Крюс Джеймс

Маяк на Омаровых рифах

Издание этой книги осуществлено при финансовой поддержке Немецкого культурного центра им. Гете — Die Herausgabe des Werkes wurde aus Mitteln des Goethe-lnstituts gefördert.

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

МАЯК НА ОМАРОВЫХ РИФАХ

Имя всякой чайки — Эмма, так сказал один поэт. Но вот перед вами чайка, какой вы нигде, кроме нашей книжки, больше не встретите. Чайка по имени Александра.

Живет Александра с тремя подругами на песчаной отмели в Северном море — такой крохотной, что даже маленький домик, и тот не поместится. Люди сюда дороги не знают, но птицам без них не скучно. Чайки не очень-то дружат с людьми. Но Александра, как вы уже поняли, чайка необычная. Она дружна с одним человеком. Он уже старый и работает смотрителем на маяке.

Этот стройный маяк высится среди моря как белая каменная колонна. Он стоит на рифе, подводной скале. Когда прилив и вода поднимается, рифа не видно. Во время отлива, когда вода убывает, из моря торчит верхушка скалы, покатый бугор. Его называют Омаровым рифом — знаете, почему? В расщелинах между камнями живут омары. Они похожи на рыцарей, у них есть панцирь, две огромные клешни и шесть ног. И стройный белый маяк все так и зовут — Маяк на Омаровых рифах.

На маяке живет-поживает один человек. Это друг Александры, старый смотритель. Зовут его Иоганн. Старик зажигает большой фонарь, освещающий ночью путь кораблям, два раза в неделю встречает белый маленький катерок, который привозит с материка почту и провиант, а под самым куполом башни на старенькой плитке готовит себе обед. Чуть ли не каждый день Иоганн ловит рыбу. Садится на складной табурет на железном балкончике, который окружает башню пониже купола, набивает трубку табаком и закидывает удочку в море. Поймав рыбку, Иоганн ее солит и вялит на ветру. Иногда рыбаку составляет компанию Александра. И смотритель с чайкой беседуют о матросах да капитанах, проплывающих мимо на кораблях, а еще о водяном по прозвищу Морешлёп, у которого, к несчастью, вредный характер. Случаются меж друзьями и ссоры: иной раз чайка возьмет да и стащит у старика рыбешку. И на целых два дня дружба врозь. А на третий приятели как ни в чем не бывало опять сидят на своем балкончике и про злостную кражу больше не вспоминают.

Однажды чайка по имени Александра полетела, как обычно, со своей крошечной отмели к маяку — навестить старика Иоганна. Было это в апреле 1945 года, незадолго до окончания Мировой войны. Александра и Иоганн жили далеко от всех и войны почти не заметили. Лишь изредка грохотали вдали корабельные пушки да пролетали куда-то на материк тяжелые военные самолеты. А еще Иоганну нельзя было зажигать фонарь под куполом маяка, чтоб не указывать путь неприятельским самолетам и кораблям. И сторож томился на башне без дела. Он ждал, когда же кончится эта война, чтобы его маяк опять озарил своим мирным светом темную ночь.

Итак, в этот теплый весенний день чайка заметила в море маленькую лодку: она была очень далеко, но явно держала курс на маяк. Александра кругами спустилась поближе к воде и вскоре смогла разглядеть, что в лодке двое: на веслах сидела старушка, а за борт свесился гном с красным носом на зеленом лице. Чайка мигом его узнала. Это гном-пустогрох по прозванию Ганс-в-узелке. Но как же так вышло, что гном со старушкой скитаются в открытом море?

— Привет, Ганс! — сказала чайка и плавно опустилась на маленький деревянный выступ в носовой части лодки.

— Привет, Александра! — угрюмо ответил гном. И тут же снова свесился за борт и замолчал. Укачало его.

Тогда чайка обратилась к старушке на веслах:

— Куда плывете, сударыня?

— К маяку, голубушка, к маяку, — отвечала старушка.

— Значит, нам по пути! — заметила чайка. — Я лечу в гости к старому Иоганну. Вы его знаете?

— Еще бы! — кивнула старушка. — Мы с ним давно дружим. Старик частенько приезжал ко мне в гости на Гельголанд. Вчера на остров падали бомбы, разрушило почти все дома. Вот я и плыву к Иоганну. Хорошо бы он меня приютил.

— Конечно, приютит! — сказала чайка. И спросила: — А людям-то каково, когда бомбы падают?

— Вчера почти все успели спрятаться под скалу, в большую пещеру, — отвечала старушка. — И, слава богу, спаслись.

— Повезло! — заметила Александра.

Старушка устало кивнула и ненадолго замолчала. А потом продолжила разговор:

— Нельзя ли вас попросить об одной любезности, голубушка?

— О какой же?

— Летите вперед и скажите старому Иоганну, что к нему плывет тетушка Юлия с пустогрохом, которого укачало.

— Будет сделано! — ответила Александра, взмыла в небо, но, прежде чем лететь к маяку, покружила над лодкой и прокричала: — Рада знакомству, тетушка Юлия! Иоганн о вас много рассказывал. Меня зовут Александра. До скорой встречи!

— До скорой встречи! — отвечала старушка, пыхтя и налегая на весла. А гном-пустогрох уныло таращился в воду, мечтая о теплой постельке.

Старика Иоганна рассказ Александры о встрече с тетушкой и печальных событиях на острове Гельголанд крайне взволновал.

— Пойду-ка поставлю чайник, — сказал он. — Как только тетушка приплывет, ей первым делом надо выпить горячего пунша. Испытанное моряцкое средство.

Он поставил на огонь большой чайник и вышел с табуретом на балкон. Александра примостилась у Иоганна на козырьке фуражки.

— Видишь черную точку? — спросила чайка. — Это плывут тетушка Юлия и пустогрох.

Иоганн достал из кармана складную подзорную трубу, раздвинул ее и вгляделся в пятнышко, черневшее далеко-далеко в зеленых волнах.

— Они самые! — подтвердил Иоганн. — Но им сюда еще плыть и плыть. Часа четыре, а то и больше. Ну и странный же вид у этого твоего пустогроха! Кто он вообще такой?

— Ты что, Ганса-в-узелке не знаешь?! — удивилась Александра.

— Никогда о таком не слыхал, — покачал головой смотритель. — Расскажи-ка мне про него!

Тогда чайка перепорхнула с фуражки на решетку балкона, встала поудобней на одной ноге, поджала другую под брюшко и повела рассказ…

История про пустогроха с острова Гельголанд

Пустогрохи — семейство большое. Родом этот карликовый народец из Южных морей, где, как известно, много вулканов, у которых внутри беспрерывно что-то грохочет. Тут пустогрохи родятся на свет. Но, к сожалению, этих зеленых гномов с красными носами рождается слишком уж много. Грохоталок в вулкане на всех не хватает, и пустогрохам нечего делать. Вот почему иные покидают родные края. Проникнут ночью тайком на корабль и уходят скитаться по белу свету. Как-то раз один из таких скитальцев прокрался на торговое судно, которое плыло из Южных морей к острову под названием Гельголанд, что в Северном море. Пока «Длинная Анна» (такое у корабля было название) бороздила просторы Южных морей, пустогрох сидел на корточках в трюме между мохнатыми кокосовыми орехами. Это местечко он выбрал по двум причинам: во-первых, если проголодаешься, то всегда можно поживиться сладким кокосом, а главное — в трюме отменно грохочется! Но поначалу он сидел тихо и смирно. «Длинная Анна» уже обогнула Индокитай, а потом Индостан, причалила в Сингапуре, зашла в Коломбо, а матросы и знать не знали, что на корабле пассажир без билета.

Но стоило пароходу выйти из Аденского залива в Красное море, как по ночам стали твориться всякие странности. Только усталые моряки прилягут поспать, как из трюма доносится адский грохот. Точно акулы-молоты резвятся под кораблем, без передышки долбя по обшивке тупыми носами. Матросы выскакивают из своих гамаков: откуда шум? — и бегом к трюму. Открывают люк — а там тишина. В трюме темно и не слышно ни звука. Озаряемый светом тропических звезд, корабль мирно скользит по волнам, и ровно, как метроном, стучит в темноте двигатель. Матросы снова ложатся. Но стоит забраться под одеяло, опять трещит и грохочет… Так они вскакивали спросонок много ночей подряд и наконец совсем обессилели. Один только капитан сохранял присутствие духа. Он догадался, что на борту шалит пустогрох. Правда, команде ничего не сказал. Моряки — народ суеверный. Узнают, что на пароходе завелся гном, сойдут на берег в ближайшем порту — и поминай как звали.

Когда «Длинная Анна» шла через Суэцкий канал в Средиземное море, стрелка барометра вдруг ухнула вниз и остановилась на буре. Моряки посмотрели на голубое небо и яркое солнце — и, честно сказать, не поверили. Но моряку полагается быть осторожным. Матросы послушались предупреждения, подошли к берегам Сицилии и бросили якорь в порту Сиракузы: переждать непогоду.

А пустогроху только того и надо. Ведь это из-за него упал барометр! Пустогрохи умеют свистеть по-особенному. Свистнут — и тут же все птицы вокруг начинают носиться как ошалелые, а барометры — падают. Вот почему на «Длинной Анне» резко упал барометр, а пароход бросил якорь в порту.

Наступила ночь. Пустогрох вылез в открытый иллюминатор, спрыгнул на мол и поскакал по темным улочкам Сиракуз. Во время долгого плаванья бедняга мучился морской болезнью, и только ночная возня да сумятица на корабле слегка поднимали его пустогрохий дух. И вот наконец под ногами — земля! «Не остаться ли в Сиракузах?» — размышлял пустогрох. Тем временем улочка привела его к какому-то высоченному дому; из-под приоткрытой двери виднелась полоска света. Услыхав голоса, пустогрох замедлил шаги и прислушался.

— Согласна ли ты, Лелина Мурлина, стать женой Сальваторе Коттоне и служить ему верой и правдой? — спросил кто-то басом.

— Да! — прошептал женский голос.

«Свадьба! — сказал про себя пустогрох. — Наверное, это церковь. Ну, сейчас они у меня попляшут!»

Он шмыгнул в приоткрытую дверь и, даже не поглядев на гостей, полез наверх, к органу. И только гости открыли рты, чтобы запеть что-то очень красивое, как органные трубы вдруг завыли и замяукали. Кошачий концерт, да и только! Пустогрох молотил по клавишам, как кузнец по наковальне. Трубы визжали — аж мороз пробирал по коже! Пустогрох был уверен, что гости со страху бросятся врассыпную. Но не тут-то было: гостям, похоже, понравилась пустогрохая музыка. Они подпевали органу и так старались, как будто наверху сидел настоящий музыкант.

«Ну дела… — удивился гном. — Чего бы еще такого придумать?»

Он захлопнул крышку органа и огляделся. На полу валялась веревка, а рядом пылились три старых пюпитра. Недолго думая, он связал их вместе и потащил за веревку, громыхая железом, по галерее, где, как ни странно, оказалось еще с десяток фисгармоний. Под куполом загудело, заухало, забабахало… Но если он думал, что гости перепугаются, то жестоко ошибся. Они продолжали скулить и выть, как ни в чем не бывало. Тогда ему расхотелось шуметь, и он потихоньку спустился вниз: поглядеть на эту странную свадьбу.

Когда он спрыгнул с нижней ступеньки, гости уже собирались на улицу. Пустогроха заметили, к нему сбежались, стали пожимать руки.

— Вы играли великолепно! — неслось со всех сторон. — С таким чувством! Большое спасибо!

— Да что вы! — отвечал пустогрох. — За что же спасибо-то?

Он был очень разочарован. Не затем живет пустогрох на свете, чтобы радовать человека! Да и свадьба-то оказалась — кошачьей… А «церковь» — обыкновенным складом, где хранились старые фисгармонии и пианино.

После такой неприятности ему начисто расхотелось оставаться в Сиракузах.

«Если мой грохот ласкает слух, то стоит ли грохотать?» — с этой мыслью он поскакал обратно на мол, юркнул в знакомый иллюминатор, зарылся в кокосы и крепко заснул.

Наутро барометр показывал «ясно», и пароход опять вышел в море. Матросы все удивлялись: где же шторм? А капитан, знаток пустогрохого свиста, усмехался в бороду и помалкивал. Вот прошли они Гибралтарский пролив, между Африкой и Испанией, взяли курс на север и поплыли вдоль побережий — португальского, испанского и французского. В Бискайском заливе заштормило, и с тех пор волны никак не могли успокоиться. Пароход качало с боку на бок, с носа на корму, а пустогрох лежал весь больной и бледный среди мохнатых кокосов — ух как они грохотали! — и ни капельки не хотел шуметь. Для подкрепления сил он изредка разбивал орех, выпивал молоко и без всякого аппетита жевал кусочек-другой белой мякоти. Путешествие ему разонравилось.

Только на широте немецкого города Бремена волнение наконец улеглось. Пустогрох устало поднялся на ноги и впервые за много недель чуть-чуть оживился. Когда же вдали показался остров Гельголанд, он и вовсе повеселел и ночью вдоволь нагрохотался кокосами. А утром, свеженький как огурчик, даже прокрался в каюту к самому капитану, чтоб еще разок свистнуть и сбить с толку барометр. Довольный, сидел он, скрестив ножки, на невысоком столике, подливая чернила в пивную кружку и тыча карандашом в красное яблоко, как вдруг чья-то рука схватила его за шиворот — прямо за ворот зеленой курточки из пальмового волокна — и вздернула вверх… Да это же капитан! Пустогрох забыл прикрыть дверь и не услышал, как тот тихонечко подошел, — вот и попался по неосторожности.

— Так я и думал! — сказал капитан. — Пустогрох из Южных морей!

Крепко схваченный мускулистой рукой, пустогрох попробовал изобразить на весу что-то вроде поклона и пропищал:

— Мое почтение! Рад знакомству!

— А уж я-то как рад! — отозвался капитан. Затем посадил пустогроха в большой морской сундук, стоявший в углу каюты, и добавил: — Отвезу-ка я тебя своим дочкам на остров Гельголанд — пусть поиграют.

Бах! — и тяжелая крышка захлопнулась над головой коротышки.

— Ну и везите! Разве я против! — послышался голос из сундука. — Только боюсь, живым я до острова не доплыву. Тут совсем нечем дышать!

— Виноват! — сказал капитан. — Не подумал!

Он поднял крышку, выловил пустогроха, запихал его в рыболовную сеть и связал концы надежным морским узлом. Подвесил узел, как тюк со старым тряпьем, на пароходную мачту и объявил экипажу:

— Вот кто столько ночей подряд не давал вам спать!

Бедняге было не очень-то ловко висеть в тугом узелке на мачте. Но все же нельзя сказать, что остаток пути оказался совсем уж испорчен. Матросы ничуть не сердились — ну подумаешь, пошумел… и угощали пустогроха фруктами и конфетами, заводили беседы о Южных морях и вулканах.

— Как тебя звать-то? — спрашивали они. Но пустогрохов никак не зовут, и пришлось матросам дать пленнику имя: Ганс-в-узелке. Так он с тех пор и зовется.

Когда «Длинная Анна» пришвартовалась к пристани Гельголанда, капитан вытащил пустогроха из узелка, сунул под мышку и, провожаемый удивленными взглядами островитян, двинулся к дому.

Обе капитанские девочки нашли, что малыш, несмотря на зеленые щеки и красный нос, очень хорошенький. Они играли с ним в дочки-матери. Укладывали в колясочку, накрывали розовым кружевным одеяльцем, поили молоком из бутылочки и приговаривали:

— Ах ты, наш Гансик! Ах ты, наш маленький!

Но Ганс-в-узелке был, как-никак, уже взрослый дядя; такие повадки казались ему нелепыми. Из благодарности к старому капитану, который не стал его строго наказывать, он собирался остаться у него навсегда. Но не с этими же девчонками!.. Однажды ночью он убежал и снова зажил как пустогрох. Вечером грохотал по подвалам, днем возился на чердаках — в общем, жил в свое удовольствие.

Но обитателям острова эта возня не понравилась. Бургомистр объявил, что тот, кто поймает озорника, получит вознаграждение. И началась охота! Гансу приходилось быть начеку. Но как-то раз в воскресенье двое мальчишек его отловили. Как он ни отбивался — одного даже за палец цапнул! — ребята притащили гнома в ратушу к бургомистру и ушли с обещанным вознаграждением. «Что же мне делать-то с ним?» — ломал себе голову бургомистр.

— Посадить на корабль и отправить в Америку! — предложил пустогрох. — Так хочется Нью-Йорк посмотреть!

— Еще чего! — отрезал в ответ бургомистр. — Узнают люди, что на борту пустогрох, — испугаются, что судно пойдет ко дну, и откажутся плыть.

— Но ведь «Длинная Анна» не утонула! — возразил пустогрох.

— Там ты висел на мачте в узелке — объяснил бургомистр. — Пустогрох в узелке неопасен. Так гласит народная мудрость.

— Чем болтаться на мачте, лучше я уж без Америки поживу! — вздохнул пустогрох.

Тут в кабинет к бургомистру возьми да и постучись главный доктор острова Гельголанд — по имени Мушельман, большого ума человек. Он приветливо протянул пустогроху руку и спросил, чем тот намерен заняться.

— Вот об этом-то мы и толкуем, — сказал бургомистр. — Не найдется ли у вас занятия для этого крохи?

— Найдется, — кивнул доктор. — Грохотание по рецепту!

— Как это? — в один голос воскликнули пустогрох и бургомистр.

— Очень просто, — ответил доктор. — Я оборудую для пустогроха домик с устройствами для грохотания. Пусть там будут кастрюльные крышки, велосипедные звонки, стеклянные шары, кокосовые орехи, ржавые гвоздики и прочая дребедень.

— А зачем? — спросил Ганс.

— Очень просто, — повторил доктор. — На острове много больших и маленьких безобразников. Этак раз в неделю они как с цепи срываются и дают себе волю. Таким я выписывал бы рецепт: лечебное грохотание. Пусть раз в неделю под наблюдением пустогроха хорошенько побесятся. Глядишь, и расхочется им безобразничать.

— И грохотать расхочется! — скривился Ганс-в-узелке. — Не хочу по рецепту!

— Хочешь или не хочешь, — сказал бургомистр, — а надо! Никуда ты не денешься. Другого дела для вас не придумать. А станете рыпаться — посадим в клетку. А клетку поставим на пристань.

Бургомистр то «тыкал», то «выкал»: он не знал, на «ты» или «вы» обращаются к мелкой нечисти. Ганс захихикал. Но при мысли о клетке опять помрачнел и со вздохом сказал:

— Ладно! По рецепту, так по рецепту.

— Благоразумно! — одобрил доктор.

В скором времени на Тюленьей улочке устроили Грохотальный Домик, и пустогрох стал им заведовать. И если теперь какой-нибудь школьник дрался и безобразничал, огрызался и злился, доктор писал на бумажке рецепт: сорок минут лечебного грохотания. Нарушителя вели на Тюленью улочку, и пустогрох затевал на сорок минут такое шумное представление, что охота кричать и беситься отпадала на целый месяц. Даже иной взрослый дяденька, который дома, случалось, расходился не в меру, выздоравливал у пустогроха от этой своей болезни.

Итак, Грохотальный Домик превратился в лечебницу для безобразников, а Ганс — в нужное и полезное существо. А это самое неприятное, что может стрястись с пустогрохом. Но люди, как известно, ко всему привыкают, и пустогрохи тоже — даже к лечебному грохотанию!

Нельзя сказать, что Гансу не нравилось на Гельголанде. Он снискал всеобщее уважение, научился играть в карты и ловить омаров, получал неплохое жалование, а воскресными вечерами любил полетать на какой-нибудь крупной чайке над морем. И вообще, он единственный в мире гном-пустогрох, заправляющий целой лечебницей. А это одно немалого стоит.

Когда чайка Александра рассказала историю, выпрямила поджатую ногу и поставила ее на решетку балкона, смотритель покачал головой и сказал:

— Странный он тип, этот директор лечебницы! Говоришь, к маяку плывет? Надеюсь, он не станет у нас тут грохотать по ночам.

Иоганн снова вынул из кармана складную подзорную трубу и вгляделся в далекую лодочку. Через увеличительное стекло он увидел маленькую фигурку, свесившуюся над водой.

— Как там тетушка Юлия? — спросил Иоганн.

— Так себе… Язык у нее заплетается.

— Бедная старушка, — вздохнул Иоганн. — Лишается дома со всем добром, а потом должна в крохотной лодочке день и ночь грести по открытому морю. Эх, поплыть бы ей навстречу! Но, как назло, сегодня почтовый катер забрал мой баркас на материк для починки.

— У меня идея, — сказала чайка. — У тебя ведь есть фляга?

— Конечно, — кивнул Иоганн.

— Тогда налей-ка туда горячего пунша и привяжи флягу мне на шею, — сказала Александра. — А я слетаю и отнесу им напиться.

— Отлично придумано! — похвалил Иоганн. — Так и сделаем!

Тут как раз закипела вода; смотритель заварил крепкий чай, добавил рому и сахару, перелил пунш во флягу и привязал ее кожаным ремешком Александре на шею. И чайка тронулась в путь.

— Побудь немного в лодке! Подбодри тетушку Юлию! — прокричал вдогонку Иоганн. — Расскажи ей какую-нибудь историю!

— Какую? — обернулась чайка.

— Про Оммо с Гезиной. Она лучше всего подходит!

— Ладно! — крикнула Александра.

И полетела с фляжкой на шее к лодке.

А бедная тетушка Юлия тем временем выбивалась из последних сил. Она сидела на веслах целую ночь и почти целый день, только изредка делая короткие передышки. Пустогрох ни разу ей не помог, так ему было худо.

— Может, сменишь меня на полчасика? — спросила она. — Я что-то совсем не могу.

Пустогрох, висевший мокрым мешком, приподнялся и только хотел отказаться, но сказал только «бульк» — и беднягу стошнило. Тогда тетушка сложила весла, достала из носовой части лодки одеяло и дождевик, закуталась поплотней и растянулась, как могла, на деревянной скамье. В этот миг подоспела чайка. Тетушка Юлия, завидев в воздухе белые крылья и болтающуюся флягу, подумала: вот летит ангел! Но вскоре узнала чайку.

— Подкрепление! — сказала Александра, запыхавшись от быстрого полета. Она прыгнула тетушке на коленку, а та отвязала флягу, отвинтила крышку и сделала глубокий глоток.

— Ой, хорошо! — протянула она. — Полчасика отдохнуть, а потом со свежими силами — дальше. Попей-ка и ты, пустогрох!

Но Ганс-в-узелке, с отчаяньем глядя в воду, только уныло мотнул головой.

— Пока он не ступит на землю, толку не будет, — заметила чайка.

— Ага, — кивнула тетушка. И спросила, не расскажет ли Александра во время отдыха какую-нибудь историю.

— Расскажу! — ответила чайка. — Меня уже и старик Иоганн попросил. Про Оммо с Гезиной знаете?

— Нет, — ответила тетушка.

— Ну так слушайте!

Тетушка устроилась поуютней, подоткнула одеяло и дождевик, Ганс-в-узелке кое-как приподнялся — ему тоже хотелось послушать, — а чайка вскочила на деревянный выступ на носу лодки, встала поудобней на одной ноге, поджала другую под брюшко и повела рассказ…

История про Оммо с Гезиной

Был среди моря остров размером с небольшой огород. Одиноким холмиком высился он над широкой водной равниной, и нередко его захлестывало волнами. На острове почти ничего не росло. Однако здесь жили два человека: старик Оммо со старухой Гезиной. Были у них домик, лодка и рыболовные снасти, и они гнули спину от зари до зари, чтобы вырастить хоть какой-нибудь урожай.

Однажды к берегу причалил нарядный корабль. На борту сидели посланники могучего короля. Увидев, что островок обитаем, они подозвали Оммо.

— Остров принадлежит нашему Королю! — сказали они. — Хочешь тут жить и выращивать урожай — плати ежегодную дань по десять дукатов!

— Долгие годы живу я на этом острове, — отвечал Оммо, — но никто отродясь не требовал с меня дани. Да и нет у меня ни золота, ни богатства, чтоб вашему королю заплатить. Все наше добро — это рыбы в море да птицы в небе. День прошел — мы сыты, одеты; на том и спасибо.

— Ах ты, мошенник! — вскричали посланники. — Ну, погоди! Вот мы тебя проучим!

Схватили они рыбака, связали и бросили в корабельный трюм. Гезина на берегу громко плакала и просила посланников сжалиться над стариком. Но посланники только смеялись в ответ. Тогда старушка отвязала лодочку, на которой Оммо ходил в море, вставила весла в уключины и погребла вслед за кораблем на большую землю, ко дворцу Короля.

Три дня и три ночи лежал бедный Оммо в темнице, скованный по рукам и ногам. Гезина сидела рядом, положив его голову к себе на колени, и помогала ему переворачиваться — очень больно впивались в бока железные цепи.

На четвертый день повели стариков к Королю во дворец. Встав перед троном, Оммо шатался от слабости и опирался на руку Гезины.

— В чем же я провинился, Ваше Величество? — спросил он у Короля. — Ни за что ни про что схватили, связали… Растолкуйте мне, старому: что это значит?

— Экий наглец! — воскликнул Король. — Неужели ты не слыхал, что каждый подданный должен платить господину дань?

— С таких стариков, как мы, — возразила Гезина, — и взять-то нечего.

— Но если хотите, — продолжил Оммо, — то дайте нам какое-нибудь поручение. Мы готовы сослужить вам любую службу! Только обещайте, что позволите нам вернуться домой.

Король подумал-подумал и недовольно посмотрел на Гофмаршала:

— Ну же, задайте им службу!

И ретивый Гофмаршал с усмешкой сказал:

— Пройдите пешком по морю да принесите Его Величеству золотую прядь с головы Девы-Солнца.

Весь двор разразился хохотом. Оммо с Гезиной испуганно переглянулись, но без слов взялись за руки, вышли на берег — и побрели по морю. А Король, Гофмаршал и все придворные стояли в окнах дворца и глядели во все глаза на двух стариков, идущих по водной глади.

К вечеру вышли путники к Радуге, сиявшей высоким сводом над зеленой водой. Вошли они в радужные ворота и очутились в высоком светлом зале. Посредине сидела на золотом троне сама Дева-Солнце. На ее плечи была накинута серая шаль: приближалась ночь.

— Знаю-знаю, зачем вы пришли! — молвила Дева-Солнце. Маленькими ножничками срезала она со своей головы золотую прядь и протянула Гезине. А старому рыбаку вручила глиняный кувшинчик с серебряной крышкой. — Коли ослабеете телом и духом, — сказала она, — выпейте по глотку!

Оммо с Гезиной сказали «спасибо» и тронулись в обратный путь. И долго смотрела Дева-Солнце, как шагают они рука об руку по сумеречному морю.

Наутро Король удивился, когда Гезина и впрямь протянула ему золотую прядь, но вспомнил свое обещание и велел отпустить стариков восвояси.

