленным и мрачным.

– Я представлял себе ни к чему не обязывающие отношения: я приезжаю к тебе, когда у меня есть время и желание. Ты ждешь меня, и у тебя тоже не более чем физическая потребность. Взаимная необходимость, так сказать. Но потом, когда я поговорил с тобой в студии и увидел твою растерянность и уязвимость, я понял, что в моей власти причинить тебе боль. Обычно, Гита, я не вступаю в игру с невинными. Только с теми, кто знаком с правилами игры. С искушенными и опытными. Я думал, что ты именно такая. Но я ошибался. При этом я тогда уже понял, что не хочу уходить в сторону. Хотя и следовало бы. Но я не хотел и не мог.

– Синди наверняка рассказала тебе, какая я на самом деле?

– Да, – медленно согласился он, – но, очевидно, я неправильно понял ее слова.

– Неправильно понял? Как так?

– О, я не знаю…

– Нет, знаешь! Когда чуть раньше мы говорили внизу, на кухне, ты был уверен, что я корыстна и нахальна; но ведь не Синди же тебе это сказала? – спросила она с болью и удивлением.

– Не-ет, – медленно проговорил он, – но… – И, слегка нахмурившись, добавил: – Но думаю, что из-за своего мнения о женщинах вообще я неверно расценил то, что она говорила о тебе. Я ожидал, что ты другая, поэтому и решил, что так оно и есть на самом деле.

– Но все равно приехал ко мне, – прошептала она.

– Да. Заглянул в твои бездонные зеленые глаза – и погиб.

– Зеленовато-карие, – поправила она машинально.

– Зеленые, – настаивал он. – Глаза колдуньи. Но я не хотел узнавать тебя как человека. И вовсе не хотел причинять тебе боль. У меня нет никаких глубоких чувств, Гита, – скорее расположение, удовольствие. И безумное желание, – добавил он так тихо, что она едва расслышала.

Глядя ему в глаза, Гита почувствовала, что теплая беспомощность снова обволакивает ее тело, беспомощность, влекущая за собой жажду его прикосновений и потребность касаться его. Она перевела взгляд на его губы и наклонилась ниже, так, что смогла коснуться их и пробовать на вкус. Из ее горла вырвался слабый стон, когда она почувствовала, как отозвалось все его тело. Она хотела отдаваться любви медленно и нежно, она хотела, чтобы все было чудесно, потому что его слова прозвучали так, словно он собрался уйти навсегда. А она отчаянно боялась этого.

Переместившись в более удобную позу, она скользнула руками к шее Генри, еще раз коснулась губами его губ, дотронулась до них кончиком языка и слилась с его телом так, как хотела, чтобы это делал он, – с нежностью и наслаждением. Ей казалось, что это будет длиться бесконечно. Должно длиться бесконечно. И он был таким нежным! Поразительно нежным! Почти что любящим.

Свернувшись рядом с ним в клубочек, губами почти касаясь его груди, она прошептала с печальным вздохом:

– Это было чудесно.

– Да, Гита. Спасибо тебе.

– Не стоит благодарности.

Он засмеялся. И его смех казался настоящим. Чуть ли не счастливым. Возможно, он был прав. Надо забыть о тревогах и просто наслаждаться. Но она знала, что никогда не забудет того, что он сказал ей. Его слова подтверждали различие их натур.

Погладив ладонью ее волосы, он тихо сказал:

– Будь терпелива со мной, Гита. Для меня это совершенно новая исходная точка.

– Значит, это не конец? – Она с удивлением посмотрела на него.

– Конец?

– Я думала, что ты говоришь мне «прощай», – с болью сказала она.

Он внимательно посмотрел ей в глаза, затем положил, ее голову себе на грудь.

– Нет.

– Твой предыдущий опыт с женщинами был таким ужасным? – помолчав, спросила она.

– Ужасным? Нет.

– Но они не были такими, как я?

– Нет. Мои прежние женщины не были такими, как ты. Они ничего от меня не ждали – в эмоциональном отношении.

– Просто награду за оказанные услуги?

– Да Подарки, драгоценности, обеды и ужины и дорогих ресторанах. Но ты ведь не такая, не правда ли, Гита?

– Нет. Мне слишком трудно справляться со своими чувствами. В этом отношении у меня нет выбора. Я даже не знаю, хотела бы я вообще иметь выбор. Это все тоже ново для меня, Генри.

– Я знаю. – С ленивой улыбкой и мягким поцелуем, он пробормотал: – Но мне придется уехать.

– Уехать?

– Да. Я должен вернуться обратно в Лондон. Есть работа, которую мне нужно сделать. Люди, с которыми нужно увидеться. Места, в которых нужно побывать.

– Когда ты вернешься?

– Поздно вечером. Или завтра рано утром. Из-за собак. Сонная и теплая, не желая двигаться, Гита чувствовала себя сейчас гораздо более счастливой и успокоенной, так как знала, что он вернется. Она легко провела пальцем по его груди.

– Смотри, веди машину осторожно.

– Ммм. Не засыпай.

– Не буду.

Но веки ее отяжелели, тело охватили дремота и ощущение уюта, она поудобнее устроилась рядом с ним, смежила веки и провалилась в чудесный сон, полный надежды на счастливый конец…

Когда она проснулась, было уже темно, и Генри рядом не было. Потягиваясь и зевая, она полежала немного в постели, улыбаясь, окутанная воспоминаниями. Возможно, все еще будет хорошо. Впервые с того момента, как она встретила его, у нее возникло ощущение, что все будет хорошо.

Она встала и спустилась вниз, чтобы поужинать на кухне. Вернувшись обратно в постель уже после полуночи, она заснула глубоким сном без сновидений и спала до восьми утра следующего дня.

Позавтракав, Гита вышла на свою обычную прогулку, чтобы собрать сухие ветки для камина, потом повернула обратно, к коттеджу, и вдруг все изменилось. Кошмар вернулся и застал ее врасплох.

Сбросив на пороге заляпанные грязью кроссовки, она вошла через дверь черного хода в коттедж и уставилась непонимающим взглядом на толстый конверт, лежащий на кухонном столе. Может быть, это рукописи? Может быть, это Генри забыл его?

Взяв конверт, она открыла его и вытряхнула на стол содержимое. Пачка фотографий. Все еще удивленная, заинтригованная, она подобрала их и начала просматривать, и любопытство сменилось отвращением и страхом: на всех фотографиях была она, Гита, снятая здесь, в коттедже. За последние несколько дней она почти забыла о преследующем ее маньяке, о том, что за ней охотятся…

Вот она выходит из поместья… Вот раздевается в спальне… На месте ее глаз и сердца были вырезаны дырки… С криком, полным ужаса и злости, она швырнула пачку фотографий об стенку, и они разлетелись по полу. И в тот же момент на кухню вошел Генри.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Ты кому-то сказал, что я здесь? – сухо бросила ему Гита вместо приветствия.

– Нет.

– Тогда, наверное, Синди сказала. Хотя зачем это ей? – нахмурилась она. – Ведь смысл моего бегства сюда и заключался в том, что никто не будет знать где я нахожусь.

– Но может быть, она и не говорила. Может быть, этот человек сам проследил, куда ты направляешься, – негромко и рассудительно сказал Генри. – Ты смотрела в зеркальце заднего вида, когда ехала сюда?

– Нет, не смотрела.

Он молча подобрал рассыпанные фотографии, явно для того, чтобы взглянуть на них, затем подошел к столу и аккуратно положил их обратно в конверт.

– Отпечатаны непрофессионально, – сказал он. – Имея оборудование, вполне можно сделать это самому, не прибегая к услугам фотостудии. И негативов нет, – добавил он тихо.

Она не ответила.

– Как они здесь оказались?

– Фотографии лежали на столе, когда я вошла, – сказала она ровным голосом. – Это означает, что он заходил в дом, пока меня не было. То есть он… – Не договорив, она ударила рукой по подоконнику. – Он мог…

– Но не сделал этого.

– Нет. Но он где-то рядом, так ведь? Сидел в кустах, поджидая, наблюдая за мной. Но почему? – Развернувшись, она в отчаянии глянула на него. – Почему? За что? – прошептала она.

– Я не знаю.

– И он проколол мне глаза на снимках… – Ее голос сорвался, она отвернулась.

Генри подошел к ней и привлек к себе.

– Как же он попал внутрь?

– Внутрь?.. – приглушенным эхом отозвалась Гита, уткнувшись лицом в его свитер. Подняв голову, она растерянно оглянулась по сторонам, словно пытаясь обнаружить какую-нибудь подсказку.

– Долго тебя не было дома?

– Я прогулялась по лесу, искала ветки для камина.

– Ты запирала дверь?

– Нет, – призналась Гита.

Он глянул на конверт.

– Ты хочешь, чтобы я их уничтожил?

– Нет. Полицейские велели мне сохранить, что годится для улик, – горько сказала она, – на тот случай, если они поймают этого мерзавца.

– Все началось, когда ты заключила контракт с «Верлейн»?

– Не допрашивай меня, ладно, Генри? – Оттолкнув его в сторону, она снова отошла к окну и повернулась спиной.

– Но ведь так? – настаивал он с той же упрямой интонацией.

– Да! – резко бросила она.

– А ты не думала, что это может быть женщина? Кто-то из тех, кто хотел, но не получил эту работу? Из тех, кто очень к этому стремился?

– Конечно, думала! Ни о чем другом я не думала так много за последние три месяца! Но сотрудники «Верлейн» проверили всех остальных претенденток и не нашли ничего подозрительного.

Генри задумчиво глянул на нее.

– Собирай свои вещи, – приказал он негромко. – Я выйду и на всякий случай осмотрю все вокруг.

– Не приказывай мне, Генри!

Он резко остановился и посмотрел на нее. Молча и выжидательно.

– Прости, – пробормотала она. – Но я очень зла. И я не собираюсь спасаться от него бегством.

– Но ты не можешь оставаться здесь одна.

– Разумеется, могу! Я…

– Что? Найдешь его? Вступишь с ним в борьбу?

– Да прекрати же меня пугать!

Бесшумно приблизившись к ней, он мягко дотронулся до ее лица своими длинными, красивой формы пальцами.

– Ты не должна здесь оставаться, – ласково повторил он. – Ведь я не смогу все время быть с тобой.

– Но я и не хочу, чтобы ты все время был со мной!

– Гита…

Резко отвернувшись от него, она пробормотала с вызовом:

– Он не станет нападать на меня в открытую.

– Не станет? Ты уверена?

Ее глаза испуганно расширились, и она почувствовала, что сейчас заплачет.

– Это мог быть и ты, – сказала она неуверенно и робко.

– Мог, – тихо согласился он. – Но это не я.

– Я имею в виду, что ты ворвался в мою жизнь совершенно неожиданно. Вдруг приехал сюда… Я просто не знаю, что мне делать, Генри!

– Зато я знаю. Ступай, собери свои вещи. – Он ждал, глядя на нее, и она, наконец, сдалась и кивнула.

– Но это так несправедливо!

– Несправедливо, – согласился он и вышел из дома.

– Только не уходи далеко! – крикнула она ему вслед.

– Хорошо! – донеслось уже со двора.

Стоя там, где он оставил ее, она взглянула на конверт. Схватила его и снова перебрала фотографии, пытаясь определить, когда была снята каждая из них. И тут наткнулась на один из снимков: она почти в полный рост, обнаженная. Очевидно, снимок был сделан через окно, когда она выходила из ванной комнаты, и, вероятно, утром: на теле ее виднелись приглушенные солнечные блики. Лицо Гиты исказила гримаса, и она быстро разорвала фотографию на мелкие клочки. Это уж точно никогда не будет представлено в качестве улики! Никто и никогда не будет хихикать над этим снимком!

Внезапно ощутив тошноту, потрясенная до глубины души, несмотря на браваду, она снова аккуратно собрала фотографии и вложила их в конверт. Почему Генри никого не заметил, он же выгуливал собак! Ведь должен он был увидеть хоть что-то! А собаки? Собаки ведь чуют незнакомых, всех, кто кажется им подозрительным.

Что-то вынудило ее снова вытащить фотографии, словно они могли вдруг волшебным образом превратиться в нечто невинное – в чужие фотографии, снятые во время летнего отпуска. Снимки были сделаны с небольшой высоты – с задней стороны дома, с холма, если идти вверх по дороге к поместью Генри. Может быть, с дерева? И потому ни она, ни он не заметили никого постороннего поблизости.

Шлепнув фотографии на стол, до боли сжав кулаки, она смотрела перед собой ничего не видящими глазами. Ее обесчестили, над ней надругались – это ощущение разрасталось в ней. Где же негативы снимков? Неужели их собираются использовать еще для чего-то? Неужели этот человек все еще наблюдает за ней? Наблюдает за ее реакцией, за ее потрясением?

– Ну что ж, смотри, ради Бога! Наслаждайся! – закричала она, но ее голос сорвался в сдавленное рыдание. Сжав зубы, чтобы не расплакаться, она расправила плечи и отправилась наверх собирать чемодан. Оказавшись в спальне, она сначала плотно задернула все занавески. И начала собираться очень быстро, просто на всякий случай…

Нарушение ее права на частную жизнь, наглое подсматривание в замочную скважину – вот что так злило Гиту и выводило ее из равновесия… Слава Богу, у него хотя бы нет фотографий, на которых она вместе с Генри… Или есть? А вдруг он пошлет их в качестве следующего «подарка»? Или таких фотографий быть не может, поскольку фотограф – сам Генри? Дурацкая мысль, но… Нет, невозможно. Это же абсурд, Гита. Генри нет нужды присылать тебе снимки.

Когда он вернулся, она была готова и ждала его. Разозленная.

– Никого? – спросила она тихо.

Он помотал головой и посмотрел на нее мрачными, потемневшими глазами.

– И ты ничего и никого не видел, когда в тот день я уходила из поместья?

– Нет.

– Хороши же у тебя собаки, если они даже не могут учуять постороннего!

– Да уж, хороши, – согласился он. – Холодильник выключен? Дверца посудомоечной машины открыта?

– Все сделано, – натянуто сказала она. – Я уже заперла черный ход и все окна.

Он кивнул, подхватил ее чемодан, подождал, пока она возьмет со стола коробку с продуктами, и пошел к выходу. Включил сигнализацию, закрыл и запер входную дверь и отнес ее чемодан к машине.

– Ты знаешь код, – негромко произнесла она. – Что?

– Ты знаешь код сигнализации!

Он остановился, внимательно посмотрел на нее и терпеливо объяснил:

– Разумеется, я знаю номер. Когда Синди здесь нет, мы всегда присматриваем за ее коттеджем. Ты хочешь, чтобы я вел машину?

Она безразлично кивнула.

– Прости. А как быть с твоей машиной? Он взглянул на нее, не скрывая удивления.

– А при чем тут моя машина?

Раздраженная, она не выдержала:

– Но она остается здесь, а ты уезжаешь!

– Куда уезжаю?

– В Лондон!

– Мы вовсе не собираемся в Лондон, – сообщил он ей, укладывая чемодан и коробку с продуктами в багажник.

– А куда же мы тогда едем?

– В усадьбу.

– В твою усадьбу?

– Конечно, в мою усадьбу. Садись в машину, Гита.

– Нет, не сяду. И мы не поедем в усадьбу. Ты же сам хочешь, чтобы наши отношения оставались свободными. Ты сам так говорил! А наши отношения вряд ли можно будет назвать свободными, если я буду жить в твоем доме.

Вздохнув, он обошел машину, открыл переднюю дверцу со стороны пассажирского сиденья и мягко толкнул Гиту внутрь.

– Пристегнись.

– Генри!..

Он снова обошел машину, сел на место водителя и включил зажигание.

Он выехал на дорогу, повернул налево, и еще раз налево, к въезду на территорию усадьбы, и все это время она обыскивала настороженным взглядом деревья вдоль дороги, поля, каждую машину, проезжающую мимо. Обыскивала – и ощущала внутри себя тревогу, злость, готовность и желание дать отпор.

– Раньше здесь был парадный въезд для карет, – сказал он. – Ажурные ворота из литого чугуна. Парк с дикими оленями.

– Что?

– Ничего. Повнимательнее, Гита.

– Я пыталась увидеть…

– Знаю.

Повернувшись, она взглянула на него, а затем снова уставилась на дорогу, на пастбища и овец и вздохнула.

– Парк с оленями?

– Да.

– А сейчас ничего этого нет?

– Да, к сожалению, ничего нет. В течение нескольких прошедших столетий владельцы этой усадьбы нуждались в деньгах – причем довольно часто – и клочок за клочком продавали свои владения. Так что теперь от былой роскоши осталась только усадьба Блэйкборо-Холл.

– Блэйкборо?

– Да. Майлс Блэйкборо был ее первоначальным хозяином. – Генри снял руку с руля управления и сжал ее ладони. – Не сдавайся, Гита, – попросил он тихо.

– Не собираюсь. – Но как долго будет это все продолжаться? Всегда? Всю ее жизнь? – Твоя семья не будет против, если я поживу здесь?

– Нет.

– А когда они возвращаются?

– Через несколько дней.

Она вздохнула, посмотрела на приближающуюся усадьбу Блэйкборо-Холл. С фасада она выглядела еще более обветшавшей, чем с обратной стороны, но, тем не менее, казалась уютной и спокойной. Усадьба простояла здесь так много времени – видела немало мятежей, революций, гражданскую войну, – но пронеслись столетия, а Блэйкборо-Холл как стояла, так и стоит на своем месте. Сейчас усадьба показалась Гите своего рода СИМВОЛОМ стойкости и выносливости.

– Именно сюда Синди постоянно прибегала в детстве?

– И все еще продолжает это делать, – сказал он.

– Я не знала, – равнодушно пробормотала она, – что она выросла здесь.

Странно вообще-то. Они были подругами так много лет, а она даже понятия не имела, где прошло детство Синди.

Он въехал под арку и остановил машину около конюшен, где сейчас помещался трактор.

– А зачем тебе нужен трактор?

– Том использует его, чтобы таскать бревна для дров. Вроде грузоподъемника. – Он улыбнулся. – Носится на нем по лесам, как Индиана Джонс по джунглям.

– Твой отчим?

– Да.

– Тебе он нравится?

– Очень нравится. – Выключив двигатель, Генри повернулся и всмотрелся в ее лицо. – Представь себе, как этот твой преследователь может поступить с тобой в самом худшем случае, – сказал он тихо, – а затем подумай, сможешь ли ты этому помешать. Помни, он трус, Гита. А ты нет.

– Что меня поддерживает сейчас, так это злость, – призналась она.

– Тогда оставайся злой.

– Но когда я думаю, что он следил за мной, видел меня…

– Тогда не думай, – посоветовал он.

– Но это все так бессмысленно!

– Вовсе нет. Его действия причиняют тебе вред, пугают тебя, выбивают почву из-под ног, а именно к этому он и стремится.

– Но я не знаю почему. А я должна знать.

– Возможно, что причины нет – во всяком случае, той, что казалась бы логичной тебе или мне или любому нормальному человеку. Может быть, этот тип ведет себя так потому, что завидует тебе или одержим чем-то или у него больное воображение – словом, действует, подчиняясь каким-то своим бредовым фантазиям. Ты сказала, что получала от него письма. Что в них было?

Глубоко вздохнув, она откинулась на сиденье, невидящим взглядом уставилась на деревья.

– Он сейчас где-то там, как ты думаешь?

– Может быть. Так что было в этих письмах?

– Он писал, что я дрянь и заслужила все то, что он со мной проделывает… О, я не знаю, – охваченная усталостью и отчаянием, прошептала она. – В основном он просто обливал меня грязью.

– Но он не угрожал тебе напрямую?

– Нет, просто посылал мне мерзкие письма со словами, вырезанными из газетной страницы и наклеенными на листок. Иногда в них вообще не было никакого смысла. Но его ненависть была очевидной. Что бы он ни писал, его послания всегда были полны ненависти. Вот это меня и пугает. Что же я сделала такого, что этот человек так меня ненавидит? Я думала, думала…

Притянув к себе ее голову, он нежно поцеловал Гиту в губы.

– Только не начинай обвинять себя в чьих-то чужих проблемах. Ладно, пойдем в дом.

Собаки сидели, как и в первый раз, с тем же виноватым выражением на мордах, и она не смогла не улыбнуться им. Поставив коробку с продуктами на кухонный стол, она наклонилась, потрепала псов за ушами и оглянулась по сторонам. В тот первый раз она ничего толком не успела рассмотреть, увидела только старую мебель, сосновый стол и такие же стулья, нарядные веселые занавески. Апрельское солнце даже сквозь оконные стекла, и ткань занавесок казалось теплым и ярким. Приветствующим.

– Оставь коробку здесь. Пойдем, я покажу тебе свою комнату.

– Твою? – тихо переспросила она, и он остановился и взглянул на нее из-под чуть опущенных век.

– Ты предпочла бы свою, отдельную?

Она пожала плечами.

– Я не знаю. Твоей семье может не понравиться…

– Что у меня в комнате живет любовница? А я уверен, что они будут просто в восторге, – мрачновато поддразнил он ее. – Пойдем.

Следуя за ним по широкой, очень старой лестнице, истертой тысячами ног, она ощущала такую беспомощность, словно никогда больше ей уже не суждено принимать собственные решения. А это было так на нее не похоже.

Генри провел ее в глубину дома, мимо старинных портретов на стенах, многочисленных тяжелых дверей, свернул еще в один коридор и остановился перед древней дубовой дверью в самом конце. Он взглянул на Гиту, улыбнулся слабой, непонятной какой-то улыбкой, толкнул дверь, и девушка невольно ахнула. Комната за дверью оказалась огромной – в ней можно было поместить целую квартиру. На самом видном месте стояла широченная кровать под темно-красным парчовым балдахином с золотыми кистями. Гита в шоке смотрела на все это великолепие.

– Не иначе, как здесь останавливался Карл Первый!

Он хмыкнул, оценив похвалу, вошел в комнату и поставил ее чемодан около кровати.

– Ну тогда хотя бы роялисты^2 или «круглоголовые»3.

– Нет, насколько мне известно, но вообще-то вполне возможно. У нас даже есть своя часовня.

– Разумеется. А подземные темницы?

– Только погреб, – словно извиняясь, сказал он.

1 Карл Первый (1600–1649) – английский король из династии Стюартов, низложен во время Английской буржуазной революции XVII века и казнен. – Здесь и далее примечания переводчика.

2 Роялисты – сторонники королевской власти.

3 «Круглоголовые» – презрительная кличка сторонников парламента в период Английской буржуазной революции XVII века (по характерной форме стрижки).

Глянув на него, а затем на гигантскую постель, Гита улыбнулась и, не выдержав, рассмеялась.

– О, Генри…

– Мда…

В комнате было два высоких, широких окна со встроенными под ними сиденьями. Снаружи окна были прикрыты деревянными ставнями. Письменное бюро – явно драгоценный антиквариат, два потертых кресла, стоящие по обе стороны огромного камина, и даже колокольчик с кисточкой для вызова слуг.

Все еще улыбаясь, радостно возбужденная, она подошла к колокольчику и перевела вопросительный взгляд на Генри.

– Он работает?

– Нет. Провода оборвались уже много-много лет тому назад.

– Жалко. А обязательного старого верного слуги у вас не имеется?

– Увы, нет, – покачал он головой.

Повернувшись спиной к камину, она оглядела эту необыкновенную комнату.

– Здесь чудесно.

– Да.

– И все это когда-нибудь будет твоим?

– Ну, да.

– Тогда, мне кажется, ты должен на мне жениться. Просто мечтаю стать владелицей всего этого.

– В самом деле?

– Да.

– Но у дома протекает крыша.

– О…

– Водосток нужно заменить, стены покрасить, зимой здесь страшно холодно, летом холодно тоже…

– К тому же ты не хочешь обзаводиться женой, – закончила она печально.

– Не хочу.

Чуть улыбаясь одними глазами, она подошла к нему и нежно обвила руками его шею.

– Тогда мне лучше примириться с ролью любовницы, не так ли?

– Да.

Он привлек ее к себе, удобно прижался всем своим длинным телом к ее телу и взглянул сверху вниз на ее очаровательное лицо. Наклонился и нежно ее поцеловал.

– Генри, почему ты привез меня сюда?

– Ты знаешь почему.

– Да, но ты говорил…

– О других, но не о тебе. И еще я убеждал тебя наслаждаться этим. Чтобы ты получала максимум удовольствия. И я собираюсь проследить, чтобы так оно и было. Но сперва нам нужно выгулять собак.

– Собак?

– Да. У меня не было времени выгулять их с тех пор, как я вернулся.

– Неужели?

– Да. – В уголках его глаз появились крошечные морщинки. – Слишком не терпелось увидеть тебя. Я по тебе соскучился.

– Правда? Как приятно это слышать.

– А мама убьет меня на месте, если собаки будут иметь неважный вид.

– Значит, ты ее боишься?

– Безумно.

– А где она сейчас?

– В Шотландии. Поехала навестить свою старинную приятельницу.

– И попросила тебя приехать и пожить здесь, чтобы присматривать за собаками?

– Ммм.

– Удивительное совпадение со временем моего пребывания в коттедже Синди, – пробормотала она с чуть насмешливой улыбкой.

– Ммм.

– А ты случайно не сам посоветовал твоей матери уехать именно на эти дни?

– Ммм.

– И неужели она ничего не заподозрила?

– Моя мама вообще отличается редкой подозрительностью.

– О Господи. – Опустив длинные, пушистые ресницы, она посмотрела на его грудь и медленно, лукаво улыбнулась. – А если бы Синди не предложила мне коттедж?

– Мы бы тогда остались в Лондоне.

Прижавшись к нему еще теснее, она пробормотала без особого интереса:

– Я даже не знаю их имена.

– Чьи имена?

– Собак!

– А-а, Бен и Лютер.

Поднимая на него взгляд зеленовато-карих глаз, чувствуя себя в тепле и безопасности, она задумалась.

– Лютер – это, должно быть, овчарка?

– Ммм.

– В честь Мартина Лютера Кинга?

– Умная девочка Гита.

– Потому, что он…

– Черный, разумеется, и потому что он сильный, преисполненный достоинства, честный и невероятно лояльный.

– Кто его так назвал?

– Мама. Она сказала, что пес выглядит прирожденным лидером. Она хотела назвать его либо в честь Мартина Лютера Кинга, либо в честь Отелло, но Том решительно отказался орать «Отелло!» из черного хода.

– Мы должны идти с ними прямо сейчас? – тихо спросила она.

Веселые искорки сверкнули в его глазах. И еще какое-то непонятное ей выражение.

– Я не думаю, что лишние, пять минут имеют особое значение.

– Мне может понадобиться больше, чем пять минут.

– В самом деле?

Скользнув ладонями к затылку Генри, она встала на цыпочки и поцеловала его медленным, долгим поцелуем, однако теперь одного лишь поцелуя, ощущения его губ на своих губах ей стало недостаточно.

– Задерни занавески, – прерывисто прошептала она, чуть оторвавшись от его губ.

– Нет нужды, – сказал он ей таким же нетвердым голосом. Подняв Гиту на руки, он понес ее через комнату к постели, уложил на мягкие одеяла, дернул за золотую кисточку, и вокруг них тут же сомкнулся полог кровати. – Но теперь и я не могу тебя видеть, – пробормотал он, проводя губами по ее щеке, подбородку, спускаясь ниже, к теплой шее. Его рука начала расстегивать пуговки рубашки на ее груди, затем скользнула к талии.

– Твои прикосновения просто чудесны, Генри.

– Да, – сказал он ей в плечо, – на ощупь, почти в темноте, так эротично…

– В темноте тепло и безопасно.

Она раздела его, пока он раздевал ее, медленно и с удовольствием. Их дыхание стало прерывистым, они оказались полностью обнаженными, и теплая, гладкая плоть коснулась такой же теплой плоти. В сгустившихся тенях от полога было проще и легче отбросить в сторону все приличия и стать какой-то совершенно иной женщиной. Женщиной, преисполненной страсти, сексуальной и дерзкой в любви.

Это были самые волшебные минуты за всю ее жизнь. Самые необыкновенные, потому что он не мог видеть ее, не мог читать выражение ее лица.

А потом, они лежали, прижавшись, друг к другу, дожидаясь, пока дыхание не придет в норму, и не говорили ни слова, они просто дышали, как единое целое. Она не знала, о чем он думает, только знала, чего хотелось ей. Ей хотелось, чтобы время остановилось, чтобы она навсегда смогла остаться в коконе тепла и темноты с мужчиной, который сделал ее жизнь особенной, чудесной – и печальной. Я могла бы любить тебя, сказала она ему молча. Я могла бы.

Осторожно приподняв голову, она посмотрела на его едва различимое в темных тенях лицо и мягким прикосновением кончика пальца обвела твердую линию рта. Он приоткрыл губы, чуть куснул ее за ноготь. Возбуждение снова охватило ее, жаркое, трепетное чувство: жажда, желание, страсть.

– Генри, – прошептала она, и он повернулся, перекатился на нее и поцеловал с той же страстью, что эхом отдавалась в ее голове, во всем ее теле.

Она прижала его к себе почти в отчаянии. Дико, безумно и почти агрессивно наслаждалась удовольствием столь же древним, как само время. И когда все закончилось, когда они оба лежали охваченные невероятной слабостью, он снова раздвинул полог вокруг кровати.

– А вдруг кто-нибудь подглядывает?

– Я хочу тебя видеть.

– Хочешь? – глухо переспросила она.

– Да. И если только этот тип не сидит в вертолете, зависшем у окна, то он не сможет увидеть тех, кто лежит в постели.

Встав на колени, он медленно провел ладонями по ее обнаженной коже. Она снова задрожала от нетерпения, и это возбудило его самого. Кончиками больших пальцев он коснулся самых интимных частей ее тела.

– Мы могли бы провести здесь весь день, – хрипло сказал он.

– Да, – согласилась она едва слышным шепотом. – Генри… Генри… – Она застонала, выгнув дугой спину. Я не знала, что могу… так много раз… – И с последним слабым, затихающим стоном свернулась в клубочек, обхватила себя руками, стараясь восстановить дыхание. Но он все еще не прекращал сводящих ее с ума ласк. – Генри, нет, – умоляюще и хрипло выдохнула она.

– Да.

– Нет.

Она толкнула его, и он упал рядом с ней. Гита смотрела на лежащего мужчину. Его глаза были темного, дремотного серого цвета, а губы слегка приоткрылись, словно дыхание давалось ему с трудом. И вид его так ее взволновал, что она потянулась к нему, ждущему ответных ласк, и Генри застонал от наслаждения.

Дрожащими руками он отвел темные вьющиеся волосы от ее лба, вгляделся в черты лица. Дыша еще чуть прерывисто, он хрипло спросил:

– Надеюсь, никакого чувства вины?

Она помотала головой. Но вместо вины в ней все росла мучительная потребность быть любимой и нужной ему.

– Как насчет душа?

– Вместе? – ахнула она.

– Угу.

– А тебе не кажется, что это может быть опасным?

– А кому нужна безопасность?

– Это безумие, Генри.

– Да, но мне нравится подобное безумие, и я не хочу, чтобы оно заканчивалось.

Когда-нибудь этому безумию, всему этому придет конец, подумала она и сказала:

– Мне кажется, я не могу двигаться.

Он улыбнулся. И доказал ей обратное.

Затем они приняли душ, и, пока она одевалась – на всякий случай подальше от окна, – Генри попросил ее снова дать ему те фотографии.

– Но зачем?

– Хочу попытаться определить, с какого места он снимал.

Вытащив конверт из чемодана, она передала его Генри.

– Только сначала оденься.

– Сейчас, – пробормотал он, перебирая снимки. – Одного не хватает.

– Я знаю, – сказала она, с вызовом глядя на него.

– Ты его уничтожила?

– Да.

Он кивнул. Поднявшись на ноги, все еще бесстыдно обнаженный, подошел к окну, держа фотографии в руке.

Длинная, мускулистая спина, длинные, безупречной формы ноги, широкие, сильные плечи и узкая талия. Замечательно стройный мужчина, с прекрасно развитой мускулатурой. Несмотря на то, что в комнате было прохладно, его золотистая кожа казалась теплой, пронизанной солнечным светом, к ней так и тянуло прикоснуться.

– Те фотографии, на которых ты выходишь из Блэйкборо-Холл, были сделаны откуда-то с высоты.

– Да, – согласилась она, подходя к нему и пристально оглядывая вековые деревья за окном.

– Под этим же углом или где-то, совсем рядом.

Положив ладонь на обнаженную гладкую спину Генри, она поверх его плеча вгляделась в фотографию, затем перевела взгляд на тропинку, по которой шла в тот день. Она смотрела, но ничего не видела; ощущение теплой плоти под пальцами – вот что целиком захватило ее сейчас. Припав к его спине щекой, она легко коснулась губами его кожи.

– Веди себя прилично, – мягко приказал он.

– Не хочу.

Генри бросил на нее откровенно поддразнивающий взгляд, передал ей фотографии и отошел, чтобы одеться.

Она вздохнула и снова посмотрела в окно.

– Вон то дерево около окна, тебе не кажется?

– Возможно, – пробормотал он за ее спиной. – Надень свитер – на улице холодно.

Рассеянно кивнув, она вложила снимки обратно в конверт и направилась к своему чемодану, чтобы взять из него теплый свитер.

– Мы выгуляем собак, а потом поедем в Ладлоу и поедим там.

– Отлично.

Он усмехнулся.

– Ты вдруг стала поразительно послушной.

– Я всегда послушна. Я вообще очень восприимчивая леди.

– Да, – согласился он негромко, и она порозовела.

– Я не это имела в виду!

– Вот как? Пойдем, я проголодался. Мы же сегодня не обедали.

– Мне нужно намазать лицо защитным кремом.

– Гита, но солнца же нет!

– Зато есть ветер. – Она переняла у него чуть поддразнивающий тон и легкую ироническую улыбку. – Красивая кожа должна быть постоянно защищена. Это одно из условий моего контракта, – добавила она мягко.

– Тогда иди и защити ее скорее.

Прежде чем покинуть усадьбу, Генри пошел взглянуть на дерево, росшее рядом с окном его спальни. Он осмотрел ствол, ветви, корни, выискивая какие-нибудь признаки того, что кто-то влезал на него, затем попробовал влезть сам.

– Ничего?

– Нет.

– Думаю, нам следует обратиться к местной полиции…

– Я уже это сделал. Я позвонил с фермы, когда ходил осматривать окрестности. И попросил Джона докладывать обо всех посторонних, если он кого-нибудь заметит.

– Спасибо.

– Пойдем.

Они прогулялись с собаками вокруг дома, а когда начало смеркаться, поехали в Ладлоу.

Оставив машину около супермаркета, они пошли по улице, поднимающейся на холм.

– Можно поужинать в «Перышках». Гита улыбнулась.

– В «Перышках»?

Он указал на гостиницу, построенную в семнадцатом веке.

– Вы не изучили окрестности должным образом, мисс Джеймс. А я ожидал, что…

– Мистер Шеддрэйк!

Они остановились, оглянулись и увидели запыхавшегося молодого человека, бегущего к ним с озабоченным выражением лица.

– Мистер Шеддрэйк!

– Да, – ответил Генри с такой холодностью, что даже Гита была поражена. Таким она его не видела с того самого первого дня в студии.

– Я написал отличную книгу…

– Можете отослать ее ко мне в офис, – решительно прервал его Генри. Повернувшись к Гите, он снова взял ее под руку и сделал шаг в сторону отеля.

– Но она у меня с собой!

Генри не обратил на него ни малейшего внимания.

– Мистер Шелдрэйк!

Генри снова остановился и посмотрел на молодого человека с редеющими каштановыми волосами и взволнованным лицом.

– Вам очень понравится моя книга! Она действительно отличная!

– В таком случае очень жаль, что у меня не будет шанса ее прочесть, – прорычал Генри.

– Как?!

– Мне не нравится, когда ко мне пристают на улице. Мне не нравится, когда со мной спорят. И мне определенно очень не нравятся люди, которые пренебрегают моими указаниями. Я предложил вам отослать ее на рассмотрение в мой офис; но сейчас беру свое предложение обратно.

– Но, как вы можете! Вы же литературный агент!

– Но, не публичный! – Спокойно отвернувшись от взъерошенного молодого человека, Генри взял стоящую в стороне Гиту под руку и решительно направился к отелю.

– В таком случае я пошлю ее кому-нибудь другому! – прокричал вслед незадачливый писатель.

– Валяйте, – пробормотал Генри себе под нос. – И если от тебя, Гита, сейчас волнами исходит неодобрение, то не лучше ли тебе поесть одной?

Она широко улыбнулась.

– Нет. Вовсе нет. Напротив. Это одобрение. Просто никто, кроме, пожалуй, Уинстона Черчилля, не мог бы отказать столь же внушительно.

Он глянул на нее, приподнял брови, и ее улыбка стала еще шире.

– Я тоже не люблю, когда ко мне пристают на улице, – сказала она мягко. – Ведь никому не придет в голову, так запросто подойти к хирургу и предложить ему провести небольшую операцию, когда хирург идет с дамой на ужин, верно?

– Верно, если только больному не хочется, чтобы этот хирург забыл свой скальпель там, где ему вовсе не место, – согласился Генри. Его лицо прояснилось, и они вошли в ресторан, где официант тут же предложил им уютный столик в углу.

– А вдруг книга этого парня действительно станет бестселлером? – лукаво поддразнила она его.

– Все возможно.

– И ты не станешь тогда скрежетать зубами и притворяться, что это тебя абсолютно не волнует?

Он пристально посмотрел на нее и произнес негромко:

– Я никогда в жизни не скрежетал зубами.

Он заказал вино и поглядел на нее, чуть приподняв одну бровь: мол, одобряет ли она его выбор?

– Ну, как, ты уже успела осмотреть городок? – спросил он.

Ее улыбка слегка увяла.

– Не слишком, – пробормотала она сокрушенно.

– И как он тебе?

– Очарователен. И здесь живут очень приятные люди.

– Да, так оно и есть.

– Расскажи мне о нем, – попросила она, принимая из рук официанта меню.

– Обязательно. Городок вырос вокруг замка, а замок построили, чтобы отражать нападения валлийцев. В основном здесь занимались продажей шерсти и перчатками.

– Перчатками?

– Да, насколько я знаю. В прошлом столетии изготовление перчаток было здесь очень в ходу. Может быть, даже до сих пор. Ну, читай меню.

С легкой улыбкой она углубилась в изучение меню, краешком глаза наблюдая, как он тоже читает и как на него смотрят другие посетители, особенно посетительницы, и ощущая себя ревнивой собственницей.

– Ты выглядишь очень самодовольной, – вдруг прокомментировал он мягко.

– Правда?

– Да. Почему?

– Потому что мне нравится быть с тобой вместе. Я буду, есть лосося.

Генри улыбнулся, закрыл меню и сделал заказ.

Когда они закончили ужинать и лениво наслаждались кофе, женщина, сидящая за столиком позади Гиты, начала ужасно кашлять, хрипло и надрывно. Обеспокоенная, Гита повернулась к ней и предложила стакан воды.

– Все в порядке? – заботливо спросила она, когда женщине, наконец, удалось справиться с приступом кашля и передохнуть.

– О да, дорогая. С того самого дня, как я бросила курить, я впервые чувствую себя лучше.

Гита услышала, как Генри с трудом подавил смех, и прикусила губу, быстро отвернувшись от посетительницы.

Оставив деньги за ужин на столе, он помог ей встать. Они вышли из ресторана и медленно направились к машине. Подняв глаза, Гита взглянула на небо.

– Удивительно, здесь даже можно увидеть звезды.

– Да, но все-таки лучше смотреть себе под ноги.

Она весело взглянула на него и снова стала изучать темное вечернее небо.

– В Лондоне звезд почти никогда не видно.

– Не видно. – Он галантно отвел нависшие над тротуаром ветви раскидистого дерева, чтобы они не задели Гиту, но одна ветка вырвалась из его руки.

– Осторожно, мое лицо! – вскрикнула она испуганно и быстро наклонила голову. – Она меня не оцарапала?

– Нет.

Он холодно посмотрел на нее и пошел дальше.

– Понимаешь, через несколько дней фирма запускает новые духи, – тихо сказала она, и он остановился и повернулся, чтобы взглянуть на нее. – Им не очень понравится, если я заявлюсь с оцарапанным лицом.

– Согласен, – медленно произнес он. – Им бы это не понравилось еще больше, чем, если бы ты заявилась, с обветренным или покрасневшим лицом. Прости.

– Ты подумал, что я просто тщеславна, правильно?

– Да. Я ошибся. В очередной раз.

– В очередной раз?.. – удивленная, эхом отозвалась она.

– Да. – С внезапной, полной сожаления улыбкой он осторожно дотронулся до ее лица и вдруг замер, переведя взгляд на ее губы. – Это становится нелепым, – пробормотал он тихо. – Совершенно, невозможно нелепым.

– Что? – прошептала она, в душе уже зная ответ. Их обоюдное влечение выходило из-под контроля.

Глядя на него, стоящего перед ней на узком тротуаре, она вновь ощутила слабость и желание.

– Ты меня возбуждаешь, – сказал он, как бы себе самому. – Бесконечно.

Отступив на шаг, он криво улыбнулся.

– Нам лучше поспешить, прежде чем нас арестуют за неподобающее поведение на улице.

С трудом глотнув, она отвернулась.

– Куда?

– Обратно в Блэйкборо-Холл, мне нужно еще успеть кое-что прочитать.

Она кивнула. Было ли чтение лишь предлогом?

Оказалось, что нет.

Генри остался сидеть в уютной гостиной. Задрав ноги на кофейный столик, он положил на колени рукопись, которую, как ей показалось, не слишком спешил читать, а собаки лежали перед пылающим камином. Гита прошла на кухню, чтобы сделать себе чашку чая.

На кухонном столе она заметила газету, поглядела на заголовки и медленно уселась, пробегая взглядом статью. И вдруг заплакала. Что именно заставило ее плакать в статье, описывающей то, как маленькая девочка спасла жизнь своей матери, Гита и сама толком не понимала. Но дети, в какой бы они ни оказались ситуации, всегда вызывали у нее такую реакцию. Горло сжималось, слезы наворачивались на глаза, и она вдруг сознавала, что плачет, без всякого видимого повода, совершенно неожиданно для себя.

Она не слышала, как Генри зашел на кухню, шмыгнула носом и лихорадочно пошарила по столу в поисках салфетки.

– Гита!

Виновато оглянувшись, она шмыгнула еще раз и быстро отвернула от него залитое слезами лицо.

Подойдя к ней, Генри мягко опустил руку на ее плечо, заглянул во влажные и блестящие от слез глаза.

– Ну-ну, перестань. Он того не стоит.

Снова всхлипнув, Гита посмотрела на него в невольном удивлении.

– Что? О чем ты? У тебя есть носовой платок? Он смешался, оглянулся по сторонам, выдвинул ящик, вытащил из него коробку с салфетками и передал Гите.

Вытянув одну салфетку из прорези, она высморкалась.

Поглаживая теплой успокаивающей ладонью ее затылок, он повторил:

– Он того не стоит, Гита.

– Кто не стоит?

– Тот человек, который тебя преследует!

– Что? Ох, нет, я плакала совсем не из-за него!

– А из-за чего тогда?

Она молча указала на газету.

Генри взглянул на заголовок, потом на Гиту.

Смущенная, она отвела взгляд.

– Я ничего не могу с собой поделать, – выдавила она. – Так вот реагирую на детей. А этой девчушке всего четыре года!

– Да, вижу, – подтвердил он сухо.

– Понимаешь, Генри, вызвать «скорую помощь», приготовить матери раствор инсулина… – пояснила она глупо и снова шмыгнула носом. – Из меня получится отвратительная мать.

– Плаксивая мать, это абсолютно точно. И если тебя это так расстраивает, зачем читаешь?

– Наверное, потому, что я глупая. Ты чего-то хотел?

– Да, – сказал он тихо, – тебя. Но пока я могу ограничиться чашкой кофе. Тебе тоже сделать?

Она помогала головой.

– Тогда осмотри дом или еще чем-нибудь займись. Поиграй с собаками. Но только не выходи из дома одна.

– Да, сэр, нет, сэр.

Он хмуро улыбнулся, сложил газету и отошел наполнить чайник водой.

Глядя на его вдруг замкнувшееся лицо, она вздохнула. Была ли мягкая забота о ней всего лишь мгновенной вспышкой слабости? Она могла только гадать. Снова вернулись его отстраненность и поглощенность своими мыслями. Она хотела его, но совсем его не знала. Вздохнув, она встала и быстро вышла, боясь не удержаться и дотронуться до него, начиная все заново.

Проходя по темному коридору, Гита наугад толкнула одну из дверей, заглянула в довольно официальную и величественную столовую, заставленную, как и все остальные комнаты, чудесной старинной мебелью. Потом прошла к следующей двери, открыла ее и вошла внутрь. Сквозь стеклянные французские раздвижные двери она увидела снаружи сад, о существовании которого даже не подозревала. Отперев двери, она вышла из дома, посмотрела на неясные в полумраке очертания кустов роз, декоративные подстриженные кустарники и на широкую лужайку, простирающуюся перед домом.