Гофмаршал, услышав об этом, позеленел от зависти. Досада брала его при виде людей, живущих спокойно и мирно, — сам он покоя не знал, потому что все время боялся за свою должность. Созвал он слуг и сказал:

— Замаскируйте-ка этот кораблик так, чтобы издалека было похоже на маленький остров! — Слуги исполнили приказание, и Гофмаршал отправил кораблик в море. И вот плывут старики в своей лодочке час, другой… Вдруг Гезина прикрывает от солнца глаза рукой и кричит:

— Гляди-ка, Оммо! Вон же наш остров!

— Что ты такое, жена, говоришь, — не поверил Оммо. — Нам плыть еще добрые сутки. — Но, посмотрев туда, куда показывала Гезина, старик и сам разглядел вдали вроде бы знакомый берег. — Не иначе как колдовство! — удивился он.

Но все же они развернули лодку и направились к ложному острову. Целый день сидели на веслах, пока не стало смеркаться. Тогда они бросили якорек, подождали, пока он ляжет на дно, и крепко заснули.

Просыпаются утром, а острова как не бывало. Только где-то вдали маячит маленький бугорок.

— То ли нам с тобой вчера померещилось, — сказал Оммо, — то ли лодку вместе с якорем отнесло течением. Но чего понапрасну думать? Давай-ка скорей домой! — И снова сели старики на весла.

Опять плывут они час, и другой, а остров ни на взмах весла ближе не становится. Все дальше и дальше ускользал по волнам летучий кораблик.

Под вечер Оммо с Гезиной сделали первую передышку и прислонились к борту. Как же они устали! И вдруг — дзинь! — с серебряным звоном открывается крышка кувшина.

— Это Дева-Солнце дает нам знак! — сказала Гезина. Взяла она в руки кувшинчик, и оба сделали по глотку.

Живая вода и вправду так подкрепила и освежила их, что, отдохнув, они налегли на весла, как два крепких молодца. Слугам на Гофмаршаловом кораблике пришлось поднажать. Гребцы взмокли от пота и растерялись. И случилось так, что обманщиков вынесло к настоящему острову, и старики вдруг увидели рядом с первым островом еще один. А на нем полыхает пожар! Теперь они догадались, что их обманули, и плыли всю ночь навстречу огню в надежде хоть что-то спасти. Но когда утром ступили на берег, то оказалось поздно. Огонь догорел. Вместо дома — кучка золы и пепла. Ничего-то завистник-Гофмаршал им не оставил…

Сел Оммо на черный от копоти камень и печально уставился в землю. А Гезина тихо заплакала. Но всюду, куда падали слезы, из земли вырастали цветы, и скоро у них под ногами раскинулся пестрый лужок. Яркие краски, душистые ароматы, жужжание пчел — все это заставило стариков позабыть о своей беде. Положили они на плечи друг другу седые головы и задремали.

А к полудню проснулись, снова выпили из кувшинчика — и усталость их как рукой сняло. Гезина вскочила, принялась собирать колосья и травы, чтобы потом посадить семена. А Оммо поворошил, насвистывая, в золе и нашел уцелевший топор, гвозди и молоток. И пошел вдоль моря искать обломки и сучья, прибитые волнами к берегу.

К вечеру сели они на скамеечку, которую сколотил старик, сложили руки на коленях и стали смотреть на море. Рядом с ними стоял на земле кувшинчик. Но едва закатилось солнце, кувшинчик вдруг раскололся, а живая вода утекла под землю. Оммо с Гезиной было перепугались, но вскоре сообразили, что кувшинчик им больше не нужен. Жизнь стала прекрасной, какой была раньше, и мирно, как облака, поплыли счастливые дни…

Когда чайка Александра рассказала эту историю, она выпрямила поджатую ногу и, оттолкнувшись от выступа, на котором сидела, сделала несколько кругов, чтобы проветриться. А затем уселась на борт рядом с зеленым и красноносым гномом. Тетушка Юлия между тем выбралась из-под одеяла и снова села на весла.

— А вот интересно: про Оммо с Гезиной — это все правда? — спросила она.

Тут пустогрох поднял голову и впервые за целые сутки заговорил:

— Правда — не правда… Какая разница? Главное, чтоб складно было и хорошо.

— Верно! — кивнула тетушка Юлия. — Но все равно хотелось бы знать!

Она храбро взялась за весла, и лодка стрелой понеслась к маяку. Тетушка словно сама испила живой воды из кувшинчика Девы-Солнца. (Вот как полезно бывает послушать историю!) Александра, чтобы тетушке не было одиноко, осталась с ней в лодке.

А на маяке тем временем стряслось нелепое происшествие. Проводив Александру в путь, Иоганн решил поудить рыбу. И только успел закурить и усесться на свой табурет, как за леску вдруг потянула — да не рыба, а целая рыбища! Старик вскочил, ухватился обеими руками за удилище и, перегнувшись через решетку балкона, вгляделся в воду. Уж не кит ли маленький клюнул? Но нет, то был не кит, а водяной Морешлёп. Круглобокий толстяк резвился в воде, а за леску тянул из чистого баловства.

— Морешлёп! — сердито прикрикнул Иоганн. — А ну, отцепись!

Но пухлый малый хихикал и продолжал тянуть.

— Если сию же минуту не отпустишь леску, — закричал Иоганн, — ни одного омара больше не получишь!

Угроза подействовала. Водяной разжал лапы, подплыл к подножию маяка, неуклюже вскарабкался на камни и взялся за приставную лестницу, что вела на балкончик.

— Не сердись, старина! — сопел Морешлёп, влезая наверх. — Я пошутил! Будешь давать мне омаров?

— Подумаю, — ответил старик, помогая пыхтящему толстяку перелезть через решетку.

Водяной заглядывал сюда нечасто: Иоганн его не особенно жаловал. Но не гнал его с маяка, а иной раз даже угощал омарами. По части ловли омаров водяному всегда не везло. Морешлёпа вообще отличали три вещи: ужасный характер — раз; страсть к омарам — два; всегдашняя готовность слушать и рассказывать разные разности — три. Это последнее свойство было, конечно, приятнее прочих.

Плюхнувшись на балкон, Морешлёп уселся и ткнул лапой в точку, черневшую далеко в море.

— Видишь лодку? — спросил водяной. — На борту — старушка и пустогрох. Одна знакомая акула проплывала и рассказала. Так вот, — продолжал Морешлёп, — я эту лодочку переверну! Подплыву, поднатужусь; лодка — кувырк! Старушка и карлик — за борт. Вот будет потеха!

Услышав об этом коварном плане, Иоганн промолчал. Но в глубине души испугался. «Если сказать, что мы со старушкой друзья, — подумал смотритель, — он точно перевернет лодку! Даже если омаров потом не получит. Уж я его знаю. Вредный у парня характер! Что же делать?» Иоганн лихорадочно размышлял, как помешать беде.

— Чего молчишь, старина? — пропыхтел Морешлёп. — Не одобряешь мой славный замысел?

— Что мне, Морешлёп, до твоих коварных проделок! — сказал Иоганн. — Я бы лучше послушал какую-нибудь историю. Ты ведь их знаешь уйму и рассказывать мастер.

— Клянусь усом Гренландского Кита! — воскликнул водяной. — Историй я знаю немало! Хочешь послушать?

— Хочу! — кивнул Иоганн. А про себя подумал: «Пока он плетет свои сказки, лодка будет спокойно плыть дальше. Если я задержу его, они успеют добраться до маяка!»

— Может, про негра Мартина? — спросил водяной.

— Эту историю я знаю, — ответил Иоганн.

— А про Дитерке и Питерке?

— Этой не знаю!

— Ну ладно, — просопел Морешлёп. — Сейчас узнаешь.

И водяной рассказал Иоганну…

История про великий переполох в Манекен-Панекен-Берге

Жили-были в голландском городе под названием Манекен-Панекен-Берг два паренька. Одного звали Дитерке, второго — Питерке, и были они похожи как две капли воды. Оба бегали чумазые, взъерошенные, нечесаные, и если у одного вдруг порвутся штаны, то другой давай лазать по соседским заборам, пока не получится точно такая же дырка. Родителей у них не было. Жили они у бабушки, рыбной торговки с Кошачьей улицы. С озорниками не было сладу, дня не проходило, чтобы не затеяли они какой-нибудь вздорной штуки. Все соседи боялись мальчишек. И только один человек — толстяк-полицейский по имени Ванна-дер-Бак — иной раз, когда совсем разойдутся, хватал сорванцов за шиворот и задавал обоим хорошую взбучку.

И вот однажды, когда полицейский в очередной раз всыпал им пару горячих, мальчишки с ревом пришли домой и решили ему отомстить. Достали из подвала ведерко масляной краски, кисточку и молоток, дождались ночи, чтоб бабушка крепко заснула, выкатили из сарая велосипеды и покатили в город — осуществлять задуманное. Вскоре они уже крались, как двое воришек, по озаренным луной улочкам Манекен-Панекен-Берга, а как только встречали дорожный знак, затевали таинственную возню. То один знак на другой поменяют, то что-нибудь подмалюют, то приколотят, где не положено. Поразвлекавшись таким манером час-другой, мальчишки вернулись домой и со злорадным хихиканьем улеглись спать.

А утром на улицах и площадях Манекен-Панекен-Берга поднялся великий переполох. Люди кричат, машины бибикают, и на каждом углу такие заторы, что ни пройти, ни проехать. Когда в семь утра городские чиновники вышли на Важный проспект, направляясь на службу, в глаза им бросилось объявление:

«Внимание! Проход запрещен! Проезд только на велосипедах! Пешеходы, садитесь в лодки!»

Чиновники с удивлением переглянулись. Но в Голландии любят и уважают порядок — и городские чиновники, подумав, что так решил полицейский, послушно свернули к каналу. Расселись в лодки, на которых обычно только туристы катались по городу, и поплыли по каналу, вдоль Важного проспекта.

Водители легковушек и грузовиков, когда увидели объявление, удивились не меньше чиновников. А повертев головами, — нельзя ли проехать другим путем? — заметили справа еще одну странную надпись:

«Объезд по Кошачьей улице!»

«Вот те на! — изумились водители. — Кошачья улица — узенькая-преузенькая, там даже проезд запрещен!» Однако дорожный знак велит объезжать — и машины со скрежетом и тарахтением одна за другой поползли в переулок. А мостовая была булыжная, и поднялся ужасный шум. Домишки на Кошачьей улице закачались, распахнулись окна, отовсюду стали выглядывать недовольные сонные лица. В рыбной лавке, где хозяйничала бабушка Дитерке и Питерке, от грохота даже перевернулись три бочонка с селедкой. Маринад с лавровым листом и луком хлынул на тротуар, пролился на мостовую, брызнул из-под колес… Бабушка заголосила-запричитала, а мальчишки-близнецы стояли в окошке, толкали друг друга локтями в бок и помирали со смеху.

Когда полицейский Ванна-дер-Бак вышел с утра пораньше на широкую Розовую аллею, направляясь к себе в участок, он удивился тому, что по улице шагают только несколько ребятишек. Ни машин, ни прохожих, ни велосипедов, каждое утро оживлявших Розовую аллею, не было видно. И только вдали, в конце улицы, маячили автомобили, преспокойно въезжавшие в узкие пешеходные улочки. «Что такое? — задумался полицейский. — Это мне не нравится!» И широким шагом, в три раза шире обычного, двинулся по аллее. Когда Ванна-дер-Бак дошел до конца, то глазам своим не поверил. Перед ним красовался плакат:

«По Розовой аллее можно ходить только детям до 14!

Взрослым — проход закрыт!

Автомобилям — проезд закрыт!»

— Что за петрушка! — вскричал полицейский. — Неужто такое повесили по указанию бургомистра? Но зачем? Непонятно! — И он поспешил в ратушу расспросить бургомистра. По дороге ему предстояло пройти через крохотную Апельсинную площадь, где он когда-то своими руками повесил объявление: «Стоянка запрещена!» И каково же было его удивление, когда он там оказался. Повсюду, куда ни глянь, — автомобили, велосипеды, мотоциклы, грузовики… А в самом центре, на пьедестале памятника принцу Гендрику, намалевано:

«Стоянка разрешена!»

У Ванна-дер-Бака глаза полезли на лоб. Брюхом вперед пробирался он сквозь толчею, а из окон гудящих автомобилей ему в уши неслись возмущенные вопли:

— Почему закрыли прежние стоянки?!

— Почему нас загнали сюда, как в курятник?!

От волнения у Ванна-дер-Бака затрясся, как студень, тройной подбородок.

— Да я сам ничего не понимаю! — вопил он в ответ. — Вот, иду к бургомистру!

Пыхтя и сопя, он протиснулся через все это безобразие и со всех ног помчался к ратуше. В зале для заседаний его уже поджидал городской совет во главе с бургомистром.

При появлении Ванна-дер-Бака советники повскакали со стульев:

— Вот он!

А бургомистр подбежал к полицейскому, ухватил его за воротник да как гаркнет:

— Вы что, в уме повредились? Что вы натворили?

— Я?! — Полицейский остолбенел. — Я-то тут при чем? Разве это не вы велели сменить дорожные знаки?

— Я?! — Теперь остолбенел бургомистр. И они уставились друг на друга, как два барана, а члены городского совета растерянно переглядывались. Первым обрел дар речи Ванна-дер-Бак.

— Черт побери!!! — рявкнул он.

Вышло так громко, что бургомистр с перепугу оторвал ему пуговицу.

— Кто-то сыграл с нами злую шутку! — рычал страж порядка. — Я иду искать нарушителей! А вы, господа, разберитесь со знаками!

Оглушенные рыком Ванна-дер-Бака, бургомистр и члены городского совета молча кивнули, а тот вышел из ратуши и окинул улочки Манекен-Панекен-Берга зорким взглядом бывалого сыщика. Вот он уже зашагал от одного дорожного знака к другому, выискивая отпечатки пальцев или другие следы. Подойдя к столбу с очередным объявлением, он заметил внизу, у подножия, пятнышки красной краски… Дорожка из клякс вела вглубь улицы.

— Напал на след! — пробурчал он сквозь зубы и двинулся по этой дорожке. Прошел полгорода, вышел на Важный проспект, оттуда — на Кошачью улицу, а там прямым ходом — к дому Дитерке и Питерке.

Увидав, что к дому шагает толстяк-полицейский, братья в испуге отпрянули от окна. Но поздно: Ванна-дер-Бак их уже заметил. Он прошлепал по грязной селедочной луже в лавку — бабушка с горестными причитаниями все подтирала пол, — прогрохотал по лестнице и ринулся к братьям. Услыхав за дверью шаги, сорванцы затряслись от страха и юркнули под кровать. Но Ванна-дер-Бак, увидев торчащую из-под кровати левую пятку Питерке, вмиг обнаружил укрытие. Вытащил их, схватил обоих за шиворот — одного правой, второго левой — и тут же сволок по ступенькам вниз, на улицу. Увидев, что внуков арестовали, бабушка громко заголосила. Но сердце у Ванна-дер-Бака не дрогнуло: он решительно зашагал к Тюльпанному Рву, в городскую тюрьму.

— Мы больше не будем! — выл Питерке.

— Мы будем хорошими! — хныкал Дитерке.

— Дяденька, отпустите! — кричали оба.

Но полицейский, не слушая их воплей, бросил преступников в камеру, захлопнул тяжелую дверь и с лязгом повернул ключ в замке. Потом утер потный лоб и сказал:

— Ваше счастье, что заперты! Еще чуть-чуть, и я бы вам по первое число всыпал! Ух, как я зол!

Между тем городской совет во главе с бургомистром привел дорожные знаки в порядок. И движение в Манекен-Панекен-Берге наладилось.

Спустя два дня открылся в ратуше суд. На скамье подсудимых — Дитерке и Питерке. Народу набилось тьма-тьмущая, а впереди, в самом первом ряду, сидела бедная бабушка. Она умоляла судью пожалеть внучат. Но судья объявил, что в таких случаях никого жалеть нельзя. Никак нельзя! — подтвердил Ванна-дер-Бак. И стали они судить да рядить, как бы с умом и пользой наказать сорванцов. Первым слова попросил полицейский.

— Дамы и господа! — сказал Ванна-дер-Бак. — Подсудимые Дитерке и Питерке показали нам, что у них есть талант. Они хорошо рисуют. Но талант свой употребили на скверную выходку. Так вот я что думаю. Пусть-ка подправят и обновят все старые и размытые от дождя дорожные знаки. У нас в Голландии много такого добра. Когда самый последний дорожный знак засияет как новенький, пусть идут на все четыре стороны.

Судье эта идея понравилась, и он огласил приговор: пусть будет так, как сказал Ванна-дер-Бак. И через несколько дней во все городки Голландии полетели депеши, что в Манекен-Панекен-Берге объявились два рисовальщика, которые задаром раскрасят и обновят все размытые и негодные дорожные знаки. Срочно шлите все это старье в Манекен-Панекен-Берг!

Близнецы, когда услышали приговор, вздохнули с облегчением: недельку порисовать — и айда домой! Однако ж сорванцы ошиблись в расчетах. За два-три дня по булыжникам Тюльпанного Рва прогрохотали по меньшей мере двадцать грузовиков — и каждый нагружен с верхом! У мальчишек душа ушла в пятки. От злости и огорчения они проревели целые сутки. К краскам и кисточкам, которые им принесли в камеру, поначалу даже и не притронулись. Но скоро сообразили, что если не примутся за работу, то застрянут тут на долгие времена. Тогда каждый с тяжелым вздохом взял в руки кисточку, обмакнул ее в краску и раскрасил первый дорожный знак. Мало-помалу пленники приохотились к делу и вскоре трудились, высунув языки, по многу часов подряд.

Прошел год, прежде чем самый последний дорожный знак засверкал свежей краской. Дитерке и Питерке выпустили на волю. А Голландию с тех самых пор украшают дорожные знаки, нарядней которых нет ни в одной европейской столице.

Озорников за это время как подменили. Они не грубят старшим, раскрасили бабушкин домик и вообще стали как шелковые. По заборам, конечно, лазают — но ведь на то они и мальчишки! С полицейским Ванна-дер-Баком ребята при встрече учтиво здороваются. Хотя стараются обходить его стороной.

Жители Манекен-Панекен-Берга полюбили Дитерке и Питерке, и той старой историей их никто не дразнит. Вот какие достойные люди! — солидно заключил водяной.

Когда водяной Морешлёп рассказал на балкончике маяка историю про Дитерке и Питерке, смотритель Иоганн сказал:

— Пожалуй, Ванна-дер-Бак поступил справедливо. Удивительно, водяной, что ты поведал такую правильную историю! Только одно мне не нравится: почему полицейский колотит детишек?

— Колотушки — дело житейское, — отвечал водяной, не сводя глаз с далекой лодки.

— Ничего не житейское! — энергично тряхнул головой Иоганн. — Кто распускает руки, тот никудышный учитель. Скверное это дело!

— Возможно, — рассеянно кивнул водяной. Он слушал вполуха: расстояние между маяком и лодкой медленно, но верно сокращалось. Эту лодочку он твердо решил опрокинуть.

Иоганн тоже то и дело поглядывал на лодку. Когда водяной начинал свой рассказ, она была величиной с горошину, потом увеличилась до размеров вишни; вот уже хорошо видно и лодку, и две фигурки. Иоганн размышлял: «Еще час-другой — и они будут здесь! Отвлечь бы водяного еще чуть-чуть — и тетушка спасена!»

Но шанс на спасение был, к сожалению, невелик: Морешлёп вертелся как на иголках. Не расскажет ли водяной еще какую-нибудь историю, спросил Иоганн. К примеру, про остров Гельголанд?

Но водяной замотал головой.

— Сперва надо лодку перевернуть! — решительно заявил он. — Вот сделаю дело, вернусь — и будет тебе история.

— Ну тогда хоть послушай песенку! — в отчаянье взмолился Иоганн.

— А какую?

— Хочешь про разбойника? Хочешь про рыбий карнавал? Выбирай, какая понравится!

Водяной подумал-подумал и пробурчал:

— Мне и ту, и другую охота послушать. Только вот лодка…

— Да подождет твоя лодка! — с жаром перебил его Иоганн. И, вынув изо рта трубку, запел песенку…

Песенка про разбойника

Я шел однажды…

Вот так-так,

Вот так-так,

Вот так-так,

Шел ночью сквозь кромешный мрак

У-ху-ху!

И вдруг навстречу…

Вот такой,

Вот такой,

Вот такой,

Лесной разбойник злой-презлой.

У-ху-ху!

Ко мне рванулся…

И в упор,

И в упор,

И в упор

Разбойничий нацелил взор.

У-ху-ху!

Дрожа от страха,

Все же смог,

Все же смог,

Все же смог

Я вынуть толстый кошелек.

О! О! О!

Разбойник тут же…

Вот нахал!

Вот нахал!

Вот нахал!

Аж десять грошей отсчитал.

А! А! А!

Знать, был разбойник…

Вот так-так,

Вот так-так,

Вот так-так,

Разбойник был совсем бедняк.

Ха! Ха! Ха!

Водяной рассмеялся:

— Славная песенка. Только слушателя водят за нос!

— Вот и хорошо, — отозвался старик.

— А песня про карнавал, она и правда про карнавал? — решил на всякий случай уточнить водяной.

— Ну конечно! — поспешно вскричал Иоганн. Старика беспокоили кровожадные взгляды, которые Морешлёп бросал на далекую лодку. Он откашлялся, словно певец на сцене, и, чтоб еще чуть-чуть потянуть время, запел песенку…

Песенка про рыбий карнавал

Морское дно — огромный зал,

Где музыка играет,

Один веселый карнавал

В другой перетекает…

Кто бьет хвостом, кто в рог трубит,

Кто кружится в бурунах.

И на своих усищах кит

Играет, как на струнах.

А рыбий хор не ест, не пьет,

А третьи сутки кряду

По-итальянски там поет

Ночную серенаду.

Оркестр кошачих трубачей

Ноктюрн играет новый,

Еще приятней для ушей

Тромбон морской коровы.

И песенку она поет:

«Жил-был пингвин на льдине

И все мечтал, что поплывет

Он по небесной сини».

И ржет вовсю морской конек

На рифовом коралле…

Прекрасный выдался денек

На рыбьем карнавале!

А тот, кто мой рассказ отверг —

Не верю, мол, такому,—

Со мною в будущий четверг

Пусть едет в Оклахому.

В аквариуме там живут

Коты зимой и летом,

Они уж точно не соврут,

Когда споют об этом.

Они всерьез расскажут вам,

Как в карнавальном звоне

Акула целый вечер там

Играла на тромбоне.

Выслушав песенку, водяной оживился:

— Я, кажется, знаю одну такую акулу, которая на тромбоне играет! Или это все выдумки?

— Выдумки или нет — главное, чтобы песенка пелась! — дипломатично заметил смотритель.

Пока они вели свои разговоры, к маяку подлетела чайка. Села на решетку балкончика и прокричала:

— Привет, Морешлёп!

— Привет, Александра! — пробурчал водяной.

Александра, только что побывавшая в лодке, разинула было клюв для доклада о самочувствии тетушки, как вдруг заметила, что смотритель делает за спиной водяного какие-то знаки и прижимает палец к губам. Он изображал перевернутую лодку и показывал на водяного.

Александра, птица понятливая, мигом смекнула, в чем дело. И тут же придумала, как помешать беде. Перегнувшись через решетку, она вытаращила глаза и крикнула:

— Вот это да!

— Что такое? — с любопытством спросил Морешлёп. — Что там?

— Вот так омар! — верещала чайка. — Вот так громадина! Он вползает в подвал! Вот он уже заполз!

— А сколько он весит? — облизнулся Морешлёп.

— Килограммов пятнадцать, не меньше! — крикнула Александра.

— Пятнадцать… — застонал Морешлёп. — Такого большого я никогда еще не встречал! Уступишь мне его, старина, если я его поймаю?

— Так и быть, — кивнул Иоганн. — В виде исключения!

— Пятнадцать кило! — восхищенно повторял водяной. — У меня уже слюнки текут!

Морешлёп грузно перевалился через решетку и во всю прыть зашлепал по приставной лестнице вниз. Иоганн спустился за ним: он понял, что чайка подстроила западню. И точно! Проковыляв в подвал, Морешлёп никакого омара не обнаружил. Пошарил слева, пошарил справа — омара не видно. Только тяжелая железная дверь вдруг бац — и захлопнулась; в замке лязгнул ключ.

— Эй, вы зачем меня заперли? — завопил водяной.

— Иначе никак! — крикнул из-за двери смотритель. — Старушка в лодке — мой друг. Не могу допустить, чтоб ты ее утопил.

— Если она твой друг, — захныкал Морешлёп, — то я не буду. Клянусь! Выпустите меня!

— Клянись не клянись, — крикнула Александра, — но пока лодка не приплывет, сидеть тебе под замком!

И тут вдруг Морешлёп смутился.

— А может, и правильно вы меня заперли, — пробурчал он. — На воле я бы не удержался — точно перевернул бы лодчонку! Такой уж у меня характер. Но войдите же и в мое положение: как я буду сидеть тут один-одинешенек в темноте? Хоть расскажите что-нибудь интересненькое…

— Это всегда пожалуйста! — крикнул смотритель. — Подожди-ка минутку!

И смотритель полез наверх за своим табуретом. Глянув с балкона на юг, он заметил черную тучу, которую ветром гнало прямехонько к лодке. Смотритель встревожился: вот-вот хлынет дождь!

— Если лодка попадет под ливень, — пробормотал Иоганн, — тетушка простынет и разболеется!

Сердито ворча, он взял под мышку свой табурет и спустился вниз — рассказывать обещанную историю. Морешлёп уже весь извертелся в подвале от нетерпения.

— Может, про трех китайских бургомистров? — спросил Иоганн.

— Наизусть знаю! — гулко раздалось из подвала.

— А я — нет! — заметила Александра.

— Ну, тебе я потом расскажу! — ответил смотритель.

Морешлёп задумался: что бы такое послушать? И тут его осенило. Хорошо бы сейчас про волшебников!

— Про одного волшебника я могу рассказать, — отозвался Иоганн. — Слыхал ли ты о волшебнике по имени Хинц Розенхольц?

— Слыхом не слыхивал! — в волнении заорал Морешлёп. И громко хлопнул себя по пузу от удовольствия. Послушать новенькую историю — что может быть приятней! И смотритель, то и дело косясь на тучу, повел рассказ…

История про волшебника по имени Хинц Розенхольц

Что на свете есть волшебники, ни для кого не секрет. Много разных историй служат тому доказательством. Но что среди колдунов и магов встречаются иной раз добрейшие люди, знают немногие. Вот почему мне и подумалось, что надо бы рассказать об одном волшебнике, который некогда жил у нас на острове. Звали волшебника Хинц Розенхольц, и была у него на Тюленьей улочке, прямо на взморье, лавка со всякими пустяками. Если бы Хинц захотел, он бы стал богачом и жил в роскошном дворце. Но богатство его не манило. Хинц любил свою лавочку и скромный домик у моря, где он жил один-одинешенек, с черным котом Цап-царапом.