Ощутив прохладный ночной воздух, Гита развязала рукава свитера, наброшенного на плечи, натянула его и пошла в обход дома, направляясь в торец Блэйкборо-Холл. Налетевший холодный ветер с долины заставил ее поежиться; она подняла голову и посмотрела в небо, как делала это в Ладлоу. В созерцании звезд действительно было нечто успокаивающее. Сотни и сотни звезд. Удалось найти Большую Медведицу и что-то еще, но очень мало, подумала она с сокрушенной улыбкой.

Завернув за угол, Гита толкнула ажурную калитку из литого чугуна, попала на участок земли, похожий на огород, и уже направилась к следующей калитке, возле старых конюшен, когда вдруг увидела кого-то среди деревьев.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Отреагировала Гита молниеносно, не раздумывая ни секунды. Бросившись через выложенный неровной каменной кладкой двор, она перепрыгнула через декоративную альпийскую горку и понеслась к деревьям, практически ничего не видя вокруг. Она привыкла, что в городе даже в самые темные ночи все видно на улице. Здесь же, в сельской местности, стоило ей отойти от дома, ее тут же окутала кромешная тьма.

Внезапно испугавшись, она остановилась, прислушалась, посмотрела назад, на освещенные окна Блэйкборо-Холл. Если здесь кто-то есть, если на нее кто-нибудь нападет, помощи ей ждать неоткуда. Но мысль просто вернуться обратно показалась ей совсем уж невозможной. Стиснув зубы, глубоко вдохнув для храбрости, она осторожно сделала шажок вперед.

Навострив уши, пристально глядя в темноту, она пыталась уловить хоть малейший звук, но ничего не слышала. И вдруг где-то позади нее хрустнула ветка. Стремительно развернувшись, прищурив глаза, она схватила с земли толстый сук.

– Эй, ну давай, выходи! – прерывисто выдохнула она. – Давай посмотрим, какой ты смелый лицом к лицу!

– Гита! Гита!

– Генри! Здесь кто-то есть!

Не дожидаясь его, чувствуя себя гораздо смелее оттого, что Генри где-то здесь недалеко, она поспешила в направлении звука и услышала лай одной из собак. Она кинулась вперед, внезапно налетела на кого-то и закричала от ужаса.

– Что, черт возьми, ты тут делаешь? – грубо спросил Генри.

– Ради Бога, Генри, ты напугал меня до смерти! Я думала…

– Да, я знаю, что ты думала! – произнес он мрачно. – И что бы ты тогда, интересно, делала?

– Но ты был рядом…

– Но, может быть, недостаточно рядом! Я же сказал тебе: не выходи из дома одна!

– Но я видела кого-то! Господи, Генри, да пусти меня! Он же убежит!

– Если поблизости чужак, Лютер его найдет.

– Да, но…

– Не спорь. – Слегка подтолкнув ее в направлении дома, он в ярости продолжил: – На тебя могли напасть, убить, а я бы даже не знал, что происходит, совсем рядом!

– Но я увидела…

– И тут же помчалась расследовать. Как разумно!

Ухватившись за дерево на крутом подъеме, она сердито запротестовала:

– Послушай, но мне же не четыре года! И мне до смерти надоело постоянно служить объектом нападений неизвестного психа!

Он не ответил, лишь снова подтолкнул ее вперед.

Упрямо не трогаясь с места, она попросила:

– Генри, пожалуйста, пойди и проверь сам.

– И не собираюсь, пока ты не окажешься в безопасности за запертыми дверьми.

– Но он же скроется!

– Нет, не скроется. Если там действительно кто-то есть, не беспокойся, Лютер его схватит.

– Что значит «если»? Я слышала, как хрустнула ветка…

– Ну и что? Здесь водятся лисы и барсуки…

– Это был не барсук. Это был человек! Ну, не знаю… – пробормотала она честно, перепрыгивая через альпийскую каменную горку, – словом, это было нечто.

– Или некто, – завершил он решительно, перепрыгивая вслед за ней. – Некто, вероятно, вооруженный, опасный, затаившийся рядом и дожидающийся именно такой вот возможности!

– Мне все равно! Ты хоть можешь понять, какой грязной я себя ощущаю из-за него? Ведь он наблюдал за мной, когда я была голая! Только представь похотливую улыбку на его роже! Этакую злобную, сладострастную улыбочку! Генри, я больше не могу с этим мириться! Не могу! Я изо всех сил пыталась сопротивляться, не реагировать! Но я не могу! Он все равно воздействует на мои нервы, выводит меня из себя! Он…

Протянув к ней руки, Генри привлек ее к себе.

– Я знаю, – произнес он тихо.

Прислонившись лбом к его плечу, Гита почувствовала, как по спине пробежала мелкая, противная дрожь, и поежилась.

– Я испугалась до смерти, – призналась она.

– Могу представить. Пойдем в дом, а потом я вернусь и сам все вокруг осмотрю.

Но она уже передумала. Теперь, когда злость прошла, ей больше не хотелось, чтобы он уходил и оставлял ее одну.

– Нет, не надо.

Глядя на нее в приглушенном свете, льющемся из окна кухни, он спросил:

– Почему?

– Потому что я буду волноваться. А что, если он ворвется в дом, когда тебя там не будет? Может быть, мне привиделось. Может быть, это действительно был барсук. А если там кто-то есть, вдруг он нападет на тебя, или выстрелит, или… Генри, не уходи, – попросила она умоляюще.

Несколько мгновений он молча смотрел ей в лицо, а затем они оба услышали, как собака бежит обратно. Тяжело дыша, с высунутым языком, пес Лютер казался довольным самим собой.

– Никого не нашел, – сказала она ровно и бесстрастно.

– Похоже на то.

– Очень жаль.

– И правильно.

– Ты уже закончил чтение рукописей? – с вымученной улыбкой спросила она.

– Нет.

– Не злись на меня.

– Я и не злюсь.

– По голосу слышу, что злишься.

– У страха, как известно, глаза велики, – сухо сказал он. – Никогда больше так не делай.

Она поморщилась и сочла за благо переменить тему:

– Через пару дней я должна буду улететь и Париж.

– Я знаю.

И что тогда? – подумала Гита. Не закончится ли на этом их мимолетная связь?

– Я увижу тебя, когда вернусь? – спросила она со всей легкостью, какую сумела изобразить.

– А ты хотела бы?

– Да, – просто отозвалась она.

– Тогда увидишь. Я отвезу тебя в аэропорт и встречу, когда вернешься.

– Спасибо.

– Только прекрати киснуть.

– Я не…

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнул слабый насмешливый огонек.

– Пойдем, ты вся дрожишь.

По-дружески обняв ее за плечи, он коротко и резко подозвал собаку и повел Гиту к двери черного хода.

– Он не гоняется за овцами?

– Пусть только попробует.

– Это не ответ.

Генри снова улыбнулся.

– Нет, – сказал он ласково. – Он не гоняется за овцами.

Открыв дверь, он ввел ее внутрь, подождал, пока собака войдет следом, закрыл дверь и запер изнутри.

Потом взял Гиту за руку, потянул в сторону гостиной, но вдруг остановился и посмотрел на нее.

– Пойдем лучше в постель.

– Еще рано ложиться.

– А когда нас это останавливало? – Держа ее в кольце своих рук, он пробормотал: – Я не понял ни слова из того, что пытался читать с той минуты, как мы вернулись из Ладлоу. Я лишь возбуждался все больше и больше, в голову постоянно лезли мысли о тебе, фантазии, а теперь я хочу в постель.

Все внутри у нее задрожало; с ощущением, что кости начинают плавиться и таять, она смотрела в его глаза, чувствуя, что с каждой секундой все больше подпадает под власть его гипнотического голоса и взгляда серебристых глаз.

Запустив пальцы в ее густые волосы, он склонился к Гите и поцеловал. Долгим и нежным поцелуем. Наслаждаясь вкусом ее губ, он ощутил, как ему передается трепет ее тела. Она притянула его к себе.

Возбуждение нарастало медленно, постепенно. Дыхание стало тяжелее, прерывистее, ладони девушки, словно сами по себе начали поглаживать его затылок, потом спину, затем опустились вниз. Легкие судорожные движения ясно говорили о ее растущей жажде, растущей страсти. Губы Генри продолжали жечь ее губы с нетерпением, пока одним резким, сильным движением он не прижал ее бедра так крепко к себе, что их тела словно стали одним целым. Прикусив его нижнюю губу, она почувствовала вкус крови и испугалась.

– Не здесь, – хрипло выговорила она.

– Здесь.

– Нет.

Он глубоко втянул в себя воздух, чтобы восстановить дыхание, и поднял голову.

– Нет? – темными дремотными глазами глядя в ее раскрасневшееся лицо, глухо спросил он.

– Нет, – слабо прошептала она.

– Тогда иди. Быстро.

На один безумный момент ей показалось, что он велит ей уходить, велит покинуть его дом, и по ее телу пробежала дрожь, но она тут же вздохнула и слабо улыбнулась. Оторвавшись от него, она кинулась к двери, распахнула ее настежь и устремилась вверх по лестнице к его комнате.

Он опередил ее, втащил в спальню и кинул на огромную кровать.

Тихо смеясь, пытаясь перевести дыхание, она взглянула на него и почувствовала, как все ее тело разгорается и тает под тем взглядом, каким он смотрит на нее.

– Сними одежду.

Заключенная в плен его глаз, она начала покорно раздеваться. Он не помогал ей. Просто смотрел.

– Задерни полог.

Он включил ночную лампу около кровати, потянул за золотую кисть слева от изголовья. Мягкие темные складки сомкнулись вокруг них, отгораживая от окружающего мира. И любого, кто мог наблюдать за ними.

– Ты бы лучше проверил дом, все двери, прежде чем мы… – Она улыбнулась, вспомнив, с какой скоростью они поднялись по лестнице, и забавно передернула плечами. – Я оставила двери в сад открытыми…

– Знаю. Я их закрыл. И запер.

– Отлично. А почему ты сам не раздеваешься?

– Потому, что я занят, наблюдая за тобой. И потому, что есть нечто исключительно возбуждающее в том, чтобы оставаться полностью одетым и смотреть, как твой партнер снимает с себя всю одежду.

– В самом деле?

– Да.

– Не уверена, что мне это нравится.

Он смотрел ей в глаза, проводя пальцем по ложбинке между ее обнаженными грудями.

– Тебе нравится все, что я с тобой делаю.

Да, ей нравилось все, кроме того, как мгновенно он отстранялся, удалялся от нее, когда они не предавались любви. Словно это было единственное, что их связывало. Впрочем, вполне возможно, так оно и было. Но она не хотела сейчас об этом думать, в этом было что-то очень постыдное: она была объектом желания. Но не человеком.

– Разденься, Генри.

– Через минуту.

– Нет, сейчас. Пожалуйста. Ну, пожалуйста, – умоляюще повторяла она. – Мне не нравится быть такой… беззащитной.

Еще несколько секунд он смотрел ей в лицо, а затем кивнул и начал раздеваться. Сбросив с себя всю одежду, он лег рядом с ней и привлек ее к себе. Нетерпение прошло, и ей показалось, что гораздо лучше, приятнее и гораздо спокойнее, именно так предаваться любви – нежно и неторопливо. Ей казалось, что это каким-то образом их сближает.

Когда он заснул, она еще долгое время лежала без сна, просто думая, размышляя, пытаясь догадаться, ощущали ли другие женщины себя так же, как ощущает себя она, – послушной рабыней своих эмоций. Повернув на подушке голову, она посмотрела на спящего Генри и пожалела, что не может заглянуть в его мысли. Пожалела, что не знает того, что он на самом деле думает о ней.

Он сказал, что избегает эмоций; но если это так, то почему? Еще он сказал, что не собирался привязываться к ней. Означает ли это, что он все-таки к ней привязался? Наперекор своим ожиданиям, желаниям, наперекор своей воле? Возможно, он так же растерян, как и она сама. Но тут же она с горечью усмехнулась. Нет, вряд ли Генри Шелдрэйк хоть раз в жизни ощущал себя растерянным.

Протянув руку, она выключила лампу на прикроватном столике и поуютнее устроилась рядом с теплым телом спящего мужчины. Он что-то промычал, заворочался, и вскоре, после неясного ощущения тревоги, когда ей показалось, что она слышит какой-то шум возле дома, Гита тоже задремала.

Но моментально проснулась, когда дверь спальни распахнулась, и неожиданно зажегся верхний свет.

С легким вскриком испуга она села на кровати, приоткрыла полог и, сощурившись от яркою света, увидела чью-то фигуру, стоящую в проеме двери.

– О Господи! – воскликнул кто-то. – Это женщина!

– Тогда закрой дверь, – послышался раздраженный низкий голос, явно принадлежащий пожилому мужчине.

– Но Генри никогда не…

– Элизабет! Закрой же эту чертову дверь!

Генри пошевелился на кровати и приподнялся на локте.

– Привет, мам, – проворчал он сонно. – Том совершенно прав: пожалуйста, закрой дверь.

Дверь громко хлопнула.

– Это мама, – лаконично пробормотал он, снова улегся и закрыл глаза.

– Генри! – ахнула Гита. – Господи, только не смей засыпать снова, Генри!

– Почему нет?

– Но это же была твоя мать!

– Ну и что с того?

– Но ведь я в одной постели с тобой! Она, должно быть, подумала…

– Что мы любовники?

– Еще ни разу за всю свою жизнь я не чувствовала себя такой униженной!

– Тогда считай, что тебе повезло. Если это самая унизительная ситуация в твоей жизни… – Он широко зевнул, натянул одеяло на свои обнаженные плечи и уткнулся лицом в подушку.

– Генри!

Он глухо застонал.

– Я сейчас же еду домой!

– Не говори глупостей.

– Это не глупости. Боже мой, как же я смогу с ней встретиться завтра утром?

– Может быть, просто скажешь ей «Доброе утро»? – протянул он с иронией. – Ложись и спи.

– Но я не могу спать! Как я теперь засну?! – взвыла она в отчаянии.

Он глубоко вздохнул и перевернулся на спину.

– Гита, – терпеливо и внушительно произнес он, – мне тридцать шесть лет, и, насколько я понимаю, моя мать прекрасно знает, что я перестал быть девственником еще в шестнадцать лет.

– В шестнадцать? – воскликнула она, на секунду невольно, забыв о случившемся.

– Да, приблизительно. А теперь ложись и спи.

Прошлой ночью он не приказывал ей спать.

Прошлой ночью он предавался с ней любви чуть ли не до самого утра. Несомненно, сейчас он был очень уставшим. Как полагалось быть и ей. Приглушенно фыркнув, она отвернулась от него, потянула на себя одеяло и решительно закрыла глаза.

Генри потянул одеяло обратно, улегся так, что ее спина прижалась к его животу, обнял ее и положил руку ей на грудь. Она подчеркнутым движением скинула ее.

– Ты же сказал, чтобы я спала.

Он прижался губами к ее плечу.

Она отодвинулась от него подальше. Он рассмеялся и властно повернул ее к себе.

– Я уже проснулся.

– А я не хочу, чтобы ты просыпался.

– Ага, значит, у милой леди норов? Что ж, что только придает тебе изюминку.

– Не нужны мне никакие изюминки, и вообще, отпусти меня.

Улыбка Генри стала еще шире, сильные руки обняли ее, и он привлек Гиту к своей обнаженной груди.

– Не будь занудой, Гита.

– Почему? – вскинулась она задиристо. – Это что, не разрешается?

– Нет.

– Тогда, я уезжаю.

Заставив себя отстраниться от него, она уселась, спустила ноги с кровати, но он потянул ее к себе и улегся сверху, прижав к постели всем своим длинным телом. И начал целовать ее, пока она не перестала сопротивляться. Целовать, пока его колдовство снова не одержало над ней верх.

– Я ненавижу тебя, – спустя некоторое время сообщила она, с трудом переводя дыхание и чувствуя приятное утомление во всем теле.

– Отлично, – заявил он со смехом в голосе. – Я тебя тоже.

– Никогда в жизни я не смогу повстречаться лицом к лицу с твоей матерью.

– Нет, сможешь. Она просто деликатно сделает вид, что ничего не случилось.

– Правда?

– Ммм. – Притянув ее к себе, он поцеловал Гиту в плечо и моментально заснул.

Однако утром его мать не только не стала деликатно делать вид, что ничего не случилось, но и отнеслась к Гите, с такой ледяной холодностью, что нагнала бы страху даже на айсберг. И Генри не подумал прийти на помощь.

Он успел только представить Гиту высокой, величественной женщине с идеально уложенными седыми волосами, коротко объяснил ее присутствие здесь, а затем его позвал Том, нуждающийся в помощи Генри при разгрузке багажа или просто жаждущий узнать, каким образом Гита оказалась в усадьбе и кто она такая. Генри только уныло улыбнулся, кинул на мать долгий, предостерегающий взгляд и вышел.

– Мне очень жаль… – начала Гита.

– Да. – Мать Генри прервала ее с разящей наповал ледяной вежливостью. Ее тон был таким уничижительным и колким, каким зачастую бывал у ее сына, и напомнил Гите битое стекло. – Это во многом объясняет, почему он предложил мне уехать именно на эти дни. И почему сам вызвался пожить здесь. Якобы ради собак. Я несколько удивилась, ведь Генри никогда и ни для кого не стал бы жертвовать собой. Даже ради меня. Он так же эгоистичен, как был эгоистичен его отец. Впрочем, можете позавтракать – я уверена, что вы уже прекрасно знаете, где что лежит.

И она вышла с крайне неприязненным выражением лица, а Гита осталась стоять там, где стояла, чувствуя себя страшно униженной.

Растерянная, сердитая, обиженная, она повернулась, наконец, на каблуках и решительно направилась в комнату Генри, чтобы уложить свои вещи. Он вошел как раз тогда, когда Гита уже закончила и закрывала замочки чемодана.

– Что она сказала?

– Ничего.

– Гита…

– Почему ты не предупредил, какой прием ожидает меня сегодня утром? – развернувшись к нему, требовательно спросила она.

– И что же это был за прием? – спокойно поинтересовался он. – Что она тебе сказала?

– Дело не в том, что она сказала, дело в том, как она это сказала! Так, словно я какая-то шлюха! Но почему? – воскликнула Гита. – Твоя мать ведь даже не знает меня! Она ни разу в жизни меня не встречала!

– Она знает о тебе, – медленно сказал он.

– Ну и что? Я не сделала ничего такого, что могло бы вызвать ее ненависть! – Гита резко вскинула оскорбленное лицо. – Ты сам прекрасно это знаешь! И что должен был означать тот долгий многозначительный взгляд, которым ты на нее посмотрел? Что, Генри?

– Предостережение.

– Предостережение не говорить со мной, как с уличной девкой?

– Да.

В гневе, отвернувшись от него, она сумела стащить свой чемодан с кровати, но он остановил ее, накрыл ее руки своими, оторвал ее пальцы от ручки чемодана.

Развернув Гиту лицом к себе, он сверху вниз посмотрел в ее раскрасневшееся лицо со сверкающими от гнева зеленоватыми глазами.

– Ты слишком болезненно все воспринимаешь, Гита.

– Нет, ничего подобного! Ничуть не слишком! Что происходит, Генри? Ведь что-то происходит, не так ли? Почему твоя мать так сразу меня невзлюбила? Или она автоматически проникается неприязнью к каждой женщине, которую ты сюда привозишь?

– Я не привозил сюда женщин. Никогда.

– Тогда почему привез меня?

– Потому что я не мог оставить тебя одну, – после короткого молчания произнес он.

– Но ведь хотел бы? Хотел бы оставить меня одну?

– Я не знаю, – тихо признался он. – Пойдем, я отвезу тебя домой.

Тебе не нужно везти меня домой. У меня здесь своя машина, и я вполне могу доехать сама.

– Я не говорил, что ты не можешь, Гита. А моя мать не очень-то умеет скрывать свои чувства и притворяться, – объяснил он негромко.

– И какие такие чувства ко мне ей следует скрывать? Почему она должна притворяться? Но ведь ответа я не получу, не так ли? – с горькой усмешкой произнесла она. – Почему? Потому что ты не знаешь? Или тебе просто наплевать? Или ты не хочешь знать?

– Потому что не могу. Пойдем, – он поднял ее чемодан, – я провожу тебя до машины.

Да, понятно, горько подумала она. На самом деле он, наверное, просто не может дождаться ее отъезда. Даже ни разу не попросил ее остаться… Ничего, не понимая, ненавидя его, ненавидя себя, она последовала за ним, молясь по дороге, чтобы не встретить его мать.

Положив ее чемодан в багажник, он остановил Гиту прежде, чем она успела сесть на место водителя и захлопнуть дверцу машины.

– Дай мне пять минут, и я поеду вслед за тобой.

– Мне не нужен сопровождающий, – зло бросила она. – Я вожу машину уже много лет!

– Да, но ведь за эти много лет тебя впервые преследует маньяк. Подожди меня.

Сердито мотнув головой, она села в машину. И стала ждать.

Через пять минут он вернулся с толстой папкой под мышкой, пиджак был небрежно наброшен на одно плечо. Он положил папку и пиджак на сиденье своей машины и подошел к Гите. Наклонившись, подождал, пока она раздраженно не опустила боковое стекло.

– Никогда не злись, сидя за рулем и ведя машину.

– Тебе легко говорить! – резко бросила она.

– Да. – И, вздохнув, он добавил: – Это все очень сложно, Гита. Как-нибудь я тебе объясню.

– Вот уж благодарю!

– Я поеду следом, а утром заеду за тобой и от везу в аэропорт.

– Я возьму такси.

Если она ожидала, что он начнет спорить, то ошибалась. Он посмотрел на нее долгим непроницаемым взглядом, затем кивнул:

– Очень хорошо. Увидимся, когда ты вернешься.

– Увидимся? – мрачно и нехотя спросила она.

– Да. – Просунув голову в окошко, он поцеловал ее.

Но она не ответила на поцелуй, и ее взгляд стал еще холоднее.

– Тебе ведь на самом деле все равно, не так ли?

– Ты думаешь? Между нами возникли отношения, Гита, – сказал он негромко. – Не просто любовная интрижка.

Бросив на него сердитый взгляд, она включила зажигание, с холодным выражением лица подождала, пока он не отойдет от ее машины, и медленно выехала со двора через узорчатые арочные ворота. Она держала путь в Лондон, возвращаясь к реальности и здравому смыслу.

Следуя за ней в своей машине, Генри проводил ее до самой двери ее дома и тут же отъехал, не задержавшись ни на секунду и даже не пытаясь возобновить разговор.