Волшебному ремеслу Хинц никогда не учился. Не было у него ни книги с колдовскими рецептами, ни гадальных шаров. Зато был природный талант кудесника. Возьмет, бывало, в руки старую фетровую шляпу, поглядит на нее задумчиво и от всей души пожелает: «Хочу, чтобы эта шляпа превратилась в кукольный домик для малышки племянницы!» И надо же: под длинными тонкими пальцами и долгим задумчивым взглядом старая шляпа потихоньку растет, появляются стенки с узорчатыми обоями, отворяются шесть окошек, в рамы вплывают стеклышки… И вот уже Хинц держит в руках не старую шляпу, а кукольный домик, такой хорошенький, что лучше и пожелать нельзя.

Мой отец не раз наблюдал, как старик Хинц колдует, а потом рассказывал мне. Сам я — увы! — не видел, потому что, когда я был маленький, колдовать у нас на острове запрещалось. Но однажды пришлось мне убедиться, что удивительное искусство нашего Хинца не пустые слова, а самая что ни на есть диковинная правда. Случилось это во время большого голода.

Зима в том году выдалась лютая. Остров отрезало от всего мира. По морю плыли, с хрустом и скрежетом наползали друг на дружку огромные льдины; они так усердно проталкивались вперед, что треск и грохот долетали в самые дальние закоулки наших домов. Ни один корабль не мог подойти к берегу и привезти нам с большой земли хлеба, мяса и молока. А ни коров, ни овец, ни пашен на скалистом острове не водилось. Жителям только и оставалось, что ловить рыбу да стрелять птиц. И когда все съестные припасы в ту зиму вышли, кормились мы одной только рыбой да птицей. Кончились у тебя запасы соленой и вяленой рыбы — идешь по соседям. Тяжелые времена наступили! Если кто заводил разговор о хлебе, мясе и зелени, у всех слюнки текли, а в глазах загорался голодный блеск. И поговаривали в народе, будто нашлись какие-то люди, готовые за кружку свежего молока подарить волшебнику целый дом. Но Хинц строго держался запрета и даже в свою кладовую съестных припасов не наколдовывал. Питался, как все мы, рыбой да птицей.

Когда так прошли четыре недели — вот уж и рыба стала кончаться, — в ратушу к бургомистру явилась толпа возмущенных островитян.

— Так больше продолжаться не может! — заявили они. — У наших детишек урчит в животе от голода. Наши жены не знают, что подать на обед. А наши бочонки с соленой рыбой вот-вот опустеют. И единственный, кто может нас спасти, пока льды не растают, это Хинц Розенхольц!

— Друзья мои! — отвечал бургомистр. — Я ведь тоже хожу голодный. Я знаю, каково приходится жителям нашего острова. Но мне строго-настрого велено запрещать колдовство. По закону всякого колдуна отправляют в тюрьму — навсегда! Не хотите же вы, чтобы славный Хинц Розенхольц до конца своих дней томился за решеткой? И все ради того, чтобы нам отведать мясца и зелени?

Нет, такого, понятное дело, островитяне совсем не хотели. У них и в мыслях такого не было. В унылых раздумьях разошлись они по домам. Но в сердце кой у кого засела заноза — и ныла, и ныла…

«Ну, и сел бы старик за решетку, — думал кое-кто. — Пусть лучше один невинный сидит в тюрьме, чем весь остров вымрет от голода!» Да-да, именно так и думал. Только вслух не говорил. Но Хинц и так обо всем догадался и в воскресенье пришел к бургомистру.

— Бургомистр! — сказал Хинц. — Душа у меня изболелась за наш остров. Не могу спокойно смотреть, как детишки стоят в моей лавке и каждый тайком мечтает, чтобы камушек, который спрятан в кармане, превратился в краюшку хлеба. Посади ты меня, бургомистр, в тюрьму! Там я всего наколдую, чего нам так не хватает, — хлеба и мяса, зелени и молока, маслица и муки. Ведь если колдун за решеткой, то все по закону! Сиди себе и колдуй всем на радость.

— Но, дорогой мой Хинц, тебе же придется сидеть в тюрьме до конца твоих дней! — воскликнул бургомистр. — Так велит закон!

— Ну и что? — пожал плечами волшебник. — Человек я старый, жить мне осталось не так уж долго. Если ты разрешишь мне взять с собой кресло-качалку, кота Цап-царапа, а вдобавок позволишь принимать каждый день гостей, то больше мне ничего и не надо.

— Ну что же, — вздохнул голодный бургомистр. — Будь по-твоему, Хинц Розенхольц!

И в тот же день Хинц Розенхольц с черным котом Цап-царапом и креслом-качалкой переехали в городскую тюрьму. Со скоростью ветра разлетелась по острову весть: конец великому голоду! Часа не прошло, как под зарешеченным окошком столпился народ. Люди несли под окошко камушки, а уносили булочки; сухие цветы становились зеленым салатом, в кувшинах с талой водой через минуту белело парное молоко, а негодный старый башмак превращался в сочную отбивную котлету. Хинц Розенхольц колдовал до глубокой ночи.

Случалось, кто-нибудь вырывал у него из рук полубулочку-полукамень или запихивал в рот котлету, из которой еще выпирал каблук. Хинц все терпел. Он понимал, как плохо быть человеку голодным и как грустно мамам укладывать ребятишек в постель без ужина.

К концу недели голод кончился. Все варили, жарили, пировали… Надо хозяйке испечь пирог — она посылает сына с пригоршней камешков к Хинцу, и тот превращает камни в десяток яиц. Захочется рыбаку покурить — он несет под окошко морской песок, и добрый старик превращает песок в табак, душистей которого отродясь не курили. Никогда еще не доводилось Хинцу услышать столько ласковых слов, как в эту неделю. Нигде еще Цап-царап не отведывал столько лакомств, как в городской тюрьме.

Когда пришла весна, растаял лед и к берегу подплыл первый корабль, моряки только диву давались, глядя на жителей острова — упитанных и веселых. Они уж и не надеялись, что застанут кого-то в живых.

А Хинц Розенхольц весь так и сиял от счастья — еще бы, такую беду отвел! Но за время, пока колдовал, старик ослаб. И в самый разгар весны, когда все газеты писали о чудесном спасении острова, Хинц Розенхольц в своем кресле-качалке умер в тюрьме, спокойно и радостно. Когда его хоронили, все жители острова шли за гробом. А к лету выбили из камня и поставили перед домиком на взморье памятник. Так и стоит волшебник на берегу: в правой руке у него камень, а в левой — краюшка хлеба. Памятник и сегодня на том же месте. Он очень известный и нарисован во многих книжках.

Когда Иоганн, сидя на табурете перед подвалом, закончил свой рассказ, за дверью послышались всхлипы.

— Что с тобой, Морешлёп? — воскликнул смотритель. — Почему ты плачешь?

— У-у-у-у-у-у!.. — всхлипывал водяной. — Какая трогательная история! Я тоже хочу быть доброй душой, как Хинц Розенхольц.

— Не волнуйся, — сказал Иоганн, — тебе это не грозит. У тебя души нет — это раз. И вообще, это против твоей природы.

— Увы! — вздохнул Морешлёп. И, всхлипнув еще разок, решил уточнить: — А про волшебника Хинца — это правда?

— Правда — не правда… Какая разница? — ответила Александра. — Но история складная и хорошая. Из нее мы узнали, какие добрые люди бывают на свете.

— Это точно! — завопил Морешлёп. И тут же добавил: — А бывают и злые! Слыхали, небось, про Луну и тетку Евгению?

— Я — нет! — выкрикнула Александра.

— Я тоже нет, — сказал Иоганн.

— Ну, тогда слушайте! — крикнул довольным голосом Морешлёп из своей темницы.

И, не заставляя себя долго упрашивать, принялся рассказывать смотрителю и Александре…

История про Луну и тетку Евгению

Недавно к мальчику Максу заглянула ночная гостья. Лежал он в своей кровати, под открытым окном, смотрел на звезды, поглядывал на луну, как в небе вдруг что-то блеснуло — и прямо к нему в окошко. Макс в испуге нырнул поглубже под одеяло и затаился. Но снаружи было тихо. Щелкнуло что-то легонько на подоконнике — и все.

Наконец он с опаской высунул голову. И что бы вы думали? На подоконнике сидела Луна, золотистая и криворогая, как рогалик в витрине у пекаря Бублинга.

— Здравствуй, Луна — сказал Макс.

Луна поглядела на мальчика, качнула кончиком рога и печально ответила:

— Здравствуй, Макс!

— Ты почему такая грустная? — спросил мальчик; вид у звездной пастушки был и вправду невеселый.

— О-хо-хо! — вздохнула Луна.

— Заболела? — посочувствовал Макс.

— Да нет, здоровехонька — на небе не болеют. Просто измучилась.

— А кто тебя мучает?

— Твоя тетушка! Тетка Евгения!

Макс ничего не понял и только хотел расспросить Луну, в чем же дело, как вдруг вдалеке заиграла флейта, и не успел мальчик и рта открыть, как Луна исчезла — словно невидимой ниткой сдернули с подоконника!

Быстро привстав на кровати, Макс успел разглядеть, как его толстая тетя Евгения, жившая в доме напротив, втащила Луну в окошко своей гостиной. Схватила беднягу за рог, с силой втянула в комнату, захлопнула окно и живо задернула занавески. А через минуту-другую за занавесками замелькала, словно танцуя, рогатая тень. И снова запела вдали загадочная флейта.

«Чудеса!» — подумал мальчишка. Сгорая от нетерпения, натянул штаны и рубашку и крадучись вышел из дома. Перебежал через улицу, протиснулся через узенькое окошко в теткин подвал, скользнул вверх по лестнице, а там подкрался по коридору к двери гостиной, из-под которой виднелась узкая полоска света.

Флейта играла уже совсем близко. А еще за дверью был слышен визгливый женский хохот и жалобные причитания Луны. Макс наклонился к замочной скважине и мигом все понял. Тетя держала в руках волшебную флейту Топ-топ, флейту, под звуки которой всякое существо поневоле пускается в пляс.

Недели две или три назад в их городке объявился один торговец-китаец. Он всем предлагал эту флейту, но ни один богач не решился ее купить. Все испугались волшебной штуки, и, видно, не зря. Потом китаец ушел из города, и никто так и не узнал, продал он флейту или унес с собой.

Но Максу теперь все стало ясно. Тетя Евгения купила-таки волшебную флейту и заставляет бедную старенькую Луну плясать себе на потеху. Кстати, тетя была не одна: в гостиной сидели четыре ее подружки, толстухи и обжоры. Они смотрели, как пляшет Луна, противно хихикали и уминали плюшки со сливками. А тетя Евгения верховодила всей компанией — широко расставив толстые ноги, стояла посреди гостиной и, раздувая щеки, дудела на флейте, а заплывшие жиром глазки так и светились от удовольствия, глядя, как Луна кружится, падает, и встает, и жалобно стонет. «Бедная!» — подумал маленький Макс.

Мальчик так разозлился на тетю и четырех ее подружек, что недолго думая рванул дверь и вбежал в комнату. Тетеньки с перепугу как завизжат! Плюшка со сливками шмякнулась на пол. А тетя Евгения испугалась и уронила волшебную флейту.

Макс только того и ждал. Он кинулся к флейте, схватил ее и бросился вслед за Луной — та уже прошмыгнула на лестницу. Но тут подоспели подружки и давай отнимать… Еще чуть-чуть, и они бы вырвали флейту, но в последний момент мальчишку вдруг осенило.

— Топ-топ! — громко воскликнул Макс. — А ну-ка, пусть тети попляшут!

Да как заиграет, как задудит! Теперь толстухи уже ничего не могли с ним сделать — под звуки волшебной флейты все пятеро поневоле пустились в пляс. Они задирали толстые ноги, вертелись волчком, со свирепым видом водили вокруг него хоровод и отступали все дальше вглубь комнаты. Кряхтели, охали от усталости и просили пощады.

Но Макс был неумолим. Дудел, и дудел, и дудел, ни на секунду не умолкая. А потом ухитрился раздвинуть одной рукой занавески, и Луна, уже забравшись обратно на небо, смогла поглядеть, как злодейки пляшут, охают и кряхтят. И весело ему подмигнула.

Лишь через час-другой Макс наконец опустил волшебную флейту и неспешно направился к дверям. Толстухи следили за ним злющими глазами, но в погоню не бросились. Отдуваясь и охая, кто где стоял, там и сел.

Все пятеро, надо сказать, изрядно похудели. Тетя Евгения стала от пляски стройной, как тополек. А Луна на небе держалась от смеха за тощий живот и весело шевелила обоими кончиками золотистого рога.

Утром Макс рассказал за завтраком о ночном происшествии маме и папе. Они недоверчиво посмотрели на сына и засмеялись:

— Тебе это все приснилось!

— Да нет же! — закричал Макс. — Глядите! Вот она, флейта!

Он подошел к окну, взял флейту с подоконника, приставил ее к губам и воскликнул:

— Топ-топ! А ну-ка, пусть мама и папа попляшут!

И что было сил заиграл-задудел. Мама с папой и понять ничего не успели, как папа вдруг выскочил из-за стола, прыгнул к окну, завертелся юлой, а мама, выронив булку, которую как раз собиралась отправить в рот, лягушкой запрыгала папе навстречу. А сестренка весело била в ладоши и звонко смеялась.

В конце концов у мамы голова пошла кругом.

— Прекрати! — закричала она. — Что за пляски во время завтрака?

А папа, отдуваясь, добавил:

— Мы тебе верим, верим!

Тогда Макс отнял флейту от губ, и родители, тяжело дыша, повалились на стулья.

— Надо от этой штуки поскорее избавиться! — сказал, немного помолчав, отец. — Добра от нее не будет.

— Может, выбросим в речку? — спросила мать.

— Пожалуй, — кивнул отец. — Хорошая мысль.

Сказано — сделано. Вечером они все вчетвером поднялись на маленький мостик у городских ворот, привязали к флейте кирпич и бросили в воду. С тихим плеском река утащила колдовскую флейту на дно и равнодушно понесла свои воды дальше. Они постояли у перил, а потом развернулись и пошли обратно. И когда по дороге Макс поднял глаза наверх, то увидал на небе среди облаков Луну. И она с улыбкой подмигнула ему.

Луна между тем стала поправляться. С каждым днем она все круглей и круглей. Скоро станет такая же круглая, как тетя Евгения в те времена, когда у нее была волшебная флейта. Еще раз к Максу Луна пока не заглядывала. Увы! Наверное, ей недосуг.

Завершив свой рассказ, Морешлёп весь превратился в слух. Что-то скажут из-за двери подвала?

— Хорошая история, — сказала чайка. — Мне понравилось, что злую тетеньку проучили.

— Прекрасная история! — сказал Иоганн. — Мне понравилось, что водяной рассказывал с чувством, с толком и не сбивался.

Водяной обрадовался. И ликующим голосом добавил:

— История, дорогие мои, не только хорошая и прекрасная. Она к тому же еще и правдивая. Вот ведь что главное!

— Разве же это главное? — пробормотал Иоганн. Он думал уже совсем о другом. Туча, которую он разглядел с балкона, подошла на опасно близкое расстояние к лодке. В любую минуту может хлынуть дождь…

— Не надо! — закричал Иоганн. — Тетушка под дождем разболеется до смерти! Ведь им плыть еще целый час! Что же делать? Что же делать?

— Поговорю-ка я с Тучкой! — сказала чайка и взмыла ввысь.

Тучка происходила из знатного рода кучевых облаков. Она получила хорошее образование: училась в России, в прославленной Облачной школе, что за полярным кругом, на Новой Земле. Там она выучила наизусть много стихотворений русского поэта Пушкина и с тех пор полюбила стихи. Чайка догадалась об этом, как только увидела, что Тучка стала как колокол — говорят, у немецкого поэта Шиллера есть такое стихотворение.

«Если я отвлеку Тучку стихами хотя бы минут на двадцать, — подумала Александра, — она проплывет мимо лодки. И тетушка не разболеется!»

— Привет, Тучка! — сказала чайка, с разбега плюхаясь Тучке на спинку.

— Привет, Чайка! — ответила Тучка. — Как мило, что ты прилетела. Но лучше бы ты на меня не садилась. Я скоро должна пролиться. Тогда я растаю, и ты упадешь.

— Как жаль! — вздохнула Александра. — А не хотела бы ты ненадолго отложить дождик? Хотя бы минут на двадцать. Мы с тобой посидели бы, поболтали…

— Увы, чаечка. Не могу! Меня зовет дедушка — слышишь?

Александра прислушалась, но уловила только далекий шум моря.

— Ничего не слышу! — закричала она. — А где он, твой дедушка?

— Внизу, — отвечала Тучка. — Мой дедушка — Северное море!

— Ах, вот оно что! — рассмеялась чайка. — А я и не знала. И что же он тебе говорит?

— It's time, dear!

— Чего-чего?

— Пора, говорит, дорогая! Мы с дедушкой говорим только по-английски.

— А почему?

— Потому что английский, особенно американский, клокочет и булькает, как вода.

— Точно! — кивнула чайка. И сказала, вздохнув: — Жаль, что ты такая послушная, Тучка! Только я собралась прочесть тебе несколько стихотворений, а ты…

— Ах! — крикнула Тучка. — Тогда я, пожалуй, ослушаюсь дедушку и повременю с дождем. Обожаю стихи!

— Что, правда?! — сделала изумленный вид чайка. — Нынче так мало кто разбирается в поэзии! Знаешь стихотворение про маленький желтый трамвайчик?

— Не знаю, — ответила Тучка.

— Ну и хорошо. Тогда послушай!

И чайка поджала одну ногу под брюшко, другой встала поудобней на Тучку и с выражением прочла…

Стихотворение про маленький желтый трамвайчик

Ах, желтенький трамвайчик мой,

Девятый номерок,

За город вечером ушел

И был так одинок.

Стучал он громко, но никто

Его не задержал.

И небо во все окна он

И звезды созерцал.

Увидел он, как луч луны

На землю нисходил.

И этот луч сверкал, как рельс,

И, как звезда, слепил.

Трамвайчик чуть качнулся вдруг

И на виду у всех

Пошел по лунному лучу

Всё вверх, всё вверх, всё вверх.

Земля внизу, а небосвод

Сияет весь от звезд.

Трамвайчик весело звенел,

Как будто счастье вез.

И громыхал он, и болтал,

Спеша на небеса,

Но первой звездочки достиг

Лишь через два часа.

Она ему кричит: «Возьми

Меня с собою ввысь!»

Ну а трамвайчик ей в ответ:

«Садись, садись, садись!»

С ней сели заодно пять звезд

С планетою одной,

И Сириус с кометой сел —

С небесною женой.

На звездном небе толкотня,

Бегут со всех сторон,

Регулировщик на Луне

Немало удивлен.

Но перистые облака

Стеснили всех теперь!

А кучевые, ну и ну,

Никак не влезут в дверь.

А кучевые облака

Кричат всё злей и злей,

И втиснуться они хотят

В трамвайчик поскорей.

Ведь кучевые облака

Уж чересчур грузны,

И покатил трамвайчик вниз

Из звездной вышины.

Трамвайчик с неба загремел

На землю через ночь.

Выпрыгивая на ходу,

Летели звезды прочь.

Планета бросилась к дверям,

От ужаса бледна,

Комета, распуская хвост,

Упала из окна.

Регулировщик на Луне

Ничем не мог помочь,

Надел он шляпу, палку взял

И зашагал сквозь ночь.

Трамвайчик маленький летел

По воздуху зато,

А как на рельсы он попал,

Не скажет вам никто.

Когда Александра, стоя на Тучке, дочитала стихотворение, Тучка спросила:

— А это все правда? Знаешь, ведь кучевые облака, возможно, приходятся мне родней. У моего двоюродного дедушки, Балтийского моря, много внучек и внуков. И все — кучевые.

— Может, и правда, — ответила Александра. — Но вообще-то, главное, чтоб было красиво!

— Верно, — согласилась Тучка. — Но все равно хотелось бы знать.

В следующую секунду Тучка вдруг дернулась, да так сильно, что Александра, стоявшая на одной ноге, кубарем полетела вниз.

— В чем дело? — удивилась она.

— Дедушка очень сердится, — сказала Тучка. — Это я от испуга вздрогнула.

Александра прислушалась к морскому шуму и услыхала нечто похожее на обрывки английских слов.

Когда море отбурлило и перешло на равномерный рокот, Тучка сказала:

— Дедушка рассердился, что я все никак не прольюсь. У него, говорит, таких непослушных тучек-внучек уже лет двести не было.

— Не всем же послушными быть, — сказала чайка.

— Это ты верно заметила! — сказала Тучка. И спросила, знает ли чайка стихотворение про тучку Адель.

— Нет, не знаю, — ответила чайка и скосила глаза вниз. Они с Тучкой все еще не догнали лодку! — Прочти, если хочешь, — крикнула Александра.

И Тучка тихим голосом рассказала стихотворение…

Стихотворная история про облачко Адель

Глянь: облачко-овечка там

Бежит по синим небесам.

И облачной сей даме

«Адель! — кричим мы сами.—

Ты из каких земель,

Скажи, Адель!»

«Где эскимосские края,

Жила еще недавно я.

О родине тоскуя,

На запад все бегу я».

«А у тебя есть цель?

Скажи, Адель!»

«Я вижу островок вдали,

Людей неведомой земли.

Все на меня взирают,

Все без дождя страдают».

«Но доброта в цене ль?

Скажи, Адель!»

«Ах, полечу к ним с ветром я,

Я знаю: ждут они меня.

И, может, хоть однажды

Спасу людей от жажды».

«Что пили там досель?

Скажи, Адель!»

«Островитяне там живут

И дождевую воду пьют.

Увы, от лета к лету

Другой воды там нету».

«Ты плачешь, неужель?

Скажи, Адель!»

«Склоняюсь я над островком,

Я становлюсь уже дождем,

Цистерны все и бочки

Наполню без отсрочки».

«Смерть не страшна тебе ль?

Скажи, Адель!»

А облачко уж слезы льет,

И дождик, как свирель, поет.

Поет в полях цветущих,

Поет в сердцах живущих —

Твоей души свирель,

Адель, Адель…

— Какие грустные стихи! — сказала чайка. — Ты тоже заплачешь, когда станешь дождиком?

— Ни за что! — рассмеялась Тучка. — Я прольюсь весело, ведь я возвращаюсь в родную семью, то есть в море. Кстати, пора бы уже проливаться. Дедушка в третий раз зовет!

Покосившись на море, Александра увидела, что Тучка нависла точно над лодкой. Нет, сейчас дождю никак нельзя начинаться!

И чайка быстро сказала:

— Жаль, если ты прольешься до того, как я расскажу чудное стихотворение о Черепахе по имени Пия Мария. Если ты его не услышишь, значит, ты зря жила на свете.

— Да ну! — удивилась Тучка. — Ладно, раз уж я все равно ослушалась дедушку, то можно и в третий раз повременить с дождем. Прочти мне это прекрасное стихотворение.

— С удовольствием! — сказала Александра…

История в стихах про черепаху по имени Пия Мария

Милашечка Пия Мария

В мае нашла себе дом

У берега Санта Лючия

И вышивает крючком.

Она на камнях обитает

Крючком вышивает с утра.

То дождик ее поливает,

А то донимает жара.

Передними лапками вяжет

(И задними может, причем!),

Мотает хвостом она пряжу,

Разглаживает животом.

Накидку из шерсти для дочки

Связала на пяльцах она,

На спицах — для мула носочки

Из пальмового волокна.

Вчера заказала ей снова

(За деньги большие, притом!)

София, морская корова,

Юбчонку с льняным пояском.

И Пия отправилась в море,

Вернулась с морскою травой

И сшила иголкою вскоре

Юбчонку корове морской.

И вышила сбоку проворно

Корицу, укроп и чеснок,

В придачу расшила узорно

Льняной-прельняной поясок.

Морская корова так рада,

Красуется, будто дитя,

И под восхищенные взгляды

Под воду нырнула, пыхтя.

Игриво бедром покрутила,

Смеясь и меля чепуху,

Напудрилась и поспешила

К киту, своему жениху.

Все водные модники, кстати,

Теперь дружат с нею одной,

И Пия шьет каждому платье

По мерке коровы морской.

У берега Санта Лючия

Она всем портняжкам пример.

Болтают, что Пия Мария

Давно уже миллионер.

— В самом деле замечательные стихи, — сказала Тучка. — Хорошо, что я успела их выслушать до того, как вернуться в родную семью. Но теперь мне уж точно пора пролиться. Счастливо оставаться, чаечка!

Тучка уронила первые, самые нежные дождинки и мало-помалу растаяла в небе.

Александре взгрустнулось, когда она увидела, как Тучка капля за каплей проливается прямо с ясного неба в темно-зеленую воду. Но она утешила себя мыслью, что тучки — это не чайки. К тому же лодка с тетушкой Юлией уже позади, а это главное. С веселым криком «Прощай, Тучка!» чайка стрелой полетела к тетушке Юлии и плавно, как всегда, приземлилась на деревянный нос лодки.

Пустогрох между тем выпил пунша, и ему полегчало. Он уже сидел на скамье и даже мог разговаривать.

Выслушав рассказ о гостье с далекой Новой Земли — Тучке, которая любит стихи, — пустогрох захихикал и сказал:

— Эти забавы с дождем напомнили мне историю про Сабину и маэстро Погодника. Хотите послушать? До маяка все равно еще с полчасика плыть.

Тетушка с чайкой дружно кивнули.

Ганс-в-узелке пояснил:

— Этот случай рассказала мне одна девочка, которая летом приезжала на Гельголанд на каникулы. Она клялась мне, что все это сущая правда. Но никаких доказательств у меня, понятное дело, нету.

И Ганс-в-узелке повел рассказ…

История про Сабину и маэстро Погодника

Сабина родилась зимой. И каждую зиму небольшая компания угощается праздничным пирогом и выбегает в шапках-ушанках и вязаных рукавичках во двор — лепить по случаю дня рождения Большого Снеговика. Но в тот год, о котором пойдет рассказ, снеговика не слепили. И вот почему.

Вечером накануне своего дня рождения Сабина сидела дома одна и скучала. И вдруг на глаза ей попалась красная телефонная книжечка. Раньше она никогда ее не видела. Сабина с любопытством перелистала страницы — их было не так уж и много. Но в книжечке оказалось столько всего интересного, что у девочки громко забилось сердце. Тут тебе и телефон Санта-Клауса, и Степки-Растрепки, и гнома Рюбецаля, и Али-Бабы, а вот — хотите верьте, хотите нет — Служба дней рождения!

Недолго думая Сабина набрала номер и, затаив дыхание, крепко прижала телефонную трубку к уху. У нее даже задрожала рука, когда на том конце вдруг раздался важный бас:

— Вы позвонили по телефону 10-10-10-10. Служба дней рождения слушает. Кто говорит?

От волнения Сабина залепетала вместо ответа какую-то чепуху:

— Мне бы… Я бы… Нельзя ли…

— Кто говорит? — строго повторила трубка.

— Э-э-э-э-э… Это я, Сабина… — ответила девочка. — У меня завтра день рождения. И я хочу… То есть нельзя ли, пожалуйста… В общем, нельзя ли справить мой день рождения летом?

— Мы не занимаемся погодой, — пробасила трубка. — Звоните маэстро Погоднику.

Щелк — и связь разъединилась; в телефоне послышалось: «ту-ту-ту».