Она провела бессонную, наполненную переживаниями ночь, а утром, чувствуя себя не выспавшейся и утомленной, приняла душ, уложила вещи и вызвала такси, чтобы поехать в аэропорт. С самого утра шел мелкий унылый дождь, и от этого ее настроение стало еще хуже.

Париж встретил ее таким же моросящим серым дождем.

Клэр, ассистентка Этьена Верлейна, встречала ее в аэропорту. Завидев Гиту в толпе прибывших, она радостно улыбнулась, с истинно галльской сердечностью расцеловала девушку в обе щеки и повела к ожидающей их машине.

– Ты не будешь против, если мы сразу поедем к Этьену? – спросила она. – Прежде чем отправиться в гостиницу. – И, как бы извиняясь, добавила: – Он очень настаивал.

– Нет, разумеется, я не против. – Гита смотрела на мокрые, блестевшие от дождя улицы Парижа, на море разноцветных зонтов, и ее мысли гораздо больше занимал Генри, чем могущественный босс «Верлейн косметике».

Но когда Этьен приветствовал ее с вежливой отчужденностью вместо обычного бурного восторга, она была озадачена. В чем дело?

– Садись, Гита, – сказал он и повернулся к ассистентке: – Клэр, будь добра, проследи, чтобы никто нас не беспокоил.

Та кивнула, за его спиной состроила Гите забавную гримаску и вышла.

Сидя за своим столом, Этьен Верлейн подтолкнул к ней через стол небольшой пакет.

– Я получил это несколько дней тому назад. Можешь его открыть.

С противным ноющим ощущением где-то в желудке она открыла – и поняла, почему в подкинутом ей конверте не было негативов. По крайней мере, негатив той, на которой она была снята обнаженной, пригодился: точно такой же снимок теперь лежал перед Этьеном Верлейном.

– Ты уже видела его, – твердо сказал он.

– Да, – кивнула она, разрывая фотографию на множество мелких кусочков и отправляя в корзину для мусора.

– Прочитай записку, Гита.

Глубоко вздохнув, она развернула листок бумаги, приложенный к фотографии, и уставилась на него с выражением отвращения на лице. Как и в предыдущих посланиях, все буквы были вырезаны из газеты.

– «Если Вы ее не уволите, – по памяти процитировал Этьен, – эта фотография будет отправлена в газеты. Во Франции и в Англии».

– Ни одна из газет не опустится до такой низости, – запротестовала Гита, сама, впрочем, не слишком в это веря. – Не станет публиковать снимок, отправленный анонимно.

– Ты так считаешь? А я не столь оптимистичен. Бульварная пресса напечатает все, что угодно. Иногда мне кажется, что она вообще существует только ради того, чтобы обливать грязью известных людей.

– Я не так уж известна, – тупо возразила она.

– Зато я известен.

– Да. – Ей стало тошно. Подняв на него глаза, она глухо спросила: – Вы меня увольняете?

– Нет. Пока нет. Но я очень зол. Я предложил тебе номер в гостинице, где ты была бы в безопасности, персонал, который мог бы позаботиться о тебе, но ты предпочла туда не ехать.

– Да, – прошептала она. – Моя подруга предоставила мне свой коттедж.

– И там была сделана эта фотография?

– Да. И не только эта, – призналась она.

– Понятно. Вот результат твоего неповиновения. У нас есть опыт с преследователями, и мы знаем, как защитить своих людей. Но если эти люди не желают следовать нашим советам, желают все делать по-своему, то… Мы вложили в тебя очень много денег, Гита, и, хотя я тебе сочувствую, интересы бизнеса превыше всего. В твоем контракте существует раздел, касающийся неблагоприятной шумихи вокруг твоего имени, и, хотя в данном случае это не совсем то и в происшедшем, несомненно, мало твоей собственной вины, все же, если этот снимок опубликуют, – пробормотал он с отвращением, – престижу моей компании будет нанесен урон. Мы выбрали тебя, так как ты выглядишь волнующей, утонченной женщиной, на которую все прочие женщины хотели бы походить, которой они хотели бы подражать…

– Да, – горько согласилась она, не поднимая глаз. – А вовсе не женщиной, чья фотография в голом виде красуется на первых страницах бульварных газетенок.

– Именно. Ты сама все понимаешь. И поэтому нам пришлось принять решение воспользоваться услугами другой модели для запуска новых духов, который состоится завтра. Нам придется выдать это, за свежую идею: новая девушка для новой марки духов, ежегодно – новое лицо для линии декоративной косметики. Но ты тоже будешь присутствовать завтра при запуске духов. И ты будешь улыбаться, – велел он.

– Да, – согласилась она тихо.

– Мне жаль, Гита.

– Мне тоже.

– Найди его, Гита. Найди его, останови, или…

– У вас не будет другой альтернативы, кроме, как уволить меня совсем.

– Ох. – Глядя ей в лицо, Этьен позвал Клэр и велел ей принести кофе. – Может быть, ты знаешь или догадываешься, кто мог бы это сделать?

– Нет.

– А полиция была проинформирована насчет последних событий?

– Да, Ген… – Резко замолчав, она прикусила губу.

– Ген?.. – приподнял брови Этьен.

– Генри, – вздохнула Гита. – Мой приятель.

– Он был вместе с тобой в том коттедже?

Врать и изворачиваться, не было смысла.

– Да, – призналась она неохотно.

– Ну, так расскажи мне. Расскажи мне об этом Генри. О фотографиях. О коттедже. Расскажи мне все, что ты знаешь, и, вполне вероятно, мы вдвоем сможем догадаться.

И она рассказала ему обо всем, что произошло с ней за последнее время: о Генри, о коттедже в Шропшире, о надписи на стенах ее дома в Кенсингтоне. Обо всех остальных инцидентах он уже знал.

– Так ты знакома с тем декоратором?

– Нет. Генри сам договорился, чтобы он приехал.

– И ты ему поверила? Мужчине, с которым только что познакомилась?

– Да, – сказала она натянуто.

– И теперь он твой любовник?

– Да.

– Так скоро?

– Да, – сказала она сквозь зубы. Но ведь Генри было невозможно противиться. Как объяснить это Этьену? Как объяснить, что в мире существуют мужчины, перед которыми женщины просто не могут устоять, в чьем присутствии все разумные мысли моментально улетучиваются из головы! Мужчины, которые умеют заставить вас почувствовать себя желанной и особенной, потому результат неизбежен и предопределен.

– Значит, ты была неосторожной, – осуждающе сказал Этьен.

– Нет! Никто не знал, что я еду в коттедж! – упорствовала она.

– За исключением этого Генри, – сказал он мягко, – то есть друга Синди, которая работает в той же авиакомпании, где раньше работала ты. А она хотела сняться в рекламном ролике этой компании? Она подавала заявку стать нашим «Лицом Года»?

– Нет, – беспомощно ответила Гита.

– Список был только приблизительный. На этот раз я попрошу Клэр проверить его более тщательно.

– Да, но я не думаю, что Синди хотела сняться в той рекламе. Она не говорила…

– Но может быть, она все-таки хотела, а тебе не сказала. Может быть, она была разочарована и оскорблена. Может быть, она сообщила своему другу…

– Нет!

– И, может быть, этот мужчина для нее более чем друг.

– Нет!

– Но почему «нет», Гита? Ведь это возможно! Ты же плохо знаешь его, а он вполне мог узнать, где ты находишься, все от той же Синди, твоей лучшей подруги. Ты болтаешь с ней, делишься своими планами, говоришь, куда едешь…

– Нет, – слабо возразила Гита, прекрасно понимая, что Этьен прав. Впрочем, она ведь не рассказывала Синди о том, что познакомилась с Генри. Но почему? – вдруг пришло ей в голову. Почему она не рассказала о нем своей лучшей подруге? Нет, это не мог быть Генри! У него не было никакого резона так поступать! Чтобы пакостничать и одновременно предаваться с ней любви… Да еще как… Нет, такое невозможно.

– Но если это не Генри, то все же кто-то из твоих знакомых, – настаивал Этьен. – В большинстве случаев именно так оно и бывает.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– Поезжай сейчас в отель, – сказал Этьен более приветливо. – И, как следует подумай о том, что я тебе сказал. Завтра ты примешь участие в запуске новых духов, будешь вести себя, как ни в чем не бывало, будешь улыбаться, будешь доброжелательной и спокойной, а затем вернешься домой, в Англию, и отыщешь того, кто это сделал. На твоем месте я бы непременно узнал в агентстве, ответственном за рекламу твоей авиакомпании, была ли в списке претенденток твоя подруга Синди.

Поднявшись на ватные ноги, Гита печально кивнула и вышла за дверь к ожидающей ее Клэр. Теперь, наверное, уже безразлично, в какого класса гостинице она остановится. Урон нанесен.

– Мне очень жаль, – сочувственно сказала француженка, которая явно все слышала.

– Да.

– Если я могу что-нибудь для тебя сделать…

– Спасибо.

Зарегистрировавшись в гостинице, она прямиком направилась в свой номер. Только не Генри, убеждала она себя. Генри не мог этого сделать!

По Генри ее не любит. А как злобно говорила с ней его мать! И он прекрасно знал обо всех ее передвижениях за последнее время, разве не так? И еще он очень старался поскорее уничтожить ту «кровавую» надпись на стене ее дома. Почему? Потому что это было лишней уликой? Или потому, что ему было не все равно? А может, ему надоело преследовать ее на расстоянии? И захотелось убедиться в ее реакции на него вблизи?..

Нет! Господи, только не Генри! Пожалуйста, Господи, только не Генри!

Но что, если это все-таки он? Если он продал в газеты рассказ об их занятиях любовью, о ее поведении в постели? Продал это вместе с фотографией?

А что, если он записывал на пленку все их разговоры…

Нет! Перестань, Гита, это уже паранойя…

Но еще немного, и ее окончательно уволят с работы, ведь так? Она потеряет дорогостоящий контракт. А значит, потеряет и дом, не сможет оплатить все счета… Проживание в Кенсингтоне стоит недешево. И разве кто-нибудь осмелится принять ее на работу после такого скандала?

Лежа в своей постели в номере гостиницы, она снова и снова прокручивала в уме все происшедшее. Прокручивала и мучилась от обуревающих ее страхов, тревоги, отчаяния. То абсолютно отвергала причастность Генри к этой травле, то вдруг приходила к твердому убеждению, что это его рук дело…

А потом соскочила с постели, нашла несколько листов писчей бумаги с эмблемой гостиницы, ручку и уселась за стол, чтобы составить список всех своих знакомых. И тех, кого знала уже много лет, и тех, кого встретила только недавно. Ведь совсем не обязательно, что ее враг – англичанин. Он или она вполне могли жить во Франции. И во Франции можно купить английскую газету, вырезать слова, наклеить их на бумагу, отправить…

Сперва на подметных письмах стояли английские штампы, самые же последние просто кинули в ее почтовую корзинку на входной двери. Но это не имело значения, письма могли исходить от человека, который много и часто путешествует. Но почему никто из соседей ни разу ничего не заметил? Почему никто никогда не видел того, кто опускает письма в ее корзинку? Значит, это кто-то, кого она хорошо знает, с кем знакомы ее соседи? Но ведь это ужасно, если преследователем окажется человек, которого она хорошо знает и который вхож в ее дом! Она этого не вынесет! Куда легче, если бы этот человек был совершенно ей незнаком.

Отбросив ручку в сторону, она уронила голову на руки и в отчаянии вздохнула. Даже если ей удастся найти подозреваемого, как сумеет она доказать его причастность?

Она поужинала в номере и рано легла в постель, но заснуть не смогла и утром подавленно изучала в зеркале свое усталое лицо с темными кругами под глазами. Этьен будет очень недоволен, если она появится на столь важной для его компании церемонии с лицом, напоминающим выжатую половую тряпку.

Она приняла холодный душ, тщательно и умело нанесла изысканный макияж, не менее тщательно причесалась и отправилась на запуск духов с улыбкой, словно приклеенной к лицу. На церемонии она, как ни в чем не бывало здоровалась со всеми. Смеялась, улыбалась. Смотрела по сторонам. И подозревала.

Пресса шумно обсуждала замену модели компании «Верлейн», но Гита отвечала на все вопросы, шутила, позировала перед фотокорреспондентами с новой девушкой и уехала оттуда, как только это стало возможным.

Во время перелета обратно в Англию она невидящими глазами глядела в иллюминатор и думала. Всю следующую ночь она провела в тяжких раздумьях и на следующее утро, взволнованная, встревоженная, долго ходила из комнаты в комнату. Когда у входной двери забренчал звонок, она дернулась от неожиданности. Это мог быть только Генри.

Глубоко вздохнув, она открыла ему дверь. Хотя она отсутствовала всего несколько дней, эффект, который он произвел на нее, был ошеломляющим. Ей тут же захотелось прикоснуться, прижаться к нему, и невозможность этого отозвалась в ней настоящей физической болью, глухой и невыносимой. И она поняла, что все это время себя обманывала. Она была влюблена в него, но не знала, могла ли позволить себе подобную роскошь.

Роскошь? Это не роскошь. Это необыкновенная тяга к нему и страстная нужда в нем. Ей, как никогда ранее, захотелось обвить его шею руками и умолять, чтобы он заверил ее в своей непричастности. Но она не могла этого сделать. Потому что, если это все-таки он…

Изучающее глядя в его лицо, в его серые глаза – глаза, которые показались ей гораздо более холодными и чужими, чем когда она видела его в последний раз перед поездкой в Париж, – она молча посторонилась, пропуская его в дом.

Но Генри всегда отличался острой интуицией, и сейчас его пристальный взгляд остановился на ее усталом лице.

– Что случилось?

– Ничего, – ответила она, ненавидя себя за двуличность. Но она устала от поездки и от волнений, ей было больно, и сейчас казалось, что лучше ничего никому не говорить. Даже Генри.

Направляясь впереди него по короткому коридору в ярко освещенную кухню, она повернулась, попробовала взглянуть на него объективно, увидеть его, как бы новыми глазами, постаралась проигнорировать тот магнетизм, который неодолимо притягивал их друг к другу. Попыталась сбросить с себя напряжение от его присутствия.

– Все еще дуешься?

Она покачала головой, едва поняв смысл его слов и едва уловив холод его тона, так, как все ее мысли были заполнены безжалостными в своей правоте доводами Этьена.

– Даже не поцелуешь? – Его голос казался насмешливым, ироничным, чужим.

Неужели это был все-таки он? И он понял, что она знает?

– Генри… – выдохнула она, не отрывая от него глаз, в которых светились беспокойство и страх.

И запнулась, не зная, что еще и как ему сказать. Отвернувшись, она бессмысленно потрогала пальцем листья растения в горшке на подоконнике.

– Ведь это не ты, правда же?.. – тихо сказала она. – Скажи мне…

– Что – не я?

– Этьен сказал, что…

– Этьен?

– Этьен Верлейн, глава косметической фирмы. Он сказал… – снова повернувшись к нему, Гита в отчаянии посмотрела на его замкнутое, отчужденное лицо, – твое появление здесь сразу после того, как на стене моего дома появилась та надпись, то, как ты сказал, что хочешь меня, совсем меня не зная… – с усилием пробормотала она. – И вы с Синди были единственными, кто знал, что я еду в Шропшир.

Вглядываясь в его серые глаза, сейчас такие ледяные и безразличные, она с трудом сглотнула.

– И ни на одной из этих фотографий нет тебя… И ведь именно ты рассказал обо всем полиции, – внезапно вспомнила она. – Но почему они не приехали и не попросили меня показать эти фотографии? Генри, ты ведь не стал бы этого делать со мной, да, Генри?

Он молча смотрел на нее, просто смотрел, словно изучая, а затем спросил тихо и ровно:

– Ты обвиняешь меня в том, что именно я и есть тот самый человек, который тебя преследует? Тот, что тебе угрожает?

– Я вовсе не обвиняю! – воскликнула она с болью. – Но я думала и думала, и я…

– Прощай, Гита. – Повернувшись, он спокойно направился к двери.

– Генри!

Но входная дверь уже захлопнулась за ним с громким и каким-то завершающим стуком.

С исказившимся от боли лицом, охваченная отчаянием, раненная в самое сердце, она схватила с подоконника горшок с цветком и с размаху швырнула его в стену. С дрожащими побелевшими губами добралась до кухонного стола, ударила обеими руками по столешнице, снова вскочила на ноги и принялась механически и бесцельно кружить по маленькой кухне.

* * *

– Я люблю тебя! – закричала она. – Но я должна знать!

А ведь он, между прочим, ничего не отрицал, не так ли? Даже не попытался ее успокоить, что-то объяснить. И смотрел на нее так, словно ожидал, что она обрушится на него с обвинениями. Почему?

Растерянная и испуганная, она с раздражением пнула ножку стула.

Если преследователем был он, этому должна быть какая-то причина. И единственная возможная причина могла заключаться в Синди. Может быть, именно из-за Синди мать Генри была такой жестокой к ней, Гите? Может быть, они с Синди действительно более чем просто старинные приятели? А потому, когда мать Генри обнаружила Гиту в постели сына…

Но он не мог бы так изобразить страсть, если на самом деле любит другую! Синди – ее лучшая подруга! Синди наверняка рассказала бы ей, если бы между нею и Генри существовали близкие отношения. Хотя, возможно, в этом мире существуют мужчины, которые могут заниматься сексом с одной женщиной, а в душе любить другую… Нахмурившись, она задумчиво уставилась в стену. Генри признался, что неправильно истолковал то, что Синди говорила о ней, Гите.

А что, если он, в самом деле, считал, будто она всю жизнь только и делала, что старалась отодвинуть Синди на второй план и тем самым унизить ее? И что, если он думал, что именно Синди должны были выбрать Мисс «Верлейн»? «Лживая дрянь»… Эти слова вполне вписываются в такую ситуацию, разве не так?

Никогда еще она так не жаждала иметь хоть какого-нибудь близкого человека, с кем можно было бы поговорить. Сестру, мать… Кого-нибудь, кто бы смог понять ее. Но у нее никого не было, и ей нужно было срочно узнать, хотела ли Синди стать Мисс «Верлейн». Хотела ли Синди сняться в рекламе авиакомпании. Потому, что если хотела, то…

Схватив трубку телефона, нетерпеливо перелистав странички телефонного справочника, она нашла номер того агентства, что занималось рекламным роликом авиакомпании, и попросила к телефону Лайзу, одну из знакомых ей сотрудниц.

– Я понимаю, что это, по-видимому, неэтично, – сбивчиво заговорила она в трубку, услышав знакомый голос, – и, скорее всего, не разрешено, но мне очень нужно знать имена тех девушек, которые хотели сняться в рекламе авиакомпании. Мне нужен список основных претенденток… Что?.. Ой, простите, – извинилась она запоздало. – Это Гита Джеймс. Пожалуйста, Лайза, это очень важно…

Лайза назвала ей имена. Кроме Гиты, только еще две девушки были отобраны агентством. Элисон Диар и Мэнди Кроуи. Синди среди них не оказалось. И ни одну из этих двух девушек Гита ни разу не встречала, она была уверена в этом.

Испытывая благодарность и огромное облегчение, но по-прежнему ничего не понимая, она медленно положила трубку на рычаг. Если это не Синди, то, значит, это не может быть и Генри, не так ли? Ну и что теперь? Как ей искать своего настоящего мучителя?

Но Генри не было на снимках, его не было с ней, и когда некто сделал ту самую фотографию…

Беспокойство и отчаяние опять окутали ее словно душный, липкий туман; с тяжестью в душе она поднялась наверх и собрала все письма и записки, отправленные ей преследователем за последние три месяца. И принялась снова и снова перечитывать их, пытаясь обнаружить хоть какие-то зацепки, хоть какие-то намеки, не замеченные ранее, на отношение автора писем к авиакомпании или к «Верлейн косметике». Но ничего не смогла найти. Ни в одном из посланий не было ничего конкретного. Жестокие, ругательные, все они были рассчитаны только на то, чтобы нервировать ее, вывести из себя. Их не мог посылать ей Генри. Или Синди. Но кто же?

Может быть, Синди могла что-то знать, может быть, до нее дошли какие-нибудь сплетни?..

Но ведь тогда она бы наверняка рассказала об этом. Синди была ее подругой. Она так обрадовалась, когда Гиту попросили сняться в рекламе авиалиний. Даже сама посоветовала ей принять предложение. И ни разу не говорила, что Гита якобы перешла кому-нибудь дорогу.

Кто же остается? Только кто-то неизвестный. Если, конечно, не Элисон Диар или Мэнди Кроуи. Но она ведь даже не знает их! Даже, кажется, ни разу в жизни не видела и не говорила с ними! Но если в ближайшее время ей не удастся найти своего преследователя, то она потеряет работу. Как, наверное, уже потеряла Генри.

Бросив письма обратно в ящик стола, она резко задвинула его и опустила голову на руки…

Попозже она пообедала, прибрала дом, но тяжелые раздумья не желали ее покидать. Бесполезные, бессмысленные, они обременяли ей голову. Зазвонил телефон, она схватила трубку и услышала голос Синди:

– Привет.

Стараясь придать своему голосу хоть немного жизнерадостности, она заставила себя улыбнуться в трубку.

– Привет, Синди, как дела?

– У меня? Все в порядке. Как тебе коттедж? Понравился? А Париж?

– Париж, как всегда, чудесен, – горько усмехнувшись про себя, вяло пробормотала Гита. – И коттедж тоже – спасибо, что разрешила пожить там. Синди, ты никому не говорила, что я туда поехала?

– Я? Нет, конечно, а что? Почему ты спрашиваешь? Что-нибудь случилось?

– А, да нет, ничего.

– Но ведь ты не просто так спросила, да? – рассмеялась Синди. – У тебя ужасно расстроенный голос.

– В самом деле? Наверное, я просто устала.

– Никакого отношения к «Верлейн косметикс» это не имеет, я надеюсь?

– К «Верлейн косметикс»?

– Ну да. Я просто подумала о том, как они отнеслись к твоему преследователю. Они же знают про него?

– Да, знают.

– Ага. Но ведь они не думают увольнять тебя из-за него?

– Увольнять? А почему они должны увольнять меня из-за него?

– О, ну я не знаю. Я просто волновалась за тебя, вот и все.

– Спасибо. Синди!

– Да?

Гита хотела, было, спросить подругу, не слышала ли та каких-нибудь сплетен по поводу рекламной кампании авиалиний, но вдруг передумала.

– Нет, ничего, так просто…

Они поговорили еще несколько минут, но ни одна из них не упомянула о Генри. Возможно, Генри не рассказал Синди о своей связи с ней, с Гитой. Но почему и она не стала рассказывать своей лучшей подруге о Генри? Потому что ее отношения с Генри никак не касались Синди. Нет, Синди не могла быть тем человеком, который так портил ей жизнь. Просто не могла.