Сабина повесила трубку и снова взяла красную книжку. «Вдруг тут найдется и номер маэстро Погодника?» — подумала девочка. И надо же: номер нашелся! Сабина проворно схватила трубку и набрала: 22-22-22-22.

Теперь уже соединили не сразу — пришлось подождать. Но наконец в телефоне раздался тонкий голосок:

— Приемная маэстро Погодника. Департамент ранней весны.

— Извините, я звоню по личному делу. Можно поговорить с самим маэстро Погодником? — сказала Сабина, и голос ее почти не дрожал.

— Минутку! — ответила трубка. — Соединяю.

Щелчок — и трубка снова ожила:

— Маэстро Погодник слушает.

— Здравствуйте! Это Сабина, — сказала девочка. — У меня завтра день рождения. И я хотела спросить: нельзя ли сделать так, чтобы хоть раз справить мой день рождения не зимой, а летом?

— Простите, Сабина, ничем не могу вам помочь! Зиму передвигать не положено. У меня на этот счет строгие предписания.

— И даже нельзя вставить хоть один летний денечек? Один-единственный? — спросила Сабина.

— Нет, девочка моя, нельзя! Летние дни разрешаются только с мая по август.

— Ну хотя бы у нас во дворе! — взмолилась Сабина.

— Голубушка, я так занят! Мне завтра сдавать отчет за октябрь и ноябрь!

— Жаль… — протянула Сабина, да так грустно, что у маэстро, видно, дрогнуло сердце.

— Погодите-ка, не вешайте трубку! — сказал он. — Надо подумать. Так… Значит, завтра… Ну хорошо, по рукам! Ждите меня завтра ровно в четыре часа. Я прилечу к вам во двор и ровно на час устрою вам лето. Большего сделать не могу. До встречи, дитя мое!

— Спасибо, большое спасибо! — воскликнула Сабина. Но из трубки уже раздавалось: «ту-ту-ту».

Наутро, когда наступил день рождения, Сабина так волновалась, что смогла проглотить только три пирожных. И чем ближе стрелка часов подходила к цифре «четыре», тем сильней колотилось у нее сердце. Но вот наконец — наконец-то! — часы бьют четыре раза. Сабина бросилась к окну и выглянула на улицу. Но маэстро нигде не было видно. На улице пусто, сыплет мелкий снежок. Целую минуту она простояла у окна. Маэстро не прилетел.

Подружки уже надели тяжелые шубы, нахлобучили шапки, натянули рукавички.

— Сабина! — кричали они. — Чего стоишь? Одевайся! Давай снеговика лепить!

Сабина с грустью надела шубку и спустилась вместе с подружками во двор. Они принялись лепить большой снежный ком, катать его по двору; шар становился все больше и больше.

Но когда белый шар стал размером с тыкву, он вдруг весь как-то съежился. Снег повлажнел и размяк; в воздухе запахло весной. Девочки с удивлением огляделись. Снег таял и таял, как масло на разогретой сковородке; маленький пруд, затянутый льдом, вдруг ожил, фонтанчик, на котором секунду назад висели сосульки, весело зажурчал, и в ту же минуту стали слетаться птицы. Разом по-летнему потеплело, и все побросали на землю свои шубки, шапки и рукавицы.

— Что же такое творится с погодой? — Девочки с изумлением глядели на небо. И вдруг увидали, что с ветки соседней яблони свисает маленькое лучистое солнце, а рядом на толстом суку, в синем плаще, сидит человечек с желтым тюрбаном на голове. Он размахивал палочкой, и от нее во все стороны разлетались искорки.

— Это же маэстро Погодник! — закричала Сабина. Но в тот же миг человечек в желтом тюрбане спрыгнул с ветки, дружелюбно подмигнул девочкам, пронесся, развевая полами плаща, через двор, завернул за угол соседнего дома — и был таков.

Девочки не знали, что и подумать. Тогда Сабина с гордостью рассказала о своем телефонном звонке и о своей чудной просьбе. И подружки расхохотались, радуясь летнему дню посреди зимы. Через минуту кто-то уже подбрасывал мяч, кто-то брызгался водой из фонтана, а кто-то развалился в траве, нежась на жарком солнце и напрочь забыв о том, что крыши соседских домов укутаны снегом, а на улице лютый мороз.

Мама с папой наблюдали за этим весельем из окна и с недоумением переглядывались.

Ты случайно не звонила маэстро Погоднику? — спросил папа.

— Да нет… — ответила мама.

— А секретную книжку ты на телефонном столике не забывала?

Мама испуганно прижала пальцы к губам:

— И точно! Забыла!

— Ну вот, — сказал папа с досадой. — Дождались! — Он поспешно направился к телефону и набрал номер 22-22-22-22.

Маэстро вежливо рассказал, как все было, и напоследок добавил:

— Лето продлится всего один час. Пусть девочки повеселятся. Но через час зовите их в дом, иначе простуды не миновать!

Маэстро простился, а папа, покачав головой, снова подошел к окну.

Без пяти минут пять родители вышли во двор:

— Девочки, лето кончается! Берите вещи и марш домой!

Тут пошли всякие «ахи», и «охи», и «как жаль»; прошло еще пару минут, прежде чем двор опустел. Но наконец все вернулись в столовую и, столпившись у большого окна, стали высматривать человечка в синем плаще и желтом тюрбане. Тот не заставил себя долго ждать. Вот он пролетел над крышей соседнего дома и прыг на яблоню; подцепил лучистое солнце с ветки, дунул разок — оно вмиг съежилось до размера горошины — и сунул солнце себе в карман. И опять взвилась над тюрбаном искристая палочка. В секунду пожелтели зеленые листья; быстрей, чем листок бумаги сгорает в печке, увяли цветы и пожухла трава, а лягушки и рыбы в пруду поспешно нырнули на самое дно. Еще через мгновение налетел ураган, посрывал листья с деревьев, а потом повалил такой густой снег, что у девочек, столпившихся у окна, зарябило в глазах.

И вот превращение кончилось. С неба летят снежинки, деревья голые, на лужайке сугробы, а птицы попрятались в своих гнездах. Человечек в синем плаще довольным взглядом окинул двор, снял желтый тюрбан и отвесил девочкам, стоявшим в окне, низкий поклон. Те в восторге захлопали в ладоши, а маэстро, зардевшись от гордости, начертил своей искристой палочкой в воздухе какие-то непонятные знаки. Потом опять нахлобучил тюрбан на голову, еще раз отвесил поклон, спрыгнул с яблони, пролетел по воздуху — и исчез.

Девочки махали ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом накинулись на именинный пирог: от беготни по летнему двору все очень проголодались. После пиршества Сабина встала из-за стола и пошла к телефону сказать спасибо маэстро Погоднику. Номер его телефона — 22-22-22-22 — она, к счастью, запомнила.

— Спасибо, маэстро Погодник, за целый час лета! — сказала она. — Такой подарок мне ко дню рождения! Если захотите в апреле репетировать весну, то прилетайте опять к нам во двор! Будем вам рады!

В трубке послышался смех:

— Знаете, Сабиночка, я давно уже все делаю сразу — без репетиций. Я ведь уже два миллиона лет занимаюсь только погодой. И поэтому все четыре времени года разыгрываю как по нотам. А теперь извините: дела, дела! До свидания, милая Сабина!

— До свидания! — прошептала Сабина. Услыхав про два миллиона лет, она очень-очень зауважала маэстро. И только поэтому никогда ему больше уже не звонила.

Когда пустогрох поведал в лодке историю про маленькую Сабину, тетушка Юлия сказала:

— А вот интересно узнать…

— …это все правда? — подхватил пустогрох. — Понимаешь, — повернулся он к чайке, — после каждой истории тетушка спрашивает одно и то же.

— Другие тоже спрашивают, — заметила чайка. — А я всем объясняю: какая разница? Главное, чтоб было хорошо и складно.

— Верно, — кивнула тетушка Юлия. И только собралась прибавить: «Но все равно хотелось бы знать!», как лодка уткнулась в берег.

Старик Иоганн уже стоял на камнях и восторженно размахивал над головой складным табуретом. А сзади доносилось глухое ворчание:

— Ну что, приплыли наконец-то? Когда меня выпустят?

— А это еще кто? — испуганно спросила тетушка Юлия.

— Морешлёп, — сказала чайка и в двух словах объяснила, почему водяного заточили в подвал.

Вскоре лодка пришвартовалась к узкому молу, который выдавался от скалы в море. Старик Иоганн подскочил, подал тетушке руку и крепко, по-моряцки, обнял ее и расцеловал. Потом он поздоровался с пустогрохом, который еще не вполне пришел в себя и ошалело бродил по прибрежным камням. Александра весело перелетала от одного к другому, задевая носы крыльями.

— А сейчас давайте-ка все наверх и плотно поужинаем! — скомандовал Иоганн.

Тут из подвала снова послышалось ворчание:

— А я?! А со мной-то что?

— Ой! Это же водяной! — всполошился старик. — Мы про него чуть не забыли!

Он вынул из кармана большой ключ и отпер тяжелую дверь. Толстяк с обиженным видом выбрался из подвала.

Едва смотритель собрался представить его тетушке, как Морешлёп, пробурчав: «Здрасьте, сударыня! Очень рад!», плюхнулся с рифа прямо в воду и исчез в зеленой морской пучине.

— Фи, какой некрасивый! — сказала тетушка Юлия. — Не хотела бы я с таким встретиться под водой!

— Ну, тебе это и не грозит, — заверил тетушку Иоганн.

По наружной лестнице старик поднялся наверх.

Остальные последовали за ним. С лестницы можно было прямо через окна войти в четыре маленькие комнаты, располагавшиеся, одна поверх другой, внутри башни. Сейчас они поднимались на второй этаж, где была столовая. Последней туда впорхнула чайка.

Иоганн приготовил царское угощение — омары под майонезом, раковый салат, копченая треска, вареные улитки, вкусный хлеб, который еще накануне, как всегда, привезли на белом почтовом катере, и, конечно же, крепкий грог. Тетушка Юлия проголодалась за время долгого путешествия и ела с большим аппетитом. Старик тоже не отставал, а чайка своим ловким кривым клювом так и вовсе одолела семь здоровенных кусков копченой трески. Один пустогрох так ничего и не съел.

Он едва притронулся к угощению и поскорей отпросился спать. Очень, дескать, измучился. Иоганн проводил его в верхнюю комнатку, на кухню. Она была совсем крохотная, ведь башни кверху сужаются. Деревянная лесенка посередине вела под купол, к большому фонарю.

— Вот тебе стеганое одеяло! — сказал Иоганн. — Видишь — сундук? Ложись-ка ты, братец, туда. Там не пыльно. Правда, на дне лежит несколько книжек.

Ганс-в-узелке кивнул, сказал «спасибо» и «до свидания», нырнул с одеялом в сундук и не успел толком улечься, как сразу же крепко заснул.

— Да, моряка из тебя не выйдет! — пробормотал Иоганн и спустился обратно в столовую.

Там в одиночестве сидела тетушка Юлия. Александра упорхнула к себе на отмель, пообещав на днях заглянуть. Смотритель с тетушкой Юлией скоротали вечер вдвоем. Поговорили о грустных событиях на Гельголанде, о долгом морском путешествии к маяку и о чудном тетушкином попутчике. Затем отправились спать. Иоганн постелил тетушке здесь же, в столовой, а сам взобрался по лесенке этажом выше. Перед сном, как положено моряку, бросил взгляд на барометр. Стрелка указывала на шторм.

Старик вспомнил историю про пустогроха и сказал:

— Рядом спит Ганс-в-узелке. Поэтому и барометр упал. — Он улыбнулся и залез под теплое пуховое одеяло.

Но, увы, Иоганн ошибся. Стрелка упала не потому, что рядом спал Ганс-в-узелке, а потому, что надвигалась гроза. На горизонте в кромешной тьме уже кипело и бурлило, как у ведьмы в котле. И никто на маяке не мог знать, что их ждет завтра.

Назавтра Ганс-в-узелке проснулся часов в шесть утра от непонятной качки, адского треска и грохота. Он спросонок протер глаза и в первый момент растерялся: «Где это я?» Но быстро вспомнил, что остался на маяке, и удивился: кто это так умело грохочет? Знаток пустогрохого дела, Ганс-в-узелке не мог не отметить отличного качества шума. Позевывая, вылез он из сундука и только хотел подойти к окну, как пол у него под ногами заходил ходуном, а от жуткого громового раската чуть не лопнули барабанные перепонки. Одним прыжком — спасайся кто может! — пустогрох запрыгнул обратно в сундук, затаился в углу и приготовился к самому худшему.

Секунду стояла могильная тишина. А потом как грянет, как громыхнет! Над морем завыла буря. Волны вспенились, забурлили, ударили о стены башни. Вдобавок ко всему хлынул дождь — хлестал по железной крыше, стучал в окно. Башня кренилась, как молодая березка на ветру. Здесь, наверху под куполом, и вовсе качало, как на качелях.

Ганс-в-узелке схватился за край своего сундука и подумал: «Ну все, конец!» Когда он с опаской выглянул и посмотрел в окно, то увидел, как за дождевой завесой над морем сверкнула молния. Раскатился протяжный гром. Пустогроху хотелось спуститься по лестнице к тетушке Юлии. Но в такую грозу об этом нечего было и думать. И он сидел в сундуке, вздрагивая при каждом ударе грома и слушая, как за окном грохочет, гремит, бурлит, пенится, воет, стонет, свистит и хлюпает. Гансу-в-узелке было очень и очень худо.

— Только не падай, милый маяк! Стой, миленький, крепко! — испуганно бормотал он, вжимаясь в самое дно сундука. А сундук раскачивало, как подвесную койку на корабле. Пригибаясь все ниже, Ганс-в-узелке нащупал что-то квадратное, кожаное и невольно поднес его к глазам. Смотри-ка, книжка в кожаном переплете! Пустогрох с любопытством открыл ее и на первой странице прочел: «Необычайные приключения на море и на суше. Записки старого капитана». Под заглавием шел длинный перечень разных историй. Ганс-в-узелке захлопнул книжку и положил обратно на дно сундука. Нет, читать в эту мерзкую погоду совсем не хочется!

Тут его взгляд упал на плоскую жестяную коробочку в другом углу сундука. Он подцепил ее ногой и открыл крышку. Ах, какие чудные сухарики! У пустогроха, который вот уже двое суток ничего не ел, вдруг проснулся, несмотря на страх и качку, зверский аппетит. Он взял сухарик, быстренько его схрумкал, потом захрустел вторым, третьим… В конце концов коробочка опустела. И хотя буря все так же шумела, ему сразу полегчало. Он даже трусцой подбежал к окну и посмотрел на бурлящее море. Внизу клубилось сплошное пенное облако, но временами на гребне волны взлетало что-то странное и непонятное: не то дяденька, не то рыба, большое и толстое, зеленоватого цвета. Может быть, водяной? Один раз он вроде бы даже разглядел толстую морду с довольной ухмылкой, но сквозь пену и брызги было точно не разобрать.

И пустогрох пошлепал обратно в сундук: под стеганым одеяльцем хотя бы тепло. Он снова взялся за книжку в кожаном переплете и сказал себе так:

— На улицу в такую бурю не вылезешь. Заснуть не заснешь. Почему бы не почитать, пока шторм не уляжется? — Он устроился поудобней, положил на колени книжку и, пока море с небом спорили, кто сильней, прочел вот такую историю…

Необыкновенные приключения куклы Аглаи

Каждый год перед наступлением карнавала старый Матиас доставал из чулана своей костюмерной лавки куклу Аглаю. Наряжал ее в старинный русский сарафан, который весь год хранился в особой шкатулке, и ставил в витрину. А перед этим долго расправлял складочки, заплетал кукле косы и вешал Аглае на шейку картонку на красной тесемочке. На картонке было написано:

«Снарядит тебя на бал

Старик Матиас Видензал!»

Так продолжалось вот уже девять лет. Кукла привыкла, что всего только шесть недель в году, пока люди веселятся на карнавале, ей можно покрасоваться в витрине, остальные же сорок шесть недель приходится ютиться в чулане, среди старых ворчливых кресел и невеселых светильников. К счастью, в чулане нашелся уютненький уголок, где проживал весьма любезный Махровый Халат в цветочек. Аглая отлично с ним ладила. В зимние холода цветастый кавалер так плотно укутывал свою даму, что наружу торчал один носик, а в летние жаркие дни аккуратно обмахивал ей личико своим широким правым рукавом, навевая прохладу. К тому же милый Махровый Халат утешал Аглаю в праздничную неделю от Рождества до Нового года, когда она томилась в ожидании карнавала, с пестрым серпантином, воздушными шарами и восхищенными взглядами детей и взрослых — всех, кто будет любоваться ею через стекло витрины.

— Радуйтесь, что карнавал еще не настал, — приговаривал всю неделю мудрый Махровый Халат. — Чем скорее он начнется, тем быстрее кончится… Радуйтесь, милая фройляйн Аглая, что за девять лет вы ничуть не состарились и все так же прекрасны. Вот влюбитесь — и прощай покой, прощай красота!

От любовного томленья —

Грусть, тоска и утомленье!

Помяните мои слова! Влюбился я как-то раз в одно прелестное китайское кимоно, и жизнь мне теперь не в радость…

Махровый Халат вздыхал, брал Аглаю за изящную кукольную ручку и желтой увядшей розой, вдетой в розовую петлицу, целовал ей пальчики. Ах, какими галантными бывают халаты, когда утешают кукол!

Но сегодня Аглая в утешениях не нуждалась. Настал карнавал, и она — чистенькая, причесанная, не кукла, а загляденье! — стояла в витрине, радуясь одобрительным взглядам с улицы. Стояла и думала о любви, той самой любви, о которой Махровый Халат рассказывал всякие странности.

Внезапно Аглая очнулась от мечтательных дум. Сквозь стекло на нее смотрели два больших карих глаза! Вот справа и слева растопырили пальцы две руки, а между ними прижался к стеклу забавный курносый нос. А под носом Аглая увидела рот: губы вытянулись в трубочку, как в поцелуе… Что бы это значило? Как бы там ни было, происходило нечто необычайное и волнующее. Но вдруг лицо за окном исчезло. Дверной колокольчик звякнул «Да будешь верен ты и честен…», задребезжала стеклянная дверь, колокольчик звякнул еще раз — уже громче и сердитей, — и наконец до Аглаи донесся мальчишеский голос.

— Одолжите мне эту куклу с витрины, пожалуйста! У нас сегодня вечером детский бал, — сказал мальчик.

— Куклу я тебе не дам, — сказал старик. — Но, может, тебе приглянется один из моих костюмов? К примеру, вот этот — испанский. Или вон тот — китайский?

— Да нет же! Я куклу, куклу хочу! — заупрямился мальчик.

— А зачем тебе кукла? — с досадой спросил Матиас.

— Я буду с ней танцевать, — сказал мальчик. — Она гораздо симпатичней моих глупых кузин и сестриц. К тому же маленькая. Ее можно держать на руках. Не станет хныкать, что ей наступили на ногу.

— Смышленый ты парень! — сказал Матиас. — Но куклу я тебе все равно не дам. Она мне нужна для витрины.

— Хочу! Хочу! — закричал мальчишка. Кукле показалось, что он даже ногой притопнул от нетерпения.

— А кто лезет на рожон —

Пусть идет отсюда вон! —

гневно воскликнул старик. Тут раздался страшный шум. Дверной колокольчик громче обычного прогремел «Да будешь верен ты и честен…», и Аглая увидела, как кто-то кубарем вылетел из магазина на улицу. Это хозяин выставил мальчика за порог.

«Бедненький, — подумала кукла. — Хоть бы он еще разок на меня посмотрел!»

Минута прошла в томительном ожидании, и вот за окном опять возникли два больших карих глаза, потом нос, а потом и рот. Губы взволнованно шевелились. Мальчик, наверное, что-то ей сказал. Но кукла ничего не поняла.

Мальчик догадался, что Аглая его не поняла, поднял руку и дважды показал ей пять пальцев. Затем подмигнул, засмеялся и исчез за мутным стеклом витрины.

«Что же он хотел мне сказать своими растопыренными пальцами?» — думала кукла. Весь остаток дня и весь вечер она ломала над этим голову, но так и не догадалась. Когда на башне пробило двенадцать часов ночи, сердце маленькой куклы радостно затрепетало. Каждую полночь, как всем известно, куклы на целый час оживают. Аглая потянулась, расправляя затекшие руки и ноги, сняла с шеи картонку на красной тесемочке, вспомнила курносого паренька с карими глазами и глубоко вздохнула. И вдруг ей почудилось, будто в замочной скважине звякнул ключ. Кукла перепрыгнула через пеструю занавеску с подоконника в лавку, а колокольчик уже трезвонил свое: «Да будешь верен ты и честен…» В дверях стоял тот самый мальчик. В руках он держал фонарик. Мальчик весь сжался от страха: колокольчик звонил очень громко.

— Ты кто? — растерянно спросил он куклу, когда она вышла ему навстречу.

— Я — кукла Аглая, с которой ты хотел танцевать!

— Ты что же… говорить умеешь?.. — спросил мальчик.

— Только с двенадцати до часу ночи! — сказала Аглая. — Ну, бежим скорей! А то старый Матиас увидит и ни за что меня не отпустит!

Они взялись за руки и так сильно хлопнули дверью, что колокольчик заголосил непонятно что. Мальчик и Аглая уже бежали по улочке, а он все звенел и звенел. Вот он тихонько звякнул в последний раз: «Да будешь…» и затих вдалеке.

Мальчик, которого звали Кристианом, вел Аглаю по темным улочкам и переулкам, а по дороге рассказал, что отпер дверь лавки отмычкой. У него отец слесарь.

— А что такое отмычка? — спросила Аглая.

Кристиан со смехом вытащил из кармана железный крючок и показал его кукле.

— Вот, — сказал он. — Это отмычка. Любой замок открывает. Такую штуку еще называют зацепкой.

— Прямо как волшебный ключик из сказки, — улыбнулась Аглая.

— Вроде того! — засмеялся Кристиан и сунул железный крючок обратно в карман. — Понимаешь, — добавил он, — я ведь тебя еще в десять часов вечера хотел забрать. Но никак не мог достать отмычку. Отец держит ее в комоде, в большой комнате, а там как раз танцевали гости. Вот я и ждал почти два часа. А потом незаметно хвать — и стащил.

— Ну и ладно, что в десять не получилось, — сказала Аглая. — Я ведь раньше полуночи все равно не оживаю.

Так они шли и болтали, а с неба смотрела старенькая луна и качала седой головой.

— Бедная Аглая, — грустно бормотала луна. — Добром твоя прогулка не кончится!

Но кукла, к счастью, не слышала лунного бормотания. Она бодро бежала вприпрыжку за Кристианом, а по дороге спросила:

— Карнавал продлится всю ночь?

— Если бы! — вздохнул парнишка. — Детские праздники вообще только до десяти. Но тебе страшно повезло, что я сегодня за тобой пришел. Родители сегодня десять лет как поженились. И нам разрешили плясать аж до полпервого ночи.

— Значит, осталось всего двадцать минут! — вскрикнула Аглая.

— Ну да, — с сожалением кивнул Кристиан. — Но ты не горюй! Мы уже пришли.

Они вошли в темную подворотню и стали подниматься по лестнице.

Кристиан крепко держал Аглаю за руку. Выключателя они не нашли и поднимались по ступенькам на ощупь. Когда добрались до третьего этажа, Аглая услышала музыку и громкие голоса. Кристиан отпер дверь, и навстречу хлынул такой яркий свет, что глазам стало больно. Но скоро это прошло. В прихожей толпились дети в костюмах и в масках.

— Привет! — кричали они. — Тебя как зовут?

— Аглая, — в десятый раз отвечала кукла, а в ответ наперебой неслось:

— А меня — Люси! А меня — Ирена! А меня — Клаус!

Наконец подошли родители. Они были очень приветливы, но удивились, почему Аглая пришла так поздно.

— Она была на дне рождения! — нашелся Кристиан.

— А где ты живешь? — спросили родители.

— У дедушки, в Розовом переулке! — поспешно ответил Кристиан. Признаться родителям, что днем Аглая — кукла, он не посмел.

Кристиан и Аглая танцевали два, а может, и три раза, и никогда еще кукольное сердце не билось так быстро и сильно, как в эту ночь. Но вот часы пробили полпервого, и родители сказали, что праздник закончился и ребятам пора по домам.

— Где ты живешь? — снова спросили они Аглаю.

— В Розовом переулке у дедушки Видензала, — ответила кукла.

— Как удачно! — воскликнула мама. — Недалеко оттуда живет Люси. Иди-ка ты вместе с ней. За Люси как раз зашла бабушка. До свидания, Аглая!

— До свидания, — ответила кукла. Она готова была расплакаться, но Кристиан схватил ее за руку и быстро потащил в коридор.

— Не грусти! — сказал Кристиан. — Я кое-что придумал. Ты пройди пару кварталов вместе с Люси, а потом возвращайся назад ко мне. Я буду стоять в воротах и сигналить. Фонариком буду мигать, понимаешь? Днем будешь спать в шкафу для игрушек. Он большой. Я смастерю тебе там кроватку. А ночью, когда ты оживаешь, мы будем с тобой разговаривать. В крестики-нолики будем играть. Умеешь в крестики-нолики?

— Не умею… — сказала Аглая.

— Ничего, научишься. А теперь иди — Люси небось уже ждет. До скорого!

— До скорого! — сказала Аглая и спустилась на улицу. Люси уже ждала, держась за руку бабушки. Старушка раскрыла над головой ветхий зонтик, хотя дождя не предвиделось.

По дороге бабушка рассказывала такие смешные истории, что Аглая все откладывала и откладывала свое бегство. И вот они вышли на длинный мост, под которым глухо шумела река. Вдруг Аглая с испугом подумала: а что будет, если она не поспеет к Кристиану до часу ночи? Она выдернула у бабушки свою руку и стремглав побежала назад.

— Эй, Аглая, ты куда? — закричала Люси.

— Ты куда, Аглая? — крикнула бабушка.

Но кукла неслась без оглядки все дальше и дальше. Раз-другой из ночной темноты еще донеслось: «Аглая! Аглая!», а потом зовы смолкли. Скоро она уже слышала только стук своих торопливых шагов по булыжнику. Она все бежала, бежала, бежала, а когда наконец-то остановилась и огляделась, то ей показалось, будто она стоит прямо напротив дома, где живет Кристиан. Но фонарик нигде не сигналил. Она подошла вплотную к воротам, подергала ручку: открыто или нет? И вдруг с ужасом поняла: дом-то совсем не тот…

«Наверное, мне направо!» — и Аглая побежала в соседнюю улочку. Но здесь дома были и вовсе незнакомые. Она свернула налево, пошла по прямой, затем направо, снова налево… Фонарик нигде не сигналил!

Лабиринт темных улочек вывел Аглаю к вокзалу. На больших светящихся часах было без пяти минут час. Во весь дух побежала она вперед. Вертя в отчаянье головой: не мигает ли где-нибудь фонарик? — Аглая вдруг снова очутилась на мосту, под которым шумела река. До часу ночи всего одна минутка. Еще минутка, и Аглая опять станет самой обыкновенной куклой, не сможет ни говорить, ни позвать на помощь, ни даже двинуться с места.