Но все-таки лучше никому и ничего пока не рассказывать.

На следующее утро, на крыльцо ее дома был подброшен пушистый игрушечный котенок. Его симпатичная мордочка была жестоко изуродована. Снова ощутив тошноту и ужас, Гита поспешила поскорее его выкинуть.

А через день после этого на ее пороге оказался коричневый конверт, содержащий вырванную из бульварной газеты страницу – с ее фотографией. Той самой, где она, обнаженная, выходит из ванной комнаты. Заголовок гласил: «Мисс «Верлейн». Такая, какой вы ее еще ни разу не видели!» Гита даже не стала читать то, что еще там было написано. Скомкав страницу, она изодрала ее в клочки. Поспрашивала соседей, не заметили ли они кого-нибудь подозрительного близ ее дома, но все только качали головами. Ну, вот и все. Она даже не видела никакого смысла в том, чтобы сообщать полиции.

Полчаса спустя, позвонил Этьен Верлейн. Позвонил лично. Он только что получил точно такой же конверт по почте.

– Мне очень жаль, Гита.

– Да, – сказала она бессмысленно.

– Если кто-нибудь из газетчиков начнет названивать сюда, я скажу, что ты подверглась преследованию и что снимок был сделан и опубликован без твоего ведома. Но…

– Но… – повторила она.

– Я посылаю тебе чек выходного пособия. В двойном размере.

– Спасибо. Это очень щедро с вашей стороны.

– Я был очень тобой доволен. И мне очень, очень жаль. Нам будет тебя не хватать. Работать с тобой было чистым наслаждением. Я также высылаю тебе список моделей, желающих стать новым «Лицом Года».

– Спасибо.

– В нем есть имя Люсинды Бартон. Удачи тебе, Гита, и всего наилучшего, – негромко закончил он и повесил трубку.

Гита автоматически смахнула слезинки со щек и больно прикусила губу. В списке моделей стоит имя Люсинды Бартон? – подумала она. Наверное, Синди просто забыла ей рассказать. Или посчитала, что это совсем неважно и неинтересно. Или, может быть, она рассказала Генри? Потому что, похоже, все, так или иначе, снова возвращается к Генри. «Этот парень опасен», – сказала ей тогда ассистентка на студии. Он в пыль растаптывает чувства, надежды и мечты.

Глубоко вздохнув, чтобы избавиться от глухой, ноющей боли в груди – словно легкие ее плохо работали, – Гита поняла, что больше всего ей сейчас хочется убежать, спрятаться, быть где угодно, но только не здесь, быть кем угодно, но только не самой собой. Как много людей видели эту газету? – подумала она. Как много из тех, кто ее знает? Тех, кто знает, что она Мисс «Верлейн»? Вернее, была ею, поправила она себя с горькой усмешкой. Была.

Два дня тому назад Синди спросила, не уволили ли ее.

А теперь оказалась в списке.

Совпадение?

Ей следовало спросить у Этьена, не звонил ли ему кто-нибудь, чтобы узнать, уволена ли Гита.

Но это не могла быть Синди.

Значит, Генри. Она не верила в это, так как ей не хотелось в это верить. Но его мать отнеслась к ней чуть ли не с ненавистью. Не потому ли, что Синди была ей почти как дочь уже много лет? Не потому ли, что она знала: сын ее на самом деле влюблен в Синди, подружку своего детства?

Она должна увидеться с Синди и спросить ее о Генри. Даже не остановившись перед зеркалом, чтобы поправить волосы, она схватила сумку и ключи от машины, сунула ноги в удобные туфли и выбежала из дома. Это будет началом. Ей надо было спросить подругу о Генри еще тогда, когда он в самый первый раз морочил ей голову.

Синди дома не оказалось. Ее соседка сказала, что она уехала в Шропшир на выходные. Что, по-видимому, означало, что она в коттедже. Или в Блэйкборо-Холл. И Гита села в машину и поехала в Шропшир. Она не завтракала, не обедала, она устала и измучилась, но ей было нужно знать.

Добравшись до места, она обнаружила, что Синди в коттедже нет. Значит, она гостит в Блэйкборо-Холл. Гита остановилась возле дома фермера, чтобы узнать у него, не видел ли он здесь Синди.

– Не видел ли я ее? – хохотнул старик. – Да я, кроме нее, больше никого и не вижу! И на прошлой неделе, и в эти выходные я видел, как она ехала к поместью Блэйкборо. – Он улыбнулся. – Вы с ней, похоже, живете, чуть ли не друг у дружки в карманах. Здорово иметь таких друзей.

– Да, – согласилась она едва слышно с возрастающим изумлением в душе. На прошлой неделе? В эти выходные? Но Синди же не было здесь на прошлой неделе… Если только Синди и Генри не заодно…

С этим же тошнотворным ощущением внутри, не желая открытого разговора – подтверждения всему, – но зная, что должна через это пройти, Гита поехала в Блэйкборо-Холл. Позвонив у величественной входной двери, она ждала, отвернувшись и глядя невидящими глазами на долину. И заставляя себя не думать ни о чем другом. Сначала спроси, предостерегала она саму себя. Наверняка имеется какое-то очень простое объяснение. Синди, возможно, просто приезжала проверить, как она, Гита, чувствует себя в коттедже, не нашла ее там, и… и что? Просто села в машину и уехала обратно в Лондон?

Дверь ей открыла Синди, и Гита разом все поняла. Наконец она все поняла. По испугу в ангельски голубых глазах Синди, по ее первой автоматической реакции – тотчас захлопнуть дверь перед самым носом Гиты. Правда, она быстро пришла в себя, улыбнулась, но было уже поздно.

Она одна? Или вместе с Генри?

– Почему? – тихо спросила Гита.

– Что «почему»? – рассмеялась Синди. – Да не стой ты на пороге – заходи в дом.

– Нет, благодарю, – ответила Гита с исключительной вежливостью. – Просто скажи мне почему. И не отрицай ничего. Не говори, что ты этого не делала, не собиралась этого делать. Просто скажи почему.

– Гита, я совершенно не понимаю, о чем ты. Что я должна сказать?

– Нет, понимаешь.

И вдруг перед ней словно опустилась занавеска. Исчезла та Синди, которую она знала с одиннадцатилетнего возраста, исчезло столь знакомое мягкое выражение улыбающегося лица. Светло-голубые глаза стали жесткими, губы сузились в тонкую линию.

– Почему? – холодно переспросила она. – Я тебе скажу почему. Потому, что ты всегда хапала то, чего хотела я.

– Вздор.

Синди улыбнулась жестко и насмешливо.

– Да, разумеется. Твой обычный ответ на все: «Вздор», – злобно передразнила она Гиту. – Если что-либо не укладывается в твои планы, то это вздор. Так? Мне сняться в рекламе авиалиний – вздор, мне стать «Лицом Года» компании «Верлейн» – вздор…

– Но ведь ты же не хотела сниматься в рекламе! Ты сама сказала, что не хочешь!

– Что за бред! Разумеется, я хотела! Но что еще я могла тебе сказать? Мне часто приходилось улыбаться прямо в лицо неприятностям.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что ты всю жизнь все самое лучшее забирала себе.

– Но мы же были подругами!

– Ты так думаешь? Ха! А ты знаешь, почему я никогда не приглашала тебя к себе домой? Неужели тебя никогда это не интересовало?

В растерянности Гита помотала головой.

– Ты даже никогда не задумывалась над этим?

– Нет, – прошептала Гита.

И Синди рассмеялась. Презрительно, злобно и насмешливо.

– Конечно, нет, – кивнула она, – ты вообще никогда ни о чем не задумывалась, да, Гита? Просто принимала все, как само собой разумеющееся. Что ж, я никогда не приглашала тебя к себе, потому что мне жутко надоело, что твое имя, стали швырян, мне в лицо каждые пять минут. Со всех сторон я только и слышала: «Ах, какая Гита Джеймс красивая, какая чудесная, какая милая!..»

– Ты говоришь вз…

– …вздор? – насмешливо закончила Синди. – Увы, это так. Можно подумать, что ты – самый обожаемый человек во всей Вселенной! В школе, на работе…

– Тогда чего ради, ты оставалась моей подругой? – в искреннем недоумении спросила Гита. – Если так меня не любишь, даже терпеть не можешь, то зачем оставаться моей подругой?

– Потому что быть второй все же лучше, чем быть никем. В качестве твоей подруги я чего-то стоила. Ты всегда была победительницей. Без всяких на то усилий. Всегда в гуще событий, лучшая во всем – в спорте, учебе, играх и проказах. Без тебя, меня бы никто вообще не замечал. А мне нравилось и нравится, когда меня замечают! И я бы так и осталась твоей подругой – если бы ты не хапнула себе именно то, чего я хотела больше всего!

– Рекламу авиалиний, – сказала Гита.

– Да.

– Но если бы это была не я…

– …то был бы кто-нибудь еще? О да, я знаю. Тогда было бы другое дело. Но я больше всего не хотела, чтобы в рекламе снялась именно ты. И ты сама говорила, что не хочешь сниматься. Ты всегда была первой, с детства. Смешливая, улыбчивая, все тебя так любят… «О, Гита такая милая девушка, – скривилась Синди. – Всем помогает. Как повезло Синди, что у нее такая чудесная подруга! Знаешь, как тебе повезло, Синди?» Но я ведь и красивее, и умнее, почему мне не достается самое лучшее? Но чему именно ты получила роль в рекламе? Почему именно тебя выбрали работать на «Верлейн»?

– Потому, что я фотогенична, – тупо пробормотала Гита. Она вдруг обнаружила, что даже не испытывает злости. Только беспомощность. Полную растерянность и ошеломление от нанесенного ей исподтишка удара. – И ты решила меня наказать?

– Да. И так бы все и оставалось – просто помехи, небольшие неудобства, несколько писем, – но тебе понадобилось сделать еще один шаг. Тебе понадобился Генри Шелдрэйк.

Значит, Генри не участвовал. Слава Богу!

– И этим самым я переступила последнюю черту? – печально сказала Гита. – Это было не разрешено?

– Да, не разрешено. Я следила за тобой, – сказала Синди с отвращением. – Вообще-то я следила за вами обоими. И это было гнусно! Отвратительно! Прямо на полу кухни!

О Господи…

– На Генри это так не похоже! Он воспитанный, сдержанный, элегантный мужчина! Он никогда бы не стал вести себя так мерзко, так грязно! Но ведь тебе приспичило, верно? Тебе захотелось его совратить, да? Не терпелось, Гита? Ты сделала так, чтобы он выглядел глупо…

– Нет…

– Да! – в ярости зашипела Синди, сузив глаза. – Все эти годы мне удавалось держать вас вдали друг от друга, потому что я знала… я знала, что это обязательно случится! Я прекрасно понимала, что он не устоит перед твоими елейными манерами и сладенькой улыбочкой. Но когда он увидел тот рекламный ролик по телевизору… – Замолчав, она глубоко вздохнула и продолжала с еще большей горечью, хотя это казалось уже невозможным: – Ты пыталась утаить это от меня, да, Гита? Он мне не говорил. Ты тоже.

Следуя направлению своих собственных мыслей, Гита посмотрела на Синди:

– И ты предложила мне пожить в коттедже, потому что так было проще следить за мной и преследовать. Но ты не ожидала, что Генри окажется там же, не знала, что мы с ним встретимся, так ведь? – И по каменному выражению лица Синди Гита поняла, что угадала. – И ты последовала за мной…

– Я следовала за тобой повсюду, – кивнула Синди чуть ли не с самодовольством.

– Но каким образом? – в растерянности спросила Гита. – Ты же была на работе! Я же подвезла тебя до аэропорта!

– Я вошла внутрь, а когда ты уехала, снова вышла, позвонила по телефону-автомату на работу и сказалась больной. А потом забрала свою машину со стоянки…

– Значит, все было спланировано, – печально прошептала Гита.

– Конечно, милая моя. Я ведь знала, что ты обязательно предложишь довезти меня до работы.

– А потом ты увидела меня с Генри – и принялась фотографировать.

– Да. Отличные снимочки получились, правда?

– Нет, Синди, они сделаны больным человеком. Ты, по-видимому, больна. А еще труслива. Ты судишь всех по себе, приписываешь им мотивы, которые есть только у тебя одной, а ведь это глупо. Куда, как проще было бы просто признаться, что ты безумно хочешь сняться в рекламе, и я бы уступила тебе место. И никаких усилий больше не понадобилось бы.

– Ты так думаешь? – спросила Синди, недоверчиво фыркнув. – Сомневаюсь.

– Ну конечно, – устало сказала Гита. – К тому же тебе, вероятно, доставляло удовольствие пакостить мне.

– Ага. Тем более, что наша глупенькая, всепрощающая малышка Гита не станет цель обращаться в суд и возбуждать иск, не правда ли?

– Не стану, – согласилась та, – глупенькая, все прощающая малышка Гита не станет возбуждать иск.

Ощущая лишь тупую боль в сердце, потрясенная до глубины души, она смотрела в лицо Синди – лицо, которое она считала таким хорошо знакомым, – и видела, как оно вновь меняется. Оно вдруг стало плаксивым, пухлые губы горестно скривились. Гита не слышала шума подъехавшей машины, не слышала вообще ничего, за исключением горьких слов Синди, и невольно поразилась снова, увидев, как в голубых глазах бывшей подруги вдруг заблестели слезы и, метнувшись мимо Гиты, Синди попала прямо в объятия вышедшего из своей машины Генри.

Повернувшись, Гита смотрела на них. А Генри – на нее, ласково и тепло, обнимая свою приятельницу, всхлипывающую у него на груди и сбивчиво рассказывающую ему, в каких ужасных вещах обвинила ее Гита.

Гита еще никогда не видела его в костюме. Или в плаще. Сейчас он выглядел далеким и незнакомым. Но удивительно элегантным. И когда Синди наконец умолкла, он холодно произнес:

– Я ехал в аэропорт и по пути увидел газетный киоск. «Мисс «Верлейн». Такая, какой вы ее еще ни разу не видели!» – сообщала рекламная полоса.

Я остановился и купил одну из тех газетенок, которых не покупал никогда в жизни. Я очень встревожился за тебя, Гита, сел в машину и поехал обратно. Наведался к Синди, потому что думал, что ты можешь быть у нее. Соседка сказала, что Синди отправилась сюда, а ты ее ищешь.

– И вот ты здесь, – угасшим голосом произнесла Гита.

– Да, и вот я здесь, – согласился он тоном, от которого могла бы потрескаться эмаль – столько уничтожающего презрения было в его снобистской манере говорить. – Ты обвинила меня, а теперь обвиняешь и оскорбляешь Синди. Может, включишь еще и мою мать? Или Тома? Это вполне мог быть семейный заговор.

– Но это не так. И теперь больше нет причины заботиться или беспокоиться обо мне, не так ли?

– Да, причины нет. Прощай, Гита. И не приезжай сюда больше, ты меня слышишь?

– Да, – печально согласилась она, – я не приеду.

Всматриваясь в его так хорошо знакомое ей лицо, она добавила еще печальнее:

– Я любила тебя. Ты это знал? Я действительно полюбила тебя.

– Да что ты? – спросил он без всякого интереса.

– Да. – Чуть скривив губы в улыбке, она прошла на подгибающихся ногах к своей машине, села в нее и уехала. Никогда в жизни ей еще не было так больно. Не знать, что тебя так ненавидят в течение целых шестнадцати лет. И кто?.. Любимая подруга, которой она бесконечно доверяла с самого детства…

И, наконец, полюбить мужчину и увидеть, как твоя любовь небрежно отброшена в сторону и растоптана.

Она не знала, куда едет, не понимала, куда сворачивает, не видела дорожных знаков, только тупо смотрела на ленту шоссе перед собой. И вновь и вновь прокручивала в голове все, что произошло с ней за эти несколько месяцев. Как же она ничего не почувствовала? Как же ничего не угадала? Как оказалось, что дружба длиной почти во всю ее жизнь была основана только на лжи и притворстве?

О своей собственной беде она почти не думала. Не думала о том, что потеряла работу, а может потерять и дом, не думала и о том, что ее агент будет лихорадочно пытаться связаться с ней, когда увидит снимок в газете или услышит обо всем от Этьена Верлейна. Она могла сейчас думать только о Синди, о том, на что она решилась из ревности и зависти. Из-за черной горечи, сидящей в ней с самого детства.

Ей вспомнился Генри. Он знал? Он подозревал, что это могла быть Синди?

Вряд ли.

Как могла она быть такой слепой? Неужели действительно плыла по течению своей жизни, не задумываясь о судьбах других людей? Не принимая во внимание их чувства? Она считала себя везучей и наивно полагала, что ее друзья будут рады за нее, так же как была бы рада она сама, если бы ее друзьям вдруг улыбнулась удача. Она никогда не была ревнивой и завистливой; значило ли это, что она проявляла равнодушие к окружающим? Какие еще эмоции вызывала она у других людей, даже не задумываясь над этим?

Но ведь она, в самом деле, вовсе не стремилась сняться в рекламном ролике авиакомпании. Она вообще не хотела сниматься. Верлейн сам ее пригласил. А в школе? Что же такого она наделала в школьные годы, что вызвало такую ненависть Синди? Она легко добивалась отличных успехов в спорте и в учебе, была лучшей ученицей. Да, она была лучшей ученицей. Не это ли восстановило Синди против нее? Но ведь Гиту единогласно сочли лучшей ученицей, и тогда это ужасно ее смущало.

Кто-то просигналил ей, на мгновение, ее ослепили фары встречной машины, и она поняла, что уже смеркается. Быстро включив фары своего автомобиля, она оглянулась вокруг в полной растерянности. Местность была совершенно незнакомая, она понятия не имела, где находится, – впрочем, ей было все равно.

Она дважды остановилась на автозаправке, заметив предупреждающий огонек на своей панели – свидетельство того, что ее бензобак почти пуст. Без этого огонька она, возможно, застряла бы где-нибудь посреди дороги без бензина. Ей было больно. Страшно больно. И она никак не могла избавиться от этой боли. Лишь думала обо всем снова и снова. На ее пороге уже наверняка толкутся корреспонденты бульварной прессы, жаждущие эксклюзивного интервью, с камерами наготове. Нужно уехать, думала она. Начать все заново. На ближайшее будущее у нее достаточно денег, и чек от Верлейна скоро прибудет. Этьен Верлейн сказал, что расщедрился напоследок.

Вообще-то ей даже не обязательно ехать домой… Во всяком случае, какое-то время. Банк оплачивает ее счета… У Дженни есть ключ, она сможет присматривать за ее домом, поливать цветы, забирать почту…

Чем больше она думала об этом, тем более привлекательной казалась ей эта идея. Месяц, решила она. Она попутешествует около месяца, посетит те места, которые никогда не видела, а хотела бы увидеть, – Йорк, северную Англию на границе с Шотландией… В каком-нибудь ближайшем отеле надо остановиться и отдохнуть… По дороге всегда можно купить необходимую одежду, туалетные принадлежности…

Месяц спустя, первого июня, после долгих скитаний она окончательно вернулась в Кенсингтон, и ее маленький дом показался ей совсем незнакомым, словно она увидела его впервые. Можно его продать, подумала Гита отстраненно, продать и переехать куда-нибудь подальше. Возможно, ей придется это сделать, размышляла она с горькой улыбкой, так как не исключено, что она беременна. Возможно, это не так, возможно, задержка вызвана стрессом и непрестанными тревогами. Но тогда, в коттедже Синди, она раз или два забыла принять таблетку вовремя…

Это было бы последней каплей… родить ребенка от человека, который не любит детей, не хочет иметь ни жену, ни семью. Во всяком случае, с ней, Гитой, он не желает иметь ничего общего. Если она беременна, то ей просто придется переехать. Офис Генри находится, совсем рядом с ее домом, и ни к чему подвергать себя риску сталкиваться с ним. Тем более на поздних месяцах беременности, с большим животом, неуклюжей…

Со вздохом грусти она устало уронила голову на руль, подумав: может ли ее жизнь стать еще хуже? В течение последних нескольких недель она, как страус, прятала голову в песок, каждую ночь меняла отели, мчалась и мчалась вперед – и ничего из этого не помнила.

Выбравшись из машины, она вынула из багажника свой новый чемодан и вошла в дом. Но этот дом больше не казался ее настоящим домом.

Полчаса спустя кто-то позвонил у порога. Думая, что это наверняка Дженни с почтой, она открыла дверь – и увидела Генри.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На нем был тот же элегантный плащ, и он стоял к ней спиной. Его шелковистые волосы вились над поднятым воротником, и она почувствовала, что сейчас заплачет.

Он медленно повернулся и посмотрел на ее усталое, осунувшееся лицо.

– Привет, Гита, – тихо сказал он. Его глаза больше не были холодными. Скорее печальными.

С трудом, оторвав от него взгляд, она посмотрела куда-то в сторону.

– Уходи, Генри.

– Нет.

Решительно шагнув внутрь, он плотно закрыл за собой дверь, и она поспешно ретировалась на кухню. Он последовал за ней.

– Как у тебя дела? Дурацкий вопрос: я сам вижу как. Где ты была?

– Далеко, – проговорила она коротко.

– Далеко где?

– Везде, нигде. Какая разница?

– Никакой, – согласился он таким же усталым, как у нее, голосом. – Я уехал из Блэйкборо-Холл минут через пять после твоего отъезда, мчался, как маньяк, пытаясь тебя нагнать, был здесь около семи вечера и просидел в машине до следующего утра. Просто сидел и ждал. Я понятия не имел, то ли ты попала в аварию, то ли у тебя сломалась машина… Не знал, звонить ли мне в полицию. Если бы утром Дженни не сказала мне, что ты звонила… – Нетерпеливо отбросив прядь волос со лба, он уставился на нее, затем схватил ее за плечи и мягко привлек к себе.

– Не надо, – сквозь зубы сказала она, отодвигаясь.

– Не надо, – тут же согласился он. – Вряд ли это уместно, не так ли? Учитывая обстоятельства.

– Откуда ты узнал, что я вернулась?

Он мрачно улыбнулся.

– Я только что прилетел из Штатов, и на моем автоответчике оказалось сообщение. Уезжая, я нанял человека следить за твоим домом и дать мне знать, как только появится твоя машина.

– Понятно. И чего же ты хочешь?

– Поговорить с тобой, объяснить… Мне пришлось улететь в Нью-Йорк. Я и так столько раз менял билеты на этот рейс, что… Я просто не мог откладывать вечно эту чертову поездку!..

– Конечно.

Отойдя от него и встав по другую сторону стола, она смотрела на него. Ждала. С тем же выражением, с каким он когда-то смотрел на нее.