И бедняжку взяла такая тоска и печаль, что села она на перила моста и горько заплакала. Тут часы пробили час ночи, и она превратилась в обыкновенную тряпичную куклу. Свалилась в реку, и вода понесла ее по течению.

На пути оказалась водяная мельница. Колесо затащило куклу в пенный водоворот, закрутило ее, завертело. А когда река наконец-то освободила пленницу, вид у Аглаи был самый печальный: косы растрепаны, сарафанчик хоть отжимай.

Назавтра к полудню течение принесло ее к лодке, где сидела девочка в красном платье. Девочка увидела плывущую куклу и всплеснула руками от удивления. Она вытащила Аглаю из воды, а дома высушила ее, причесала, переодела и назвала Гезиной.

И Аглая осталась у новой хозяйки. Живет она в беленьком домике посреди большой зеленой лужайки. Летом ее на цветастой подушке выносят на травку, зимой сажают на желтый плюшевый диван. Короче говоря, живется ей неплохо. Но каждую ночь, как только в груди забьется живое сердце, Аглая плачет, думает о мальчике Кристиане, напрасно прождавшем с фонариком у ворот, лепечет странные слова, которые любил повторять Махровый Халат, и вспоминает те полчасика своей кукольной жизни, когда довелось ей узнать настоящее счастье.

Когда Ганс-в-узелке дочитал в каморке на маяке эту грустную повесть, он глубоко вздохнул, а по щеке его вроде бы даже скатилась слеза. Он потянулся в углу своего сундука и подумал: «К такой грустной погоде, как сегодня, такая грустная история очень подходит. Но неужели кукла Аглая и вправду жила на свете?»

Ответа на свой вопрос пустогрох не услышал. За окном по-прежнему бушевал шторм. Внизу, у подножия маяка, так и бурлили пенные волны. Пустогрох с тоской забился поглубже в угол, пожал плечами и принялся за следующую историю.

А этажом ниже, прямо под пустогрохом, сидел на краю кровати, подперев голову, старый смотритель. Непогода ничуть его не пугала. На своем веку он и не такого понавидался. За тетушку Юлию он тоже нисколько не беспокоился. Знал старушку как разумную даму и понимал, что она пережидает грозу в своей спаленке. И все же Иоганна мучила тревога. Он тревожился за чайку Александру, представляя, как беззащитная птица летает сейчас неведомо где под дождем над бушующим морем. И вдруг сквозь порывы ветра и шум прибоя прорезался крик. Смотритель вскинул глаза. За окном промелькнули два белых крыла! Вот они пронеслись и исчезли, а следом сверкнула еще пара крыльев, еще и еще… Да это же чайки пытаются до него достучаться! Иоганн вскочил и ослабил задвижку окна. Ветер и дождь сразу же со всех сил надавили на раму, стараясь ворваться в комнату. Но Иоганн крепко уперся руками в раму и, только когда за стеклом снова мелькнули белые крылья, распахнул окно.

Вместе с порывом ветра в комнату, как воланчики для бадминтона, влетели четыре большие чайки. Иоганн сразу же стал закрывать окно. Ну, однако, и работенка! Вот так напор! Наконец смотритель управился. Быстро накинул крючок на петлю и, отдуваясь, обернулся к пернатым гостьям. Четыре мокрые встрепанные чайки примостились на спинке кровати, и было видно, как под пушистыми белыми перышками бурно колотятся маленькие птичьи сердца. Всех четырех Иоганн давно знал. Крайняя слева — Александра, а рядом — Эмма Песчаная Отмель, Эмма Орлиный Глаз и Эмма Резиновый Клюв. Все четыре чайки с трудом переводили дыхание. Лишь минут через двадцать птицы настолько пришли в себя, что смогли рассказать о своем ужасном воздушном путешествии к маяку.

— Шторм застиг нас врасплох! — начала Александра. — Обычно мы, чайки, задолго предчувствуем бурю. Есть у нас кое-какие приметы. И до того, как гроза разразится, успеваем спрятаться. Но на сей раз, как назло, ничего не заметили. Этот шторм какой-то ненормальный. Тут явно что-то не так.

Иоганн кивнул в знак согласия и сказал:

— Я тоже об этом думал. И подозреваю, что во всем виноват Морешлёп.

— Он самый! — откликнулась Александра. — Он же вчера на нас разозлился. Вот и подговорил маэстро Погодника.

— Ах он злодей! Ах он злодей! — запричитали хором три чайки, которых, как известно, зовут Эммами.

— Никогда в жизни больше не подарю Морешлёпу ни одного омара! — решительно заявил Иоганн. И три Эммы злорадно поддакнули:

— Ни одного омара! Ни одного омара!

А шторм тем временем все бесновался. Дождь усилился, буря завыла еще громче, в комнате потемнело.

Чайки были рады-радешеньки, что сидят в сухости и тепле, и энергично отряхивались: брызги так и летели по всей комнате.

— Сейчас бы, — повернулась к смотрителю Александра, — самое время послушать про трех китайских бургомистров!

— Отличная идея! — отозвалась Эмма Орлиный Глаз.

— Про бургоми-и-и-и-истров! — пропела Эмма Резиновый Клюв.

— Кита-а-а-а-айских! — протянула Эмма Песчаная Отмель.

И вот уже каждая встала поудобней на одну ногу, другую поджала под брюшко, и старик Иоганн повел рассказ…

История про трех китайских бургомистров

В далекие времена, когда в Китае еще правил император, на большой реке Янь стояли три маленьких китайских городка. Город Мань, город Минь и город Мунь. А бургомистров тех китайских городков звали Пань, Пинь и Пунь. Иногда бургомистры сходились в трактире города Минь, что на полпути между городом Мань и городом Мунь. Там китайские бургомистры пили китайские вина, играли в кости и китайское домино.

Как-то раз они встретились и завели разговор о своих любимых кушаньях.

— Больше всего на свете я люблю шоколад! — облизнулся бургомистр Пань. — Окажись тут рядом волшебник Ли, я бы попросил его превратить весь мой город Мань в шоколад!

— А я, — сказал бургомистр Пинь, — попросил бы Ли сделать так, чтобы все, что в моем городе Минь есть текучего, стало вином. Больше всего на свете я люблю сладкое рисовое вино! — И бургомистр Пинь легонечко прицокнул языком.

— А я загадал бы другое желание, — молвил третий бургомистр, по имени Пунь. — Я попросил бы волшебника сделать так, чтобы каждому жителю города Мунь досталось столько книжек, сколько у него на голове волос. Дело в том, что я больше всего на свете люблю читать книжки! — И бургомистр Пунь поправил свои очки в золотой оправе.

В эту минуту волшебник Ли как раз шел мимо трактира и услыхал разговор трех бургомистров. Он влетел в распахнутое окно, вскочил на стол, крутанулся семь раз на одной ноге и подмигнул левым глазом. Глянул на обомлевших от изумления бургомистров и говорит:

— Желания ваши исполнены!

— Дивно! Чудно! Волшебно! — сказали три бургомистра.

А волшебник упер руки в боки и спрашивает:

— И вы думаете, что загадали хорошие желания?

— Конечно! Конечно! Конечно! — сказали три бургомистра.

— И хотите, чтобы так оставалось всегда?

— Всегда! Всегда! Всегда! — сказали три бургомистра.

— Хорошо, будь по-вашему! — ответил Ли. — Только, чур, на меня не пенять, коли потом пожалеете. До свидания! — Волшебник прыгнул в окно и исчез.

А три китайских бургомистра хлопали себя от радости по толстеньким животам и уже спешили — каждый в свой город.

Когда бургомистр Пань прибыл в город Мань, он первым делом отправился в ратушу и помчался по лестнице в свой бургомистерский кабинет. Ему не терпелось проверить: как там насчет шоколада?

С шоколадом все было как надо — волшебник Ли свое слово держит! Куда ни глянь, повсюду все из шоколада: столы и стулья, двери и мусорное ведро, чернильница и даже вбитые в стену гвозди для подвески китайских картинок. Пань так и ахнул от изумления. Недоверчиво отковырнул кусочек стола и положил себе в рот. Объедение, а не стол! Такого вкусного шоколада он никогда еще не едал. А ведь немало отведал разных сортов. Но от этого прямо-таки не оторваться. Целый час бургомистр жевал, потирая от удовольствия толстое брюхо. Сперва прикончил стол, чернильницу и государственные бумаги. Затем умял стульчик и две табуретки. Потом лизнул краешек мусорного ведра. А потом…

Ну-с, а потом бургомистр Пань понял, что город из шоколада имеет свои изъяны. Вот он садится на стул, а шоколад под ним тает, и нарядное лимонно-желтое кимоно уже сплошь в противных коричневых пятнах. Он ударяет в гонг, чтоб позвать слугу, — а гонг не гудит. Берется за дверь, а ручка ломается. Сходит по лестнице — и скользит: ступеньки-то шоколадные! А уж когда он вышел на улицу, там волновалась толпа — сто с лишним человек, — и все наперебой желали с ним говорить.

— У нас кастрюльки на плитах тают! А дети слопали стулья! — кричали одни.

— У нас повозки не едут: колеса растаяли! — вопили другие.

— У нас чернила превратились в какао! — ворчали писари.

— У нас что ни вынешь из печки — все шоколадное! — охали пекари.

— У нас из-под рубанка летит шоколадная стружка! — бурчали плотники.

— У нас расцветают в садах шоколадные розы! — вздыхали садовники.

— У нас все сосиски из шоколада! — фыркали мясники.

— У нас животы разболелись! — ревели детишки.

Бургомистр Пань как услыхал все это, за голову схватился.

— Сию же минуту займусь этим делом! — пробормотал он и попятился в ратушу. На два дня заперся у себя в кабинете. А на третий, совсем сбитый с толку, прокрался на улицу, побежал в лес и стал в отчаянье звать волшебника Ли.

Вот идет бургомистр Пань по лесу, а навстречу ему — бургомистр Пинь. Бредет с унылым видом и восклицает:

— Какая беда! Какая беда!

— Что случилось? — спросил Пань у Пиня. И тот поведал печальную повесть о том, что случилось в городе Минь.

Все, что там было текучего, в точности как просил бургомистр Пинь у волшебника Ли, превратились в рисовое вино. Поначалу жители необычайно обрадовались. Женщины черпали из колодцев полные ведра вина, а дома стряпали на вине необыкновенно вкусную похлебку. Мужчины ходили на речку, ложились на живот, напивались допьяна и засыпали на месте. Детям варили пунш с корицей и сахаром и устраивали балы. А некоторые люди, захмелев от вина, выбегали на улицу, танцевали, смеялись и пели китайские песни.

Но когда винный хмель прошел, многие задумались. Как помыться, если повсюду вместо воды — липкое рисовое вино? А как поплавать в реке? В сладком вине не поплаваешь! В трактире вместо пива из крана течет вино. В аптеке во всех склянках вместо микстуры — вино. Доит крестьянка корову — в бидон стекает вино. Хочет фонарщик зажечь фонарь, а фитиль не горит — керосин превратился в вино. Идет рыбак к морю, хочет закинуть невод, а сеть склеилась от вина. Варит хозяйка обед, а воды-то и нет: чай и рис, похлебка и рыба — все из вина. Через несколько дней у жителей города Минь напрочь пропал аппетит. И побежали они к бургомистру жаловаться на такое страдание.

Как услыхал это все бургомистр, за голову схватился. И побежал в отчаянье в лес, призывать волшебника Ли. Тут-то и повстречался ему бургомистр Пань из шоколадного города Мань. И побрели они вместе, охая, ахая и проклиная свое безрассудство и всяческое волшебство.

Идут они по тропинке, а навстречу им — бургомистр Пунь, и лица на нем нет.

— Что случилось, Пунь? — спросили Пинь и Пань. И бургомистр Пунь поведал печальную повесть о том, что случилось в городе Мунь.

А там каждому жителю досталось вдруг книжек столько, сколько на голове волос. Стало быть, все вышло в точности так, как просил бургомистр Пунь у волшебника Ли.

Поначалу весь городок оживился. Приходит чиновник в контору, а столы завалены книжками, одна другой интереснее! Входит учитель в бедную школьную библиотеку, а в книжном шкафу — корешки, корешки, корешки… Одиноким старичкам и старушкам, которые сидели в своих домах и читали только местные газеты, перепало по целой чудесной библиотеке, а грудные младенцы, с двумя-тремя волосиками на темечке, гулили, разглядывая книжки с картинками. А книжки, как по волшебству, подали им прямо в кроватки. Только лысые дяди остались без книг. Но они могли сколько угодно брать книги у соседей и сыновей. Городок с головой ушел в чтение — и читал, и читал, и читал…

Так продолжалось два дня кряду, а на третий пришло несчастье. Крестьяне так увлеклись повестями о хитрых сыщиках, что забыли про жатву и сенокос. Детишки считали ворон на уроках, а под партой читали истории про китайских пиратов на черных джонках. Почтальоны так увлеклись чтением, что не разносили почту, женщины забывали стряпать обеды, пекари — печь хлеб, батраки — работать на рисовых полях. Бургомистр Пунь дважды остался без завтрака — слуга Будь Спок забыл заварить господину чай и намазать хлеб повидлом. Город Мунь одолела читальная лихорадка. Бургомистр Пунь до того расстроился, что ему вовсе расхотелось читать. Каждый день к нему приходили люди, жалуясь на дурацкий недуг, который перевернул все вверх дном.

Пунь как услышал все эти жалобы, за голову схватился. И побежал в отчаянье в лес звать волшебника Ли. А по дороге ему повстречались Пань и Пинь. И побрели все трое, и каждый жаловался на свое несчастье.

— Бедный мой город Мань! — вздыхал бургомистр Пань.

— Бедный-пребедный мой город Минь! — вздыхал бургомистр Пинь.

— Бедный-бедный-пребедный мой город Мунь! — вздыхал бургомистр Пунь.

Так брели они грустно по лесу, пока не вышли на просеку и не увидели три пенька. Сели они на пеньки, обхватили головы руками и наморщили лбы.

— Уважаемый Ли! — воззвал бургомистр Пань. — Если избавишь мой город Мань от шоколада, то, честное слово, я никогда больше не съем ни одной шоколадки!

— Если избавишь мой город Минь от вина, — воззвал бургомистр Пинь, — то, честное слово, никогда-никогда не выпью ни капельки!

— Если избавишь мой город Мунь от книжек, — воззвал бургомистр Пунь, — то, честное слово, я никогда-никогда-никогда не прочту ни одной книжки!

— Ладно! Мне это нравится! — раздался голос из леса. Это был голос волшебника Ли. Но самого Ли не было видно. — Стало быть, ты, бургомистр Пань, не съешь больше ни одной шоколадки? — спросил он.

— Ни за что! Даю тебе честное слово! — воскликнул бургомистр Пань.

— А ты, бургомистр Пинь, не выпьешь больше ни капли вина?

— Ни за что! Ни за что! Даю тебе честное слово! — воскликнул бургомистр Пинь.

— А ты, бургомистр Пунь, не прочтешь больше ни одной книжки?

— Ни за что! Ни за что! Ни за что! Даю тебе честное слово! — воскликнул бургомистр Пунь.

— Замечательно! — сказал волшебник. — Возвращайтесь в свои города. Там все по-старому!

По веткам пронесся шелест, и бургомистры переглянулись — не то с надеждой, не то растерянно. А потом все трое пустились в обратный путь и вернулись в свои города.

Первым пришел в свой город Мань бургомистр Пань. В городе было все как обычно. Бодрой трусцой бежал он по улице и радовался, что нигде не видно ни шоколадных колес, ни шоколадных роз. Только ратуша так и осталась из шоколада. Тогда бургомистр приказал возвести вокруг нее высокий забор, и потом в город Мань стали съезжаться люди со всего света, чтобы поглазеть на Шоколадную Ратушу. А Пань и вправду не съел ни одной шоколадки, хотя временами о-о-очень хотелось. Теперь он стал стройным, как кипарис. И все его уважают.

А когда бургомистр Пинь пришел в городе Минь, то и там все вышло точно так же. Вино опять превратилось в воду, в пиво и в керосин. И бургомистр ходил по улицам очень довольный. Когда же дошел до ратуши, то увидел, что все текучее там как было, так и осталось вином. В пруду с золотыми рыбками плещется вино, керосиновые лампы заправлены вином, мисочки для умывания рук наполнены сладким вином. И бургомистр Пинь велел построить вокруг ратуши забор и большими буквами написать:

«Знаменитая ратуша города Минь. Вода, керосин и пиво здесь превращаются в вино!»

С тех пор в город Минь съезжаются люди со всего света поглазеть на такую диковину. Но сам бургомистр Пинь не выпил больше ни капли, хотя временами о-о-о-о-очень хотелось. Теперь он стал стройным, как кипарис. И все его уважают.

А когда в город Мунь пришел бургомистр Пунь, то и там все было по-старому. Книги исчезли, словно по волшебству, и люди вернулись к своим каждодневным делам. Но когда бургомистр Пунь захотел войти в ратушу, у него ничего не вышло. Коридоры и кабинеты, подвалы и даже рукомойники были завалены книгами.

— Откуда все эти книги? — с удивлением спросил Пунь у привратника.

— В пятницу как пришли уборщицы — так книги невесть откуда и посыпались! — пожал плечами привратник.

— Пылища, верно, была такая, что у бедных уборщиц волосы встали дыбом! — расхохотался Пунь.

Он весело распорядился поставить вокруг ратуши забор. И там открылась знаменитая библиотека, куда приезжают читать книги ученые со всего света. Сам бургомистр Пунь, помня о данном волшебнику слове, не прочел с той поры ни одной книжки. Иногда, правда, просит, чтобы ему почитали вслух. Теперь он много ходит пешком, стал стройным, как кипарис, и все его уважают.

Таким образом, город Мань, город Минь и город Мунь вернулись к своей прежней жизни, а бургомистры Пань, Пинь и Пунь снова встречаются раз в неделю в трактире города Минь, что ровно на полпути между городом Мань и городом Мунь. А волшебник Ли больше никогда в этой местности не появлялся. И три бургомистра этому очень, и очень, и очень рады.

— Без волшебства живется намного благоразумней! — говорит Пань.

— Пожалуй! Намного, намного благоразумней! — говорит Пинь.

А Пунь кивает и говорит:

— Пожалуй! Намного, намного, намного благоразумней!

Когда смотритель Иоганн рассказал четырем чайкам историю про трех китайских бургомистров, Эмма Песчаная Отмель сказала:

— Эх, наесться бы шоколаду, как бургомистр Пань!

А Эмма Орлиный Глаз сказала:

— Эх, начитаться бы книжек, как бургомистр Пунь!

А Эмма Резиновый Клюв сказала:

— Эх, напиться бы сладенького вина, как бургомистр Пинь!

Но Александра покачала головой и сказала:

— Вы, кажется, намека-то и не поняли!

— Какого намека? — удивилась Эмма Песчаная Отмель.

— Что во всем надо знать меру! — сказала Александра.

— Ой! — сказала Эмма Орлиный Глаз. — Значит, это история с намеком!

И чайка очень удивилась. Эмма Резиновый Клюв спросила:

— А про бургомистров — это все правда?

— Правда — не правда… — сказал Иоганн. — Какая разница? Главное, чтоб история была складная и хорошая.

— И с намеком! — добавила Александра.

— Да-а-а-а… — протянула Эмма Резиновый Клюв. — А лучше всего, чтоб и хорошая, и складная, и с намеком.

Пока Иоганн и чайки вели свои умные разговоры, гроза над морем все бушевала. Вот снова сверкнула молния и на миг озарила комнатку ярким светом. Грянул мощный гром. И опять завыл ветер, застучал в окно дождь. Казалось, шторм не кончится никогда.

А в это время на втором этаже белой башни сидела славная тетушка Юлия. Так же, как пустогрох в каморке под куполом, а смотритель с чайками этажом ниже, она ждала, когда же кончится шторм. Море гнало такие валы, что пенные гребни долетали до окна ее спаленки. Тетушке было ясно, что к Иоганну в такую грозу не поднимешься. Она села к окошку и стала смотреть на море. Вот накатил и разбился о стену могучий вал. По стеклу стекает белая пена, и поначалу ничего не видно. Но волна отступает, и снова перед глазами темно-зеленое море, все в мутных барашках, и дождливое серое небо. И снова вскипает волна, закрывая пенным облаком вид из окна.

Вдруг откуда-то сзади послышался писк. Тетушка обернулась, но никого не увидела. Писк, однако же, повторился. Тетушка присмотрелась и разглядела на ящике для угля серую мышку. Она сидела, зажмурив глазки и заткнув лапками уши.

«Мышка боится грозы», — подумала тетушка Юлия. Подошла поближе, присела на корточки подле ящика и окликнула:

— Эй, сударыня!

Мышка вздрогнула, открыла черные круглые глазки и в ужасе уронила лапки. Дрожа как осиновый лист, уставилась она на старушку, не смея шевельнуться от страха. Но у тетушки не было на уме ничего дурного.

— Здравствуйте, сударыня! — сказала она. — Я так рада, что в эту ужасную непогоду вы разделите мое одиночество. Позвольте, я угощу вас салом и молоком!

Мышка со страхом замотала головой. Она заподозрила, что молоко и сало отравлены. Но ласковый голос тетушки и то, что она через минуту-другую и впрямь принесла на блюдечке молока и кусочек сала, вселили в нее доверие. Мышка забыла даже о том, что страшно боится грозы.

— Разрешите, — сказала она, — я быстренько сбегаю за прибором!

Она прошмыгнула по комнате, юркнула в щелочку между двумя половицами и вскоре вернулась. В лапках она держала малюсенький ножик из чистого серебра и такую же вилочку. На грудке у нее красовалась розовая салфетка. Мышь чинно уселась на задние лапки. Тетушка Юлия постелила на пол лоскуток клеенки, и мышь с изяществом и опрятностью благовоспитанной особы принялась за еду. Окончив трапезу, она утерла салфеткой острую мордочку и усы, спросила блюдце с водой, чтобы вымыть лапки, и вскарабкалась на диванчик к старушке.

— Как вас зовут? — спросила тетушка Юлия.

— Филина, — ответила мышь. — Я внучка прославленной Мыши Терезы.

— Мыши Терезы? — переспросила тетушка. — А кто она?

— Как? Вы не слыхали про Мышь Терезу? — поразилась мышка. — Вот уж не ожидала! Правду у нас говорят, что людская непросвещенность не знает границ.

— Не хотите ли вы рассказать мне что-нибудь о вашей бабушке? — спросила тетушка Юлия.

— Хочу! — воскликнула мышь. — Я расскажу вам самый знаменитый случай за всю историю мышиного рода!

Она уселась на задние лапки и повела рассказ…

История про знаменитую мышь Терезу

Сотня серых мышей — сорок шесть дам, тридцать семь кавалеров и семнадцать подростков — сидели понурив головы в мастерской у старшего столяра Иоганна Стружки. Дело было в воскресенье. В мастерской — ни души.

— Друзья! — воскликнул один кавалер. — Какой толк предаваться унынию? Пойдемте-ка по домам! Не судьба нам, видно, в этом году повеселиться на карнавале!

— Какое горе! — зарыдала одна нарядная дама. И остальные сорок пять повторили за ней:

— Какое горе!

И разразились такими слезами, что у кого угодно сердце в груди разорвется.

Что же стряслось? — спросите вы. Погодите, сейчас узнаете.

Вот уже девять лет мышиный народец города Пискунберга каждый год устраивал карнавал в амбаре старьевщика господина Лоскуткинга. Вот уже девять лет мыши танцевали там в карнавальную ночь до упаду, пили вино, лакомились салом и были счастливы, как никогда. В этом году карнавал должен был состояться в десятый раз. Но, как назло, в этот год старьевщик обзавелся котом по кличке Мурлык, а поселился Мурлык, как на грех, в амбаре, где мыши устраивали по традиции свой карнавал. Вот почему никаким весельем в этом году и не пахло. Вот почему мыши сидели такие печальные и убитые. Молодые пискнули было, что можно и тут, в мастерской Иоганна Стружки, неплохо повеселиться. Но старые возмущенно зашикали.

— Еще чего вздумали! — кричали старые мыши. — Карнавал в другом зале это не карнавал, а насмешка над славными традициями мышиного рода.

— Нет! — вскричал один престарелый, семи лет от роду, господин. — Если нам не дают отпраздновать карнавал у старьевщика, то обойдемся без карнавала!

Мыши грустно кивнули, печально шевельнули хвостами и надолго замолчали.

И вдруг это тягостное молчание нарушил писк. Он донесся из-под рубанка. Все с любопытством повернули головы, и вот уже из-под завалов стружки показалась почтенная серая морда, упитанный бок и наконец толстый хвост. Этой примечательной особой была не кто иная, как знаменитая Мышь Тереза. Вместе с супругом и восемью детишками она обитала на чердаке у старьевщика.

— Наше вам с хвостиком! — весело пропыхтела Тереза. — Как поживаете, крошки? Потрудились на славу? Карнавальная программа готова?

— Какое там! — пропищала в ответ одна бойкая дама. — Плакал наш карнавал! Все отменяется! — Остальные мыши молча закивали.

— Как это — «отменяется»? — гордо подбоченилась Тереза. — Вы что же, Мурлыка, мошенника, испугались?

Все виновато потупились. Но Тереза как ни в чем не бывало вскарабкалась на рубанок, свесила толстые ножки и захихикала:

— Крошки! Какое же вы дурачье! Мы прогоним кота взашей!

— Прогоним?.. — недоверчиво переспросили сорок шесть дам, тридцать семь кавалеров и семнадцать подростков.

— Взашей! — ликующе подтвердила Тереза, помахивая от удовольствия длинным хвостом. — Дамы и господа! Я уже все придумала.

— Она уже все придумала! — возликовали дамы.

— Придумала! — воскликнули кавалеры.

— Приду-у-умала! — прошептали подростки.

Сгорая от любопытства, все юркнули под рубанок, а Тереза в подробностях рассказала, как навсегда изгнать Мурлыка из амбара. Мыши сидели, раскрыв уши и рты, и две сотни черных, блестящих, как бусины, глаз с восторгом взирали наверх, на рубанок, где во всем своем пышном великолепии, гордо скрестив на груди передние лапки, восседала царицей Тереза. План оказался чудесен. Мыши восторженно захлопали, и часу не прошло, как сто пискунбергских мышей уже крались подпольными тайными тропами под амбаром старьевщика господина Лоскуткинга.

В амбаре было довольно пусто. Только вдоль стен стояли два-три мешка со старым тряпьем. А посредине на куче ветоши растянулся и сладко позевывал Мурлык. Он только что вылакал плошку свежего молока и был совершенно доволен собой и всем, что его окружало.

Но увы, недолго ему оставалось блаженствовать. Внезапно откуда-то сверху послышался голос.

— Эй! — пропищали сверху. — Наше вам с хвостиком!

Кот с досадой привстал и скосил глаза наверх. Из дырки в потолке выглядывала Тереза. Кот знал, что мышь с семейством обитает на чердаке, и нередко скандалил с соседкой.

— Как делишки? Надеюсь, у вас все хорошо? — со сладкой улыбкой пропела Тереза.

— Не то слово! — ответил кот. — Хорошо быть котом! — И довольный Мурлык выгнул мохнатую спинку.

— Жаль, что скоро все переменится! — с самым невинным видом вздохнула Тереза. — Молочка-то ты попил с крысиным ядом! В ушах еще не шумит? Все обычно с ушей начинается.

— Нигде у меня ничего не шумит. Ни в животе, ни в ушах! — разгневанно закричал кот. — В здоровом, знаешь ли, теле… В общем, молодцу и крысиный яд не во вред! — И кот с довольной улыбкой снова улегся на кучу тряпья.

— Рано радуешься, дружок! — воскликнула мышь. — Не пройдет и пяти минут, как у тебя в ушах зашумит-запищит. Знай, дорогой, это начало отравления. Это начало конца.

— Вздор! — буркнул кот и устроился поудобнее, намереваясь вздремнуть. Но тут и вправду непонятно откуда послышался писк. Кот привстал, огляделся по сторонам, но никого не увидел. А писк тем временем продолжался. Мурлык замотал головой, заткнул уши лапами и зажмурил глаза. Несомненно, пищит! Вскоре к писку добавился свист. Пищало сверху, пищало снизу, и справа, и слева… Всюду пищало, свистело и свиристело, словно все пискунбергские мыши сбежались в амбар. Но ни одной мыши не было видно.

«Может, меня и вправду отравили?» — подумал кот. Он заткнул правое ухо, заткнул левое, но без толку. Отовсюду свистело, свиристело и пищало… Все сильней и сильней! По спине у кота побежали мурашки.

— Тереза! — взревел Мурлык. — Тере-е-е-е-е-еза! На помощь! На по-о-омощь! На по-о-о-о-о-омощь!

Он со страхом поднял глаза наверх, и через минуту из дырки в потолке показалась Терезина мордочка.

— В чем дело, крошка? — спросила она с довольным видом.

— Меня отравили! — всхлипнул кот. — Ты была права! В ушах уже шумит. Что делать? Неужели помру? Ведь я еще такой молодой!

— Против крысиного яда есть средство! — заорала Тереза, стараясь перекричать ужасный шум в амбаре. — Верное средство! Тебе надо напиться речной воды в соседней деревне. Если побежишь бегом, то часа за два поспеешь. Торопись, не то будет поздно! Вон окошко открыто!

Мышь едва успела договорить, как Мурлык рванулся к окну, спрыгнул на улицу и помчался из города, как ошалелый. Кот поверил, что его отравили крысиным ядом, и побежал на реку спасаться.

И чуть только он выскочил из амбара, как отовсюду: из дырок, из мешков, из щелей между досками — с хохотом, улюлюканьем, прыгая и кувыркаясь от радости, повылезали сорок шесть дам, тридцать семь кавалеров и семнадцать подростков. А там и сама Мышь Тереза спустилась с чердака и через сени прошествовала в амбар. Ее встретили такими бурными лапоплесканиями, что стены задрожали.

— Ты гений! — воскрикнул главный советник по вопросам строительства. — Я велю поставить тебе памятник из эдамского сыра!

Но толстая Мышь Тереза вполуха слушала эти льстивые речи. Она вообще была дамой практической.

— Крошки! А ну-ка, закройте окно! — гаркнула мышь сквозь всеобщий шум и суматоху. — Не то достанется нам от кота! Живо! На подоконник!

Мыши вскочили на подоконник: раз, два, взяли! — и минуты через четыре общими усилиями закрыли тугое окно. Четыре юных спортивных мыша исхитрились даже накинуть щеколду.

Боже, какое счастье! Мыши с восторгом пожимали Терезе лапки, а потом все поспешили в щели и дыры по домам: за карнавальными костюмами, сыром, вином и салом.

И в девять вечера карнавальная ночь вступила в свои права. Среди ряженых можно было встретить кавалеров, разрисованных под тигров, дам в кружевных нарядах и мышат с завитыми хвостиками. Такого чудного карнавала мышиный народ Пискунберга еще не знал. Повеселились на славу, и городской летописец, некто Пискуниус Крысохвост, написал для местной газеты «Грызунский курьер» такое стихотворение:

Отчет о Пискунбергском мышином карнавале, изложеный в стихах Пискуниусом Крысохвостом, городским летописцем

Сей карнавал мышиный

Собрал весельчаков,

И все они с хвостами,

И все без башмаков.

И мышки-дамы важно

Судачат под шумок,

А кавалеры курят

Диванный табачок.

И, веселясь на славу,

Пьют, как заведено,

Из золотых наперстков

Ганзейское вино.

Под звуки мандолины

Танцует весь народ.

А Бимбо Бимболини

Хвостом ритмично бьет.

Стоит он, как на сцене,

А мыши перед ним,

И принц сладкоголосый

Поет мышиный гимн.

И от души поет он,

И подогрет вином:

«Ах, ничего нет лучше —

Быть на земле мышом!

Во всех, во всех объедках

В садах, под сенью крыш,

В лачугах и хоромах

Да торжествует мышь!»

Поет певец все громче,

И хор гремит кругом:

«Ах, ничего нет лучше —

Быть на земле мышом!»

Эти стихи — достоверное описание знаменитого Десятого Пискунбергского Мышиного Карнавала, который длился всю ночь напролет. Только к восьми часам утра последние гости ушли из амбара и расползлись по дырам, щелям и лазам. Когда же ровно в девять господин Лоскуткинг отпер амбар, чтобы подать Мурлыку завтрак, его глазам открылась такая картина: весь пол был усеян хлебными крошками, кусочками сала, пестрыми лоскутками и липкими наперстками. А кота и след простыл. Возле одного из мешков со старым тряпьем мирно похрапывали две мыши. Заслышав шаги, они спросонок протерли глаза, а когда узнали хозяина, их как ветром сдуло. Старьевщик качал головой, в растерянности оглядывал амбар и не знал, что и думать. Наконец он с ворчанием взял в руки веник, замел разбросанный по полу хлам в совок и бросил в печку.

Так закончился Десятый Пискунбергский Мышиный Карнавал, память о котором будет жива в веках и тысячелетиях. Мышь Тереза снискала среди грызунов громкую славу, а кот Мурлык с досады ушел из города навсегда и коротает свой век отшельником где-то в горах Кавказа.

Когда мышь Филина рассказала на маяке тетушке Юлии эту историю, тетушка долго восхищалась умом и смекалкой отчаянной героини.

— Тереза честно заслужила свою славу! — сказала она. — Но, фройляйн Филина, скажите мне только одно. Неужели это правда?

— Правда — не правда, — ответила мышь, — это дело десятое. Главное, чтоб было складно и хорошо. Впрочем, могу вас заверить, что все это — сущая правда. Как-никак, Мышь Тереза приходится мне родной бабушкой. Кому и знать, как не мне!

— Верно, — обрадовалась тетушка Юлия. — Стало быть, ваша история складная и хорошая, а вдобавок еще и сущая правда. Чего еще желать!

— Теперь ваша очередь рассказывать, — сказала Филина.

— Я знаю одну историю в стихах, — сказала тетушка Юлия. — Про умную мышку. Но за правдивость не могу поручиться.

— Главное, чтоб в рифму и складно! — напомнила Филина.

Тетушка Юлия пообещала, что все так и есть. И прочитала стихотворение…

Стихотворение про мышь Циллу

В Свистун-норе, на Хвост-горе

Жила мышиха Цилла.

У милой вдовушки была

Весьма большая вилла.

Мех чуть серей,

Взор чуть синей,

А лапки как чернила.

И вот однажды в феврале

Шлет Цилла приглашенья:

«Жду на воскресный карнавал.

Придете без сомненья?

Орехи есть, Конфет не счесть,

Пирожных и варенья».

И ровно в семь полным-полна

Была гостями вилла.

Тянула лапку господам

Для поцелуя Цилла.

Вдова была

Милым-мила

И в платье как чернила.

Ликер вишневый и густой

Предложен был вначале.

Болтали. А потом гостям

Копчености подали.

А час настал,

Спустились в зал

И там потанцевали.

Но вдруг мяуканье, увы,

Все слышат за дверями.

Насторожились господа,

И страшно каждой даме.

Нагрянет кот

Сюда вот-вот

С преострыми зубами!

Конечно, дамы сразу в крик,

Мужчины повскакали

И двери все, и окна все

Закрыли в чудном зале.

Бьет Карла дрожь

И Ингу тож,

Всех, как бы их ни звали.

Но Цилла, умная вдова,

Не оказалась хлипкой.

И семенит она к столу

За питиём и рыбкой.

И лишь потом

Перед котом

Она встает с улыбкой.

И яства нежно подает

На блюдечках старинных,

И замяукал нежно кот

От ароматов винных.

Бокал схватил

И осушил

За здравье дам мышиных.

И девятнадцать рюмок кот

Испил, горланя в раже.

И растянулся на полу,

Отбросив когти даже.

И Карл засим

И Инга с ним

Кота связали пряжей.

Он до сих пор бы там лежал,

Но через три минуты

Явился мальчуган и снял

С кота тугие путы.

И сам не свой

Побрел домой

Кот мятый и надутый.

И смех мышиный огласил

Зал, синий, как чернила.

В Свистун-норе, на Хвост-горе

Всю ночь гуляла Цилла.

Ну а котам

Не по зубам

Поныне вдовья вилла.

Филина пришла от стихотворения в полный восторг. И с умилением пропищала:

— Кто бы ни написал это стихотворение, в мышах он разбирается, это как пить дать! А хотите, я спою вам песню про умную мышку? Вы случайно не знаете такой песни?

— Нет, — покачала головой тетушка. — Кажется, нет.

— Ну, так я вам спою!

И Филина уселась поудобней на задние лапки и запела песню…

Песенка про умную мышку

Да, я девица Ильза,

Я ме, я му, я мышь.

И знай: меня едва ли

Ты пере-гово-ришь.

Раз в погребе искала

Я шпике, шпаке, шпик,

И вдруг нашла в тарелке

Румяный медовик.

Ах, как его я грызла,

И хуп, и хып, и хап,

Не оторвать от яства

Зубов, ноздрей и лап.

Но посреди обеда,

Ах би, ах бу, ах бам,

Нечаянно разбилась

Тарелка пополам.

И вот пришла хозяйка,

Сюду, сюде, сюда,

И я чуть не сгорела

От страха и стыда.

Хозяйке я сказала,

В отва, в отву, в ответ,

Что это злая кошка

Ей причинила вред.

И что же стало с кошкой?

Пову, пова, поверь:

В Америке бедняга

Сидит в тюрьме теперь.

Не попаду в кошачий

Кипка, капку, капкан,

Ведь между мной и кошкой

Простерся океан.

Да, я девица Ильза,

Я ме, я му, я мышь.

И знай: меня едва ли

Ты переговоришь.

Тетушка Юлия нашла песенку очаровательной, о чем тотчас и сообщила.

— И все же, — прибавила она, — очаровательной мне кажется только песенка. А вот манеры этой девицы Ильзы мне куда менее симпатичны. Надеюсь, милая фройляйн Филина, и вы того же мнения!

Мышь кивнула головой, а в следующую секунду рассеянно поглядела в окно, всплеснула лапками и закричала:

— Смотрите!

Тетушка Юлия глянула в окно и с удивлением обнаружила, что гроза кончилась — так же внезапно, как и началась. За историей и стихами обе не заметили, что погода переменилась, и оттого еще больше обрадовались. Тут же в окно постучали, и когда тетушка Юлия откинула крюк, в комнату вошли друзья — старик Иоганн и Ганс-в-узелке. А следом впорхнули четыре чайки. После пережитых волнений все растроганно обнялись и расцеловались, а потом стали рассказывать, кто как спасался во время грозы. Когда тетушка рассказала о мышке Филине, та сделала грациозный книксен и представилась. При виде чаек мышка поначалу испугалась. Чайки иной раз не прочь полакомиться мышами! Но эта четверка держала себя в гостях крайне благовоспитанно.

Ближе к вечеру волны улеглись. Когда солнце закатилось за горизонт, море так тихо и мирно покачивалось под звездами, будто никакого шторма и не было. Александра с тремя подругами полетела к себе на отмель, сказав, что на днях они заглянут.

Целых два дня тетушка Юлия приходила в себя после трудного путешествия. Отсыпалась и ела, ела, ела… Иоганн готовил и каждое утро подавал ей завтрак в постель. А пустогрох Ганс-в-узелке наслаждался жизнью на маяке. Раз двадцать в день бегал он по лестнице вверх и вниз, заглядывал то в одну, то в другую комнатку, дразнил с прибрежных камней рыб в воде, дико махал руками навстречу кораблям, ловил во время прилива омаров, помогал Иоганну на кухне, а между делом развлекал тетушку рассказами о Южных морях.

На третий день тетушка Юлия заметно оправилась и поправилась. Спину уже не ломило, на руках окончательно зажили мозоли от весел — короче говоря, тетушка посвежела и отдохнула. Ближе к вечеру на маяк заглянули четыре чайки. Смотритель Иоганн очень обрадовался. Он сварил пунш и собрал всех гостей на втором этаже. Не забыли пригласить и мышь Филину.

Пока друзья сидели, попивая пунш, издалека донеслось три пароходных гудка.

— Что бы это значило? — забеспокоилась тетушка Юлия.

— Не волнуйся! — отозвался Иоганн. — Это гудит пароход «Цикада». Капитан корабля — мой друг. Когда он плывет мимо, то каждый раз дает три гудка. Это он так здоровается.

— И куда же плывет пароход? — спросил Ганс-в-узелке.

— В Лиссабон, а оттуда — в Далмацию. Капитан Дадо родом из тех краев. Он родился на острове Корчула.

Там же, где появился на свет знаменитый путешественник Марко Поло.

— Но как же он плывет по морю один, без охраны? — спросила тетушка Юлия. — Сейчас ведь война. Кораблям нельзя без охраны.

— Капитан Дадо ходит под португальским флагом, — пояснил Иоганн. — Португалия в войне не участвует. И пароход может следовать куда хочет. И вообще, капитан Дадо — величайший счастливчик за всю историю мореплавания. Из каких только переделок не выходил он целым и невредимым!

Вдруг тетушка замолчала и задумалась.

— Ты почему вдруг стала такая серьезная? — спросил Иоганн.

— Я насчет парохода думаю, — ответила тетушка. — Не попроситься ли мне к ним на борт? В Далмации, на острове Хвар, живет моя золовка. Я могла бы у нее пожить.

— Я спрошу, может ли капитан Дадо тебя взять, — сказал Иоганн и распахнул окно. Стало слышно, как вдалеке ровно пыхтит судовой двигатель. Смотритель достал из комода большой рупор, приставил его к губам и закричал: — Э-ге-гей! Капитан Дадо!

Друзья подошли к окну и вслушались в тишину звездной ночи. Через минуту-другую с корабля глухо донеслось:

— Э-ге-гей, Иоганн! Как ты там?

— У меня тут беглянка с Гельголанда! Она осталась без крова, — отвечал Иоганн, — и хочет плыть с вами в Далмацию!

— Ол-райт! — ответили с корабля. — Спускаем шлюпку!

Гости на маяке услышали, как шум двигателя утих и загрохотала якорная цепь. Вскоре ночную тишь нарушил мерный плеск весел, и мало-помалу в темноте показалась подплывающая шлюпка.

Иоганну стало грустно. Тетушка Юлия опять его покидает! Но ясно, что одинокая жизнь среди моря на маяке совсем не то, что нужно пожилой даме. И смотритель примирился с неизбежной разлукой.

Когда они прощались на молу, у подножия маяка, никто не мог сдержать слез. Даже у пустогроха, когда он сказал «Прощайте!», скатилась слезинка по зеленой щеке. Он решил остаться на маяке — помогать старику рыбачить и ловить омаров. Грохотать ему после острова Гельголанда все равно уже никогда не придется.

— Прощайте, друзья мои! — растроганно сказала тетушка и села в шлюпку.

Шлюпка уже собиралась отчаливать, когда из окошка башни раздалось:

— Постойте!

Подняв глаза, все разглядели в неверном свете звезд мышку Филину. Она заламывала лапки и умоляла, чтоб ее взяли с собой. Матросы недовольно поморщились.

Но тетушка пообещала, что будет держать мышь в своей каюте и сама ее кормить. И рулевой пробурчал:

— Ну ладно, берите!..

Александра взлетела к окну, схватила Филину клювом за шкирку и спустила на шлюпку. Тетушка оттопырила карман, куда мышка и юркнула. Шлюпка отчалила.

А те, кто остался на маяке, махали вслед руками, пока шлюпка не скрылась из виду. Потом они вернулись в комнатку, где на столе остывал недопитый пунш. Минут через десять вдалеке снова загремела цепь и запыхтел двигатель. Иоганн подошел к окну и прокричал в свой рупор:

— Э-ге-гей! Счастливого плаванья, тетушка Юлия!

Вся компания навострила уши, и вот уже издалека разнесся над морем знакомый голос тетушки Юлии:

— Э-ге-гей, Иоганн! Будьте здоровы!

Смотритель и его гости еще долго сидели у открытого окна, вслушиваясь в шум удаляющейся «Цикады». Двигатель пыхтел все тише и тише и наконец затих где-то вдали. Глухо шумело море. Иоганн и пустогрох пошли спать. Четверка чаек полетела к себе на отмель. Плавно взмахнув крыльями, поднялись они над Маяком на Омаровых рифах, вздымавшимся светлой колонной из вод. И вскоре чайки уже видели только небо над головой да море внизу, все в искрах от света далеких звезд.

А неделю спустя вдоль берега Франции плыл на юг белый корабль. Это был пароход «Цикада». Тетушка Юлия с мышью Филиной обосновались в уютной каюте. Стоял ослепительный день. Тетушка Юлия лежала в шезлонге на палубе и грелась на солнышке. В ногах у нее Филина играла в горошины. Старалась закатить лапкой как можно больше горошин меж досками палубы. (Мыши так же любят играть в горошины, как дети — в камушки.)

В соседнем шезлонге лежала англичанка. Ее звали Глория Браун. Английская леди, по счастью, знала немецкий язык, и соседки могли поболтать. И зашел у них разговор о добрых и злых людях.

— Знаете, — сказала леди Браун, — как подумаю о добрых, мне сразу приходит на ум история про негра Мартина.

— А что за история? — спросила тетушка Юлия. — Я такой не слыхала.

— Сейчас расскажу, — ответила Глория Браун. — История не такая уж длинная.

— Я тоже хочу послушать! — пропищала Филина, проворно вскарабкалась по шезлонгу и уселась к тетушке на колени.

— Ну-с, — скомандовала она. — Начинайте, леди Браун!

Англичанка засмеялась и повела рассказ…

История про негра Мартина

Давным-давно, когда Земля была совсем-совсем молодая и Господь только-только ее сотворил, все было не так, как нынче. Цветы и люди, деревья и звери, даже реки, ветры и тучи — все друг о дружке заботились. Тучи, перед тем как начаться дождю, кричали: «Раскройте зонтики!» Яблони и груши, когда поспевали плоды, принимались громко петь. Луна спускалась пониже к земле — проверить, не сбился ли путник с дороги. А ветры разносили людям по домам всякую всячину, потому что ни поездов, ни машин тогда еще не было.

В те далекие времена в Африке жил негр по имени Мартин, который пек вкусные-превкусные пироги. По субботам он пек пироги для всех людей на планете. Сперва к нему прилетал Северный ветер и приносил много-много мешков муки. Потом появлялся Южный ветер и приносил сахар. Потом Восточный — с маслом и молоком. Последним прилетал Западный — со сладким изюмом. И Мартин пек пироги, пирожки, пирожные и печенье. А в воскресенье четыре ветра разносили горячую сдобу по всей планете, и люди ели и радовались. Какая вкуснятина!

Как-то раз Мартин стоял у печи и пек свои чудесные-расчудесные пироги. И вдруг в пекарню через распахнутое окно влетела крохотная пичуга. Села на комок сдобного теста, разинула клюв да как закричит:

— Так нечестно!

Мартин, не сразу заметивший гостью, удивленно поднял глаза:

— Что ты сказала?

— Так нечестно! — повторила пичуга. — Очень и очень нечестно!

— Ты о чем? — спросил Мартин.

— Ты печешь пироги только людям! — сказала пичуга. — А нам-то, пернатым, каково без воскресного пирога?

— Ах, вот оно что! — сказал Мартин. — Про вас я как-то не подумал.

— Ну так подумай! — заявила пичуга. Она была из породы колибри, величиной с ноготок.

— Непременно подумаю! — сказал Мартин. — Я теперь и птицам напеку пирогов!

— Благодарствую! Честь имею! — чирикнула колибри и поскакала к окошку. На подоконнике она обернулась и крикнула: — Прошу тебя, разрезай изюмины на четвертинки! А то мне не проглотить!

— Будет сделано! — улыбнулся Мартин. Человек он был старый и добрый.

В следующую субботу Мартин напек всякой сдобы не только людям, но и птицам. Колибри, малиновкам и овсянкам — крохотных кексов с изюмом; попугаям, дроздам и скворцам — хрустящих вафель; орлам, бакланам и пеликанам — увесистых кулебяк. Разложил угощение по корзинам и сказал четырем ветрам:

— Разнесите, пожалуйста, да аккуратно, чтоб птицы нашли!

Четыре ветра прошелестели: «Будет сделано!», подхватили корзины, задули в разные стороны и все красиво и аккуратно разнесли по всей земле. Ломтики красного клубничного торта они положили на белые облака. Сахарные крендельки развесили на деревьях. Ватрушки пришпилили к кончикам звезд, а шоколадные бублики нанизали на шеи золотых петухов, что стояли на шпилях церквей. Птицы как увидали все это, чуть с ума не сошли от радости. Они то взмывали вверх, то камнем бросались вниз, и чирикали, и щебетали, и пели от радости.

Старый Мартин тоже был несказанно рад, глядя на счастливых птиц. Теперь он по субботам и о птицах помнил.

Но когда однажды снова пришел в пекарню, домик вдруг весь закачался. Изумленный, он шагнул к окошку посмотреть, что случилось. И видит: из дремучего леса вышло и остановилось у стен пекарни целое полчище зверей. Впереди шагал слон, за слоном — верблюд, за верблюдом — жираф, а за ними — львы, леопарды, зебры и крокодилы. Они разом разинули пасти да как зарычат:

— Так нечестно!

Мартин не понял звериного рыка и спрашивает:

— Что вы сказали?

И слон во второй раз пробасил:

— Так нечестно! Очень и очень нечестно!

— Вы о чем? — спросил Мартин.

— Ты печешь для людей и птиц! — сказал ему слон. — А нам-то, зверям, каково без воскресного пирога?

— Ах, вот оно что! — сказал Мартин. — Про вас я как-то не подумал.

— Ну так подумай! — сказал слон.

— Непременно подумаю! — сказал Мартин. — Я теперь и зверям напеку пирогов!

— Благодарствуем! До свидания! — разом рявкнули звери и кто рысцой, кто вприпрыжку, кто ползком удалились в дремучий лес. А Мартин пошуровал кочергой в печи и напек пирогов в десять раз больше прежнего. Львам, зебрам и леопардам — шоколадных тортов, жирафам — коржиков, аллигаторам и крокодилам — пряничков, а слонам — миндальных пирожных с поджаристой корочкой.

И когда в воскресенье четыре ветра влетели в пекарню за пирогами, весь домик Мартина и весь сад были битком набиты коробами, корзинами, коробками и кульками. И все полным-полнехоньки свежей сдобой.

— О, боже! — вскричали четыре ветра. — Это еще что такое? Ты кому это все напек?

— Это жирафам, — пояснил Мартин, — а то — слонам. Здесь — львам, леопардам и зебрам, тут — крокодилам, а там — обезьянам. Пожалуйста, будьте добры, разнесите зверям пироги!

Но четыре ветра заупрямились.

— Мне столько не унести! — завыл Северный.

— Не справлюсь! — присвистнул Южный.

А Восточный и Западный загудели-заохали:

— Не оси-и-и-илим!

— Прошу вас! Будьте добры! — взмолился старый Мартин. — Для хорошего ветра это ведь сущий пустяк!

Но ветры и разговаривать с ним не стали. Развернулись и усвистали на все четыре стороны света.

— Эй, вернитесь! Вернитесь! — кричал Мартин вдогонку.

Но как бы не так. Ветры улетели и больше никогда к Мартину не возвращались.

Все воскресенье с утра до вечера Мартин сидел на своих коробках и коробах с пирогами, печеньями и тортами и не знал, что делать. А к ночи домик снова зашатало. И снова вышли из дремучего леса звери: слоны и жирафы, крокодилы и леопарды, зебры и львы. А следом за ними летели птицы. Когда Мартин выглянул из окошка, все зарычали и запищали, залаяли и заквакали, завыли и зашипели:

— Где наши пироги? Где наши пироги?

— Да вот же! — закричал Мартин. — Прошу! Угощайтесь!

Вынес он на крыльцо короба и кульки, корзиночки и коробки, и звери накинулись на угощенье и слопали все до последней крошки. А после спросили у Мартина, почему же сдобу не разнесли. И старый Мартин поведал зверям печальную повесть. Надоело ветрам таскаться по свету с мешками да коробами, улетели они и больше никогда не вернутся — не принесут ни муки, ни яиц, ни масла, ни молока, ни изюма…

Опечалились звери. Лев зарычал от горя, у крокодила потекли по щекам крокодиловы слезы, на попугая от тоски напала икота. В общем, вся звериная братия, стеная и плача, поплелась назад в свой дремучий лес.

Наутро, в понедельник, когда старый Мартин печально и одиноко сидел у себя в пекарне, в окно вдруг снова впорхнула колибри. Она села подоконник, разинула клюв да как закричит:

— Так нечестно!

— Ты о чем? — озадаченно спросил Мартин.

— Я сказала: нечестно! — повторила колибри. — Нечестно, что ветры не хотят разносить угощенье.

— Ах, вот оно что, — сказал Мартин. — Если ты об этом, то я точно такого же мнения.

— Ты хоть знаешь, что творится в лесу? — защебетала колибри. — Крокодил Абдула, ужасный злодей, за целые сутки не съел ни одной рыбешки! А все потому, что до сих пор сыт от твоих пирогов. А еще знаешь, что? Леопард Юсуф мирно беседует с обезьянкой Фритци! А все потому, что брюхо у него набито твоей сдобой и нет аппетита на обезьян. А еще знаешь, что? Носорог Балдуин до того подобрел от мучного, что предложил льву Конраду подружиться. Видишь, что делается на свете от твоих пирогов! Несправедливо, что четыре ветра больше не хотят их разносить!

— Увы, увы, — вздохнул старый Мартин. — От доброго пирога, испеченного добрым пекарем, мир очень и очень добреет. Но какой толк от добрых пирогов, если их некому разносить? А с разноской, увы, покончено.

Уронил Мартин голову на грудь, подпер ладонями щеки и весь поник от печали, как сдутый воздушный шарик. А колибри полетела обратно в лес и наплакала в розовый кактус целую лужицу слез, что для такой пичуги, согласитесь, немало.