– Я увидел ее лицо, – добавил он тихо. – После того, как ты уехала. Всего лишь на какое-то мгновение, в зеркале заднего вида. Она улыбалась – не огорченно, не расстроено. Улыбалась, как довольная кошка. И тогда я все понял.

– Ты все понял еще до этого, – возразила она равнодушно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты все понял еще до этого, – повторила она. – Ты что-то понял еще тогда, когда я только вернулась из Парижа. Ты пришел сюда и был совсем другой.

Ему даже не нужно было копаться в памяти, он просто посмотрел на нее и медленно кивнул.

– Но не о Люсинде, нет.

– А о чем же? – спросила она без особого интереса.

– О Мэттью, – негромко сказал он. – О твоем единственном до меня любовнике.

– Мэттью? – в растерянности проговорила она. – А при чем тут Мэттью?

– А притом, что ты встречалась с ним, что его брак распался, что вы с ним…

– Что? – требовательно спросила она. – Что мы с ним?

– …до сих пор находитесь в близких отношениях.

– Находимся в близких отношениях? Ты с ума сошел?

– Скорее всего, я действительно сошел с ума, – согласился он устало и кивнул. – Ты даже не сказала мне, что Люсинда тоже его знает.

– Разумеется, она его знает! Она знает всех моих друзей! А почему бы и нет? Мы же были близкими подругами! Мы иногда встречались все вместе, вчетвером! Я с Мэттью и она с кем-нибудь из своих приятелей!

– Да, – кивнул он и вздохнул. – Он, кажется, фотограф, не так ли?

– Да. Ну и что с того?

Генри выжидательно смотрел на нее, наблюдая, как догадка медленно проступает на ее лице.

– Нет, – с трудом, хрипло выдавила она. – Я никогда не поверю, что Мэттью хоть как-то причастен к плану Синди и сознательно хотел причинить мне зло!

– Я всего лишь хотел сказать, что он показал ей, как проявлять пленку и печатать фотографии. Он не знал, зачем ей это было нужно. Она его попросила, и он показал. – Запустив пальцы в волосы, он помолчал и продолжил: – Люсинда назвала Мэттью день, когда ты возвращаешься из Парижа. А мне сказала, что вы были любовниками. И что вы с ним любовники до сих пор! И что именно из-за этого распался его брак. И поэтому когда я приехал к тебе тогда, то был ужасно зол.

– А просто взять и спросить у меня ты не мог? – горько усмехнулась она. – Нет, ты просто ушел, когда я спросила у тебя…

– Обвинила…

– Нет, спросила! Уходи, Генри, – приказала она ровным голосом. – Мне кажется, нам больше нечего сказать друг другу. Все и так понятно.

Повернувшись к нему спиной, она посмотрела в окно. Нечего сказать, кроме того, что она, возможно, ждет его ребенка. Но ведь она не может сообщить ему об этом, верно?

– Гита…

– Уходи! – закричала она. – Ты даже представить себе не можешь, что мне пришлось перенести…

– Нет, могу, – устало возразил он. – Приблизительно то же самое, что пришлось перенести мне.

Стремительно развернувшись к нему, она прошипела:

– Тебе не пришлось несколько месяцев испытывать преследование со стороны лучшего друга! Это не твои непристойные фотографии были опубликованы в газетах! И уволили с работы тоже не тебя! – И это не ты влюблен так безнадежно и так отчаянно.

– Нет. Но мне следовало догадаться, что она затеяла, еще много времени тому назад.

Крепко упершись руками в спинку стула, стоящего напротив нее по другую сторону стола, он тихо сказал:

– Мне следовало доверять своим инстинктам насчет тебя, а не слушать Люсинду. И вся вендетта против тебя, Гита, произошла не из-за рекламного ролика авиалиний, – сказал он устало, – и не из-за контракта с «Верлейн косметикс». Все случилось только из-за меня.

– Взд… – Она оборвала себя на полуслове и прикусила губу.

– Настоящей причиной вендетты против тебя был я, – повторил он. С угрюмыми глазами, с кривой, неестественной улыбкой на лице он продолжал: – Я считал себя таким прекрасным знатоком человеческого характера, человеческой натуры. Я думал, что стоит мне взглянуть на человека, и я уже понимаю, что он собой представляет. Я знаю Люсинду Бартон с той поры, когда ей было всего пять лет, но я никогда не знал, что она чувствует на самом деле. Она сделала это из-за меня, – добавил он горько. – Она была в истерике, она меня умоляла, и она сама сказала, что сделала это из-за меня, – закончил он почти с отвращением.

– Что-то еще, что я захапала себе, – пробормотала Гита.

Глубоко, прерывисто вздохнув, она посмотрела в его лицо, на котором было написано выражение такой же безмерной усталости, какая за последние несколько недель укоренилась в ее душе.

– Фотографии появились из-за тебя, вероятно, но все остальное – из-за рекламы авиалиний и из-за «Верлейн».

– Нет.

– Генри! Все началось именно тогда, когда я заключила с ними контракт! Я ведь тебя тогда даже не знала.

– Не знала, – согласился он, – но я проявил интерес к тебе в присутствии Синди. Три или четыре месяца тому назад я увидел тебя в телевизионной рекламе и спросил Люсинду о тебе. Спросил, знает ли она тебя. «А что? – ответила она. – Хочешь с ней познакомиться?» И я сказал, что да, хочу. Я не заметил в ее голосе ни горечи, ни огорчения, ни злости. Она была все той же милой Люсиндой, которую я знаю уже много лет, – такой знакомой, незаметной, невидимой. Просто Люсиндой, старой доброй приятельницей. Люди приходят и уходят, принимаются мною или нет, но я не привык о них думать. Я холоден, неэмоционален. Я не очень люблю людей.

– Да, – беспомощно согласилась она.

– Я спросил ее, какая ты. Где живешь. Она сказала, что не знает, ты только что переехала.

– Она всегда прекрасно знала, где я живу!

– Да. Номера твоего телефона не было в справочнике…

– Это верно. Послушай, она сказала, что ненавидит меня! Что всегда ненавидела, все эти годы! В школе…

– Нет.

– Что значит твое «нет»? Я была там, Генри! Я своими ушами слышала, как она это сказала! Прямо мне в лицо!

– Я имею в виду, что в школе и на работе это была лишь ревность, но никак не ненависть. Ненависть появилась, когда я впервые проявил интерес к тебе. А это произошло приблизительно тогда же, когда ты подписала контракт с «Верлейн».

Уставившись на него, медленно припоминая слова Синди, Гита возразила:

– Она ожесточилась, когда я искусно и коварно тебя соблазнила…

– Да. Только ты этого не делала.

– Не делала. Но ведь ее идеальный Генри никогда не способен был стать соблазнителем, верно?

– Верно, – согласился он вымученно. – Но именно я был причиной и писем, и вылитой краски, и всех этих неприятных вещей. Она сама так сказала, Гита. Она призналась.

– Значит, ничего бы этого не случилось, если бы мы не…

– Да, не случилось бы.

Закрыв глаза, ощущая тошноту и потрясение, осознавая необходимость спокойно все обдумать, она невольно вздрогнула, когда он тихо продолжил:

– С того самого момента, когда я увидел тебя, у меня не было ни одной спокойной минуты. Меня не покидает ощущение, что целая вечность прошла с тех пор, как я в последний раз нормально спал ночью. Но если бы я только знал, какой механизм привел в действие своим интересом к тебе… О Господи, Гита, стать причиной того, что тебе пришлось испытать…

– Да.

– И в тот день, когда ты обвинила меня…

– Я тебя не обвиняла, – возразила она, – я тебя только спросила. Все, что тебе нужно было сделать, – это просто сказать «нет». Я была напугана, расстроена, обижена. Я нуждалась в утешении. Если бы преследователем оказался ты, – а это представлялось возможным, – то кого бы я просила о помощи? У меня ведь нет семьи… Пойми, Генри, я же не знала тебя. На тех фотографиях тебя не было, ты ворвался в мою жизнь так неожиданно… И все, о чем я могла тогда думать, сводилось к одной-единственной мысли: пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы это был не Генри.

– Я очень разозлился и оскорбился, – снова сказал он. – Но твое умозаключение было вполне логичным. Понимаешь, мне было очень трудно тогда как-то согласовать ту тебя, какую я начал близко узнавать, с той женщиной, какую мне всегда описывала Люсинда. С женщиной, которая якобы до сих пор общается с Мэттью.

– Якобы? – фыркнула она. – Ты только что сам сказал, что так оно и есть!

– Знаешь, что именно сказала Люсинда, понятия не имея о нас с тобой и о том, что я слышал от тебя о Мэттью? Она сказала, что очень озабочена – дьявол, да она и выглядела озабоченной – твоей ситуацией, она заявила: все идет к тому, что у тебя будет разбито сердце! Я представления не имел, что она знает о нас!

Резким контрастом к его злому голосу ее вопрос прозвучал тихо и взвешенно:

– А почему ты ей ничего о нас не рассказывал? Чувствовал, что произойдет нечто подобное?

– Нет, конечно, нет. Совсем не потому. Просто я вообще никогда и ничего никому не рассказываю. Не в моих привычках. Как ты выходишь из поместья, она сфотографировала из дома. Из моей спальни. Судя по углу, под которым сделан снимок. У меня сразу возникла такая догадка, но я не был уверен.

– Значит, она была в доме, когда…

А если бы они в тот день стали близки, как он и хотел…

– Да. А ты, почему ничего ей не сказала, Гита? – спросил он с невольным любопытством. – Она была твоей подругой, а ведь друзья рассказывают друг другу свои секреты, не так ли?

Она с горечью улыбнулась.

– Да, рассказывают, но мне не хотелось делиться этим ни с кем. Поначалу из-за того, что позволила себе близость с человеком, которого едва знала. А позже потому, что это стало для меня чем-то драгоценным и особенным. Таким, что не следует поверять никому, делить ни с кем, даже с лучшей подругой. Что касается Мэттью, я не видела его с тех пор, как он встретил Кристину, которая стала потом его женой. Мы вполне могли бы быть друзьями, потому что расстались очень мирно и спокойно. Но наша дружба была бы нечестной по отношению к его жене. Я понятия не имела, что его брак распался, но, по-видимому, Синди поддерживала с ним отношения… – Внезапно охваченная ужасом и тревогой, с расширенными глазами, она прошептала едва слышно: – Если Синди сказала Кристине, что я вижусь с ее мужем, то она могла уйти от него из-за…

– Я не знаю, – проговорил Генри беспомощно. – Но не думаю, что Синди могла разрушить чужой брак только для того, чтобы наказать тебя и заполучить меня. Все, что я знаю с ее слов, так это то, что она использовала его оборудование для проявления пленки. Но я разберусь, – пообещал он. – И все исправлю, если смогу. Ведь жена Мэттью наверняка скорее поверит своему мужу, чем Люсинде.

– Ты так думаешь? Но почему? Ты же сам ей поверил!

– В какой-то степени, – признал он. – Потому что считается, что модели и актрисы именно такими и бывают. А в рекламе ты и выглядела такой: немного греховной, дразнящей, намекающей на какие-то волнующие возможности.

– Но я же не такая! Это все игра, Генри! Мисс «Верлейн» существовала, как бы отдельно от меня…

– Сейчас я это знаю, но тогда, вначале, не знал. А знал я только то, что хочу тебя, что меня к тебе влечет, а Люсинда всегда внушала к себе такое доверие… Понять не могу, как ей это удавалось, но чем больше хвалебных гимнов она пела в чей-нибудь адрес, тем меньше этот человек вам нравился. Она просто убивала его чрезмерной лестью. Дело было даже не в словах ее и не в тоне, но стоило кому-то усомниться в ее мнении и заявить, что она никудышный знаток человеческой натуры, как она начинала так страстно это отрицать, что вы всегда оставались с ощущением, что человек, о котором речь, на самом деле весьма неприятная личность.

– Включая меня.

– Ты – особенно. Мы все считали, что ты расчетливая, хваткая стерва, которая использует бедную Люсинду в своих корыстных целях.

– Но все равно ты меня хотел, – горько и насмешливо заметила она.

– Да. – И со слабой улыбкой добавил: – Я никогда еще не чувствовал ничего подобного. Никогда так не вел себя, но – да, я хотел тебя. Я не мог думать ни о чем, кроме тебя. Не мог желать ничего, кроме тебя. Но по-человечески ты была не в моем вкусе. Ты вслед за Синди стала работать стюардессой…

– Это она вслед за мной, – поправила Гита, тупо уставясь в стол.

– Расскажи мне.

Она слабо пожала плечами.

– Я поступила туда первая, а несколько дней спустя она тоже появилась там. Такая довольная, улыбающаяся. И мне было приятно увидеть ее, – добавила Гита с горечью. – Я подумала, что очень здорово работать вместе. – Бросив на него короткий взгляд, она усмехнулась. – Ведь, наверное, именно из-за этого твоя мама так сразу меня возненавидела? Она думала, что я не очень-то подходящая подруга для Синди. Голубоглазой малышки Синди, которая была ей как дочь. И ей, разумеется, совсем не хотелось, чтобы ее сын спал с такой стервой, как я.

– Нет, она тебя вовсе не возненавидела, – запротестовал он. – Но мы все полагали, что ты отравляешь ей жизнь. Чем бы она ни занималась в школе, ты делала то же самое – по крайней мере, так она говорила. Музыка, искусство, игры. Ты вслед за ней поступила на работу в авиакомпанию. И ты всегда перехватывала у нее самые выгодные рейсы, а потом прямо под ее носом отбила какого-то пилота, в которого она была ужасно влюблена…

– Не понимаю, о чем ты, – холодно сказала Гита.

– Я не помню его имя, но где-то там, во время стоянки самолета, она увидела, как он выходит из твоего номера в отеле и…

– Если он и выходил из моего номера, – ледяным голосом сказала Гита, – то, значит, меня в номере не было.

– Я не обвиняю тебя, Гита, все это она рассказывала о тебе, и я пытаюсь объяснить, почему у нас сложилось такое предвзятое о тебе мнение. А когда, – как мы думали, – ты опять перешла ей дорогу и заполучила рекламный ролик авиакомпании, это показалось нам последней каплей. И она проделала это так ловко! Говорила, что переживет как-нибудь, что она так за тебя счастлива, что ты это заслужила, и мы…

– …подумали, что я маленькая хитрая сучка, которая захапывала себе то, чего бедной Синди больше всего хотелось, – закончила она за него.

– Да.

– Но ты все равно меня желал, – с отвращением сказала она. – Бедненький.

– Да, – согласился он с горькой иронией в голосе. – Бедненький. И если бы вместо тебя я обратил внимание на любую другую женщину, то…

– …ничего бы не произошло, да?

– Да. Но ты ведь не знала, что ей отчаянно хотелось сняться в том рекламном ролике, верно?

– Не знала. Она вроде бы так обрадовалась за меня, была так довольна. – Со смешком отчаяния Гита воскликнула: – Я, должно быть, совершенно не разбираюсь в людях! Я ни разу не заметила, что не нравлюсь ей. Даже не подозревала, что она так меня не любит. Я действительно думала, что мы друзья. Лучшие подруги. И мне казалось, что она ко мне чувствует то же, что я чувствую к ней…

– Ты не стала говорить полиции, кто это был, – тихо сказал он.

– Нет.

– Почему?

– Потому, что она была моей подругой! – воскликнула Гита. – Потому что мне ужасно больно!

Отвернувшись, она сняла с подставки чайник и отошла к раковине, чтобы наполнить его водой.

– Но она испортила тебе карьеру, пугала тебя, заставила страдать…

– Да, – прошептала Гита, наполнив чайник и ставя его на подставку. – Шестнадцать лет. Шестнадцать лет, с одиннадцатилетнего возраста, она меня обманывала. Сплошная ложь…

– Нет, – мягко сказал он. – Это была обида, которая созрела в ненависть, когда ты…

– …соблазнила мужчину, которого она любила.

– А я даже половины всего не знал… Ни о краске, которой она облила твою машину…

– Машину покрасили заново, – вставила Гита.

– …ни о том продавце пылесосов, который напал на тебя и не хотел уходить, пока ты не позвонила в полицию. Не знал о посылках и письмах, отправленных в «Верлейн». Почему ты мне ничего не сказала?

– Я не думала, что тебе это будет интересно. Мне казалось, что ты сочтешь это полной чепухой. И велишь мне взять себя в руки и не ныть.

– Ты так плохо обо мне думаешь?

– Да. – Повернувшись, она спокойно посмотрела на него. – Когда я нашла тот пакет с фотографиями на столе, ты даже не встревожился из-за меня. Ты не разозлился, не расстроился…

– Нет, Гита, ты ошибаешься. Если бы я нашел его… То есть, я думал, что это «он»… – поправился Генри с хмурой улыбкой, – я бы сломал ему руки. Я попросил Джона примечать всех посторонних, связался с местной полицией…

– Только это был не посторонний. И в округе никто бы не удивился, увидев Синди недалеко от коттеджа, так ведь?

– Конечно. И собаки бы не залаяли.

– И соседи ничего не видели, потому что Синди не была посторонней. Она была моей подругой. Которая мне помогает.

– Да. Она отдала мне негативы, – добавил он. – Я их уничтожил.

– Она их тебе отдала?

– Под давлением, – кивнул он.

Гита ничего не ответила, лишь отвернулась и включила чайник. Она вполне смогла себе представить, как выглядело это давление.

– А когда ты вернулась из Парижа, почему же не сказала мне, что находишься на грани увольнения? Что тебя заменили другой моделью для рекламы новых духов?

– Ты не дал мне возможности рассказать хоть что-то. Ты просто ушел и хлопнул дверью.

– Да. Не только из-за Мэттью, но потому, что сам решил все закончить. Это становилось слишком сложным. Слишком эмоциональным. Но мне тебя не хватало. Я сказал себе, что скоро все забуду, и презирал себя за то, что нуждаюсь в тебе. Но когда я увидел ту фотографию в газете… Прости, Гита… – глядя на ее спину, на шапку темных блестящих волос, извинился он. – Господи, как по-дурацки звучит «прости» – разве этого достаточно?

Выпрямившись так медленно, словно это движение далось ему страшно тяжело, он продолжал с настойчивостью:

– А когда я увидел улыбку триумфа на лице Люсинды, мне стало тошно.

– Не тебе одному. Уходи, Генри. Это все бессмысленно. Я даже не нравлюсь тебе.

– Я тебя не знаю, – поправил он. – Я боролся с самим собой. Меня влекло к тебе, я желал тебя, но мне не хотелось, чтобы ты начала мне нравиться. И порой, когда разум брал верх, я просто не мог поверить, что веду себя, как сексуально озабоченный школьник. Мне тридцать шесть лет, я уравновешен, хорошо образован, отличаюсь завидным здравым смыслом – и тем не менее, я безумно хотел тебя… – Резко замолчав, он невесело усмехнулся. – Хотел тебя? Сказать это – значит, ничего не сказать. Я сходил по тебе с ума, я болел тобою. Но Люсинда сделала все возможное, чтобы отравить меня… Чайник вскипел.

Гита механически выключила чайник и повернулась к Генри лицом.

– Моя мать очень стыдится того, как обошлась с тобой. Ей хочется с тобой увидеться…

– Нет.

Он вздохнул, изучающее посмотрел на ее бледное, измученное лицо.

– Почему тебе потребовалось возвращаться именно сегодня, когда после долгого перелета я едва стою на ногах? Почему ты не могла вернуться завтра – когда я смогу думать и рассуждать спокойно?

– Потому, что я извращенная и порочная…

– Гита…

– Извини, – проговорила она, – но я не хочу, чтобы ты здесь находился.

– Между нами было нечто хорошее.

– Нет, – качнула она головой. – Между нами было нечто мимолетное.

– А ты хочешь чего-то постоянного?

– Нет, я хочу другого.

Помедлив несколько мгновений, он тихо пробормотал:

– Ты говорила, что влюблена в меня…

– Была, – кивнула она. – Но больше нет. – Говоря эти слова, она поняла, что не может взглянуть ему в глаза. – Уходи, Генри.

Повернувшись к нему спиной, чувствуя себя вдруг постаревшей и вымотанной, она снова включила электрический чайник и протянула руку за банкой с заваркой, с трудом соображая, что делает. Автоматические действия помогали скоротать время, сделать вид, что она чем-то занята, пока он не уйдет. И еще помогали ей сдержаться и не признаться в том, что она, возможно, беременна.

– Гита…

– Пожалуйста, уходи, Генри. Пожалуйста, просто уходи, – повторила она. Господи, как она устала. Еще чуть-чуть, и она не выдержит.

Услышав его тяжелый вздох, она напряглась, молясь про себя, чтобы он ушел немедленно, и когда, наконец, он вышел, выдохнула воздух, ощутив дрожь во всем теле. Безжизненно обмякнув на стуле, она крепко зажмурила глаза и заплакала. Она ни разу не плакала с того самого момента, когда все только начиналось больше четырех месяцев тому назад, хотя несколько раз была близка к тому, чтобы разрыдаться. Но сейчас внутри ее словно прорвалась плотина. Весь страх, все тревоги, вся боль вышли наружу. Она чувствовала себя потерянной и одинокой. Но никого не было рядом, никто не видел ее слезы; и это не имело значения.

Усталая и измученная, с опухшим от слез лицом, лишенная способности соображать, она надела темные очки и вышла, чтобы купить молоко и хлеб: приземленная реальность жизни, которая превратилась для нее в ночной кошмар.

Она не хочет снова видеть Генри, думала она. Он не любит ее, и даже если и любит, то вряд ли решится на отношения с женщиной, которую преследовала его «приятельница». Это сделало бы его жизнь трудной… В следующий раз «приятельница» может пойти на нечто более серьезное, чем фотографирование. И его мать чувствует себя неловко, так как была груба с посторонней.

И решение созрело. Она убежит. Она скроется. Даже если бы всего этого не произошло, то вся ее жизнь с ним все равно ни к чему бы не привела. Он не хочет жениться, заводить детей, а она хочет. И возможно, носит под сердцем его ребенка… Ее тело жаждало объятий Генри. Ее губы казались ледяными и мертвыми без его поцелуев. Она не хотела думать сейчас о том, что может быть беременной от него, и потому гнала от себя эти мысли.

Ей действительно нужно уехать.

Прежде всего, Гита отправилась к агенту по торговле недвижимостью и выставила дом со всем – содержимым на продажу. Ей сказали, что дом купят очень быстро. Дома в таком престижном районе ценятся.

Медленно, возвращаясь домой, она замешкалась на несколько мгновений около аптеки, потопталась на пороге, а затем решительно вошла внутрь и купила домашний тест на беременность. Лучше уж знать наверняка.

Вернувшись, домой, она попросила Дженни показывать дом всем возможным покупателям.