Мартин с тех пор много раз призывал ветры вернуться. Но они не вернулись. И людям приходится печь пироги самим, а птицы и звери в дремучем лесу остались и вовсе без пирогов. И крокодил Абдула вновь пожирает по дюжине рыбешек в день, а Леопард со Львом полюбили мясо и жрут своих лесных соседей за милую душу.

Мартин сегодня — седой-преседой старик. И мир наш тоже состарился. Но и сегодня еще встречаются добрые пекари, и они умеют печь добрые пироги.

Будем же надеяться, что от их пирогов мир со временем подобреет, как когда-то подобрел от пирогов негра Мартина.

Когда леди Браун рассказала на палубе парохода «Цикада» историю про негра Мартина, тетушка Юлия сказала:

— Первый раз в жизни мне решительно все равно, правда это или нет, — так все верно, складно и хорошо.

А пароход «Цикада» плыл все дальше на юг, к берегам Испании. Справа и слева от бортов щелкали острыми зубами акулы, хватая объедки, которые судовой повар выбрасывал в воду. Дамы в шезлонгах завели разговор о погоде.

— Как вы пережили на пароходе бурю? — спросила тетушка Юлия английскую леди.

— Какую еще бурю? — удивилась Глория Браун. — Мы никакой бури не видели. Погода стояла прекрасная. И подводные лодки со своими ужасными торпедами нам тоже, кстати, не докучали.

— Странно! — сказала тетушка Юлия. — 20 апреля на маяке разыгралась страшная буря. Поразительно, что вы ничего не видели.

В эту минуту над их головами раздался пронзительный крик. Плюх! — на поручни опустились четыре большие чайки.

— What's that? — испуганно вскрикнула леди Браун.

— Что-что? — спросила тетушка Юлия.

— Кто это такие? — перевела свой вопрос с английского на понятный язык леди Браун.

— Это наши друзья! — пропищала Филина. Она мигом узнала и чайку Александру, и трех ее подруг.

Чайки вежливо кивнули и сказали:

— Здравствуйте, милые дамы!

— Здравствуйте! — ответили дамы, и тетушка Юлия тут же спросила:

— Вы откуда летите?

— Мы летели за вами, — ответила Александра. — Очень уж захотелось нам в теплые страны. К тому же Иоганн и Ганс-в-узелке просили передать вам привет.

— От Морешлёпа вам тоже привет! — добавила Эмма Орлиный Глаз.

— А с ним-то вы где встретились? — пропищала Филина.

— На маяке, — сказала Эмма Песчаная Отмель. — Мы все вместе уплетали омаров. И простили ему, что он устроил бурю.

— Так все-таки он виноват? — спросила тетушка Юлия.

— Этот мошенник подговорил маэстро Погодника! И тот специально по его просьбе накликал две бури сразу: одну на маяк, а другую — летучую — прямо на нас, четырех бедных чаек.

— Накликал, накликал! — запричитала Эмма Орлиный Глаз.

— Это как же? — спросила Филина. — Что такое летучая буря?

— Накликал бурю и навязал нам ее на хвост! — возмущенно сказала Эмма Резиновый Клюв. — На нашем пути гремел гром, сверкали молнии и хлестал дождь, а вокруг стояла прекраснейшая погода. А как только долетели до маяка, мы сразу попали во вторую бурю. За эту услугу Морешлёп подарил маэстро Погоднику двух дельфинчиков для аквариума.

— О чем сам же и разболтал! — негодующе крикнула Эмма Орлиный Глаз.

— У нас в Англии водяные воспитаны куда как лучше, — заметила леди Браун.

На минуту все замолчали. Пароход проплывал Бискайский залив. Наконец мышь Филина сказала:

— Вообще Иоганн должен бы как следует наказать водяного!

— А он еще как наказал! — воскликнула Александра. — Водяному пришлось пять часов подряд рассказывать нам всякие истории. У него аж язык распух. Но было страшно интересно!

— Он рассказал много историй про маленьких девочек, — вставила Эмма Резиновый Клюв.

— Морешлёп дружит с маленькими, — добавила Эмма Песчаная Отмель.

— А вы не могли бы нам рассказать одну из этих историй? — спросила леди Браун. — Так уютно сидеть на палубе корабля и слушать истории.

— Отчего же не рассказать! — ответила Александра. — Хотите про замарашку? Или про девочку, которая ела одни медовые пряники?

— Давайте про замарашку, — раздалось из обоих шезлонгов.

И Александра повела рассказ…

История про Карлину и марципановых мальчиков

Карлина — прелестная маленькая девочка, но у нее один недостаток. Таких грязнуль просто свет не видывал! То коленки запачкает, то все щеки у нее в шоколаде, то грязь под ногтями… А обычно и то, и другое, и третье.

Вообще-то это нестрашно, ведь маленьких девочек можно отмыть. Но в том-то и дело: Карлина ненавидела мыться. Прибежит с прогулки домой — и прямо с порога:

— Не буду мыться! Не буду!

Мама Карлины намучилась с дочкой. Каждый вечер она говорила:

— Карлина, марш в ванную! А то ты как поросенок.

Но Карлина вопила:

— Не пойду в ванную! Хочу быть как поросенок!

Но кричи не кричи, а все без толку. Каждый вечер Карлину терли мочалкой с мылом. Только она так брыкалась и верещала, что мама вечно что-нибудь да забудет. То по коленке забудет мочалкой пройтись, то уши дочке прочистить, то ногти подстричь.

И чистенькой-чистенькой Карлину в кроватку так ни разу и не уложили.

И вот однажды ночью Карлине приснилось, будто она из белого-белого марципана. Сидит на зеленой коробочке, свесив босые ножки, в витрине кондитерской пекаря Бублинга. И нарядное белое платьице ей очень и очень к лицу. С любопытством, как и положено маленькой девочке, смотрит на улицу. Но прохожих не видно, час поздний. Только старый фонарь стоит и светит блестящим шаром в витрину.

И вдруг, чуть только на городской колокольне пробило двенадцать ночи, в витрине послышался шорох. Карлина с любопытством поглядела направо, поглядела налево — и замерла от удивления. У двух больших красных коробок откинулись крышки, и из каждой коробки неторопливо вышли по пять марципановых мальчиков.

— Добрый вечер, судари! — обрадовалась Карлина. — Вы что тут делаете?

Мальчики ничего не ответили, только переглянулись и прыснули со смеху.

— Что с вами? — удивилась Карлина.

— С нами-то ничего. А у тебя коленка запачкалась! — сказал один мальчик.

— И ногти ты, видно, давно не стригла! — сказал второй.

— И ухо правое ты, кажется, не вымыла! — добавил третий.

Белые-белые мальчики захихикали, а пристыженная Карлина вгляделась в свое отражение в стекле витрины.

— Я сейчас же пойду умоюсь, — сказала она.

— Вот дурочка! — вскричал марципановый хор. — Даже не знает, что нам, марципановым, нельзя мыться!

— А почему нельзя-то? — вытаращила глаза Карлина.

— Размякнешь, как сливовое повидло! — рассмеялся один из мальчиков.

И белые-белые мальчики, фыркая и хихикая, пустились бежать.

— Постойте! — закричала Карлина. — Возьмите меня с собой! Возьмите!

А мальчики в ответ:

— Тебе нельзя! Мы бежим в Марципанию. Король Марципан дает званый бал. Но туда можно только таким, как мы, — марципановым и беленьким-беленьким!

Фьють — и нет никого. Девочка горько заплакала. Слезы ручьями текли у нее из глаз.

— У-у-у! — всхлипывала она. — Я тоже хочу в Марципанию! У-у-у-у-у-у!

Но чем дольше плакала Карлина, тем некрасивее становилась. От слез марципановое личико сморщилось, как у старушки. К тому же она вдруг накренилась и с зеленой коробочки прямо на подоконник — плюх! И тут проснулась. От выплаканных во сне слез подушка была вся мокрая. Девочка вздохнула и потихонечку слезла с кровати.

Весь день Карлина вспоминала свой сон и мечтала о Марципании, о дворе короля Марципана. А вечером, когда шла со двора домой, подумала: «Вдруг я сегодня ночью снова превращусь в марципановую девочку? Тогда надо хорошенько умыться, чтоб меня уж точно взяли на бал!»

Она молча протопала вверх по гулким ступенькам лестницы, а дома сама пошла в ванную. Да-да, вы не ослышались: в ванную. А когда ее хорошенько намылили, спросила у мамы, нельзя ли подстричь ей ногти? Такого мама ну никак не ожидала.

— Тебя, моя девочка, как подменили — что это вдруг с тобой? — спросила мама.

— Я тебе, мамочка, потом расскажу, — отвечала Карлина. — Просто сегодня мне хочется быть беленькой марципановой девочкой.

Лежа в постели, она еще долго ворочалась и никак не могла заснуть. Но наконец заснула. И надо же: во сне она снова была марципановой девочкой в беленьком платьице. На этот раз марципановые мальчики подивились ее белому личику и охотно взяли с собой на бал к Марципану, королю Марципании.

О том, что ей там довелось увидеть, знает только она сама. Но, кажется, все получилось просто чудесно. Поздно ночью, когда мама зашла в комнату, чтобы укрыть ее одеялом, Карлина вся сияла во сне и даже пробормотала:

— Простите, сударь, но этот танец я уже обещала Его Величеству Марципану!

Должно быть, Карлине и сегодня ночью приснится страна Марципания, поэтому она перед сном отправилась в ванную и безропотно дала подстричь себе ногти.

Когда Александра рассказала на борту парохода «Цикада» эту историю, мышь Филина заметила:

— Вот на сей раз уже мне интересно, правда это или нет. Есть у меня одна знакомая мышь. Она тоже ненавидит умываться.

— Мыши тут ни при чем, — сказала тетушка Юлия. — Мыши это не люди. Если мышь начнет умываться, она может разболеться. Мышь есть мышь, а человек — человек.

— Это как если бы майский жук не пожелал быть майским жуком, — добавила леди Браун. — Знаете песнь о том, как бунтовали майские жуки?

Песни никто не знал. Тогда леди Браун встала с шезлонга, облокотилась на поручни корабля и с выражением продекламировала…

Песнь о том, как бунтовали майские жуки

Вождь майских жуков всех сзывает на бой —

Восстанем, весь мир потрясая!

Не хотим нарождаться лишь майской порой

И летать и жужжать день-деньской

Лишь для краткого месяца мая!

Почему до сих пор от начала веков

На земле никогда не бывает

Ни февральских, ни даже июльских жуков?

Поднимемся все, как один, на врагов,

Кто майских жуков притесняет!

Воссияет теперь справедливость сама!

Вперед, календарь отвергая!

Для майских жуков подходит весьма

И поздняя осень, и даже зима,

И любая погода земная!

Итак, на места разослали приказ,

Где подробно всё расписали:

Кто будет в апреле жужжать каждый раз,

Кто в июне, кто в августе, кто хоть сейчас

И все про себя хохотали.

Но вот и повеял май теплотой,

Светлый день, небосвод голубой,

Мир живет и дышит весной,

И жуки и жучихи вдруг сами собой

Закружились над майской землей!

Что толку приказывать и призывать?

Как же майским жукам без мая!

Должны они в мае летать и жужжать.

Должны! И не надо жукам бунтовать,

Этот мир как попало ломая!

На трех Эмм стихи произвели большое впечатление.

— Будь тем, кто ты есть! — воскликнула Эмма Резиновый Клюв.

— Счастлив тот, кто доволен собой! — вставила Эмма Песчаная Отмель.

А Эмма Орлиный Глаз заметила:

— Вожди не изменят мир. Тем более если вождь — майский жук.

Тут ударили в гонг и всех пригласили на обед. Дамы пошли в столовую, а мышь Филина и чайки остались на палубе и все время, пока пароход плыл по Бискайскому заливу, развлекали друг друга историями. Самую занимательную рассказала Эмма Резиновый Клюв.

— Знаете историю про карусель и араба Али Омара ибн Мохаммеда? — спросила она.

Мышь и три чайки покачали головами: «Не знаем». Тогда Эмма Резиновый Клюв встала поудобней на одну ногу, поджала другую под брюшко и рассказала четырем подругам историю…

История про День рождения Карусели

Если ты прожил на свете сто лет, то можно хотеть ко дню рождения что угодно, и любое желание сбудется. Рос в африканских джунглях один баобаб, так вот он, когда ему стукнуло сто лет, захотел стать слоном. И хотите верьте, хотите нет: баобаб превратился в слона и оставался слоном до конца дня рождения. Но история про баобаб — особенная. Сегодня я расскажу вам про маленькую разноцветную Карусель, которую выбросили на свалку в одном небольшом городке, где ей и пришлось встречать день своего столетия.

Сто лет назад появилась она на свет, новенькая, с иголочки, в мастерской «Балаганус и сыновья». И купил ее старый араб по имени Али Омар ибн Мохаммед. С маленькой Каруселью колесил он по белу свету. И всюду радовались детишки звукам веселой шарманки и бегущим по кругу зеленым и красным, синим и желтым зверям. В Гренладии на зверушек садились верхом экимосы, в Америке — индейцы, в Африке — негритята, в Европе — маленькие французы и немцы, итальянцы и англичане, венгры, испанцы и русские. В городе Сиднее на них с удовольствием покатались даже дети австралийских аборигенов.

И вот однажды, когда Карусель очутилась в Германии, Али Омар ибн Мохаммед умер от старости. Произошло это в городишке под названием Веснебург, где не нашлось никого, кто бы умел заводить карусели. Вот и стояла она, одинокая и забытая, на поляне у въезда в город, и никто не знал, что с ней делать. К счастью, как раз в эти дни в городок забрел цыганский табор. Увидали цыгане заброшенную Карусель, обрадовались и взяли с собой в свои странствия. И вот снова заиграла шарманка, и снова побежали по кругу звери, и детишки садились на них верхом, катались и весело хохотали.

Двадцать лет странствовал цыганский табор с Каруселью по всей Европе. Но мало-помалу она обветшала. Шарманка кашляла и хрипела, шестеренка, на которой вертелся круг, жалобно скрипела. Как-то раз Карусель вдруг встала и не захотела крутиться. Цыгане смазали шестеренку и даже позвали механика. Но все напрасно. Не крутится Карусель, да и все тут!

А случилась эта беда как раз таки в Веснебурге, куда цыгане приезжали каждый год — очень уж полюбили они городок. Тут и пришлось им с Каруселью расстаться. И снова стояла она на поляне, сиротливая и одинокая, и никто не знал, что с ней делать. Лили дожди, дул ветер и падал снег; карусель покрывалась ржавчиной.

Только детишки прибегали сюда из города посидеть на зверях, которые все так же сияли красной, желтой, зеленой и синей краской, потому что в мастерской «Балаганус и сыновья» их покрыли особенным лаком. В конце концов бургомистр велел выбросить Карусель на свалку, где она и грустила одна-одинешенька до тех пор, пока ей не стукнуло сто лет.

Но в день, когда Карусели исполнилось сто лет, замершие колесики, винтики и фигурки зверей вдруг ожили. Говорю же я вам: если ты прожил на свете сто лет, то все, что захочешь ко дню рождения, сбудется. А первое, что Карусель захотела, это стать такой же, какой она была раньше, — опрятной и чистенькой. Еще она захотела, чтоб ее опять поставили на поляне у въезда в город. И не успела оглянуться, как и впрямь очутилась на той поляне. Тогда она захотела, чтобы зверушки, как и раньше, вертелись под музыку. И пошла веселая круговерть!

Дело было ранним воскресным вечером. Мамы и папы, гулявшие по поляне с детьми, остолбенели от удивления, когда перед ними вдруг выросла и сама собой завертелась разноцветная Карусель. Но вскоре им пришлось удивиться еще больше. Потому что карусель захотела, чтобы старик Али Омар ибн Мохаммед ожил и снова встал у круга. И тут же Али Омар ибн Мохаммед возник на поляне в своих длинных белых одеждах и закричал по-арабски: пусть сегодня катаются все кто хочет — бесплатно!

Дети и их родители, конечно, арабских слов не поняли. Но несколько мальчиков все равно подбежали к старому арабу, оседлали с его помощью зверей и стали кататься. Сперва родителям было не по себе. Они никак не могли взять в толк: откуда вдруг взялся старый араб? Но когда фигурки побежали по кругу, а Али Омар ибн Мохаммед заулыбался юным наездникам белозубой улыбкой, папы и мамы решили не вмешиваться. Даже стали подсаживать своих карапузов на разноцветных зверей — лошадок, тигров, зебр и слонов.

Но вскоре снова случилось нечто неожиданное. Карусель захотела, чтоб на поляну сбежались дети со всех концов земли. И вот уже дети всех цветов кожи, в разных одеждах, запрыгали по траве. Негритята в красных купальных трусах карабкались по березкам на краю поляны; на жарком солнце эскимосы выпрыгивали из теплых оленьих шкур, китайчата в желтых шелковых шароварах запускали в небо голубые шары, а итальянцы, французы, англичане, голландцы, датчане и шведы играли в мяч. И такой поднялся над поляной гомон и шум, что родителям стало не по себе.

Но Карусели и этого было мало. Она захотела, чтоб на поляну пришли цыгане, с которыми она двадцать лет подряд колесила по белому свету. И вот уже загромыхали по поляне повозки; стройные загорелые цыгане спрыгивали на траву и угощали ребятню шоколадом, конфетами, орешками и халвой. Такого пира городок Веснебург не знавал с тех пор, как стоит на земле. Родители были в ужасе. Дети испортят себе желудки! Кое-кто попытался схватить ребенка за руку и поскорей увести домой. Но куда там! Дети не знали удержу. Они играли с маленькими чужеземцами, уплетали халву, а чуть только освобождалось местечко, неслись сломя голову кататься на карусели.

К вечеру весь Веснебург был на ногах и глядел, пожимая плечами, на удивительную картину. Школьный учитель по имени Ложкине, всегда такой аккуратный, в спешке накинул галстук поверх плаща, а шарф подвязал вместо галстука. Когда пробило семь вечера, весь городской совет во главе с бургомистром явился на поляну, чтобы своими глазами убедиться в чрезвычайном событии.

— Эй, уважаемый! — закричал бургомистр старому арабу. — Что тут происходит?

Но Али Омар ибн Мохаммед не понял вопроса. Он только сверкнул белозубой улыбкой и махнул рукой советникам: мол, садись, прокачу! Но советники отказались. Если ты толстопузый советник, то кататься на карусели, ей-богу, не в удовольствие.

А ровно в девять вечера, когда родители все еще пытались увести сыновей и дочек домой, шарманка вдруг смолкла. День рождения кончился. Раз — и нет Карусели. Два — и нет Али Омара ибн Мохаммеда. Топ-топ-топ — и исчезли иноземные дети, тух-тух-тух — разлетелись повозки цыганского табора. Родители только разводили руками. Детишки ревели в голос. Бургомистр и советники покачивали умными головами. А школьный учитель Ложкине наконец спохватился, что у него вместо галстука повязан шарф, а поверх плаща надет галстук. Оглушенные и потрясенные, все разошлись по домам и ночь напролет размышляли, что же это такое было?

А когда утром любопытные жители пришли на свалку, то увидели, что карусель стоит как ни в чем не бывало среди лопухов и ржавых консервных банок. Стоит и не крутится. Только краски на солнце так и играют — словно радуга. Люди подумали, что вчера им все пригрезилось.

— Фата-моргана. Обман и мираж, — объявил бургомистр.

А назавтра «Веснебургский курьер» сообщил, что появление старика араба лучше всего подтверждает, что все случившееся вчера — фата-моргана, обман и мираж. В пустыне Сахаре, где живут арабы, такое часто бывает.

Но веснебургские дети страшно грустили, что на поляне больше нет Карусели. Изо дня в день повторяли они родителям, как хочется покататься, и так канючили, так просили, что взрослые не выдержали. Папы отправились в ратушу к бургомистру и спросили, нельзя ли починить ржавую Карусель. А то дети бунтуют и не дадут покою, пока на поляне не будет установлена Карусель. Ну, а что бургомистру делать, если весь город просит? Пришлось уступить.

И Карусель забрали со свалки. Заменили колесики и шарманку, смазали, отлакировали, покрасили, а самый старый пенсионер города, живший неподалеку, заменил араба Али Омара ибн Мохаммеда. С тех пор каждое воскресенье разноцветная Карусель снова крутится на поляне у въезда в город, а красные, желтые, синие и зеленые звери снова бегают по кругу, как бегали и сто лет назад.

Когда Эмма Резиновый Клюв рассказала на палубе парохода «Цикада» эту историю, Александра заметила:

— Из истории про Карусель можно сделать три вывода.

— И какие же? — спросила Филина.

— Карусель гораздо выносливей человека. Это раз, — сказала Эмма Орлиный Глаз.

— Арабы и цыгане — хорошие добрые люди. Это два, — сказала Эмма Песчаная Отмель.

— Дети быстрей понимают друг друга, чем взрослые сами себя. Это три, — сказала Эмма Резиновый Клюв.

— И еще одно, — добавила Александра. — Человек старается все объяснить. Даже необъяснимое.

И все с ней согласились.

Между тем пароход миновал Бискайский залив. Дней через пять он прошел Гибралтарский пролив, а еще через пять рассекал солнечные просторы Средиземного моря. Вот уже и Сиракузы видны, где пустогрох побывал однажды на странной кошачьей свадьбе. И здесь, на широте Сицилии, люди узнали по радио, что ужасная война наконец-то кончилась. Все радовались как дети. На корабле был праздник с огнями и фейерверком, и даже Филине и чайкам перепало из камбуза вкусных кусочков.

А ровно в двенадцать ночи — с 8 на 9 мая 1945 года — капитан Дадо произнес речь, смысл которой сводился к тому, что войны — страшная глупость. Но кое-кто из пассажиров оказался другого мнения. И тогда огромный негр-кочегар встал и сказал:

— Дамы и господа! Если не возражаете, я расскажу вам историю про остров Мангобананапапайя. Тогда вы все согласитесь, что войны — страшная глупость.

Все закричали:

— Не возражаем, не возражаем!

И огромный добряк негр рассказал забавную историю…

История про войну на острове Мангобананапапайя

В двух морских милях от восточного берега Африки лежит остров Мангобананапапайя. Вот уже много тысячелетий здесь живут папуасы из племени мангобананапапайя: мирные добрые люди, они охотятся на обезьян и львов, ныряют за жемчугом и выращивают кофейное дерево.

Сто лет назад так случилось, что к острову подплыли два боевых корабля из Европы. Первым кораблем владел король Громландии Марио Шестнадцатый, а вторым — король Блицландии Максимилиан Двадцать Четвертый. Громландский корабль причалил на севере острова, а блицландский — на юге. И друг о друге они не знали.

Мангобананапапайцы обрадовались кораблям. Они высыпали на берег с кокосами, с резными фигурками и с коврами из пестрых ниток и приглашали матросов в свои хижины из пальмовых листьев. Но два адмирала, южный и северный, запретили людям сходить на берег. Адмиралы позвали туземцев, дали им много ярких плакатов, свернутых в трубочку, и велели расклеить по деревням на всех баобабах.

А мангобананапапайцы — люди миролюбивые и доверчивые. Они были уверены, что в плакатах нет ничего плохого. И южане, и северяне охотно взяли плакаты и расклеили в каждой деревне на самом большом баобабе. И вскоре во всех деревнях на севере висел плакат:

«Этим островом владеет король Громландии Марио Шестнадцатый!»

А во всех деревнях на юге:

«Этим островом владеет король Блицландии Максимилиан Двадцать Четвертый!»

Мангобананапапайцы, не знавшие чужой азбуки, подивились ярким красивым буквам. А потом вернулись к своим привычным делам и о плакатах забыли.

А ровно посередине острова Мангобананапапайя лежит деревушка под названием Мангококособанана. Здесь-то оба расклейщика, южный и северный, и встретились. Столкнулись лоб в лоб у высокого баобаба и весьма удивились. Но как люди вежливые, они без труда поделили высокий баобаб. Один повесил плакат на западном, другой — на восточном боку баобаба. На прощание оба протянули друг другу руки и весело разошлись по своим деревням, один — на север, другой — на юг.

Вскоре к высокому баобабу сбежались любопытные жители деревушки Мангококособанана, и один школьный учитель, мудрая голова, прочел, что написано на плакатах.

На первом он прочел: «Этим островом владеет король Громландии Марио Шестнадцатый!»

А на втором: «Этим островом владеет король Блицландии Максимилиан Двадцать Четвертый!»

Мангобананопапайцы подивились такой несуразице, а один старик пожал плечами и сказал:

— Чудные они люди, иноземные короли. Один живет у себя в Громландии, другой у себя в Блицландии, а оба решили, будто владеют островом Мангобананапапайя. Но ведь остров Мангобананапапайя вовсе не их, а наш!

От этих слов все, кто стоял под баобабом, очень развеселились. А потом разошлись по домам и о плакатах забыли.

А тем временем два адмирала и все матросы сошли со своих боевых кораблей на берег. Одни — на юге, другие — на севере. Они взяли у мангобананапапайцев лошадей и повозки и двинулись вглубь острова на разведку. Одни двинулись на север, другие на юг.

По соседству с деревней Мангококособанана, где встретились два расклейщика, раскинулся Праздничный Луг. Здесь-то матросы с двух кораблей и столкнулись друг с другом. С юга, в Ворота Кудрявого Змея, въехали на лошадях матросы короля Максимилиана Двадцать Четвертого. Они были в синих мундирах. С севера, в Ворота Пятнистого Леопарда, въехали матросы короля Марио Шестнадцатого. Они были в красных мундирах. Мангобананапапайцы с любопытством сбежались на луг, хлопали в ладоши и радовались, что все так красиво. Они думали, адмиралы обнимутся, расцелуются и поднесут друг другу подарки. Решили, что белые господа из Европы такие же вежливые, как папуасы из племени мангобананапапайя. Но, увы, они ошибались.

Как только северный адмирал увидел южного, он закричал:

— Эй, кого видят мои голубые громландские глаза! Врага!

А южный адмирал закричал:

— Эй, кого видят мои зеленые блицландские глаза! Врага!

И колонны развернули коней и поскакали во весь опор — одна колонна на север, другая на юг. А папуасы из племени мангобананапапайя снова захлопали в ладоши: как красиво и замечательно!

Потом они разошлись по своим хижинам и больше об этом не думали.

А тем временем адмиралы кипели от бешенства. И оба кричали:

— Война! Война!

Они нахлестывали коней и мчались к своим боевым кораблям, одни на север, другие на юг. А потом вытащили из трюмов много-премного ящиков и велели снести их на берег. В одних ящиках были ружья, в других — мундиры. В северных ящиках — мундиры красные, с гербом короля Громландии, а в южных — синие, с гербом короля Блицландии.

Всем папуасам старше восемнадцати лет выдали по мундиру и по ружью. Мангобананапапайцы очень обрадовались. Они важно расхаживали в своих разноцветных нарядах по деревням и стреляли из ружей в мишени слоновой кости.

В воскресенье южный и северный адмиралы провозгласили:

— С сегодняшнего дня объявляется война!