– Не уезжай! – в отчаянии застонала та. – Мы только-только с тобой подружились! И мне так нравится быть твоей соседкой!

– Ты тоже мне нравишься, Дженни. Но мне нужно уехать. Начать все заново в другом месте. – Сознавая, что сейчас заплачет, она торопливо извинилась и убежала. Без сомнения, Синди будет рада. Она добилась всего, чего хотела.

Среди почты, которую Дженни передала ей, оказался чек от Верлейна, так что теперь причины ждать, и откладывать отъезд не было. Она начнет новую жизнь. И к тому времени, как Генри придет снова, она будет далеко отсюда. Там, где он не сможет ее найти. Но при этом, всегда надеясь, что он захочет это сделать – найти ее.

Домашний тест на беременность лежал на столе, словно наблюдая за ней, ожидая. Она раздраженно схватила его и направилась в ванную. Результат наверняка будет отрицательный. Конечно же, отрицательный.

Она надеялась зря.

Гита с недоверием посмотрела на результат. Перечитала инструкцию. Она не может быть беременной. Не может. Но ведь результат получился однозначно положительным! Тяжело опустившись на край ванны, она пустыми, остановившимися глазами смотрела прямо перед собой. Что же ей теперь делать? Сообщить Генри нельзя. Нельзя рассказать ему такое!

Сколько пройдет времени, прежде чем он вернется? Если он вообще когда-нибудь вернется. Но ведь это вполне вероятно, так что лучше уехать, как можно быстрее. Швырнув коробочку с тестом в мусорное ведро, мысленно отгородившись от всех прочих проблем, она побежала в спальню и начала поспешно укладывать вещи – дорогие и шикарные платья и костюмы, которые ей, скорее всего, больше не понадобятся, обувь, сумки, пояса и те личные вещи, которые она собирала в течение всей своей жизни, – альбом с фотографиями, безделушки, принадлежавшие еще ее родителям. Была ли ее мама рада, когда узнала, что ожидает ребенка? Но ведь она была замужем и любима…

Крепко зажмурив глаза от острого укола отчаяния, Гита подождала, пока неприятный момент не пройдет, и принялась опустошать ящик, содержащий свидетельства всех четырех месяцев преследований. Выбросив все в ведро, она выставила мусор на улицу для мусоросборника.

Быть не может, что она беременна. Она купит еще один тест, попробует заново.

Потом позвонила своему агенту сказать, что переезжает, и поблагодарила ее за все, что та для нее сделала. Элейн даже не пыталась просить ее остаться и поддерживать с ней связь. Зачем? Они обе знали, что та фотография может всплыть вновь. Газеты часто хранят пикантную и ценную информацию для будущего возможного использования.

Ну что ж, необходимость в этом у них не возникнет, так как она не собирается больше быть знаменитой. Дай прошлому уйти и двигайся дальше – любимые слова ее тетушки. Как Гите, ее не хватало! Как хорошо было бы выплакать все свое горе на широкой тетиной груди, но той груди уже давно не было.

Понимая, что Генри может вернуться в любой момент, она поставила свои чемоданы возле входной двери и решила сбегать попрощаться с Дженни, но, открыв дверь, увидела на пороге Генри. На нем снова был тот же плащ.

Первым ее порывом было захлопнуть перед ним дверь, но он оказался проворнее и легко удержал лихорадочное движение ее руки.

– Я не слишком доверял тебе и боялся, что ты убежишь снова, – тихо сказал он. – Похоже, я был прав, – добавил он, окидывая взглядом чемоданы. – Отрезаешь себе нос, чтобы позлить лицо, Гита?

– Это мой нос и мое лицо, я могу с ними делать все, что захочу. Уходи.

– Нет.

– Никак не возьму в толк, почему на тебе до сих пор этот дурацкий плащ! Дождя ведь нет! – Ее голос звучал истерически, так как факт беременности давил на ее мозг, на ее сердце и на язык, давил и дожидался минуты слабости, чтобы выплыть наружу. А она не могла это сделать. Не могла!

– Дождя нет, – согласился он.

Заставив ее отступить назад, глядя на нее напряженным взглядом серых глаз, он вошел в дом и закрыл за собой дверь. Гита поспешила отойти от него подальше.

– Я не хочу, чтобы ты был здесь.

– Не хочешь?

– Нет. Я думала, что ты поехал домой отсыпаться.

– Я еще не был дома. Я ходил, думал, пытался прочистить себе мозги. Почему ты выглядишь такой напуганной, Гита?

– Я не напугана! – Повернувшись к нему спиной, она прошла в кухню.

– Тогда возбужденной.

– Я не возбуждена.

– Но ты приняла решение, уехать прежде, чем я оказался здесь. Уехать и всему положить конец. Почему?

Встав по другую сторону кухонного стола, она посмотрела на него, отказываясь что-либо чувствовать.

– Ты сам положил конец всему.

– Да. О чем горько сожалею. Я как-то сказал тебе, что никогда не стану ни о чем просить; ну, так я говорил неправду. Можно мне сварить кофе?

– Нет.

Не обратив внимания на ее отказ, он включил чайник.

– Ты собиралась оставить все? Все чашки, тарелки?

– Я оставляю все.

Генри вздохнул, на мгновение на его лице возникло выражение беспомощности.

– Я хотел того, что у нас было, – сказал он негромко, – и ничего большего. И поэтому не мог позволить себе привязаться, не мог позволить себе… Впрочем, нет, дело не в том, что я не мог себе что-то позволить, потому что чувства уже появились. Дело в том, что я пытался их подавить.

– Как целенаправленно! – произнесла она с притворным восхищением.

– Да. А ты сама? – повернулся он к ней. – Ты ведь тоже их подавляешь, не так ли?

– Что? Чувства?

– Да. Я соскучился по тебе.

– Соскучился?

– Да. Хочешь кофе? Или чаю?

– Нет, благодарю, – вежливо отказалась она. Ее всю трясло, колотило от страха. Она страшилась сказать хоть слово, так как одно слово могло повлечь за собой остальные, могло заставить ее сказать то, что она говорить не хотела. Если бы у нее было время хоть как-то привыкнуть к факту своей беременности, прежде чем она снова увидела Генри… Если бы это не было таким шоком для нее самой… Но может быть – Господи, пожалуйста, – это все-таки ошибка теста?

Генри налил себе чашку кофе, поставил на стол.

– Посмотри на меня, Гита.

Она отвернулась и впервые с тех самых пор, как увидела его, не ощутила спиной его близость. А когда Генри дотронулся до ее плеча, сильно вздрогнула от неожиданности.

Отскочив в сторону, она кинула на него возмущенный взгляд.

– Не смей меня трогать!

Он нахмурился, посмотрел на ее опухшее лицо и покрасневшие глаза.

– Что случилось?

– Ничего!

– Гита…

– Ничего! – закричала она. – Уходи.

До боли, сжав руками, край кухонного шкафчика, она слепо смотрела на гладкое пластиковое покрытие.

– Ты больна?

– Нет, – пробормотала она.

– Тогда что?

– Ничего.

– Перестань твердить мне «ничего», – укоряющее и почти что мягко сказал он, – когда совершенно ясно, что с тобой происходит что-то неладное. – Схватив ее за плечи, он развернул ее к себе. – Скажи мне.

Она отчаянно замотала головой.

– Неужели Синди приезжала? – попробовал угадать он. – Нет? Тогда что? Да ради Бога, Гита, скажи мне, что?

Оттолкнув его в сторону, с глазами, полными нежеланных, но горьких слез, она прошептала:

– Кажется, я беременна.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пораженный, не в состоянии вымолвить ни слова, Генри смотрел на нее.

– Но ты же сказала…

– Что принимаю таблетки, да, – согласилась Гита. – Так оно и было. Я, должно быть, забыла одну принять вовремя или еще что-нибудь… И не смотри на меня так! Я сделала это не нарочно! Я не жду – и не хочу, – чтобы ты что-нибудь предпринимал по этому поводу! И вовсе не желаю, чтобы ты брал на себя хоть какую-то ответственность!

– Да, я вижу, – согласился он тускло, – ты ведь даже не собиралась мне ничего сообщать, не так ли? Ребенок мой, насколько я пони… Конечно же, мой, – кивнул он устало. – Извини. Я прошу прощения. Мы поженимся…

– Не говори вздор, – резко прервала она его. – В наше время беременность давно уже перестала быть причиной для брака. И я еще могу ошибаться…

– Но ты сама ведь не думаешь, что это ошибка?

Слезы снова затуманили ее глаза, и если перед тем она вообще не хотела ничего говорить, то теперь не могла и не хотела остановиться. Она отчаянно пыталась предотвратить любое проявление его донкихотства.

– Ты не хочешь иметь жену, семью, ты сам так сказал. Да и вообще, даже если я и беременна, то могу сделать аборт…

– Нет! – прервал он ее – и не сумел скрыть удивление от собственного невольного порыва. – Нет, – повторил он спокойнее. – Я этого не хочу.

Она тоже не хотела. Узнав о своей беременности, даже не подумала об аборте. Как-то просто и сразу решила, что этот ребенок появится на свет.

– Я не хочу, чтобы ты женился на мне, Генри, – повторила она тихо. – Пожалуй, сейчас я бы не отказалась от чашки чая.

– Сейчас сделаю, – предложил он. – Садись, Гита.

Она послушно уселась, сложила руки на столе. То, что она сказала ему о беременности, принесло ей великое облегчение. Словно огромная тяжесть упала с ее плеч. Нащупав носовой платок, она высморкалась. Вытерла слезы.

Генри принес чашку чая, поставил перед ней и уселся напротив.

– Я не специально это сделала, Генри, – тихо сказала она, не поднимая глаз.

– Знаю. – Он добавил: – Я просто был немного в шоке. Ты уже была у доктора?

Она помотала головой.

– Ты должна обязательно сходить. – Он отпил свой остывающий кофе, вздохнул. – Почему ты не хочешь выйти за меня?

– Ты знаешь почему.

– Потому что думаешь, что я тебя не люблю?

– Потому что я знаю, что не любишь.

– Я – отец… – тихо сказал он. – О Господи!

– Да. Мне очень жаль.

Глядя, как она сцепила руки вокруг чашки, он внезапно ощутил ошеломляющую потребность защитить ее. Она выглядела такой потерянной, такой грустной. И даже с опухшим лицом и покрасневшими глазами все равно казалась ему необыкновенно красивой.

– Мое представление о тебе было испорчено намеками Люсинды, – сказал он тихо и задумчиво. – Так что, как понимаешь, я совсем не знаю, какая ты на самом деле. Какой была, прежде чем все это случилось. И мне хотелось бы тебя узнать. Поговори со мной, Гита.

– В этом нет никакого смысла. Я привязалась к тебе, а ты…

– …предал тебя. Так же подло, как и Люсинда, – закончил он за нее. – Я знаю это.

Криво улыбнувшись, она принялась чертить пальцем воображаемые узоры на старом деревянном столе.

– Она сказала, что это было отвратительно.

– Что именно? – мягко спросил он.

– Мы. Она ведь видела нас. На полу кухни.

– Я лично не нашел в этом ничего отвратительного. А ты?

Беспомощно вздохнув, она снова принялась водить пальцем по столу.

– А я думала, что мне ужасно повезло, – тихо, с горечью сказала она. – Я всегда думала, что мне везет.

– Потеря родителей в раннем детстве вряд ли может считаться везением.

– Не может, – медленно кивнула она. – Но мне повезло, что моя тетя согласилась принять меня. Она была доброй, чудесной, любящей женщиной.

Но у крошечного человечка, растущего внутри ее, не будет тети, не будет даже нормальных родителей. Эта мысль вызывала у нее страшную тоску и отчаяние. Она всегда думала, надеялась… Смахнув слезы, Гита поспешно отпила чая.

– Все, видишь ли, зависит от точки зрения, – продолжал Генри. – Люсинда считала себя невезучей, так как у нее умерли родители. Хотя ее и удочерила супружеская пара, которой она противилась, не позволяла себя обожать.

Удивленная, Гита невольно подняла на него глаза.

– О ком ты?

– Я ездил их повидать, пока тебя не было. Они сейчас живут в Норфолке. Свой коттедж в Шропшире они оставили Люсинде. Никто особо не знал их, пока они жили там. Это очень тихие люди, необщительные, и наше семейство всегда довольствовалось версией Люсинды об их характерах. Мы ошиблись в Люсинде, так что, вероятно, ошибались и в них тоже.

– Ты рассказал им о том, что произошло?

– Частично. Знаешь, они ничуть не выглядели удивленными. Похоже, что бы они ей ни давали, что бы ни говорили или ни делали, для нее все было неприемлемым. Она хотела луну с неба и не соглашалась на звезды. Она просто не позволяла им стать для нее настоящими родителями. Они говорили, что она старательно создавала у окружающих мнение, что приемные родители недобры к ней. На самом деле все было не так. Между прочим, она никогда их не навещает. Никогда не звонит им.

– Я знаю. Мне всегда было ее очень жаль.

– Как и всем остальным.

– А я-то думала, что между нами существует особая связь из-за сходной судьбы. То, что мы обе потеряли родителей в раннем детстве, казалось мне, создает нерушимую связь между мной и Синди. Но я была той, которой больше повезло. Меня любили.

Она гостила у нас с тетей во время школьных каникул. Моя тетя всячески баловала ее, старалась хоть как-то возместить ее несчастливую жизнь дома.

– А ее приемные родители никогда и не пытались защитить себя или хоть как-то оправдаться. Просто становились все тише и наконец, не выдержали и переехали. Ты, Гита, ищешь и находишь во всем положительное. Люсинда, напротив, всегда искала негативное. В прошлом, разумеется.

– Да. Но что скажет твоя мать насчет ребенка? Ты ей расскажешь?

Он странно улыбнулся.

– Да, конечно. Было бы очень глупо это скрыть. Если она узнает из других источников… Моя мать очень… Я хотел, было, сказать – властная, но это не совсем так. Ей нравится самой стоять у руля. Она думает, что знает, чего кому надо. В присутствии моей матери нелепо говорить о своих симпатиях или пристрастиях, она сама решает, что хорошо, что плохо. Если ей понравится чья-то идея, она в лепешку разобьется, чтобы добиться всего для этого человека. Если же не понравится, то можно считать, что с нею покончено навеки. В самом раннем возрасте я понял, что моей матери нельзя ничего откровенно рассказывать. Гита, меня годами заставляли заниматься игрой на фортепьяно потому только, что в пятилетнем возрасте я как-то случайно ляпнул, что мне нравится слушать, как кто-то из взрослых играет на нем.

Она слабо улыбнулась. Он того и добивался.

– Моего отца она буквально насильно заставила играть в гольф. Якобы это приносило пользу его здоровью, – добавил он, усмехнувшись. – Мой отец и я довели искусство непроницаемого лица до совершенства.

– Значит, ты привык никому и ничего не рассказывать? Надел маску холодности и бесстрастности?

– Да. Инстинкт самосохранения. Понятия не имею, когда же произошла эта перемена, только знаю, что она произошла. И я привык. До того момента, когда я впервые увидел тебя, моя жизнь была очень скучной. Никаких новых, волнующих рукописей – все они казались такими обыденными. Ни женщины, способной возбудить во мне интерес, к ужасу моей мамочки. Потому, как она мечтает о невестке и внуках. И когда я сообщу ей о ребенке, как и должен, то имей в виду, Гита: она обрушит на тебя все резервы своей заботы. Попробует взять все в свои руки.

– Но я ей даже не нравлюсь! – возразила Гита. – Так что, возможно, этого и не произойдет.

Он уныло улыбнулся.

– Нравится или не нравится – моя мать никогда этим не руководствуется. Только чувством долга. И она тебя обязательно полюбит, – добавил он мягко. – Она еще станет обвинять тебя в том, что ты не сумела дать ей достойный отпор в тот день на кухне, – добавил он, снова улыбнувшись. – Меня она начнет обвинять в том, что я не сумел во всем вовремя разобраться и так поздно понял, что собой представляет Синди. Себя же убедит в том, будто всегда знала, что с Люсиндой не все в порядке. В чем-то она обвинит и Тома. Она поразит тебя своей добротой. И, вполне возможно, сама организует нашу свадьбу.

Гита в ужасе подняла на него глаза.

– Нет…

– Хочешь убежать со мной? – спросил он тихо. – Туда, где она нас не найдет?

Слезы снова наполнили ее глаза, она шмыгнула носом и помотала головой. Он через стол протянул руку, нежно коснулся ее пальцев, и она торопливо отдернула их.

– У меня такое ощущение, словно вся моя прежняя жизнь была ложью, – прошептала она. – Я не ощущаю себя больше человеком, личностью.

– И поэтому ты решила уехать. Начать где-нибудь все заново.

– Да. – Ее взгляд был таким же пустым, как и ее улыбка.

– И где, например?

– Я не знаю. Найти работу стюардессы, агента по туризму…

Но ее слова были не более чем словами, в них абсолютно не слышалось ни энтузиазма, ни радости. Просто надо же было придать своей жизни хотя бы видимость нормальности, наметить хоть какую-то цель и направление.

– Я постоянно твержу себе, что должна собраться с силами. Но это невероятно трудно. Поэтому мне нужно быть занятой, делать что-то, пусть даже просто убежать куда-нибудь.

– Но судьба последнее время постоянно вмешивается в твои намерения, не так ли? – спросил он со слабой улыбкой. – Я вернулся слишком скоро.

– Да. И я не хочу, чтобы ты был здесь, Генри.

– Потому что не можешь меня простить?

– Нет, не поэтому, – честно призналась она. – Потому что я не могу простить саму себя. Мне никогда не следовало иметь с тобой отношения. Это было глупо, неразумно. Я тебе даже не нравлюсь.

– Не нравишься так же, как я не нравлюсь тебе? – парировал он тихо.

– Я тебя не знаю. Ты никогда не позволял мне тебя узнать! – Но это не остановило ее, и она влюбилась в него.

– Да, но теперь я хочу, чтобы ты меня узнала.

– Слишком поздно.

– Нет, не поздно. Даже не говоря о ребенке, я должен узнать тебя сам, для себя самого. Из-за Люсинды, из-за ее махинаций, у нас все повернулось не так. Но я хотел тебя. С первой же минуты, как увидел, несмотря на все, что знал о тебе, я хотел тебя. Как мальчишка, как полный дурак. Я цинично внушал себе, что твой образ является предметом торговли, но это не помогало. Я хотел тебя. Именно так: хотел, и все. Я никогда не ощущал подобного ранее. Даже не знал, что способен, на это. И ты тоже это чувствовала, Гита. И чувствуешь до сих пор. Ты же сама слышишь, как электричество потрескивает между нами в воздухе, окутывает нас магнетическим облаком…

– Я знаю, что это такое, Генри! И я знаю, что между нами происходит! – раздраженно сказала она. – И мне совершенно не нужно, чтобы ты напоминал об этом! Но этого все равно недостаточно!

Снова протянув руки через стол, он прикоснулся кончиками пальцев к ее ладоням, и она немедленно отдернула их, словно он обжег ее, и спрятала под стол.

– Не прикасайся ко мне, Генри.

Сцепив руки на столе так, словно это могло удержать его от соблазна дотронуться до нее, он медленно и нехотя кивнул.

– Можем ли мы пуститься в путешествие по узнаванию друг друга? Можем ли мы встречаться, как остальные люди? Разговаривать, ходить по вечерам в ресторан, театр, на балет, в оперу?

– В оперу? – в ужасе спросила она. – Ничто другое не повергает меня в такое…

– Уныние? – угадал он с улыбкой. – Ты не любишь оперу?

– Нет.

– А если я признаюсь в том, что люблю, то я проклят навеки?

– Не говори глупостей. Что, действительно любишь?

Улыбка сверкнула искоркой в его глазах.

– Нет. Я довольно равнодушен к опере. А балет?

– И балет не люблю. Генри, из этого ничего не получится.

– Почему? Потому что я буду постоянно напоминать тебе о предательстве Синди? Или потому, что, не соблазняя тебя, ты бы имела работу, сохранила контракт, не забеременела бы? Ты именно это хочешь сказать?

– Нет. Ты был всего лишь прищепкой, на которую Синди подвесила все свои обиды. О, Генри, ты же ничего не понял! Ну, допустим, мы начинаем узнавать друг друга, начинаем нравиться друг другу, допустим, наши отношения длятся дольше, чем ты предполагал вначале, – и что это изменит?

– Значит, ты все-таки думаешь об этом? – негромко спросил он. – О наших возможных отношениях?

– Нет, – зло качнула она головой, – это гипотетический вопрос. Мы сейчас просто говорим.

– Понятно. Тогда, тоже гипотетически, я не знаю. В данный момент я просто хочу, чтобы все прояснилось. Есть еще ребенок, о котором стоит подумать…

– Я сама прекрасно знаю, что есть ребенок, о котором стоит подумать! – Вскочив на ноги, в волнении отшвырнув ногой стул, она продолжала: – Но я не хочу иметь с тобой никаких отношений только потому, что есть ребенок!

– Наш ребенок, – поправил он ее мягко.

– Хорошо, наш ребенок! Но я не…

– Не нуждаешься во мне? – тихо спросил он, словно подсказывая.

– Нет! Я не это хочу сказать! Но я и сама могу о нем позаботиться! Я вполне справлюсь…

– Пока он в первый раз не заплачет.

– Перестань! – закричала она. – А что, если об этом узнает Синди? Что, если она вернется и начнет все заново?

– Она этого не сделает, – твердо сказал он.

– Но ты не знаешь этого наверняка!

– Нет, знаю. Сядь. Сядь, Гита. Я уверен, что твое состояние сейчас во вред ребенку.

– Да что ты знаешь о детях! – зло сказала она, но, тем не менее, подняла свой упавший стул и уселась.

– Но я собираюсь узнать побольше. – Он забавно, как-то неуверенно улыбнулся: – Невероятно, что я принимаю участие в таком разговоре. Что принимаю это так, словно…

– Ты думаешь, я лгу? – вскинулась она, снова вытянувшись на своем стуле как струна.

Он просто посмотрел на нее, и она утихла.

– Нет, Гита, я не думаю, что ты лжешь. Перестань обороняться. Ты не одна его создала, и я не буду держаться в стороне.

– Я и не пыталась держать тебя в стороне, – пробормотала она. – Но ты не заставишь меня поверить в то, что был приятно удивлен моей новостью. После всего, что ты говорил мне тогда в коттедже…

– Ради Бога, мы можем, наконец, забыть о том, о чем говорили тогда в коттедже? Я, ей Богу, не уверен, что выдержу, если каждые пять минут ты будешь тыкать меня носом в мои собственные дурацкие высказывания…

– Я и не тыкаю тебя носом. Но ты сам сказал, что не хочешь иметь детей, не хочешь иметь жену! Ты говорил…

– Я прекрасно помню, что говорил. У меня вообще отличная память. Можем мы теперь опять поговорить о Синди?