Мангобананапапайцы в мундирах не знали, что такое война, и обрадовались еще больше. Они сели верхом кто на осла, кто на быка, кто на лошадь, и две армии пошли друг на друга — одна с севера, а другая с юга. Впереди папуасы, за ними — матросы, а позади — адмиралы. И вот на Праздничном Лугу, у деревушки Мангококособанана, люди в синих мундирах и люди в красных мундирах сошлись. Оставили за воротами лошадей, ослов и быков, зарядили ружья и маршем вступили на Праздничный Луг. Кто с юга — в Ворота Кудрявого Змея, а кто с севера — в Ворота Пятнистого Леопарда. По бокам обеих колонн бежали дети и женщины со сладким кокосовым вином и бамбуковыми пирожками. Какой красивый праздник — война, думали дети и женщины.

Когда армии подошли друг к другу впритык, два адмирала сзади как рявкнут:

— Огонь, солдаты! Огонь!

Мангобананапапайцы приставили ружья к щекам и ну стрелять в воздух: бах-бах-бах…

Но адмиралам такое не понравилось. И они закричали:

— Да не в воздух! По врагу стреляйте!

Но мангобананапапайцы рассмеялись и сказали двум адмиралам:

— Мы не можем стрелять по своим сородичам.

— Можете! — гаркнули адмиралы. — Потому что война!

Но мангобананапапайцы в мундирах рассмеялись еще веселей и сказали:

— Нашли дураков! Если в войну стреляют по своим, то давайте поиграем в другую игру!

Тут адмиралы рассердились.

— Война не игра, а серьезное дело! — крикнул северный.

— Война — это кровь! — фыркнул южный.

— А кровь-то зачем? — спросили папуасы в мундирах.

— Затем, что мы воюем за двух королей! — крикнул громландский.

— А короли воюют друг с другом! — гаркнул блицландский.

— А мы-то при чем, если два чужеземных короля чего-то не поделили? — спросили мангобананапапайцы. — Нам-то зачем проливать свою кровь?

— Затем, что всем победителям дадут по ордену! — в один голос вскричали адмиралы.

Мангобананапапайцы посовещались между собой и сказали:

— Нам лучше остаться живыми, чем получить по ордену!

И решили они не играть в войну, а поиграть в носорога. Матросы, конечно, побаивались своих адмиралов и поначалу были против. Но когда заметили, что адмиралы так и сидят трусливо сзади, то одумались и тоже решили в войну не играть. Все сложили оружие в кучу, а мангобананапапайцы заодно и мундиры сняли и остались в одних соломенных юбочках. Ребятишки принесли из пальмовых хижин барабаны и дудки, и все пустились в пляс. Мужчины притоптывали босыми пятками по траве, женщины хлопали в ладоши, а детишки звонко пели:

Горланит птица-носорог:

Скорее, люди, на лужок!

Войо-войо! Все на лужок!

И манго уж поспел!

Адмиралы, которые так и таились за воротами, рвали на себе волосы и кричали:

— Огонь! Огонь! Танцы — прекра-а-а-атить!

Но в грохоте барабанов их уже никто не слышал — даже матросы, которые тоже пустились в пляс, когда угостились у детишек и женщин сладким кокосовым вином и вкусными бамбуковыми пирожками. Тогда два адмирала осмелели, вылезли из-за ворот и вспрыгнули на пеньки. Один вспрыгнул на северный пенек, а другой — на южный.

— Эй, народ, слушай! — крикнул адмирал с северного пенька.

Мангобананапапайцы решили, что он хочет сказать веселую речь, остановились и повернули головы на север.

— Эй, народ! — вскричал адмирал. — Этим островом владеет король Громландии Марио Шестнадцатый!

— Нет! — вскричал адмирал с южного пенька. — Этим островом владеет король Блицландии Максимилиан Двадцать Четвертый!

И пошло-поехало: то с одного пенька адмирал закричит — и все поворачиваются на север, то с другого — и все поворачиваются на юг.

Когда от такой круговерти у всех заболели шеи, на центральный пенек посреди Праздничного Луга залезла одна старушка и говорит:

— Адмиралы, милые мои! Каждый из вас решил, будто бы остров принадлежит какому-то королю. Но вы ошибаетесь! Наверное, пропускали уроки в школе. Кабы не так, вы точно бы знали, что остров Мангобананапапайя принадлежит папуасам из племени мангобананапапайя!

Старушка сказала эту краткую речь, слезла с пенька, а все весело засмеялись и громко захлопали. А потом снова принялись плясать и бить в барабаны и забыли про двух крикунов-адмиралов. Даже матросы — и те их уже не слушали.

Праздник Танцующих Носорогов длился семь дней. Все веселились и пили сладкое кокосовое вино. Только два адмирала сердились и хмурили брови. Несмотря на вражду своих королей, они сидели вдвоем в бамбуковой хижине, резались в карты и злились, что не с кем идти на войну. Возвращаться на корабли оба не захотели. Что адмиралу делать на боевом корабле в одиночку?

Наконец на восьмой день праздник кончился. Адмиралы вскочили на рысаков и поскакали к своим кораблям, один — на север, другой — на юг. Они думали, матросы поскачут за ними и вернутся к своим королям, одни в Громландию, а другие в Блицландию. Но адмиралы и тут просчитались. Матросы боялись, что короли накажут их за то, что не захотели они воевать. Вдобавок некоторые из них, пока плясали на празднике Танцующих Носорогов, влюбились в хорошеньких мангобананапапаек. И, понятное дело, решили остаться на острове. Так что пришлось адмиралам смириться и тоже остаться. В одиночку с боевым кораблем ну никак не управишься.

И на острове Мангобананапапайя все осталось как было. Моряки научились рвать с пальм кокосы, выращивать кофейное дерево, охотиться на львов и нырять с боевых кораблей за жемчугом. Адмиралы научились ловить обезьян. А оба правителя — король Громландский Марио Шестнадцатый и король Блицландский Максимилиан Двадцать Четвертый — подумали, что корабли затонули во время бури. Оба очень сердились, что никто из них так и не стал королем острова Мангобананапапайя. Но боевых кораблей к далекому острову больше не посылали. Вот почему ни в одном королевстве мира не живется сегодня так хорошо и весело, как на острове Мангобананапапайя.

Когда огромный добрейший негр поведал матросам и пассажирам парохода «Цикада» историю про войну на острове Мангобананапапайя, капитал Дадо сказал:

— Из этой истории можно сделать три вывода.

— И какие же? — спросила Филина.

— Во-первых, — сказал капитан, — люди, которые затевают войну, круглые болваны. Им невдомек, как хорошо жить друг с другом в мире и согласии.

— Во-вторых, — сказала тетушка Юлия, — люди, которые ведут войну, тоже круглые болваны. Они как драчуны: колотят друг дружку, потому что договориться не могут.

— В-третьих, — сказала Александра. — Люди, которые добровольно идут на войну, тоже круглые болваны!

— Короче говоря, — заключил капитан Дадо, — будь люди умнее, не было бы и войн.

— Но если нет войн, господин капитан, то нет и героев! — заметила леди Браун.

— Ошибаетесь, леди! — ответил капитан Дадо. — Самые великие герои вовсе не были солдатами. Мне вспоминается история про одного рыбака, который без всякой войны решил стать героем, хотя потом и признал, что его геройство неразумно.

— Расскажите же, капитан! — закричали со всех сторон.

Тогда капитан уселся в шезлонг, а матросы и пассажиры, кто сидя, кто стоя, окружили его, и капитан Дадо повел рассказ…

История про ловца звезд

В одной далекой счастливой стране, где звезды стоят на небе так низко, что, кажется, почти задевают крыши домов, жил некогда рыбак по имени Фране.

С детства мечтал он достать себе с неба звезду. Были в этой стране и другие мужчины, которые в детстве тоже об этом мечтали. Но они повзрослели и забыли свою мечту.

А Фране, который и в двадцать лет был как ребенок — простодушный, веселый и ужасно упрямый, — чем старше, тем больше мечтал о своей звезде. И когда исполнился ему двадцать один год, решил он сплести из золотой нитки прочную сеть. Трудился неделю за неделей — да все ночью, тайком, при свете фонарика. И вот однажды в ночь с субботы на воскресенье, когда луны не было, а звезды светили особенно ярко, работа была готова. Фране дождаться не мог, как бы скорей испытать ее в деле. К полуночи залез он со своей золотой сетью на крышу. Встал покрепче над деревянным коньком, расставил ноги пошире, размахнулся разок-другой — и закинул сеть в небо. Но сеть упала на крышу пустой. Три раза подряд закидывал Фране золотую сеть в небо, и каждый раз она падала на крышу без всякой добычи.

Рассердился Фране, но надежды не потерял. И подумал: «Надо бы руку набить, научиться закидывать сеть в небо». Спустился с крыши, припрятал сеть подальше в подвал и долго не мог заснуть. А в голове у него все вертелось: звезды… сети… клад на примете… Снова и снова, точно припев из песни, приходили на ум слова:

И звезды, и сети,

И клад на примете…

…В эту ночь не спалось еще одному человеку — старому рыбаку по имени Бранко. Фране он знал и любил давно, когда тот был еще желторотым птенцом, а за странной рыбалкой наблюдал из окна своей комнатки.

«Что ему в голову-то взбрело, что он по ночам золотые сети в небо закидывает? — думал Бранко. — Может, ангела ловит? Так ведь он не верит в ангелов. А может… может… звезду?»

Эта мысль старика встревожила. «Уж не возмечтал ли Фране о каких-нибудь заоблачных кладах?» — забеспокоился он. И теперь уже в голове старика завертелся тот же припев. Но слова, в которых Фране мерещился голос надежды, казались старому Бранко глупыми и опасными:

И звезды, и сети,

И клад на примете…

К утру старый Бранко выглядел бледным и осунувшимся — так и не смог заснуть. Зато Фране проснулся бодрый, с улыбкой до ушей. Мечты о звездах убаюкали его, усыпили. И все ближайшие дни он только и делал, что учился закидывать сеть в небо. В его садике, обнесенном высокой стеной, стояла большая сосна. Она раскинула свою крону прямо над самой крышей. К нижним сучьям этой сосны Фране подвесил на тонких нитях яблоки, груши и сладкий перец — и давай ловить их в свою золотую сеть. Через две недели он так наловчился, что из дюжины яблок, висевших вплотную друг к другу, запросто ловил то, какое себе наметил.

И теперь он решил еще раз попытаться достать с неба звезду. Но все ближайшие ночи небо было затянуто облаками. К тому же по вечерам к нему зачастил его давнишний приятель Бранко. Старик засиживался подолгу и странно посматривал на хозяина.

Но вот однажды ночь выдалась ясная, а Бранко не появился. И тогда Фране снова залез на крышу и принялся ловить звезды.

Но, несмотря на сноровку, ему не везло. В эту ночь Фране понял, что звезды, до которых, казалось, рукой подать, на самом-то деле стоят высоко-высоко. Золотую сеть туда не докинешь.

Однако же на дворе стоял август, время звездопада. В небе то и дело мелькали падучие звезды. Ярко пылая, пролетали по темному небу и гасли.

На эти падучие звезды Фране и обратил свой взор. И как-то раз одна из пылающих звезд стала пролетать как будто над самой крышей.

Рыбак стоял над коньком наготове и поэтому ухитрился бросить сеть очень точно. Но сорвался вниз, выпустил сеть из рук и упал в свой сад, где остался лежать без памяти.

А звезда, задетая сетью в полете, рухнула прямо на крышу, пробила черепицу насквозь и упала, раскаленная, на деревянный пол чердака. Доски затлели, задымили и загорелись.

В эту ночь старый Бранко вышел на лодке в море. Но далеко от берега отплыть не успел — увидел, как небо над деревней осветило красное зарево. И громко забил пожарный колокол.

Тогда Бранко скорее погреб назад и все бормотал сквозь зубы в такт взмахам весел:

И звезды, и сети,

И клад на примете…

Сердце подсказывало ему, что случилось, и он корил себя, что оставил парня в такую ночь одного с его золотой сетью и его безумством.

Когда Бранко, запыхавшись, наконец поднялся по крутому склону в деревню, то увидел, что дом Фране объят пожаром, а молодой рыбак лежит бледный, с закрытыми глазами, в саду на сушилке для смокв, обтянутой неводом.

— Он что — мертвый? — спросил Бранко у девушки, которая стояла рядом с сушилкой.

— Нет, — ответила она и едва заметно улыбнулась. — Живой! Просто в обмороке.

Девушку звали Верой, а жила она по соседству, рядом с Фране и Бранко.

— Давай-ка отнесем его ко мне! — сказал Бранко. А потом бросил взгляд на горящий дом и добавил: — Здесь уже ничего не спасти. Счастье, что ветра нет!

Вера, которая была, кстати сказать, очень хороша собой, возразила, что лучше бы Фране отнести к ней. Женщине сподручней ухаживать за больным, чем мужчине. Но старый Бранко был непреклонен.

— Парень на голову болен. Я должен его излечить, — сказал он. — Вот исцелится от своей болезни, тогда и пойдет к тебе. — Тут старый рыбак запнулся, посмотрел на Веру внимательно и говорит: — Уж не тебя ли, милая, поймал он в свою золотую сеть?

Вера покраснела, опустила глаза и ничего не ответила.

И хотя больной друг лежал на земле, а дом его горел, старик улыбнулся:

— Мы отнесем его ко мне, но ты, уж пожалуйста, приходи каждый день и ухаживай за ним! Ладно?

Щеки у Веры горели, но она ответила смело:

— Полно болтать! Давай-ка, старик, за работу!

Тогда Бранко с улыбкой подхватил сушилку с одного конца, Вера — с другого, и отнесли они Фране к старому рыбаку. Только на следующий день несчастный ловец звезд очнулся от своего глубокого обморока.

Когда он упал, то набил себе синяков и шишек, но руки и ноги чудом остались целы. Только голова сильно болела. Но Вера всю неделю прикладывала ему ко лбу холодное полотенце — и наконец в голове перестало гудеть. Тогда Фране встал с кровати и вышел в сад.

Пока он лежал больной, ни Вера, ни Бранко ни разу не заикнулись о несчастье, а Фране никогда ничего не спрашивал. Но когда молодой рыбак вышел в сад и увидел там, где раньше стоял его дом, лишь обгорелые стены, память стала к нему возвращаться.

— Я сорвался вниз, — сказал он.

— Возможно, — ответил старик. — Как бы там ни было, дом твой сгорел. Ты с крыши случайно не падал, Фране?

— Точно! — воскликнул парень. — Теперь я все вспомнил. Я ловил падучую звезду и свалился вниз.

— Тогда выходит, мой мальчик, что звезда разожгла пожар в твоем доме!

— Да, но где же она? — спросил Фране.

— А вот погоди. Сейчас покажу! — ответил старик. Он вошел в дом, а через минуту вернулся, держа за руку Веру.

— Вот она, звездочка, которую ты невольно поймал в свою сеть. Посмотри на нее хорошенько!

Теперь уже покраснел Фране. И сказал:

— Нет, эта звездочка не разжигала пожар в моем доме. Но боюсь, она разожгла пожар в моем сердце. Эта звездочка меня выходила. И я бы не прочь, если б она и дальше за мной ходила.

Тогда Бранко посмотрел на девушку и спросил:

— Ты согласна?

Вера, не взглянув на Фране, быстро кивнула и убежала в дом. А мужчины остались в саду и хохотали, как напроказившие мальчишки.

— Значит, охота на звезды того стоила! — сказал Бранко.

— Но где же все-таки та другая звезда, которая с неба? — спросил Фране.

— В подвале, на развалинах твоего дома, валяется черный кусок железа. Думаю, это она и есть. Или этот кусок давно лежит у тебя в подвале?

Фране покачал головой, а потом встал и сказал:

— Глупо гоняться за звездами! — Но в эту минуту из дверей вышла Вера, и Фране быстро добавил: — Зачем их с неба хватать, если их можно найти на земле!

Эти слова вполне сошли бы за сватовство. И через несколько недель Фране взял Веру в жены. Он помогал старому Бранко рыбачить, обзавелся со временем собственной лодкой, а через год-другой и собственным домом, и родился у него сын, которого тоже назвали Фране.

Порой, когда Фране-старший сидит ясной ночью с сыном в саду, малыш тычет ручкой наверх, словно хочет звездочку с неба. И Фране тогда напевает: И звезды, и сети, И клад на примете… Но всякий раз добавляет:

— Вот вырастешь, мальчик мой, и найдешь себе настоящую звездочку. Как нашел ее твой отец.

Когда капитан Дадо замолчал, стало слышно, как за бортом «Цикады» плещет вода.

— Есть вещи разумные, а есть неразумные, — подала голос леди Браун. — В погоне за звездами, безусловно, ничего разумного нет. У нас в Англии такое никому бы и в голову не пришло.

— Ах, милая леди Браун, — вздохнула тетушка Юлия. — Нет на свете такой земли или хотя бы такого города или деревни, где жили бы только разумные люди.

— А вот и есть! — возразил добрейший негр-кочегар. — Слыхал я однажды…

Но договорить ему не дали. На палубу выбежал рулевой и что-то взволнованно зашептал капитану на ухо. Капитан Дадо отправился за рулевым на верхнюю палубу и увидел, что творится нечто странное. Все измерительные приборы разом вышли из строя. Барометр прыгал то вверх, то вниз, все часы встали, зеркальца секстана, который определяет, где находится судно, вдруг помутнели, а стрелка компаса без устали вращалась по кругу.

В это же время матрос, который стоял в носовой части и высматривал, нет ли мин, громко крикнул:

— Я вижу на западе землю!

Капитан подошел с биноклем поближе к поручням и увидел в восемнадцати-двадцати морских милях от парохода островную гряду. Капитан никогда ее раньше не видел. А ведь эту часть Средиземного моря он знал как свои пять пальцев. И тут его осенило. А вдруг это легендарные Счастливые Острова по Ту Сторону Ветра? Он быстро спустился к себе в каюту, где в шкафу стоял старый-престарый Морской словарь.

Бывают такие случаи, когда даже капитанам приходится заглянуть в словарь… Он открыл букву «С», пробежал глазами по строчкам — и его догадка подтвердилась. Островная гряда на западе это и есть Счастливые Острова по Ту Сторону Ветра!

Капитан поспешил обратно на палубу и нарочито спокойным голосом сказал краткую речь:

— Дамы и господа! Офицеры и матросы! По всем признакам, мы сегодня случайно наткнулись на Счастливые Острова по Ту Сторону Ветра. Сохраняйте спокойствие! Никаких тревожных известий об этой земле до сих пор не поступало. Но осторожность не повредит. Пока я не скажу, что можно сойти на берег, всем оставаться на корабле! А сейчас — все по местам и спокойно ждем дальнейших указаний.

Матросы, перешептываясь друг с другом, разошлись с палубы. Тетушка Юлия заметно встревожилась, но ничего не сказала. Леди Браун тоже молчала. Только Филина пискнула:

— Я уверена, это мирные острова!

И вскоре ее догадка подтвердилась. Спустя полтора-два часа «Цикада» вошла в небольшую бухту, где по голубой воде расхаживали розовые фламинго. Но и кроме этих кротких фламинго, здесь было чему подивиться. На зеленых раскидистых кронах приземистых финиковых пальм лежали пятнистые леопарды, черные пантеры и гепарды в мелкую крапинку. А внизу, под пальмами, детеныши хищников катали мягкими лапами пестро раскрашенные кокосовые орехи. По берегу вышагивали слоны, жирафы, львы и олени. Между ними прогуливались туземные мужчины и женщины и сажали своих малышей на спины диким зверям. От изумления люди на пароходе вытаращили глаза и разинули рты.

Когда «Цикада» причалила к небольшому молу во Фламинговой бухте, навстречу вышли три зверя: морская свинка, сурок и куница. Они пригласили пассажиров и экипаж осмотреть Счастливые Острова и провести там несколько дней. Капитан и все остальные были в восторге от приглашения и последовали за зверями в гостиницу.

Все, что матросы и пассажиры увидели на тех Островах, описал в своем дневнике капитан Дадо. Дневник издан отдельной книгой, которая так и названа: «Счастливые Острова по Ту Сторону Ветра». Из этой книги можно много всего узнать о Медовом и Солнечном островах, об острове Паксос и острове Йу-Йу, а также о прекрасных плавучих островах Санта-Канте, Пинторетто и Беллавера — словно большие разноцветные корабли, они бороздят Мировой океан.

Кое-какие сведения о Счастливых Островах по Ту Сторону Ветра сообщила в своем письме, написанном много лет спустя, тетушка Юлия. Письмо адресовано старому Иоганну, смотрителю Маяка на Омаровых рифах. Письмо это перед вами, читайте:

«Остров Беллавера, 24 июня 1956 года

Дорогой Иоганн!

Сегодня я стала законной гражданкой Счастливых Островов по Ту Сторону Ветра. Остальные твои подруги — Александра, три Эммы и мышь Филина — тоже здесь, потому что нет на земле уголка прекрасней, чем Счастливые Острова по Ту Сторону Ветра. Здесь ты богат без богатства и доволен без пенсии. Здесь живут мирно без всякой армии, а люди и звери счастливы и не боятся друг друга. Мышь Филина тебе кланяется. Она вышла замуж за одного замечательной красоты господина крыса. Он главный портной на острове Йу-Йу и обшивает всех тамошних модниц — и крысок, и мышек. От четырех наших чаек тебе тоже привет. Они основали вокальный квартет и часто дают концерты. Сама я живу на острове Беллавера. У него есть еще и другое название — Остров Историй. Если история складная и хорошая, то здесь она обязательно сбудется. В соседнем со мной доме живет старый негр Мартин. В доме напротив — известная тебе Мышь Тереза. Эта смелая дама поделилась со мной отличным рецептом майонеза из баклажанов. Я вышлю его тебе следующим письмом. Наискосок от меня живут китайские бургомистры Пинь, Пань и Пунь. Рядом с ними — волшебник Хинц Розенхольц. Все тебе кланяются. Пиши, пожалуйста, до востребования в Далмацию, на остров Корчула.

Капитан Дадо передаст мне твое письмо. Гансу-в-узелке и Морешлёпу — огромные приветы. Крепко целую и обнимаю. Не забывай свою старую подругу.

Твоя Юлия».

Когда смотритель Иоганн, сидя в верхней каморке Маяка на Омаровых рифах, прочел пустогроху это письмо, Ганс-в-узелке сказал:

— Теперь можно уже не спрашивать после каждой истории, правда это или нет. Теперь-то мы точно знаем: если история складная и хорошая, значит, она не врет.

На этих словах наша книжка кончается. А тот, кто все-таки спросит: «Правда ли все, о чем здесь написано?», пусть съездит в гости к тетушке Юлии, на остров под названием Беллавера.

Вот съездите — и узнаете!

Послесловие

Дорогие друзья!

Эту книгу написал немецкий поэт и сказочник Джеймс Крюс. Он родился на острове Гельголанд — недалеко от тех мест, где живут герои, с которыми вы только что познакомились: старик Иоганн, пустогрох Ганс-в-узелке, водяной по прозвищу Морешлёп и чайка по имени Александра.

Когда Джеймс Крюс был подростком, началась Вторая мировая война. На острове Гельголанд стало очень опасно — и мирным жителям пришлось оставить родные дома и срочно уехать. Джеймсу Крюсу было пятнадцать лет.

Война шла долго. Много горя пережили люди, и большие, и маленькие. Как будто ураган прошел по земле…

Но наконец она закончилась. Надо было все начинать сначала. Города стояли в руинах. Нужно было расчистить завалы, заново строить дома и школы, больницы и парки. Люди трудились не покладая рук.

Джеймс Крюс к тому времени был уже юношей. Он тоже хотел трудиться. Строить дома он, положим, не умел — зато с детства был выдумщиком и умел сочинять сказки. А люди вокруг так настрадались за время войны, что добрые мудрые сказки им были очень нужны.

Тогда Джеймс Крюс сел и написал «Маяк на Омаровых рифах», свою первую книгу. Ту самую, которую вы сейчас держите в руках. (Написал, конечно, по-немецки.) И главных героев-рассказчиков он поселил рядом с Гельголандом. Так писатель Джеймс Крюс вернулся на остров своего детства.

Когда книга вышла, она сразу очень понравилась читателям. И тогда, наверное, Джеймс Крюс окончательно понял, что сочинять истории в стихах и прозе — это и есть его работа. Его главное дело. Его призвание.

За первой книгой последовало еще много-много других. В каждой были опасные приключения, чудесные превращения, смелые и находчивые герои. И, конечно же, море! Джеймс Крюс не мог жить без моря.

А еще он не мог жить без островов. И когда стал совсем взрослым, решил опять поселиться на острове. Правда, уже не на Гельголанде. Зрелые годы и закат жизни он встретил на Канарских островах в Атлантическом океане. И все время писал для детей.

В России, в те времена, когда ее еще называли Советским Союзом, Джеймс Крюс был известен. Например, когда мне и моим друзьям было лет по десять, мы все читали историю про мальчика, который потерял то, без чего человеку плохо и скучно жить на свете, — дар улыбки и беззаботного смеха. Книга называлась «Тим Талер, или Проданный смех». Может быть, ваши мамы и папы, когда были маленькие, тоже читали эту историю. Вы у них спросите.

А вот первой книги — «Маяк на Омаровых рифах» — на русском языке раньше не было. Как только я ее открыла в первый раз, мне сразу захотелось сделать так, чтоб она зазвучала по-русски. То есть — перевести. Очень уж приятно пахло с ее страниц морской водой, соленым ветром, каникулами — в общем, самыми любимыми вещами на свете.

Но одного моего желания было мало. Для того чтобы книжка пришла к читателю, нужно, чтобы встретилось много людей. А это не всегда получается.

У нас — получилось. Вместе со мной книгу Джеймса Крюса про маяк на Омаровых рифах полюбили еще несколько человек. Поэт Владимир Летучий написал веселые стихи. Художница Софья Уткина нарисовала замечательные картинки. Редактор Нина Федорова добрым, но строгим взглядом внимательно все просмотрела и что надо — поправила.

А московское издательство «Самокат» издало эту книгу — и вот она у вас в руках.

И все мы очень надеемся, что вы тоже ее полюбите… или уже полюбили?

Анна Шибарова

Content

Крюс Джеймс Маяк на Омаровых рифах

МАЯК НА ОМАРОВЫХ РИФАХ

История про пустогроха с острова Гельголанд

История про Оммо с Гезиной

История про великий переполох в Манекен-Панекен-Берге

Песенка про разбойника

Песенка про рыбий карнавал

История про волшебника по имени Хинц Розенхольц

История про Луну и тетку Евгению

Стихотворение про маленький желтый трамвайчик

Стихотворная история про облачко Адель

История в стихах про черепаху по имени Пия Мария

История про Сабину и маэстро Погодника

Необыкновенные приключения куклы Аглаи

История про трех китайских бургомистров

История про знаменитую мышь Терезу

Отчет о Пискунбергском мышином карнавале, изложеный в стихах Пискуниусом Крысохвостом, городским летописцем

Стихотворение про мышь Циллу

Песенка про умную мышку

История про негра Мартина

История про Карлину и марципановых мальчиков

Песнь о том, как бунтовали майские жуки

История про День рождения Карусели

История про войну на острове Мангобананапапайя

История про ловца звезд

Послесловие