Она раздраженно фыркнула.

– Тебе нечего бояться, так как она не вернется, – твердо сказал он. – Она уехала в Австралию.

– В Австралию?

– Да. Попросила, чтобы авиакомпания перевела ее туда. И она знает, что если когда-нибудь решит вернуться и хоть раз попытается причинить тебе боль, даже просто рискнет подумать об этом, то будет сожалеть о содеянном весь остаток жизни. Знает она и то, что это не пустые угрозы.

Несколько встревоженная такой переменой в нем – сурово сжатые губы, гневный блеск его глаз, – она прошептала:

– Что ты ей сказал?

– Я не стану тебе говорить.

– Ты будешь поддерживать с ней отношения?

– Нет. Но мне нужно, мне необходимо поддерживать отношения с тобой. Несмотря на то, что мне не разрешено прикасаться к тебе. Ведь не разрешено? – спросил он печально.

– Не разрешено.

– Потому что ты теряешь голову, когда я прикасаюсь к тебе? Точно так же, как теряю голову я, когда ты касаешься меня?

– Генри…

– Гита, – мягко прервал он ее. – Я не собираюсь отпускать тебя без боя.

– Ты делаешь мне больно.

– Я знаю.

– Значит, я должна уехать, начать новую жизнь.

– Но ты ведь продолжаешь думать: а что, если у нас есть будущее? А что, если я отказываюсь оттого, что может стать моей судьбой? Гита, я отец этого ребенка…

– О, Генри, не надо! – закричала она в отчаянии. – Пойми, я не хочу, чтобы все это было так! Не хочу быть в такой… такой зависимости от тебя. Не хочу родить ребенка без брака, без защищенности, надежности, любви. Но…

– Тогда дай мне шанс. Не отказывайся. Не дай тому, что произошло между нами, помешать мне, видеть тебя каждый день. Не дай ей победить.

– А я и не даю ей победить. Но кто сказал, что я собираюсь видеться с тобой каждый день?

– Я сказал. И как ты собираешься жить, если все-таки уедешь?

– Так же, как жила раньше! Если ты хоть на мгновение подумал, что я хочу от тебя материальной помощи, то ты ошибаешься! Я всегда могу получить работу – хотя бы на время, – а когда мне придется перестать работать, то… ну, у меня есть кое-какие сбережения, – натянуто сказала она. – От Этьена я получила очень щедрый чек.

– Никогда не трать свои сбережения, – предупредил он. – Найди себе работу с зарплатой достаточной, чтобы на нее жить. Где-нибудь рядом. – Он широко зевнул и тут же извинился: – Прости. Или переезжай ко мне, – добавил он запросто.

Она уставилась на него.

– Нет!

Он слабо, чуть поддразнивающее улыбнулся.

– Нет, – кивнул он. – Рановато для этого, не так ли? А что насчет дома? Все же решила его продать?

– Я не знаю, – со злостью сказала она. Глядя на него вызывающим взглядом, она не удержалась от прямого вопроса: – Чего ты все-таки хочешь, Генри?

Неотрывно глядя ей в глаза, он мягко произнес:

– Тебя. Ты – это все, о чем я могу думать. Мечтать, фантазировать.

В ее груди что-то тревожно дернулось, и, не в состоянии отвести от него глаз, она с трудом сглотнула.

– Я не знаю, могу ли тебе доверять, – прошептала она.

– Но тебе не кажется, что стоит рискнуть? Дай мне один месяц, Гита. Всего лишь четыре недели.

– Никаких касаний, – настойчиво сказала она.

– Никаких касаний, – согласился он неохотно. Глядя на него, в его серые глаза, на черты его твердого, такого привлекательного лица – лица, к которому ей так отчаянно хотелось прикоснуться, прильнуть губами, – она вздохнула.

– Иди домой и выспись, – сказала она тихо.

– А ты не убежишь?

– Нет.

– Обещаешь?

– Да. Но только на месяц.

Он кивнул и поднялся на ноги. Глядя на нее сверху вниз, он снова едва заметно улыбнулся.

– Я позвоню тебе, когда проснусь.

– Да.

Протянув руку, словно собираясь дотронуться до ее блестящих волос, он вовремя вспомнил свое обещание и с сожалением отдернул руку.

– Это будет нелегко. Прикосновения являются неотъемлемой частью любых взаимоотношений.

– Я знаю.

– Но ты все-таки настаиваешь?

– Да.

– Вполне справедливо. Не забудь связаться с агентом по недвижимости.

– Не забуду.

– И с врачом.

– Хорошо.

Когда он ушел, она так и не смогла понять: что, она была с ним непростительно глупой? Выиграл ли он? Месяц без прикосновений будет ужасно, отчаянно трудным. Она уже успела почувствовать, как между ними начинает расти физическое напряжение, но в настоящий момент прикосновения были единственным, что их связывало. Ей же хотелось, чтобы их связывало нечто гораздо большее. А если этого никогда не произойдет? Что ж, тогда она уедет. И вырастит ребенка одна.

Они продержались неделю. Исполненную опасностей, труднейшую неделю. Гита никогда до этого не осознавала в реальности, как часто люди касаются друг друга в течение дня: вы притрагиваетесь к чужой руке, чтобы обратить на себя внимание, берете человека под локоть, переходя с ним через дорогу, притрагиваетесь, чтобы снять пылинку с рукава, приветствуете, друг друга рукопожатием, обнимаетесь, целуетесь. А теперь ничего этого не было. Не могло быть. Она сама так захотела.

К пятнице следующей недели она чувствовала себя, как выжатый лимон, нервы ее были натянуты до предела, она была взвинченной и дерганой, как молодая, необъезженная лошадка. Ей казалось, будто грудь ее стянута тугой лентой, которая сжимает и сдавливает ей ребра, не давая нормально дышать легким. Генри же выглядел так, словно вот-вот готов взорваться. В первый день это было немного забавно, на седьмой – ничуть.

Они побывали в театре, в ресторане, и ни разу наедине. Сейчас, через несколько минут, он должен был заехать за ней и отвезти на литературный прием в гостиницу «Шератон», где проходило чествование одного из известных писателей, удостоенного престижной премии. И Гита чувствовала себя больной от напряжения и нервозности.

Глядя на себя в зеркало, она подумала, что похоронные дроги были бы для нее сейчас гораздо лучшим средством передвижения, чем такси. Определенно она выглядела и ощущала себя так, будто собирается на собственную казнь. Ее изысканное черное платье стоило баснословных денег – наследие работы в «Верлейн косметике», – но пройдет еще совсем немного времени, и она уже не сможет его надевать.

Еще чуть-чуть, и ее беременность станет заметной. Обследование у врача подтвердило результаты домашнего теста, в следующем месяце у нее назначен ультразвук, и она сможет впервые увидеть своего ребенка. Но пока что это казалось нереальным, и никакие округлости не портили изящных, струящихся линий длинного, обтягивающего ее стройную фигуру черного платья, которое сидело на ней, как влитое, открывало одно слегка загорелое плечо и ниспадало до самых туфелек.

Черные с золотом туфельки на высоких каблуках, черная с золотом крошечная сумочка. Золотые серьги и сверкающая золотая цепочка на шее дополняли ее вечерний наряд. Она выглядела сногсшибательно. Роскошные волосы мягко колыхались от каждого движения. Макияж наложен с совершенством. Дорогая кукла, подумала она о себе со слабой улыбкой, она совсем не походила на саму себя. Если там будут фотографы и корреспонденты, если они ее узнают… А что, если они видели ее фотографию в газете?

Зазвенел звонок у двери, и она вздрогнула, лихорадочно пытаясь взять себя в руки. Не может же она жить в постоянном страхе, что ее узнают! К тому же близость Генри была для нее гораздо, большим испытанием, чем любой фотограф с камерой наготове.

Глубоко вздохнув, она медленно сошла вниз, открыла дверь, и Генри молча уставился на нее. В его глазах сверкнуло голодное выражение. Так же, наверное, как и в ее собственном взгляде.

– О Господи, – хрипло пробормотал он.

Ей хотелось эхом повторить его слова, она ощутила, что ее неодолимо, словно магнитом, тянет к нему. Тело невольно качнулось в его сторону, и она торопливо ухватилась за дверной косяк. Она сама создала эти правила. И она должна их придерживаться. Должна и обязана. Ей еще ни разу не доводилось видеть его таким официальным, в смокинге, и теперь она не могла оторвать от него взгляда. Он выглядел потрясающе, и если умудриться проигнорировать выражение его глаз, легкий румянец на скулах, то можно сказать, что сдержанно. Недоступно.

Шофер такси посигналил, и оба они вздрогнули, приходя в себя.

– Едем? – нетвердо спросил он.

– Да, – прошептала она.

Вечер оказался кошмаром. Она не помнила ничего из того, что говорилось вокруг нее, и даже не была уверена, что вообще что-либо слышала. Не имела ни малейшего понятия, какой именно писатель получил премию. Не обратила внимания, ни на каких фотографов! Она ела то, что лежало у нее на тарелке, но ее глаза оставались прикованными к Генри, только к Генри. Каждый нерв, каждая клеточка ее тела были настроены на него, на его волну, ощущаемую только ею. Когда бесконечный ужин, наконец подошел к завершению, и они смешались с толпой прочих приглашенных, кто-то случайно толкнул ее. Она инстинктивно ухватилась за руку Генри, чтобы сохранить равновесие, и тут из его горла вырвался низкий звук, похожий на рык раненого зверя, и он резко, со свистом втянул в себя воздух.

– Не надо, – пробормотал он приглушенно. – Ради Бога, не прикасайся ко мне. Не сейчас, не здесь.

Обратив к ней взгляд, выдающий страшное внутреннее напряжение, он решительно поставил свой недопитый бокал на ближайший поднос и вынул из ее пальцев бокал.

– Я возьму для нас номер.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

– Нет, – дрожа, прошептала Гита, но в ее голосе не слышалось убежденности.

– Да.

Отвернувшись от нее, Генри подозвал официанта, негромко сказал ему пару слов, передал несколько банкнот. Официант кивнул и поспешно удалился. Генри взял Гиту за руку, и она ощутила, как дрожат его пальцы и он – в точности, как и она сама – тяжело и с трудом дышит. Он вывел ее в вестибюль, и они направились к лифту, где уже стоял тот самый официант, держа наготове ключ от номера. Генри взял ключ, взглянул на него, кивнул и чуть ли не втолкнул Гиту в лифт.

– Генри…

– Не надо, молчи. – Он нажал на кнопку, прислонился к гладкой обивке лифта, неотрывно глядя на панель, а Гита смотрела на него со страхом во взгляде. Со страхом – и с жаждой. Голова кружилась, во всем теле она ощущала страшную слабость, ноги едва держали ее.

Лифт остановился, и Генри выпрямился, не глядя на нее, не касаясь ее. Он просто вышел из лифта, придерживая для Гиты дверцу. Как автомат, дрожа, не чувствуя пола под ногами, она последовала за ним и пошла по тихому, застеленному коврами коридору. Невидящими глазами она смотрела, как он отпирает дверь номера и распахивает ее перед ней, потом вошла внутрь.

– Генри, – слабо прошептала Гита и повернулась к нему. Он застонал, кинулся к ней и рывком притянул к себе.

– Я дал слово, – глухо произнес он в ее волосы и прижал ее к себе до невозможности крепко. – Но я не в силах его сдержать. Каждая минута убивает меня. – Он отогнул ее голову назад, посмотрел в ее прекрасное лицо – и начал целовать со страстью и жадностью, со всем нетерпением, накопившимся за неделю.

И она поняла, что пропала.

Обхватив его так же крепко, как он обнимал ее, она отвечала на его поцелуи с такой лихорадочной необузданностью, с такой страстью, что сама испугалась. Она едва помнила, как они избавились от одежды, только осознала, что она уже обнажена, что он тоже обнажен и делает с ней именно то, что ей так нужно, то, чего ей так хочется, и то, что, казалось, длится бесконечность. Они бормотали что-то бессвязное, невнятное, оба, охваченные отчаянной потребностью стать еще ближе, слиться в одно целое.

Его поцелуи были обжигающими, и она отвечала ему тем же, не уступая его страсти жаром и накалом своей собственной. Они казались двумя животными, двумя безрассудными созданиями, которые осознавали только одно: это им нужно больше, чем что-либо еще в мире, – вот это восхождение по стремительной спирали, начисто лишающее их мыслей и разума.

Он овладел ею прямо там, на ковре, напротив входной двери. И вознес ее на небеса. А она вознесла его. Потому что она нуждалась в нем так же, как и он – в ней. И когда по его телу пробежала дрожь, и он судорожно втянул в себя воздух, она закрыла глаза, прижимая его к себе, отказываясь отпустить его от себя. Точно так же, как это уже было раньше. В тот самый первый раз.

Ей казалось, что она не чувствует своего тела. Трясущимися руками и ногами, все еще обвитыми вокруг его талии, она крепко прижимала его к себе.

Зарывшись лицом в ее шею, ее волосы, приглушенным голосом он пробормотал, еще тяжело дыша:

– Гита…

– Только не говори, что тебе очень жаль, – попросила она нетвердо.

– Не буду.

– Не говори, что ничего не мог поделать, что мне не следовало притрагиваться к тебе. Не говори ничего такого, Генри, прошу…

– Не буду.

Они лежали на ковре еще несколько минут, заключенные в невероятно тесное объятие слившихся воедино тел. И, вероятно, с ужасно дурацким видом, в легкой истерике вдруг подумала она.

– Генри!

– Да?

– Что ты все-таки собирался сказать?

– Только то, что я не могу дышать.

Она хмыкнула – короткий звук, похожий на икоту. Ослабив руки на его спине, она позволила ему пошевелиться и поднять голову.

Он посмотрел в ее зеленовато-карие затуманенные глаза, и уголки его рта чуть дрогнули. Ее губы тоже, и невольная слабая улыбка озарила ее лицо и заставила засветиться глаза.

– Ты не злишься?

– Я безумно хотела тебя уже на крыльце, когда ты приехал за мной, – призналась она.

– А я всю неделю не мог работать, не мог прочитать ни одной рукописи. Все, к чему я прикасался, казалось мне тобой. Все, что я видел вокруг, напоминало мне о тебе. Я даже пошел к врачу, спросил его, можно ли заниматься любовью с беременной женщиной.

– И что он сказал? – тихо произнесла она.

– Сказал, что можно и это нормально. Мне показалось, что ему было смешно.

– Да. Но мне кажется, что вот так – не нормально, как ты думаешь? – спросила она, слегка нахмурив брови.

Он фыркнул, улыбнулся медленной, совершенно потрясающей улыбкой и начал смеяться. Опустив голову на ее плечо не в силах справиться со смехом, он попробовал заговорить, но не смог.

– Это совсем не смешно, знаешь ли. Нам наверняка нужна консультация у специалиста. Это уже выходит за все рамки.

Он засмеялся еще сильнее – смехом, наполненным таким счастьем и радостью, что она тоже улыбнулась, затем улыбнулась еще шире и наконец, засмеялась вместе с ним.

– Вот как происходит свержение с пьедестала. Я считал себя таким хладнокровным, трезвым и рассудительным парнем, а на самом деле был самовлюбленным дураком, – сказал он негромко. В глазах его светилась нежность – почти любовь, подумала она с внезапной тоской, – и он пробормотал: – Уж не знаю, что ты сделала со мной, но ведь на этом дело не закончится, не так ли?

– Нет. А что ты сказал официанту?

– Что ты не очень хорошо себя чувствуешь и хочешь прилечь.

– Он тебе поверил?

– Сомневаюсь. Давай поедем домой. Ты ведь даже не видела, где я живу, верно?

– Нет, не видела.

– Тогда поехали со мной. Пожалуйста!

Она тряхнула головой.

– Я приму душ…

– Мы примем душ.

– Генри…

– Шшш, Гита. Я не могу тебя отпустить. Пожалуйста, выходи за меня замуж.

Господи, как она хотела выйти за него замуж! Стать его женой, родить его ребенка…

– Не отвечай мне сейчас.

Мягко высвободившись из ее объятий, он поднялся на ноги, нежно помог подняться ей и провел в ванную комнату. Нашел пластиковую шапочку для волос, надел Гите на голову и улыбнулся.

– Почему они всегда их делают такими большущими?

– Я не знаю, – сказала она беспомощно.

– Ты похожа на очень печального зайчика.

– Правда?

– Моего собственного, родного, любимого, самого печального зайчика.

Включив душ, он подождал, пока не потекла теплая вода, затем втянул ее за собой под струи воды. И нежно, ласково принялся намыливать ее тело – и все началось заново. Это безумное, горячее чувство, это таяние изнутри, когда все предметы вокруг сливаются воедино, становятся нереальными. Глядя на него, она видела, что его глаза становятся темнее, дремотнее, из горла ее вырвался стон, и она протянула к нему руки.

– Абсурд какой-то, – прошептала она, уткнувшись ему в грудь.

Не обращая внимания, просто не замечая, что вода заливает ей лицо, смывает изысканный макияж, проникая под плохо сидящую пластиковую шапочку, она нетерпеливо сорвала ее с головы, отбросила в сторону и вся отдалась экстазу – их намыленные тела прильнули друг к другу так чудесно!

– А теперь нам придется все начать заново, – заявил он глухо и протянул руку к куску мыла.

– Да. Но тебе не кажется, что тогда мы вообще никогда не вылезем из-под душа?

– Вылезем, потому что я хочу с тобой в постель, – сказал он хрипло.

Смыв с тела мыльную пену, Генри вышел из-под душа, схватил полотенце и обернул его вокруг бедер. Взяв другое полотенце, вытер мокрые волосы, глубоко вздохнул и вышел в спальню, не оборачиваясь.

Когда она появилась из ванной комнаты, он уже был одет, а ее вечернее платье аккуратно висело на спинке стула.

– Я не буду смотреть, как ты одеваешься, – все еще хриплым голосом произнес он. – Не могу. Поэтому я повернусь к тебе спиной, как и положено истинному джентльмену, и выпью что-нибудь, мне сейчас это очень необходимо.

Склонившись над мини-баром, он вынул маленькую бутылочку шотландского виски и налил немного в бокал.

– Только делай это тихо, Гита, – предупредил он ее.

– Извини, о чем ты?

– Я слышу, как ты натягиваешь чулки…

– Прости, – извинилась она поспешно, стараясь одеваться, как можно бесшумнее, но руки тряслись, дыхание перехватило, и она вспомнила, как однажды, не так много времени тому назад, в Блэйкборо-Холл, он сказал, что это очень возбуждающе – быть полностью одетым, когда твой партнер совершенно обнажен. Но быть совершенно, обнаженной, в то время, как партнер был полностью одет, тоже показалось Гите удивительно возбуждающим. И она захотела его. Снова. Безумие какое-то.

Подавляя свои чувства, сражаясь с ними, ощущая себя слабой и растерянной, она поспешно натянула платье, разгладила его складки и направилась к фену для волос, прикрепленному к стене около туалетного столика. От ее макияжа давно ничего не осталось, у нее не было даже щетки, чтобы расчесать волосы, но был мужчина, от которого она не могла оторваться, и было тело, которое все еще стонало и трепетало от его горячих ласк. Она не могла ощущать радость, не могла посмеяться над собой, не могла даже говорить. Просушив кое-как волосы, она надела туфли и нашла сумочку.

– Я готова, – сказала она тихо, и он обернулся, чтобы посмотреть на нее.

Допив виски, он оставил пустой бокал на стойке бара и подошел к Гите. Он не притронулся к ней, просто посмотрел в ее расширенные глаза.

– Выходи за меня замуж, – негромко попросил он. – Пожалуйста, выходи за меня замуж. Я не переживу еще одну такую неделю. Все эти чувства, которые я подавлял так много лет, теперь затопили меня. Я люблю тебя, Гита. Я не хочу провести остаток моей жизни без тебя… И не плачь, – попросил он хрипло. – Ради Бога, Гита, любимая моя, только не плачь.

Обняв, он прижал ее к себе, прикоснулся щекой к ее волосам.

– Всю неделю я хотел положить руку на твой живот, где растет эта маленькая жизнь, которую мы создали. Я хочу пойти с тобой на ультразвук, хочу увидеть своего ребенка. И я хочу, чтобы вы оба жили в моем доме, чтобы оберегать вас, защищать и любить. Я больше не желаю быть один, Гита…

Прижавшись лицом к его смокингу, закрыв глаза, заливая слезами – бесшумными слезами счастья – дорогой материал, она обвила руками его талию.

– О, Генри…

– Скажи «да», – умолял он. – Я не могу представить себе жизни без тебя теперь, но я могу представить счастье, смех и любовь, нашего маленького, которого буду держать на руках. И больше всего на свете я хочу, чтобы этот малыш знал, кто я такой. Я думал, что мне этого не нужно, потому что был высокомерен и эгоистичен, но сейчас я действительно этого хочу, Гита. Я хочу этого больше всего на свете. Пожалуйста, скажи мне «да».

Люди начинали и с меньшего, не так ли? И у них все получалось. Она так этого хотела!.. Чуть отстранившись от него, она молча смотрела ему в лицо. Лицо не самоуверенное, как обычно, но странно нежное, умоляющее, даже беспомощное. Его серебристые глаза смотрели на нее в мучительном ожидании, и было так чудесно чувствовать себя в надежном, сильном кольце его рук. Генри был не из тех мужчин, которые лицемерят. Он мог быть высокомерным, равнодушным, жестким, но если он действительно любит ее…

– Да, – прошептала она.

Он закрыл глаза, облегченно вздохнул, притянул Гиту к себе и зарылся лицом в ее душистые волосы.

– Потому что… – подбодрил он ее.

– Потому что я люблю тебя, – просто сказала она.

Подняв голову, он посмотрел в прекрасное лицо любимой еще раз.

– Улыбнись мне, Гита, – робко попросил он.

Она попробовала, но попытка вышла не очень удачной.

– Я не хочу, чтобы ты уехала из опасения, что вдруг передумаешь, начнешь сомневаться, снова задумываться…

– Я покончила со всеми сомнениями.

– Правда?

– Да. С этого момента я намерена прислушиваться только к первым своим побуждениям и не поддаваться никаким сомнениям, – пообещала она.

– Отлично. Может, останемся здесь на ночь?

– Будем здесь спать?

– О, нет, – сказал он хрипловато и ласково покачал головой. – Я вовсе не собираюсь спать.

И, не отрывая своих глаз от его глаз, она, наконец, сумела улыбнуться по-настоящему.

Content

Эмма Ричмонд
Роковой мужчина

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